© Лебедева М., 2025

© ООО «Издательство «Вече», оформление, 2025

За последние дни погода была так же переменчива, как женское настроение: то принимался сыпать дождик, то проглядывало солнце и подсушивало влажную землю. К концу дня солнечное тепло не справилось только с большими лужами. К ночи они превратились в ловушки, куда постоянно попадали ноги, и просочившаяся в обувь вода противно хлюпала при каждом моем шаге.

Я выбралась на краешек дороги. Тревожное чувство не покидало меня. Еще несколько часов назад я меняла в соседней деревне вещи на продукты. Обходила один двор за другим. Просить было стыдно. Где разводили руками: у самих, мол, есть нечего, где сердито прогоняли «попрошайку».

Наконец в доме с голубыми ставнями мне «посчастливилось». Пожилая женщина вынесла полбуханки хлеба, шепнула несколько слов и громко добавила: «Больше не ходи к нам, милая, всех не прокормишь».

Я поблагодарила её и поспешила прочь. Явка засвечена, хорошо, что предупредить успели. Меня заподозрить не должны, я честно обошла полдеревни. Но оставаться здесь дольше опасно. Я торопилась, прижимая к себе краюху хлеба с донесением, которое нужно срочно доставить сегодня же, и повторяла про себя адрес и пароль, названные женщиной.

До встречи оставалось чуть больше часа. Ноги от долгой ходьбы отяжелели, как будто к ним привязали по большой гире. Усталость взяла своё, и, добравшись до дома, я, как подрубленное дерево, упала на диван, чтобы немного отдохнуть.

Сквозь забытье меня не покидало чувство, что нужно сделать что-то очень важное, но никак не могла понять – что.

Когда я проснулась, в комнате было совсем темно. Старинные ходики мерно отсчитывали время, как бы приговаривая: «Тик-так, по-ра вста-вать, ты про-спа-ла». Я ужаснулась: неужели опоздала?! Вскочила и подлетела к часам. Так и есть: маленькая стрелка далеко перешагнула за цифру девять. Такое случилось со мной впервые.

Что делать? Слишком опасно выходить на улицу в комендантский час. Но идти надо, ведь меня будут ждать.

Перепрятав шифровку в надёжное место, наспех набросив пальто и повязав платок по-старушечьи, я выскочила из дома.

Сильные порывы ветра пронзили всё тело насквозь, заставляя пожалеть о забытом шарфе. Я начала мерзнуть. Вдруг послышались звуки, напоминающие шаги.

Сердце стало биться чаще. Я пошла медленнее. Нет, я не ошиблась: прямо навстречу мне шёл полицейский патруль. «Дура! Какая же я дура! – закусив губу, бранила себя. – Ножки боялась промочить! Жалась бы к домам…» Что теперь делать?

Убегать было поздно, меня бы заметили. Луна, до сих пор скрывавшаяся за низкими тучами, осветила и улицу с двухэтажными домами старинной постройки, и высокие тополя, выстроившиеся немыми стражами вдоль дороги, и меня, несчастную.

Полицаи приближались. Я шагнула за дерево и, прижимаясь щекой к бугристому стволу, прислушивалась к разговору.

Их было двое. Один возмущенно спрашивал приятеля:

– Какого лешего привязался ко мне этот Завьялов? И откуда он только свалился на нашу шею?

Ветер донес до меня ощутимый запах самогона и махорки.

– Ты бы не связывался с ним, – посоветовал второй. – Его не раз с гестаповцами видели. Наверняка это ихний человек. Говорят, после его рапортов троих наших в концлагерь упекли. Не зря наш шеф перед ним на цырлах ходит.

Они остановились напротив дерева, за которым я пряталась. Чиркнула спичка, вспыхнул огонек цигарки.

– Закуришь? – спросил хриплый голос.

– Не, я не буду. Не могу понять: какой-то «унтерочек», а гонору, как у обера. Он же русский…

– Хо! Не скажи. Он фольксдойче. У него мать – чистокровная немка. А сам он с таким офицерьем якшается… Одним словом, шкура. Но баб любит. Ни одной девки красивой не пропустит. Тут уж дорогу не переходи, а то зараз…

Я неудачно переступила с ноги на ногу. Подо мной с громким треском, напоминающим выстрел, хрустнула ветка. Я замерла. Полицаи мгновенно сориентировались и обступили меня с двух сторон. Это я поняла по их дыханию, не решаясь оторвать лица от спасительного ствола дерева. Последовал громкий окрик:

– Руки вверх! А ну, повернись!

Я медленно повернулась с поднятыми руками. Передо мной стояли двое мужчин с оружием наизготовку. Один молодой, другой постарше. На рукавах красовались повязки полицейских. Молодой удивленно воскликнул:

– Гля! Девка…

Второй неторопливо прохрипел:

– А что мне девка? У меня своя баба есть.

– А у меня нету, – засмеялся молодой и, перекинув автомат за спину, шагнул ко мне.

Я почти физически ощутила, как его пальцы (как мне казалось, непременно волосатые) будут шарить по моему телу, и чувство гадливости овладело всем моим существом. Я резко оттолкнула его:

– Жену свою лапай!

– Это обыск. Не дури, девка, хуже будет, – рявкнул другой и так рванул за лацканы пальто, что посыпались пуговицы.

Я сообразила: надо врать. Полицаи, по большей части, трусоваты и услужливо пресмыкаются у ног своих хозяев. Их припугнуть можно.

– Если вы ко мне прикоснетесь, я пожалуюсь… – и выпалила только что услышанную фамилию. – Он с вас шкуру сдерет.

Это вызвало некоторое замешательство.

– Я бы не стал связываться, – обронил тот, что постарше.

Молодой продолжал упорствовать, но уже не так уверенно:

– А я на него плевал, – и, повернувшись к спутнику, отвесил похабную шутку.

Воспользовавшись моментом, я, слегка откинувшись назад, нанесла точный удар ему в лицо. Тот охнул, неуклюже взмахнул руками и, потеряв равновесие, повалился на товарища.

Я бросилась бежать, не разбирая дороги, и нырнула в ближайший переулок. До места назначения осталось несколько метров, но идти туда было нельзя. Попыталась отыскать вход в первый попавшийся двор, чтобы спрятаться. В это время подоспели полицаи, те самые.

– Попалась! – обрадованно вскричал молодой и замахнулся прикладом. – Сейчас я покажу тебе, как драться!

Я едва успела вскинуть руки, чтобы защитить голову, и была сбита с ног. Удар пришёлся по правой руке, которая сразу же безвольно опустилась и онемела. Полицай замахнулся снова. Его лицо, украшенное солидным синяком, заметным даже при слабом свете луны, не обещало ничего хорошего. Его остановил властный голос:

– Не трогать!

Полицай на мгновение застыл, повернул голову и, увидев человека в военной форме, опустил приклад.

Военный потребовал:

– Документы!

Я промолчала. Он настойчиво повторил:

– Аусвайс и ночной пропуск.

Я растерянно пробормотала:

– У меня нет.

Полицай, безуспешно пытаясь прикрыть подбитый глаз, кивнул на меня и услужливо произнес:

– Она сказала, что знает Завьялова.

– Это уже становится интересным. Кто же он тебе? – обращаясь ко мне, поинтересовался военный. – Милый друг?

Я зажмурилась от света фонарика, направленного мне в лицо. Терять было нечего. Надо было как-то выкручиваться. Прикрывая ладонью глаза, я с вызовом ответила:

– А хоть бы и так. Вам-то что за дело?

Оба полицейских расхохотались. Военный нагнулся ко мне, потянул за конец платка и со словами: «посмотрим, что здесь завернули», – резким движением сдернул его с моей головы.

– Надо же, а я сначала подумал, что страшненькая, – благодушно заметил он. – А, похож, точно моя.

Мужество меня покинуло. Как затравленный волк, я переводила взгляд с одного на другого. Кто же знал, что этот военный и есть тот самый Завьялов, именем которого я хотела прикрыться?

Завьялов погасил фонарик и решительно заявил:

– Она пойдет со мной. Остальным – продолжать патрулирование. Выполнять!

Полицейские нехотя подчинились. Он, сильно сжав мою руку, рывком поднял меня с земли:

– Ты идешь со мной, иначе они отведут тебя в комендатуру.

– Но я ничего не сделала.

– Ты нарушила комендантский час, этого хватит, чтобы тебя шлепнули. Потом. Такое не прощают, – усмехнулся он, намекая на последствия удачного удара.

Завьялов привел меня в какое-то полуподвальное помещение и закрыл дверь на ключ. Пахнуло сыростью и плесенью. Щелкнул выключатель. Я мельком огляделась. Обстановка более, чем скудная: в углу старый кухонный шкаф, посередине – облезлый кожаный диван, несколько стульев сгрудились вокруг некрашеного стола, под которым стоял ящик с пустыми бутылками, да ещё, пожалуй, окурки, разбросанные по всему полу.

Унтер-офицер предложил мне снять пальто, бросил его на один из стульев, туда же отправил свою шинель, а сам, развалясь, удобно устроился на диване. Я стояла, не зная, куда деть руки, когда он бесцеремонно в упор разглядывал меня.

– Годится! – закончил он свой осмотр, решительно поднялся и шагнул ко мне.

Я попятилась. Отступая, я наткнулась на что-то жесткое. Это был необструганный топчан с запекшимися следами крови. Перехватив мой взгляд, немец пояснил:

– Здесь говорят даже молчаливые. Но тебя я бить не буду. У меня другие планы.

Он щелкнул наручниками, и я оказалась прикованной за руку к водосточной трубе. «Предусмотрительный. Боится за свою рожу», – пронеслось у меня в голове.

Завьялов закурил, сладко затянулся и принялся объяснять свои планы:

– Понимаешь, я как раз собирался сейчас завалиться к какой-нибудь подружке на всю ночь, а тут и ноги топтать не надо. Сама пришла, – он ухмыльнулся. – Тебя как зовут?

Я демонстративно отвернулась, а он продолжал:

– Мы договоримся? Тебе ведь не нужны неприятности?

Я упрямо молчала, мысленно ругая себя за то, что так глупо влипла. Повернувшись, пронзила его испепеляющим взглядом: пусть не думает, что его боятся.

– Не надо так на меня смотреть. Не я виноват, что ты здесь. Большевики всё ценное увезли или взорвали. А вас оставили. Нам. Вот мы и вывозим бесплатную рабочую силу. Эшелонами. Но, – загасив папиросу о стол, он испытующе уставился мне в глаза, – если какая-нибудь краля не хочет ехать в Германию, я могу помочь. Не за так, конечно. Принесет ко мне на квартиру литр самогона под вечер. Сама! И сидит спокойно дома. Так и быть, с тебя даже самогон не возьму. Я сегодня рыцарь.

– Кобель ты паршивый, а не рыцарь! – не знаю, как это у меня вырвалось, я не хотела его злить.

– Пусть так, – согласился он, – а ты – дура. Я думал, всех дур в Германию угнали, так нет же, ещё одна осталась. Пойми, наконец, женщина – это всего лишь военный трофей, что-то вроде добычи на охоте. И никто, – он выдержал выразительную паузу, – в отличие от меня, согласия не спрашивает. Вступает в силу закон войны, вернее, право победителя: увидел, понравилась, взял. И никаких угрызений совести. Так что всё по правилам.

Мне стало так противно и гадко от его циничных речей, что у меня невольно вырвалось:

– Скотина.

Он резко обернулся и полоснул недобрым взглядом:

– Скотиной быть проще: совесть не болит и всегда при деньгах. Я бы на твоём месте не ругался, грубиянка. Пока я веду себя культурно, а вообще-то я за тебя уже заплатил – могу не спрашивать.

Если раньше я ещё на что-то надеялась, то после этих слов до меня начал доходить истинный смысл того, почему я здесь. Конечно, краем уха я слышала подобные истории, но мысль, что это должно произойти именно сейчас и именно со мной, надвигалась неотвратимо и страшно. Я начисто лишилась способности думать о чем-нибудь другом.

Всё во мне протестовало. Он не может со мной так поступить! Я же не просто так, я выполняю задание. Меня надо допрашивать, а не… Может, потребовать, чтобы меня отвели куда следует? Я почувствовала, как кровь отливает от моего лица:

– Как заплатил?..

– Очень просто, – пояснил он, пристально наблюдая за мной и фиксируя взглядом малейшее движение, – тебя наш информатор сдал. Девка, говорит, у меня есть на крючке неплохая: глазищи тёмные, а волосы, как лён. Я подумал и заплатил. Знает, стервец, мою слабость.

Совсем весело получается. Кто же этот гад?

– Ты что же меня… купил?

– Не тебя, – снисходительно поправил мой «хозяин», – мы же не в Африке, а информацию. За неё дают деньги, свободу, жизнь или передышку между пытками. А уж как её использовать, зависит от того, у кого она находится. Пока она у меня. Пока. Тебя ведь зовут… Наташа?

От его внимательного взгляда не укрылось то, что я вздрогнула. Удовлетворенный тем, что я себя невольно выдала, Завьялов рассказал, что знает обо мне.

– Короче говоря, – подвел итог сказанному, – Данилова Наташа – интересный собеседник на допросах. Тебя выпотрошат, как курочку, а потом обезображенный трупик закопают где-нибудь на пустыре.

Отпираться было глупо. Я уверенно заявила:

– Я ничего не скажу.

– Какая наивность! – удивленно воскликнул он. – Это вопрос времени и усердия. Что же ты несёшь?

Он заинтересовался моим пальто: внимательно осмотрел все швы, тщательно прощупал лацканы воротника, рукава, осмотрел карманы. Ничего не обнаружив, жёстко сказал:

– Игры в благородство кончились. Теперь ты.

Завьялов подошёл ко мне. Он смотрел именно туда, где, как мне тогда показалось, не бумажный прятался листочек, а жёг грудь лист раскалённого железа.

– Там?

Я инстинктивно закрыла вырез платья свободной рукой и отчаянно замотала головой:

– Там ничего нет.

– Так уж и ничего? – с язвительной насмешливостью переспросил он. – Сейчас посмотрим, – и властным голосом приказал: – Руку убери!

Я замотала головой ещё сильнее.

– Давай сама! – заорал он.

Мне было невыносимо видеть его нагловатую ухмылку. А что мне ещё оставалось? Я не хотела, чтобы он сам это сделал.

Краснея как рак, я извлекла из тайника свой смертный приговор, надеясь тут же его уничтожить. Но унтер-офицер моментально среагировал, выхватив листок из рук, и отошёл в сторону. Торжествующая улыбка заиграла у него на лице. Я чувствовала себя предателем.

Я смотрела на него глазами побитой собаки, которая хочет укусить, да не может. А он, казалось, совсем забыл о моём существовании, и, любовно расправив сложенный листочек, всматривался в слова и цифры шифровки.

На вид офицеру было лет двадцать пять. Видимо, он принадлежал к категории тех мужчин, которые следят за собой: чёрные смолистые волосы, спадающие на высокий лоб, гладко выбритое с правильными чертами лицо, аккуратность в одежде, присущую немцам, дополняли до блеска начищенные сапоги, из голенища одного из них выглядывала наборная рукоять финки. От него исходил тонкий запах одеколона. «Как есть бабник», – неприязненно подумала я.

Во всём его облике, в манерах было что-то от дикой кошки: грациозная, знающая себе цену, немного ленивая, в нужный момент готовая к стремительному прыжку.

– Вот это бумажка! – с видимым удовольствием протянул он. – Для меня это – повышение в звании, для тебя – путевка в гестаповский санаторий. Номер люкс. А могу ведь и передумать, – он с добрейшей улыбкой позвенел ключами от наручников, – если подружимся. Я тебя приодену, подкормлю…

– Губы оботри, а то уже слюни капают. Я лучше умру от голода.

Свой страх я решила скрыть за несвойственной мне грубостью. Странно, но я даже обрадовалась, что у меня был выбор.

– Глупо, – разочарованно протянул Завьялов. – Я не деньги тебе предлагаю, а жизнь.

Но мне такая жизнь была не нужна. Всё это было похоже на какую-то странную игру. Зачем ему моё согласие, когда можно обойтись без церемоний? Я и так полностью в его власти. Мне ни за что с ним не справиться! Что я могу? Укусить пару раз? Исцарапать, как котенок? Даже в окно выпрыгнуть нельзя, оно маленькое с решеткой, да ещё почти под потолком. А дверь закрыта на ключ. Ключ у него в правом кармане брюк. Я это запомнила. А ещё и наручники…

Я чувствовала себя маленьким жучком на чужой ладони: прихлопнут сразу или сначала крылышки оборвут? Может, ему нужна победа над чужой волей? И, чем сильнее жертва сопротивляется, тем слаще кажется вкус победы? От этих мыслей мне стало нехорошо.

Завьялов подошёл ко мне почти вплотную и уже наматывал мои волосы себе на палец.

– Немецкому офицеру многое позволено, – уверенно заявил он.

В голове у меня тут же созрел план: если будет лезть – разобью ему головой переносицу в кровь. Такое не прощают. Я знала, что смогу нанести только один удар, но его бы хватило, чтобы планы на мой счет изменились. Он просто забьет меня до смерти.

Тем временем его взгляд скользнул по моим губам, подбородку и (о ужас!) опустился к довольно глубокому вырезу платья, остановившись на первой пуговичке. Это был откровенный, обжигающий, чисто мужской взгляд, одинаковый для всех времен и народов.

В эту минуту я испытала парализующее чувство страха. Начинается… Хотелось зажмуриться и заорать. Меня колотила мелкая дрожь. Она помимо воли, как током, прошивала всё моё тело.

Мысленно я попрощалась с последним пристанищем и случайно натолкнулась на его взгляд. Какое-то время мы просто смотрели друг на друга: я – с ужасом, он – с интересом.

Из оцепенения меня вывели его неторопливые слова:

– На сегодня, пожалуй, хватит. Иди домой, в куколки поиграй.

Он освободил меня от наручников.

– Я могу идти? – спросила я, не веря в своё освобождение без всяких условий.

Он кивнул утвердительно. Я взяла пальто и, пока «рыцарь» не передумал, поспешила одеться, но успела лишь сунуть одну руку в рукав.

– Только шепни мне адресок.

Я насторожилась:

– Свой, что ли?

– Нет, твой я и так знаю. А тот, куда ты шла.

Я остановилась. Это всё. Я пропала. Он продолжал:

– И пароль. Я сам позабочусь о доставке этой бумажки, – и похлопал себя по карману. – Вместо тебя. Мне нужен именно он, а не ты. Всё просто: несколько слов – и ты свободна. Всё останется между нами.

Только теперь я поняла: он специально довёл меня до полуобморочного состояния, чтобы легче было предать. Ловко!

– Ничего не знаю.

– Значит, тюрьма… – уточнил он. – Зачем ты только в это ввязалась?

Ко мне вернулось самообладание. Я спокойно ответила:

– Чтобы бороться с оккупантами.

– Ну что ж, давай вместе поборемся, – он одобрительно кивнул. – Годишься.

– Я ничего не знаю, – упрямо повторила я.

– А я хотел бы знать: где ты пропадаешь весь вечер? – унтер-офицер заговорил на повышенных тонах. – Я жду тебя с шести часов, а сейчас уже одиннадцатый час! – Он для убедительности поднес руку с часами к моему лицу. – Ты не на свидание опаздываешь! За это время я бы выспаться успел.

Это прозвучало так неожиданно. Меня осенила невероятная догадка, и пальто выпало из рук на пол.

– Я не понимаю…

Он назвал пароль и отзыв. Это был именно тот человек, к которому я шла.

– Будем знакомы – Михаил, – он сдержанно представился и протянул мне расческу. – Причешись.

Я сразу почувствовала себя неловко из-за заштопанных чулок, старенького платьица и растрёпанных волос.

– Так это вы? Но… зачем весь этот спектакль? – Я чувствовала себя ужасно виноватой и в то же время незаслуженно оскорбленной.

– Во-первых, – начал он, поднимая с пола и отряхивая моё пальто, – я догадывался, но не был уверен, что это именно ты. Во-вторых, я должен был тебя как-то проверить. Голодать легче в пустыне, а когда перед тобой горбушка хлеба – предай и съешь – это совсем другое дело. Так и здесь. – Не встретив у меня понимания, добавил в сердцах: – У них что, посерьёзней никого не нашлось?

Я нервно перебирала свои пальцы, ожидая страшного вопроса. Долго ждать не пришлось.

– Где ты была? – Голос звучал довольно сурово.

– Я… я проспала. – Мне было стыдно признаться, но не могла же я его обмануть.

– Что-о?! – Выражение его лица было достаточно грозным.

Я стояла, низко опустив голову. Мне думалось, что меня по законам военного времени отдадут под трибунал за преступную халатность и предательство. Чувствуя за собой вину, тихонько пролепетала:

– Я виновата, простите… Что мне теперь будет?

Строгий голос зазвучал немного мягче:

– Выпороть бы тебя как следует. Для науки.

Незаметно для себя перейдя на «ты», я воскликнула:

– Ты меня уже наказал! – Меня очень возмутил подобный способ проверки. – Ты мне год жизни унес. Так нельзя!

Михаил молча взял меня за плечи, усадил на диван, подвинул стул поближе и уселся напротив. Я сразу попритихла:

– Что ты меня всё время пугаешь?

– Пуганый заяц дольше живёт и быстрее бегает, – и отвел взгляд в сторону. – Что я делать-то с тобой буду? Я же просил молодую красивую женщину, – со вздохом произнес он, выделяя каждое слово, особенно последнее.

– А я не красивая?

– Ну почему же, – усмехнулся он, – с этим как раз всё в порядке. Но ты же, – он помедлил, раздумывая, говорить или нет, – даже, поди, нецелованная. Да ещё и трусиха.

Я вспыхнула:

– Я не трусиха!

– Зачем тогда шифровку отдала? – спросил насмешливо.

– Но ты бы тогда… сам… Всё равно… – я зябко передернула плечами.

– Сам… – передразнил он меня. – Нашла время стесняться. Ты глупо попалась: никто же не знал, что она у тебя.

Я попробовала объяснить своё поведение, которое никак не походило на героическое:

– Ты не подумай, я ничего не боюсь. А вот этого… боюсь.

Михаил грустно улыбнулся одними уголками губ:

– Понимаю. Но всё хорошо вовремя и к месту. Иначе недолго предателем стать. – И опять – глаза в глаза, в упор, как рентген.

Я выдержала взгляд. Он поднялся и, заложив руки за спину, расхаживал взад и вперёд, рассуждая на ходу:

– Вот ведь какая штука получается: мучить людей – это своего рода искусство. Дубинкой махать тоже надо уметь, но это дело второе. Если удастся морально сломать человека, то его показания у тебя в кармане. Найти слабое место – вот задача для профессионала. А что это будет: желание жить, страх за своих детей или простая девичья стыдливость… Я сразу понял, чего ты боишься. Ты неправильно себя ведёшь. Тебя глаза выдают. Запомни: нельзя краснеть, бледнеть и делать лишние движения, когда тебе страшно. Они обязательно на этом сыграют, как это сделал я. А потом как лупанут скрученным проводом по голенькой спинке…

– По голой?

Михаил со вздохом покачал головой:

– Ох, уж эта стыдливость русской женщины… Бывает, вывозят людей в Германию, а два-три дня «забудут» выпустить по нужде, и молодые женщины гибнут.

– Почему?

– Стесняются потому что. Вагон-то смешанный. По мне, лучше репутацию подмочить, чем…

Он не договорил, заметив, что я уткнулась в ладони, чтобы скрыть пылающие щеки. За сегодняшний вечер у меня было слишком много впечатлений, причем весьма неприятных.

Михаил подошёл, отстранил руки от моего лица и осторожно смахнул предательские слезинки:

– Пожалуй, хватит. А то, похоже, довел девчонку до слез. Это я умею.

– Пойдём отсюда, – тихонько попросила я.

– Да, конечно.

Он помог мне надеть пальто. Из-за нехватки оторванных пуговиц его полы смешно оттопыривались, так что пришлось придерживать их рукой. Заметив это, Михаил снял с себя шарф и повязал мне его поверх воротника, как ребенку. Я запротестовала, но он успокоил:

– Ты зря, тебе идет!

Я с сомнением подняла голову и будто впервые увидела его глаза: в них прыгали лукавые искры, а сами они были такие голубые-голубые, и длинные ресницы как-то по-девичьи загнуты вверх. И как только я могла подумать, что эти замечательные глаза принадлежат мерзавцу?

Наконец-то мы покинули этот подвал, о котором мне хотелось поскорее забыть. Михаил закрыл дверь на ключ и полуутвердительно спросил:

– Я провожу? Заодно посмотрю, где ты живёшь.

– Пойдём, – с готовностью согласилась я. – В обход далековато, а здесь рядом – овраг, он как раз ведет к моему дому. Только сейчас ночь – страшновато что-то.

Михаил усмехнулся одними уголками губ:

– Я же с тобой. Сейчас самое безопасное место – овраги, лес и тёмные переулки. Патруль туда не сунется.

Я взмолилась:

– Не надо больше об этом.

– Не буду. Держись, а то потеряешься ещё, ищи тебя потом по всем кустам.

Он крепко взял меня за руку, как маленькую девочку, и мы стали спускаться по узкой тропинке, что петляла по крутому склону оврага. Я шла, видя перед собой только широкую спину своего спутника, который шагал осторожно и бесшумно, как рысь, на ходу придерживая ветки обступивших нас деревьев, чтобы они не ударили мне в лицо.

Вот и знакомый забор. Мы вскарабкались наверх, преодолев последние метры уже при свете луны, которая снова соизволила выглянуть из своего заоблачного терема. Я отогнула две доски у забора. Пригнувшись, мы прошли под вишнями через весь огород к маленькой, срубленной лет двадцать назад, баньке, миновали дровяной сарайчик и очутились около дома. Это была моя «партизанская тропа» (как я её в шутку окрестила), по которой можно прийти и уйти незамеченной.

Дом, где я жила, был небольшой, но уютный. Холодные сени вели в довольно теплую терраску, затем – в просторную горницу, обставленную очень просто: два стареньких дивана, старинный резной комод, стол со стульями, шифоньер и моя кровать, отгороженная ситцевыми занавесками. Больше половины кухни занимала русская печка с лежанкой – любимым местом стариков, детей и кошек. Из кухни вторая дверь выводила в огород. Через неё мы и вошли.

Дома я первым делом скинула промокшую обувь, на ощупь отыскала свечку, и вскоре моё жилище озарилось её тусклым светом.

Михаил, тщательно вытерев ноги, нагнулся, подхватил мой снятый ботинок и просунул руку внутрь.

– Я так и знал! – воскликнул он, глядя на свой палец, торчащий из солидной дырки в подошве. – Они промокли насквозь. Присядь-ка.

Не успела я сесть, как Михаил обхватил рукой мою окоченевшую ступню.

– А ноги-то у тебя леденющие! Ты с ума сошла в тонких чулочках ходить в такую погоду? Застудишься ведь! Снимай!

Он отвернулся, а я, не раздумывая, подчинилась властному требованию и торопливо спрятала ноги под себя, чтобы хоть немного согреться. Михаил вытащил из кармана брюк начатую бутылку водки и, опустившись на корточки около меня, скомандовал:

– Давай сюда свои ледышки.

– И совсем я не замерзла, – ответила ему, слегка постукивая зубами.

– Да не бойся ты меня, – с укоризной вздохнул Михаил. – Я просто хочу избавить тебя от стирки носовых платков, – и нетерпеливо добавил: – Мне силу применять, что ли?

Я осторожно опустила свои продрогшие ноги. Михаил, откупорив бутылку зубами, щедро налил её содержимое себе на ладонь и быстрыми движениями рук растер мне ступни и щиколотки. Ногам стало горячо, и это тепло разлилось по всему телу.

– Как насчет внутреннего согрева?

Я отказалась наотрез.

– Тогда отбой. – Михаил зябко поёжился. – Что-то холодновато у тебя, зря я разделся.

– Экономлю дрова.

– Теперь всё будет: и дрова, и еда, и работа.

Деловито заглянув в терраску и обнаружив там довольно большой сундук, он сообщил:

– Я лягу здесь. От подушки бы не отказался.

– Может, лучше на диване?

– Если девушка живет одна, то между ней и мужчиной должна быть дверь. По этикету положено. Ясно?

– Но там же неудобно, – возразила ему.

– Ты меня уже не боишься? – с притворным удивлением спросил он.

Я засмеялась:

– Могу на всякий случай под подушку скалку положить.

– Нет уж, – усмехнулся он, – лучше по этикету, чем этой штукой по спине.

Подхватив протянутую мной подушку, Михаил направился к двери, у самого порога обернулся с обезоруживающей улыбкой и сказал:

– Спокойной ночи, лисичка со скалочкой.

Ночь спокойной не получилась. Нахлынули воспоминания.

С детства я росла в атмосфере любви. Мне её так не хватало сейчас, когда война выбила почву из-под ног. Кто-то скажет: какая любовь, когда Родина в огне? А если душа в огне? Если ей одной не справиться с нахлынувшим горем, которое одним разом лишила меня всего?

Мои родители были военными хирургами. Вернее, хирургом был отец, а мама – операционной сестрой. С тех пор как наш дом разбомбили, я постоянно была при них, кочуя по железной дороге. Профессию медсестры освоила в санитарном поезде. Уколы училась делать без муляжей, на «живом материале». Поначалу это были пожилые солдаты (в моем представлении тогда «пожилой» – это где-то около тридцати пяти), молодые же недовольно морщились: «Ты к нам лучше без шприцов приходи». Перевязки я делала медленно: осторожно отдирала пропитанные кровью бинты и, подражая санитарке бабе Даше, уговаривала: «Потерпи, миленький, ещё немного осталось». С подачи одного языкастого ефрейтора меня так и прозвали – «миленькая».

А помогать при операциях мне не разрешалось из-за большой впечатлительности. Меня однажды даже валерианкой пришлось отпаивать после того, как я бинтовала сильно обгоревшего танкиста. От отца мне тогда здорово досталось. Отчитал по-военному. «Раненым, – сказал, – твои слезы не нужны, им и так тяжко. Нужна твоя улыбка, радость и тепло. Захочешь поплакать – лучше пой, иначе – ссажу с поезда».

И я пела тихонько. Когда подкатывал комок к горлу, ссылалась на песню, больно, мол, жалостливая. А как можно остаться равнодушной, когда представишь, что вернется домой молодой безрукий инвалид…

Определенно, я не обладала родительским хладнокровием и умением подчинять свои чувства работе. И в кого только такая сентиментальная уродилась?

Как бы тяжело ни приходилось, но мы были вместе, всей семьей – редкое на войне счастье. А потом этот налет… (Я до сих пор закрываю руками уши, чтобы не слышать страшный гул тяжелых самолетов, груженных смертью.) Прямое попадание в операционный вагон… Я в это время была на станции. Когда вернулась – ноги подкосились, и я рухнула на колени. Отец проводил срочную операцию, мама была с ним.

Мама умерла не сразу. Она просила оставить её здесь, чтобы похоронить рядом с отцом. Я тоже осталась и больше никуда не уехала. Дома у меня уже не было, а в этом городке, по счастью, жила моя тётка. Правда, седьмая вода на киселе, а всё же родная душа. Вот и прибилась я к ней, пока её сыновья воевали. Мне чудом посчастливилось избежать немецкого рабства. Тёткин мнимый туберкулез спасал меня и от отправки в Германию, и от нежелательных квартирантов. Волшебные слова «у нас в доме больной туберкулезом» – моментально отваживали нежданных гостей. Но тётка недавно умерла, и я осталась совсем одна.

Когда погибли родители, в моем сердце горела ненависть ко всем, кто говорит по-немецки. Но в какой-то момент мне стало трудно с ней жить.

Помню, мама мне с детства твердила: «Дочка, будь солнышком для других, пусть от тебя идет свет и радость». А какое солнышко с ненавистью и злом? Какая от него радость? Сожжет всё вокруг и только-то.

Мне казалось, что вражья сила набросилась на нас, как дикая свора собак. Но вина-то лежит на их хозяевах, давших команду «фас!». Призвать бы к ответу всех этих «гитлеров» и «гиммлеров», тогда и их злые собаки успокоятся.

Война мне представлялась как мучительная болезнь, которой мы всё расплачиваемся за что-то страшное. Но за что? И как теперь быть?

Когда мама умирала, её последними словами было: «Не потеряй себя». И я изо всех сил старалась сохранить в себе то, что было дорого моим родителям. Как слабый зеленый росток пробивается сквозь асфальт, так и я старалась пройти сквозь страх и ужас настоящего, цепляясь за то хорошее, что ещё осталось в воспоминаниях от прежней жизни.

Вопреки всему во мне таился огромный неизрасходованный запас любви, как сжатая пружина, готовая распрямиться.

Промучившись со своими мыслями, я уснула только под утро. Глаза никак не открывались, даже когда кто-то ходил по дому, по-хозяйски заглядывая во все углы, спускался в подпол и выходил в огород. Окончательно я проснулась от нарочито громкого голоса:

– Всем домик хорош: здесь можно круговую оборону держать – все подступы простреливаются, и место для тайника есть, и скрытно уйти можно. Одна беда: хозяйку придется холодной водой отливать. Сама, похоже, не проснется.

Последние слова заставили меня одеться по-военному быстро. Выглянув из-за занавесочек, я увидела, как Михаил, заложив руки за спину, внимательно рассматривает настенные фотографии.

– Совершенно очевидно, что ты здесь недавно и на птичьих правах. Тут когда-то жили трое взрослых мужчин. У них наследства не осталось? – спросил он, потирая рукой щеку. – Побриться бы не мешало.

Я засуетилась, отыскивая всё, что нужно в этом случае. Пока он брился, я успела умыться, привести себя в порядок и даже переоделась понарядней.

За завтраком мой гость молчал, и я решила завязать разговор:

– Как спалось на новом месте? Не жестковато?

Он задумчиво ответил:

– Нормально. Я и на земле спал. Только до сих пор не пойму, кто мне капитулировал.

– ?!!

– Да белые флаги всю ночь перед глазами маячили. – Он поднял голову, и его глаза полыхнули озорным огнем. – С кружевами.

Заподозрив неладное, я метнулась в терраску. Так и есть: прямо над сундуком, где он спал, на веревочке мирно висели три белые штучки – полный комплект женского белья. Надо же так опростоволоситься в первый же день знакомства! Стащив и скомкав недосохшую одежду, торопливо запихала её в сундук и, розовея от смущения, вернулась.

Михаил спокойно попивал травяной чаек, аппетитно прихлебывая его из блюдечка по-купечески:

– Люблю, когда девушки краснеют, как помидорчик. Румянец тебе, определенно, к лицу, – заметив, что я и так «не в своей тарелке», «успокоил»: – Да ладно тебе, я и увидел-то их, когда головой чуть не задел.

Лучше бы он промолчал! Я-то рассчитывала, что он будет говорить со мной про положение на фронтах, ставить сверхсекретные задачи… А он? Он забавляется, как обыкновенный парень где-нибудь на деревенской гулянке, причем испытывает от этого немалое удовольствие. Кого мне прислали? Постарше что ли не нашлось и посерьёзней? Стоп! Разлетелась… Ведь это меня к нему прислали, и именно он ждал и постарше, и посерьёзней. А вчера я чуть не провалила задание… Он может сейчас уйти. Совсем. Как мне этого не хотелось!

Самым серьёзным голосом, на который только была способна, я спросила:

– Какие будут распоряжения?

Михаил вскинул одну бровь вверх, не ожидая такой быстрой перемены разговора:

– Не спеши. Сначала расскажи о себе поподробнее. У меня время есть.

Я рассказала о потере родителей, как попала в подполье, что его руководитель был обязан отцу если не жизнью, то скорым возвращением в строй после ранения. Меня использовали как хозяйку явки или связную.

Михаил слушал внимательно, с определенной долей участия, но без эмоций, исподволь подбрасывая интересующие его вопросы.

– У тебя кто есть? – прозвучало несколько неожиданно.

– Н-нет.

– Слишком долго думаешь. Кто он? Где он? Если в городе, то его надо срочно куда-нибудь отправить. Я же не могу демаскировать себя из-за какого-то ревнивого балбеса.

– Да нет у меня никого. – Меня задели его слова: почему сразу «балбеса»? Решив, что это прибавит солидности, припомнила незначительный эпизод, совершенно для меня неважный. – Правда, пытался тут один за мной ухаживать. Даже предлагал уехать с ним в последний день эвакуации, но я побоялась.

В глазах Михаила появился интерес.

– Кто же этот Карабас?

– А-а, так… из «органов». Из следственного отдела, кажется, – с беспечным видом приврала я, не подозревая, чем это для меня обернется.

Михаил, к моему удовольствию, удивленно присвистнул и сухо добавил:

– Учтем. А теперь перейдем к главному. – Он стал очень сосредоточенным. – Мне подходит твой дом. Я буду иногда приходить сюда, чаще под вечер. Как у тебя с репутацией?

– До вчерашнего вечера было всё нормально. – Я уже начинала кое-что подозревать.

– Подмочим, – весело подмигнул он и снова стал серьёзным. – А соседям скажешь, что я… занимаюсь с тобой немецким языком, что-то вроде репетитора. Кстати, как у тебя язык?

– Нормально. Но они мне не поверят!

– А мне и надо, чтобы не поверили. Дело в том, – он говорил не торопясь, тщательно подбирая каждое слово, – что мои ночные похождения становятся подозрительными, а неведомые красавицы, которых я якобы навещаю, не дают покоя моему шефу. Короче, мне нужна конкретная женщина и конкретное место, где я бываю, когда в округе стучит рация.

– Я?! – Мне стало смешно. – Ну, какая из меня женщина? Да ещё такая.

Он сделал вид, что не расслышал.

– А вот и человек, который это подтвердит.

Михаил мотнул головой в сторону окна и показал глазами на тщедушного пожилого мужичка в залатанном ватнике и шапке-ушанке, вышедшего в палисадник дома на противоположной стороне улицы.

Возглас недоумения невольно вырвался у меня:

– Дядя Ваня?! Не может быть.

Я инстинктивно силилась вспомнить, не сказала ли ему чего-нибудь «такого».

Михаил вместо ответа утвердительно прикрыл глаза:

– Только не дядя Ваня, а Крот – тайный осведомитель. Мерзкий тип. Очень хорошо маскируется. Поэтому даже для своих ты будешь…

– Немецкая подстилка, – обреченно заключила я.

– О-о… – протянул он. – Какие ты слова знаешь нехорошие. Зачем так грубо? Ты когда-нибудь слышала про свободную любовь?

– А разве такая бывает? Ведь если говорят, что сердце не свободно, значит, оно кого-то любит.

Михаил снисходительно улыбнулся:

– Между нами, девочками, если любят, то сначала женятся. А свободная любовь – это, как у собак, нашкодил и в кусты.

– Ты же меня опозоришь!

– Какая тебе разница, что о тебе люди скажут? Мне вообще любая бабка может в спину плюнуть. Я терплю. И ты терпи. Главное сейчас, что так будут думать и немцы. – Он нахмурился. – Не я тебя выбрал. Не заботься, что о тебе люди скажут, они часто ошибаются. Главный твой судья – совесть. Её и слушай.

Я сидела, насупившись, всем своим видом показывая, что мне эта затея не нравится. Михаил расхаживал по комнате, засунув руки в карманы, и пытался меня убедить в обратном. Его доводы были логичными.

Конечно, работать спокойно у себя на квартире, которую он снимает со своим «другом», невозможно. Несомненно, ожидаемому со дня на день радисту надо где-то жить. Неплохо бы иметь явку, защищенную от обысков и облав, а для этого я должна быть вне подозрений.

– Как ты думаешь, сколько раз в жизни мужчина получает по морде от женщины? Тот парень не успокоится, пока не отомстит. Я его хорошо знаю. Конечно, ты можешь уехать в Германию, – сказал уклончиво, – ты в списках в первой десятке. Я интересовался.

Это был последний аргумент. Пришлось сдаваться. В Германию я не собиралась.

– Что я должна делать?

Михаил оживился:

– Другой разговор. Сразу обрубаешь все связи с подпольем.

– Я почти никого не знаю.

– Такую я и просил. Для меня, – выделив это голосом, дал понять, что не он подчиняется местному начальству, а они оказывают ему содействие, – сведения будешь получать только у Трофимыча. Магазинчик на Пушкина знаешь? Потом всё скажу. Обо мне ни слова. Устрою на работу, познакомлю с «друзьями» – надо тебя «засветить».

– Но, товарищ… – начала я.

Михаил насмешливо прервал на полуслове:

– Какой из тебя «товарищ»? Товарищ – это женщина с веслом и в красной косынке. Я таких не люблю, хотя уважаю. Ты мне будешь подруга, милая. – Улыбка удовольствия скользнула по его лицу. – Я буду называть тебя… кисой. По-моему, подходяще.

– А солнышком нельзя?

– Нет, «солнышко» только для серьёзных отношений.

Я решила не оставаться в долгу и подковырнула:

– Тогда я буду звать тебя пупсиком. Идет? По-моему, неплохо. Даже звучит.

Он недовольно поморщился:

– Всё же лучше, чем «кобель», – припомнил мой недавний «комплимент». – А теперь посмотрим твоё обмундирование.

Михаил открыл шифоньер и критически осмотрел то немногое, что в нем было. Я уже не удивлялась его беспардонности, считая, что так надо.

– Тек-с, гардеробчик бедноват. – Он был явно неудовлетворен осмотром. – Придется потратиться. Жена обошлась бы дешевле.

Он сел за стол и за считаные минуты, нисколько не советуясь со мной, составил список вещей, необходимых для моего респектабельного вида. Затем отметил галочкой то, что достанет он, а мне оставил лишь строчку под названьем «и т. д.», которая, видимо, вмещала всё то, что мужчине покупать неудобно.

Я робко предложила:

– Может, я сама всё куплю?

Михаил покачал головой:

– Женщины используют наряды, чтобы нравиться мужчинам. Мужчина здесь я, поэтому выбирать буду на свой вкус.

– Но ты не знаешь мой размер!

– Мужской взгляд цепкий. – Он лукаво сощурил один глаз, безуспешно стараясь скрыть хитроватую улыбку. Похоже, разговор со мной забавлял его. В конце концов он не выдержал и рассмеялся. – Просто мне легче всё достать. Я ещё вчера обещал, что приодену тебя и подкормлю. Твоё дело: чистота в доме, обед на столе и ангельское терпение – я не подарок. А выглядеть должна на все сто. Пока все.

Через два дня прибыл радист, круглолицый светловолосый паренек, примерно моего возраста. Появившись во дворе неожиданно, налетел на меня, как вихрь, чуть не сбив с ног, и радостно заорал над ухом:

– Сеструха! Наконец-то я тебя нашёл! Мне говорили, что ты померла, но я всё равно не верил.

Он всхлипнул так натурально, что я подумала, что этот человек просто обознался. Тут паренек подхватил меня и закружил:

– А ты вот она – живая!

Я была просто ошарашена:

– Да отпусти меня, наконец! – И принялась стучать кулачками по его спине.

Соседи, встревоженные громким разговором, высунулись в окна и приоткрытые двери. Соседская дочь, семнадцатилетняя Иринка, с любопытством разглядывала моего «братца», взобравшись на чурбаки по ту сторону забора.

Я попыталась вырваться от самозванца, но прекратила сопротивление, едва он прошептал:

– Сестренка, веди в дом. Спектакль затянулся, – затем осторожно опустил меня на землю, развернул за плечи в сторону дома и легонько подтолкнул в спину. – Вперед.

У порога нас встретил Михаил, всё это время он наблюдал за нами:

– Ну, ты артист! Я чуть не прослезился. – Они обнялись. – А ведь до последнего думал, что забросят какую-нибудь девицу. Я с одной-то замучился, – кивнул на меня. – А они, видишь ли, расщедрились – тебя прислали. – Обращаясь ко мне, с удовольствием пояснил: – Это и есть наш радист-шифровальщик. Мой старый друг.

– Александр. Можно Саша, – коротко представился тот.

– Лучше попроще, – поправил Михаил, – нечего перед родственником ножкой шаркать.

Сашка улыбнулся широко и добродушно:

– А сестрёнку мне подобрали похожую, не придерёшься, – он одобрительно оглядел меня, – такая же светленькая. Хоть бы познакомил.

Михаил мне не дал и рта раскрыть:

– Наташа, да не наша.

– Понял, не глупо́й.

Расспросив радиста о месте и времени приземления, Михаил критически осмотрел его внешний вид, обошёл вокруг, зачем-то пощупал одежду, принюхался, нет ли запаха дыма от костра.

– Всё бы ничего, – оценил он, – но с такой рожей только в институт поступать. Изобрази что-нибудь попроще и расскажи, как здесь оказался.

То, что Михаил назвал «рожей», в действительности было довольно симпатичным лицом с тугими щеками, маленьким ровным носом, пухлыми губами и ясными серыми глазами. Мы с ним, и правда, были чем-то похожи.

Сашка тут же «изобразил» на лице простоватое выражение, поскреб пятерней давно не стриженный затылок и, смущенно переминаясь с ноги на ногу, промямлил свою легенду.

– Почему не работаешь? – допрашивал Михаил. – Больной или хитрый?

– Больно-хитрый, – парировал тот, – могу справку показать.

Сашка порылся в карманах и достал измятую бумажку с неровным масляным пятном посередине. Брезгливо покрутив в руках «документ», Михаил расхохотался:

– А тебя видели, когда справку писали? С таким диагнозом только на каталке возить. Ты же аж пышешь отменным сибирским здоровьем!

Сашка на самом деле был хоть и невысокого роста, но крепкий и коренастый, как молодой дубок.

– Ладно, – похлопав его по плечу, сказал Михаил, – я тебе новую достану. Только ты бы это… постригся или усы приклеил, а то за барышню примут – хлопот потом не оберешься.

– Вот хохол у тебя состригу, тогда приклею, – беззлобно ответил на дружескую подначку Сашка.

– Тогда, может, по маленькой? За встречу. А? Ты как?

Сашка помотал головой:

– Не хочу. Я бы лучше отдохнул – больше полутора суток не спал. Если хозяйка не возражает…

Не дожидаясь ответа, он прошёл на кухню, буркнув коту: «Подвинься, полосатый», взобрался на печь, с наслаждением вытянулся и сразу уснул.

Михаил подошёл к нему, заботливо поправил свесившуюся руку и любовно, почти по-отечески, смотрел в его юное лицо, ещё не тронутое бритвой. Оно, казалось, жило своей особой жизнью: то хмурилось, напряженно сдвигая брови, то озарялось светлой довоенной улыбкой.

– Он же почти мальчик! – воскликнула я тихонько, чтобы не разбудить.

Михаил перевел на меня взгляд, означающий «кто бы говорил», и спокойно пояснил:

– Этот «почти мальчик» любого «почти дядю» в своём деле за пояс заткнет. Он в шестнадцать лет на фронт удрал. Его отловили уже во втором эшелоне. Я взял его под своё крыло. Он мне как младший брат. Пусть поспит. Теперь все в сборе. Пора попортить немцам нервишки.

С появлением нового жильца за несколько дней решились многие проблемы, ждавшие мужской руки. Повязав косынку по-пиратски, Сашка починил крышу, и мне теперь не придется дежурить с ведрами в дождь. Дрова были переколоты и убраны в сарай, забор отремонтирован. Но, когда Сашка заявил, что мог бы подправить просевший фундамент дома, если удастся раздобыть цемент, я уже не сводила с него восхищенных глаз:

– Вот ты, оказывается, какой мастеровой!

Умываясь холодной водой и с удовольствием пофыркивая, Сашка пояснил:

– Я ж деревенский, да ещё многодетный. Пятеро нас у матери осталось, а было семь. Дел всегда по горло, а погулять охота. Вот и приходилось всё успевать.

Обычно неторопливый, в работе он становился азартным и расторопным, будто стремился побыстрее закончить дело (но так, чтобы не переделывать) и, растянувшись в теньке, подремать часок-другой.

– Мал золотник, да дорог. – Он не стал договаривать до конца, так как за его спиной выросла высокая фигура.

– Продолжай, продолжай, – с едва заметной интонацией уязвленного самолюбия разрешил Михаил.

Пока он жил у меня, он не забил ни одного гвоздя. О чем-то думал сосредоточенно и делал одному ему известные пометки на бумаге. Вот уж правда: у кого голова лучше работает, а у кого – руки. У Сашки были широкие, жесткие от постоянных мозолей ладони с коротковатыми пальцами – привычные к постоянному труду руки. Он с детства учился столярничать, и после первого знакомства с молотком левый мизинец остался изуродованным.

У Михаила руки были с длинными пальцами, не очень широкие в ладони и не такие огрубевшие, как у Сашки, но сильные. По рукам было видно, что топор и лопата – не для него, а вот шею сломать – всегда пожалуйста.

– Пойдём, бриллиант суррогатный, – миролюбиво предложил Михаил, – дело есть.

Они вернулись в дом, а я сначала убрала мусор, оставшийся после мужской работы, и вошла в горницу. За столом, как на старинной фотографии, чинно сидели мои жильцы, а перед ними стояли три бутылки: две – с вином, одна – с водкой. Я предложила:

– Может, закусить чего?

Михаил отрицательно мотнул головой и указал глазами напротив себя:

– Садись.

Я послушно присела по другую сторону стола, удобно устроив ноги на перекладине, и приготовилась слушать. Михаил, разглядывая свои руки и не поднимая на меня глаз, начал неторопливо излагать суть дела:

– Видишь ли, тебе придется бывать там, где пьют. А пьяные компании не любят трезвых. Поэтому надо четко знать, когда ты теряешь контроль над собой. Сегодня мы определим пограничную рюмку. Это надо для нашей общей безопасности.

Я сначала хотела признаться, что никогда ничего не пила, но передумала. Хотелось показаться взрослой. Михаил подвинул мне бумагу и карандаш:

– Напиши три вопроса, на которые ты никогда бы мне не ответила. Только честно.

Я написала и протянула листок обратно. Он пробежал глазами и улыбнулся:

– Годится. К вечеру я получу ответы на всё.

Я отрицательно покачала головой:

– Ни за что.

– Увидим, – проронил он и протянул мне другой листок. – Это вопросы, на которые ты должна ответить по легенде и ни слова правды.

У него был третий листок, но мне его не показали. Сашка достал тетрадь, взял ручку, всем своим видом показывая: «Я готов».

Михаил налил мне рюмку вина. Я отпила глоток: вкусное, легкое. Он жестом показал, чтобы выпила всё. Я ощутила приятную теплоту в горле. Михаил поднялся, обошёл стол и сел рядом, развернувшись ко мне вполоборота. Налил ещё столько же и продиктовал Сашке:

– Пиши: полусладкое, сто грамм.

Заскрипело секретарское перо, и посыпались вопросы. На свои я отвечать отказалась, по легенде – всё без запинки. И вдруг Михаил решительно положил свою руку мне на колено. От неожиданности я оторопело вытаращила глаза насколько могла и возмущенно запротестовала:

– Что это значит?! Убери немедленно!

Он не сдвинулся с места, и когда я резким движением сбросила его руку, невозмутимо положил её на то же место. Я, пораженная наглостью, со всего размаха влепила ему звонкую пощечину и выскочила из-за стола. Михаил, поморщившись, продиктовал:

– Пиши: реакция соответствует норме, резко отрицательная с применением грубой силы, эмоционально ярко окрашенная.

Совсем сбитая с толку, я потребовала объяснений. Михаил устало вздохнул:

– Не обижай меня нелепыми подозрениями. Это всего лишь проверка контроля над собой. Если позволено это – позволено всё. В данном случае меня интересует, на какой стадии произойдёт подчинение чужой воле.

– Так будет всегда, – гордо расправив плечи, самоуверенно заявила я.

Михаил усмехнулся:

– Не думаю. Сашка всё протоколирует. Сама увидишь. – И властно приказал: – Сядь!

Я, пожав плечами, фыркнула. Только ему в голову могли прийти подобные невероятные идеи. Я-то знаю, что всегда контролирую свои поступки и слова. Пусть и они теперь в этом убедятся. Мне бояться нечего. Я села на место.

Михаил откупорил вторую бутылку и кивнул Сашке:

– Записывай: креплёное, пятьдесят грамм, – протянул мне рюмку с тёмно-бордовым вином. – Пей маленькими глотками. Это хороший портвейн, а не суррогат какой-нибудь.

Я попробовала – горькое. Пить его совсем не хотелось. Но на меня внимательно смотрели две пары глаз. Хотя я не могла никак понять, что же хорошего в этой горькой, пусть даже ароматной жидкости, пришлось выпить и её.

Сашка шутливо предложил Михаилу:

– А может, и нам за компанию? Она одна столько не выпьет.

Но тот сразу разгадал его коварный ход (Сашка, похоже, водку не любил, а хорошее вино просто ещё не пробовал), поэтому строго отрезал:

– Перебьёшься. Экзаменаторам не положено. А то получится: сядем рядом, выпьем вместе и проснемся под столом. У нас же проверка на крепость.

Он налил мне ещё рюмку. Не помню, как я её впила. Помню, Михаил рассказывал какие-то истории, я смеялась… Потом вопросы, вопросы… Мне очень хотелось спать. Я старательно продирала глаза и пыталась делать вид, что всё понимаю. Но даже не сразу заметила руку на своём колене. «Убрать или пусть лежит? Лучше убрать». Голоса стали доноситься до меня, как сквозь сон. Они становились всё глуше и глуше… Вот я уже одна бегу по полю с ромашками. Нет, уже лечу, кружусь и падаю быстро и стремительно. И звенящая тишина…

…Очнувшись и не открывая глаз, услышала:

– Интересная штука получается: сколько бы я ни выпил, я более-менее себя контролирую.

– А перепил – сразу под стол.

– Точно. Минуя стадию откровенности. А девчонку немножко подпоил – и господин.

– Гляди: кажись, живая.

Я лежала на диване, две верхние пуговицы платья были расстегнуты, на лбу лежало мокрое полотенце. Михаил сидел около меня и щупал пульс на руке.

– Ну что? Проспался, юный алкоголик? Никогда не пила, что ли?

Я отрицательно замотала головой.

– Предупреждать надо, милочка. Так и отравить недолго. И так, похоже, перестарались.

Подошёл Сашка:

– Напугала ты нас здорово. Неужели не помнишь ничего?

Я опять замотала головой, она затрещала, загудела, как сотня проводов.

– Хорошо ещё, пробле…

– Вырвало тебя, – поправил Михаил. – А то впору за доктором бежать. Свалилась мне на руки, а в лице – ни кровинки.

Мне стало очень стыдно. Зачем я только согласилась? Я силилась подняться. Михаил остановил:

– Лежи, лежи… Мы уже всё убрали.

Сказать по правде, я чувствовала себя отвратительно, но после его слов мне стало ещё хуже. Что же всё-таки было вместо ромашек?

Немедленно затребовав «протоколы», я поняла, что с помощью ловко спланированных вопросов из меня были выужены такие ответы, что хоть под руки и в гестапо.

Михаил прокомментировал это так:

– Тебя даже бить не надо. Налил рюмочку водки – и беседуй по душам.

Я схватилась за второй листок: на все свои «секретные» вопросы я ответила с подкупающей искренностью. Вот тебе и «ни за что»…

– Я и на другие вопросы получил ответ, – хитро протянул Михаил, – а эти мне были нужны как гарантия честности.

Он ничего не стал говорить, когда подал третий листок, где фиксировалась реакция на подчинение воли. Я, волнуясь, торопливо пробежала глазами: реакция резко отрицательная… вялая… безразличная… и (не может быть!) благожелательная. Я ещё раз прочитала листок, пытаясь вспомнить, как это было…

Помню полную рюмку водки. Я отказываюсь, отказываюсь, пытаюсь её выпить… Меня обожгло. Сашка услужливо протянул огурчик (это была первая и единственная закуска). Что я говорила – не помню. Помню: рука… Я её так и не убрала… Потом… Потом я, кажется, уснула у него на плече. Вот так с помощью водки вместо «так будет всегда» получается «…и господин».

Как ни старалась, я не могла вспомнить остального. Сдвинув брови, я решительно начала наступать на Михаила:

– А теперь скажи честно, зачем ты меня споил? Я не всё помню.

Сжигая в импровизированной пепельнице «а ля консервная банка» отобранные у меня листки, Михаил терпеливо начал объяснять:

– Между прочим, всего лишь напоил. Это был жёсткий, но быстрый способ проверки. Я уже валялся на нарах в особом отделе. Если бы не моя изворотливость и сказочная везучесть, летели бы мои погоны ласточками после пары доносов. У меня с органами просто любовь. – Он демонстративно сплюнул через левое плечо. – Когда ты сказала, что была знакома с энкавэдэшником, я решил убедиться, что ты не «дятел» и «тук-тук» не будет. Теперь вижу – наш человек.

Меня оскорбила подоплека этой проверки. Я же не подсадная и не глупая, чтобы болтать лишнее.

– Сколько можно проверять?! Это жестоко.

– Я не говорил, что я добрый. Я – осторожный. Поэтому живой. Чего и вам обоим желаю. – Михаил опустился на корточки передо мной и заглядывал в глаза, как бы оправдываясь. – Если армия – организм, то мы (то бишь разведка) – глаза и уши; нос, естественно, по части контрразведки – вынюхивать – это их забота; пехота – ноги; мозги – сама понимаешь, кто.

Все это время он помогал себе руками: то складывал биноклем у глаз, то водил себя за нос, то щелкал по лбу и вдруг посерьёзнел:

– А есть ещё, Наташа, внутренние органы. Пищеварения, не иначе. Каждое твоё слово так разжуют, от десяти до двадцати без права переписки, а потом в желудке следственном отделают, что, когда пройдешь весь кишечник лагерей, кроме как в отхожее место не годишься. А воевать кто будет? Одного солдатика прямо с фронта отправили на сибирские курорты только за то, что он портрет, – Михаил поднял глаза на середину стены, где обычно красовались вожди, – криво повесил, а кто-то донёс. И это только маленький фактик. Я ведь не смерти боюсь. Было бы за что. Поэтому, – он озорно сверкнул глазами, – пить тебе нельзя.

Я задумалась. Он нарисовал такую картину, которая сразу не укладывалась у меня в голове.

Мне был прописан постельный режим. Приподнявшись на локте, я с удовольствием наблюдала, как мужчины, засучив рукава, ловко орудовали ножами, кроша лук и нарезая сало. К ужину был обещан шикарный кулеш.

Хмель ещё бродил по моим сосудам, а голова гудела. Но разве можно не быть счастливой, когда после многих испытаний обретаешь относительную безопасность и то долгожданное мужское, ни к чему не обязывающее, но приятное внимание и заботу.

– А ещё один верный рецепт, – Михаил, взяв на себя роль шеф-повара, вполголоса говорит обо мне, растягивая губы в улыбке, – будет ругаться – влить столовую ложку спирта. И её уже не найдешь.

Я лениво отозвалась:

– Пожалуй, я согласна каждый день так напиваться. Голова трещит, но какой уход!

Сашка удивленно вскинул светлые брови и моментально отреагировал:

– Хо! Заявочки от пиявочки.

Михаил с укоризной посмотрел на меня и назидательным тоном, покачивая поднятой финкой с нанизанным на неё кусочком сала, строго проговорил:

– Во-первых, нет ничего более противного, чем пьяная женщина (кстати, ты – приятное исключение); во-вторых и в главных, нельзя пить в сомнительных компаниях, потому что никогда не знаешь, какая по счету рюмка может испортить тебе жизнь.

Я согласно вздохнула и зареклась никогда не пить ничего крепче компота.

На улице темнело, а Сашка всё не возвращался. Через несколько минут наступит комендантский час, а встреча с патрулем совсем не желательна. В этом я убедилась на собственном опыте. У Сашки был ночной пропуск, а у Иринки – нет. И куда она только его увела? Ума не приложу. «Ну и соседушка! О чем только она думает?» – вздохнула я с высоты своих девятнадцати лет и тут же поймала себя на том, что рассуждаю, как старушка со стажем.

Уже вернулся Михаил. Что ему отвечать? Признаться, я его побаивалась как старшего по званию. У меня-то не было никакого, а вот Сашке, похоже, достанется за ненужный риск. Да и мне тоже. Нам всегда попадало обоим. Одному – за дело, другому – для профилактики.

Я не могла обмануть своего командира, но и Сашку подставлять не хотела. Я старательно отвлекала Михаила забавными случаями из детства и угощала картофельными драниками. Я была предупредительной, всё время ласково улыбалась, надеясь: а вдруг не спросит. Но, видимо, перестаралась.

Аппетитно уминая очередной хрустящий драник, Михаил благодушно заметил:

– Тебе бы ещё танец живота станцевать на столе, чтоб я почувствовал себя султаном. На тебя это не похоже. Неспроста… Кстати, – он вытер носовым платком жирный от масла рот и выжидающе посмотрел на меня, – где Сашка?

Я правдоподобно честно пожала плечами:

– Да где-то здесь…

– Ладно, с ним я разберусь. Но ты всё же поглядывай за ним, как бы он второй фронт не открыл.

Я непонимающе переспросила:

– Какой второй фронт?

Михаил нетерпеливо выдохнул:

– Любовный, какой же ещё. Он же не Черчилль. Нам амуров только не хватало.

Я решила вступиться:

– А что здесь плохого?

– Ничего. Я бы, может, тоже за тобой приударил. Но, пока мы в глубоком вражеском тылу, – нельзя.

– Почему?

– Интересная штука получается: если тебе нравится много девушек, ты – свободный человек; если одна – ты влип; но если волосатая бородавка у неё на спине кажется милой родинкой, а кривые ноги волнистыми, – это любовь.

Посмеяться даже над самым серьёзным он умел.

– Так вот, – продолжал он меня поучать, – у влюблённого все мысли сходятся в одной точке – на предмете воздыхания. Может, танкисту это не повредит, но нас двоих не для того сюда забрасывали. Нужен жесткий контроль над собой. Иначе (это как бомба замедленного действия) начинаешь делать глупости. Ба-бах! И тебя нет.

Действительно, Сашка за последние дни заметно изменился. Он почему-то вдруг стал равнодушным к луку, как будто кто-то неведомый ему скомандовал: «Не жри эту гадость! Стоять рядом невозможно». Об этом его не раз просил Михаил, даже иногда демонстративно зажимал нос платочком: «Нас по одному запаху за километр без собак засекут». Но Сашка невозмутимо выкладывал перед тарелкой одну, а то и две очищенные луковицы. Он с таким аппетитом хрупал ими, что мне казалось, он яблоки ест. Они, правда, для окружающей атмосферы более безобидны. А сегодня слишком долго приглаживал вихры перед зеркалом. Даже произвел несколько покушений на дорогой одеколон Михаила.

Всё это было очень странным. Но проверить глубину его чувств невозможно: никакой волосатой бородавки у Иринки просто не было.

Наконец-то ровно в восемь (успел-таки!) заявился сам гуляка. Он тихонько проскользнул через чёрный ход к себе на кухню. Михаил тихо попросил меня:

– Наташ, дай зеркальце.

– Зачем?

– Усы причесать. – Странная просьба, ведь он всегда был гладко выбрит, не оставляя усам никаких шансов.

Михаил взял зеркальце и через него, не поворачиваясь, наблюдал, как Сашка тщательно протер его финку и схватился за зубную щетку, видимо, для отвода глаз.

Продолжая смотреть в зеркальце, Михаил негромко позвал:

– Сань…

Никто ему не ответил, а провинившийся принялся свирепо водить щеткой по зубам. Михаил с едва намечающимся раздражением в голосе гаркнул:

– Санька!

– Ну?.. – наконец-то отозвался тот.

– Гну. Чем занимаешься?

– Жубы чишшу.

– Напильником, что ли? Сначала надо мяса поесть.

– Ы-а…

– А теперь колись: где был и почему у тебя глазки блестят?

– Какие глажки? – Сашка пытался поддерживать разговор, насколько позволял ему набитый зубным порошком рот.

Михаил терпеливо дождался, пока он освободится, и, поставив по стойке «смирно», допытывал. Наконец, Сашка раскололся, что он убил одного немца, нечаянно. Он, то есть Сашка, дескать, не виноват, что тот под руку подвернулся.

Михаил расхаживал по комнате, как по камере, заложив руки назад, отмеряя по три шага в каждую сторону, и нудным голосом поучал:

– Сколько раз тебе говорил: не трогай фрицев. Так нет же, опять лезешь!

Сашка следил за его передвижениями честными глазами, делал невинное лицо и оправдывался:

– Случайно вышло, по привычке… Он же старика какого-то бил наотмашь. Слепого! Я не стерпел… и тихонечко, нежненько, как ты учил… Ну, не мог я это перенести!

– Тогда иди в связисты. – Михаил остановился, вынул начищенный до блеска портсигар и стал как бы примериваться, какую из папирос выбрать, нашу или трофейную. – Тебя старик видел?

– Так слепой же, зуб даю!

Михаил досадливо покосился в сторону Сашки, самостоятельно принявшего команду «вольно», и тот сразу подтянулся.

– Род войск, звание?

Сашка нехотя с гримасой припоминания на лице скользил глазами по потолку:

– Да эсэсовец… Обершарфюрер, кажется. Стал бы я из-за солдатишки мараться.

– Документы взял?

Сашка потупился:

– Нет…

– Да ты спятил, братец! – Возмущенный его халатностью, Михаил вложил выбранную им папиросу обратно и, захлопнув портсигар, убрал его в нагрудный карман. – Завтра из-за этого эссмана, когда тебе кот на печке будет колыбельные распевать, человек тридцать расстреляют, как минимум. Из-за одного жирного фашиста столько напрасных жертв!..

Он был очень рассержен. Сашка, как бы примериваясь к нему, ответил:

– Да не жирный он, примерно как ты. И рост такой…

– Как я, говоришь? – Михаил насторожился. – Что ж ты раньше не сказал, дубинушка? Когда ты его?

– Да около получаса назад.

– Значит, ещё тепленький. Пошли, – поймав мой вопросительный взгляд, уточнил: – Все трое. Возьми. Чистый, – и протянул свой носовой платок, загадочно улыбнувшись на недоуменный взгляд Сашки.

Мы тихо вышли из дома через чёрный ход. Вечер был удивительно тихий. Ни ветерка, ни стона, ни выстрела. Как до войны. Я не знала, куда мы идем, зачем…

Вот и добрались до места. Немец валялся за кустами, широко раскинув ноги. Точно между глаз виднелась дырочка от ножа, как раз на сочленении лобных костей (надо же так попасть!). Брезгливо попинав труп ногами и отметив аккуратную работу, Михаил бросил: «Действуйте», а сам отошёл к дороге, чтобы обеспечить «чистый горизонт». Ему как унтер-офицеру можно беспрепятственно наслаждаться прохладой ночи.

Сашка, присев на корточки, быстрыми движениями расстегнул кожаный плащ, затем, повернув тело на бок, освободил один рукав, другой и, аккуратно свернув одежду, положил на траву. Я с удивлением наблюдала за его действиями. Зачем он это делает?

– Что стоишь, как неживая? – обратился он ко мне. – Помогай. Ты верх или низ?

– Лучше… верх…

Опустившись на колени рядом с трупом, я стала расстегивать пуговицы кителя. Руки не слушались меня, были как деревянные. Сашка стянул ремни, кобуру и убрал к себе документы, а я всё возилась с пуговицами. Я не могла смотреть на это мёртвоё лицо с массивным подбородком, крючковатым тонким носом, открытыми застывшими глазами и дырочкой между ними со струйкой крови. Мне казалось, он смотрит на меня и сейчас схватит за руку. Стало подташнивать.

И тут раздался условленный сигнал. Сашка распластался поперек живота своей жертвы, одновременно пригнув мою голову на грудь немцу. Китель был расстегнут. От соприкосновения с холодеющим, покрытым волосами телом в вырезе рубашки чувство омерзения овладело мной. Я отскочила от ненавистного трупа (не помогли даже пришедшие на ум слова Михаила: «Нет лучше зрелища, чем созерцанье вражьих тел») и отползла метра на полтора в сторону. Меня рвало.

Вдруг кто-то подергал за ногу. Сердце у меня остановилось, но ненадолго. Это был не труп. Это Сашкина рука протягивала мне платок Михаила, который, без сомнения, заранее всё просчитал, даже мою реакцию.

По улице мимо нас проехали мотоциклисты. Стих шум моторов, а сигнала «отбой» всё не было. Что случилось? Обстановка ожидания действовала отягчающе. Вот и патруль. О чем-то поговорили, уходят. Наконец, дан «отбой» тревоги.

Я нехотя вернулась назад. Руки работают проворнее, лишь бы поскорее убраться отсюда и всё забыть. Сорочка и галстук сняты. Остается нижнее бельё. Я умоляюще вопросительно смотрю на Сашку.

– Оставь, – милостиво разрешает он. – Вдруг фриц стеснительный попался.

Кусты зашуршали, и около нас на корточки опустился Михаил.

– Как ты? – спросил он меня.

– Живая, – выдохнула я в ответ. – Только руки трясутся, как у вора.

– Это с непривычки. Сам не люблю с мертвечиной возиться. Тэк-с, посмотрим, что у нас здесь? – Михаил внимательно проглядел протянутые ему документы. – Годится. Сашка, подправь ему портрет, чтоб не узнали.

Меня предупредили, чтобы не смотрела, но я никогда не видела, как подправляют портреты. И тут же пожалела, что не послушалась. Ведь бывает же так: знаешь, что смотреть нельзя, а всё равно хочется хоть одним глазком, в последний раз…

Сашка, ворча себе под нос: «Ох и не люблю я эту мокруху», взял эсэсовца за волосы и два раза с силой ударил головой о лежащий невдалеке камень, превратив лицо в кровавое месиво.

Чтобы не вскрикнуть, я зажала себе рот обеими руками и отвернулась, натолкнувшись на осуждающий взгляд голубых глаз.

– Я же предупредил… – Михаил убрал документы к себе в карман, глянул, как Сашка упаковывает добытые вещички, стягивая их ремнями, и нехотя ответил на мой немой вопрос: – Так надо.

– Это жестоко.

Михаил поднялся в полный рост и, непонятно почему раздражаясь, жестко бросил мне сверху вниз:

– С моим другом они проделали всё это с живым. Тронулись, – скомандовал он и пошёл, пробираясь сквозь хлесткие ветки деревьев, к оврагу.

Он ни разу не обернулся, по звуку шагов зная, что я неотступно иду за ним, что Сашка, спешно забросав немца травой, чтобы не отсвечивал бельем в темноте, старательно тащит огромный узел с одеждой. Так мы и шли молча, изредка останавливаясь по сигналу поднятой руки ведущего и замирая на время.

По возвращении домой узел с трофеями был надёжно спрятан в погребе. Утром мне надлежало всё тайно постирать, высушить и прогладить. А пока мы с Сашком усердно терли руки (а я ещё и лицо) мылом.

После приказа «всем спать» Сашка, казалось, уснул на ходу, по привычке доставив себя по заранее изученному маршруту.

Михаил, пожелав мне спокойной ночи, уже взялся за ручку двери. Но я, отбросив все приличия, легонько тронула его за плечо и тихо попросила:

– Не уходи… Я боюсь одна.

Он немного постоял, раздумывая, потом согласился:

– Хорошо, только возьму подушку.

Ужасные ощущения только что пережитого не отпускали меня. Я, не раздеваясь, легла. Было слышно, как он вошёл, расстегнул ремень, китель, снял сапоги…

Успокоившись, я закрыла глаза. Передо мной сразу же возникла картина с кровавым месивом вместо лица, что называется «во весь экран». Я подхватила подушку и выскочила из-за занавесок, отделявших меня от охранника.

– Ты ничего не подумай… но я лучше здесь посплю, – выпалила я и стала устраиваться на старенькой тахте напротив него.

Михаил посмотрел на меня, как на больную:

– Да спи… ничего я не думаю, – буркнул он и, заложив руки за голову, сладко зевнул. – Мне бы твои заботы.

Я снова попробовала закрыть глаза, стараясь думать о чем-нибудь приятном. Не получилось. «С моим другом они проделали всё это с живым», – нежданно ворвалась мысль. Друга я не знала, но я знала Михаила. Мне представилось, что это его фашисты раздели, а потом… потом лицо, ставшее таким дорогим… большим камнем…

Я, наверное, закричала, потому что, когда открыла глаза, увидела над собой обеспокоенное, но совершенно невредимое лицо Михаила.

– Тебе приснилось что-нибудь страшное?

– Ты…

Он горько усмехнулся:

– Спасибочки. Не ожидал, – приложил свою ладонь к моей голове и задумчиво произнес: – Похоже на нервное перенапряжение. Перегрелась… Не думал, что ты такая… впечатлительная. Вроде и в госпитале работала…

– Ты не уйдешь?

– Куда ж я теперь денусь? Спи, всё будет хорошо.

Всю ночь я металась. Меня мучили кошмары: то я ползала около немецкого трупа, сдирая с него одежду; то он бегал за мной в одном белье, пытаясь схватить; то в меня кидали камнями какие-то хохочущие эсэсовцы с застывшими глазами…

В промежутках между снами я видела лицо Михаила, чувствовала, как он держит меня за руку, гладит по волосам, что-то ласково говорит, и ненадолго успокаивалась.

…Утром разбудил меня удивленный Сашкин голос:

– Ну и голубки!.. Как на картинке.

Я лежала, свернувшись калачиком и заботливо укрытая одеялом, а около меня на полу, обхватив руками колени, примостился Михаил, босой, в брюках и рубашке. Его голова покоилась на подушке рядом с моей.

Мне стало неловко за все мои ночные страхи и причиненное ему беспокойство:

– Я мешала тебе спать. Извини.

Он протер кулаками заспанные глаза, потянулся и, окатив удивленного Сашку озорным взглядом, ответил:

– Я и на ежиках усну, лишь бы ты не орала.

Я оказалась настолько доверчивой, что все чудачества Михаила принимала за чистую монету. За это он почти по-отечески называл меня «глупышом». А однажды он сделал страшное, по его словам, признание. Оказывается, если бы у него была младшая сестра, он бы хотел, чтобы она походила на меня. Но я от него ждала совсем другого. Но так и не дождавшись, решила действовать сама.

В тот день Михаил пришёл раньше обычного. Он был чем-то обеспокоен. Поделившись со мной опасениями, что начал разговаривать во сне, попросил посидеть рядом с ним с ручкой и листом бумаги, чтобы записать всё, что «вырвется наружу из измученного тела».

Мы условились, что через час я его бужу, и он, блаженно растянувшись на стареньком диване, почти сразу уснул. Минут пятнадцать я раздумывала, ловкий ли это трюк или жесткий контроль над собой? Но потом моё внимание сосредоточилось на его лице.

Оно действительно было красивым, даже, можно сказать, породистым: прямой тонкий нос, брови с изломом, миндалевидные голубые глаза (они сейчас закрыты, но я их прекрасно помню), загнутые длинные ресницы и тонкие твердые губы. Да, пожалуй, будь он артистом кино – его фотографии пользовались бы большим спросом у девчонок. (Этого ещё не хватало!) Мне больше всего нравились в нем даже не глаза, а лукавые искры в них, от которых не спрячешься.

Неужели я в него безнадёжно влюбилась? Нет… Я не хочу. Только потому, что во мне он видел только «кисельную барышню» и «лисичку со скалочкой».

Но теперь он у меня в руках! Я сделала человечка из своего указательного и среднего пальца и, тихонько скомандовав ему: «Банзай!» – отправила на взятие Михаила в плен. Мой человечек прошёлся по его губам, потопал на них за то, что они только и знают, как отдавать приказы и подсмеиваться; взобрался на его нос, перешёл, как по мостику, к глазам, которые никак не хотят замечать во мне привлекательной девушки, взъерошил брови домиком и принялся лохматить волосы, чёрные, как ночь.

Взятие в плен прошло успешно. Противник даже не сопротивлялся, а мирно спал, не проронив ни единого слова. Намаялся бедненький…

И вдруг мне до того стало его жалко! Ведь этот молодой и сильный парень ежедневно рискует собой и может быть замучен по первому подозрению. О том, что то же самое грозит и мне, я не думала. А я ещё и обижаюсь на него…

Неожиданно для самой себя я поцеловала его в щеку. И тут же испугалась своего порыва. Вдруг подумает, что навязываюсь? Но он спал.

Тогда я принялась сочинять его сонное бормотание, включив туда несколько раз своё имя в сопровождении самых нежных прилагательных. Когда, выражаясь языком разведки, дезинформация была готова, принялась его будить. Михаил встал, взлохмаченный и смешной:

– Ну, что я там наговорил?

– Лучше сам читай, а то не поверишь, – сообщила ему равнодушным тоном.

Он стал читать вслух, удивленно поднимая брови:

– Это говорил я?

– Еще.

Он прочитал ещё раз, но уже с выражением:

– Ты довольна?

Я чувствовала себя победительницей. И вдруг Михаил разразился хохотом. Он, смеясь, откинулся назад, потом со стоном ткнулся в листок, лежащий у него на коленях. Немного успокоившись, повернул лицо ко мне и резанул своими лукавинками:

– Грубо сработано. Ты думаешь, я дезу[1] от истины не отличу? Когда записывают за кем-то, то почерк быстрый и неровный, а у тебя все буковки, как на подбор. Но я это сохраню. Ведь это именно то, что ты хотела бы от меня услышать? Так?

– Отдай! – Я попыталась отобрать листочек, но Михаил, ловко увернувшись от меня, запрятал его к себе за пазуху.

Его губы задергались.

– И последний вопрос: Наташенька, как там японцы кричат перед атакой?

– Так ты не спал?! Ты всё это нарочно придумал! – Я поняла, что меня опять разыграли, как ребенка. – Как не стыдно меня дурачить? Ты… ты опять всё подстроил!..

– Я просто узнал некоторые нюансы. Я же разведчик.

– Теперь доволен?

– Даже очень. – Он широко улыбался.

Мне ничего не оставалось делать, как улизнуть во двор, чтобы избежать продолжения разговора.

Солнечные лучи отчаянно бились в окно и, пересекая комнату поперек, пытались заглянуть мне за закрытые ресницы, чтобы сообщить о наступлении утра. Сашка, на ходу уминая кусок хлеба, куда-то убежал, сообщив мне, что назначаюсь старшей (кто же тогда был за младшего, если кроме кота в доме никого?).

Я поднялась с кровати, искупала свои ноги в солнечном ручье, который исходил из окна и вливался в светлый квадратик на полу. После знакомства с Михаилом я, наверное, впервые за последнее время заинтересовалась собственной внешностью. Я подошла к большому зеркалу и критически осмотрела себя: что ж, совсем неплохо для голодного времени.

Говорят, у мужчин какие-то свои понятия о красоте. Судя по тому, что они оглядывают девушку всю целиком, значит, – фигура. Я зацепила рукой сзади лишние складки рубашки и стянула потуже. Вроде всё, что положено, было. Если только вот здесь чуть-чуть прибавить… Я повернулась боком. А живот плоский, как разделочная доска. А откуда же ему взяться?

С фигурой разобрались. Что ещё? Судя по опыту, мужской взгляд начинается с ног. Я подобрала подол рубашки повыше, ещё выше. И ещё немного. С облегчением вздохнула: прямые, как струна. Очень уж Михаил не любил, когда у женщин ноги кривые. Для таких, по его словам, юбка до пят – пожизненный фасон.

Размышляя о странных мужских вкусах, я надела платье, заплела две коротенькие тугие косы. Получилось очень похоже на школьницу. Расчесала волосы снова и заколола их шпильками на затылке, оставив на шее небольшие завитки. Так я выглядела намного старше и серьёзней.

Снова обратила внимание на своё лицо. Широко распахнутые карие глаза с чёрными ресницами (пожалуй, не хуже, чем у Михаила), как истинное зеркало души, выдавали всё, о чем я думаю, и мне стоило больших усилий прятать свои мысли от посторонних. Ничем не примечательный обычный нос. Губы небольшие, но полные. Вспомнилось выражение Михаила: «пухлый ротик, похожий на бантик». Какое несправедливое сравнение! А ещё, по его же предположению, пухлые губы – это хорошо, даже в темноте не промахнешься. Так обидно: какие же они пухлые? Обыкновенные.

С недовольным видом всмотрелась в зеркало и рассмеялась. А ведь и правда, когда меня «задевают», мой «пухлый ротик» становится похожим на «бантик», а Михаил, запустив пару шуточек в мой адрес, с удовольствием наблюдает за этим процессом. Только я о нем вспомнила, как услышала позади себя участливый голос:

– К родителям претензий нет?

Я вздрогнула и отскочила от зеркала.

– Подсматривать нехорошо. Мог бы кашлянуть, – проговорила я, слегка заикаясь от неожиданности.

– Я же не больной, – невозмутимо возразил Михаил. – И вовсе не подсматриваю, а веду наблюдение за интересующим меня объектом. Дверь открыта – зайти мог любой. Между прочим, грабежи никто не отменял. Передай это своему «братцу».

Мне было стыдно за свой недавний вид. Мучило сомнение: всё он видел или нет. Михаил, закинув ногу на ногу, с деланым интересом разглядывал книгу.

– Не волнуйся, я не смотрел. Было что-то интересное?

По тому, как он прикусывал губы, стараясь удержать их в серьёзном положении, и разглядывал страницы с перевернутым текстом, я поняла, что он видел всё. Справившись с собой, Михаил сообщил:

– Вообще-то я по делу пришёл. На работу пойдешь. В госпиталь. Я договорился. Будешь за немцами судно выносить, – не удержался он от ехидной реплики.

– Не пойду.

– Брезгуешь?

– За тобой или Сашкой – хоть всю жизнь. За ними – не буду.

– Вот заноза, – вздохнул Михаил, откладывая «недочитанную» книгу. – Уточняю: я не согласия спрашиваю, а приказываю. Будешь сообщать мне номера и расположения частей раненых, рода войск и прочее и прочее и прочее. И слушать, слушать… А потом всё мне – на сортировку.

Он поднялся и направился к выходу и обернулся только у самой двери:

– Только, пожалуйста, будь поприветливее. Надо попасть в офицерские палаты.

Немецкий госпиталь располагался в двухэтажном здании, окна которого выходили на пруд, окруженный аллеей молодых лип с искореженными от взрывов стволами. Трудно представить, что когда-то здесь была школа. Парты уродливой грудой свалены в углу двора, гипсовая фигурка горниста с обломанными руками лежала на дне когда-то красивого, а сейчас заснувшего фонтана, который напоминал большую урну для мусора. Из приоткрытого рта дельфина вырывалась не струя водных брызг, а, скорее, безмолвный крик. На спортивной площадке стояли два танка, обратив свои смертоносные жерла пушек в сторону прилегающих улиц. У входа в ворота и на крыльце расположились автоматчики.

Мне было трудно возвращаться в это здание. Именно в нем размещался наш, русский госпиталь, в котором я успела проработать чуть больше месяца.

Когда началось отступление наших войск, спешно проводилась эвакуация раненых. Машин катастрофически не хватало, и нам, трём молодым медсестрам, было поручено проводить партию ходячих больных на вокзал и проследить за их отправкой. Было дано разрешение уехать с ними, но мы остались.

Возвращаясь, натолкнулись на немцев, которые прорвали оборону и почти беспрепятственно захватили госпиталь. Они быстро навели свой «порядок». Пока самолеты бомбили станцию, новые «хозяева» спешно грузили оставшихся раненых и увозили в неизвестном направлении. В здании слышались женские крики, стоны и выстрелы – добивали тех, кто не смог встать.

Персонал госпиталя заставили убирать трупы и готовить места для новых больных. Тех, кто отказался, расстреляли тут же, во дворе. Мы всё это видели, притаившись в липовой аллее. Когда был убит главный врач, мы, не сговариваясь, бросились врассыпную, на ходу срывая халаты и белые косынки.

Я не была военнообязанной и носила штатское платье, поэтому меня никто не остановил. Добежав до дома, я заперла двери и стала ждать, что за мной придут. Но в тот день чужие на нашей тихой улочке так и не появились. Не было их и на второй день. И через неделю обо мне никто не вспомнил.

Сейчас я должна всё это забыть, будто не было ничего, иначе очень просто сорваться. А ещё надо в госпитале сблизиться с соотечественниками, понравиться начальству и угодить больным. На этот «пустячок» Михаил отвел мне неделю, предусмотрительно заметив, что «козья морда в волчьей стае смотрится эффектно, но неумно».

В госпитале уже работало несколько русских. Они собирались в свободные обеденные минуты в комнате сестры-хозяйки чайку попить и рассказать последние сплетни, которые почему-то уважительно назывались новостями.

Михаил часто приходил меня проведать, внося оживление в женский коллектив. Для каждой он находил слова, от которых хотелось посмотреться в зеркальце. В эти моменты я непонятно почему тихо злилась.

Больше всех он одаривал комплиментами санитарку Танюху, некрасивую, с грубыми, будто вытесанными топором, чертами лица. Вся её привлекательность умещалась в глазах, которые были большими и очень добрыми. Танюха (так её все называли) носила красные туфли на каблучке с оторванным бантиком, которые так не вязались с её нескладной фигурой. Михаил величал её принцессой. Она всякий раз от этого густо краснела и смущенно отмахивалась от его шутливых комплиментов: «Ну уж, скажете тоже… Какая из меня принцесса? Да ещё красавица…»

Изо всех русских, работающих в госпитале, обращала на себя внимание Лиза, или Эльза, как её звали немцы. Это была ярко накрашенная, с выщипанными бровями-дужками высокая статная женщина лет двадцати восьми. Она, несомненно, знала себе цену и смотрела на других свысока, причем курила и высказывалась довольно цинично по любому поводу.

Мне было очень неприятно, что Лиза буквально поедала Михаила глазами. В эти минуты хотелось вцепиться в её шестимесячные кудри и потыкать накрашенной мордашкой о стол. Из-за него наши отношения складывались довольно напряженно, временами перерастая в скрытую войну с переменным успехом. Вчера мы с ней чуть не разругались.

– Вон опять твой красавчик идет, – она первая заметила Михаила из окна. – Что, ему тут медом намазано что ли?

– Так ведь мой, а не твой. Можешь не пялиться. – Я, как могла, держала оборону, выполняя тайные инструкции.

Она презрительно фыркнула:

– Сейчас твой, станет мой. Ты у него не первая и не последняя.

– Бесстыжая ты, Лизка. У тебя хоть капля совести осталась? – вступилась за меня Танюха.

В ответ Лиза громко рассмеялась, продемонстрировав ряд ровных белых зубов:

– Это я-то бесстыжая? А она? – Повернувшись вокруг себя, как бы призывая в свидетели остальных, она уперла руки в боки. – Он ей, между прочим, не муж. И никогда им не будет. Поматросит, да и бросит.

Что ей можно ответить? Когда самой не оправдаться, разве на чужую совесть пальцем укажешь? Вспомнился очень неприятный случай. Я встретилась на улице со знакомым парнишкой «из наших». Он преградил мне дорогу и ехидно поинтересовался:

– Не надоело офицерью подушки взбивать?

Я попыталась его обойти, но он снова встал на моем пути.

– Хорошо ещё своих не сдала. Как таких земля носит? Не спотыкаешься ещё? – участливо поинтересовался он.

Меня в тот момент как плеткой стеганули: значит, так думают и остальные… Мне хотелось крикнуть, что я не та, за кого они меня принимают, что я по-прежнему с ними. Но мне строжайшим образом было запрещёно общаться с подпольщиками. Я резко оттолкнула парня и поспешила прочь. Но подвернула ногу и на самом деле чуть не упала. Сзади послышался довольный смех.

Весь вечер я не выходила из-за своих занавесочек, а пролежала на кровати, тупо уставившись в одну точку. Если бы Михаил пришёл в тот день ночевать, я бы вцепилась в его ненавистный мундир и потребовала, чтобы он на мне фиктивно женился. И то не так стыдно.

С самого утра у меня что-то не клеилось: то я налетела в коридоре на какого-то важного военного из штаба армии, то опрокинула лоток со шприцами, за что мне крепко досталось от старшей медсестры, толстой рыжей тётки, ненавидящей всех, кто чем-либо превосходил её, умом ли, стройностью или просто молодостью. А ещё в конце смены неудачно нагнулась, переставляя коробки с постельным бельем в подсобке, и повредила замок-молнию на юбке.

Укрывшись от посторонних глаз за ширмой, я пыталась его починить. Я торопилась, потому что Михаил предупредил, что сегодня за мной зайдет. Он ждать не любил. А вот и он, узнаю его по голосу.

– Салют заложникам Гиппократа. Где моя киса? Понял, придется ждать.

Сладкий голос Лизы (значит, она тоже ещё не ушла) ответил:

– Зачем она тебе? Чем я не хороша?

Удивительно, но её как подменили. Воркующим голоском (с нами она разговаривала по-другому) она предлагала себя, как на рынке.

Мне было так неприятно это слышать. Что ей, других не хватает? Зачем она к моему-то лезет? Потом одернула себя: какой же он мой? Неизвестно чей.

Чувство неприязни к Лизе усиливалось с каждой минутой. Я очень спешила, наверное, поэтому у меня никак не получалось починить молнию. Меня подстегнул сдавленный голос Михаила:

– Лизонька, что ты как смола-липучка? Задушишь ведь.

После этих слов я оставила попытки ремонта и, надев юбку на себя, просто зашила её нитками через край, одернула кофточку и вышла из укрытия. Но тут же опешила от увиденного.

Михаил, развалившись в кресле и положив ноги на соседний стул, со скучающим видом перелистывал затрепанный немецкий журнальчик. Лиза стояла у него за спиной и заглядывала ему через плечо, наклонившись так низко, что своими волосами касалась его щеки. Она обнимала его!

Я хотела незаметно уйти. Мне было неприятно видеть их вместе. Но почему-то не могла двинуться с места, отказываясь верить тому, что видела.

Лиза мне и раньше не нравилась. Я знала, что она вовсю гуляет с немцами. Но Михаил… Неужели он тоже связан с ней? Я пребывала в полной растерянности. А Лиза бессовестно зазывала к себе моего «жениха»:

– Приходи ко мне в любое время. А лучше переезжай совсем. Я всё для тебя сделаю.

– Даже сапоги чистить будешь? – без особого энтузиазма отреагировал он.

– Буду.

– Спасибочки, я не грязный.

Михаил бросил журнал на стол и резко стряхнул с себя её руки. Лиза, не обратив внимания на грубость, бесцеремонно плюхнулась ему на колени.

– Слезь, дура, раздавишь! – раздражаясь, вскричал он и, спихнув её, поднялся. – Что ты пристала ко мне, как вошь порточная? Зайду, только отвяжись.

Это было явным оскорблением. Но вместо того чтобы возмутиться, Лиза устремилась за ним и повисла у него на плече.

Я никогда не думала, что Михаил так может разговаривать с женщиной, но и не предполагала, что женщина может вести себя так, ковриком выстилаться у ног, забыв про гордость и достоинство.

«Вот так, наверное, и уводят мужей», – размышляла я. А для себя отметила, что замуж за красивых выходить опасно: всю жизнь придется отбиваться от желающих откусить от чужого пирога.

Я решила идти в контрнаступление и показать Лизке, что как бы она ни старалась, она его не получит.

– Пупсик, домой! – бодро скомандовала я голосом дрессировщика.

Лиза резко отпрянула в сторону.

– Ты?.. – растерянно протянул Михаил. – А мы здесь… о погоде…

Было видно, что он никак не ожидал моего появления именно сейчас. Я, не дав им обоим опомниться, по-хозяйски подхватила его под руку и, окинув опешившую Лизу победным взглядом, «заботливо» посоветовала, намеренно подчеркивая разницу в годах:

– Прикрой форточки – от сквозняков в твоём возрасте появляются морщины. Да, чуть не забыла, – бросила ей, направляясь к выходу, – грязную обувь я вышлю по почте.

Оставив опешившую Лизу одну, мы прошли по полуосвещённому коридору, миновали посты и вышли за госпитальную ограду. Михаил на меня как-то странно посмотрел и с шутливым восхищением сказал только одно слово:

– Сильна-а!

Налетевший ветерок обдал свежестью и после больничных запахов показался каким-то нездешним.

Некоторое время мы шли молча, каждый размышляя о чем-то своём. Я думала, что если Лиза так откровенно вешается ему на шею, то сколько по городу ещё таких «Лиз»? Одиноких много…

Если бы Михаил выглядел чуть попроще, мне было бы спокойнее. Я мысленно удлинила и загнула вниз его нос, лицо представила квадратным, волосы – реденькими и рыжими. Я бы его и таким полюбила. А глаза… Нет, глаза мне стало жалко трогать.

Вспомнилось, как Лиза бессовестно обнимала его, а он преспокойно сидел, будто не замечал этого. «Вот как добиваются мужского внимания. Я так никогда не смогу, – с досадой размышляла я. – Зато дурой никто не назовет».

Я искоса взглянула на своего спутника: он сосредоточенно о чем-то думал, не обращая на меня никакого внимания, как будто ничего не произошло.

– А ты, оказывается, имеешь бешеный успех у женщин, – напомнила ему о себе.

Михаил неопределенно пожал плечами:

– И сам не рад. Вывеска виновата.

– Гордишься?

– Чем же? – переспросил он. – Хорошая картина не имеет права гордиться собой – её написал художник. Так и красивый человек получает даром то, чем любуются люди. Но это не его заслуга. И даже не его родителей. Человек рождается не таким, каким его хотят видеть, а каким он задуман свыше. Иногда красота – тяжкое бремя. И не все его выдерживают. А за толпой поклонниц трудно разглядеть любящее сердце.

– А тебе, похоже, нравится такое внимание. Как петух, крылья распускаешь.

Я сама себя не узнавала: завелась, как хорошая машина, с пол-оборота. Михаил посмотрел на меня удивленно, но промолчал.

– Ты к ней ходишь? – задала мучивший меня вопрос.

– Это не то, что ты думаешь. Доступность женщины снижает её ценность. Не люблю дешевые подарки.

– Но ведь принимаешь? – не унималась я.

– Она мне нужна как источник информации, – спокойно возразил он.

Я вспомнила Лизу, сидящую у него на коленях, и ревность захватила меня с новой силой:

– И как ты её получаешь? В обмен на что?

Михаил, не собираясь оправдываться, в ответ хитро сощурил один глаз:

– Это допрос с пристрастием или простая ревность?

Я понимала, что поступаю глупо и потом об этом буду жалеть, но не могла остановиться:

– Неужели тебе нравится этот павлин разукрашенный?

Михаил скривился, как от кислого:

– Если честно, то мне больше Танюха по душе. Бывает фигура, а под ней – дура. Вот смотри, – он легонько тронул носком сапога лежащую на тротуаре жестяную банку из-под ананасового сока, – вроде тоже красивая. А на самом деле, – он с силой пнул банку, и она, противно дребезжа, покатилась по асфальту, – пустая.

– Что же она к тебе лезет? Значит, повод дал.

– Повод дает женщина. Я-то тут при чем?

Я продолжала говорить, что надо было её сразу отшить, чтобы руки не распускала.

Поглощенная разговором и не замечающая ничего вокруг себя, я вышла на проезжую часть и чуть не попала под машину. Михаил вовремя рванул меня за руку.

– Куда ты под колеса лезешь? Ты же не Анна Каренина.

Выслушав его ехидное замечание, я резко вырвала свою руку.

– Зря ты так, – досадливо сказал он. – За нами Лиза идет. Она будет рада, что мы поссорились.

Сзади слышался неторопливый стук каблучков. Чтобы насолить другой женщине, в которой мне виделась нахальная соперница, я взяла Михаила под руку и приклонила голову к его плечу. Он удивленно покосился на меня, затем мягко освободил свою руку, и она скользнула по моей талии.

Я торжествующе посмотрела вслед удаляющейся женщине. Это была не Лиза. Перехватив мой недоуменный взгляд, Михаил пожал плечами:

– Я обознался.

Но у него были слишком честные глаза, чтобы ему поверить.

У ворот дома нас встретил Сашка с пустыми ведрами и, удивленно уставившись на Михаила, спросил:

– А разве ты никуда не идешь?

Михаил непонимающе посмотрел на него, а потом сорвался с места и в три прыжка достиг крыльца. Обернувшись на пороге, спросил:

– Ты мне рубашку погладил?

– Погладил, – ворчливо отозвался Сашка, – и рубашку, и шнурки от ботинок. В следующий раз пусть тебе Наташка гладит. Я вам не Золушка.

Но Михаил уже не слышал, так как был уже в доме. Мне стало интересно, почему он так торопится:

– В самом деле, куда это он?

– На свиданье.

Я ему не очень-то и поверила:

– Да ну тебя, Сашка. От тебя никогда правды не добьешься.

Я прошла вперед и нерешительно остановилась у двери в сенях: стучать или нет? Немного поразмыслив, всё же тихонько постучала.

– Войдите, – прозвучало нараспев в ответ.

Я потянула за ручку двери и, едва перешагнув порог, замерла на месте. Нет, передо мной стоял не Михаил, а совершенно другой человек в элегантном костюме в мелкую полоску, в голубой, под цвет глаз, рубашке. Если бы я его встретила в таком виде на улице, то не сразу узнала бы. Я не сводила с него изумленных глаз: так вот он, оказывается, какой на самом деле! Без ненавистного мундира он мне казался почти принцем. Даже выражение лица было другим.

Я, подогнув ноги под себя, уселась на старую тахту и, не отводя глаз, наблюдала за ним. Михаил никак не мог завязать галстук. Узел получался то слишком широким, то, наоборот, очень затянутым. Вот уж не думала, что с этим у него будут трудности.

– Давай я попробую, – предложила ему помощь.

Он с облегчением согласился и, виновато улыбнувшись, пояснил:

– Надо же, совсем забыл, как это делается.

Я развязала неудачный узел и переделала по-новому, подушечкой, слегка наискосок.

– Тебе такой?

Затем снова развязала и сделала узел треугольником.

– Или такой?

Он всё время старался подглядывать за моими действиями, поэтому опускал голову и, подбородком касаясь рук, мешал мне:

– Пожалуй, второй мне больше понравился.

Сашка, поставив полные ведра в сенях, зашёл в комнату и, удивленно вскинув брови, заметил:

– Ничего себе эксплуатация трудящихся!

Михаил переменился в лице и саркастически поинтересовался:

– Ты сам-то когда-нибудь с галстуком мучился?

– А ты коровник убирал? – невозмутимо парировал Сашка.

– Мне сейчас не до коров. У меня сегодня международный женский день получается. Едва от одной дамы отбился, как уже вторая ожидает.

Вот тебе и раз! Значит, это правда? Для меня он костюм никогда не надевал. А сейчас вырядился для какой-то тётки. Франт несчастный! Я изо всей силы затянула узел на галстуке, да так, что Михаил простонал:

– Наташка, задушишь ведь! Кто тогда будет Родину защищать? – И, ослабив галстук, с неудовольствием добавил: – От вас, женщин, мне одни неприятности. Это мешает работе. Сядь, – и указал глазами на стул.

Я присела на краешек табурета. Михаил, прислонившись спиной к серванту, сложил на груди руки:

– Давай поговорим по-взрослому, чтобы больше к этому не возвращаться. Всё, что я сейчас расскажу, для меня как присохшие бинты отдирать: вроде бы затянулось – и опять по живому. Но по-другому, похоже, нельзя. Я не хочу, чтобы ты меня, настоящего, путала с тем, кого сейчас видишь… – Он помолчал немного, как бы собираясь с мыслями. – В юности я верил в своё светлое будущее. А как же иначе? Родители не последние люди в государстве. Учись – все дороги открыты, мечтай – и будет! Я уже в шестнадцать лет на отцовской машине на даче гонял. Но так было, пока жизнь не вылечила. Так мозги промыла, что я понял: у нас любой, даже самый значительный человек – ничто. Будущее может рухнуть в один миг. Это случилось, когда мама приглянулась одному типу. – Лицо Михаила помрачнело, и ладонь, лежавшая на столе, сжалась в кулак. – Многие считают, что у актрис сочетание красоты и верности невозможно, поэтому маме приходилось всю жизнь защищать своё достоинство от слишком навязчивых поклонников. А когда тот наглец явился к нам домой, отец, как настоящий мужик, спустил его с лестницы. Ночью приехал «воронок». Отца забрали за контрреволюционную деятельность. Я забросил университет и уже собрал чемоданчик – по одному у нас не сажают.

Я слушала его, затаив дыхание, но не удержалась и воскликнула с негодованием:

– Надо было обратиться куда-нибудь, ведь это же несправедливо!

– Куда?! – простонал Михаил – Этот негодяй оказался следователем и стал вести дело отца. Мама могла бы всё уладить, но отец бы ей никогда не простил. – Он помедлил и добавил тихо: – Я, наверное, тоже. Мама никуда не выходила и почти никому не открывала. Это было опасно: во дворе постоянно дежурила незнакомая машина. Самое страшное, что во всём мама винила только себя. Я ходил за ней по пятам, боялся, что наглотается таблеток или откроет газ. Но однажды к нам пришла какая-то старушка, что-то положила на стол и ушла. После этого мама будто ожила. Только подолгу запиралась в комнате и что-то бормотала. Я всерьёз опасался за её рассудок. Но вскоре всё изменилось чудесным образом. Того следователя самого посадили, отца вернули, даже принесли извинения. – Он замолчал и, поколебавшись, вынул из нагрудного кармана небольшой прямоугольный сверточек. – Вот он, старушкин подарок.

Когда Михаил осторожно развернул его, на нас глянули добрые, по-детски чистые голубые глаза седовласого старца с маленькой картонной иконки.

– Николай, – прочитал Сашка полуистёртые буквы. – Как твоего отца.

Мы все трое смотрели на эту иконку, как на чудо.

– Мама давала её мне, когда на фронт уходил. А я, дурак, не взял. Потом сам просил по почте выслать. Обещал вернуть лично. – Михаил осторожно завернул иконку и убрал в потайной карман. – Так что сама должна понимать – с этим не покуролесишь. Обязывает.

Он как ни в чем не бывало подошёл к зеркалу, пригладил волосы и сообщил:

– Мне пора. Дамы ждать не любят, – и обратился ко мне: – Как ты думаешь, галстук не очень ярковат для деловой встречи? Дочь коменданта, секретарша моего шефа, обещала похлопотать о моём повышении. «Унтер» – мелковато для разведчика.

Он подмигнул, вышел и, легко сбежав по ступеням, стал быстро удаляться по улице. Я смотрела ему вслед и никак не могла понять, кто он такой, этот мнимый Михаил Завьялов, если любая подробность его жизни заставляет удивляться.

Прошло уже около месяца с тех пор, как у меня дома поселились двое из фронтовой разведки. Но я до сих пор не знала, чем они занимаются. Мои постояльцы куда-то исчезали по ночам, а вопросы задавать мне не разрешалось. Считалось, что «чем меньше знает женщина, тем спокойней спит мужчина». И они действительно спокойно спали большую часть свободного времени. Я же была для них будильником, кухаркой и горничной.

Однажды со мной произошёл не очень приятный случай. Когда я будила Михаила, вместо обычного «пора вставать» потихоньку вытащила из кобуры пистолет и, приставив к его лбу, низким голосом, на какой только была способна, грозно скомандовала: «Рус, сдавайс!»

В следующую же секунду я была переброшена через спящего какой-то неведомой силой и оказалась между стеной, сундуком и бывшем на нём Михаилом. С заломленными над головой руками и пережатым горлом, да ещё придавленная коленом, я чувствовала себя ужасно. Мне было очень больно.

Увидев меня, он удивлённо поднял одну бровь домиком вверх, а потом засмеялся и насмешливо посоветовал: «Если не хочешь, чтобы я тебе что-нибудь сломал, не шути так больше. У меня моментальная реакция, я же профессионал!»

После этого случая я рассуждала так: если Михаил действительно профессионал, тогда почему они с Сашкой не пускали под откос поезда, не устраивали ночных взрывов и не подстреливали из-за угла фашистов? Случайно убитый эсэсовец, пожалуй, единственная жертва. Да и того зачем-то раздели. Одним словом, я не понимала, зачем они здесь, и решила провести разведку боем.

Взвесив все «за» и «против», пришла к выводу, что разговор лучше начинать ближе к концу обеда, когда они уже не голодны, но ещё не разбежались. Сложив руки на груди, я села напротив них и начала разговор издалека. Как и принято, сначала – пара фраз о погоде, затем, как бы между прочим, рассказала о том, что удалось узнать от Лизы. Оказывается, где-то в нашей округе действует группа русских диверсантов «Норд», то есть «Север» по-нашему. Настоящие профессионалы: меняют позывные, время выхода в эфир и даже шифры. Их никак не могут поймать. За старшего группы обещан солидный гонорар, причем за живого вознаграждение удваивается. Подозревают значительную утечку информации о передвижении войск.

– Вот это, я понимаю, ребята работают! – с гордостью в голосе закончила я свой рассказ. – А давайте найдем их. Может, им помощь нужна?

Мои внимательные слушатели многозначительно переглянулись. Ободренная их реакцией, я перешла в наступление:

– А вы чем занимаетесь? Где ваша работа? Может, вы по ночам на свидания бегаете? Я же не знаю.

– От травы за сеном не ходят, – намекая на меня, обронил Сашка, потом звучно поскреб пятерней затылок и игриво толкнул Михаила локтем в бок. – А про свидания мне понравилось. А?

Тот решил не подливать масло в огонь, видя мой боевой настрой:

– Не волнуйся, Наташа, что надо – мы делаем. А паровозик с рельсов пустить и без нас желающие найдутся. А мы, глупыш, – разведка. Нам зря шуметь ни к чему.

Я была в некотором замешательстве. Как объяснить им, что мне просто необходимо совершить что-нибудь героическое, чтобы не было перед другими стыдно. Я ведь толком ничего ещё не успела сделать в свои девятнадцать лет. Из-за того, что Михаилу удалось меня удачно «воткнуть» в немецкий госпиталь, я даже листовки не могла поднимать (тем более их читать), чтобы не испортить репутацию благонадёжной гражданки. Что ж, вот так сидеть и ждать, когда тебя освободят? Ну уж нет!

Я решила применить хитрый ход:

– Почему вы мне не доверяете? Может, лучше сразу повесить на шею табличку «предатель» и провести по городу, чтобы все узнали о том, чего я ещё не совершала?

– Что ты выдумываешь? Мы доверяем тебе свои желудки. Обед был бесподобен. С приправами. – Говоря это, Михаил двумя пальцами аккуратно извлек из своей ложки длинный светлый волос и вопросительно посмотрел на меня.

Его взгляд выражал примерно следующее: «Война – дело мужское, а ваше – кухня, корыто и колыбелька. Вот там и старайтесь».

Заметив моё смущение, Сашка как настоящий друг пришёл на выручку и, не моргнув глазом, соврал:

– Это мой.

Михаил, слегка наклонив голову, как бычок, насмешливо поинтересовался:

– И где ж ты его растил? В носу, что ли?

Сашка что-то шепнул ему на ухо, и, к моей досаде, оба разразились хохотом. Мой героический порыв опять был сорван.

– Запасная антенна радиопередатчика, говоришь? – переспросил Михаил. – Об этом я не подумал.

Я решила не сдаваться:

– Вот-вот, паясничать вы оба умеете, а дела от вас ни на грош. Столько немцев вокруг… – Я осуждающе покачала головой. – А вы частушки непристойные распеваете на пирушках и волочитесь за всеми подряд.

Они удивленно переглянулись: до сих пор ничего подобного от меня слышать не приходилось. Сашка констатировал:

– Это про тебя. Что за частушки-то? Споешь?

– Да детский фольклор про «пару булочек в пэша, два яблочка под ситцем». Погоди. – Михаил отмахнулся от него, как от назойливой мухи. – Интересно же послушать, как прорабатывают старших по званию. Причем безнаказанно. Пока.

– А у тебя, – я перевела свой обличительный взгляд на Сашку, – настолько простецкий вид, только слюни изо рта не текут, чтоб под дурачка не скосить.

Тот хотел что-то возразить, но Михаил тронул его за плечо, и он осекся.

– А уж о чем вы разговариваете… – не унималась я. – Слушать противно.

Михаил лениво потянулся, заломив руки за голову, и неспеша произнес:

– У тебя всё? Хочешь провести комсомольское собрание? Пожалуйста. По поводу меня и Сашки… Умное порядочное лицо сейчас вызывает подозрение, сама знаешь, где все достойные мужчины призывного возраста. – Он помолчал и терпеливо продолжил объяснение: – Мы оба, – он подчеркнул, – оба офицеры. Мы знаем, на что идем. Поймают – мало не покажется. Мы тебя бережем. – Сашка не удержался и вставил: «Цени». – Я считаю, что с девушкой надо ходить не на задание, а на свидание. Ты – наш тыл. А без крепкого тыла слабеет линия обороны. А разговоры… Я не политработник, чтобы идеи задвигать. У каждого из нас за спиной такая наглядная агитация…

Мне сразу вспомнились страшные виселицы, ставшие неотъемлемой частью нашего городка, массовые аресты и расстрелы мирных жителей, вывоз людей в Германию в качестве рабов, избиения на улицах… Когда же всё это кончится?

– Итак, – подытожил свою речь Михаил, – каждый должен заниматься своим делом. Вопросы есть? – Вопросов у меня не было. – Тогда иди и посмотри «ушки».

Мне ничего не оставалось делать, как выполнить приказ. «Посмотреть ушки» значило, что я должна незаметно, как бы выполняя обычную работу во дворе, проверить, нет ли случайных свидетелей или любопытных.

Я тщательно обшарила взглядом территорию двора, щели в изгороди и соседские завалинки. Всё чисто. Минут через десять вернулась в дом и остолбенела: посередине комнаты стоял рослый эсэсовец в кожаном плаще и высокой фуражке.

– Что вам угодно, господин офицер? – Голос у меня был как деревянный, а в голове пронеслась вереница вопросов: как он смог сюда незаметно войти? неужели через чёрный ход? что ему от меня нужно? где же ребята?

Офицер повернул ко мне красивое надменное лицо и насмешливо поинтересовался:

– Что, душа с пятками встретилась? Не узнала, Наташа?

Уголки губ у эсэсовца чуть дрогнули, и лицо просияло той знакомой обворожительной улыбкой, которую ни с какой другой спутать просто не возможно.

– Михаил… Ты? – От неожиданности я даже присела на краешек табурета.

Так вот зачем понадобилось раздевать труп фашиста.

– Что, хорош?

Он повернулся кругом, давая возможность рассмотреть себя во всех ракурсах, и прошёлся по комнате, красуясь. Лицо приняло жесткое и презрительное выражение превосходства над всем окружающим.

– Ага. Хоть сейчас на виселицу. – Это Сашка в форме немецкого солдата вальяжно развалился на диване.

Немного оправившись от испуга, я попросила:

– Вы на задание? Возьмите меня с собой.

– Ладно, – как-то подозрительно сразу согласился Михаил. – Только юбочку надень подлиннее.

Я посмотрела на свою юбку: не такая уж она и коротенькая, до колена. Какая была, ту и надела.

– Зачем это? – опасливо поинтересовалась у него, боясь услышать какую-нибудь колкость.

– А чтоб не видно было, как коленки дрожат.

Сашка прыснул, а я огорченно вздохнула:

– Значит, не возьмете… Награды получать вам, а на виселицу пойдём вместе?

Михаил утвердительно кивнул и мягко, по-отечески уточнил:

– Только идем мы не за наградами, глупыш, а за Родину. А уж там… как она оценит.

– Но я тоже хочу… – Я попыталась объяснить, но он меня перебил:

– «Могу» я бы взял. Да не волнуйся ты, и тебе дело найдется. Помолилась бы за нас что ли… – и скосил глаза в мою сторону: как реакция?

Реакция была соответствующая. Я бы удивилась меньше, если бы он оказался принцем датским (замашки у него на то имелись). Но он – офицер Красной Армии, наверняка комсомолец, да ещё насмешник и балагур – и вдруг… помолиться? Быть того не может! Но такими вещами не шутят…

– Так ведь давно сказали, что Бога нет, – лениво вставил Сашка.

– А дураки взяли и поверили. Что же получается: был-был и вдруг нету? Куда ж Он делся? Так не бывает. Осмелюсь напомнить, у русских ни один великий полководец атеистом не был.

Михаил был настроен явно благожелательно, глаза его сияли. Он стоял между нами, высокий, весь какой-то светлый, торжественный, и посматривал то на меня, то на Сашку, по своему обыкновению, стараясь разгадать направление наших мыслей.

– Суворов в церкви пел, Александр Невский канонизирован, а адмирал Ушаков перед каждым боем молебны служил. Между прочим, поражений у него не было. А у нас как? – досадливо вопрошал он. – Чертыхнулись, матюгнулись, грудь вперед – все пули наши.

Сашка чуть не подпрыгнул на месте, принимая его слова и на свой счет:

– Так она ж, родимая, из глубины души… На передовой с матерком, как с ветерком.

– С этим «ветерком» до Москвы драпали. Хорошо, что нам помогают.

– Союзники, что ль? – презрительно фыркнул Сашка.

– Мозгой-то пошевели в нужном направлении, не опилки же в башке! – воскликнул в сердцах Михаил, досадуя на то, что его никак не могут правильно понять. – Какие союзники?! – И, понизив голос, как некую тайну, сообщил нам: – Говорят, по Москве сначала икону Казанскую по улицам носили, а только потом уже фрицу поддали. А в Ленинграде кто бы выжил? Разве смогли бы истощенные люди такую военную машину, которая всю Европу подмяла, без высшей помощи остановить? Под пули идти легче, зная, что душа есть. Она же вечная. Вот и думай, кто наши союзники.

– Не знал, – задумчиво протянул Сашка.

Михаил быстро подсел к нему на диван и, схватив за плечи, пытался заглянуть в глаза.

– Не увиливай. Если бы я не видел, как ты перед забросом крестишься…

– Я бабушке обещал, – стараясь избежать встречи взглядов, проговорил Сашка.

– Руку-то к своей башке прикладывал, а не к бабкиной, – уточнил Михаил и, свалив друга на сиденье, принялся по-мальчишески тузить бока, – колись, а то хуже будет.

– Жить захочешь – «кукареку» закричишь, – запричитал Сашка, отбиваясь от тычков.

– Не смешно, – строго прервал его Михаил. – Губы у тебя под «Господи помилуй» шевелятся. Брось ломаться, она же не из особого отдела.

Тот хмуро оправдывался:

– «Особый» бывает труднее пройти, чем линию фронта. Ладно уж, – великодушно согласился Сашка, – давай и за меня тоже… попроси там…

Я подумала, что наконец-то настал тот момент, когда узнаю, кто они такие на самом деле:

– А за кого просить? Я же не знаю ваших имен. Настоящих.

Они переглянулись:

– Во раскручивает…

Михаил поднялся с дивана, щелкнул каблуками и, приложив руку к фуражке, невозмутимо сообщил:

– Группа «Север». А там, наверху, – он закатил глаза к потолку, – разберутся, кто такие.

Вот это да! Я обомлела и немного растерялась. Мне стало стыдно за всё, что им только что наговорила.

– Вы и есть тот самый «Север»?

– Пожелай нам удачи и счастливого возвращения, – на прощанье сказал Михаил. – С Богом. Пошелестим штабными бумажками.

Когда я осталась одна, то сразу принялась за выполнение просьбы. Но всё было не так-то просто. Крещёная, я никогда не была закоренелой атеисткой. Помню, даже ходила маленькой с бабушкой в церковь. Мне там нравилось: запах ладана, горящие свечи, красивое пение и возглас батюшки с амвона: «Мир всем!» Мне тогда хотелось хоть полы мыть, лишь бы в церкви. После службы было так высоко на душе, светло… А потом куда-то это всё потерялось, забылось. И вот теперь я даже не могу вспомнить ни одной молитвы. Да-а…

Я порылась в тёткиных шкафчиках, извлекла оттуда бутылочку с маслом, затеплила лампаду, вынула потрепанный молитвослов и стала искать подходящую молитовку. Глаза мои сразу наткнулись на слова «Царю Небесный». Я решила остановиться на ней: если к кому обращаться, то лучше сразу к царю.

Молиться было так непривычно и так непросто, нас же этому в школе не учили. А если бы узнали, что я просто заинтересовалась этим, такое бы устроили, что даже страшно представить. От этой мысли мне стало весело. Я вообразила себя человеком, выполняющим втайне ото всех важное задание, от которого зависит жизнь или смерть. Жизнь или смерть… И тут меня осенила страшная догадка: а вдруг сейчас действительно от меня, от моего старания зависит жизнь или смерть двух людей? И если я сделаю что-то не так, они больше не вернутся. Никогда.

Капельки холодного пота выступили у меня на лбу. Я бухнулась на колени и, судорожно схватив руками молитвенник, будто кто-то собирался его вырвать, стала внимательно вглядываться в каждое слово, вкладывая все мысли, всё существо своё в эту маленькую молитву.

«Царю Небесный…» Красиво-то как! «…Утешителю, Душе истины…» Утешителю… Как он нужен сейчас каждой семье, каждому человеку. И мне. И мне тоже нужен! «…Иже везде сый…» – везде… значит, и здесь? Я даже оглянулась. Глупая, разве мне Он покажется? Да это и не важно. Важно, что Он всегда рядом. «…И вся исполняяй». Он может исполнить любую просьбу… Тогда и мою? Он может всё? «Сокровище благих и жизни Подателю, прииди и вселися в ны…» Выходит (я просто поразилась своему открытию), мало того, что Он «везде сый», оказывается, надо его позвать, чтобы Он соединился со мной в одно, и, наверное, не один раз просить. Но как это возможно? А вдруг Он не захочет «вселиться в ны»? Столько вопросов, на которые захотелось найти ответ… «…И очисти ны от всякия скверны…» Ну какая у меня «скверна»? Не убила, не ограбила. И вдруг из забытых уголков памяти на меня стало надвигаться грозное безликое войско со знаменами, на которых было написано: позавидовала чужой красоте, солгала, отказала в помощи, возгордилась и много другого. Если бы кто об этом узнал… Да легче сквозь землю провалиться! Но Он же «везде сый». Мне стало так стыдно и так страшно, я ощутила себя маленьким, ничтожным человечком. Не одна минута прошла, прежде чем стала читать дальше. «…И спаси, Блаже, души наша». Я ещё и ещё раз прочитала эту строчку. Казалось, гора свалилась у меня с плеч. Всё-таки «спаси». И я добавила ещё одну просьбу, от себя: и жизни, и жизни наша.

Слезы катились по моим щекам. Но это были очищающие слезы. Будто я опять прикоснулась к тому высокому светлому чувству из детства. Было ощущение, что меня услышали. С этой мыслью я приклонила голову на диван и так, полусидя, спокойно уснула.

Спустя какое-то время, сквозь сон я почувствовала, как чьи-то сильные руки перенесли меня на кровать, накрыли одеялом, и кто-то благодарно прошептал, наклонившись к моему лицу: «Спасибо, что была с нами. Мы это поняли».

Любопытная голова курицы высунулась в щель давно не крашенного забора и с интересом осмотрела улицу. Не заметив ничего подозрительного, голова продвинулась ещё дальше. За ней показалась длинная шея, пожалуй, слишком длинная для курицы. Опершись ногами о жердь по ту сторону забора, любопытная курица постепенно протиснулась вся, смешно плюхнувшись в уличную пыль. Но она сразу же встрепенулась, вскочила на ноги и благоразумно огляделась по сторонам. Всё спокойно. Решив своими куриными мозгами, что у дороги червячки сочнее, отправилась на их поиски.

Быть курицей в военное время – задача непростая. Очень многие хотят заполучить такой лакомый трофей. На её беду, одинокую путешественницу заметил немецкий солдат. Лицо его радостно оживилось. Он, смешно растопырив руки в стороны, на полусогнутых начал преследовать добычу. Почуяв неладное, курица заметалась по сторонам, будто пыталась запутать следы. Она перескакивала с одной колдобины на другую, лавируя растопыренными крыльями, спотыкаясь, но не падая, как юная эквилибристка. Однако немца это только забавляло. Он уже представлял несколько вариантов вкусных и питательных блюд из нежданного трофея. Но курица не собиралась воплощать его мечты. Она неслась сломя голову по обочине, умело лавируя между репьями.

Мне стало жалко бедняжку, а ещё больше – её хозяйку. Но как же помочь?

Улучив подходящую минуту, когда преследователь зацепился ногой за камень и чуть не свалился с ног, я приоткрыла калитку. Курица, заметив лазейку, шустро шмыгнула ко мне во двор и затаилась за поленницей. Дождавшись, когда ругань разочарованного немца стала удаляться, завернула беглянку в старый платок и понесла огородами хозяйке. Как та была рада! Детей надо чем-то кормить. А яичко ценилось почти как золотое. Строго погрозив курице, поспешила отправить её под замок.

А я, довольная тем, что сорвала диверсию против мирного населения, вернулась домой, собираясь рассказать обо всём Сашке, но только чтобы Михаил об этом не узнал, а то прозовет каким-нибудь куриным полководцем или предложит создать общество по спасению куриного поголовья.

На порогах я заметила несколько ошметков земли, отвалившихся от сапог. Хотела уже схватиться за веник, но решила сначала вразумить «братца», чтобы грязь в дом не тащил. Пусть сам теперь убирает.

С гневным видом в воспитательных целях с порога набросилась на Сашку:

– Ты не в курсе, что за поросенок у нас на порогах топтался? Столько грязищи приволок.

На мои слова Сашка отреагировал странно:

– Я не могу, – вяло бросил мне в ответ и остался сидеть на месте. – И вообще это не я.

И голос у него был странный, и лицо… Какое-то совершенно без эмоций. Будто он хотел что-то сказать, но не знал как.

– Как это не ты? – возмутилась в ответ. – Выходит, к нам чужой дяденька пришёл, натоптал и ушёл? Красота!

Я даже руками всплеснула. Не люблю, когда врут. Особенно близкие люди. Ведь как они могут быть близкими, если между ними встает ложь? А Сашка для меня был как раз таким, почти единственным человеком, кому я могла верить. И вдруг он врет. Зачем?

Я не успела погрузиться в разочарование, как раздалось откуда-то сбоку:

– А дяденька никуда не ушёл, – послышался ехидный голос. – Он здесь подождёт твоего хахаля. И всех сразу накажет.

Я повернула голову и только сейчас заметила взъерошенного парня с пистолетом в руке. Мне он показался знакомым. Среднего роста, худоватое лицо, на котором выделялся нос с горбинкой, как у римских воинов, белесые волосы топорщились в разные стороны. Одет он был в потертое пальтишко с аккуратной латкой возле кармана. Точно, это тот самый парень из подполья, что недавно мне повстречался на улице. Он вел себя очень уверенно и даже надменно, показывая своё превосходство над нами.

Свободной рукой он толкнул меня в сторону тахты, на которой смирно сидел Сашка. Я присела рядом и заметила ещё одного гостя. Он закрыл собой выход. Второй был повыше ростом и поплотнее. Он был спокоен, готов выполнить поручения своего товарища. Его рыжеватые волосы были аккуратно приглажены.

– Вот ты и попалась, – горбоносый грязно выругался в мой адрес, – гуляла-гуляла и, наконец, догулялась. – Он расхаживал по комнате, размахивая пистолетом. – Расплата пришла тебе, мамзель, последний денек доживаешь. Придет твой хахаль, и всех в расход пустим.

– За что это в расход? – Я пыталась потянуть время, удивляясь, что Сашка ничего не предпринимает, будто ему дела нет до того, что нас сейчас расстреляют, причем свои же. Он же как-никак разведчик, должен уметь из всяких ситуаций выходить.

– За что?! – Горбоносый крутанулся на каблуках. – А ты сама подумай. С немцами романы крутишь? Крутишь! В госпитале фашистов лечишь? Лечишь! Ведешь аморальный образ жизни! А вдруг ты ещё и наших начнешь закладывать? А?! – возвысил он голос.

Наверное, он выглядел очень угрожающе. Во всяком случае, пытался это сделать. Но меня смешил его торчащий из белобрысой шевелюры вихор. При его выкриках он дергался и колыхался, будто дрыгал ножками.

– Тебе не страшно? – наклонился он к моему лицу. – Конечно, мы не пытаем, как твои дружки, и ногти не рвем. Но завтра солнышко ты уже не увидишь.

– Разве ты получил задание меня убрать от подполья? Приказ получил? – допытывалась я. – За самоуправство тебя не похвалят.

– А я инициативу проявил. Чем больше крыс убьем, тем чище будет воздух. – Он помолчал немного, разглядывая моё лицо. – А такая милая девушка поначалу была. Скурвилась, стерва. Ну, ничего, за всё заплатишь.

Как ни странно, но я его совершенно не боялась. Если Сашка спокоен, значит, всё под контролем. Михаил придёт – разберется.

Долго ждать не пришлось. Скрипнула калитка, кто-то легко взбежал по ступеням. Гости моментально скрылись: горбоносый отступил за занавеску, где стояла моя кровать, а рыжий спрятался на кухне за печкой. Я всем своим существом чувствовала направленный на меня ствол. Очень неприятно быть на мушке. Мелькнула мысль, а вдруг нас и правда всех сейчас постреляют? Вот уж обидно будет.

Наконец вошёл Михаил с недовольным лицом и сразу начал нас с Сашкой распекать. Он сейчас походил на сварливую свекровь, поучающую незадачливую невестку:

– Что за грязь вы там развели на порогах? Я чуть не споткнулся. Я не требую красную дорожку передо мной расстилать, но вон то безобразие могли бы и убрать.

– Будет тебе красная дорожка, не сомневайся, – как из погреба, донеслось злорадное пояснение, и незваный гость вышел из-за занавески, держа перед собой пистолет. – Руки вверх, падла!

– Не понял, – произнес Михаил, обращаясь ко мне, – гости в доме, а стол не накрыт. Наташенька, я разочарован. Ты же у меня обычно такая хозяйственная.

– Руки, сказал! – начал нервничать горбоносый, но немного успокоился, когда увидел, что рыжий вышел из кухни и приставил к моему горлу наш кухонный нож.

– Настоящий, что ли? – спокойно поинтересовался Михаил, с любопытством рассматривая оружие противника. – А патроны-то есть или мамка отобрала?

– Вот мозги тебе вышибу, тогда узнаешь, – пытался шутить горбоносый, он никак не мог понять, почему его здесь никто не боится.

– Без мозгов поздно будет. Хотелось бы заранее оценить серьёзность нашей беседы.

Если изначально гости рассчитывали на наш испуг, то сейчас были в некотором замешательстве, которое пытались скрыть. Карательная операция больше походила на плохой спектакль. Теперь уже они сами сомневались, кто в нем настоящие актеры, а кто зрители.

Вдруг Михаил коротко вскрикнул и со страдательной гримасой на лице, причитая, стал медленно опускаться на корточки:

– Ой-ёй-ёй… Чего-то ногу свело… Больно так! Присяду ненадолго, может, пройдет. Санек, дай мне табуреточку.

Гости переглянулись, не понимая, что же им-то делать. Их расчет на внезапность не сработал. Но выполнять задуманный план они почему-то не решались.

Воспользовавшись моментом, Михаил резко рванул на себя самотканый половик, на котором стоял горбоносый. Тот выронил пистолет и неуклюже повалился на пол. Через секунду командир в один прыжок подскочил к падающему, подхватил оружие и стал вязать ему руки первой попавшейся тряпицей. В это же время Сашка, схватив табурет, обрушил её на голову второго. Тот ойкнул и сполз по стене.

Минут через пять оба незваных гостя сидели с подавленным видом и связанными руками на полу, привалившись спинами к старому диванчику, и ждали своей участи. Я даже представить не могла, что теперь будет делать Михаил. Отпустить их он не мог – это показалось бы подозрительным. Но не убивать же своих, они же шли мстить за моё мнимое предательство.

Действия командира мне редко удавалось предсказать. Никто не мог знать, что происходило у него в голове. Мне кажется, Сашка тоже не пытался этого сделать. Он просто улавливал заметные только ему сигналы и слепо повиновался, подчиняясь правилу: «Никакого личного творчества, думаю здесь я». Сразу понятно, кто он, этот «я». Вот и сейчас он вместо разборок потребовал:

– Наташенька, где мой законный ужин? Я со службы пришёл, уставший, голодный. А ты не поцеловала, не обняла, как чужая, в конце концов.

Я засуетилась. Пока накрывала на стол, не заметила, что рыжий подставил мне ногу, и я споткнулась, чуть не выронив чугунок с картошкой. Михаил заметил, молча встал и с силой двинул ему так, что мой обидчик скорчился от боли; потом спокойно вернулся на своё место.

За ужином он рассказывал какие-то байки про сослуживцев, сболтнул, что завтра пообедать не удастся – будет массовая облава на рынке. Потом стал расспрашивать Сашку, починил ли он баню, а то она в последнее время дымила по-чёрному. Потом долго и утомительно перечислял, что закупил по очень сниженной цене на барахолке какой-то хмырь, которого мы и знать не знали, да и познакомиться не жаждали. И словно не было этих двух связанных гостей из леса, которым так и не удалось совершить свой акт возмездия.

Поблагодарив за ужин, Михаил вышел из-за стола и навис над пленными:

– Ну что ж, Наташенька, теперь рассказывай, что за мужики у тебя дома толпятся. Мне уже начинать ревновать, или это по работе зашли?

– Веселый ты… – хмуро буркнул рыжий.

– Это есть, – довольно ухмыльнулся Михаил и, картинно усевшись на табурет напротив, начал рассказывать: – А скоро ещё веселей будет. Скоро всех партизан накроют медным тазом, потому что есть один добрый человечек, который специально был внедрен в отряд. Так вот он и покажет дорожку веселым дядям, у которых в петлице две молнии.

– Эсэсовцы, что ли? – уточнил Сашка.

– Они самые. Застоялись жеребцы без дела. Понагнали их со всего свету. Весь шнапс выжрали заразы. Пусть теперь у партизан самогонкой разживутся.

Сашка заразительно засмеялся. Он явно представил картинку, как вальяжные гогочущие жеребцы в эсэсовской форме лакают из корыта вонючую жидкость, а потом спросил:

– А с этими что делать-то будем? Скоро спать. Они ночью могут спереть чего-нибудь. Вон нож наш чуть не умыкнули.

Я не знала свою роль в этом спектакле и боялась сказать лишнее, поэтому помалкивала. Могла только наблюдать со стороны и старалась быть незаметной. За последнее время любое моё вольное выступление в присутствии посторонних оборачивалось конфузом, поэтому я вовремя вспомнила золотое правило образцовой жены про драгоценное молчание. Это спасло мне несколько нервных клеток.

Михаил подошёл к рыжему и, грубо схватив его за грудки, приподнял. Затем принюхался и спросил:

– Партизаны, что ли? Дымком потягивает. Семья в городе осталась? Братишки, сестренки? Что молчишь-то? Наташ, есть у него кто?

– Да вроде есть два братика. А зачем тебе?

– Чтобы беседа была задушевней. Зачем нам ждать того доброго человека? Дорогу к партизанам и я могу показать. А этот яркий юноша мне поможет.

Тот, побелев, но стараясь сохранить самообладание, отрицательно замотал головой.

– Санек, у нас топор есть? – в создавшемся положении как-то прозаично прозвучало.

Тот удивленно воскликнул:

– Ты чё? – и запротестовал: – В избе нельзя! Сам же только что на нас орал за грязь на крыльце. Давай уж лучше во двор.

– Во двор так во двор… И правда, там воздух свежее, а то надышали тут лесные вояки, не продохнуть.

Они поволокли ошалевшего парня по порогам, оставив второго в ожидании. Я поспешила следом, теряясь в догадках: неужели сейчас случится страшное? Оглянувшись, заметила, как горбоносый нервно теребил самодельные узы, пытаясь освободиться. Я не знала, надо ли на это как-то среагировать или это сделано специально, и решила спасать другого, находившегося в более опасной ситуации.

От увиденной картины у меня сжалось сердце: парень стоял на коленях перед колодой, на которой с утра Сашка рубил дрова. Вокруг ещё остались разбросанные щепки. Мои постояльцы горячо спорили друг с другом, не обращая внимания, что из-за забора высовываются любопытные лица соседей и тут же исчезают от греха подальше.

– Зачем сразу топором? Давай я нож принесу, мы ж не звери какие, – вдохновенно убеждал Сашка с таким видом, что советует не новый способ пытки, а предлагает совершить акт милосердия.

Михаил тянул топор на себя и монотонным голосом настаивал:

– Нечего церемониться. Так мы до утра провозимся, а мне завтра вставать рано на службу, я не высплюсь. Давай сразу топором, – и грозно рявкнул на рыжего: – Клади руку сюда!

Вот теперь я по-настоящему испугалась. Видя их по-садистски невозмутимые лица, как будто они решали судьбу кочана капусты на огороде, а не несчастного парня, я подумала, что они оба по какой-то причине обезумели. Рыжий что-то бормотал себе под нос, но упрямо молчал, когда ему силой положили правую руку на пенек.

– Последний раз спрашиваю: покажешь дорогу в отряд?

– Ни за что… – процедил сквозь зубы.

– С двумя руками ты не помнишь. А с одной быстро вспомнишь. Так память освежает. Санек, руби, – как-то буднично бросил командир, и топор взмыл над несчастным молодым партизаном.

Я резко вскрикнула и бросилась к ним:

– Ребята, да вы что творите-то? Давайте отпустим его? Ну, пожалуйста!

Я в отчаянии кидалась от одного к другому, требуя прекратить весь этот ужас, но всё было тщетно. Я их не узнавала: холодные безразличные лица с отсутствием не только сострадания, но и малейшего сочувствия. Наконец Михаил нехотя сдался:

– Ладно-ладно… Уговорила. Должна будешь. Приберись тут. – И тихо добавил: – И проследи, чтобы соседи нас не побеспокоили.

Они снова потащили парня обратно в дом, как мешок с картошкой. Тот уже не сопротивлялся, его рыжая голова безвольно свисала на грудь, видно, все силы были отданы на то, чтобы не сломаться.

Я постаралась побыстрее навести порядок во дворе, беспокоясь за пленных. Что задумали мои жильцы? Соседи вряд ли сунуться к нам после устроенного переполоха. Кое-кто уже заглядывал в щели забора, это я успела заметить. Да и в добрые-то дни к нам кроме фрицев никто и не заходил – побаивались. По возвращении я ожидала увидеть всякое, но открывшаяся передо мной картина превзошла все мои ожидания: все трое спокойно сидели за столом, мирно беседуя. У парня была разбита губа, слегка заплыл глаз, но руки были развязаны. Он судорожно глотал из кружки горячий чай, пытаясь прийти в себя и успокоиться, а Михаил безмятежно давал ему наставления:

– Если задумали стрелять – надо стрелять! Иначе не успеешь. Твой приятель даже с предохранителя пистолет не снял! Вопрос: чем он собирался меня напугать?

– Он забыл, наверное… Мы же ещё ни в кого не стреляли…

– Забыл… – Михаил вздохнул и покачал головой. – А ты зачем ногу Наташке подставил, балбес? Я ж за неё тебе бо-бо сделать мог. Вот за это в глаз и получил. Зачем зря злишь, дурачина? И так на волоске от смерти висел. А кому твоя смерть поможет?

– Я ж не знал, что она… не подстилка… Прости, – буркнул опять рыжий.

Сашка, увидев меня, воскликнул:

– Ну, ты и молодец! Так здорово нам подыграла! Прям, настоящая артистка! Горжусь!

– Я не подыгрывала, я думала, вы всерьёз…

Теперь уже оба повернули ко мне головы. Теперь их лица были очень даже выразительными, не как во дворе минут десять назад.

– Наташенька, как после этого ты с нами в одном доме живёшь? Тебе не страшно, особенно по ночам? – ехидно поинтересовался Михаил.

– Но это было всё так по-настоящему… – промямлила я в своё оправдание, пытаясь найти повод, чтобы скрыться от этих синих глаз.

– Потому и живые до сих пор, что по-настоящему.

– А второй где? – решила перевести разговор на другую тему.

– Второй сбежал. Я ему сильно руки не стал затягивать, – пояснил Михаил.

– Как сбежал? – удивилась я.

– Не предупредил, главное, – с притворным огорчением посетовал мне в ответ, – ушёл, не попрощавшись, и телефончик свой не оставил.

Я так поняла, что всё прошло по мгновенно возникшему плану, и спокойно принялась наводить порядок. Натоптали не только на порогах, но и дома. Да ещё все половички, которые тётка сама вязала из старых цветных платьев, свезли в кучу. Я все их сгребла и пошла вытряхивать на улицу – веник бы с этим не справился. Городская, я даже не представляла, как это вяжут половики, да ещё из старых тряпок. Носки видела, как вяжут, шарфы, кофты, но половички? Это было выше моего понимания. В деревнях и маленьких городках ни одна тряпочка не выбрасывалась – всё шло в дело. А получалось-то красиво: то идёт широкая светлая полоса, потом тоненькая тёмная, и вдруг врывается в рисунок лохматый озорной оранжевый цвет.

Когда я вернулась, то заметила, что рыжий немного пообвыкся и даже стал задавать вопросы:

– А почему меня выбрали в полицаи идти, а не Леху? Он же деловей меня будет.

– Мне нужны стойкие, а не деловые. А Леха тебя бросил и сбежал. Мог бы попытаться тебя освободить или Наташку в заложницы взять, мы бы вас тогда отпустили. А трусы мне в помощники не нужны. А ты кремень! Молодец! – подбадривал Михаил. – Я бы сам на твоем месте испугался, если бы топором мне перед носом махали.

На эти слова Сашка недоверчиво хмыкнул, но промолчал.

Михаил продолжал:

– Чего шептал-то перед казнью? Бурю, что ли, вызывал заклинаньями?

– Мамочка, прости, – промямлил себе под нос рыжий.

– Дурак ты, – беззлобно обругал его Михаил. – В таких случаях мамочка не поможет. Молиться надо, обалдуй.

– Комсомольцам нельзя молиться.

– Дурак и есть. Кто ж тебя из твоих сотоварищей услышит? А у Бога слух чуткий. Запомни – пригодится. А то, что второй сбежал, это даже хорошо.

– Почему это? – не сговариваясь, хором спросили мы.

Наверное, мы очень смешно выглядели. Вытянув шеи, как гусята, напряженно уставились на главного вершителя судеб нашей маленькой компании и ждали ответа. Всем нам этот выбор казался странным: почему этот, а не другой? Как он вычислил, что именно тот сбежит, а этот хоть и будет напуган до смерти, но не сдаст?! Видимо, сказывался неприятный опыт присутствия на допросах, где о людях быстро меняется мнение.

– Во-первых, я при нем «случайно» проболтался об облаве и о том, что в отряде есть стукач. Во-вторых, он думает, что мы тебя сломали и теперь ты стал полицаем из-за страха за семью. А значит, можешь выдать. Должны уйти в другое место. А я голову ломал: как сообщить? Через кого? А тут вы мне на радость! – И уточнил: – Точно скажет?

– Должен, – грустно выдохнул рыжий, никак не желавший смириться с новой участью предателя. – А её тоже так проверяли? – мотнул он головой в мою сторону.

Михаил ухмыльнулся:

– Еще жестче. Но, как видишь, ходит и улыбается.

– Куда жестче-то? Вы её пилой что ли пилили?

– Ты её, часом, с Буратиной не перепутал? – рассмеялся Сашка. – Пилили… Надо ж так придумать.

– Да я чуть не обделался, – с трудом признался парень.

– Это ничего. Я бы давно уже обделался, а ты молодец! Кремень! – Парень недоверчиво посмотрел на Михаила, не веря своим ушам, а тот как ни в чем ни бывало спросил: – Тебя как звать-то, герой?

– Ник-кита.

– Чего заикаешься? Проверка закончена. – И хлопнул его по плечу так, что тот слегка пригнулся. – Расслабься. Будешь Кит. Я – Дед, Сашка – Шурин. Наталья будет… Соседка.

– А зачем это?

– Для конспирации. И всё в рамках местного колхоза.

– Какого колхоза? – не понял он.

– Да расслабься ты. Это чтобы не выходить из контекста местности и в то же время, чтобы не было отсылки к конкретным личностям.

Парня бы вынесли в глубоком обмороке, но вмешался Сашка:

– Короче, так надо. Усек?

Парень наконец-то «усек», но никак не мог успокоиться.

– Как же я в полицаи пойду? Я же комсомолец…

– Это не помешает, поверь.

– Но меня же потом расстреляют свои же!

– Ты сначала доживи, – видя, что энтузиазм Кита совсем иссяк, немного подбодрил его воображение: – Я отправлю донесение своим, кто ты и за кого ты. Я тоже не хочу, чтобы вас с Наташкой, то бишь с соседкой твоей, к стенке поставили. Я в этом лично заинтересован.

Сашка хмыкнул в ответ:

– Заинтересован в Ките или в соседке?

– В обоих. Все, за кого я отвечаю, должны выжить. И это не обсуждается. Умирайте под чьим-нибудь другим командованием. Я ясно выразился?

– Ясно, – не очень дружно, но всё же хором ответили мы.

– А теперь дуй отсюда. Завтра встречаемся у комендатуры в восемь утра. С моей рекомендацией на службу пойдешь. Тебя лично представлю главной сволочи местной комендатуры.

Когда рыжий, теперь уже Кит, ушёл, у нас остались вопросы. Всегда интересно узнать: как и почему что-то произошло.

– А почему ты выбрал рыжего, а не делового? – лениво поинтересовался Сашка. – Тот дерзкий такой, да и покрепче будет. А этот какой-то никакой. Всё дело завалить может.

– Не завалит. Мне нужен человек, который не привлекает к себе внимания, а слушает и мне рассказывает всё, что происходит или планируется, а также любые сплетни и слухи. – Михаил вдруг оживился. – Ты спрашиваешь, почему не деловой? Ты вспомни, как он менялся за сегодняшний вечер. Когда меня не было, что он делал?

– Выделывался, ясно дело.

– При мне стал повышать голос, так? Это чтобы самого себя подбодрить. А потом, как мы местами поменялись, втихаря поставил подножку девчонке. И всё его геройство прекратилось. Другу не помог, помощь не привел, задачу свою же, между прочим, не выполнил. И заметь, его поведение менялось не от его желания, а от внешних обстоятельств. Мне такой помощничек зачем?

– Согласен, – кивнул Сашка. – Я герой, когда у меня пистолет с кобурой. А другой чем понравился?

– А вел себя всегда одинаково. Он вперед никуда не лез, своим «я», как флагом, не размахивал. Но посмотри, как он себя вел на допросе.

– Бесстрашный такой?

– Да в том-то и дело, что нет. Его трясло, неужели не видел? Но он держался. Он и виду не показал особо, что ему очень страшно. Это же клад! – Михаил помолчал и сказал с намеком: – А некоторые проверку так и не прошли.

– Я… прошла.

– Напомнить? – жестоко съехидничал в ответ, хотя и обещал больше не вспоминать о нашей первой встрече, где я вовсе не походила на героя.

– Я чего-то не знаю? – осведомился Сашка.

– Ровно столько, сколько не должен знать.

– Жаль, – разочарованно протянул «братец». – Любопытство так и раздирает. Похоже, всё самое интересное происходит без меня.

– Заняться нечем? Пороги подмети, раз один не смог вопрос решить. Обязательно меня надо было ждать? Учи тебя, учи, – ворчал командир, – а толку ноль. – И уже в приказном тоне распорядился: – Веник в руки – и пошёл на штрафные работы! Я два раза только девушкам повторяю и то симпатичным. Ты в их число не входишь.

Когда Сашка молча ушёл выполнять трудовую повинность, Михаил обратился ко мне:

– Есть вопросы? Что-то непонятно?

Как я не любила эти выяснения отношений наедине! Это больше походило на вызов двоечника к директору, когда тот вроде бы и интересуется, в чем проблема, но любое сказанное слово оборачивается против тебя самого.

– Нет никаких вопросов, – благоразумно ответила я, но потом всё-таки не сдержалась: – Неужели нельзя было как-то по-другому? У парня чуть сердце не разорвалось от ваших придумок.

Михаил посмотрел на меня сверху вниз, удивляясь моей бестолковости:

– Мне некогда собирать школьные характеристики от первой учительницы. А тут – раз! – и всё понятно, кто есть кто. Тем более он даже не пострадал. Почти.

Я упрямо возразила:

– Очень даже пострадал. Он теперь всё время мучиться будет, ведь он же стал предателем.

– Как и ты. Как и я. – Он не допускал разногласий со своим мнением, поэтому старался убедить в нем и других. – В разведке надо уметь играть негодяев и злодеев, чтобы побольше сохранить хороших людей. Это наша жертва. В окопах от нас толку меньше, уж поверь мне. – Он усмехнулся, будто вспомнил какой-то курьезный эпизод из своей жизни. – Это потом оценят, может, книжки даже напишут.

В тот момент мне так захотелось узнать о себе правду, как она есть. И страшно было услышать что-то мелкое и колючее. Тот парень с трудом перешагнул через себя. Он даже не представляет, с чем столкнется в ближайшие дни и как изменится его мир, когда он перейдет на другую сторону. Мне повезло, если можно так сказать, что здесь у меня не было ни родных, ни друзей – не успела обзавестись. А у него рухнут сразу все связи. Даже родные могут отвернуться. Это очень больно. А ещё придется видеть много из того, что вызывает желание дать автоматную очередь, но ты должен смотреть и молчать. Или даже одобрительно улыбаться. Это очень сложно – кривить душой, особенно когда с детства не приучен врать. У меня это плохо получалось, поэтому мне специально был придуман скверный характер, оправдывающий мою неумелость в разведке. Почему не радушна с фрицами, не выплясываю перед ними? – А потому что бука и зануда. Так решил Михаил, а мне и проще. Но стоили мои усилия хоть чего-нибудь? Вот что меня беспокоило.

– А от меня тоже польза есть? – решилась я спросить, а у самой аж коленки задрожали от волнения.

Он посмотрел на меня изучающе, так, что я немного поёжилась, а потом улыбнулся своей обезоруживающей непритворной улыбкой:

– Конечно! И большая. Ты мне все сплетни местные рассказываешь, а это такое ценное радио! Да и прикрываешь ты меня, стараешься. – А потом взял за плечи и пристально посмотрел в глаза, будто решил сообщить что-то очень значимое. – Поверь, мы очень важные с тобой люди. Мы помогаем генералам принять верные решения, от которых зависит судьба фронта. Сегодня в местном подразделении важных людей прибыло. Это для нас маленький праздник. А у тебя появился ещё один защитник. Это же замечательно. Мне будет спокойнее, я же не всегда рядом.

Он был в хорошем настроении. Наверняка в его голове уже родились планы, ждущие своего воплощения. Он как режиссер определял нам роли, тексты, а мы послушно выполняли его распоряжения. Нас с Сашкой это устраивало, потому что всегда проще прожить, когда есть кто-то, кто примет решение и возьмет на себя ответственность.

Работа в госпитале выматывала меня до предела. Я уставала не столько физически (мы работали по сменам, с выходными), сколько морально. А дело вот в чем.

Чтобы ненароком не проколоться, по совету Михаила я старалась смотреть на раненых немцев не как на врагов, а как на обычных, но психически больных людей. Сначала мне было очень трудно с этим справиться. Как я могла сказать фрицу: «Потерпи, миленький»? Какой он мне «миленький»? Убийца, насильник и вор! Все те, за кем приходилось ухаживать, поначалу казались мне тупоголовыми машинами, лишенными всяких чувств. Но со временем я с удивлением отметила, что фашисты тоже, как и нормальные люди, мучаются от боли, хотят жить, любят своих жен и детей, что не мешает им убивать чужих.

Помимо своей воли я стала испытывать сочувствие к раненым, видя их страдания, и даже радовалась, когда кто-нибудь из «тяжелых» шёл на поправку.

Сколько раз я корила себя за это чувство жалости к людям, которые были врагами, но ничего поделать с собой не могла.

Когда новая партия выздоравливающих готовилась к выписке, я понимала, что идут они снова убивать, грабить и жечь, и сжимала кулачки в кармане халата от подступающей ненависти.

Эти два чувства: ненависти ко всем фашистам в целом и жалости к кому-то из них – мучили меня. Я приходила оттуда выжитая как лимон. Мне хотелось с кем-то поделиться своими терзаниями, но я не смела. Сашка, наверное, сказал бы: «Ты ещё пороха не нюхала». А Михаил назвал бы меня «слабовольной дурехой» или «кисельной барышней». Он специально перевирал это слово, намекая на мой, как ему казалось, мягкий характер. Ему-то намного труднее, чем мне. «Лучше буду молчать», – решала я всякий раз, возвращаясь домой.

Еще накануне вечером Михаил сообщил мне, что предстоит «выход в свет», и я должна быть «красивой и глупой куклой», чтобы сопровождать его на очень важную вечеринку. Надо было выспаться, чтобы хорошо выглядеть. Не мог же он, по его мнению, появиться на людях с какой-нибудь дурнушкой.

Со сном у меня на этот раз не получилось. Заглянув в зеркало, я увидела усталое, бледное лицо. Ни кровинки. Что же делать? Как на грех, память оказала мне медвежью услугу, раздобыв из своих закоулков старинный рецепт красоты.

Я растолкла в ступке столовую ложку овсяных хлопьев, добавила соды, водички и тщательно размазала эту вязкую кашицу по лицу.

Всё это я делала в терраске, чтобы не попасться Сашке на глаза. Но, к своему ужасу, услышала до боли знакомые шаги того, кого всегда ждала и меньше всего хотела бы сейчас встретить.

Пока я, отвернувшись в угол, судорожными движениями пыталась смыть с себя эту кашу, которая превратилась в липкую тягучую и несдирающуюся маску, вошёл Михаил.

– Что это ты отворачиваешься от меня? Ты плачешь? Что случилось?

Подойдя поближе, он просто остолбенел и поначалу не мог вымолвить ни слова. Вид у меня был, наверное, как у египетской мумии после раскопок.

– А-а… у тебя что… – он сделал неопределенное движение рукой перед своим лицом, – какое-то редкое заболевание кожи, что ли? Это скоро пройдет?

– Через пять минут. – Я почувствовала, что даже под липкой овсяной массой мои щеки пылают, как при лихорадке, и закрылась руками.

– Моя помощь не нужна? – деликатно осведомился Михаил, изо всех сил стараясь сохранить серьёзный вид. – И зачем всё это?

Мне хотелось сказать «для тебя», но я ответила:

– Чтобы понравиться твоим фрицам.

Он удивленно поиграл бровями:

– У тебя странные представления об их вкусах. Лучше бы ты эту кашу съела. Пользы было бы больше.

Когда дверь за ним закрылась, я вздохнула спокойно.

За ужином я сидела, как на углях, и ждала продолжения разговора. Я не обманулась. Облокотившись о стол и подперев рукой подбородок, Михаил задумчиво произнес:

– Интересно, а что будет, если гречневую кашу на себя намазать?

Сашка одной рукой отправил себе ложку в рот, а другой потрогал ему лоб, затем пощупал пульс:

– Вроде бы здоров, а несешь всякую чушь.

Я ела молча, не поднимая глаз от стола.

– Санька, хочешь быть красивым?

– Как ты что ль?

– Ну, уж и как я… – скромно улыбнулся Михаил и, придвинувшись ближе к нему, продолжал: – Есть верное средство – рецепт Клеопатры.

– А для мужиков подойдет? – засомневался Сашка.

Мне стало нехорошо, как от предвкушения надвигающейся катастрофы. А Михаил с видом заговорщика принялся выдавать египетские тайны:

– За столом не надо всё съедать – это недопустимая роскошь. Всё, что не доел, – раз! – и на лицо.

Я сидела, недоумевая, зачем он это делает? А ценитель красоты не унимался:

– Наташенька, я замечаю, что в последнее время ты хорошеешь с каждым днем. К примеру, у тебя дивный цвет лица. Как тебе это удается?

Это было последней каплей. Я выскочила из-за стола и устремилась в терраску. Но выбежать из дома не удалось. Михаил настиг меня у входной двери и перегородил дорогу, в глазах горели голубые искры. Но я была настроена решительно:

– Пусти!

– Не могу.

– Тогда я вылезу в окно.

– Я всё равно тебя догоню и верну.

– Ты нехороший, злой, противный… – Я барабанила своими маленькими кулачками по его широкой груди, всхлипывая от стыда и обиды.

– Знаю, ругай меня, бей. Только не уходи.

Он одной рукой бережно прижал меня к себе, а другой осторожно гладил по голове, как маленькую.

Я всё никак не могла успокоиться:

– Зачем… зачем ты меня мучаешь?

– Это ты… – голос его дрогнул, – меня мучаешь.

– Я?!

– Неужели ты не видишь, что я просто…

Он говорил очень тихо, и я затаила дыхание, боясь пропустить что-то очень важное. И тут, как всегда, в самый неподходящий момент через приоткрывшуюся дверь выглянула любопытная Сашкина голова, и прозвучал вопрос, напрочь лишенный деликатности:

– Чем это вы здесь занимаетесь? Я не помешал?

Михаил бросил на него уничтожающий взгляд.

– Понял, уже ушёл, – со вздохом сказала незваная голова и скрылась за дверью.

Я нетерпеливо затеребила Михаила за рукав и напомнила:

– Я не вижу, что ты просто… Дальше-то что?

Он тряхнул головой, будто сбрасывая с себя что-то, и таинственным голосом начал:

– Чем меньше знает женщина… – а потом весело завершил: – А дальше ты в курсе.

Радуясь тому, что выдался свободный денек, я занялась стиркой. Одну партию уже прополоскала, вторую замочила. Вынесла таз с бельем во двор и приготовилась вешать. Хорошо, что тепло и к тому же ветерок – быстро должно высохнуть. Как раз ко второй партии места освободятся. Может, это покажется смешным, но вешать белье – одно из моих любимых занятий. Мне нравится располагать их на веревках, чтобы и прищепок хватило, и места. Оно потом развивается, как знамя на ветру, или если это пододеяльник, то он надувается парусом. Когда снимаешь уже сухое, оно пахнет ветром и свежестью свободы. А ветер приносит самые разные запахи, он ведь путешествует по странам и континентам.

Мое романтическое настроение нарушил Сашка. Он заскочил во двор в разгоряченном состоянии и, схватив меня за руку, чуть ли не силой потащил в дом. Я безуспешно пыталась вырваться:

– Что случилось-то? Чего ты?

– Собирайся. Командир будет ждать нас в условленном месте. Возьми с собой рюмки. Две. Нет, три. И хлеба ещё.

– Объясни, куда мы идем, зачем? Я ещё со стиркой не закончила. У меня белье замочено. И зачем три рюмки?

– Ты задаешь много вопросов. Я сам ничего не знаю. Вот встретимся вместе, тогда и обсудишь, если такая смелая, сама знаешь с кем, – пока он мне это объяснял, успел достать и хлеб, и рюмки, запихал всё это в вещмешок и закинул за спину. – Я готов.

– Как одеваться?

– Вот это уже деловой вопрос. На ноги удобную обувь, на плечи – кофтенку неприметную. Быстрей.

– Можно я хотя бы белье повешу? Закиснет ведь.

Поразмыслив немного, он согласился:

– Сам повешу. Ты одевайся быстрее.

Вскоре мы уже спешили вдвоем в сторону леса. По пути попадались патрули, но у нас были документы и пропуска, кто-то меня узнавал как медсестру из госпиталя, кто-то – как подругу Михаила. Во втором случае пропускали быстрее и без всякой проверки.

Мы свернули с дороги на проселок, потом обогнули березовую рощицу и спустились в неглубокую лощину. На одном из её склонов рос шикарный куст орешника. Когда мы подошли ближе, Сашка отодвинул ветки. За ними виднелась дверь. Это был вход в землянку, скрытую от людских глаз.

Мы вошли. Сашка зажег импровизированную лампу из снарядной гильзы. Темнота отступила. Я огляделась: помещение было маленьким. Его занимали грубо сколоченный стол с лавками с двух сторон и двухъярусная лежанка. В углу на тумбочке, сбитой из двух ящиков, стоял чайник, две алюминиевых миски с ложками и такие же кружки. Вот и вся обстановка.

Сашка вытащил из рюкзака и поставил на стол рюмки, выложил нарезанный ломтиками хлеб. Мы сели за стол и стали ждать. Михаил появился неожиданно, он возник перед нами, как призрак. Мы оба вздрогнули.

– Чего дергаетесь? Своих не признаете? – мрачно произнес командир.

Он молча разлил что-то в рюмки, на одну из них положил ломтик хлеба. Глядя на этот поминальный набор, Сашка спросил:

– Кто?

– Она… Это место наших встреч. Явка. В память о ней. Помянем?

Они молча выпили и закусили хлебом. После некоторого молчания Михаил начал говорить, вид его был мрачен:

– Она была третьим членом нашей группы. Я пока не могу назвать её имени.

Он опять замолчал. А мы не смели задавать вопросы, понимая, что ему сейчас очень тяжело говорить. Чувствовалось, что для него это большая утрата. Собравшись с духом, он продолжил:

– Её тащили по двору двое каких-то ублюдков. Сама она уже не могла идти. А эта туфелька с ноги слетела, как у Золушки… Только плохой из меня принц. – Он помолчал немного, было видно, как нервно ходят желваки на его лице. – Когда её поставили к стенке, она еле держалась на ногах. Взглянула на меня, потом перевела взгляд в сторону, чтобы не вызвать подозрений, и улыбнулась. Дала знать, что ничего от неё не добились и мы вне подозрений. Можем дальше работать.

Он опустил голову, по всему видно было, что чувствовал себя виноватым.

– Вы не представляете, каково это… смотреть и ни-че-го не делать! Я никогда таких женщин не видел. Это была цельная натура и сильная. – Он сжал кулаки добела так, что аж кости хрустнули. – Бить били. Но лицо не тронули – любовались, гады.

– На чем же она прокололась? – прервав долгое молчание, спросил Сашка.

– Она не прокололась. Её сдали.

– Кто? Найти эту сволочь и по законам военного времени привести приговор в исполнение, – горячился Сашка. – Я могу сам это сделать.

Михаил взглянул на него исподлобья и негромко осадил:

– Остынь. Не будем мы никого казнить. Парнишка один сломался на допросе. Когда маленькую сестренку привели и рассказали, что будут с ней делать. Он из-за этого сдался. Я и сам не знаю, как поступил бы на его месте в его возрасте. Он не военный… Но он назвал только её, хотя знал больше. Почему её? – уловил наши мысли. – Она уже была под наблюдением. Я говорил, что пора уходить, но ей нужно было выяснить одну важную информацию. Очень важную. Слишком близко подобрались к ней, но терять шанс было жалко. Потом же всё заново начинать. Вот нам и придется, поставленную задачу надо выполнять.

– Почему не настоял, чтобы ушла, если знал, что всё так плохо? – Сашка так кипятился, я думала, что они сейчас подерутся.

– А что я мог? Не я же ей командир, а она мне, – слабо оправдывался Михаил.

Вот это новость! Мысль о том, что над нашим командиром есть ещё кто-то более важный, потрясла. Да ещё… она. Странно. Хотела бы я посмотреть, как ему отдаёт приказы женщина в погонах, а он только и может в ответ сказать: «Есть! Так точно! Будет исполнено!» Потом я себя осекла: тут смерть рядом прошла, а мне глупости всякие в голову лезут.

– Вот что от неё осталось… – С этими словами Михаил бережно вынул из-за пазухи женскую туфлю и поставил её на стол.

Это была модельная белая туфелька с тонким каблучком. Носы были побиты, будто их швыряли о стену. Сверху остался грубый чёрный след от сапога, который её топтал, и запёкшаяся струйка крови… Мы все смотрели на неё и думали каждый о своём.

Я вспомнила эту женщину – узнала её по туфельке. Я встречала её на одной из вечеринок, которые ненавидела всем своим сердцем. Михаил тогда выиграл в карты у какого-то немецкого барона, возвращавшегося из отпуска, и «гулял» всех гостей. Его щедрая душа старалась до такой степени напоить каждого, чтобы тот готов был рассказать обо всём, что интересовало советское командование. В этом он был мастер. Даже меня смог напоить, но это было только один раз. В любых компаниях и при любых застольях в моей рюмке был исключительно компот. Он придумал для этого замечательную причину: «Ей нельзя: вдруг она беременна, не хочу растить больного ребенка – будущего солдата рейха». Это всегда звучало так по-мужски категорично, с нотками заботы и тревоги одновременно, что никто не пытался продолжить «угощение».

На этом вечере была она. Её нельзя было не заметить. Яркая, свободная, уверенная в себе и в меру дерзкая. Она умела нравиться всем мужчинам, с которыми соприкасалась, но они вели себя так, как она позволяла им. Вот это женская власть! Это искусство, непонятное и недоступное мне.

Чтобы искренне улыбаться, я использовала тайные приемчики, подсказанные командиром. Например, думала, что эта пирушка – последняя в жизни каждого фрица. Вот они сейчас напьются, наедятся вдоволь, а под окном уже поджидает крытая машина, везущая на гильотину. И я улыбалась совершенно искренне и с удовольствием. Иногда представляла, что офицеры, разодетые в костюмы Петрушки, только что друг перед другом резво трясли разноцветными колпачками, а потом сели на свои стульчики, высунув от усталости языки. И я начинала смеяться, да так, что даже Михаил на меня смотрел удивленно.

А она больше походила на артистку. Белокурые локоны с завитками на концах, лицо с правильными чертами и выразительные живые глаза. Было время, что я её немножко ненавидела. Куда там глупой Лизе! Она и в подметки этой не годилась. Эта была умная, а ум не спрячешь.

Помню, она явилась на вечеринку в светлом летящем платье и сразу завладела всеобщим вниманием. Кокетничая направо и налево, она лихо отплясывала чечётку. Смелый вырез приковывал мужские взгляды, а её белоснежные туфельки так и мелькали перед глазами. Соперничать в танцах с ней мог только Михаил. Остальные кавалеры на его фоне выглядели увальнями. С королевской осанкой, быстротой рыси и грациозностью кошки он мог станцевать что угодно, от лезгинки до цыганочки. Если спалится как немецкий унтер, может спокойно податься в бродячие артисты – никто не заподозрит.

Помню, после танцев она опустилась на колени Михаила, но он её не согнал, как Лизу, а придержал за талию. Он восхищённо заглядывал ей в глаза и что-то быстро говорил, а она смеялась, запрокидывая голову, и тоже шептала ему на ухо, нежно обнимая за шею и поводя глазами по сторонам.

Я её невзлюбила сразу, посчитав за… ту, за которую меня считали другие. А она оказалась героем. То, что я приняла за флирт, на самом деле было способом передачи важных сведений. Мне стало так стыдно и жалко потерянных минут, ведь я бы могла с ней поближе познакомиться, поговорить, перенять «боевой» опыт. Представляю, что она обо мне думала. А может, она просто меня не замечала.

– Я её помню, – призналась я. – На вечеринке у Хоффмана.

Михаил согласно кивнул и стал мне пояснять то, чего не мог открыть раньше:

– У нас группа одна, но задания были разные. Она в штабе немецком работала как вольнонаемная. Понимаешь, какие документы видела? Они были очень злые, когда узнали, что у них под носом творится. Только они зря пытались выбить из неё имя главного. Они даже не подозревают, что это она резидент.

– Она тебе нравилась? – осторожно спросила я, а у самой невольно так сердце и замерло, ведь погибшие женщины могут сердце привязать ещё сильнее.

Он как-то странно на меня посмотрел:

– Она – жена моего командира. Учила тонкостям разведки в тылу, немецким обычаям. – Он вздохнул. – Диверсантом быть проще.

– Можно? – Я показала глазами на туфельку.

Мне показалось странным, что у такой модной туфельки каблук прибит гвоздем. Правда, очень аккуратно, почти незаметно, но всё равно это не рука мастера. Сапожник бы спрятал шляпку гвоздя под стелькой, а здесь он вбит снаружи. Подозрительно как-то. Я покрутила туфлю в руках, пошатала каблук, не обращая внимания на настороженные взгляды, и неожиданно для себя самой отломила его. Оказалось, не зря. Внутри, в полой емкости каблука, белело что-то. Ногтем я подцепила и вытащила свернутую тонкую ткань, похоже, что вырванную из сорочки. Она была исписана мелкими буквами.

Михаил тут же забрал у меня находку. Развернув, он поднес её ближе к лампе-коптилке и стал изучать.

– Это её донесение, – воскликнул он. – Последнее. Она написала это уже в тюрьме. Это она специально оставила туфлю, чтобы передать сведения. До конца была на службе и задание всё-таки выполнила. Настоящий герой.

Теперь оставшейся группе не придется лишний раз рисковать, а можно сосредоточиться на главном своём задании, о котором я так ничего и не знаю.

– Больно ты добрый стал – предателей прощаешь. Не замечал раньше за тобой такого. – Сашка недовольно хмыкнул, это был максимум, что он мог себе позволить.

– Я милостивый. – В ответ на это Сашка ухмыльнулся ещё с большим недоверием. – Но в донесении об этом указывать не будем.

Здесь уже мой «братец» удивленно воскликнул:

– К чему так рисковать? А если вылезет наружу? Нас посадят как пособников!

– Не узнают. Всех свидетелей уберём, чтобы не проболтались, – продолжал Михаил голосом, полным безразличия.

– А её, – кивнул в мою сторону Сашка, – тоже… уберём?

– Её? Замуж отдадим. За тебя. Против мужа свидетельствовать не будет, – наблюдая за нашими ошалевшими лицами, словно чеканя каждое слово, ответствовал наш обычно такой весь правильный командир. Обычно, но не сегодня. – Шутка. Её тоже уберем. Если приказы не научится исполнять.

Я на всякий случай присела, чтобы в более устойчивом состоянии подумать над его словами. Значит, меня могут в любой момент… убрать, как паршивого полицая? Вот так, ни за что?! Я была в состоянии шока и открытия второй сущности человека, на которого смотрела с восхищением, как глупая школьница. Сашка отреагировал более спокойно:

– Хм… Тоже шутка?

– Нет.

Холодок пробежал по спине – не шутит… Сейчас пристукнут здесь и закопают втихаря под какой-нибудь ёлкой. Почему Сашка молчит? Неужели согласен?! Или прикидывает теперь в голове, где лопату раздобыть?

Мой мозг заработал с бешеной энергией, прокручивая варианты спасения такой никчемной для них и такой необходимой для меня моей же собственной жизни.

Наконец Михаил прервал молчание:

– Это не шутка, – повторил он. – Это проверка. Вот сейчас обидно было. Всякому бреду готовы поверить. Это значит, что в меня не верите! Плохие из вас товарищи. Ненадёжные. Любой, подчеркиваю, любой может на меня наклеветать, а вы уши развесите и будете его слушать. Вот что называют предательством! Предательство – это не когда «не смог», а когда «не захотел»!

«Нормально так! Мы ещё и виноваты!» – я не поняла, то ли Сашка это вслух сказал, то ли мы так с ним вместе подумали. А наш обвинитель продолжал:

– Судить-то мы все мастаки. У каждого за спиной совсем не ангельские крылья, а вороньи. – Как же он был прав, ведь я тоже испугалась в день нашей первой встречи, наверное, Сашка тоже где-то прокололся. – Парень тот яду попросил, чтобы других не сдать. Понял, что не сможет видеть, как сестренку терзают. Он не военный, присягу не давал. Он пацан ещё. Не мне его судить.

Когда оторопь немного прошла, Сашка сориентировался мгновенно и картинно разыграл удивление:

– Да ты что? Мы тоже пошутили. Кто ж тебе поверит, что мы… Наташку… Да ни в жисть!

Не знаю, конечно, как он, а я поверила. Предала, значит?

Михаил отдал короткое распоряжение Сашке:

– Иди, похорони в хорошем месте.

– Кого? Наташку?!

– Я тебе дам «Наташку»! Туфлю похорони! Больше нам хоронить нечего.

Сашка посмотрел на командира как на ненормального, но спорить не стал. Он молча встал, взял туфлю и вышел из землянки, ворча под нос: «Похоже, тоже яду хватанул на пробу…»

А мы остались одни. Он взял мою руку в свою и настороженно спросил:

– Неужели ты подумала, что я могу тебя убить? Если только чтобы не отдать им… не хочу видеть это второй раз… – Я осторожно забрала свою руку. – Да я за тебя умереть готов в любую минуту.

Зря он Сашку отправил на похороны, специально, чтобы это сказать. Я ему не поверила. Чем я лучше её? Для него важнее выполнить задание, чтобы отдать долг Родине, выполнить присягу… Он же военный. Понимаю. Но меня всё не отпускала судьба того парня с его отчаянной просьбой.

– Ты ему яд принес? – спросила осторожно.

Он утвердительно кивнул.

– Выходит, он сам себя отравил?

– Нет. Это не совсем правильно. Не по-христиански.

– Тогда ты его убил? – Мне было жалко парня, несмотря на то что он сделал, и не хотелось, чтобы его кто-то из наших убрал.

– Нет… Я не стал палачом. Разыграл спектакль на дурачков. Простенькую пьеску.

– Это как? Заинтриговал… Рассказывай давай!

– Вот упрямая какая, – буркнул он. – Тебе не понравится.

– Не усну ведь теперь, пока все варианты не передумаю, – объяснила своё любопытство и приготовилась слушать.

– Только пообещай, что не будешь обижаться.

– Не буду, – дернула я плечами. – С чего бы мне?

– Короче, принес я порошок в тюрьму похвалиться, что раздобыл чудесное средство, от которого грудь растет. Хотелось бы проверить на ком-то, чтобы испытать. Они сами его и выбрали – молодой, стройный, как девица. Так что я ни при делах. Они потом его все щупать ходили. Так и заметили, что мёртвый. Вместе вывели мудрость народную: что женщине хорошо, для мужика – яд. А я возмущался, что «лекарь подонок, найду – убью…» и всё в том же духе. Поверили. Никто спорить не стал. А потом они сто-о-олько выпили (я же человек хлебосольный), что даже не вспомнили, кто чудодейное средство испытать приносил. Решили, что баба какая-то заходила из немчуры в мундире, хотела, чтобы у неё… ну, все хорошо было… с фигурой. Поэтому можно считать, что приговор приведён в исполнение. А его сестре судьбу ломать не дам. Её потом заклюют, учиться нормально не сможет, если от брата не откажется. А как она откажется, если он её спас. Так, всё: тему закрыли.

– А кому это ты грудь собрался увеличивать? Тебе вроде как ни к чему, – вставил своё словцо Сашка, как всегда незримо возникший ниоткуда.

– Согласись, от меня это звучит естественно. – Михаил скосил глаза в мою сторону. – Хуже, если бы я о судьбе крыс так же беспокоился.

– У меня нет слов, – возмутилась я их мужским скабрезностям.

– Не переживай, Наташка, у тебя всё нормально. Но маленько можно и прибавить, – прокомментировал Сашка и, тут же получив от меня кулаком по спине, жалобно вскричал: – За что? Делает он, а получаю я. Удобно устроился.

Домой добирались порознь: меня Михаил подсадил в какую-то машину, взяв слово с водителя, чтобы подкинул до самого дома, и пообещал вернуться к ужину. Это чтобы обозначить меня как занятую собственность, дабы не вздумали со мной флиртовать. А сами с Сашкой отправились в неизвестном направлении – доложить о выполненном задании и рассказать о подвиге белокурого командира, имя которой для меня так и осталось неизвестным.

Я неторопливо шла по улице рядом с тропинкой. Мне нравилось, когда босые ноги утопают в мягкой траве, как будто идешь по персидскому ковру. Свисающие тонкие веточки берез легонько похлопывали меня по лицу. Я шла и невольно улыбалась утреннему солнцу. Или оно мне улыбалось. Просто оттого, что сегодня кому-то выпало на долю немного радости. Рядом с чужим счастьем и самой хорошо и немного грустно, что у тебя его нет.

– Чи-ирик! – послышалось откуда-то сверху.

Это мне? Я подняла голову и увидела говорливого господинчика в пестром сюртуке. Это был воробей. Он смешно подпрыгивал на ветке, задорно чирикая. При этом он поворачивал голову то в одну, то в другую сторону, словно ища зрителей, а потом театрально раскланивался, выставив вверх свой хвостик лопаточкой.

Я остановилась, чтобы узнать, для кого старается этот артист? А вот и разгадка. На соседнем дереве сидела упитанная воробьиха. Воробей вспорхнул и, перелетев с одного дерева на другое, пристроился на ветке рядом с ней. Та, перебирая своими цепкими лапками, недовольно отодвинулась, всем своим видом показывая, что не очень-то интересуется кавалером. А сама искоса поглядывала на ухажёра.

Я так и не узнала, чем закончилось это свидание. Знакомый голос заставил меня вздрогнуть:

– Интересно, ты около каждого дерева с птичкой останавливаешься? Тогда понятно, почему у тебя дорога с работы домой занимает два часа.

Я растерялась. Сразу вспомнилось из детства: «Высоко сижу, далеко гляжу».

– Я забегала к подруге, чтобы…

– Об этом дома, – прервал он и, взяв меня за локоть, вернул на тропинку.

Подгоняемая шутливыми угрозами отдавить пятки, я терялась в догадках: зачем так срочно ему понадобилась, что он вышел навстречу? Удастся ли соснуть после ночной смены хотя бы часика два или три? Скорее всего, нет.

Когда мы пришли домой и оказались за закрытыми воротами, Михаил напомнил:

– По поводу подруги…

И уселся на пенек для рубки дров напротив меня.

– Я заходила к ней, чтобы поздравить со свадьбой, – ответила на одном дыхании, понимая, что ему это покажется глупым.

Он недоуменно сдвинул брови.

– Не понял: ты издеваешься или кому-то так здорово приспичило?

– Что плохого в том, что люди поженились?

– Ну конечно, – с деланым воодушевлением согласился Михаил, – сейчас самое время. И место, главное, подходящее. Между нами, девочками, они в немецкой комендатуре расписывались?

Похоже, на эту тему он мог бы сказать ещё много.

– Он инвалид. – Я произнесла это очень тихо, но Михаил сразу изменился в лице, сошла показная веселость. – У него руки нет. Правой.

– Зачем он ей… такой? Сначала, не подумав, замуж выскочит из жалости. А потом будет попрекать всю жизнь. Или выбросит, как сломанную мебель. Не хотел бы я оказаться на его месте.

Он отвернулся, давая понять, что потерял к разговору интерес. У меня перехватило дыхание от его слов. Я подскочила к нему и возмущенно затеребила за рукав.

– Как ты можешь так говорить?! Если любишь, не всё ли равно, сколько у него рук?

Он, не поворачиваясь, продолжал:

– Конечно, руки в семейной жизни не главное, но одной он много не заработает. А женщине нужны шубки, сапожки, сережки… Я это уже проходил. – Он помолчал. – А любовь – это редкий дар. Любить ещё уметь надо.

Меня его слова оскорбили. Я искренне считала, что ни одно даже самое красивое платье не принесет счастья. Счастье заключается в нас самих, а любовь за наряды не купишь. Я не сомневалась, что надо обязательно кого-то любить, иначе дни проходят зря, и с жаром произнесла:

– Я умею.

И тут же стушевалась. Михаил посмотрел на меня с любопытством:

– Ой ли? Кто научил-то? Краснопогонник, что ли?

– И совсем не смешно, – оборвала его и упрямо продолжила: – Когда любишь, всё равно, сколько у человека рук. Любовь – это когда за другого душа болит. А за инвалида-то и вдвойне страдает. Любят не тело, а душу. Душу! – пыталась ему втолковать. – Человек не может сохранить у тела молодость и красоту, а у души может!

Я с победным видом смотрела на Михаила, удивляясь, как можно не знать таких простых вещей.

– Вот ты, оказывается, как… – произнес он задумчиво. – Не ожидал… Только жаль, если ты будешь думать по-другому, когда повзрослеешь, – и резко сменил тон: – Тебе на сон два часа. Поедешь со мной.

Я всё же хотела закончить начатый разговор, но Михаил предупреждающе уточнил:

– Уже час и пятьдесят девять минут.

После этих слов я поспешила к своей расшитой васильками подушке, свидетельнице снов и девичьих слез. Уснула как убитая.

Ровно через час и пятьдесят девять минут мы «тащились» по шоссейной дороге по направлению к лесу. По мнению Михаила, ехать – это жать на всю катушку, а со скоростью восемьдесят километров в час можно только подкрадываться.

При выезде из города я с грустью подумала, как сильно за последнее время разрослось кладбище. Казалось, оно окружало городок со всех сторон своими тайными захоронениями. Хотелось скорее вырваться оттуда, как из капкана, на волю, на простор.

Вдоль дороги вытянулись в ниточку деревья защитной полосы снегозадержания, как очередь за хлебом. А в небе – облака, как белые пышные плюшки расположились на голубом противне. С каким бы удовольствием я сейчас схрумкала хрустящую пшеничную булочку! У меня даже под ложечкой засосало и что-то призывно заурчало в животе.

Я с надеждой покосилась на узелок в люльке, заботливо приготовленный Сашкой. По-моему, пора посмотреть, что там.

Я дотянулась рукой до узелка, прижала его к груди и стала развязывать зубами. Запахло хлебом и чем-то кисловатым. Это же моченые яблоки! Прекрасный завтрак. Наверное, Михаил специально ехал потише, чтобы дать мне возможность перекусить на ходу.

Я неторопливо жевала и смотрела по сторонам. Кустарник вдоль дороги застыл богатырскими валунами, а одинокие деревья совсем как жирафы, что бродят по саванне, не обращая на нас никакого внимания. Грустно было смотреть на заброшенные поля, завоеванные прилегающим лесом. Будто местные жители толпой вышли кого-то встречать, а любопытные маленькие пушистые сосенки выбежали вперед и остановились, оглядываясь на взрослых.

– Аппетитно хрустишь. Дай попробовать, – попросил Михаил и предупредил: – Только если я повернусь, мы разобьемся.

Я попыталась просунуть яблоко под его рукой, но, не видя лица, тыкала яблоком куда попало. Наконец-то откусив солидный кусок, Михаил с удовольствием протянул:

– М-м-м… Вкуснотища! Сама что ли мочила?

– Нет, тётка. Я не умею.

– Дай ещё.

Я придвинулась поближе. Одной рукой обхватила его за шею, а другой поднесла яблоко, треть которого исчезла сразу. Дожевывая остатки (в руке у меня осталась только веточка), Михаил вдруг предложил:

– Хочешь порулить?

– А у меня получится?

– Конечно, руки у тебя сильные. Как обнимешь, аж сердце заходится.

Я сразу убрала руки и, насупившись, раздумывала, что бы значили его слова. Но тут мотоцикл подскочил на кочке, и я вцепилась в ремень Михаила.

Мы свернули с дороги в лес. Через несколько минут, оставив мотоцикл в кустах орешника, пошли пешком. Мне всегда нравился лес. Он напоминал многоэтажный дом. Макушки деревьев – это крыша, ветки – верхние этажи – занимают птицы и белки, средние – кустарники. А на нижнем, цокольном этаже, вовсю кишит жизнь. Если прислушаться, то в траве что-то шкворчит, шуршит и стрекочет.

Михаил остановился.

– Ровно через пять минут пойдёшь за мной, дойдёшь до развилки и свернёшь налево.

Я послушно кивнула головой, но спохватилась:

– У меня же часов нет.

– Теперь будут. – Он достал из кармана и протянул мне маленькие часики с браслетом. – Дарю.

– Это мне? – Радуясь, как ребенок, я осторожно взяла с его ладони часы. – Ой! Они же золотые!

Он удовлетворенно кивнул.

Часики были небольшие, кругленькие, а в браслет вставлены два розовых камушка, которые обрамляли тонкие металлические завитки. На обратной стороне прочла выгравированную надпись: «Любимой от Сергея». Коротко, но всё понятно.

– А вдруг это чья-то память? – Я не решалась принять дорогой подарок. – Откуда они у тебя?

– Купил.

– У кого?

Михаил снисходительно пояснил:

– Глупышка ты ещё. Сейчас время такое, когда понимаешь, что на самом деле имеет истинную цену. Может, сегодня я спас целую семью от голодной смерти, купив эти часы. Само по себе золото ничего не значит. А любовь и верность нельзя ни купить, ни отобрать – с ними расстаются добровольно. А вообще-то я хотел сделать тебе небольшой подарок. Надеюсь, угодил?

– Да. Спасибо. – Чтобы скрыть смущение, я решила их примерить.

– Можно я помогу? – Не дожидаясь ответа, он взял часики и надел их мне на руку.

Михаил ушёл, а я всё смотрела на них и думала, кто такой Сергей и для кого он сделал эту надпись. Наверное, решила я, кому-то пришлось очень туго, раз решились продать такой подарок. Я бы постаралась сохранить его во что бы то ни стало.

Время пролетело быстро. Через пять минут я шла по тропинке и разговаривала с деревьями. Если запрокинуть голову, то кажется, что они закрывают всё небо своими резными кронами. Раскачивая своими ветками, они грозно спрашивали меня: «Зачем ты пришла в наш лес?» А я отвечала им: «Здравствуйте, сосны. Я не сделаю вам ничего плохого. Просто мне очень нравится этот воздух, эта тишина…» – «Что же ты хочешь?» – зашумели они своими листьями. «Я бы хотела здесь жить в маленькой избушке, чтобы спрятаться от всех». – «Так нельзя, – шептали старые сосны, похожие на мачты. – От общей беды не прячутся. Если из забора тесинки по одной потаскать, то любой будет хозяином в палисаднике».

Я шла по лесу, высоко задрав голову, и ощущала себя маленьким человечком в обществе великанов. Как муравей: ползает он по своим важным делам, суетится, а его никто (!) не замечает. Может, и в жизни так. А думает ли обо мне хоть одна живая душа в эту минуту?

В таком задумчивом состоянии я чуть не проскочила мимо Михаила. Он стоял у самого края леса за кустом орешника, чуть поодаль от тропинки. Мельком глянув в мою сторону, снова принялся смотреть сквозь ветви.

Я хотела спросить, что будем делать дальше, но вдруг яркая бабочка села ему на волосы, пошевелила пестрыми крылышками, затем перелетела ко мне на плечо, пощекотала своими усиками и выпорхнула из леса.

– Надо же, с обоими познакомилась, – пошутил он, – а я не успел её толком разглядеть.

У него был такой растерянный вид, что я приняла всё за чистую монету:

– Сейчас я её поймаю.

И поспешила за бабочкой, вдогонку услышав сдавленный голос:

– Куда ты? Я же пошутил!

Но я его уже не слушала. После лесной тени солнце ослепило глаза. Окинув взглядом покрытую цветами лужайку, я почти сразу нашла ту самую бабочку. Она сидела на большеглазой ромашке и неторопливо шевелила крылышками: то вверх, то вниз. Боясь её спугнуть и стараясь не делать резких движений, я присела на корточки рядом и тихонько позвала:

– Михаил, она здесь!

Ответная тишина испугала меня. Я позвала громче:

– Миша! Иди скорей, а то улетит. Где ты?

Через какое-то время я почувствовала, что кто-то стоит у меня за спиной, и с опаской обернулась – это был Михаил.

– Ты редко зовёшь меня по имени, – тихо сказал он.

– Но оно ведь не твоё. – Мне очень хотелось узнать, как его настоящее имя, но спросить в открытую не решалась.

– Ты и так много знаешь. А я на любое отзовусь.

Он обошёл меня и, присев на корточки напротив, спросил:

– Ну и что ты наделала?

– Что?

– Я ждал, когда они уйдут, а ты нас обоих засветила.

– Мы не одни?

Он утвердительно прикрыл глаза. Я поверх его головы внимательно осмотрела противоположный берег реки, густо поросший кустарником. Никого нет. Только едва заметно качнулась верхушка молодой сосенки, неизвестно как оказавшейся в таком соседстве, будто в окружение попала.

– И… что теперь делать? – еле слышно спросила я.

– Отдыхать. Они скоро уйдут. Из чувства мужской солидарности, – лукаво подмигнул он. – Только веди себя естественно. Свидание всё-таки. Но учти: за мной поцелуй. Иначе не поверят.

Михаил поднялся, обводя взглядом окрестности, как бы любуясь, не спеша расстегнул горящие на солнце пуговицы кителя и небрежно бросил его под молодой берёзкой. Вернее, это было не одно, а два деревца, проросшие из семян, упавших рядом, и переплетённые между собой, как парочка влюблённых.

– Садись, – взяв за плечи, осторожно посадил меня на свой китель, а сам устроился рядом на траве.

Мне было неприятно, что за нами кто-то подсматривает, поэтому я была, как натянутая пружина. Михаил, напротив, казался беспечным и весёлым. Вдруг он наклонился ко мне и слегка коснулся губами моих губ. Потом дунул мне на волосы и потеребил за нос:

– Не сиди как каменная, а то подумают, что я тебя украл, и подстрелят, как зайца. Спроси что-нибудь. Я даже не совру.

– А почему ты на русского не похож? – бухнула первое, что пришло в голову, и заставила себя улыбнуться.

В нём и правда было что-то южное, пылкое, жгучее.

– А это дед масть подпортил, – пояснил он. – Привез из военного похода невесту, то ли турчанку, то ли итальянку… Он и сам не знал толком. По-русски она совсем никак. Родами умерла, бедняжка. Вот и получилась дружба народов.

Я сразу забыла, что за нами кто-то наблюдает:

– Как же они понимали друг друга?

– А что тут понимать? – искренне удивился Михаил. – Язык любви понятен без перевода. Вот смотри. – Глаза его вспыхнули незнакомым огнем так, что сердечко моё заколотилось. – Ты – мой сон, мой прекрасный сон! Закрою глаза и вижу тебя. Руки твои, как гибкие ветви ивы, лежат у меня на плечах. В глазах твоих – звёзды ночного неба. Губы твои хранят тайны сердца. И сама ты, как нераскрытая тайна Вселенной.

Я слушала, пытаясь представить эту южную красавицу, для которой были обращены эти слова, и огорченно вздохнула:

– Мне такого никто никогда не говорил. И, наверное, уже не скажет.

– Глупости, – возразил Михаил. – Просто тебя ещё никто не любил. Или я не прав?

Я всё ещё находилась под впечатлением удивительных слов и не хотела отвечать на этот вопрос:

– Это похоже на стихи. Ты просто поэт!

– Я просто мужчина. А у тебя красивая шея. Я давно заметил.

Я непонимающе посмотрела на него: к чему это? Вдруг Михаил провел тыльной стороной ладони по моей шее и, захватив пальцами подбородок, повернул к себе. Я резко отдернула голову.

– Не трогай!

– Это почему? – прищурив один глаз, переспросил он.

Я и сама не знала «почему». Просто мне было очень неловко, когда он ко мне прикасался.

– Не твоё и не трогай.

– Сударыня, позвольте уточнить, – у него явно было игривое настроение, – не моё или чужое?

– Какая разница?

– У нас в роду чужого не берут. Но, если кто понравится, мнения не спрашивают. Дед завещал: не вяжи себя с нелюбимой, а кто по нраву – достань, хоть из полымя. Я не зря про бабку рассказывал.

Михаил поднялся, потянулся, расправил плечи и предложил:

– Довольно романтики. Может, искупаемся? Они уже ушли.

Я всегда удивлялась его резким переменам и иногда отвечала совсем невпопад:

– Вода холодная, да и мне не в чем.

– Можно «в ничем». Ты – там, я – там. Водной границы не нарушу.

– Нет! – выпалила я так, будто мне предложили съесть живого скорпиона.

– Как хочешь, – разочарованно протянул он. – Бояка. А мне придется. Меня письмецо ждёт во-он там, – он показал на середину реки, где возвышался такой же заросший островок. – Только не подглядывай!

– Больно мне надо… – буркнула я и повернулась к реке спиной.

Михаил отошёл от меня метров на десять и скрылся в прибрежных кустах, доходивших ему почти до плеч.

Оставшись в одиночестве, я несколько минут как зачарованная разглядывала то, что меня окружало: лес, полянку, отделявшую его от реки, небо… Лес мне всегда казался удивительным и даже сказочным. Я могла смотреть на него часами и создавать в своем воображении разные истории. Даже иногда жалела, что у меня нет писательского дара, как у Пришвина, например. Вон за тем старым кряжистым суковатым дубом наверняка находится покосившаяся от времени избушка старого лесовика, а по этой извилистой тропе вдоль раскидистых деревьев зимой выходит Снегурочка – тонкая молодая сосенка. А эти березки – заколдованные молодые девушки в белых нижних рубашках – сбегают по склону к реке. Сейчас раздастся звонкий девичий смех, полетят брызги во все стороны, и чуткое лесное эхо разнесет девичьи «ахи» и «охи» от бодрящей прохлады воды по всему лесу.

Я подумала, что Михаил от души бы посмеялся над моими фантазиями. Наверное, редкий мужчина умеет замечать что-то красивое в самых обычных вещах. Он бы увидел в весеннем лесу из дупла торчащий пулемёт, замаскированный под овражек окоп или, в лучшем случае, эскадрон бравых гусар, несущихся на вражий чертополох. Но в комплиментах ему не было равных.

Пользуясь тем, что меня никто не видит, я разулась и, не сдерживая себя, побежала по лугу, раскинув руки в сторону, будто я не взрослая девушка, а совсем юная пятнадцатилетняя девчонка. Как здорово упасть в траву с закрытыми глазами и по запаху попытаться угадать название трав и цветов вокруг. Это, похоже, одуванчик, это – медуница… А это что? Я уже не помню. Отвыкла от таких приятных мелочей, как цветы. Я вдохнула поглубже в себя этот пряный луговой аромат и открыла глаза. Высокое и чистое небо, пышнотелые облака… Хорошо! Наверное, когда умирают, в глазах застывает именно небо.

Отогнав от себя грустные мысли, я вернулась на прежнее место, по пути срывая цветы. Удобно устроившись на траве, принялась по старой девичьей привычке плести венок.

Так тихо вокруг. Только негромко кто-то посвистывает, щелкает, шуршит в траве. А вот и кукушка. «Кукушка, кукушка, сколько…» Нет, боюсь спросить: вдруг замолчит.

Боковым зрением я увидела, что Михаил уже вышел из-за кустов, но не торопился подходить, а, присев на корточки и ероша мокрые волосы, наблюдал за мной.

Я сделала вид, что его не вижу. Пусть смотрит. Надела готовый венок на голову и подошла к воде, где у самого берега лежало несколько округлых, обкатанных волной камней. Балансируя, как на канате, я переступила с одного камушка на другой, опустила венок на воду и стала руками гнать волну, чтобы он плыл. Солнечные блики скользили по поверхности реки, как маленькие кораблики. Я будто пыталась поймать их, пропуская воду сквозь пальцы.

– Я всё, – послышался довольный голос Михаила.

Я обернулась. Мокрые волосы его слегка вились, на их кончиках собирались капли воды и одна за другой скатывались вниз. Я залюбовалась его мускулистым торсом. Наверное, он всё-таки спортсмен.

– Хороша водичка! Зря ты не пошла. Надеюсь, не подглядывала? – шутливо нахмурив брови, поинтересовался он.

Я в ответ хмыкнула:

– Вот ещё!

– Какая честность! – притворно восхитился он. – Я бы не утерпел.

В моменты, когда на него находила веселость, я опасалась какого-нибудь подвоха или колкости и старалась быть настороже. Лучший способ защиты – нападение.

– Что это ты такой стеснительный? – поддела его, заметив по влажной одежде, что «в ничем» он всё же плавать не стал.

– А у меня на спине татуировка неприличная, – голосом заговорщика ответил Михаил, сложив руки рупором.

И правда, он старался не поворачиваться ко мне спиной. Неожиданно для него я резко вскочила и попыталась его обойти. Но Михаил ловко увернулся.

– Покажи, что там у тебя, – пристала я к нему. – Всё равно узнаю.

Я пыталась обойти его сзади, но Михаил ловко скрывал свои «тылы», всегда оказываясь повернутым ко мне лицом. В конце концов он опрокинулся на спину и увещевательным голосом пристыдил:

– Наташа, как тебе не стыдно? Ты ведь порядочная девушка, а там – оч-чень неприличная картинка. – Он погрустнел. – До сих пор простить себе не могу, что допустил это… Отец бы сказал, что настоящий мужик никогда не позволит, чтобы его так разрисовали.

Не очень верилось, что там на самом деле какая-то пошлая штука, но я всё же пообещала больше не смотреть, потребовав взамен, чтобы он рассказал о себе. Михаил неожиданно согласился. Я опустилась рядом с ним на колени и приготовилась слушать. Для меня эта фигура была даже загадочней какого-нибудь Людовика XIV.

Трава мягко щекотала ноги. Да это даже не трава: это божья коровка путешествовала по моей ноге. Я стряхнула её Михаилу на грудь (не люблю, когда по мне кто-то лапками перебирает). А он даже не шевельнулся. Побродив немного по буграм мышц, божья коровка расправила крылышки и отправилась «к своим деткам».

– Начну по порядку. Как родился – не помню, маленький ещё был. В школе учился хорошо, но не слишком, чтобы одноклассники не завидовали. Носил девочкам портфель по очереди, из-за чего перезнакомился со всей окрестной шпаной. Дрался с переменным успехом. Отец считал, что нормальный мальчишка получает один синяк в неделю, а ставит два. Я ставил три. Мама хотела сделать из меня воспитанного мальчика, но у неё ничего не получилось. Лет в шестнадцать я первый и последний раз напился. Да так, что больше ничего не помню. Всё, – заключил он.

– Да-а, – протянула я задумчиво, понимая, что больше он о себе не скажет. – Очень богатая биография. Расскажи тогда, как твои родители познакомились. Наверное, это была тоже какая-нибудь романтическая история?

– Скорее, наоборот. Почему тебя это интересует? – Он не стал дожидаться ответа. – Они познакомились в страшное время, когда смело рушили всё старое, надеясь построить что-то более лучшее… Восемнадцатый год… Тогда реально правил один закон: у кого ружье – тот и прав. У отца в то время был командирский револьвер. А мама была юной барышней из благородной семьи, которую собирались выкинуть на улицу из собственной квартиры. Командир посланного отряда только взглянул в испуганные девичьи глаза, как его сердце дрогнуло. Он назвал солдатам другой адрес, а сам остался… Юной барышне пришлось согласиться на фиктивный брак, чтобы спасти семью от голода (на работу с благородным происхождением устроиться было почти невозможно, а жена красного командира – совсем другое дело). Но с условием, чтобы через год развестись. Через месяц отец куда-то уехал по своим военным делам и вернулся только через три года. Когда он увидел, в какую красавицу превратилась его жена, он отказался давать развод. А когда узнал, что у него есть сын… Мама к тому времени уже играла в театре, а отца выгоняла и не пускала на порог, как назойливого поклонника. А он всё равно не отступал. Купил мне дорогущую игрушку, посадил в машину и увез. Бастионы пали, мама сдалась, и семья возродилась.

– Она его не любила?

– Да ты что? – искренне возмутился Михаил. – Разве моего отца можно не любить? Он потом её всю жизнь на руках носил.

– Он у тебя военный? Майор?

– Почти. Только звезда покрупнее раза в два.

– Погиб? – осторожно спросила я.

– Нет. Н-не знаю, – неуверенно произнес он. – Я с ним в ссоре. По слёзной просьбе мамы он пытался оставить меня инструктором в разведшколе. Я сбежал. С тех пор мы не общаемся.

– А матери-то хоть пишешь?

– Она же сразу сообщит отцу, где я! Он не стал бы прятать сына по тылам, но мама водит его, как бычка на веревочке.

– Значит, они даже не знают, жив ты или нет?! – вскричала я с негодованием. – Ты… Ты просто… – никак не могла подобрать нужного слова. – Индюк надутый! Вот! Эгоист!

– Эгоист парился бы по штабам, как маменькин сынок, – пытался возразить он.

Но я не отступала:

– Наслаждаешься собственным героизмом? Ты хоть знаешь, что такое «ждать»? Да если бы у меня были живы родители…

– Если бы мама знала, – спокойно перебил меня Михаил, – чем я занимаюсь, ей было бы ещё хуже. Она в курсе, что я жив. Остальное – потом.

Я поднялась и отошла от него, повернувшись в сторону леса, чтобы он оделся и не рассекретил свои «картинки».

– Наташа, тебе никто не говорил, что ты похожа на полевой цветок? – Он умел охладить мой пыл и перевести разговор на другую тему, как будто бы и не было никакого спора.

– Почему не садовый? – отозвалась я.

– В них больше нежности. Их, может, сразу не заметишь, а разглядишь – не забудешь. И бриллиант – с виду камушек неприметный, а как попадет на него луч света, вот тогда он и засверкает во всей своей красе.

Я резко повернулась и глянула ему в глаза:

– А ты меня не забудешь?

– Будь моя воля, – со вздохом произнес он, – не отдал бы тебя ни врагу, ни другу. Но нам уже пора уезжать.

Я с сожалением покидала этот берег и этот лес, где прошло моё первое, хотя и не совсем настоящее свидание.

Михаила смущало различие в данных. Тех, о которых узнал он, общаясь со штабными «друзьями», и тех, которые собрал Сашка при наблюдении. Никак не удавалось найти наиболее слабое место в обороне города. Ошибки допустить нельзя. Скоро наступление. Быстрота – подруга победы, как любил говаривать Михаил, но в разведке торопиться нельзя.

– Наташ, иди погуляй. Мы тут с картой посидим. Если что – в окно стукни.

Оставив недомытую посуду, я обтерла руки и, взяв с собой для прикрытия семечек, отсыпанных щедрой Сашкиной рукой из личных запасов, отправилась на улицу поболтать с соседкой. На мой стук Иринка выглянула в окно и тут же с готовностью закивала головой. Не успела я развернуть пакетик, как она примостилась ко мне на лавочку, подставив ладони для семечек.

Я поглядывала на дорогу и самозабвенно врала, отвечая на бесконечные вопросы про «брата» и придумывая душещипательные истории из его детства. Иринка внимательно слушала. Сашкин «героический» образ так захватил её, что иногда она забывала выплёвывать кожуру.

– А как у тебя с этим… – она кивнула на мой дом, – всё серьёзно?

Я неопределённо вздохнула. Иринка придвинулась ко мне и зашептала:

– А когда наши придут, ты останешься или с ним уйдёшь? Он ведь… не наш. Мамка говорит, что тебя потом в Сибирь ушлют.

Дальше я разыграла всё, как велел Михаил: побольше тумана и поменьше правды. Даже руководство подпольем не знало, кто он на самом деле, ещё интересовались, не пристаёт ли.

– А что я могла сделать? А он… Я же не могу его выгнать…

Иринка вытаращила глаза:

– Хочешь, я тебя спрячу?

– Поздно. Я боюсь его. – Это было почти правдой, иногда я чувствовала себя как нашкодивший ученик в кабинете строгого директора. – Да и помог он. Меня же в Германию хотели угнать… А он договорился, чтоб оставили, на работу устроил. Я теперь не голодаю. Да и ко мне относится хорошо.

– Он у тебя красивый. Да и тебя вон как разодел, как королеву. Жалко, что немец.

Я только грустно улыбнулась в ответ. Помню, как вскоре после нашего знакомства Михаил привёз солидный свёрток и заставил всё примерять. Я долго отказывалась, пока не узнала, откуда всё это. В этом городе жила мать погибшей медсестры, с которой вместе служил Михаил. Меня очень удивило то, что он, тщательно скрывающий своё истинное лицо даже от руководителей подполья, открылся незнакомой женщине. Он даже мысли не допускал о том, что мать может выдать человека, который видел её дочь ещё живой и знает, как она погибла.

– Считай, что это твоя спецодежда. А остальное, – намекая на мой старый гардероб, сказал Михаил, – можешь выбросить или сжечь. Надеюсь, я тебя в этом старье больше не увижу.

– Это почему? – недоумённо возмутилась я.

– Я так хочу. Должен заметить, – он выдержал выразительную паузу, – что все мои пожелания называются приказы и должны исполняться незамедлительно и беспрекословно.

– А может, на столе сплясать? – съязвила я, понимая, что разницу между мной и своими солдатами он делать не собирается.

– С удовольствием посмотрю, как ты танцуешь.

Вдохнув поглубже, я набралась смелости и, отведя глаза в сторону, спросила:

– А как ты ко мне относишься?

С едва заметной ухмылкой он ответил:

– С любопытством. Ничего подобного в своей жизни я ещё не встречал.

Начинало темнеть. Это было как раз то удивительное время суток, когда всё ещё светло, а отвлёкся на минутку, поднял голову – вокруг тебя темень.

Всякое движение на пустынной улице привлекает внимание. Я даже шею вытянула в направлении показавшейся группы людей. Через несколько домов по улице, пересекающей нашу, немецкие солдаты вели двух военнопленных со связанными руками. Наскоро попрощавшись с Иринкой, я пулей влетела в дом. Михаил вопросительно поднял голову от карты.

– Там… там наших ведут, – запыхавшись, выдохнула я.

Михаил сорвался с места, вжался в простенок между окнами, чтобы его не было видно с улицы, и пристально вглядывался в наступающие сумерки. Сашка подскочил следом, успев сложить карту и спрятать её в тайник под половицей.

– Опа! Не может быть! Да это же наш Колюха. А второй, похоже, Митёк. Вот это вляпались. – Он моментально оценил обстановку и начал уговаривать: – Командир, их всего восемь человек. В момент пересчитаем.

– Даже ради тебя я не могу рисковать, – холодно отрезал Михаил, продолжая наблюдать за происходящим на улице.

Немцы остановились невдалеке от дома. Старший из них, встретив проезжающего офицера, что-то объяснял ему, жестикулируя и показывая на пленных, которые исподлобья посматривали по сторонам.

– Командир, а помнишь, как мы с ними в дивизионке[2] вместе по тылам ходили? Ребят жалко. Они ж как родные.

– А если подстава? Ты же знаешь, наша группа четвёртая. Последняя.

– Я верю в твою счастливую звезду.

Михаил, поколебавшись, согласился:

– Ой, погубишь ты нас, сокол, и всё дело завалишь. Ладно, пошумим, но подальше от дома. – И, не отрываясь от окна, скомандовал: – Наташ, гражданку мне. Санёк, оружие, быстро!

Я спешно перебрала мужскую одежду, оставшуюся от хозяев, и положила перед Михаилом.

Он сделал знак рукой, чтобы отвернулась, и, переодеваясь, обговаривал детали нападения:

– Скорее всего, их поведут через площадь, потом по Бирюзовой к Кривому мосту. Там и накроем. Задних снимаем по-тихому. А в конце работаем под партизан: лихо и с шумом. Оставляем только трупы. Расходимся по двое. Наташ, за тобой прикрытие.

Я обернулась: в гражданской одежде он был просто неузнаваем. Он заметил, как я улыбнулась, но продолжал в том же тоне:

– К окнам не подходить. Собери на стол для двоих. Себе – вина, мне – водки. Приоденься, губы поярче, глазки… Понимаешь, о чём я. Через полчаса будет облава.

Сашка вынырнул из подпола, где был тайник с оружием, с двумя «шмайсерами»[3] наперевес, выложил перед собой несколько гранат и, как говорится, под занавес, вытащил ручной пулемёт. Глаза его поблёскивали от предвкушения скорой схватки. Он явно засиделся без дела.

– Эй, эй, Александр! – остановил его Михаил. – Ты, случаем, не на штурм Измаила собрался? Так его уже Суворов взял, если ты не в курсе.

Сашка ненадолго скрылся и вылез из подпола уже без пулемёта. Затем они выскользнули за дверь и растворились в наступившей темноте.

Я надела чёрное с крупными цветами лёгкое крепдешиновое платье, приподняв волосы на затылке, распустила их по плечам, подкрасила губы и занялась ужином. Постелила на стол нарядную скатерть и сдвинула её так, чтобы уголки красиво свисали, нарезала и разложила по тарелкам сало, солёные огурцы, хлеб, открыла консервы. Из печки достала чугунок с картошкой, очистила и тоже выложила в глиняную чашку. Разложила еду себе и кавалеру. Достала начатую бутылку вина и разлила по бокалам. Из одного отпила глоточек и из другого. Зажгла свечи, включила музыку и села ждать.

На улице послышались выстрелы, крики, затем прогремело два взрыва – и всё стихло. Ждать мне пришлось недолго. Вскоре через дверь в кухне проскочили мои жильцы и двое неизвестных мужчин. Один из них был ранен в плечо. По счастью, ранение оказалось лёгким: пуля прошла навылет и кость не задела. Пока я перевязывала раненого, остальные отмывали руки, чтобы уничтожить следы пороха. Гостей спрятали под мою кровать с подзорами до пола, а Сашка, раздевшись, отправился на печку спать.

Михаил предложил мне занять место за столом и одобрительно окинул его взглядом:

– Интересно, а почему в моём бокале вина меньше?

Я объяснила:

– Обычно женщины пьют его маленькими глотками, а у мужчин оно быстро кончается.

– А бутылку… – продолжил он, переставляя вино на другое место, – они ставят ближе к себе по правую руку, так удобнее разливать. Вообще-то я просил водки. А закуски лучше размещать не по всей тарелке, а так, будто её уже брали. А в остальном молодец. Но… – он мягко улыбнулся, – я не крашу губы.

Я поняла свою ошибку: оставила след помады сразу на двух бокалах, так хотелось быть настоящей разведчицей, что перестаралась.

– Могу я пригласить на танец самую прелестную девушку в этом доме? – галантно подал мне руку.

Я согласилась. Нечасто можно услышать от него комплимент. Только перед какой-нибудь опасностью. Мой партнёр держался на удивление спокойно, будто под моей кроватью скрывались не два красноармейца, а дрыхнул соседский кот, сбежавший от злой хозяйки.

– Слушай меня внимательно, – его тёплое дыхание щекотало мне висок, – если они попытаются заглянуть под кровать, падаешь на пол при первом выстреле. В перестрелке постарайся исчезнуть через кухню. Встречаемся у первой развилки. Помнишь? Если тебя возьмут…

– Я никуда одна не пойду.

– Не перебивай старших! Если тебя возьмут, скажешь, что у нас с тобой только большой и светлый роман и ничего более. Играй под дурочку: плач, ругай меня, но стой на своём. Об остальном не в курсе, я тебя запугал или даже побил.

Ступени крыльца застонали от топота солдатских сапог, и ночную тишину потревожил бесцеремонный грохот в дверь.

– Опять эти олухи не вовремя, – он ободряюще подмигнул мне. – Всё будет хорошо. Если что – подыграй. А теперь отпечатайся на моём лице.

Я звонко чмокнула Михаила в щёку, оставив чёткий след помады.

Он полупьяным голосом отреагировал на незваных гостей:

– Кого ещё нелёгкая носит? – Достав из серванта бутылку водки, отпил глоток «для аромата» и недовольно рявкнул: – Иду!

В дом ввалились гестаповцы. Я узнала старшего офицера, с которым Михаил частенько играл в карты. Он пояснил, что группа партизан только что отбила двух русских диверсантов, один из которых ранен, так что далеко они уйти не могли. А сам в это время пробежал взглядом по мне, внимательно оглядел стол. Гестаповцы, как каменные изваяния, не трогались с места, но и не уходили.

Во время разговора я уловила, как заколыхались подзоры у кровати. Если гитлеровцы обернутся, то обязательно увидят, что там… Я похолодела. Михаил тоже видел. Я поняла, если он что-нибудь сию же минуту не придумает, мы пропали.

– Густав, что ты шум поднимаешь из-за ерунды? Мою лапушку напугал. Сейчас мы вместе пойдём и всех перещёлкаем, – Михаил вынул пистолет из кобуры, передёрнул затвор и повернулся ко мне. – Милая, до утра не жди. И не вздумай ревновать. Я на службе!

А сам одними губами произнёс: «Подыграй!» Я спохватилась и, вцепившись ему в левую руку, запричитала:

– А как же я? У нас же помолвка. Ты же обещал! – Я чувствовала себя драматической актрисой, на глазах выступили натуральные слёзы, голос задрожал. – Ну и убирайся отсюда, подлец! Негодяй! Кобель! Что я маме теперь скажу?!

И, сама того не ожидая, влепила ему пощёчину. Михаил вытаращил изумлённые глаза и непроизвольно схватился рукой за щеку. Офицер понимающе ухмыльнулся:

– Я вижу, мы не вовремя. Не буду портить вам вечер. Михаил, встретимся за партией в покер. Я должен отыграться. – И, козырнув, удалился, уведя за собой остальных.

Только немцы вышли за ворота, я поспешила извиниться за незаслуженную пощёчину.

– Тебе больно? Прости, сама не знаю, как у меня вышло.

– Пустяки. Ты была просто великолепна, – отметил Михаил, убирая пистолет. – А я уже к перестрелке приготовился.

– Что ты, я так испугалась. Я и в рукав-то тебе вцепилась, чтобы видно не было, как руки дрожат.

– Никогда бы не подумал. Настоящая артистка. Я даже перестал завидовать женатым, – потирая щёку, признался он. – По морде я ещё не получал.

– Все бабы артистки, – мрачно изрёк высокий, худощавый и весь какой-то нескладный красноармеец.

– Если кто-то не заметил, то я – не баба, – строго отрезала я.

– Я заметил, – второй, раненный, привычно оправил гимнастёрку и глазами указал на след от помады. – Девушка, а можно и мне так щёчку подрумянить?

– Она тебе может в один момент на всей роже глянец навести, – мрачно предупредил Михаил.

– А я смотрю, – огляделся по сторонам второй, – неплохо здесь устроились: и харчишки, и по части женского пола… Между прочим, Николай, – и протянул мне руку.

Я назвалась и рассмотрела его. Он был темноволосый, коренастый, с быстрыми глазами и довольно симпатичным лицом.

– А теперь чётко, ясно и быстро: какого лешего вас носит под нашими окнами? Только без званий и имён. Ясно? – распорядился Михаил.

– Так точно, – вытянулись в струнку освобождённые.

Из их слов выяснилось, что несколько дней назад диверсионная разведгруппа вышла в многодневный рейд по тылам противника. Нарвались на засаду. Группа прикрытия отстреливалась до последнего патрона. Оставшаяся «для себя» граната не взорвалась. А их связанными решено было доставить в штаб армии.

Всё это время Михаил расхаживал перед ними, заложив руки за спину: три шага вперёд, затем разворот на носках на 180 градусов и снова три шага. По окончании рассказа, резко остановившись напротив них, Михаил скомандовал:

– А теперь раздевайтесь. Быстро!

Николай недоумённо глянул на Дмитрия, тот пожал плечами, мол, с немцами и чокнуться не долго, ничего удивительного.

– А пусть она выйдет.

– Не девица, чтоб стесняться. Всего лишь до пояса, – пояснил Михаил и недовольно осведомился: – В чём заминка? Помочь?

– Сами справимся, – процедил сквозь зубы Дмитрий, стаскивая гимнастёрку, и буркнул: – Сейчас ещё слушалку дохтурскую достанет.

– Руки покажите, – командовал Михаил. – А теперь спиной повернитесь. Всё в порядке. Это не вы. Можете одеваться.

– Что значит не мы? – просовывая голову в ворот рубашки, поинтересовался Дмитрий и выдал такой сочный речевой оборот, что у меня в ушах зазвенело.

– Заткнись, не в окопах, – коротко обрубил его Михаил. – Мне стало известно, что один из захваченных военнопленных не выдержал пыток и сломался. А у вас следов интенсивного допроса нет: спинка чистая, ногти целы, пальцы не сломаны. А на психологическом давлении вас не взять. Значит, случайность.

– Командир! Ты что, рехнулся, что ли? – от возмущения Дмитрию явно не хватало воздуха. – Колюх, ну ты посмотри…

Тот процедил сквозь зубы:

– Не горячись. Ты ещё не понял, в какие игры он играет? – и хитро сощурил глаза: – У тебя, командир, у самого спинка с узорами. Или забыл, кто вышивал?

– Я за каждый завиток отчитался. – Михаил устало опустился на табурет и стал ладонью растирать лоб, покрывшийся мелкой испариной. – А что мне прикажете думать? Я бы меньше удивился, если бы мимо нашего дома колонна русских танков проследовала. Ну, заблудились ребята, с кем не бывает? А тут из родной разведроты… Мне на контакты полный запрет.

– Да не парься ты. Забыли.

– В том-то и дело, что забыли. Да и определить надо было, куда вас дальше: в часть или, если с вами конкретно дубинкой поработали, то к партизанам. Если не хотите проблем с контрразведкой, то в плену вы не были.

– Надо бы продумать ваш отход, – таким серьёзным Сашку я ещё не видела. – Но сначала поможете. Придётся пожить «животной жизнью».

– Так точно. Ползать не бегать, ноги не болят. Что за вопрос?

У меня с ужином было всё готово:

– Хватит уже допрашивать. Садитесь за стол. Поговорите позже.

Михаил, недовольный, что его перебили, удивлённо вскинул одну бровь:

– Я не понял, кто здесь старший по званию?

Меня его тон нисколько не напугал:

– Тебе как самому «страшному» по званию пора бы заметить, что ребята голодные. Успеешь ещё накомандоваться.

– Да-а, редкая женщина умеет подчиняться. Полком командовать попроще, – заметил Николай.

После разрешения гости жадно набросились на еду. Николай рассыпался в любезностях и рассказывал смешные истории, заставляя меня смеяться. Я смотрела на него с нескрываемым интересом, ожидая новых рассказов.

Михаил от еды отказался, он пил чай маленькими глотками и недобро косился на нас. Он был чем-то недоволен, на это указывали едва заметно раздувающиеся тонкие крылья носа.

– Может, нам здесь подольше погостить? – Николай вот уже в который раз подмигнул мне. – Не прогонишь, хозяйка?

– Не балуй, – хмуро ответил за меня Михаил, – у неё жених – опер.

– А я думал унтер, – и перевёл взгляд на нестёртую помаду на щеке.

Михаил не остался в долгу:

– Если бы твой любопытный сапог не высовывался из-под кровати, я был бы скромнее. Не мешало бы ещё кровь убрать с пола.

Только теперь мы заметили три небольших капельки на полу возле дверного проёма на кухню.

Дмитрий присвистнул:

– Вот это зоркость! Круговое зрение, как у мухи. И такой тонкий подход к делу…

Сашка подробно расспрашивал обо всех новостях и на удивление держался с ними на правах старшего. На сегодня опасность дважды обошла стороной. Сытые и отдохнувшие гости не спеша потягивали чаёк.

– Эх, хозяюшка, чай у тебя чудо как ароматный, – похвалил Николай. – А покрепче чего не найдётся?

«Покрепче» было, но Михаил сухо отрезал:

– Некоторым неплохо в чай снотворное добавлять, чтобы не шлялись по ночам, где не надо. Я ясно выразился?

– Куда уж яснее, – грустно вздохнул Коля, а потом мягко и рассудительно произнёс: – Вот только не пойму я, что ты за змий? Молодой здоровый мужик, а взгляды, как у престарелого генерала, который обществу дамы предпочитает стакан кефира. Да я бы годовой паёк сахара отдал той дивчине, которая тебя к ЗАГСу подведёт.

«Змий» невольно улыбнулся:

– Твоим языком полроты побреешь, не затупится. Женить бы тебя, Коля, по второму разу. Я тебе невесту подобрал. Правда, она не красавица, но та, что тебе нужна.

– Это мы уже проходили. Я эту невесту махну не глядя на папиросы. Пусть другие рога поносят и проверят, не жмут ли.

– Жмут, Коля, ещё как жмут. Меня ведь тоже невеста бросила. А такая красавица была! На улице все на нас оборачивались. Связалась с каким-то плюгавеньким краснопогонником. Я в военкомате еле добился, чтобы отправили добровольцем, зашёл к ней попрощаться… утром! А он у неё… бреется.

– И как она объяснила это безобразие? – Николай даже вперёд подался, ожидая ответа.

– Честно. Обидно, но честно. Так мне и сказала: прости, но живая собачка лучше, чем мёртвый лев.

Я заинтересованно вслушивалась в разговор. Меня задело упоминание какой-то невесты и в то же время не хотелось, чтобы по ней судили обо всех остальных:

– Сами виноваты, за красотой гоняетесь, вот и получаете.

Я сказала это тихо, почти для себя, но слова прозвенели в наступившей тишине, и все разом повернули головы в мою сторону.

– Наташенька, – когда Михаил так обращался ко мне, самым мудрым было убежать и не слушать, что он скажет дальше, – не рановато ли жёлтым ротиком рассуждать о подобных вещах?

Казалось, сейчас пол уплывёт у меня из-под ног. Вот так при всех оскорбить! Да ещё с удовольствием наблюдать, как я краснею… Его языком можно побрить весь батальон! Только ему об этом никто не скажет. Я успела заметить, как Сашка с Дмитрием деликатно опустили глаза, а Николай неодобрительно покачал головой.

Я решила не отступать:

– Если ты считаешь меня ребёнком, почему же тогда к немцам как взрослую отправляешь?

Михаил не нашёлся что ответить и, как всегда, перевёл разговор:

– Мужчины, в подполье на совет, – скомандовал он, а когда те проворно исчезли в люке, сузил свои потемневшие глаза и, понизив голос, пояснил: – А потому, что порядочной девушке неприлично принимать ухаживания незнакомого мужчины и смеяться над его сомнительными шутками, – и, выдержав паузу, скрылся с холодным выражением лица.

Я была просто ошеломлена: как можно вот так всё неверно истолковать? Для меня каждый из советских солдат дорог и любим. Ведь только от них зависела наша свобода от ненавистного фашизма. А он… А он был первым, кого я встретила здесь, в тылу.

Утро задалось с самого начала хорошее. Солнце брызнуло в окно пучком света и разогнало полчища снов, готовых вот-вот мне присниться. В этом сне я собираю землянику: сижу на полянке, а она сама ко мне в туесок забирается. А в этом – я лезу на высокую гору без страховки и альпинистского снаряжения и не падаю. В этом – плыву в океане вместе с китами, как бы я их предводитель. Жаль, что они мне так и не приснились, ведь я проснулась. Меня разбудило солнце.

Я заметила, что в доме половички лежат криво, будто кто-то тут ночью бродил и топтался неуклюже. Теперь Сашка. Он иногда походил на медвежонка, когда задумывался. А о чем он думает? Может, стихи сочиняет? Да нет… Сашка? Стихи? Быть того не может. Скорее, спит на ходу с открытыми глазами. Это ближе к истине. Пока я так рассуждала сама с собой, стукнула входная калитка, и в горницу из сеней ворвался Михаил. Я не успела ничего сообразить, как он юркнул в мою кровать и, натянув одеяло под подбородок, с наслаждением протянул:

– Как же у тебя хорошо!

Я успела только рот открыть и подумать, что вовремя проснулась и встала. Спасибо за это солнышку. А то был бы конфуз.

Он поспешил ответить на мой ещё не заданный, но заранее возмущенный вопрос:

– А как ещё? Там к тебе, между прочим, какая-то тётка идет, а я в холодных сенях на сундуке в неудобной позе сплю. Что она подумает? – Он всё это говорил с закрытыми глазами, словно досматривал мои сны и боялся их спугнуть. – Так, всё! Рот закрыла и лицу придала приятное выражение. Все разговоры потом – я спать хочу, – не очень вежливо распорядился он.

Я удивилась: как он мог видеть моё выражение, ведь он на меня не смотрел? Да, лицо было именно таким, как он сказал. Не восторгаться же мне этой выходкой!

– Михаил, что это значит? Объясни, – потребовала я.

– Объясняю, – ответил мне сонный недовольный голос. – В данном случае я не Михаил, а твой командир. Выпроводи эту тётку побыстрее и сюда не пускай – мы с Саньком только под утро вернулись. А мне скоро на службу. Это приказ!

Если приказ, то ладно. Только теперь я обратила внимание на настойчивый, но негромкий стук в дверь. Я вышла в сени и открыла. Настойчивой гостьей оказалась Иринкина мать тётя Зоя. Она была чем-то сильно напугана. Волосы выбились из-под платка и торчали в разные стороны, один конец фартука заткнут за пояс, а на ногах – разные калоши. Не здороваясь, она с порога у меня спросила:

– Твой дома? – не дожидаясь ответа, отодвинула меня и ринулась в горницу.

Михаил уже спокойно спал, умаялся, наверное. Это я всю ночь отдыхала, а они где-то бродили по неведомым дорожкам, рискуя своей жизнью. Судьба у них такая. А я ещё накинулась на него, что в мою кровать залез. Значит, так надо было. Ни один полицай в сенях спать не будет, тем более унтер-офицер.

Вдруг тетя Зоя кинулась с причитаниями на колени перед кроватью и, схватив свесившуюся руку спящего, принялась её целовать:

– Миленький, голубчик, спаси мою дочу! Выручи её и спаси!

Михаил нехотя проснулся, но не сразу понял, чего от него хотят. Он пытался вырвать свою руку из крепких материнских объятий, но у него это плохо получалось. Тётя Зоя крепко вцепилась в него.

– Что вы смотрите? Сдайте эту женщину в полицию! – наконец раздраженно вскричал он. – Неужели вы не видите, что она ненормальная!

– Она тебе руку целует, почтение оказывает, – не удержалась я от колкости.

– Сейчас целует, а потом укусит, делай после этого уколы в живот от бешенства.

– Миленький господин, бей меня, бей, только спаси мою дочку, – завывала тётя Зоя, выставив на обозрение двухлитровую бутыль с полупрозрачной жидкостью.

Михаил окончательно проснулся. Он изобразил страдальческое лицо, будто к нему каждое утро верюгой устремлялись ходатаи со всех концов земли. Хотя на моей памяти это был первый случай, чтобы его кто-то о чем-то просил.

– Я похож на алкоголика, чтобы самогонку жрать? Для информации: предпочитаю бургундское тысяча восемьсот двенадцатого года.

– Да где ж его взять, это бурунское? – по-простому удивилась просительница и несколько оживилась хоть какой-то реакции. – Оно, поди, прокисло давно, сколь стояло-то, а этот самогон свеженький, вчерашний, собственного выгона.

– Ладно. Что хочешь, тётка-соседка? Говори и проваливай! А не то пристрелю тебя на задворках, чтобы спать не мешала.

Тётя Зоя вытерла свободным концом фартука слезы и наконец встала с колен. Она сложила руки в просительном положении и запричитала:

– Девку мою, Иринку, забрали. В Германию проклятущую хотят угнать, ироды. Загибнет она там. Освободи её. А я хоть каждый день тебе самогонку буду носить. Подмогни, а?

У неё было лицо, полное отчаяния и надежды, но даже при таких обстоятельствах Михаил съязвил:

– Я такой же ирод, как они. Чего ты ко мне пришла? А самогонку я не пью. Ты бы мне ещё махорку предложила.

– Если надо, я и махорку найду и принесу, – засуетилась тётя Зоя. – Ты-то чего молчишь? Подруга ведь твоя, – толкнула меня в бок.

– Уберите её от меня! – взмолился Михаил, скорчив недовольную гримасу.

Его оскорбляло, что кому-то в голову пришла мысль, что он, такой весь из себя франт, может крутить козью ножку и дымить самосадом.

Я поспешила вмешаться, хоть и подругой стала только сегодня утром:

– Михаил, вызволи Иринку. А то мне совсем не с кем общаться будет.

Заспанный Сашка высунул голову из кухни:

– Иринку в Германию? Чего тут думать? Надо спасать!

– Если мне не дадите поспать один час, я тут всё разнесу, – медленно, чеканя каждое слово, произнес Михаил, а потом угрожающе вскричал: – Где мой пистолет?

Я поспешила выпроводить соседку из дома, от греха подальше, пообещав, что доведу дело Иринкиного избавления до конца. Мне хотелось хоть кого-то спасти, если не самой, то при моем содействии. Да и кроме Иринки я ни с кем особенно не общалась. А иногда хотелось по-девчачьи поболтать, ни на кого не оглядываясь. Но, к сожалению, даже с ней я не могла быть откровенной.

Подождав ровно час, я разбудила спящего.

– Как же здесь сладко спится… – потянулся он, не желая подниматься. – Давай поменяемся: я останусь здесь, – на мой удивленный взгляд последовало предложение, – а ты будешь спать на сундуке в холодных сенях с пауками на стенах и пугающими стуками в ночной тишине.

Он произнес это немного зловеще, как из страшного фильма, сел, свесив ноги с кровати, сладко позевывая и прикрывая рот рукой.

– А почему ты в брюках? – возмутилась я, пожалев свою только что поменянную постель, ведь неизвестно, на каком грязном пеньке он сидит, когда с Сашкой по лесам шатается.

В ответ он вогнал меня в краску:

– У нас не те отношения, чтобы я к тебе в кровать в исподнем лез. Так понятней? По-хорошему, ты должна быть либо рядом со мной, либо в сенях на сундуке. Или в холодной бане. Иначе какой я фашист? Джентльменов среди них ещё не встречал. Может, не повезло, конечно. Эх, прокололся, – огорчился он.

– ?!!

– Сапоги в сенях остались.

– Ну и что?

– Я же по избе не босиком хожу. Надеюсь, не заметила. А тётку жалко.

– Ты спасешь Иринку?

– Куда ж я денусь. Не пропадать же девчонке. Но лучше бы это от тебя прозвучало. А то получается, я Робин Гуд – заступник всем сирым и убогим. В мое амплуа это не входит. Легко погореть можно. Скажешь, что еле меня уговорила. Лады? – Я в ответ кивнула. – И приготовь закуски к этому дивному вонючему напитку. Пойду менять Иринку на бутылку.

– Можно я туда плюну? – хмуро буркнул Сашка.

– Хорошая мысль. Свежая. Кстати, к тебе вопрос, – повернул к нему голову Михаил: – Откуда такой интерес к соседской девочке? – Сашка сделал попытку выскочить из дома, но его остановил окрик: – Стоять! Я допрос не закончил.

Он покорно остановился, держась за ручку двери.

– Шуры-муры в рабочее время? Кто разрешил?

– Это не в рабочее, а в выходной.

– Я тебе такой выходной устрою… После него сразу в больничку отправишься с дальнейшим курортно-санаторным лечением.

– Не надо санаторий. Мне суровый сибирский климат больше для здоровья подходит. Пойду дров наколю или тебе оставить?

– Я те оставлю! Дерзишь? Будешь марш-бросок с вязанкой бежать! – заугрожал Михаил, ища глазами, чем бы в него запустить, жалея о забытых в сенях сапогах.

Но Сашки уже и след простыл. Он всегда умел покидать место, угрожающее его спокойствию, быстро и незаметно. Профессионал!

Через десять минут Михаил с бутылкой самогона и закуской, завернутой в старую газету, отправился в полицейский участок – «подкупать иродов». А ещё через час снова заявилась тётя Зоя, со счастливой улыбкой на лице. Она принесла махорки и солидный кусок сала. Откуда только? Ведь свиней у них на памяти не водилось. Хотя самогонка та ещё валюта, на неё много чего купить можно. Если раньше она недовольна была нашим общением с дочкой, то сейчас смотрела на это совсем по-другому, даже в подружки записала. Как быстро меняется у людей мнение!

Она ушла, и в доме стало тихо. Вдруг мне так захотелось почитать! Давно не было такой возможности. Я порылась в тёткином шкафу и извлекла на свет книгу Гоголя. Открыла – «Вечера на хуторе близ Диканьки». Интересное название. Увлеклась сразу мистическими историями. Хорошо, что это только писательские выдумки. Тихо в доме. Только слышно, как странички шелестят. Вдруг слышу какой-то шорох, что-то упало или уронил кто. А я знаю, что я дома одна, даже кота нет.

Стало страшно. Вместе с Гоголем я отправилась на кухню – никого. Снова звук. Из сеней, определила я. После прочитанного стало не по себе. Но я решила разузнать, что же это так меня напугало. Собравшись с духом, я тихонько приоткрыла дверь, самую малость, и тут заметила, как что-то чёрное бьётся и мечется по всем углам. Мистика! Вот они, книжные сюжеты, вырвавшиеся наружу. А я думала, что сказки читаю, а оказалось жизненные истории.

Присмотрелась – и отлегло от сердца: это какая-то чёрная птица, то ли скворец, то ли галчонок, то ли стриж. Наверное, всё же галчонок.

Как он только смог проникнуть в узкую щель приоткрытой двери? Залететь-то он залетел, а вот вылететь… Страшно ему, наверное, оказаться в запертом помещёнии, а выход найти не может, только отчаянно бьётся о стекло.

Я с сожалением смотрела на его метания, но зайти и выпустить его – мне страшно. Вдруг он в дом залетит, что я тогда буду делать? Или на меня кинется?

Вспомнила недавно рассказанный случай, как на Лизу бросалась ворона, прямо в волосы запускала свои птичьи лапки. Пришла наша местная модница в госпиталь вся всклокоченная и злая, чем немало меня, да и остальных, повеселила. А теперь вот моя очередь. Правильно говорят, что если будешь другого осуждать, то его беды к тебе и перейдут.

Но птичку, а это наверняка был подросток, было жалко. Тогда я решила вооружиться. Я надела ватник с выдранными местами клоками, которым укрывали картошку в погребе, чтобы не померзла, тёткины очки, чтобы защитить глаза, сверху на голову тоже набросила старую кофту – это если птица на меня кинется, – взяла в руки веник. Готова! Смотрю, галчонок где-то уже спрятался и затих.

Присмотрелась – надо перед боем разведку провести на местности. Оказывается, он облюбовал полку под потолком, где за занавесочкой корзинки стоят, коробки всякие – вот туда он и залез. Наверное, уже как бы свыкся со своей ролью пленника.

Я с опаской вышла в сени, быстренько приоткрыла входную дверь пошире и шмыгнула назад. Но галчонок не оценил мой благородный поступок. Он и не собирался улетать! Облюбовав плетеную корзинку, он устроился на послеобеденный отдых. Видимо, тут понравилось. Он издал какие-то звуки: то ли звал кого-то, то ли сообщал, что это моё место, здесь я буду жить всю зиму. Ни первый, ни второй вариант мне не понравились.

У меня из-за этого разрушились планы на классику. Меня же Гоголь ждет. Но не могу же я покинуть свой наблюдательный пункт. Еще бы, тут такие события разворачиваются!

Смотрю, ещё какая-то птица покружила у окна, потом залетела и вылетела быстро. А галчонок продолжал хозяйничать у меня на полках, как будто не замечал спасительной открытый двери. То в корзинку залезет, то пошурует по коробам. Но второй раз я не решилась зайти – буду ждать своих мужчин. Кто-нибудь из них придёт и освободит меня от тревог, а галчонка от нечаянных уз.

Ну и кто из нас заложник? «Нахальный птиц», который не собирается улетать из моего жилья, или я, которая боится выйти на свою территорию и прогнать его?

То он ходит по корзинке, то залетит на веревочку, где висит занавеска, то какие-то вещи выкидывает и по-хозяйски поглядывает с полки.

Мне кажется, ему там понравилось. Сидит этот галчонок, как на наблюдательном пункте или на башне сторожевой, и не хочет покидать моё жилище.

Я начинаю терять терпение. Мне хочется закричать ему: «Это мой дом! Если я захочу завезти живность, то лучше заведу кота, чем какую-то наглую птицу».

Нахлынули воспоминания о домашнем питомце с необычной кличкой Сардинка. Он прожил у нас 15 лет. Всю свою долгую кошачью жизнь он защищал дом от незваных гостей, а иногда устраивал поединки именно с такими вот пернатыми неприятелями, которые проникали к нам. И тогда в комнатах начиналась настоящая борьба.

Победителем всегда выходил кот – настоящий охотник. Иногда нам удавалось спасти пернатого гостя из лап нашего пушистика. Не всегда это оканчивалось для птицы благополучно, временами кот всё-таки удовлетворял свой охотничий инстинкт.

Когда он гонялся за залетной птицей, то был страшен. Он издавал такие жуткие звуки, как будто это тигр вышел на охоту. Я не решалась вмешиваться в эту битву. Женщина – слабое существо, оправдывала я себя, она боится собак, птиц, мышей. Для этого нужны мужчины, чтобы защищать нас от всяких опасностей. Я с трепетом ждала чьего-то вмешательства в исход поединка, притаившись в укромном уголке.

Нашего кота звали Сардинка, а взрослые ругали его, когда напакостит, «собака злая». Наверное, для кота обиднее оскорбления придумать сложно.

Был он у нас с характером злым, свободолюбивым и неласковым. Иногда позволял себя гладить: разляжется перед вошедшим в дом, подставив своё пузико для телячьих нежностей. Когда надоедало, вставал и уходил. Даже на коленях сидел только по своему желанию и то недолго. Характерный был кот. Любил белое. Стоит листочку упасть на пол – кот тут же садится на него. Да и сам он был серо-белым. Когда обижался, усаживался спиной к нам, желательно на беленькое, демонстрируя всем своим видом неудовольствие. Тот кот давно умер. А тёткин вечно шлялся где-то по своим кошачьим делам. Нас он принимал за квартирантов, которые ему платят кормежкой, поэтому и ласки от него было на грош.

Прошло два часа, а мой гость даже и не думал уходить. Может, он решил, что это я – гость, маячу за стеклом, и ждал, когда уйду?

Опять подал голос и, на мою досаду, на выступающий козырек крыльца прилетела ещё одна такая птица, но побольше и, видимо, постарше. Посидев и осмотревшись, она спокойно залетела в сени, потопталась по верёвочке, села с ним рядом и исчезла в корзинке.

Прекрасно! Теперь у меня уже два оккупанта! Но это ещё не конец истории. Вскоре на том же козырьке появилась третья птичка. «Нет, ну вы издеваетесь?!» – хотелось мне крикнуть, но птицы глупые, русского языка не понимают. Она тоже залетела ко мне и – уф! – тут же вылетела, а то бы к концу дня у меня была бы целая стая. Неужели у нас так хорошо?

Я поняла, что с моим гостем. Он решил устроить здесь зимовку, звал сородичей, но места не покидал: такое уютное гнёздышко могли занять другие, тогда кукуй на берёзе всю зиму или отправляйся в теплые края. Вот он это тепленькое место и держал.

Наконец стукнула калитка, и вскоре распахнулась входная дверь. На пороге застыл Михаил. Он какое-то время молчал, всматриваясь в меня, и недоверчиво спросил:

– Это точно ты?

Я торопливо сдернула с головы кофту и согласно закивала в ответ.

– Что случилось? – настороженно поинтересовался он.

– Вот, – показала я на галчонка. – Улетать не хочет.

– Сейчас прогоню. Я-то подумал, ты голубятню решила устроить. Только с птичками промахнулась.

Михаил распахнул дверь пошире, вставив палку враспор, и, схватив первую попавшуюся ветошь, принялся выгонять непрошеного квартиранта. Тот шумно протестовал против выселения, хлопал крыльями и возмущенно покрикивал, но всё же под напором мужской силы с огорчением вылетел из «насиженного гнезда». Михаил тут же захлопнул дверь, а я облегченно вздохнула.

– Может, тебе парик прикупить, раз причесываться не любишь? – участливо спросил он.

Я ужаснулась: кофту-то с головы сорвать успела, а вот прическа… Я поспешно метнулась к зеркалу. О, ужас! Вид был такой, будто та, Лизина ворона, старательно потопталась на моей голове.

– Ты зря волнуешься, тебе идет. В лохматых женщинах есть что-то дикое, необузданное, первозданное, – перечислял он с явным удовольствием. – Именно таких красоток пропускали в пещёру вперед. Саблезубый тигр сначала каменел, потом пугался и выметывался из нагретого местечка. Всё! Хата свободна! Даже за квартиру платить не надо.

Как бы ни было мне обидно, но лучше не спорить, не перечить и не возмущаться, иначе пещёрная тема затянулась бы на полчаса минимум. Главное, чтобы до возвращения Сашки он вволю натешился надо мной. Мне и от одного несладко, а от двоих-то вообще убежишь.

– Хорошо, что ты раньше пришёл, птенца освободил, – как можно более ровно сказала я.

– Да, хорошо. Ты прости, что не сразу тебя узнал. – Он пытался сдерживаться, но губы его дергались в беззвучном танце. – Я в современной моде не очень разбираюсь. Не думал, что сейчас такое… носят.

И тут он не выдержал. Он смеялся так, что даже крышечка на заварном чайничке стала вздрагивать. Кроме «прости меня, дурака» он ничего не мог выговорить. Глядя на него, и мне самой стала смешно. Я поставила себя на его место. Приходишь домой, ничего не подозреваешь, а тут тебя такая чучела встречает. Именно «чучела», потому что женского рода-племени. Оказывается, с пещёрных времен такая мода на лохматых прижилась.

Просмеявшись, он пытался пояснить, почему пришёл раньше:

– А я чего-то вдруг внезапно заскучал по дому, по тебе. Дай, думаю, заскочу. И ведь не зря! Сердце подсказало, что помощь моя нужна. Ты даже не представляешь, как я люблю сюда приходить. Ты встречаешь всегда такая разная, неожиданная, иногда неопознаваемая. С овсянкой тоже хорошо получилось, – и опять закатился, насмешник, вспоминая мой очередной конфуз.

Я нахмурилась и, вероятно, надула губы бантиком. Всё чаще взгляды мои обращались к венику как орудию усмирения. Он заметил и прекратил.

– Всё. Прости. Больше не буду. Наташка, ты даже не представляешь, какая ты милая. В любом образе.

На следующую же ночь освобожденные разведчики были тайно вывезены из города, так как оставаться дольше здесь было опасно. Просто чудом кажется сейчас то, как они были освобождены, как их прикрывали во время облавы. Теперь им осталось переправиться через линию фронта, чтобы передать добытые сведения и документы, похищенные Михаилом.

Сегодня он был мрачнее тучи: за всё утро не сказал ни одной шуточки и, против обыкновения, никого не поддел. Михаил напряженно молчал и думал о чем-то спорном. На лбу то и дело появлялись складки: продольные, видимо, были аргументы «за», поперечные – «против».

– Постарайтесь сегодня никуда не выходить без крайней нужды, – это была его самая длинная фраза за всё утро.

Переждав часа два после его ухода, я собралась выйти из дома. Мне не терпелось посмотреть, что делается в городе. Я же не ребенок, чтобы держать меня взаперти. Между прочим, из нас троих только у меня документы были настоящими. Даже если попаду в облаву, отпустят – я же работаю в немецком госпитале.

В городе действительно творилось что-то неладное: навстречу мне попадались редкие торопливые прохожие с испуганными лицами, они боязливо оглядывались, стараясь не сбавлять шаг. Было ощущение, что в воздухе нависло что-то страшное.

С недавнего времени я жила как бы в двух мирах: один – маленький, уютный, ограниченный забором, где меня всячески оберегали; и другой – огромный и враждебный, куда я попадала сразу же после выхода за ворота. С одной стороны – кругом был враг, жестокий, беспощадный; с другой – люди, которые считали меня (ох! и язык не поворачивается кем).

Чувство самосохранения подсказывало, что лучше вернуться, пока не поздно. Но я старалась убедить себя в том, что это всего лишь трусость, которую надо преодолеть.

Подойдя ближе к рынку, я с облегчением заметила среди немецких патрулей знакомую высокую фигуру. Я подошла ближе. Михаил проверял документы. Ознакомившись с моим аусвайсом, который взял не глядя, он недоуменно поднял глаза.

Я рассчитывала, что он обрадуется встрече или хотя бы улыбнется. Но он, напротив, рассердился и, как мне показалось, даже позеленел от злости.

– Та-ак! – угрожающе протянул он, возвращая документ.

Быстро оглянувшись по сторонам, Михаил бесцеремонно схватил меня за руку и оттащил в сторону.

– Где ты должна быть? – больно стиснув плечи, он чуть не вдавил меня в полукруглую каменную арку. – Жить надоело? Марш домой!

Я обиженно развернулась, чтобы уйти, но Михаил остановил:

– Стой! Садись в мотоцикл, – коротко скомандовал он. – Сам отвезу.

Что-то сказав краснощекому обер-лейтенанту, Михаил чуть ли не силой затолкал меня в люльку мотоцикла и направил его в сторону дома.

Я уже раскаивалась в своем поступке и мучительно старалась придумать оправдание своему появлению на улице. Лишь бы Сашка не выдал. Он не должен. Главное теперь – врать в одной тональности.

Изредка взглядывая на четкий профиль водителя, я уже трепетала, опасаясь справедливого нагоняя.

Михаил «сорвал собаку» на меня уже с порога:

– Что ты себе позволяешь?! Ты была на волосок от смерти! Ты понимаешь это? – Голос его гремел, как громовые раскаты. – Весь рынок оцеплен – мышь не проскочит. Людей загоняют собаками в фургоны. Всех. Без разбора. Включая младенцев. И газами травят, чтоб на патроны не тратиться. До места довозят уже трупы! – Его глаза вместо голубых стали тёмно-синими. В их глубине закипал гнев, который он старался сдержать. – Я же предупреждал!

Я съежилась от его взгляда, но как можно более спокойно возразила:

– У меня же документы в порядке.

В ответ он устало простонал:

– Какие документы?! Там работает зондер-команда СС!

Бросив взгляд на часы, Михаил грубо схватил меня за руку и силой посадил на стул, затем сорвал бельевую веревку с гвоздя и бросил мне на колени, жестко приказав Сашке:

– Привязать к стулу покрепче. Отпускать только по нужде и то под конвоем. Приду – разберусь.

Уязвленная его грубым обращением, я вспылила:

– У меня и так все руки в синяках. Именно так поступает настоящий мужчина, – и отвернулась, давая понять, что разговаривать с ним не желаю.

На какое-то время в комнате воцарилась мертвая тишина. Препираться с Михаилом было опасно. Его лица я не видела, но я видела Сашку, его необычно круглые глаза и полуоткрытый рот. От меня этого никто не ожидал. Вместо взрыва я услышала приглушенный неторопливый голос Михаила:

– Не завидую я тому дурню, которому ты понравишься.

Он ушёл, хлопнув дверью так, что посуда вздрогнула на полках. Я первая нарушила установившееся после его ухода молчание:

– Хороши манеры… Вяжи, что ли.

Сашкины глаза постепенно приняли прежнюю форму.

– Ты легко отделалась, – сматывая веревку, пояснил он. – За нарушение приказа он бы мне так врезал, я бы полчаса на полу отдыхал.

Я не считала себя очень виноватой. В моем понимании «приказываю» и «постарайтесь» – вещи разные. В таком случае объяснять надо было лучше, чтобы потом не орать.

– Но как он на тебя посмотрел! – Сашка интригующе ухмыльнулся.

Мне сразу вспомнился жесткий и колючий взгляд.

– Тебе бы так. Я думала, он меня убьет.

– Сама виновата. Зато когда отвернулась… Мм-м… – закатив глаза, многозначительно протянул Сашка. – Тебе повезло. Такой парень! Живая легенда разведки. Мечта! А ты дуришь.

Я окончательно разозлилась: один наорал, другой лезет со своими советами.

– Может, мне на шею этой «мечте» вешаться?

– А вот этого он не любит. Если захочет, куда ты денешься, от него ещё ни один «язык» не ушёл.

– Я же не «язык».

– Ещё какой! – с определенной долей восхищения воскликнул Сашка.

Весь остаток дня я посвятила наведению чистоты. Порядок Михаил любил, и мне не раз доставалось, если какая-то вещь была не на своем месте.

Ползая на коленках по полу с тряпкой в руках, я старалась не думать о том, что будет вечером. От многообещающих слов Михаила «приду – разберусь» становилось не по себе. Обычно сдержанный, насмешливый и временами галантный, он поражал взрывами своего темперамента (чисто кипяток!), мог бросить в лицо обидные слова, но быстро остывал и тут же раскаивался. Стоило ему улыбнуться – и всё прощалось.

За работой я рассуждала сама с собой. Надо ли из-за этого такой шум поднимать? С кем не бывает? Разве у него не было никаких промахов? Я задумалась. У него не было. Хотя… Когда Николай говорил про какие-то узоры, Михаил здорово сконфузился, стараясь не подавать вида. Да и на спине у него была вовсе не татуировка… У кого бы узнать?..

Сашка паял за столом какую-то штуковину. Ему как мастеру несли чуть ли не с соседних улиц разные вещи, требующие ремонта. Застелив тщательно вытрясенные половички, я обратилась к нему:

– Сашунь, ты мне друг?

Продолжая зачищать концы проводов, Сашка ответил скучным голосом, поняв мой вопрос по-своему:

– Картошку я вчера уже чистил. Сегодня твоя очередь.

Я потеребила хохолок у него на макушке и, скрывая свой интерес, спросила безразличным голосом:

– Сашунь, а что у Михаила за спина такая интересная? Крылья, что ли, растут?

– Ага, пропеллер от сенокосилки. А грудь у него, – Сашка лениво тянул слова и едва заметно ухмылялся себе под нос, – ещё интересней – волоса-атая.

– Прекрати! – Я рассердилась из-за того, что Сашка специально провоцировал смену разговора, но не собиралась отступать и высказала свои предположения: – Он… в плену был?.. Может, он из лагеря бежал?

После моих слов он заколебался, выбирая из двух зол меньшее, и, видимо, решив, что мои фантазии гораздо хуже любой правды, нехотя признался:

– Да нарвался он в лесу на немецкую разведку. У них приёмчик такой есть: охотиться на одиночек и потрошить на месте. Хорошо, свои же ребята вовремя отбили, а то бы – каюк… А вчера мы их… Судьба-а. Только не выдавай меня, – Сашка впервые оторвался от своей работы, – он считает это позорным фактом. Об этом не знает почти никто.

Я искренне удивилась:

– Но почему сразу позор? С каждым может случиться.

Сашка повернул ко мне голову:

– Ой, глупота! Он же спортсмен, мастер спорта по рукопашному бою. А его… по ногам, срезали, как куропатку. И докажи потом, что ты язык съел вместе с данными о дислокации войск. С тех пор у него к «особому» отделу особое отношение. Еле отмазали. А вот и он, – сообщил, кивая на окно. – Кажись, набрался под завязку. Орел!

Я выглянула в окно. И правда, к дому нетвердой походкой подходил Михаил. Его здорово «штормило». Он долго забирался по ступеням. Раньше тоже бывало так: глянешь, идет развязной походкой, причем не упускает случая проходящую мимо молодуху приобнять, и, довольный произведенным шумом, отправляется дальше. Но стоит ему переступить порог дома, как он становится, как стеклышко. Таким вот образом поддерживал свою «репутацию».

Я не сомневалась, что и на этот раз будет так же. Но чуда не произошло. Опрокинув в сенях всё, что можно, он долго нащупывал дверь. Наконец, преодолев и эту преграду, появился в дверном проеме.

– Хорош, нечего сказать, – определил его состояние Сашка. – Где мундирчик-то подпортил?

Михаил неопределенно махнул рукой и ответил с вызовом, еле ворочая языком:

– Могу я немного выпить?

На самом деле он был сильно пьян и едва стоял на ногах, упираясь локтями в дверную коробку. Весь левый бок у него был в грязи. Такого никогда ещё не было.

– С кем это ты так?

Михаил перевел мутный взгляд на меня, но в ту же минуту голова его безвольно упала на грудь. Он поднял указательный палец, давая понять, что пил один. Вдвоем мы уложили его в терраске на сундуке. Сашка с него снял только сапоги и, поручив остальное мне, ушёл.

Я постояла в нерешительности. Михаил, в отличие от Сашки, никогда не появлялся при мне в нижнем белье, но всегда был одет, гладко выбрит и подтянут. Отбросив нерешительность, я попыталась изъять испачканные вещи. Но, как оказалось, раздевать труп было проще. Он, по крайней мере, не вырывался и не пытался петь немецкие марши на мотив русских народных песен.

Совсем измучившись, я принялась тормошить его с требованием добровольно отдать брюки. Наконец, Михаил с трудом разлепил ресницы и почти осознанно спросил:

– А ты кто?

– Мама твоя, – брякнула первое пришедшее на ум. – Снимай штаны.

– А-а… мама… – блаженно улыбнулся он и, безропотно стащив не только брюки, но и рубашку, повалился на спину.

Укрывая его одеялом, я заметила на груди обыкновенный крестик на простой веревочке.

Я тихонько вышла и принялась чистить испачканную одежду. Но что бы я ни делала, мои мысли постоянно возвращались к Михаилу. Если днем он был грозным и решительным, то сейчас казался беспомощным и уязвимым. Что-то случилось, иначе бы он так не напился. Завтра он отшутится или будет молчать, а сейчас можно многое узнать. Я же помню, как меня раскручивали после того как напоили.

Я размешала в стакане так называемую «первую помощь при отравлении», которая моментально ставит на ноги, и отправилась на мужскую половину.

Михаил мирно спал, уткнувшись в подушку и спрятав под неё свои большие руки. Переждав несколько минут, я осторожно потеребила его за плечо. Мне ответил не очень вежливый голос:

– Уйди. Зачем пришла? Не видишь, я пьяный.

Я протянула ему бокал:

– На – выпей, должно помочь.

– А не отравишь?

– Это природный абсорбент, – зачастила я скороговоркой, – не наблюдается никаких побочных явлений и полностью эвакуируется из организма.

– Научили вас на нашу шею, – недовольно заворчал Михаил, приподнимаясь на локте, – эвакуируется… Давай уж. Залечите совсем.

Послушно выпив приготовленную мной «гадость», он снова повернулся на живот и, опершись подбородком о сложенные друг на друга кулаки, так тяжело вздохнул, что мне стало не по себе.

– Что с тобой?

– Плохо мне… – У него были очень печальные глаза. – Осуждаешь? – Он покосился в мою сторону. – Самому противно. Посиди со мной, – неожиданно предложил он.

Я опустилась на стул и обеспокоенно поинтересовалась:

– А ты так совсем не сопьешься?

Он слабо улыбнулся.

– Глупыш, разве я много пью? Так, для видимости. Хмель развязывает язык и ослабляет волю. Я этим пользуюсь, а не страдаю. А сегодня сорвался…

Он замолчал и долго разглядывал, как в углу, в паутине, отчаянно барахталась муха, а паук, выползший из своего укрытия, терпеливо ждал, когда она, благодаря своим яростным попыткам освободиться, запутается ещё больше; смотрел, как торжествующий охотник хлопочет около обессиленной жертвы.

– Погоди, паучье племя, – с угрозой в голосе произнес Михаил, – скоро и с тобой рассчитаемся. – И так сильно сжал кулаки, что побелели пальцы. – Скоро.

Я смотрела на Михаила и не узнавала. Он всегда держался уверенно, независимо и немного самонадеянно. А сейчас он показался мне совсем беззащитным. Куда только делось его хладнокровие? Жалея его, я проговорила:

– Ну, что ты в самом деле? Ты же у нас орел.

– Только с вороньими крыльями, – буркнул он нехотя в ответ. – А ты хоть знаешь, из-за чего всё это? – спросил он, подразумевая зверскую расправу с людьми на рынке.

Теперь у меня в голове кое-что прояснилось:

– Неужели из-за вас?

Михаил согласно мотнул головой:

– Я предполагал, что это будет, но не думал, что так. Я всегда людей берег, а тут… И всё на моей совести… Вот и оцени, кто дороже: два твоих друга, опытных разведчика, или десятки незнакомых и невиновных? – Он, опершись на локти, обхватил руками голову и со стоном сильно сжал её. – У меня от этой математики голова пухнет!

– Но если бы ты их не спас, тебе было бы ещё хуже.

– Ты права. Была бы веревка, а повод, чтобы повесить, всегда найдется.

Он хотел поправить одеяло, но неудачно. Оно одним боком скользнуло на пол так, что обнажило торс. Я ужаснулась: всю спину покрывали шрамы от жестоких побоев, а в некоторых местах имелись следы ожогов. Так вот про какие узоры говорил Николай! Я осторожно дотронулась до затянувшихся рубцов.

– Что это?

– Упал, – огрызнулся Михаил. – Накрой одеялом. Мне холодно.

Но я его не слушала. Усевшись прямо на полу у его изголовья и заглядывая в глаза, упрашивала:

– Как это случилось? Расскажи. Пожалуйста. Очень больно было?.. Я хочу знать о тебе всё. Слышишь?

Несмотря на мои старания, он отрицательно мотал головой, отказываясь говорить. Даже из пьяного из него трудно было что-то вытащить. Он только-то и сказал:

– Этих расспросов я, наверное, буду бояться всю жизнь.

Внезапно меня захлестнула волна не по-девичьи острой жалости, узнав о которой он наверняка очень бы оскорбился. Я провела рукой по его голове, успокаивая по своей госпитальной привычке:

– Потерпи, миленький. Скоро всё закончится.

Михаил резко вскинул брови:

– Как ты меня назвала? Повтори.

Я присела на краешек постели и в порыве нежности шептала: «Милый, хороший мой» – и тихонько гладила шрамы, будто от моих прикосновений они могли исчезнуть.

Вдруг в одно мгновение он перевернулся, сел, его руки обхватили меня, и горячее дыхание обожгло губы. От неожиданности я отпрянула. Признаться, сердечко у меня екнуло.

– Ты чего это?

– Я тебе противен? – настороженно произнес Михаил.

Я, не раздумывая, ответила:

– Нет.

– Тогда почему? Я уже целовал тебя. Позавчера.

– Но это же было не по-настоящему.

Наверное, мои слова прозвучали по-детски наивно. Просто я всегда думала, что целуют, когда любят. Я ожидала, что он будет смеяться, но Михаил даже не улыбнулся. Он придвинулся ещё ближе и взволнованно начал:

– Мы сейчас одни, и всё по-настоящему. Нравишься ты мне. Очень. Трезвый не признался бы. Поцелуй меня, – тихо попросил он.

– А ты глаза закрой.

Он послушно прикрыл глаза и бессовестно подглядывал из-под опущенных ресниц. Повинуясь привычке подчиняться, я неуклюже ткнулась в его губы.

Михаил с видимым удовольствием заметил:

– Ты не умеешь? Значит, первый поцелуй – мой?

Он был прав. Это был мой первый поцелуй. Тот, отвлекающий, конспиративный, не считается. Теперь я убедилась, какие бывают «настоящие».

Не знаю, сколько времени прошло: минута? час? Мне было так хорошо, что я забыла обо всём на свете, и только, когда моё лицо было немилосердно исколото колючей щетиной (надо же так зарастать уже к вечеру!), опомнилась: что мы делаем? Он-то пьяный, а я?..

Я вскочила, но Михаил удержал меня за руку:

– Куда ты? Не уходи, не обижу.

Стараясь не встречаться с его умоляющим взглядом, я приврала:

– Мне надо. Там чайник выкипает.

– Придёшь?

Я кивнула и выскочила за дверь. Прислонившись к косяку спиной, прислушивалась, как часто и неровно билось сердце. Ошеломленная потоком ласковых слов, я стояла, не в силах пошевельнуться. Никогда не думала, что Михаил может быть таким нежным.

А вдруг, как он сам говорил, это всего лишь особенность мужского организма, когда пьяному каждая вторая кажется красавицей, а каждая пятая – женой, даже если он холост?

Я несколько раз отходила от двери и возвращалась обратно, не решаясь войти. Я прекрасно понимала, что многие из моих сверстниц так и останутся нецелованными. Ведь на моё поколение призывников пришёлся самый страшный удар: необстрелянные, горячие, рядового и младшего офицерского состава… Многим ли удалось пережить первый бой?

Я до боли кусала губы за всех тех, кому война уготовила безрадостный жребий одиночества. Из раздумий меня вывел возвратившийся Сашка. Он тщательно исследовал все кастрюли:

– Жратвы не осталось?

Я вынула из-под подушки завернутый в старый платок чугунок с картошкой, сберегаемый специально для Сашкиного растущего организма.

– Что с губами? – как бы между прочим поинтересовался он.

– Укусил кто-то, – отмахнулась я (не объяснять же ему, что сама это сделала).

Сашка понимающе кивнул:

– Это бывает. Спит? – полуутвердительно спросил он, показывая глазами на дверь, и, заметив сохнущую немецкую форму, не удержался от ехидного замечания. – Не крупноват шмель-то был? Кому, значит, снотворное…

Я вспыхнула: он всё не так понял! Хотела объяснить, но он не дал говорить. Не сводя глаз с чугунка, который я не торопилась ставить на стол, Сашка нетерпеливо произнес:

– Не надо слов – я не мама. Лучше б пожрать дала.

Как он был не прав! Я так и не смогла переступить порог. Серьезные намерения не исчезают с первыми лучами солнца, поэтому решила дождаться утра.

… А утром всё оказалось до обидного просто. Михаил вел себя так, будто ничего не было: ни строгих взглядов, ни горячих поцелуев, – ничего.

Он появился в дверях, закутанный в одеяло, и смущенно спросил:

– Я что-то не понял: где моё всё?

Я протянула ему вычищенную одежду. Он буркнул «спасибо», и с минуту мы выжидающе смотрели друг на друга. Наконец он кашлянул и деликатно осведомился:

– Вчера я немного перебрал… Я хорошо себя вёл?

Он явно чувствовал себя неловко. То ли из-за того, что напился и ничего не помнил, то ли просто не хотел помнить. Я подтвердила, что всё в порядке и, как бы ни было мне горько, мысленно порадовалась, что вовремя сбежала, а то кусала бы сейчас локотки.

Я всегда считала, что у меня ангельское терпение, но и оно лопнуло, когда Сашка в очередной раз протопал грязными ботинками по чистому полу, оставляя за собой следы. Я в отчаянии простонала:

– Ну, что ты за поросенок, Сашка? Я же только вчера помыла.

– Ничего, ты молодая, спинка не переломится, – утешительно заверил он, похлопывая меня по плечу.

Он считал, что раз война, руки мыть перед едой не обязательно, а уж обувь…

– Я Михаилу скажу, если будешь свинячить.

– Напугала! Он друга не обидит. Тебе же и вставит пистон, чтоб не придиралась по пустякам.

Вскоре появился Михаил, посвежевший после сна и уже гладко выбритый. Я ему нажаловалась как человеку, способному изменить взгляды Сашки за считанные минуты. В результате пистон получил Сашка.

– Ещё так сделаешь – полы будешь мыть сам. Она не домработница, а такой же член группы.

Я торжествовала: мужская солидарность трещала по швам.

– Подкаблучник. Не ожидал… – разочарованно протянул Сашка.

Михаил спокойно ответил на незаслуженное оскорбление:

– Я не подкаблучник. Просто уважаю чужой труд. Если ты помоешь – я разуюсь.

– А не врёшь? – Сашка аж просиял.

– Зуб даю, – заверил Михаил друга его же выражением, не подозревая, что попал в ловушку.

Мне пришлось заново мыть полы. Но едва успел Михаил выйти во двор покурить, как ко мне резво подскочил Сашка. Он выхватил у меня из рук тряпку и быстро вымыл всю горницу.

Когда Михаил вернулся, Сашка, вытирая несуществующий пот со лба, демонстративно расстелил перед ним мокрую тряпку, как это делала я, и выжидающе уставился на него.

Тот тщательно вытер ноги, вздохнул, мол, делать вам нечего, как в игрушки со мной играть, не спеша разулся, поставил свои сапоги к порогу и невозмутимо прошлепал босыми ногами к столу.

Я даже рот открыла от подобной честности: держать слово по пустякам, не слишком ли? Сашка с весьма довольным видом подскочил к нему:

– Обувайся, я тебя на вшивость проверял. А то жаловаться взялась, – кивнул в мою сторону, – я тоже на неё жалуюсь. Плохо кормит. Штаны слетают. Во!

Сашка глубоко вздохнул, подтянул живот к позвоночнику, отчего грудь приняла форму паруса, и, оттопырив ремень, продемонстрировал образовавшийся солидный зазор. Михаил отреагировал немедленно:

– Не нравится – работать пойдешь.

– Работать… – недовольно заворчал Сашка. – Ты меня и так загрузил по самые уши.

Михаил при воспоминании о работе помрачнел и принялся сосредоточенно выстукивать чайной ложкой по столу какой-то марш. Потом вдруг с силой отшвырнул её от себя, резко встал и отошёл к окну. У него явно что-то не клеилось.

– Что это с тобой? – обеспокоенно поинтересовался Сашка.

– Штабные фантасты! – возмущался Михаил. – Я не ясновидящий. А им, – он сделал неопределенный жест рукой в сторону, – вынь да положь объект за три дня.

Мы с Сашкой недоуменно переглянулись, но переспрашивать не решались, так как Михаил не считал нужным посвящать нас в свои планы.

– В Англии сыщик был такой – Холмс. Посидит, подумает и всё найдет, – продолжал он. – Так вот, это не я. Хоть бы зацепка какая была.

Желая отвлечь от неприятных мыслей, я позвала его:

– Миш, пойдём чай пить. У меня шоколад есть.

И выложила на стол подаренную мне плитку.

– Ты же знаешь, я сладкое не люблю, – без особого интереса напомнил он и вдруг оживился: – Откуда шоколад?

– Да так, больной один подарил.

Михаил насторожился:

– Какой больной? Ты ничего не рассказывала. Это же вопрос стратегической важности! Какие у него знаки отличия?

– Как у всех, – я пожала плечами, – пижама. Что же тут стратегического?

– А то, что в округе находится засекреченный резервный аэродром, а мы о нем ничего не знаем. Это же летный шоколад, – указал глазами на плитку, – его же летчикам дают. Выкладывай о своем «благодетеле» всё, что знаешь, до последней мелочи.

Пока Сашка снимал пробу с лакомства, я рассказала, что больного зовут Пауль Шредер. У него были порваны связки на ноге. Лежит в госпитале около двух недель. Через два дня готовится к выписке и отправляется в отпуск на десять дней. К нему не раз приезжали сослуживцы, хвастались сокрушительной силой своих машин. Я думала, что это про танки. По просьбе Михаила нарисовала знаки отличия гостей.

– Бомбардировщики… – с плохо скрываемой ненавистью процедил сквозь зубы Сашка.

– Как он к тебе относится? – нетерпеливо выспрашивал Михаил.

Я молча вынула из комода и положила на стол ещё две шоколадные плитки, затем засучила левый рукав и показала солидный синяк на плече, полученный в результате «ухаживаний» своего «благодетеля».

– Каков паршивец! – Михаил вскипел, подозревая наличие других «следов общения», и указал строгим взглядом на шоколад. – Зачем брала? Ты сама даешь повод.

Он вынудил меня на оправдание:

– Я сначала не брала. Но я же русская… Нас предупредили, что если будут замечания, то сразу уволят. А он… он на меня уже жаловался, – в ответ на недоверчивый прищур в отчаянии выкрикнула: – Думаешь, мне там легко? Да мне он в рот не лезет!

– Верю. Не шуми. Сколько лет этому асу?

Я прикинула в уме:

– Слегка за тридцать.

– Считай, пожил, – вынес приговор Михаил и обратился к Сашке. – Расколем орешек на предмет аэродрома?

– Без вопросов, – с готовностью согласился тот.

– Наташ, пообещай клиенту незабываемый вечер после выписки.

– Но… – попыталась возразить я, вспомнив все «прелести» общения с ним.

– Не волнуйся, он его действительно не забудет до конца дней своих. – В глазах Михаила мелькнул злой огонек. – Это я тебе обещаю.

План по поводу похищения летчика менялся и корректировался в течение двух дней. Михаил искал наименее безопасный вариант. Его тяготило то, что меня использовали как приманку. Я должна была остановить машину, откомандированную за немцем, и напроситься подвезти. Причем свернуть нужно на определенную проселочную дорогу. В маршруте ошибиться было нельзя, если проскочить засаду – всё пропало. Я понимала, что от меня зависит многое. Я была готова к риску. Наконец-то буду участвовать в серьёзном деле.

Вот и наступил день операции. От него зависело многое. Поиски аэродрома ничего не дали. Ночью мы должны передать радиограмму о его расположении, комплектации и охране.

Пока в соседней комнате мужчины уточняли детали захвата, я тщательно готовилась к выполнению задания. Чтобы меня заметили и посадили в машину, надо быть, как сказал Михаил, «ярким пятном среди пыли».

Я надела своё любимое голубое платье, которое тщательно прятала от жадных фашистских рук и не продавала даже в самые трудные времена. Оно хорошо облегало фигуру, а к низу расходилось колокольчиком. Надела подаренные Михаилом белые туфли на каблуке. Освободила от бигудей волосы, и они упали кольцами на плечи. В тёткиной шкатулке разыскала белые бусики. Огляделась и улыбнулась своему отражению в зеркале. Интересно, что теперь скажет Михаил?

Он не заставил себя долго ждать. Постучал и застыл у порога, будто первый раз увидел.

– Мужские сердца в опасности, – проговорил он, сделав непроизвольное глотательное движение.

– А твоё? – кокетливо поинтересовалась я.

– Моё давно в осадном положении, – ответил он тихо.

– Ну-ка, глянем, – протиснулся мимо него Сашка и заулыбался. – Наташка, да ты у нас красавица! Тебе этого ещё никто не говорил?

Михаил неожиданно нахмурился:

– Один ты такой умник, – и обратился ко мне. – Только ты сегодня никуда не пойдёшь.

– Почему?

– Одну не пущу, – сообщил он твёрдо. – Я чувствую себя языческим жрецом. Они тоже сначала девушек наряжали, а потом – крокодилу на десерт. Противно. Я не жрец.

Сашка недоумевал:

– Тебе аэродром важнее или…

– Или, – прервал его мысли Михаил. – А если он будет не один? Никаких гарантий.

– Иди сам, – подковырнул Сашка, – только побрейся получше.

Он указал глазами на засученный рукав Михаила, из-под которого виднелась буйная растительность.

– Да какая из меня женщина… – отмахнулся тот и смерил Сашку оценивающим взглядом. – А вот ты…

Сашка сопротивлялся активно, но недолго, напоследок выдвинув самый веский аргумент:

– А эти… как их?… «яблочки»?

– Не суть, – отклонил его сомнения Михаил, – «яблочки» привяжем. – И повысил голос. – Два раза не повторяю, я не мама, чтоб уговаривать. Бегом одеваться!

Пока торопливо искали подходящий наряд из моих вещей, Сашка недовольно ворчал: «Ох, и тесная одежа, дыхнуть нельзя. И что у тебя за фигура? Обнимешь – все руки о кости обдерешь».

Вот это да! А я-то всегда считала себя стройной. Если у его Иринки до костей не скоро доберёшься, то это не значит, что все другие тощие.

Минут через десять перед нами предстала сбитая, довольно милая девушка с ямочками на щеках. Михаил критически осмотрел «её» достаточно стройные ноги, у которых немного резковато вырисовывались мускулы, большеватые руки и крепкую шею.

– А ничего пампушечка получилась. – Он не удержался и пару раз ущипнул Сашку, который пронзительно взвизгнул. – Натурально. Сигнализация работает. Только плечи платком прикрой и руки прячь, – и игриво скосил глаза на дверь. – Девочки, вперёд!

Мы с «подружкой» стояли у обочины дороги на окраине города. Ветер трепал платья, и Сашка старательно придерживал подол, чтобы не демаскировать себя. Втайне от Михаила он наотрез отказался расстаться с брюками, а просто аккуратно закатал их повыше колена.

Шредер действительно был не один. Их в машине было трое. Подвыпившая веселая компания подобрала нас с удовольствием. Впереди, рядом с шофером, сидел фельдфебель, как оказалось, тоже отпущенный из госпиталя на побывку. Сзади расположился летчик. Мы и подсели к нему с двух сторон.

Сашка неприлично кокетничал всю дорогу, вызывая бурное оживление среди попутчиков. Он определенно знал, что именно может понравиться мужчинам подобного сорта. Шофер то и дело оборачивался назад, затем для удобства перестроил зеркало заднего вида, нацелив его на Сашку.

Мы вместе щебетали о том, что нас попросили пожить недельку в доме, покуда хозяева не вернутся. Перебивая друг друга, пригласили попутчиков в гости, и те с удовольствием согласились. Сашка показывал, где нужно свернуть.

Знакомый мотоцикл обогнал нас на узкой лесной дороге и вскоре преградил путь. Он заглох как раз посередине, так что объехать его было очень трудно. Михаил сидел на корточках и сосредоточенно разглядывал «спущенное» колесо.

Шофер заглушил машину и нехотя вышел посмотреть, в чем причина остановки. После краткого диалога он подозвал фельдфебеля, чтобы сдвинуть мотоцикл на обочину и освободить путь.

Сашка затараторил мягким южным говорком, я, перебивая его, засыпала летчика вопросами на немецком. Так, зажатый нами с боков, сбитый с толку цыганским приемом заговаривания с двух сторон, Шредер крутил головой, отвечая нам обоим.

Он не обратил внимания на то, как Михаил постучал носком сапога по камере колеса, давая нам сигнал к началу операции. И только когда спустя несколько секунд после короткого боя двое его попутчиков скорчились на земле, не успев оказать сопротивления, Шредер опомнился и схватился за кобуру. Я тут же применила заранее отработанный до синяков на Сашкиной руке болевой прием, сильно пережав немцу сухожилия повыше локтя. Секундой позже Сашка вставил дуло пистолета ему прямо в ухо и предупредил юношеским баском:

– Спокойно, Паша. Давно в ушах не стреляло? Сейчас мы это организуем.

Немец замер. Он понял всё. Пока Михаил его связывал и отводил подальше от дороги, Сашка быстро переоделся, стащил с проселка трупы в лес и наскоро забросал ветками, ворча себе под нос в адрес водителя: «Не был бы молодец кобелём, сидел бы сейчас за рулём».

Пленный вел себя дерзко и вызывающе, отказываясь отвечать на вопросы. Даже угроза «Будет больно» не помогла. Сашка обыскал его, достал какие-то фотографии и, посмотрев несколько из них, сильно ударил немца в солнечное сплетение, отчего тот со стоном согнулся пополам. На Сашку это было так непохоже: он же зря никого не обидит, а вывести его из себя просто невозможно.

Фотографии перекочевали к Михаилу. Он внимательно просмотрел все. Глаза постепенно загорались синим огнем.

– А ты, Пауль, однако, фотолюбитель.

На лице Шредера мелькнуло нагловатое выражение превосходства, некая печать злорадства. В его положении это было, по крайней мере, необдуманно. Сашка хотел ещё хорошенько поддать ему, но Михаил остановил.

В другом кармане пленного оказался ещё один снимок и неотправленный конверт. Я подошла поближе.

– А это кто? Жена, что ли? – Михаил придирчиво вглядывался в лицо белокурой женщины, отмечая краем глаза, как немец замер, и, нащупав слабое место, начал играть. – Да ты не волнуйся, письмецо мы ей отправим. А лучше сами занесём, – затем покрутил в руках конверт, наблюдая, как Шредер напрягся, втянув в себя побольше воздуха, как перед прыжком в глубину, – ведь у нас командировочка намечается в скором времени в те края, а остановиться негде.

Немец рванулся вперед, сцепив зубы, но тут же упал, споткнувшись о вытянутую Сашкину ногу. Михаил подскочил и, опустившись на корточки, схватил Шредера за волосы, запрокинул его голову назад, что-то шепнул, а потом вдруг резко заорал ему в лицо:

– Точные координаты аэродрома в обмен на конверт с фотографией. Быстро!

Шредер сдался. Вся спесь с него слетела, как скорлупа ореха. Он ответил на все вопросы. Выслушав данные, Михаил сверился с картой и, найдя указанный участок вполне приемлемым, сжёг письмо на глазах у немца, но не преминул добавить:

– Только не финти, приятель: адрес я всё равно запомнил. Но слово держу.

Он сделал знак Сашке, и тот, схватив за шиворот упирающегося немца, пытающегося зацепиться взглядом за меня как за последнюю надежду, потащил его вглубь леса.

– Что вы с ним собираетесь сделать? – спросила я настороженно.

Михаил не счел нужным воспринимать мой вопрос серьёзно:

– Пошлём с ним фюреру белые тапочки.

– Вы его убьёте? Но он же всё рассказал! Он же пленный!

Михаил зло сверкнул в мою сторону глазами:

– Соображаешь, что ты несёшь? Какой ещё «пленный»? Может, перед ним извиниться? – он изогнулся в глубоком реверансе. – Это не лётчик-истребитель, это бомбардировщик. Причем высококлассный. И бомбил он жилые кварталы, санитарные поезда и беженцев, из которых большинство женщины и дети. И теперь его жалко? – Михаил распалялся всё больше и больше. Стараясь говорить тише, он перешёл на полушёпот, от которого стало не по себе. – А не жалко Сашкину сестру, погребенную под завалами с двумя детьми заживо?.. Не жалко изувеченных младенцев?.. Своих родителей не жалко?.. Или забыла?

На меня будто вылили ведро холодной воды. Я не понимала, чем я его разозлила. В такие минуты он был жесток и мог хлестнуть по самому больному месту, как плетью. Я стояла, ошарашенная и пристыженная, чувствуя, как мои глаза наполняются влагой. Он, наверное, был прав. Но родителей-то зачем припомнил?

Понимая, что хватил через край, Михаил примирительно пояснил:

– Это не пленный. Это захваченный. Отпустить я его не мог.

Я развернулась и, не оборачиваясь, пошла к машине. Вслед услышала презрительное: «Кисельная барышня». Очертания тропинки становились нечеткими, расплывчатыми, глаза туманились.

Мне было очень обидно, ведь он даже не попытался меня понять. Не фашиста мне было жалко, нет. Мне было неясно, за что он заплатил секретной информацией, если не за свою жизнь? Ведь Михаил всегда слово держал…

Вскоре появился и он сам, как ни в чём не бывало сел за руль, выжал сцепление и нажал на газ. Какое-то время мы ехали молча. Наконец, он начал миролюбивым голосом:

– Извини за грубость. У меня нервы натянуты, как струна. Пойми, если задание не выполним, всем троим аукнется. Наташенька, ты же всегда меня прощаешь.

Он пытался заглянуть мне в глаза с такой подкупающей виноватой улыбкой, что я не могла не оттаять. Но сразу сдаваться не собиралась:

– Что ты ему сказал?

Михаил со вздохом отвел глаза в сторону:

– Что у него жена красивая.

– Ну и что?

– А то, глупыш. Власть над чужой женщиной унижает того, кому она принадлежит. Этим искусно пользуются при допросах: жена, невеста разыгрываются как козырная карта. Тебя привязывают к стулу, и начинается «спектакль». Я всего лишь применил жандармский трюк.

– Это не трюк. Это подлость! – мне не хватало воздуха от возмущения.

– А это не подлость?

Держа руль левой рукой, правой он вынул из внутреннего кармана те самые отобранные фотографии и бросил мне на колени, предоставив возможность решать самой, смотреть их или нет.

Предчувствуя что-то недоброе, я стала медленно перебирать фотографии. На них были пленные, убитые, истерзанные люди. Как это ни ужасно, но постепенно к смерти начинаешь привыкать, и она становится страшным, но обыденным явлением.

И вдруг я наткнулась на снимок, от которого всё похолодело внутри.

– Что это?

Михаил мельком глянул и на удивление спокойно ответил:

– Это жестокая реальность оккупации. Я не сказки тебе рассказывал той ночью, когда мы познакомились.

От этих воспоминаний нервный холодок пробежал у меня по спине. А ведь тогда меня и пальцем никто не тронул. А тут такое…

Я с болью всматривалась в молодое измученное лицо. Женщина сидела прямо на земле. На ней совсем не было одежды. Она пыталась как-то закрыться от объектива, скрестив на груди руки. Этот взгляд… Его невозможно забыть. Лучше пусть сожгут, чем так… А рядом спокойно ходили немцы.

Внезапно мне захотелось, чтобы те, кто был причастен к этому, очень страдали. Я перевела недоуменный взгляд на его лицо. Странно, он взорвался от моих наивных слов, а сейчас оставался невозмутимым. Неужели привык?

– И много… «таких»? – Я понимала, что если бы не он, сама бы оказалась в «таких».

Михаил отвечать не торопился. Он аккуратно вел машину, старательно объезжая все выбоины на дороге.

– Кто ж их считает, когда живьём целые деревни выжигают, забивают младенцами колодцы. Погоди, скоро за всех посчитаемся, и немки попляшут.

В его глазах мелькнул недобрый огонек. Я поняла это по-своему и осторожно спросила:

– Вы тоже будете с ними… так?

– Если око за око – Германии каюк, – философски заметил он равнодушным голосом. – Дались тебе эти немцы.

Он опять меня не понял. Немцы меня не интересовали. Сама мысль о том, что русские солдаты могут хоть как-то уподобиться врагу, пусть даже на его территории, была ошеломляющей.

– Да я не о них, я о наших…

– Не понял. – Он оторвал взгляд от дороги.

Я торопливо и сбивчиво объяснила:

– Мне всегда казалось, что наших солдат больше победа интересует, чем трофеи.

Михаил улыбнулся снисходительно. Он, конечно же, понял, о каких трофеях я говорю.

– Вот ты о чем. Ты правильно думаешь. Но… В любом подразделении хоть одна шкура да найдется, ведь вся страна под ружьём. Природа у всех одна, а тормоза разные. Не исключено, что кто-то может сорваться – слишком много нам нагадили. – Он прибавил газ, и машина резко дернулась и понеслась вперед, не разбирая дороги. – Пока русский солдатик в окопах землю грызёт, какой-нибудь гад его невесту поганит. А если не один? Пройдется человек десять – и девка дура. Сломают, как веточку. – У него заходили желваки на скулах, а глаза потемнели. – Вы ведь наши, на-ши.

Мне хотелось убежать, спрятаться, чтобы ничего этого не слышать, но я должна была задать очень важный вопрос:

– А ты?

Михаил присвистнул:

– Ну и вопросики ты задаешь!

Для меня это был совсем не вопросик, а вопрос. Причём действительно очень важный. Ведь если поступать так же, то чем мы лучше? Неоправданное зло разрушает прежде всего самого себя. Как будет поступать именно он – вот что меня мучило.

И тут, как всегда некстати, подкатил Сашка на мотоцикле. Непостижимым образом ему удавалось появляться в самый неподходящий момент, и разговор обрывался на полуслове. Михаил забрал у меня фотографии для истории, чтобы никому в голову не пришло рассказывать сказочки о «добрых фашистах». Замаскировав машину в лесу, мы пересели на мотоцикл. Оставшуюся дорогу ехали молча.

Дома между мужчинами состоялся странный разговор:

– Санёк, исчезни.

– Надолго?

– Пока не замёрзнешь.

– До утра, что ли? Я ж сибиряк!

– На сорок две минуты.

– Есть. Сверим часы, стучать не буду.

– Иди, иди… – выпроводил его Михаил и, дождавшись, когда тот вышел за дверь, обратился ко мне, будто наш разговор оборвался всего лишь минуту назад. – На чём мы остановились? Кажется, был вопрос?..

Я пожала плечами:

– Можешь не отвечать.

А сама ждала, что он скажет. Потеребив согнутым пальцем кончик носа, Михаил неторопливо проговорил:

– Ну почему же, отвечу. Скотничать не приучен. Я за любую женщину заступлюсь, на каком бы языке она ни кричала.

Я внутренне просияла. А в его голосе появились металлические нотки:

– Если бы кто тебя тронул, я бы ту сволочь из-под земли достал и заставил собственные уши сожрать. Для начала.

Только теперь мне стало понятно, почему он не отпускал меня сегодня одну, почему часто приходил ко мне в госпиталь и другие «почему». Всё просто. «Власть над чужой женщиной унижает того, кому она принадлежит…» А кому она (то есть я) принадлежит? Ему?.. Ему, конечно, ему. От этой мысли сердце радостно застучало.

Чтобы не выдать своей догадки, я принялась усердно поливать цветы, старательно поворачиваясь к Михаилу спиной. Он негромко барабанил пальцами по столу и, без сомненья, неотступно сопровождал меня взглядом.

А мне сейчас всё казалось особенным. Даже небо. Я всегда считала, что ни один художник не может создать ничего более прекрасного. Но сегодня оно было просто удивительным: голубое-голубое с ярко розовыми облаками. Совсем как алые паруса! От этого неожиданного сравнения я чуть не выронила ковшик из рук.

Михаил сразу подошёл ко мне (наверное, я сказала это вслух).

– И после всего… ты думаешь о каких-то сказочках?! Не понимаю.

Он был искренне удивлен. Теперь он ждал пояснений от меня.

– Просто жизнь бывает такой страшной, что не хочется думать об этом. Пусть сказка. Когда в сердце есть надежда и мечта – оно живо. Иначе просто не выдержать… Ты считаешь меня глупой?

– Нет. Продолжай, мне интересно.

– Я иногда так боюсь, не знаю чего. Я чувствую себя никому не нужной. Для меня это самое страшное. Вот умру, никто даже не заметит.

– Неправда, мне будет без тебя плохо. И тому краснопогоннику, который вскакивает по ночам от одной мысли, что ты здесь, в тылу, тоже.

Я не могла дольше скрывать свой маленький обман, который всякий раз, как стена, вставал между нами. Собравшись с силами, резко обернулась и выпалила:

– Никого у меня нет. Ни-ко-го!

Я старалась не смотреть на него. Мне было стыдно. Правда не принесла облегчения.

Вдруг я почувствовала его руки чуть выше своих локтей и исходящее от них волнение, которое передалось и мне.

– Будет у тебя капитан. Парусов не обещаю, а капитан никуда не денется.

Я несмело подняла голову.

«Я бы хотела, чтобы это был ты», – подумала, но не сказала этого.

Когда не решаются что-то сказать друг другу, то говорят без слов, одними глазами. И выразить в этом случае можно намного больше. Так было и у нас.

«Я всё помню, – говорил его взгляд, – не настолько я тогда был пьян».

«Почему не сказал?»

«Ты сама этого не захотела».

Мы стояли так близко друг к другу, что я ощущала его теплое дыхание. Еще немного – и наши лица соприкоснутся. Михаил внимательно смотрел на мой «бантик». Между нашими губами было так мало расстояния, которое постепенно уменьшалось, но никто не посмел его нарушить. Не успел. Сорок две минуты закончились, и предупредительно громко хлопнула входная дверь.

Ночью я проснулась и услышала приглушённые голоса. Я всегда просыпалась, как бы тихо мои жильцы не собирались на задание. Хотела дальше досмотреть свой сон, но поняла, что говорят обо мне. Я приподняла голову от подушки и стала прислушиваться.

– Тебе её совсем не жалко? – Я впервые слышала, чтобы Сашка говорил со своим командиром на равных.

– Допустим. Я очень за неё боюсь. Когда она от них приходит, стараюсь понять, не обидел ли кто, не сломалось ли что внутри. Ведь это я её туда пихнул. И если что случится…

– Тогда я не понимаю, в чём дело? Ты что, её на крепость проверяешь? То бью, то милую? Как она только тебя терпит. – Я неловко повернулась, скрипнула кровать, и голос стал тише. – Да потому что любит! И ты её любишь.

Я вся превратилась в слух.

– Наверное, так и есть, – прозвучало в ответ.

Я не могла поверить в то, что слышала. Это было сказано так просто, поэтому не было сомнений в искренности.

– А сильно заметно? – спросил Михаил.

– Мне – да, ей – нет. На её месте, я бы давно тебе по роже дал. Ни с одной девушкой ты так себя не вёл. Чего ты боишься? Давно бы уже здесь ночевал, а не в коридоре на коврике.

– Спасибочки за совет. С исцарапанной рожей я ещё не просыпался. Какой из меня жених после всего? Да и не время сейчас…

– Дурак ты, – добродушно заметил Сашка. – Для неё это, может, сейчас единственное счастье, – (я с ним мысленно согласилась). – Я думал, что ты мужик, а ты, Серега, – слюнтяй.

Так, значит, Михаила зовут Сергей. Серёжа, Серёженька… Мне захотелось повторить это имя снова и снова. Я поняла, почему он мне его не называл: оно может случайно вырваться. Нет уж, пусть он пока даже в мыслях у меня будет как Михаил. А то до беды недалеко.

– А ты жди, жди, – продолжал Сашка. – Вот возьму и сам к Наталье посватаюсь, раз ты не хочешь. А тебя в крестные позову.

– Только попробуй. – В голосе Михаила послышалась угроза. – Я тебе тогда руки и ноги местами поменяю, будешь всю жизнь по выставкам путешествовать как неудачный продукт эволюции.

Я испугалась: а вдруг подерутся, и уже свесила ноги с кровати, чтобы вмешаться, но голос Сашки остался невозмутимым.

– Ты мне не угрожай. Драться и я умею. Только скоро здесь будут наши. Опять проворонишь невесту.

– Это запрещённый прием.

– У тебя учусь. Ладно, пошли. Но я тебя предупредил.

Они ушли, а я долго думала над тем, что слышала. Михаил почти признался, что любит. Но не мне, а Сашке. А я могу до конца войны не услышать этих слов. Как будто это военная тайна. Или опять проверка на крепость.

…Утром я проснулась с необъяснимым ощущением счастья: у меня на подушке лежали цветы, маленькие белые звездочки на тонких стебельках-лучиках.

Худощавый немец сидел в парке на соседней скамье напротив, вытянув длинные ноги, и щурился из-под очков, как кот на солнышке. Он крошил воробьям краюху хлеба и с удовольствием наблюдал, как те склевывают богатое угощение. А неподалеку стоял и завороженно смотрел на птичий пир голодными глазами мальчишка лет десяти. Заметив это, немец протянул в его сторону хлеб и поманил, как собаку. Мальчишка сглотнул слюну, но не двинулся с места. Тогда немец, театрально пожав плечами, стал опять сыпать крошки на дорогу. Он несколько раз то протягивал мальчику хлеб, то бросал его птицам и заразительно смеялся.

– Ах ты, сволочь долговязая! – вскипел Михаил, наблюдавший за этой сценой. – Наш хлеб ешь да ещё издеваешься! Сейчас ты у меня попляшешь.

Поднявшись со скамьи, где мы с ним сидели, он быстрым шагом направился к «хлебосольному» фашисту. Еще не успев поравняться с ним, Михаил так наорал за незастегнутую пуговицу, плохо затянутый ремень и грязные сапоги, что тот, выронив хлеб, подскочил, как ужаленный, и, стоя навытяжку, часто моргал белесыми ресницами. Я заметила довольную улыбку у мальчишки, который спрятался за дерево и продолжал наблюдать.

Вдруг Михаил что-то очень тихо сказал, так, что я не расслышала, и немец чуть ли не бегом направился к выходу из парка, на ходу расталкивая прохожих.

– Чем это ты его так напугал? – поинтересовалась я, когда Михаил снова присел рядом.

– Что я – русский разведчик, – шепнул он мне на ухо.

– Не болтай.

– Угу, – настойчиво подтвердил он.

Когда мы обернулись, не было ни воробьев, ни мальчишки, ни хлеба. Михаил был удовлетворен.

– Пойдём погуляем? – предложил он. – Такой вечер пропадает, а до конца войны я совершенно свободен.

Я согласно поднялась со скамейки. Мне тоже очень не хотелось идти домой. Мы неторопливо брели по узким малолюдным улицам. Молодые листочки деревьев вздрагивали от дуновения ветра. Михаил держал меня за руку, «чтобы не потерялась». Раньше я считала, что если ничего не происходит, то дни проходят скучно. Сейчас я радовалась каждому такому дню. Вот и сегодня тоже ничего не происходит. Просто мы идем вдвоем и молчим.

Мимо нас прошёл один человек, второй, третий. Куда это они? Здесь и днем-то мало кто появляется, а сейчас уже темнеет. Мы, не сговариваясь, переглянулись. Михаил кивком головы как бы спросил: «Пойдём посмотрим?» Я утвердительно кивнула в ответ.

Через несколько минут мы перебрались через шаткий дощатый мостик, и нашему взору открылась чудная картина. Между трех невысоких холмов на обрывистом берегу реки стояла деревянная церквушка. Она была такая маленькая, что не могла вместить всех желающих, поэтому люди стояли вокруг неё плотным кольцом, держа в руках зажженные свечи.

Это было так красиво и необычно, будто не огоньки свеч, а людские души трепетали от молитвенных песнопений, доносившихся из храма.

Я вспомнила удивительную историю этой церкви, рассказанную мне тёткой. Обычно храмы строили на возвышенных местах, выбирали лучшие земли. А эта церквушка была как бы спрятана с трех сторон от чужих глаз. Здесь на отшибе давно-давно жил отшельник монах. Он был человек простой, но большой молитвенник. К нему часто приходили люди: кто с просьбой помолиться, кто за советом. Только, говорят, советовать он не любил. Придет к нему человек с вопросом, а монах – давай, мол, сначала посидим да вместе подумаем. И сидит молчит – молится про себя. А человек подождет-подождет да и пойдет домой ни с чем. Потом спустя время вернется и благодарит, что всё у него устроилось. А монах улыбнется смущённо и скажет, что он здесь и ни при чем вовсе. Как пришла пора ему умирать, стали люди спрашивать, что делать-то теперь. А он опять улыбнулся и отвечает им: «А вы постройте здесь церквушку малюсенькую да деревянненькую. Она дольше каменных тут простоит». Так и сделали. Не обманул монах. Когда после революции взрывали каменные храмы в городе, про эту словно забыли. Стоит она себе на отшибе, неприметная, маленькая. Только крест с неё сняли, обезглавили будто. Поговаривали люди, что в ветреную погоду слышали здесь странные звуки: то ли шпиль от креста раскачивается, то ли стонет кто, будто душа монаха убиенных за веру собратьев оплакивает.

Когда немцы в город пришли, народ стал батюшку подбивать: поди да проси, чтобы церковь открыли. Так насели, что собрал священник делегацию из старых прихожан, попрощался с семьей и пошёл в комендатуру. Полицаи их побили и заперли в подвал. А главный немец велел выпустить и подписал разрешение на открытие храма и ведение службы. Пусть, говорит, молятся, мы, немцы, тоже христиане, только католики. Но всё же приказал на время служб караулы выставлять, чтобы не было беспорядков и призывов к восстанию.

Народ обрадовался единственной отдушине и стал иконы нести, попрятанные после разграбления других церквей. И набралось их столько, что девать было уже некуда. Тогда священник велел часть икон спрятать в надежде, что если уж фашисты разрешили службу вести, то наши тоже, поди, одумаются. Глядишь, и другие церкви восстановят. Вот тогда иконы и понадобятся.

Я смотрела на это море из живых трепещущих огоньков не отрываясь. Мне показалось, что мои родители тоже там, аж сердце защемило. Я понимала, что быть этого не может, но до сих пор не могла поверить, что они исчезли навсегда.

– Можно я ненадолго? Туда? – спросила я прерывающимся голосом.

Горло у меня пересохло, потому что боялась, что Михаил мне не разрешит, а я потом всю жизнь буду об этом жалеть. Но он сразу согласился:

– Конечно, иди. Я подожду.

– А хочешь со мной?

– Что ты? Мне же нельзя. От меня сразу все разбегутся. Или ещё хуже – побьют, – усмехнулся он с грустью.

Я живо представила себе, как всколыхнется море тёмных платочков, когда к ним подойдет человек в фашистском мундире.

Михаил устроился на выступающем из-под земли толстом корне дуба, раскинувшегося на вершине холма, и изобразил поторапливающий жест рукой: «давай-давай».

Я поспешила вниз, торопливо проскочила полицейский патруль и слилась с толпой. Я хотела тихонько спросить, какой сегодня праздник, и легонько тронула за рукав стоящую впереди меня высокую женщину в старой вытянувшейся вязаной кофте и чёрном платке:

– Тетенька, скажите…

– Ты меня ещё бабушкой назови, – резко перебила она и слегка повернула голову в мою сторону.

– Ой, извините, – смутилась я, увидев молодое ещё, но как бы поблекшее лицо. – Я думала…

– Пришла молиться, стой и другим не мешай, – сердито отрезала она.

После таких слов я совсем растерялась. Как же так? Я думала, что в церкви увижу добрые участливые лица, а сразу же получила замечание. Я уже повернулась, чтобы уйти, но меня остановила другая, пожилая женщина.

– Куда ты, милая? Ты на Шурку-то не серчай. Она неплохая. Мужа вот у неё убили, да ребёнок пропал во время бомбёжки. Вот она и суровая. Раньше-то она всё больше на танцы ходила да в кино. А сейчас, видишь, куда жизнь привела, – старушка зашептала тише, – надеется своего ребёночка найти.

Чёрный платок на Шурке колыхнулся и опять замер. Наверное, она всё слышала, но не подала виду.

Старушка перекрестилась и опять зашептала:

– У меня самой трое сынков на фронте. Не знаю, живы аль нет. Вот молюсь за них. Мне одна сказала, что много слишком прошу у Бога за троих-то. Проси, говорит, за кого-нибудь одного. А как же средь них выберу-то? Они ж мне все родные, – у старушки слёзы навернулись на глаза, она отерла их концами платка. – А ты как думаешь, не много это, за троих-то просить?

Я обратила внимание, что платок у неё на голове был тёмный, но не чёрный, как у Шуры. Писем от сыновей давно не было, но не было и похоронок. Поэтому она верила, что они ещё живы.

– Просите, бабушка, за троих. Может, они все и вернутся.

Старушка в ответ обрадованно закивала. Видимо, я сказала ей то, что она надеялась услышать. Мне тоже захотелось поделиться своим горем:

– А у меня родители погибли, мне просить не за кого.

Старушка сразу оживилась и ласково зачастила:

– И-и, милая, как же не за кого? А сама-то ты не человек что ли? Гляди, какая молоденькая. Как бы в Германию эту проклятущую не угнали, – лицо её посуровело, она неизвестно кому погрозила кулаком. – Одной-то, небось, тяжко. Хочешь, ко мне иди. Я, если что, тебя спрячу.

Черный платок впереди опять колыхнулся, и Шура, повернув голову вполоборота, предложила:

– У меня ей лучше будет. Иди, хочешь, ко мне.

То ли от воспоминаний о родителях, то ли оттого, что две совсем незнакомые женщины предложили мне свой кров, у меня из глаз выступили слёзы и покатились по щекам. Старушка тоже стала утирать глаза концами платка, а у Шуры вздрагивали плечи. Она передала мне свечку:

– Возьми, у меня ещё есть. Помолись за моего сыночка Гришеньку.

Голос у неё на последних словах дрогнул, и плечи затряслись в беззвучном рыдании.

Мы стояли и тихонько плакали втроем каждый о своем горе. За несколько минут мы стали настолько ближе, что даже не знаю, за кого я больше просила: за себя, за троих сыновей старушки или за пропавшего Гришеньку, которого никогда не видела.

Совсем стемнело. Одинокий керосиновый фонарь из допотопных времен освещал церквушку снаружи. А она величественно возвышалась, как одинокая мачта корабля в открытом море. Было так тихо и хорошо! Только едва различимые слова с клироса певуче врывались в душу. Мной владели непонятные чувства: то хотелось плакать, то радоваться чему-то необъяснимому, то эти два желания смешивались друг с другом. А потом внутри всё как-то разом успокоилось. Я будто попала в совершенно другой мир, где были покой и отрешенность. И больше ничего не нужно, кроме этого доселе неизвестного мне чувства тихой радости.

Я постояла ещё немного, чтобы впитать в себя это блаженство, и стала осторожно протискиваться сквозь толпу, чтобы уйти. Я неторопливо поднималась по склону холма и думала, как бы рассказать Михаилу о том, что я сейчас чувствую.

Вдруг чьи-то холодные пальцы больно сдавили мне горло. Я судорожно хватала воздух ртом, как рыба, выброшенная на берег, но всё равно продолжала задыхаться. Обеими руками я попыталась разжать пальцы, сдавившие мне горло, но безуспешно.

– Наконец-то я тебя нашёл, – услышала я над самым ухом злорадный шёпот.

Я узнала бы этот голос из тысячи. Это был тот самый полицейский, которого я ударила, пытаясь убежать от патруля. Почему он появился именно сейчас, когда было так хорошо? Он всё испортил!

Мне было так жалко терять то ощущение покоя, полученное во время службы, и возвращаться в тревожное настоящее, что я перестала сопротивляться.

Полицай подумал, что я теряю сознание:

– Эй, эй! Ты смотри, не подохни раньше времени. Я слишком долго тебя караулил.

Он развернул меня к себе лицом и на мгновение ослабил пальцы на шее. Воспользовавшись этим, я успела вдохнуть и вскрикнуть. Он тут же одной рукой зажал мне рот, а другой продолжал держать горло, но так, чтобы я могла дышать.

– Кого ты зовешь, дурёха? Ты пришла одна, я это видел, – прошипел он с явным удовольствием. – Сейчас мы сначала пойдём в участок, где ты дашь показания на своего…

Он не успел договорить. Сильный удар кулаком обрушился на его голову. Он выпустил меня из рук, и я осела на землю. Какое счастье, что Михаил, услышав крик, подоспел мне на помощь. Сказать, что дальше была драка, нельзя. Михаил его просто избивал. Я не могла на это смотреть. Перед глазами мелькали огоньки свеч, церквушка и искаженное болью и дикой злобой лицо полицейского. Сквозь душивший меня кашель я попросила:

– Только не здесь. Очень прошу.

Михаил прекратил избиение и, схватив полицая за грудки, с угрозой в голосе заявил:

– Если ты ещё раз с ней хотя бы по одной улице пройдешь, я тебя наизнанку выверну и вместо пододеяльника на веревке повешу. Усёк?

Тот кивнул и, не веря в своё освобождение, спешно отполз на четвереньках и исчез в темноте.

– Идти сама сможешь? – заботливо спросил Михаил и подал руку, помогая встать. – Хочешь, я тебя понесу?

– Попробую сама, – ответила ему, хотя с удовольствием сейчас забралась бы к нему на руки.

– Что он хотел? – осторожно поинтересовался Михаил.

– Чтобы я на тебя написала донос.

– Да-а… – озадаченно протянул Михаил. – Этот парень далеко пойдет, пока кирпич на голову не упадет. А об этом я лично позабочусь.

Вскарабкавшись наверх, я почувствовала ужасную слабость. Дыхание было частым и неровным, будто бы до сих пор кто-то пережимал мне горло. Заметив неподалеку поваленное дерево, я предложила:

– Давай посидим немного, а то голова что-то кружится.

– Да, конечно, – спохватился он. – Я и сам хотел предложить.

Подыскав подходящее место, Михаил посадил меня, облокотив на большую изогнутую ветку. Получилось что-то вроде бревна со спинкой. Ветерок приятно обдувал лицо. Я старалась глубоко вдыхать свежий вечерний воздух, чтобы набраться сил.

– Честно говоря, я очень испугался, когда ты крикнула, – признался Михаил. – Всё, думаю, загубят мою Наташку. – Он полез за портсигаром. – Я покурю? Переволновался всё-таки.

Я не стала возражать, тем более что мне очень понравилось слово «мою». Он присел рядом с подветренной стороны, чтобы дым не попадал мне в лицо, и продолжал:

– Этот человек очень опасен. В сорок третьем он попал под трибунал за дезертирство и был приговорён к расстрелу. Но его вместе с конвоем захватили немцы. И предложили жизнь за небольшую услугу: расстрелять группу пленных, которые отказались на них работать. Он вместе с дружком согласился и, когда уже половину положили, увидел отца…

– И что?

– Крикнул: «Батя, прости!» – и продолжал стрелять. А знаешь, как совесть успокоил? Зажмурился!

У меня в голове не укладывалось то, что я сейчас слышала. Неужели собственная жизнь может быть дороже отца?

– Это страх за свою шкуру, – пояснил Михаил. – Убив отца, он переступил последнюю черту, которая отделяет человека от животного. Зря ты помешала его убрать. Он тебя не пожалеет.

Огонек сигареты осветил его четкий профиль. Я заметила досаду на его лице и попробовала объяснить своё заступничество.

– Поступай, как решишь. Но только не здесь. Здесь церковь…

– Понимаю, – вздохнул Михаил. – У тебя сегодня праздник. Что-то вроде дня рождения. У меня тоже так было. – Он помолчал. – Были мы как-то на задании. Впустую тогда проходили и ничего не нашли. А я нашёл. Себя нашёл. Всего в километре от наших позиций церковь стояла заброшенная: вся загаженная, поруганная, без крестов, колокола сняты, иконы вывезены, фрески испорчены. Зашёл я в это страшное и святое место, и мысль меня обожгла: ведь не фашисты это сделали, а мы. Мы сами.

– Да мы тогда маленькими были. Разве мы разрушали?

– Все хороши: кто камень бросил, кто кивнул, а кто просто промолчал. А внутри разве наши храмы не разрушены? Одни дыры, через которые ветер новых идей гуляет. Одни только стены остались. Стою я с этими мятущимися мыслями, и так на душе тоскливо стало, муторно – хоть волком вой. Глядь – крестик на веревочке, прямо у сапог моих лежит. Кто-то бросил. Взял я его, а он весь сияет, будто кто фонариком светит. Я даже оглянулся по сторонам. Никого. Не пойму: откуда свет? Поднял голову, а там, через дыру в крыше, луч пробивается и прямо на меня светит. И показалось мне (только не смейся), что это Бог на меня смотрит. И не строго, как того заслуживаю, а с любовью. И так спокойно стало, тихо на сердце. Как будто день рождения души справил.

Мы ещё долго сидели и молча смотрели туда, где стояла отгороженная холмами маленькая деревянная церковка.

За последнее время я сильно сдружилась с Танюхой. Всегда серьёзная, она улыбалась редко. Её большие спокойные глаза хранили какую-то тайну. Трудно найти девушку добрее и самоотверженнее, чем она. Наверное, вся положенная ей красота, не доставшаяся телу, перешла на душу, сделав её прекрасной. Она всегда сдавала кровь для раненых, а потом сама страдала от анемии, временами падая в обморок. Для немцев не сдаёт, ссылаясь на какую-то редкую болезнь. Говорят, она после бомбёжки парнишку из огня вытащила (совсем как у Некрасова: «в горящую избу войдёт»). Успела в последний момент: крыша рухнула, и горящая балка ударила её по плечу, оставив бугристый безобразный шрам на плече, когда-то наспех стянутый грубым неаккуратным швом. Теперь спасённый малыш живёт с ней и называет её мамой.

Тане поставили дополнительную смену в ночь, и я согласилась посидеть с её мальчиком. Она жила в небольшом стареньком домишке с высоким фундаментом напротив железнодорожного полотна. Из-за низеньких домов противоположной стороны улицы было прекрасно видно, какие составы следуют и в каком направлении. Вечерами здесь из-за стука колёс, наверное, уснуть с непривычки трудновато, лежишь, как в люльке, от вибрации груженых составов, но труднее выбрать наблюдательный пункт лучше, чем этот: пьёшь чаёк за столом и ведёшь наблюдение.

Пока Татьяна грела чайник, я смотрела, как трёхлетний хорошенький карапуз, совсем не похожий на «маму», возится по полу с машиной – обыкновенным оструганным бруском – и сосредоточенно тарахтит себе под нос «бджи-бджи». А её взгляд, касаясь детской фигурки, светится любовью. Надо же, чужой ребёнок, а от одного его «мама, посмотли» лицо Татьяны озаряется счастливой улыбкой.

– Меня зовут Наташа, а как тебя зовут, карапуз? – начала знакомиться я.

Он недовольно засопел:

– Я не калапуз, я Макалка.

– Макарушка, принеси тёте стульчик, – попросила Татьяна.

Макарка сбегал на кухню и принёс облезлый, но вполне добротный табурет:

– Садись, Натаса.

Татьяна руками всплеснула:

– Сынок, что ж ты страсть такую притащил? На-ка подстели. – И она протянула мне сшитую из ярких лоскутков подушечку.

Мы вдвоём пили чай, заваренный на травах, а Макарка старался поймать ладошками струящийся из окна луч. «Поймает», сожмёт в кулачок и довольный отходит в сторонку. Начинает разжимать пальчики потихоньку, осторожно… глядь! – а там ничего нет. Вытаращит удивлённо глазёнки и упрямо начинает всё с начала.

Не успели мы допить чай, как осторожно постучали в окно. Татьяна резко встала:

– Я сейчас. Сидите здесь и не выходите из комнаты. А Макарушке пора спать, – ласково добавила она, потрепав вихры малыша.

Стук повторился. Она торопливо вышла, плотно затворив за собой дверь. Макарка было направился следом:

– Это, навейное, дядя Миса плишёл. Он мне консеты носит.

Но я его подхватила на руки и, прижав к себе, понесла в кроватку, приговаривая:

– Все птички спят, мышки спят, и Макарке надо спать.

– И Макалке надо спать, – сонно согласился он.

Пока я его раздевала и укладывала, в прихожей послышались приглушённые голоса:

– Давно вас не было, – приветливо отозвалась Таня.

Ей ответил очень знакомый баритон:

– Я ненадолго заскочил. Ногу зацепил по старому шраму. Болит здорово. Не посмотришь?

Скрипнули старые половицы, и по шагам я определила, что прошли в кухню. Я уложила малыша на кровать, и он засопел, даже не потребовав колыбельной. Осторожно расцеловав его упругие розовые щёчки и маленькие смешные ладошки, я задумалась: кто же из моих знакомых пришёл? Кухню от комнаты отделяла тонкая дощатая перегородка, поэтому при желании можно было всё услышать.

– У вас же самого дома медик.

– Да я тут мимо шёл, – не совсем уверенно пояснил мужской голос, – решил зайти… вдруг что-то серьёзное и дорога каждая минута.

– Ничего опасного нет, но надо обрабатывать, а то заражение может пойти.

– Неужели так страшно? Или пугаешь, красавица?

– Я давно хотела спросить, – еле слышно прозвучал Танин голос, – почему вы меня так называете? Какая из меня красавица, я же…

– Самая настоящая, – уверил Михаил со всей серьёзностью. – Я бы на тебе с удовольствием женился, только ты не согласишься.

– А вы… попробуйте.

Вот и открылась тайна Таниных глаз. У меня в голове мелькнула невероятная догадка. Я припомнила, что Татьяна при моём появлении перевернула обратной стороной какую-то карточку. Я подскочила к серванту. Так и есть: с фотографии в форме немецкого офицера вполоборота смотрел… Михаил. Я неловко положила карточку на место и задела рукой посуду. Одна чашечка накренилась, предательски шлёпнулась на пол и разлетелась вдребезги, предупредив всех о моём присутствии.

– Кто у тебя? – встревожился Михаил, это был, конечно же, он.

– Свои.

Собирая с пола осколки, я думала, почему он пришёл за помощью к Татьяне, а не ко мне. В голову лезли разные мысли, кроме той, что он просто меня постеснялся.

Голоса за перегородкой стали тише.

– Я тебя не достоин… – И вдруг запричитал: – Что ж ты со мной делаешь? Жжёт же…

– А вы терпите. До свадьбы заживёт.

– И даже не уговаривай, – сцепив зубы, отшучивался Михаил. – Я передумал. Ты же знаешь все мои слабые места. Ткнёшь – и мне капут. Погоди, для твоего мальца такого отца сосватаю, будешь мне поклоны бить до пенсии.

– Уж не генерала ли? – грустно отозвалась девушка.

– И даже не мечтай. Они все старые. Имя твоего жениха – Николай. Смотри, не вздумай отказать. Обижусь. А теперь к делу. У меня мало времени.

К моему удивлению, Татьяна стала бойко перечислять количество и направление движения составов. Значит, она знает, кто такой Михаил, и тоже работает на него.

– Теперь главное, – взволнованно продолжала она. – Я случайно видела, как связник встречался с немецким офицером и сказал ему, что пойдёт передавать сведения в партизанский секрет. Они о чём-то ещё поговорили, офицер похлопал его по плечу и сказал, что операция назначена на шесть вечера на послезавтра. То есть уже на завтра.

– А потом они дождутся, когда за письмом придут, и под пытками выжмут расположение отряда. Понятно. Приметы?

– Его фамилия Долматов. Обычный такой… У него уже полугодовалый ребёнок есть…

– Да-а… Ребёнок – шикарная примета, – язвительно заметил Михаил. – Это очень поможет в опознании. Он его с собой принесёт?

Я представила, как Таня покраснела от этих слов до корней волос. Ничего-ничего, и со мной такое не раз бывало.

– Не обижайся. Это я так, – миролюбиво добавил он. – Признаться, хотел у тебя заночевать, а придётся топать на квартиру. Заодно и тебя провожу.

Они ушли, а я прилегла рядом с Макаркой. Я тихонько гладила его светлую головку и по-хорошему завидовала Татьяне.

Я люблю топить печку. Особенно когда вокруг темно, а ты сидишь и смотришь через открытую дверку, как колышется огненно-рыжее одеяло на раскалённых угольях, или слушаешь, как приятно потрескивают берёзовые поленья (непременно хочется, чтобы берёзовые), гудит, поднимаясь вверх, нагретый воздух. В детстве, когда гостила у бабушки в деревне, я представляла себя сталеваром у мартеновской печи. Бывало, пошевелишь кочергой угли, они накалятся и ещё ярче вспыхнут, а искры от разбивающего удара брызнут в разные стороны. А если непрошеный уголёк резво выпрыгнет на металлическую пластину, шутливо погрожу ему: «А ну-ка, дружок, полезай назад, а не то натворишь беды на полдеревни», – и, подцепив кочергой, проворно отправляю его в раскрытое печное жерло.

Вот и сейчас, вернувшись домой рано утром, когда ещё совсем серо, сразу занялась печкой. Надо подтопить, а то холодновато что-то, особенно по утрам. Нагнувшись, я стала собирать мелкие щепочки, чтобы кинуть их в печь, и вдруг заметила начищенные до блеска хромовые офицерские сапоги. «Пожалуй, надо убрать, а то покоробятся от жара, – подумала я и, протянув руку, безуспешно попыталась сдвинуть их с места. – Тяжеленные-то какие! Гранаты, что ли, там прячут?» И вдруг со стороны сапог, вернее, сверху послышалось:

– Ты встать не можешь или уронить меня пытаешься? Ты меня пугаешь, милочка.

И тут я поняла, что сапоги были не одни, а с хозяином. По голосу было ясно, что «сейчас начнётся…».

Михаил, опустившись на корточки так, что его лицо оказалось напротив моего, упёрся в меня ироничным взглядом и «заботливо» поинтересовался:

– Я, конечно, не мама, чтобы быть в курсе твоей личной жизни, но всё же просвети, где, а главное, с кем ты ночь коротала?

Я чуть не задохнулась от возмущения, но сдержалась. Он-то мне не собирался рассказывать, что был у Татьяны, а меня подозревает в каких-то гнусностях.

– Доброе утро, – сладко зевнув, поздоровался Сашка и ловко спрыгнул с печки. – А ты где была-то?

– Хмурое утро будет точнее, – поправил Михаил. – Нет, лучше, как у Пушкина: три дня купеческая дочь Наташа пропадала, – процитировал он пафосно.

– Я знаю Долматова в лицо, – неожиданно для всех призналась я.

Михаил театрально всплеснул руками, поднимаясь в полный рост:

– Мата Хари[4]! Я потрясён! По поводу ночлега вопросов нет. Но, – в голосе у него появился интерес, – может, ты и дорогу в отряд знаешь?

– Знаю.

– И на карте показать можешь?

– Провести могу, а в картах я не очень…

Сашка нетерпеливо гремел посудой, пытаясь отыскать что-нибудь съедобное. Наконец, в одной из кастрюль он обнаружил уцелевшую гречневую кашу и, звучно скрябая ложкой по дну, переспросил с набитым ртом:

– А что это ты её какой-то харей обозвал?

– Неподражаемо! – воскликнул Михаил то ли по поводу неумеренного аппетита, то ли о незнании звёзд мирового шпионажа.

– Я просто умираю с голода! – по-своему понял его Сашка.

– С таким зверским аппетитом мы к тебе не скоро на поминки попадём.

– Чё сразу поминки? – запротестовал Сашка. – Надо по-человечески: сначала свадьба, потом крестины, потом…

– Потом золотая свадьба и столетний юбилей, – передразнил Михаил и обратился ко мне: – Вернёмся к Долматову. Какой он из себя?

– В том-то и дело, что о-быч-ный, – пыталась втолковать, что я буду им нужна хотя бы для опознания. – Нет ни шрама через всё лицо, ни чёрной повязки вместо глаза. Я должна идти с вами. Неужели не понятно?

Михаил, буркнув «сами разберёмся», повернулся к Сашке, не желая поддерживать эту тему со мной. Я решила не отступать. Почти не думая, а повинуясь только женской интуиции, вдруг с силой повернула его лицо к себе и ласковым голосом начала приговаривать:

– Мишенька, ты такой сильный, такой… смелый. Почему ты меня так боишься?.. брать?

Скрябание по кастрюле вдруг прекратилось. Михаил резко засунул руки в карманы и пытался спрятать глаза, но отвернуться ему не удавалось – я крепко держала его лицо обеими ладонями.

– Это что-то новенькое. Продолжай, мне понравилось, – слегка запинаясь, проговорил он, но быстро овладел собой, – Санёк, пойди дров наколи. Прямо сейчас.

– Да-да, дрова уже кончились, – согласился тот, глядя на солидную стопку поленьев, аккуратно сложенных около печки. – Почти.

Когда он вышел, Михаил осторожно освободил своё лицо от моих рук и передвинул их себе на грудь, продолжая удерживать в своих ладонях.

– Наташа, что ты творишь? – взволнованно проговорил он. – Я чувствую себя полным идиотом! Зачем ты так при Сашке?

– А если он опять придёт?

– Кто он? Каких ещё сказок ты на ночь начиталась?

– Ну, тот полицай… что меня душил. Я его, правда, боюсь.

Я явственно чувствовала, как бьётся его сердце, горячее и сильное, понимая, что теперь он на самом деле у меня в руках. Женское чутьё мне подсказывало, что сейчас он ни в чём отказать не сможет. В этот момент я обладала какой-то непонятной для себя властью над ним.

– Я зелёных солдат под пули за ордена не бросал, – пытался оправдаться он. – А ты даже не солдат, ты… ты – девушка.

– Я видела его недавно на нашей улице, – не слушая его, слегка приврала для убедительности.

И он сдался.

Задолго до начала операции мы расположились в ложбине, склоны которой поддерживали своими корнями старые берёзы. Их ветви, как в глубоком поклоне, свисали почти до самой земли. Место было выбрано удачно: ложбина располагалась как раз между двумя тропинками, ведущими в лес. Нас видно не было, но зато мы могли просматривать все подходы.

Михаил, одетый в штатское, выглядел совсем по-другому. Клетчатая рубашка, плохо проглаженные брюки, заправленные в сапоги, надвинутая на глаза кепка совершенно меняли его облик. Узнать его было трудновато. Он уже не казался таким строгим и насмешливым, как раньше.

Сашка скинул с себя старенькую фуфайку и аккуратно расстелил её на пологом склоне оврага:

– Ты бы полежала, ждать всё-таки долго. Устаёшь, поди.

Несмотря на мой протест, он заботливо усадил меня и помог устроиться поудобнее. Я, действительно, не выспалась. Макарка крутился всю ночь, и я с непривычки то и дело просыпалась. Положив руки под голову, я прикрыла глаза. Свежий ветерок обдувал мне лицо, и вскоре я задремала. Не знаю, сколько времени прошло, во сне ведь время существует по другим законам, но я стала различать слова, доходившие до моего сознания как бы издалека, а потом стала улавливать весь разговор. Только глаза мне открывать не хотелось: слишком хороший сон видела, да и разговор сразу прекратился бы.

– А что это ты нас перед заданием креститься заставлял? – заинтересованно спрашивал Сашка.

– Зато живые были. А теперь вот только четверо нас осталось.

– Всё равно не понимаю, откуда в тебе это?

– Всё не так просто, Санёк. А ты знаешь, что у меня дядька – монах?

– Нет, – растерянно протянул Сашка.

– Вот и я узнал только в самом начале войны. Он домой к нам приходил только один раз. Ночью. Голодный, худющий, в каких-то жутких обносках. После лагерей.

– А за что он сидел?

– Вот за него.

– За крест? А разве за это сажают?

– Да у нас треть страны сидит, треть стучит. А как там допрашивают! По той же схеме. Столько народу своего загубили, сволочи!

– А как же ты в атаку идёшь за Родину, за Сталина?

– А я только за Родину. Для меня эти понятия разные. Только не в этом дело. В войне есть свой определённый смысл. Я это даже на себе чувствую. Он сказал, что война эта будет… сейчас поточнее вспомню… война эта будет погибелью для жизней многих и спасением для душ многих. Вот как.

– Не понял, – недоумённо протянул Сашка.

Я, честно говоря, тоже ничего не поняла.

– Понимаешь, война как встряска. Сейчас у многих душа просыпается. Ты представь, сколько людей перед иконами сейчас своих близких вымаливают. А у скольких после первого артобстрела на передовой обезьяний хвост отвалился. Да и под пытками на себя надеяться мало. Получается, что мы с фашистами как два разбойника: кто покается, тот и спасётся. А русский человек перед смертью чаще всего о Боге думает. С Богом легче жить и умирать не так страшно. А ещё он сказал, что жить ему осталось недолго и на нём род по мужской линии прерывается. А я хоть и похож на отца, но порода мамина – думаю не так. Я давно подозреваю, что она из дворян, но даже от меня её девичья фамилия держится в тайне. Вот и поручил мне дядька, – он вздохнул, – восстановить угасающий древний род.

– Чушь какая-то, – фыркнул Сашка.

– Вот и я так сначала подумал.

– А у тебя разве ещё нету наследников?

– Я не тополь семена где попало разбрасывать, – резко обрубил Михаил. – А по поводу буйства плоти мне отец рецепт выписал: женись и буйствуй.

– Помогает?

– Ещё как! Так вот, оказалось, что я крещён младенцем тайком от отца, а дядька ещё и мой крёстный. Он мне сказал, чего я не должен делать, чтобы выжить.

– И что же? – поинтересовался Сашка. – Может, мне тоже пригодится.

– Говорит, не распускай ни себя, ни других. Война всё спишет, но в себе не зачеркнёшь. Я, говорит, обет даю, что есть буду только хлеб и воду, лишь бы ты вернулся, а нарушишь наказ – придёшь калекой. Я его вспомнил, когда после первой бомбёжки вокруг – ноги, руки, тела изувеченные, а на мне – ни царапины. А тогда мне всё это смешным показалось, я, помнится, ещё и съехидничал: «Кто же молиться за меня будет, если ты сам скоро помрёшь?» А он улыбнулся и спокойно ответил: «Это для атеиста важно, как он живёт, а для христианина важней, как он умирать будет. Мне не страшно – я верю в вечность». Я, наверное, тогда скривился. Не помню. Только он добавил: «А ты поверишь, когда сам в неё заглянешь».

– Ну и как, заглянул?

– Куда?

– В вечность эту?

– Не только заглянул, а даже дверь открыл.

– Это как?

– Тяжко мне это вспоминать… – пытался избавиться от расспросов Михаил.

– Говори, раз начал. Всё равно времени вагон.

– Хорошо, – нехотя согласился Михаил, – слушай. Помнишь, я на немецкую разведку нарвался? Порезали меня тогда здорово, хотели о дислокации войск поговорить, но мне что-то собеседники не понравились. Я стал то ли сознание терять, то ли с душой прощаться… Боли уже не чувствовал. Будто бы встал и пошёл через лес, а там – башня. Подхожу, а подъём, как… – он стал подыскивать нужное сравнение, – как горка крутая. Я и так, и эдак, – не могу подняться: ноги скользят и всё тут. А я понимаю, что мне очень нужно туда попасть. Зашёл я немного сбоку и про Бога вспомнил. Но как разговаривать с Ним – не знаю. Кроме «разрешите обратиться, товарищ Бог» ничего в голову не приходит. Я о Нём думаю и говорю так, по-простому: «Дай мне руку Твою», – а сам руку вперед протягиваю. И вдруг мне под этой горкой ступеньки показались. Это как трава под снегом: её не видно, но она есть. Я поднялся на небольшую площадку, а там два монаха сидят, бородища до колен, и у каждого длинные списки в руках. Посмотрел на меня один и говорит так, будто я ему знакомый: «А, это ты? Сейчас к нам этим путём редко приходят. Всё больше оттуда», – и кивнул в сторону тёмного коридора. А оттуда целый полк солдат появился. Идут строем, израненные, лица усталые, серые от пыли. И в дверцу узенькую, что наверх ведёт, шеренгами… Как они прошли, ума не приложу. Я туда даже боком не втиснусь. Но я уже понял, как туда попасть. Только хотел сказать свой «пароль»…

– «Дай мне руку Твою» что ль? – высказал свою догадку Сашка.

– Не перебивай, это и ежу понятно. Так вот, меня монах спрашивает: «Тебя куда записывать, за здравие или за упокой?» Меня как током шарахнуло. Я понял, что солдаты те – убитые, а жизнь моя на волоске висит. Мне так захотелось в ту дверь войти… Я понял, что за ней – вечность. А другой монах ему отвечает: «Его брат Дионисий (дядька мой) уже о здравии записал до конца войны, да и мать за него просит». Короче, очнулся я уже в госпитале. Всё зажило, как на собаке. С тех пор у меня уже нет такого страха смерти, как раньше. Это что-то вроде экзамена. Последнего. А потом: или – или…

– Как же ты всё стерпел… тогда? – осторожно спросил Сашка. Чувствовалось, что он давно хотел задать этот вопрос, но не было подходящего случая.

– Сначала ненависть помогала. Ну, думаю, если бы освободился, то кишки бы через нос выпустил гадам.

Я даже испугалась его слов, настолько страшно они прозвучали.

– А потом… потом вдруг вспомнил дядьку своего. Сколько он перенёс… почти всех близких потерял, а злым так и не стал. Слова его вспомнил: «В любви нет страха, совершенная любовь изгоняет страх»[5] – и молчал уже по любви… К маме, пацанам своим… Стоило мне только кивнуть в сторону оружейного склада – полчасти бы взлетело. Родина, Сашка, это не место, отмеченное на карте, а люди, простые люди, васильки на лугу, птахи всякие… Да что там птахи, мне дорог даже камень, о который я в детстве коленки расшибал, когда в футбол гонял. И я хочу, – голос его натянулся, как струна, стал жёстким, – чтобы мой сын об него коленки бил, а не какой-нибудь Фридрих. А для этого я есть не буду, спать не буду, а сволочь всякую зубами рвать буду… – И уже совершенно спокойно выдохнул: – И всё это по любви.

– А если бы мать твою к стенке поставили?

– Я офицер, – как-то сдавленно прохрипел Михаил, – я присягу давал… Цена моей слабости – много жизней. Но это… страшный выбор.

– Ну, тогда я за Родину спокоен. С таким героем не страшно.

Михаил саркастически хмыкнул:

– Герой… А это смотря с кем сравнивать. Если с Гитлером – то хоть портреты пиши и по праздникам вывешивай.

Но Сашка пропустил его слова мимо ушей и с любопытством спросил:

– А чего же ты в дверь не вошёл?

– Стыдно стало, – поникшим голосом ответил Михаил, – я ведь пьяный тогда был. И здорово. У сына старшины ножки обмывали. Дообмывались… А то бы я с четырьмя фрицами не справился что ли?

– Так в тебя не стреляли?! – с удивлением воскликнул Сашка.

Михаил ответил не сразу, говорил он медленно и глухо:

– Это майор наш придумал… Чтобы меня от трибунала отмазать.

– И ты молчал?!

– Думаешь, легко в этом признаваться?

– А зачем сейчас говоришь?

– А чтобы ты не думал, что у меня за спиной крылья растут.

Сашка долго сердиться не умел и, вспылив, сразу остыл:

– А что ещё тебе монахи сказали?

– Больше ничего. Правда, когда я уходил, то заметил надпись на стене. Она, как живая, двигалась, будто специально, чтобы я прочитал. «Кто ны разлучит от любве Божия?»

– Непонятно что-то.

– Ны – значит нас, остальное там всё понятно. Вот смотри, я, например, не люблю, когда у девушки ноги кривые. Понимаю, что глупо, но не люблю и всё. А Ему всё равно: кривые, прямые или их вообще нет.

– А при чём тут ноги?

– Да ни при чём! Просто… – Михаил пытался подобрать слова, – короче, Ему что сволочь, что герой, Он всё одно любит и ждёт до последнего часа, что в Его сторону повернёшься.

Вдруг, замолчав на полуслове, Михаил предупредительно приложил указательный палец к губам. Мы насторожились: со стороны поваленных прошлогодним ураганом молодых сосенок послышался шорох, и вскоре показался крепенький паренёк в сером картузе и полинялой курточке. Он шёл уверенно, никого не опасаясь.

Михаил лёгким кивком головы уточнил у меня, тот ли это человек, нацепил повязку полицейского, закинул на плечо немецкий «шмайсер» и, одними губами шепнув «я пошёл», ловко выпрыгнул из ложбинки. Он отряхнул с себя прилипшие травинки и свистнул, привлекая внимание прохожего.

– Эй, слышь, пацан?

Парень остановился и повернул голову. Михаил вразвалку приближался к нему, на ходу задавая вопросы:

– Ты что ль Долматов? Ты это… не спеши. Мне от обер-лейтенанта до тебя порученьице будет. А ты чего это без прикрытия? Башня съехала или смелый такой?

Парень ошарашенно на него смотрел, не понимая, откуда появилось такое чудо?

– За мной взвод по пятам идёт, д-дорогу з-замечает, – начал заикаться от волнения Долматов, – а чего обер-л-лейтенант п-передать велел?

Михаил положил ему руку на плечо и добродушно сообщил:

– А чтобы ты, гад, свою Родину любил, а не чужую. Понял?

– Н-нет, – тихо уронил Долматов, безнадёжно пытаясь освободиться.

– Жаль, – посетовал Михаил. – А я так надеялся.

Послышался противный хруст шейных позвонков, и парень замертво рухнул на тропинку. Сашка выскочил из укрытия и проворно затащил тело в кусты.

– Разомнёмся, Санёк?

– Можно, – без особого энтузиазма согласился Сашка, после недавнего разговора ему не хотелось никого убивать.

Они скрылись за высокими кустами, смешанными с молодой порослью. Вскоре показались немцы. Шли осторожно, на некотором расстоянии друг от друга, держа оружие наперевес. Я наблюдала из своего укрытия, как непрошеные гости постепенно исчезали из вида, поверженные внезапным нападением сзади. Я впервые видела своих жильцов в «деле». Всё было сделано тихо и быстро.

Вскоре появились ещё человек двадцать фрицев. В ход уже пошли автоматы. Фашисты были в замешательстве: в них стреляли из укрытия с разных сторон, причём нападавшие так быстро меняли огневые позиции, что создавалось ощущение окружения. Через несколько минут наступила тишина. Михаил, тщательно оглядывая поляну, усеянную немецкими трупами, обронил:

– Санёк, а, похоже, мы квалификацию не потеряли. Как думаешь? – И впервые за весь день улыбнулся.

Сколько же они немцев за раз уложили? А сколько тогда всего на их счету?

– Расходимся по одному, – коротко скомандовал Михаил. – Вы встречаетесь на площади. Особо впечатлительным особам просьба проходить там с опущенной головой, – и выразительно посмотрел на меня.

На опушке мы разошлись.

Я пошла мимо деревянной церковки, той самой, в которой недавно была на службе и чуть не погибла. Вот и колоколенка, небольшой ухоженный садик, батюшкин дом с весёлыми наличниками… Сама не знаю, как я очутилась на высоком крыльце и постучала. Наверное, невольно подслушанный разговор открыл мне глаза на многое, но вопросов стало ещё больше.

За дверью кто-то пытался сыграть «Из-за острова на стрежень…», но балалайка только звучно вздыхала и никак не хотела выпускать Стеньку Разина «на простор речной волны». Я постучала настойчивее. Музыкальные упражнения стихли, и в дверь просунулась кудлатая рыжая голова парнишки лет восьми. Он окинул меня взглядом и поинтересовался:

– Вам чего?

– Мне бы батюшку, – тихо ответила я, подавляя желание оглянуться, чтобы убедиться, что меня никто не видит.

– Подождите туточки, я спрошу, примет ли он, – с напускной важностью сказал он и скрылся за дверью.

Я осталась у порога. Через неплотно закрытую дверь донеслось укоризненное:

– Ах ты, Васятка, что ж ты людей на улице держишь? Барствуешь, милок. Нехорошо это. Зови ж скорей в дом.

Васятка распахнул передо мной дверь, глянул виновато и, опустив глаза, пригласил:

– Что ж вы стоите? Проходите, батюшка дома. Можете не разуваться, у нас не метёно.

Я очутилась в просто обставленной комнате. Домотканые половички на полу, вышитые петушками занавески на окнах, небольшие подоконники уставлены цветами в обшитых пёстрой тканью горшочках и много фотографий священников по стенам. За большим круглым обшарпанным столом сидел человек с изрядно поседевшей бородой и подшивал кирзовый сапог. Он был одет в чистенькую телогрейку, старенькие брюки в мелкую полоску, стоптанные валенки и совсем не походил на священника.

– Мне бы к батюшке… – неуверенно начала я.

– Так это я и есть, – взглянул он из-под очков и, заметив мой недоумённый взгляд, пояснил: – Ноги я в советском лагере застудил, когда осенью по реке лес сплавлял, вот и приходится теперь в валенках обретаться.

Он отложил шитьё и внимательно смотрел на меня. А я совсем не ожидала, что священник может походить на обычного человека и быть таким простым в обращении, а ещё никак не думала, что батюшки чинят себе сапоги и сплавляют лес по реке.

Видя мою растерянность, он добавил:

– Не бойся, дочка, Бог есть любовь. Что за нужда тебя привела?

– А любить сейчас разве можно? – доверчиво спросила я. – Война ведь кругом…

– Это каменное сердце любви не знает, а живое всегда к любви стремится. Что же плохого в этом? Если за любовь свою не стыдно перед иконами помолиться, то это любовь хорошая, – и понимающе улыбнулся. – Как имя жениха твоего?

Я виновато пожала плечами:

– Не знаю.

Он вздохнул:

– Господь всех честных воинов имена ведает. Молись и верь. И вернётся.

Я поклонилась ему и, попрощавшись, вышла, успев заметить, что он, сложив особым образом пальцы правой руки, перекрестил на дорогу.

Мне всё казалось теперь простым и понятным. «Живое сердце всегда к любви стремится». А у меня было оно живое и тянулось к любви изо всех сил. Я любила Михаила, Сашку, Танюху с Макаркой, Иринку и всех советских воинов без исключения.

Я благополучно добралась до площади и стала искать Сашку. И вдруг натолкнулась взглядом на знакомые красные туфли с оторванным бантиком на правой ноге. Только они занимали странное положение: не как у всех на земле, а висели в воздухе. Я медленно подняла голову и ужаснулась. То, что на виселице была именно Танюха, можно узнать только по туфелькам и шраму на плече, который багровел из-под разорванного платья. На груди повешенной висела табличка с надписью «ОНА УБИЛА ОФИЦЕРА». Я чуть не вскрикнула. Очень трудно опознать в этом избитом до синевы теле молодую девушку. Подоспевший Сашка так сильно сжал мне руку, что я от боли закусила губу.

– Не смотри, – властно приказал он.

Я представила, что Макарка второй раз потерял маму, как он мечется по дому, зовёт её, плачет навзрыд, и комок подкатил к горлу.

Михаил заболел. Даже по внешнему виду можно было определить: тридцать восемь не меньше. Как бывает обидно, когда то, на что ты потратил столько сил и блестяще реализовал самые рискованные планы, на деле оказывается пустой тратой времени. Просто руки опускаются: два раза везти не может.

Михаил в который раз перечитал радиограмму и обреченно вздохнул – вычеркнуть ничего было нельзя:

– Сколько тебе потребуется? – спросил он Сашку.

Окинув опытным глазом шифрограмму, тот категорично произнес:

– Не менее двадцати пяти минут.

– Быстрее не можешь?

– Могу. Но это будет воспринято там, – он многозначительно поднял указательный палец, – как работа под контролем. Я не должен менять свой почерк.

Михаил ходил по комнате, засунув руки в карманы, напряженно ища выход.

– А если передачу осуществлять с двух разных мест с перерывом? – Он остановился посередине комнаты. – Навести на ложный след – пусть думают, что действуют две разные группы. А там – «за двумя зайцами»…

Сашка наморщил лоб, прикидывая в уме возможные варианты:

– В принципе, можно даже сменить частоту, использовать запасной вариант, но я работаю, как глухарь: рядом гранату рви – не обернусь. Мне нужны глаза и уши.

Михаил остановился и стукнул себя кулаком в грудь:

– Я… Я с тобой пойду!

И тут же закашлялся, тяжело, надрывно. Сашка саркастически усмехнулся:

– Лучше сразу с повинной явиться. Эффект тот же. – Он какое-то время внимательно изучал карту. – А может, через партизан?

Михаил покачал головой:

– Не пойдет. Поздно. Эти сведения должны быть переданы сегодня ночью.

Михаилу случайно удалось узнать, что «коллеги» из Абвера расшифровали нашу прошлую радиограмму и решили использовать её в качестве дезы. Кто же знал, что это тщательно спланированная акция? За последние три дня срочно перебросили войска на другой участок. Каковы, а? Даже аэродром перенесли. Это накануне-то нашего наступления!

– Получается, что мы своим сами дезу подбросили, – грустно заключил Сашка, – нам светит трибунал.

– Да, если группа «Север» не выйдет на связь…

– Группа выйдет на связь, – я впервые вмешалась в их разговор. – Я пойду.

– Ты? – они недоуменно посмотрели на меня, затем – друг на друга. Михаил сказал, как отрезал:

– Ты никуда не пойдешь. Это далеко и очень опасно.

– Ждать вас тоже опасно, – я боялась, что они не доверятся мне и откажутся от помощи, поэтому старалась, чтобы голос звучал уверенно и убедительно. – К ходьбе я привыкла, с оружием обращаться умею и, если надо, буду стрелять. Я не подведу.

Сашка не дал договорить:

– Ни за что, за нами такая охота будет! – Но, чуть поразмыслив, передумал. – А вообще это мысль. У меня кое-какой отходной маневр припасен ещё с утра. Только лучше её мальчишкой переодеть.

Михаил оглядел меня внимательно и покачал головой:

– Не пойдет. Фигурка не та. Да и лицо… Где ты таких мальчиков видел?

За окном начинало темнеть. Наступал «рабочий день радиста», и он сдался:

– Ладно. Это последний вариант. Лучше её в какое-нибудь тряпьё завернуть, пусть в простушку сыграет. Обсудим детали и в путь.

Мы основательно стали готовиться. Я оделась попроще и потеплее (ночи-то ещё холодные), влезла в широкую «цыганскую» юбку. Михаил навязал мне свой свитер как «самый теплый в мире», я закуталась в большой чёрный платок по-старушечьи, сверху – старенький тёткин пиджак, перепоясанный бечевкой.

Сашка, увидев меня, даже руками всплеснул и театрально воскликнул:

– Батюшки! У нас в деревне так тётка Агафья на полевые работы одевалась. И никто её в шпионаже не заподозрил.

Михаил изредка взглядывал на меня и отворачивал лицо в сторону, давясь от приступа кашля и подступающего смеха.

– Хороша-а!.. Нечего сказать.

Мы, как и полагается, попрыгали. Ничего не загремело. Присели на дорожку. Сашка вышел через чёрный ход первым. Я должна была идти через две минуты.

Когда мы остались одни, Михаил с минуту о чем-то размышлял, колеблясь, затем остановил меня уже у самой двери:

– Надень это, пожалуйста. – Он снял с себя гайтанчик с крестом, тем самым, что нашёл в разрушенной церкви, бережно повесил мне на шею и пояснил: – Мне так спокойнее.

Я запрятала крестик под одежду.

– И ещё… У меня к тебе большая просьба, – чувствовалось, что ему тяжело это было говорить, – не давайся им… живой… Не хочу смотреть «спектакли». – И он сунул мне в руку «лимонку». – Но лучше возвращайся. Я буду ждать.

Я прекрасно его поняла. Он знал, что если возьмут нас, то обязательно придут и за ним. Начнутся бесконечные очные ставки, перекрестные допросы с пристрастием, а этого, похоже, он боялся больше всего. Это настоящая мука – смотреть, как из-за тебя страдает близкий человек. Конечно же, я сделаю всё, о чем он просит. И даже это.

Его глаза мне напомнили мамины, когда она умирала от ран после бомбежки и всё беспокоилась, как я буду одна. Мне хотелось сказать ей: «Милая мама, я теперь не одна, нас двое». Я уже знала, как он относится ко мне. И эта мысль согревала и придавала мне силы. Я не сомневалась, что скоро всё плохое кончится и будет только хорошее. И для меня, и для него. Для нас. Только почему он молчит и не говорит об этом? Наверняка трусит. Ничего, я ещё немножко подожду и попробую сама его подтолкнуть.

Мы долго шли, обходя посты и патрули. Недалеко от реки Сашка куда-то исчез, а я осталась на карауле. В лесу было тихо, но где-то в радиусе тридцати километров рыщут пеленгаторы, чтобы поймать сигнал нашей рации, окружить и взять живьем в самом начале передачи, чтобы не рассекретить скрытое передислоцирование вражеских войск.

Минут через пятнадцать, когда часть информации уже ушла в эфир, появился Сашка с рацией.

– Ну как? Тихо?

– Тихо.

Он проворно забрался на дерево, чтобы оценить обстановку, и минут через пять был уже внизу.

– Пока тихо. Но охота уже началась. Ориентир мы им задали, а теперь перебрасываемся в двадцать седьмой квадрат и выходим на другой частоте.

Мы скорым шагом преодолели километра два в сторону от первого места передачи.

…Я стояла с автоматом, прижавшись спиной к стволу дерева, и пока Сашка, накрывшись плащом, чтобы скрыть свет от фонарика, старательно передавал свои точки и тире, напряженно вглядывалась в темноту.

В двух шагах от меня что-то ухнуло и метнулось вверх чёрным пятном. Я едва не нажала на курок. Отлегло. Это всего лишь ночная птица.

От соприкосновения с оружием мною овладело неведомое раньше возбуждение: хотелось пустить его в дело и положить на землю хотя бы с десяток фрицев, а лучше и все двадцать. И тогда они (эта самая группа «Север») убедятся, что я не трусиха.

Я сменила позицию наблюдения, перебравшись через колючий кустарник на небольшой холмик. Прислушалась: то ли ветер, то ли рев машин… Всё же машины. Они шли по шоссе, где-то в двух километрах отсюда. Ветер еле различимо доносил обрывки звуков.

– Саш, они близко.

– Понял, – еле слышно обронил он и продолжил сосредоточенно выстукивать добытые сведения, перестававшие быть секретными.

Секунд через тридцать, показавшимися мне часом, он снял наушники, отдал мне листок и зажигалку, а сам, завернув рацию в брезент, торопливо спрятал её в заранее приготовленное место, аккуратно обложив сверху дёрном.

Я в это время, зажав свой «шмайсер» под мышкой, жгла листочек, очень похожий на тот, который я несла в первый день знакомства с Михаилом. Он, наверное, места сейчас себе не находит. При воспоминании о нём я невольно улыбнулась. И тут пламя обожгло мне пальцы. Бросив оставшийся клочок бумажки на землю, хотела затоптать носком сапога, но его тут же подобрал Сашка.

– Лучше съесть, чем выбросить. Погнали, пока не поздно, – проронил он и быстро направился в сторону реки.

Я бежала за ним, так и не успев поудобнее пристроить автомат. Мы передвигались, почти не разбирая дороги, путаясь ногами в лесной поросли и пробиваясь сквозь деревья, цепляющие нас своими чёрными пальцами-ветвями.

До нас доносилась гортанная немецкая речь. Гитлеровцы были уже метрах в трехстах от нас. Чувствовалось, что шли цепью. Прочесывали.

Я услышала предупреждающий голос Сашки:

– Внимание! Овраг.

Он, легко спрыгнув, сбежал по крутому склону и остановился внизу, ожидая меня. Мой прыжок был неудачным. Я упала, чуть не подвернув ногу, и скатилась вниз. Сашка подхватил меня, помог подняться:

– Ну, вставай же. Идти можешь?

Я кивнула. Не успев сделать и шага, я заметила, что автомат больше не мешал. Где же он? Его не было… Эх, разиня, потеряла, когда скатывалась по склону. Я попыталась отыскать его, судорожно шаря руками по дну оврага. Но Сашка резко дернул меня за руку:

– Не отвлекаемся на цветочки, – и потащил за собой. Я виновато призналась ему:

– А я автомат потеряла….

Он, не сбавляя шаг, обернулся и весело глянул на меня:

– Успокойся, я его подобрал. Вояка… – У него действительно на плече висел мой «шмайсер».

– Тихо! Где они? – прислушавшись к немецкой речи, Сашка взглянул на часы. – Успеем. Ногами двигай быстрее. Только без шума.

И заспешил по дну оврага. Я старалась не отстать от него.

Минуты через три мы перелезли через какие-то бревна и спустились к реке. Я сначала услышала тихий всплеск её волн, затем почувствовала приятную влагу воспарения и только потом увидела поблескивающую гладь воды.

На берегу стояли воткнутые в землю две удочки и банка с червями. Сашка спрятал оружие, вытащил из-под корней старой развесистой ивы, вплотную подошедшей к воде и полоскавшей в ней свои ветви-косы, садок с рыбой, пойманной ещё на утренней зорьке, и переложил её в ведро.

Я огляделась. Здесь было очень уютно: в высоком берегу образовался небольшой обрывчик полукруглой формы, так что получилось нечто вроде песчаного пляжика, защищенного от ветра естественными стенами: небольшой шалаш, построенный из веток, потухший костер и сваленное дерево возле него, служившее сиденьем.

Пока я несла караульную вахту, пытаясь определить, где находится немецкая цепь преследования, Сашка успел разжечь потухший костер, навесил на рогулины палку с котелком и бросил туда несколько ещё утром пойманных рыб.

Когда я вернулась, он нагнулся, зачерпнул влажной земли и быстро провел по моему лицу и рукам. От неожиданности я отпрянула и чуть не угодила в свежую коровью лепешку:

– Ты что делаешь?

Он невозмутимо ответил:

– Значит, так надо. А вот и духи, французские, крепкие.

Говоря это, он залез рукой в лепешку и с угрожающим видом надвигался на меня. Я пятилась назад, отчаянно мотая головой:

– Нет, только не это… Это же экскременты животных…

– Какие ещё эксперименты? По-моему, дерьмо – оно и в Африке дерьмо. Запомни: ты ищешь корову, а это её естественный запах. Не дури, – посерьёзнев, сказал он. – От тебя же духами пахнет, что наряду не соответствует.

Я сдалась:

– Только не лицо.

Сашка с удивительной быстротой изгадил старенький тёткин пиджак и, помыв руки в воде, отошёл к удочкам.

Я вернулась к костру и протянула руки к огню, чтобы согреться. У меня почему-то всегда мерзли кисти рук, особенно когда я волновалась.

Немецкая речь слышалась совсем рядом, над самым обрывчиком за моей спиной. Я напряглась. В кармане пиджака лежал пистолет, в другом – «лимонка». У Сашки автомата уже не было, видимо, он его припрятал где-то поблизости.

– Halt! Wer ist hier?[6]

– Кто вы такие и что здесь делаете? – с жутким акцентом обратился к нам один из эсэсовцев.

Сашка ответил не сразу. Он деловито снял с крючка подлещика, кинул его в ведро, насадил червяка и, закинув удочку в речку, спокойно сказал:

– Тутошний я. Здесь каждую ночь для господ охвицеров рыбу ловлю. Ночью клев отменный. У меня даже пропуск есть. Ночной. Чё, показать что ль?

Вид у него был простецкий и добродушный. Он деловито порылся в карманах и протянул снизу вверх изрядно измятую бумажку. Немец нагнулся, взял её, посветил фонариком и вернул пропуск назад.

– А это кто с тобой?

Сашка звучно шмыгнул носом и презрительно сплюнул:

– А она не со мной. Так, приблуда. Корову потеряла, ходит теперь, ищет. Попросилась погреться. А мне что, жалко? – И доверительно зашептал: – Она вообще дурочка, то исть тронутая маленько, – он покрутил пальцем у виска для убедительности и присвистнул.

Всё это время я находилась вполоборота к ним. Офицер поманил меня пальцем:

– Эй, девочка! Подойди.

Изобразив, как умела, полупридурковатую улыбку, переспросила:

– Я?

– Ты, ты… Не бойся, мы тебя не съедим, – немцы засмеялись, а офицер нетерпеливо повторил: – Ком, ком! А то будем немножко стреляйт. Vielleicht, ist diese Närrin – Funkerin, wir werden für ihren Kopf wiel Geld bekommen[7].

Я нащупала в кармане «лимонку». (Пусть Михаил не думает, что я не смогу умереть достойно.) При моем приближении немцы брезгливо зафыркали и зажали носы:

– Halt! Halt! Alle russische sind schweinen. Sie duften so viel[8].

Теперь я поняла, почему Сашка намазал меня всякой гадостью: я была неприятной дурочкой, да ещё и вонючей оборванкой, с которой разговаривать радости мало. Вжившись в роль окончательно, я заканючила противным гнусавым голосом:

– Дяденьки, вы не видели мою корову? А то меня хозяйка убьет. Она у меня злая.

Я стала подходить ближе. Остановил меня окрик:

– Zurück! Schneller![9]

Тут же автоматная очередь прошла выше головы. Я бухнулась на колени и завыла:

– Дяденьки, не убивайте, не на-адо…

Я раскачивалась из стороны в сторону, как, мне казалось, должны делать дурочки, и тихонько подвывала. Сашка еле заметно двигался ко мне поближе. Буквально за секунду до того, как вторая очередь полоснула ниже первой, он отпрянул в сторону и упал как подкошенный, свалив меня на землю. Я поняла, что нас «убили». Надо лежать, не шевелясь. Только минут через десять, когда голоса совсем стихли, мы поднялись с земли.

– И пахнет же от тебя, – хмыкнул Сашка, отряхиваясь, – ни один дурак не только обыскивать, а и близко к тебе не подойдет. Я-то деревенский, привычный. – Он ухмыльнулся. – А ты боялась… Да если бы чего – с меня потом бы три шкуры спустили.

– Да кто?

– А то сама не знаешь.

От только что пережитого страха близкой смерти я плохо соображала и только послушно исполняла все Сашкины приказы. Он, напротив, казался очень спокойным. Как человек хозяйственный, забрал рыбу, мне отдал удочки, и мы двинулись вдоль реки, прикрываясь крутым берегом: то шли по воде, чтобы собаки не взяли след, то выбирались на сушу. Так мы отмеряли километров десять. Ноги уже не слушались, ведь сюда мы тоже шли пешком.

Испачканный пиджак я сбросила сразу же, как только мы миновали родной забор. Еще не успели войти в дом, как на нас налетел Михаил и засыпал вопросами:

– Наконец-то! Я весь извелся… Что так долго? Вас засекли? Перестрелка была?

Сашка сделал довольно неприличный жест и ответил на все вопросы сразу:

– А вот они нас взяли!

– Ясно, пошли в дом. – Михаил приобнял меня за плечи и наклонился к самому уху. – Я очень рад видеть тебя живой и здоровой, – потом деликатно принюхался и осторожно намекнул: – Ребята, а вам нужно срочно помыться. Какой-то странный запах… Даже не знаю, что и думать…

Когда Сашка рассказал о нашем конспиративном маневре, Михаил долго смеялся, представляя всё это в лицах и красках, а затем обратился ко мне:

– Иди ополоснись. Хорошо, что я на всякий случай два ведра воды нагрел.

Я запротестовала:

– Я спать хочу, мне ведь завтра с утра на смену в госпиталь.

Не обращая внимания на мои слова, Михаил стал потихонечку подталкивать меня к кухне, где стояла пустая кадушка:

– Тем более. Иди, иди. Немцы – народ чистоплотный, не поймут. Я завтра тебя отвезу. Только не усни, а то утонешь.

Я, как всегда, подчинилась. Сашка искренне не понимал, что такого смешного произошло. Он считал самыми естественными ароматами запах душистого сена, навоза и свежеиспеченного хлеба. А городские чистюли, по его мнению, пусть попробуют заработать хотя бы ломоть булки и стакан молока, а потом фыркают. Вскоре он уснул, прикорнув в уголке дивана, и даже не снял сапоги. На лице время от времени пробегала едва заметная улыбка. Это и понятно, ведь главное своё задание группа «Север» всё-таки выполнила.

– Наташенька, – от этого ласкового обращения к «рядовому солдату невидимого фронта» я вздрогнула, ожидая чего-то очень для себя неприятного, – у тебя есть мечта?

– Чтобы война кончилась, – не задумываясь, ответила я.

– Ну, это неоригинально, – разочарованно протянул Михаил. – Об этом мечтают миллионы советских граждан, плюс жители оккупированных стран, а ещё и фрицы, которые уже пожалели, что забрели себе на погибель на просторы нашей непобедимой Родины. А что-то более личное есть?

Патриотический пафос насторожил ещё больше – ему бы только по радио вещать. На любую тему и в любое время дня и ночи.

– Хочу в мединститут поступить, – честно призналась я.

– Ты же холодненьких боишься, – опять намекнул на мой конфуз с раздеванием трупа.

– Я же детским врачом хочу стать, а не патологоанатомом.

– Это дело хорошее, я тебе даже рекомендацию напишу как самой доброй медсестре немецкого госпиталя.

После этих слов я почувствовала, что меня ожидает что-то очень нехорошее, а он невозмутимо продолжал:

– А моя мечта проста и банальна: мне нужно попасть к одному штабному в гости и взглянуть на кое-какие документы.

– Какие документы?

– Только те, на которых стоит интригующий гриф «Совершенно секретно». Другие узоры мне неинтересны.

– Ну, сходи…

– Нет, сам я не могу. Только через тебя.

– Через меня?

– Хранитель важной секретной папки мне денег должен – в карты проиграл, поэтому не жаждет встречи со мной. А ты очаруешь его, сделаешь так, чтобы он привёл тебя к себе… А когда уснёт, откроешь мне дверь.

Мне его план совсем не понравился, потому что совсем не хотелось быть с немцем в промежутке между «привёл к себе» и «когда уснёт». Я робко предложила:

– А может, тебе к нему влезть через окно?

Но он мягко возразил:

– Я не сумасшедший – напротив офицерская гостиница. А бесплатную путёвку в гестапо я не заказывал.

Я понимала, что если он что-то решил, то никакие аргументы, слёзы и причитания не смогут его разжалобить – командиром не покомандуешь. Расценив моё молчание как согласие, Михаил начал показывать, как строить глазки и кокетничать, причём получалось у него так ловко, будто всю сознательную жизнь он занимался флиртом.

Я решила съехидничать в отместку:

– Похоже, твоя мама мечтала о девочке…

Но он даже не обиделся:

– Ты забыла, что моя мама – театральная прима. На заре юности, пока усы не выросли, мне иногда приходилось заменять заболевших актрис.

– А моя мама была врачом, причём хирургом, который хладнокровно режет на операционном столе. Но я совсем другая, могу разреветься от жалости к бродячей собачке. Я не смогу флиртовать!

– Ерунда. Любая женщина – актриса. Если она захочет, то мужчина пойдёт за ней на край света. Только надо чувствовать себя непревзойдённой красавицей и побольше давить на мужскую самость – мы это любим. Вот тогда этот военный мужлан тебе поверит и сделает всё, что ты хочешь. Знаю что ты хорошая девочка, но придётся немного побыть очаровательной стервой.

Я попыталась возразить, но он не дал и слова сказать:

– В государственных интересах. И это не обсуждается. – А дальше он сообщил мне как большой секрет: – А если тебе что-то нужно, ты такими глазками на меня смотришь… Умеешь достать до мужского сердца, не спорь. Добавим к этому спецодежду очаровательных шпионок, забудем всё, о чём учила мама, и слушаем только меня.

Я насупилась, понимая, что спорить бесполезно. Меня страшило это задание. Не гожусь я в шпионки, неужели не понятно? Но ему непонятно. Слово «надо» для него застилает все аргументы, и с этим уже ничего не поделать. Но теперь в моём арсенале тоже появился на Михаила компромат. Играть женские роли… Хм. Что бы сказал по этому поводу Сашка? А вслух я сухо поинтересовалась:

– А когда всё это будет?

– Наташенька, ну ты как маленькая, право слово, – удивился Михаил. – Сегодня это будет. Се-го-дня. Папочка с интересными бумажками только на один вечер попадает к этому господину, потому что завтра он прямо из дома едет с ней на аэродром и летит в Берлин к гражданину Герингу или Борману на доклад.

– Почему к гражданину?

– Потому что не могу я Геринга товарищем назвать. Зато послушай, как звучит: гражданин Геринг, встать – суд идёт.

– Да ну тебя, – отмахнулась я от его шуток.

– Что за разговорчики при подготовке к заданию? – Но как бы Михаил ни хмурил брови, сердитость ему на этот раз не удалась.

– А если я ему не понравлюсь?

– На войне любая винтовка хороша, которая стреляет. А ты у нас так прямо пулемёт. А он такое оружие уважает. Но не очень-то кокетничай, а то мне за тебя ещё перед мамой отвечать.

– Но у меня нет мамы…

– Да перед своей.

Я не очень-то поняла, причём здесь его мама.

– Я ж пока холостой. Мало ли… – озорно подмигнул он, а потом посерьёзнел. – Насчёт квартиры я пошутил. Я же не могу заставить цыплёночка покудахтать. Ты должна его задержать как можно дольше в ресторане, а я в это время сгоняю к нему в гости. Но помни: ты для него всего лишь игрушка, которую он может в любой момент сломать. Не дай ему это сделать.

Мы вместе пересмотрели мой гардероб. Михаил извлёк из шкафа самое неприличное, на мой взгляд, платье: ярко-красное, с большим вырезом на спине. И когда только эта «спецодежда очаровательных шпионок» появилась в моём шкафу? История об этом умалчивает.

– Это слишком открытое, – попыталась оспорить его выбор. – Я бы на свой вкус надела бы что-нибудь поприличнее.

– О вкусах не спорят – так бы ответил любой мужчина, когда его выбор подвергают сомнению. Наш вкус тоньше.

– С чего бы это?

– Смотри, всё доказуемо. Мы любим нежных, стройных, ласковых, изящных и милых. Это я о женщинах. А вы кого любите? Грубых, небритых, волосатых, от которых несёт табаком. Да жуть. – Он слегка притворно поморщился. – Так у кого же вкус лучше? – И победно посмотрел на меня. – И больше не спорь со старшими.

Возразить было нечего.

Меня вооружили снотворным и распоряжением не пить больше одного глотка, и мы отправились на спецоперацию. В ресторане всё было, как обычно: бравая немецкая музыка, от которой уже тошнило, пьяные офицеры и глупо улыбающиеся дамы.

Мы заняли свободный столик и затаились «в засаде». Михаил что-то мне рассказывал, но до меня даже не доходил смысл его шуток. Он, как сам точно выразился, сдал меня напрокат на танец какому-то немцу. Ужасно было слушать его пошловатые пьяные комплименты и думать совсем о другом. А вдруг я не понравлюсь нужному офицеру? Или он побрезгует знакомству с русской? Тогда задание провалим. Я провалю. А если понравлюсь, то что будет дальше?

Я наконец-то вернулась за столик. Но вот в глазах Михаила сверкнул огонь азарта. Я обратила внимание на входящего офицера. На первый взгляд ему было чуть меньше тридцати лет. От его крепкой фигуры и всего облика исходила уверенность и самодовольство. Михаил окликнул его и пригласил за свой столик:

– Генрих, прекрасно, что вы здесь. Наташа хочет танцевать, а я уже столько выпил, что могу отдавить ей ножки, – и зашептал, наклонившись к его уху: – За это готов списать половину долга. Но так, чтобы она устала настолько, что забыла бы обо мне на весь вечер. У меня тайное свидание с другой. Не хочу, чтобы моя невеста была в курсе.

Немец понимающе ухмыльнулся и одобрительно кивнул. Я решила завязать разговор и направила стрелы на «мужскую самость», не очень-то веря в успех:

– Генрих, чем вы занимаетесь? Это, наверное, что-нибудь героическое? Я так люблю героев!

Но он сразу попался на мою удочку и довольно ухмыльнулся:

– Надеюсь, что завтра сам Геринг будет думать так же, как моя очаровательная собеседница.

Всё-таки «гражданин Геринг», надо же, Михаил не ошибся. Наверное, та папочка очень важная.

– У вас такие высокие покровители? А вы мне расскажете о своих подвигах?

– Если получу разрешение на танец.

Признаться, для меня очень трудно было изображать легкомысленную девицу – стоять с автоматом в лесу у работающей рации, а потом прикидываться дурочкой было проще. А когда он начал слишком нагло прижимать меня к себе, вместо того чтобы двинуть по самодовольной фашистской физиономии, пришлось сделать вид, что я этого не заметила. Меня тошнило от его бахвальства, но приходилось улыбаться и подливать масла в огонь его самолюбия.

Михаил оказался мастером по спаиванию. Он мог придумать столько тостов, от которых истинный патриот Германии не мог отказаться. Здесь были и ещё несовершённые победы, и липы на Линденштрассе, и великий дух Германии, и неугасимая вера немецких женщин в успехи своих мужей.

Чем больше наш клиент пил, а Михаил всегда заботился о том, чтобы его собеседники, в отличие от него самого, были пьяны и довольны, тем он становился развязнее. А потом мой напарник куда-то исчез, ничего не сказав. Наверное, отправился за документами. Я забеспокоилась, но мой собеседник тут же воспользовался моментом:

– Ваш спутник, наверное, отлучился по важному делу? Разрешите вас проводить, фройлен Наташа? Я не могу позволить, чтобы вы одна шли по тёмным улицам.

Вот сейчас начинается самое сложное. Как же его задержать? Тревожно застучало сердечко.

– Конечно, с вами, Генрих, мне ничего не страшно. Но я бы хотела ещё потанцевать, рабочие дни так однообразны.

– Увы, мне пора. Надеюсь, я не буду долго о вас скучать.

Он пошёл в гардеробную, я в отчаянии поспешила за ним. В голове стучала мысль: я не смогла его удержать! А как же документы? Пока я раздумывала, ко мне подошли двое военных.

– Одевайтесь и следуйте за нами, – коротко скомандовал один из них.

Как я ни озиралась в надежде увидеть Михаила, но всё напрасно – его нигде не было. Меня буквально впихнули в машину на заднее сиденье и с силой захлопнули дверь. Куда меня везут? Зачем? Я терялась в догадках. Может, выпрыгнуть? Кроме шофёра в машине только офицер на переднем сиденье. А вдруг этим я только провалю всё дело? Как же трудно бывает самой принимать сложные решения! Где же Михаил?!

Но вот машина остановилась. Офицер, а это был Генрих, открыл мне дверцу и сообщил:

– Сегодня я приглашаю вас на ужин, а утром мой шофёр отвезёт вас домой. Возражения не принимаются.

– Вы меня похитили? – С одной стороны, мне стало легче, ведь это не провал, но с другой…

– Пожалуй, да. Кричать бесполезно, брыкаться бессмысленно.

– И не надейтесь – я всегда мечтала об ужине с героем, – вот так на ходу я вынужденно превращалась из хорошей девочки в стерву.

Генрих жил на втором этаже в просторной, состоящей из двух комнат квартире. Обстановка была под старину: резные ножки у стульев, обитые гобеленом сиденья, на окнах тяжёлые шторы с кистями, часы с кукушкой, медные резные подсвечники… Вот чем можно при необходимости припечатать по голове, если сразу не уснёт.

– А где же обещанный ужин? – поинтересовалась я.

Меня волновало, куда сыпать снотворное, которое на всякий случай лежало в моей сумочке.

– Сначала потанцуем. Ты сама этого хотела. – И он вдруг грубо облапил меня. Я пыталась освободиться, но от этого он становился ещё наглее. Я вспомнила, что нельзя бояться открыто, а сопротивление повышает азарт. Лучшее средство защиты – нападение.

– Генрих, вы слишком торопитесь, как мужлан. Вы всегда так обращаетесь с женщинами?

– В России – да. Мне завтра уезжать. А ваш жених не будет против.

– У меня уже всё тело в синяках, – решила я немного покапризничать. – И я хочу есть!

Странно, но подействовало. Он позвал денщика и приказал ему накрыть на стол. Я понимала, что не только не справилась со своей задачей, но и провалила всю операцию. Да и сама к тому же нахожусь в опасной переделке. Мне бы только его усыпить, а там я сама попробую отыскать эту злополучную папку. Пока мой похититель распекал денщика за пятно на скатерти, я незаметно пыталась в сумочке нащупать снотворное. Но, к моему ужасу, его там не было. Наверное, я его забыла в ресторане на столике, когда искала зеркальце. Вот тебе и документы, вот тебе и всё остальное…

Генрих даже не подозревал о моих расстроившихся планах. Что делать? Может, у него самого спросить, как бы для себя? Но он тогда насторожится. Скорее всего, этот битюг не нуждается в снотворном, и совесть его по ночам не мучит.

…Но как же ужасны эти назойливые ухаживания, от которых непросто избавиться! Хорошо ещё прибыл курьер с почтой, и Генрих оставил меня в покое. И тут я заметила, как слегка шевельнулась штора, из-за неё высунулась рука со знакомыми часами и поманила к себе. Моё сердце возликовало: сомнений нет, там мог быть только Михаил. Он, наверное, всё же воспользовался окном. Только что заставило его так рискнуть: папка или я? Хотелось, чтобы я…

Пока Генрих разбирался с посыльным, я подошла к окну и услышала тихий шёпот из-за портьеры:

– Возьми снотворное, растеряша. Уснёт минут через пятнадцать – двадцать. А пока терпи всё и не дёргайся.

Я повеселела и вернулась к столику. Незаметно положила снотворное во вражеский бокал и села так, чтобы видно было и часы, и штору. Генрих, осыпав денщика всеми бранными словами, имеющимися в солдатском арсенале, отпустил его и уселся напротив.

– Генрих, что вы так нервничаете по пустякам? Впереди у вас трудная поездка и важная встреча. Давайте за это выпьем!

От этого тоста отказаться было нельзя. Он решил осушить бокал стоя. А я в это время незаметно вылила вино в цветок. Он, может, и не погибнет, а я после той памятной проверки на крепость не буду пить даже под пистолетом.

– Мой герой, вы себя не бережёте. Наверное, вы везёте важные документы. Надо выставить для них охрану.

– Не беспокойся, моя птичка, они спрятаны в надёжном месте.

Если уж я птичка, то хотелось бы стать, по меньшей мере, страусом, чтобы клюнуть его в темечко.

– Но любой сейф можно вскрыть.

– В сейфе лежат фальшивки. А настоящие документы почти на виду, там, где их искать никто не будет.

– Но, мне кажется, даже я догадаюсь, где они. За картиной можно спрятать, – предположила я, – очень удобное место. – Генрих с довольным видом отрицательно мотал головой. – В книги? Под обеденную скатерть?

Я перебрала, наверное, все места, где можно было спрятать документы, но всё мимо. Наклонившись ко мне и обдав винным запахом, Генрих заговорщицки сообщил:

– Только тебе открываю тайну. Документы лежат в моём старом сапоге. Никто даже не подумает об этом.

Я облегчённо вздохнула: теперь даже ключа не надо от сейфа. Но прошло уже десять минут, а снотворное не действовало. Немец был на удивление резв и напорист. Больше всего на свете мне хотелось вырваться из пьяных объятий и двинуть ему по голове бутылкой.

Пока я «терпела всё», штора, словно от ветра, не раз колыхалась. Я была под наблюдением, но на помощь мне никто не приходил. И когда мне стало совсем невмоготу, я укусила немца за руку. Он почему-то сразу обмяк и отпустил меня. Странно, я ведь не гюрза какая-нибудь. Оказалось, это Михаил ударом по голове решил ускорить действие снотворного и избавить меня от своего «дружка».

– Я всё же успел его спасти, пока ты ему полруки не отхватила, – подтрунил надо мной спаситель. – Ну, надо же какой нахал!

Он оттащил немца на диван и проверил эффективность «сыворотки правды», как он иногда называл алкоголь. Действительно, в одном из сапог был спрятан запечатанный солидный конверт. Разглядывая его, Михаил воскликнул:

– Ну, ты посмотри: спрятать документы в сапог! Гениальный идиот! Я бы сам никогда не нашёл. А ты молодец…

– Теперь его надо убить, – мстительно заявила я, глядя на спящего офицера.

Михаил согласно кивнул и протянул мне финку, которую всегда носил в сапоге:

– Дерзай.

Я попятилась:

– Я… я не смогу…

– А я тем более не дурак, – он поймал мой недоумённый взгляд. – Думаешь, мне легко было наблюдать, как эта свинья до тебя домогается? Да я просто мечтал из этой пьяной башки все мозги вытряхнуть. Но надо, чтобы места укреплений, дотов и схема минирования города были доставлены в Берлин в том виде, в котором я их сейчас вижу. А если курьер будет убит – изменят всё. И тогда ты напрасно терпела своего ухажёра. А я пока посмотрю, что интересного в этом конвертике.

Удовлетворив своё любопытство по содержанию секретных документов, Михаил аккуратно заклеил конверт и снова направился к окну.

– Ну, я пошёл.

– А я?

– А ты разве не останешься?

– Зачем? Мы ведь уже всё сделали…

Он продолжил будничным голосом, будто предлагал мне посидеть в кафе и попить чайку, а не остаться в клетке с тигром (для меня это было одно и то же):

– Это гарантия того, что здесь ничего не было, кроме банального свидания. Ты приехала с ним. Если ты исчезнешь, он будет разочарован.

И тут я взорвалась. Он же видел, каково мне было терпеть эти приставания, и сам, наверняка, злился, что не имеет права вмешаться. И когда всё позади, предлагает вернуться в этот кошмар. Или снова его шуточки? Я, не сдержавшись, залепила ему пощёчину (уже третью за время нашего знакомства!) и сдавленным от обиды голосом предупредила:

– Запомни: есть вещи, на которые я никогда добровольно не пойду даже для самой великой цели. – Мне вдруг вспомнилось, как Лиза сидит у Михаила на коленях. – Это ты на всё готов, я – нет.

Он грустно вздохнул:

– Ты не права. Если ты про Лизу, то мне она – что тебе Генрих. Я тоже не всегда могу наступить на горло своей песне, поэтому и живу у тебя. – И снова перевёл разговор в шутку: – Но почему ты меня всё время бьёшь? Теперь как порядочная девушка ты обязана на мне жениться. Но больше так не делай, а то замуж за тебя не пойду.

Я улыбнулась:

– Ты всё перепутал. Ты не можешь выйти за меня замуж, а только жениться.

– Я подумаю над твоим предложением, – кивнул он, – хотя не люблю, когда девушки сами навязываются.

В который раз я заметила, что Михаил не любит проигрывать: даже в мелких вещах победа должна быть за ним. Он бы с успехом возглавил тиранию какого-нибудь небольшого государства.

– А теперь, – он посерьёзнел и стал командирским тоном отдавать чёткие указания, – вылей остатки вина со снотворным, сполосни водой, а потом тем же вином, но только изнутри, чтобы его пальчики остались. А я пока свои сотру. На всякий случай.

Я всё сделала, как он сказал, потом мы вдвоём сняли с Генриха форму и уложили его в кровать. Мне было приказано испачкать «кавалера» помадой. Михаил предварительно сделал кулаком ямку на второй подушке и, с удовлетворением оглядев работу, отметил:

– Ну вот, теперь можно спокойно и даме уходить. – И театрально воскликнул: – Как ты могла подумать, что я оставлю тебя ему? Я и так чуть не поседел, пока не знал, куда ты из ресторана пропала. Тебя ж ни на минуту нельзя одну оставить!

– А если он в гестапо заявит, что его по голове ударили? – забеспокоилась я.

– Да нет, он был слишком пьян, чтобы это понять. – Он усмехнулся. – В отличие от тебя, я был с ним очень нежен. Да и не будет он афишировать связь с русской. Нельзя ему баронскую кровь с низкопородной славянской мешать. Мы же у них и за людей-то не считаемся. Но мы это ещё оспорим. – Он многозначительно помолчал. – В Берлине.

Они стояли около летнего кафе и о чем-то непринужденно разговаривали. Михаил и незнакомый немецкий офицер. Они вели себя как давние друзья. Мы договорились сегодня встретиться, чтобы обговорить какое-то срочное дело. Я остановилась чуть поодаль. И тут на меня обратили внимание. Михаил жестом руки подозвал меня поближе и представил:

– Знакомьтесь: лейтенант Крумбайн – моя невеста Наталья.

– О! Это твоя куколка? – оживился немец со странной фамилией. – Фройляйн, мы, кажется, встречались? Такое знакомое лицо…

Вот тут я узнала его. Однодневного знакомства было достаточно, чтобы больше не приближаться к нему никогда. Кровь отлила у меня от лица, и земля ушла из-под ног.

– Нет, мы не встречались. Я бы вас запомнила, – сдержанно ответила на вопрос.

Но Михаила обмануть было невозможно. Он улавливал малейшие движения глаз, губ, жесты и, как опытный психолог, считывал нужную информацию. Он наклонился ко мне и заботливо поинтересовался:

– Ты чего такая белая? Тебе нехорошо?

В ответ я только крепко вцепилась в его рукав.

– А давайте вместе прогуляемся сегодня, часика через два, – предложил Крумбайн.

Он находился в прекрасном расположении духа. В тылу он неплохо устроился и в ближайший год на фронт не собирался. Впрочем, как я поняла, он там ни разу и не был. Только в командировках во времена затишья, но в боевых действиях участия не принимал. Тот, кто занимается снабжением, дольше живет и сытнее кушает. А ещё имеет достаточно времени для развлечений. Эти его «развлечения» я, к сожалению, не смогу забыть никогда.

– Давайте. У озера можно. Там дивные места, – согласился Михаил.

Конечно же, такой информатор для него, как награда. А если слегка поприжать, то расскажет все известные ему тайны.

– Только вдвоем приходите! Обязательно! – удаляясь от нас, крикнул офицер. – Устроим маленькую вечеринку на природе.

– Я никуда с ним не пойду, – тихо, но твердо сообщила я.

– Что не так? Такой шанс! Мне кажется, ты ему понравилась.

– Он мерзкий, – процедила я сквозь зубы.

– Зря ты наговариваешь. Милый такой мерзавчик, – не очень уверенно проговорил он вслед своему знакомцу. – Наташа, я тебя изучил, как карту звездного неба, – ничего непонятно, зато красиво. Рассказывай. Любой, кто знает о тебе не то, что надо, должен умереть. Это наша общая безопасность.

– Его надо убить. Очень тебя прошу.

– Звереть начинаешь? Очень на тебя не похоже. Отойдем-ка в сторонку.

Он взял меня за локоток и отвел в летнее кафе, посадив за дальний столик, где никто не должен бы нас услышать. Мы сели под большим уличным зонтом, он закрывал наши лица от прохожих. Михаил заказал по чашечке суррогатного кофе и по пирожку с капустой, объяснив, что сегодня можем задержаться к ужину, а силы пригодятся, судя по моим кровожадным желаниям.

– Рассказывай, – мягко, но требовательно повторил он. – Этот тип тебе что-то сделал?

– Не успел. Тётка помешала… – Мне так не хотелось вспоминать тот роковой вечер. – Из-за этого она и умерла.

– Ничего не понял. Детально расскажи мне всё. Я должен знать, чтобы понимать, как действовать дальше.

Я чувствовала себя, как на приеме у врача, которому должна сообщить все симптомы болезни, даже не очень приятные. Как рассказать весь ужас юной девчонки, когда она остается один на один с подвыпившим оккупантом? Но Михаил догадался сам и осторожно уточнил:

– Он перепутал тебя с девочкой из борделя?

Я закивала. Как он умеет в короткой фразе сказать о многом? В тот вечер дежурная фраза о больной туберкулезом не помогла. Немецкий офицер сказал, что у него крепкое здоровье и, судя по мне, болезнь не заразна, и остался в доме.

– Он заставил меня прислуживать себе, а потом… потом посадил себе на колени… – Как же мне трудно давались слова, я не могла даже взглянуть на собеседника, вспоминая тот вечер и сбивчиво рассказывая о пережитом. – А потом… я убежала в одной сорочке. Всю ночь я пряталась у соседей. А днём… днём к нам пошла тётя Глаша, она уже старая была и не боялась ничего. Я не смогла туда вернуться. Вдруг он там? А тётка уже мертвая лежит на полу… Она тогда с кровати сползла и его за ноги схватила. Он споткнулся, и я вырвалась… А тётка держит его из последних сил и кричит мне: «Беги и не приходи больше. Мне всё одно умирать». Я убежала… Я потом неделю в горячке провалялась у соседей. Даже не видела, как её похоронили… – Только теперь с опаской подняла на него глаза. – Это я виновата… что она умерла?

Он молчал, что-то обдумывая. Я только сейчас, когда проговорила всё вслух, осознала, что считаю себя причиной тёткиной кончины. Я знала её совсем недолго, родня дальняя, но она дала мне кров, хлеб и возможность убежать. Но эту тяжелую мысль я носила в сердце камнем. Наконец Михаил прервал молчание:

– Бедная девочка. Не мучай себя. Ты ни в чем не виновата. Твоя тётка герой – вот кого бы в наш отряд! Виноват Гитлер и сволочь Гиммлер, который учит, что славяне – недочеловеки, хуже скота. А мерзавчику конец. – Глаза у Михаила были синие-синие и злые. – Знаешь, как переводится якобы благородная фамилия Крумбайн?

– Кривая нога? – поразилась я. При показной аристократичности моего обидчика фамилия у него была как у неуклюжего портового грузчика.

– Точно. У него скоро не только нога кривая будет, его всего так перекосит и жгутом скрутит, что фамилию придется поменять – это я гарантирую, – зловеще пообещал Михаил, и вдруг в его глазах загорелся игривый огонек. – Но мы не будем торопиться. Как говорят англичане, месть – это блюдо, которое подают холодным. Кстати, что заказывать будете? – как гарсон[10] в кофейне услужливо поинтересовался он. – Старинное, проверенное веками колесование, четвертование, из современного могу предложить «мозги на асфальте» или хотите посмотреть что-нибудь экзотическое, например харакири? Удовлетворим самый взыскательный вкус.

Мне понравилась мысль видеть в этом негодяе тушку для приготовления обеда. Я решила подыграть и изобразила капризного клиента:

– Э-э… Трехдневное вымачивание в экскрементах бобра, а затем продольное распиливание ржавой пилой. Непременно, чтобы звучал Реквием Моцарта. Хотя нет, больше подойдет что-нибудь повеселее, например, Глюк.

– Однако заказ непростой. Позволите ли заменить некоторые ингредиенты? Клиент останется доволен.

– Даже не знаю… Что предлагаете?

– Экскременты бобра предлагаю заменить на коровьи лепешки. Не волнуйтесь, всё свежее, можно сказать, парное. Могу предложить ещё не новую, но очень популярную приправу «мордой в грязь». А потом уже перейдём к финальному приготовлению «сам виноват, нажрался и сдох».

– А давайте попробуем. Мне нравится. Главное, чтобы эта мерзкая дичь не сорвалась. А то придётся готовить её самой.

– О! Пожалуйста, не волнуйтесь. Мы всё сами-с. Практика, знаете ли, у нас богатая. – Он сделал широкий приглашающий жест в сторону леса. – Пройдемте-с в ресторацию «Сосновый бор». Вместо Глюка могу включить журчание ручья, одинокое шипение гадюки и стук дятла на сосне. Особую нотку придаст вскрикивание выпи, её специально привезли с африканских болот сегодня утром на нашем истребителе. Для пикантности можно включить тоскливый рёв заблудившегося медведя.

– О, да вы, сударь, меломан!

– Однако, что есть, то есть, – скромно заключил Михаил. – Прошу!

Он отодвинул мой стул. Я встала и оказалась вплотную к нему. Он аккуратно взял меня за плечи и, глядя в глаза, сказал:

– Ты мне нужна. Мы пойдём вместе. Ничего не бойся и ничему не удивляйся. Помнишь, ты мне его сама заказала. Заказ принят.

Глаза его на мгновение блеснули предвкушением предстоящей мести. Наверняка в голове уже созрел какой-то невероятный план. Другого я от него и не ждала. Он подставил руку, согнутую в локте, чтобы я на него оперлась. Он умел быть галантным. Вернее, это было у него в крови. С ним всегда чувствуешь себя женщиной. И какое-то чувство защищенности и спокойствия овладевало мной рядом с ним. Я согласилась.

Я отправилась на рынок за продуктами для обещанного пикника на природе, которая плавно перейдет в поминальный обед, а Михаил вернулся домой за трехколесным транспортом и Сашкой. Они подхватили меня уже с покупками, и мы отправились на обозначенное место.

Важно, чтобы нас вместе с Кривой Ногой, как я окрестила фрица, никто не видел, чтобы не вызвать подозрений. Пусть явится один. А мы пока подготовим поляну для встречи.

Это место было километрах в трех от города. Недалеко от трассы на краю лесопарка в пейзаж вписалось небольшое озерцо. В него когда-то впадала речка, оставившая после себя лишь засохшее русло в виде углубления с перекинутым навесным мостком. Напоминал о ней широкий ручей, извивающийся по каменистому дну.

Мы расположились на другом конце мостика. Там была обустроена небольшая площадка для отдыха. Ничего особенного – деревянный столик и сиденья в виде спиленных пеньков. Этого вполне достаточно для отдыха.

Он появился с букетом цветов – нарвал по дороге. Эта галантная сволочь ещё и пытается мне понравиться? Я чуть не задохнулась от возмущения. Значит, он помнит только моё лицо, но детали нашего знакомства уже забыл. Скорее всего, я не первая жертва его домогательств. Он даже не утруждает себя запоминать всех, кого обидел.

Михаил сжал кисть моей руки и притормозил закипающие эмоции:

– Тише ты. Улыбнись. Это блюдо готовлю я.

Он приветливо помахал рукой, привлекая внимание. Кривая Нога заметил нас и с опаской двинулся в нашу сторону. Мостик был крепким, хотя и пошатывался при ходьбе по нему. Немец вручил мне букет, который я бы с удовольствием обломала об его самодовольную рожу. Но Михаил снова сжал мне руку, и мне пришлось с улыбкой принять цветы.

Мы удобно расположились за столиком. Михаил, как обычно, разливал напитки: мне компот – я ж как бы вдруг беременная, себе немного вина – он же за рулем, а вот третьему досталась большая порция шнапса, ведь у него не было этих двух причин.

В конце пикника с другой стороны моста появилась крепкая фигура Сашки. Он остановился перед качающейся переправой, широко расставив ноги и засунув руки в карманы. Кепка была надвинута на лицо, которое трудно было назвать дружелюбным.

Кривая Нога посмотрел на него без особых эмоций. А зря. Начиналось то самое приготовление обещанного блюда. Правда, без вымачивания в экскрементах и без свежих коровьих лепешек. Но я с нетерпением ждала кульминации, удивляясь сама себе. Неужели я так очерствела, что жду, как на моих глазах будут убивать человека? Нет, не человека. Это Кривая Нога. И ни грамма больше. Пусть сейчас исполнится месть за всех тех, кто не смог, как я, убежать.

– Знакомься. – Михаил с легкостью переходил на дружеское «ты» после одной лишь рюмки, чтобы быть своим в доску. – Это брат моей девушки, сибиряк. Он с детства ходит на охоту. Причем на медведя в одиночку. И без ружья! С рогатиной. Не смотри, что не особо высокий, он подковы руками гнет. Отец у него – кузнец, вот он с пяти лет с железом упражняется. Если что не по нему – прибить может на раз. Бегает, правда, не очень быстро. Но зато метает тяжелые предметы предельно точно – сразу по темени. Смертельный исход. Поэтому лучше не убегать, может, всё обойдется только переломами.

Крумбайн сначала слушал всё это с интересом и удивлением, потом стал немного нервничать. Не понимая, зачем ему столько информации про чужого человека, с которым он и знакомиться-то не планировал. И вдруг тон рассказчика о сибирских характерах изменился:

– Ты опозорил его сестру и мою невесту! Никому нельзя лапать её без разрешения. А я не разрешал… А ты лапал, – наступал на него Михаил. – Мне, русскому офицеру, это неприятно.

– Русскому?.. Как русскому?.. – растерянно бормотал Крумбайн, пятясь задом.

– Русскому офицеру, диверсанту, – сгущал краски Михаил, – сыну генерала армии…

– Но я не знал… Я ничего не знал… – Глаза моего обидчика расширились до невероятных размеров, вот уж воистину «у страха глаза велики». – Она сама… – значит, вспомнил всё же.

Этот словесный поединок больше походил на встречу кролика с удавом. Тот, кто выступал в роли хищника, завораживал своим голосом, безотрывным немигающим взглядом, гипнотизирующим и лишающим воли. А играющему в кролика оставалось только трусливо ожидать своей участи и молить о пощаде. Весь утренний лоск и уверенность с немца слетели, как шелуха от семечек.

– От тебя зависит, как ты умрешь сегодня. Если ответишь на мои вопросы – быстро, как во сне. Даже испугаться не успеешь. Но если хоть на один промолчишь, – угрожающе предупредил Михаил, – или скажешь не то, что уже знаю я, то у тебя даже фантазии не хватит, что я с тобой сделаю!

Вид его был страшен, ноздри раздувались, желваки ходили ходуном. Он теперь больше походил не на удава, а на Отелло в финальной сцене.

От услышанного фашист бухнулся на колени и стал буквально валяться в ногах. Он заискивающе заглядывал в глаза, моля о пощаде. Я помню, как «кололи» летчика. Он вёл себя иначе, с достоинством, хоть и фашистским. А этот…

Голос Михаила звучал непреклонно, не давая врагу опомниться:

– Вопрос первый: сколько и каких дивизий расквартировано в городе?

Крумбайн начал сбивчиво отвечать. Когда допрос был закончен, Михаил схватил его за руку и подтолкнул к мосту. Тот пошёл неуверенными шагами. Михаил нагнал его и, положив руку на плечо немцу, благодушно заявил:

– А ты молодец! Всё рассказал. За это награждаешься минутой свободного полета!

Сделав ловкую подсечку, он направил пошатнувшегося попутчика за пределы хлипкого мостика. Тот ойкнул и свалился вниз, разбившись о камни.

Вдогонку я сбросила его букет. Цветы разлетелись в разные стороны, и ни один из них не упал на неподвижное тело. Даже они брезгуют.

– Это тебе на могилку, – прошипела я сквозь зубы.

– Теперь легче стало? Только не надо думать, что все мужчины такие же сволочи, как он. Но… – он не стал продолжать. – Пока я рядом, ты в безопасности. Я никому не дам тебя в обиду.

Мы стояли на мосту вдвоем и не спешили уходить. Наши взгляды были прикованы к одинокому телу, валяющемуся в неудобной позе на дне старого русла. Было ощущение, что совершилось важное дело. Важное не только тем, что сейчас получены ценные данные, но и чем-то другим, более сакральным.

Михаил перевел взгляд на безмятежную водную гладь озерца, будто всматриваясь в прошлое:

– Мы иногда виним себя в том, отчего нам больнее всего, – неторопливо начал он. – Наверное, у каждого свои скелеты в шкафу. Я тоже очень долго чувствовал себя причиной смерти одного человека. Мне это очень мешало. Я никому раньше этого не рассказывал. Но сейчас, думаю, это надо сделать. Это было вначале войны. Я тогда был в полковой разведке. Мы ходили за линию фронта за языком. На следующий день назначено наступление, а у командования противоречивые данные. Фашисты своё дело знают. Нам дезинформацию регулярно подкидывали. А поди ж ты, разберись, где правда, а где деза. Мы захватили языка, офицера-штабиста, и должны были его доставить любой ценой. Этой ценой был я. Нас обнаружили. Я прикрывал отход остальных. Брали живьем. Автомат дал осечку, я попал в плен.

– Тебя сильно били? – жалостливо спросила я.

– Да нет, больше для порядка. Ночь же намаялись, когда со мной в догонялки играли. Решили утром сдать начальству. Заперли меня в амбаре. Даже караул не выставили. А куда я денусь? Амбар новый, крепкий, даже пытаться сбежать бесполезно. Вдруг слышу, шуршит что-то у двери. И голос такой девичий зовет: «Товарищ командир, слышите меня?» Оказалось, хозяйская дочка, девчоночка-подросток. Я её в избе видел. Поесть мне принесла. А потом спрашивает, чем может мне помочь. Я в шутку и ляпнул: «Дверь открыть». А она мне говорит: «Сейчас попробую», – и исчезла куда-то. Потом вернулась – каким-то чудом у батьки стащила запасной ключ от замка и открыла. Вывела меня тайными тропами за околицу. Я ещё спрашиваю: «Чем же тебя отблагодарить за спасение?» А она мне: «Поцелуй меня в благодарность по-взрослому». Вот, думаю, егоза какая. А девчонке лет пятнадцать всего на вид.

– Поцеловал прям по-взрослому? – заинтересовалась я.

– Ну не совсем… Что ж я…

Пока рассказ был очень даже со счастливым концом. Я не понимала, в чем вина-то.

– Я догнал своих у нейтралки[11]. Мы решили моё отсутствие не предавать огласке и в рапорте не указывать. Ребята все были проверенные, надёжные. Фриц ценным оказался. В штабе данные сверили, внесли корректировки, а утром наступление. Я, понятное дело, спешил девчонку проведать. Могло ей здорово за это влететь от немцев, за мой побег. Нашёл тот дом, смотрю – никого. Кинулся в амбар, а там… А там она… висит. Платьишко всё порванное, вся в синяках и кровоподтеках. Часа на два опоздали… В тот день я пленных не брал. Никого. Даже тех, кто умолял не стрелять.

Он замолчал. Молчала и я. Пожалуй, его случай был потяжелее моего. Понимаю, какой груз он носил и, пожалуй, носит до сих пор.

– Я, здоровый крепкий парень, должен был её защищать. А её из-за меня замучили. Тяжко было на душе. Но потом рассказал всё командиру. Хороший мужик был. Не знаю, жив ли сейчас. Знаешь, что он мне сказал?

Я помотала головой и жаждала услышать ответ.

– Он сказал, что девочка та не жертва. Она – победитель! Она могла бы указать, в какую сторону я пошёл. Но они ничего от неё не добились. И я всю жизнь должен хранить не их вражью тьму, а её свет. Вина жизнь убивает, а свет… он силы придает. Понимаешь? Когда есть, на кого равняться. Так и тётка твоя – свет. А свет просто так не погасишь.

Я с ним была полностью согласна. А ведь и правда, я чувствовала тётку отмщенной, и мне стало легче. Совесть мою уже не терзала чужая вина, которую я приписала себе. Я ощутила её свет, который она оставила о себе. Для меня. И это навсегда.

А утром по городу поползли слухи, что какой-то немецкий офицер до того нажрался шнапса, что свалился с моста и разбился насмерть. А партизаны и подпольщики тут ни при чём. И нет никакого повода устраивать карательную операцию из-за пьяного неловкого фашиста.

Михаил жевал травинку, удобно устроившись на душистом сене, и с интересом наблюдал, как я кружила вокруг мотоцикла, наклоняясь, раздвигала высокие стебли в поисках ключей.

– Как же ты мог их потерять? – уже в который раз упрекала я его. – Как мы теперь домой попадём?

Отвечать на мой вопрос никто и не собирался. Вместо этого он задумчиво произнес:

– Удивительно, ты готова обшарить каждую травинку, лишь бы со мной не оставаться. Неужели я так жестоко ошибся? – и, откинувшись на спину, преспокойно сообщил: – Ты как хочешь, а я до утра отсюда не двинусь. Я не герой десять километров по темноте топать.

Я упрямо продолжала бесплодные поиски. Однако через несколько минут сумрак стал сгущаться, поэтому найти что-либо в густой траве было невозможно.

Усевшись рядом с мотоциклом, я с досадой размышляла: что бы ему уронить эти ключи метра на два в стороне, там, где трава уже скошена, высушена и убрана в одинокий стог, под которым мирно посапывал этот растеряша. А ещё разведчик… Ас! Я усмехнулась: какие же тогда у них новички? И угораздило его срезать угол по нескошенному лугу? Ведь знал же, что трава в колеса набьется и мотоцикл забуксовать может (так он мне объяснил причину остановки). Теперь сиди вот тут, кукуй.

Мысленно разругав Михаила, я решила устроиться по другую сторону стога. Только начала засыпать, как почувствовала на себе чей-то пристальный взгляд. Осторожно глянула сквозь приоткрытые ресницы и ужаснулась: на меня смотрел настоящий волк, только чёрный, и, как мне показалось, облизывался.

Не задумываясь о том, как это выглядело со стороны, я стала медленно на четвереньках отползать к Михаилу. Опасливо оглядываясь, я безжалостно его теребила, пытаясь разбудить:

– Проснись же наконец, там… волк. Очень большой!

Не открывая глаз и не замечая опасности, он беспечно проворчал:

– Если бы это был волк, он бы тебя уже съел. Я бы так и сделал на его месте. – И, отвернувшись от меня, продолжал преспокойно посапывать.

Оценив ситуацию как критическую, я проворно протиснулась между стогом и Михаилом, решив, что пусть волк начнет есть сначала его.

Сонное дыхание Михаила подействовало на меня убаюкивающе. Всё-таки это собака, ведь волков чёрных не бывает. Засыпая, я почувствовала, как его рука придвинула меня к себе, да так и осталась лежать сверху…

…Мне приснился Михаил. Он щекотал травинкой моё лицо и ласково улыбался. Дальше я сделала то, что никогда бы не позволила себе наяву, так как считала, что мужчина должен играть первую скрипку. Я поймала его лицо в свои ладони и прошептала:

– Серёженька, поцелуй меня, – и доверчиво потянулась к нему.

Он сразу же изменился в лице, вместо улыбки появилась растерянность и недоумение (я первый раз назвала его настоящим именем).

– Откуда ты… – Он запнулся. – Моё имя называлось всего лишь раз… Так ты всё слышала… тогда?..

Вместо ответа я улыбнулась.

– Ну что ж, тем лучше. Я долго этого ждал.

После этих слов я ощутила прикосновение его губ, такое нежное и трепетное, и обвила его за шею руками. Какой хороший сон!

– Я поцеловал тебя как любимую девушку.

– А разве женщин целуют иначе?

– С ними всё иначе. Девушка – это драгоценный сосуд, который бережешь, и само желание отпить оттуда кажется преступным. А если сделать хоть глоток, она теряет свою неприкосновенность. Она – вся твоя, – он бережно убрал мои волосы с лица. – Ты теперь моя.

В его глаза было страшно смотреть – там был огонь. Это был не сон. Осознав, в каком опасном положении нахожусь, я моментально вскочила. Остатки сна улетучились без следа.

Он поднялся следом, обнял меня за плечи и зарылся лицом в мои волосы. Я стояла, не шелохнувшись.

– У тебя чудесные волосы.

– Что ты делаешь? – Сердце у меня колотилось, как бешеное.

Его горячий шепот подтвердил мои подозрения:

– Я теряю голову.

– Тогда возьми себя в руки.

– Они заняты тобой. – Он сжал мои плечи сильнее, так, что даже стало немножко больно.

– Ты сумасшедший!

– Пусть. Позволь мне хоть раз им побыть. Если бы не война, я бы не посмел… Но сейчас каждый следующий день может быть последним.

Будто повинуясь неведомому сигналу, на меня обрушился поток его поцелуев, лёгких и быстрых. Они покрывали мне лицо, шею, руки. Я не знала, как его остановить, и колебалась, надо ли это делать. И всё же робко запротестовала:

– Ну, нельзя же…

– Наташа, милая, что ты как маленькая? Сейчас всё можно. Мы же взрослые люди. Я отправлю тебя к себе домой, в Москву… Какие ещё могут быть «нельзя»?

Пока я обдумывала сказанное, его губы властвовали на моем лице, не встречая ни малейшего сопротивления. Сначала нежно, потом более требовательно отвоевывали всё новые и новые территории.

Я была как в кипящем котле страстей. Вынырнуть или утонуть? Уступить или оттолкнуть? Во мне боролись два желания. Я так ждала его признания! А если он уйдет, и я больше никогда его не увижу?.. Да и сам он, нежный, сильный, красивый, был так близко… У меня больше не было никого… Мысли путались в голове. Казалось, воля моя отступала перед натиском прорвавшейся любви. Еще немного – и мое неискушенное сердечко дрогнуло бы.

Но одержал верх запрет многих поколений. В ответ я прошептала:

– Серёжа, но ведь сначала… женятся.

Этот тихий шепот подействовал отрезвляюще. Он выпустил меня из кольца своих рук и опустился на траву, отвернувшись от меня. Он был явно обижен. После неудачной попытки закурить (он всегда хватался за папиросы, когда нервничал или злился) отбросил смятый коробок в сторону.

Он сидел ко мне спиной, на которой даже сквозь одежду мне виделся каждый его шрам. Сердце у меня сжалось. Мне хотелось подойти к нему, погладить по волосам, пожалеть как маленького. Почему он меня не понимает?!

Я решила скрасить наступившую тягостную тишину:

– Серёжа, у нас всё с тобой будет… потом…

Он бестолково теребил в руках засохшие травинки, то скручивал их в жгуты, то безжалостно разрывал. При последних словах повернул ко мне голову и грустно переспросил:

– А будет ли это «потом»? – помолчал немного и, глядя куда-то вдаль, где собирались низкие чёрные тучи, словно оправдываясь, пояснил: – Не подумай, что это простая прихоть (я умею держать себя в руках). Я ведь люблю тебя. По-настоящему. Надеюсь, что и ты меня любишь. Но я не знаю, будет ли у меня «завтра», поэтому хочу, чтобы, если со мной что-нибудь случится, ты осталась бы у моих родителей на правах жены. Тебе же некуда больше идти!

Я представила, с какими глазами туда бы явилась, и покачала головой, а он с жаром продолжал:

– Что нам мешает пожениться сейчас? Расписаться можно и после. Браки совершаются на небесах. Небеса присутствуют! Кто нас осудит?

– Я не могу так…

Я зябко поежилась: порывы ветра усилились, небо затягивалось сплошным ковром из туч, далекие всполохи от молний сопровождались ощутимыми ударами грома.

Между нами назревала размолвка. Я не хотела с ним ссориться, поэтому подсела рядышком и положила голову ему на плечо, надеясь помириться. Но всё получилось наоборот. Он в недоумении воскликнул:

– Я тебя не понимаю! Ты то держишь меня на расстоянии, как ледяная кукла, то целуешь и такими глазками смотришь… то опять отталкиваешь. Так нельзя! Я не железный! Думаешь, мне мёд жить с тобой под одной крышей?

Он начинал горячиться, я отпрянула от него и в запальчивости выкрикнула:

– А ты бы не ходил! За веревку никто не привязывал.

– Я не виноват, что меня ноги сами несут. Идешь по улице, а все деревья твоё имя шепчут – Наташа… Угораздило же меня полюбить самую упрямую, самую вздорную. Короче, самую-самую… Да лучше бы у тебя ноги были кривые! Я бы стерпел.

– Серёжа! – Я предупредительно повысила голос.

Он поднялся и, отряхивая прилипшие сухие травинки, глядя свысока, сказал не без ехидства:

– Что ж, жди своего энкавэдэшника. Всё правильно: лучше живая собачка, чем мёртвый лев.

Я была просто в отчаянии (что за характер!). Вот ведь как всё обернулось.

– Серёжа, что ты такое говоришь?!

Он резко оборвал:

– Никаких «Серёжей». Забудь, – и властно скомандовал: – Поехали!

Я, не трогаясь с места, удивленно спросила:

– А ключи?

Он с каким-то безразличием сказал:

– Я их нашёл, – и действительно, тут же достал из верхнего правого кармана свои ключи от мотоцикла.

Я продолжала бестолково задавать вопросы:

– А как же трава в колесах?

Михаил, хоть и был рассержен, не мог сдержать улыбки:

– Это даже велосипеду не повредит. Какая доверчивость… – добавил более мягко. – Садись скорее да держись крепче. Буду жать на всю катушку. До грозы хотелось бы проскочить.

Предупредив, что боится щекотки, Михаил велел держаться за поясной ремень, не забыв ввернуть: «смотри, не расстегни, а то вывалишься», – без колкостей в мой адрес он, похоже, уже не мог.

Через минуту мы мчались на предельной скорости по трассе по направлению к городу, оставив разразившуюся грозу позади себя.

Когда Михаил, притормозив около ворот, высадил меня, первые крупные капли дождя упали на запыленную улицу. Я надеялась, что он зайдет, чтобы переждать грозу, и возникшее недоразумение между нами исчезнет, и всё будет, как прежде. Но внутренний голос безжалостно подсказывал: «Как прежде не будет».

Михаил проводил меня взглядом до дверей, я это чувствовала, но не обернулась. Мотоцикл взревел и увез его и надежду на примирение в неизвестном направлении. Он раньше на меня никогда не обижался. Это была наша первая крупная ссора. «И последняя», – продолжал мучить меня всё тот же неумолимый голос.

Небо разрешилось от тяжёлого бремени туч ливневым дождём, а я, упав на сундук Михаила, – слезами. Не знаю, откуда они взялись, я вовсе не собиралась плакать из-за всякой пустоты. Уткнувшись в его подушку, от которой исходил такой знакомый запах одеколона, папирос и ещё чего-то до боли родного, я почувствовала себя несчастным человеком, у которого отобрали светлый лучик надежды на счастье.

Вспомнилось бабушкино штормовое предупреждение, что им, мужчинам, от нас «одно» надо. Я, признаться, ей всё равно не верила, а была убеждена, что есть алые паруса, есть хорошие благородные люди, пусть даже не в рыцарских латах (да и нечего зря железками греметь), и их несравненно больше. Правильно Михаил говорит про меня: «глупыш» и «дитё». Пора взрослеть. Я огорченно вздохнула: старые люди зря не скажут. После этого я навыдумывала про Михаила столько гадостей, узнав про которые он бы точно здесь больше не появился. «Ну и пусть, – думала я обиженно, – жила же я без него до сих пор, обойдусь и сейчас. Никто мне не нужен».

В соседней комнате послышались шаги. Я поспешно вытерла слезы и помахала руками перед лицом, чтобы не было видно красноты вокруг глаз. Не помогло.

Зашёл Сашка и нетерпеливым отцовским голосом потребовал отчета:

– Где ты ходишь? Я начал волноваться. Почему одна? Что случилось?

– Ничего, – буркнула я в ответ.

Сменив тон на понимающий мамин, он осторожно продолжил:

– Конечно, и от радости плачут, но здесь, похоже, не тот случай, – усевшись около меня прямо на пол и опершись рукой о колено, приготовился слушать. – Ладно, поработаю твоей подружкой. Не за Иринкой же бежать. Да и знать ей не положено. Выкладывай, что у вас там…

Мне непременно с кем-нибудь хотелось разделить своё маленькое горе. Но разве можно сказать ему? Он не поймет… Я рассказала про траву в колесах, про потерю ключей, как они нашлись, опуская самые важные и щекотливые моменты.

Сашка слушал с самым серьёзным лицом, как будто я сообщала ему последнюю сводку Совинформбюро[12] о положении на фронтах. Он был явно в недоумении:

– Странные маневры. Он на любой машине без ключей и тормозов ездить может, а на мотоцикле-то… И при чем здесь слёзы?

И тут я выпалила ему, как кто за язык дернул:

– Я думала, он особенный, а он – как все.

Этим выдала себя с головой и теперь выжидающе смотрела на Сашку.

– Всё ясно, – понимающе вздохнул он и, помолчав минуту-другую, неожиданно прыснул. – Гы… командиру полный облом. Кто бы мог подумать…

Я осадила его строгим взглядом. Он натужно крякнул и сосредоточенно поскреб затылок, он сейчас нес ответ за весь мужской род. Положение его было весьма щекотливым: если бы на моем месте был Михаил, то он наверняка принял бы его сторону, обвинив женщин во всех преступлениях, совершаемых человечеством. А сейчас ему предстояло выбрать золотую середину, обвинив или оправдав обоих. Моей вины не было, а против командира он никогда не пойдёт. Иначе ему бы не поздоровилось. По всей видимости, он выбрал второй, наиболее мирный вариант. Он осторожно поинтересовался:

– А повод был?

Я утвердительно вздохнула.

– Он не виноват, – радостно сообщил Сашка после недолгих раздумий. – И все мы, – состроил он потешную рожицу с невинными глазами, – не такие уж плохие. А он – так просто горный хрусталь, чистый и прозрачный.

Я не ожидала подобных выводов:

– Значит, я виновата?

– Да никто не виноват! – огорчившись от моей бестолковости, всплеснул руками Сашка. – Вот смотрю я на тебя: вроде и с образованием, а дурочка. Ты не обижайся, я по-доброму. Ты на календаре год посмотри – 44-й, а до Берлина (чтоб ему провалиться…) ещё ой как далеко. Бывает, в наступление идет рота, а остаются – один, два… А мы – разведчики. Это ж почти покойники. Поэтому многое разрешается. И любят горячей, и женятся вдали от чужих глаз и батальонного начальства. Наш-то, – он кивнул на спальное место Михаила, – ох, и строг был по этой части! Чистый зверь.

Его губы стали упрямо расползаться в стороны, а он, как мог, пытался вернуть их на место. Я уже пожалела, что нечаянно выдала себя. Просто он появился в самую трудную минуту. Сейчас бы я этого не сделала. Отступать было некуда, да и разговор принимал неожиданный оборот.

– Пришла к нему как-то вечером Лилька из медсанбата, – при воспоминании о ней у Сашки на лице появилось восторженное выражение, – хочу, говорит, от тебя ребеночка, хоть что-то твоё у меня будет. А он ей: «Не надо, Лилечка, ты потом жалеть будешь. Я бы сам хотел услышать от невесты «шепот робости последней». Зачем же буду воровать это у такого же парня, как я». – Сашка вздохнул. – Любила она его.

Я недоверчиво разглядывала своего собеседника, пытаясь разгадать: это правда или солдатский фольклор? Он поспешно заверил:

– Да правда. Я в это время в медсанбате «отдыхал» и сам слышал, как она подружке жаловалась. Вы же шепчетесь громче, чем говорите. Мы с ребятами решили, что у него с головой плохо. Она же к нему по делу пришла. И такая девушка!

В отличие от Сашки, я расценила этот поступок по-другому: мысленно водрузила Михаилу на голову шляпу с пером, как у принцев, а на грудь приколола медаль «За благородство». Я бы, наверное, его ещё чем-нибудь наградила, но из страны грёз меня вывел неожиданный вопрос:

– Ты хоть с ним попрощалась?

– Зачем?

– Завтра ему будет или холмик на могилке, или звёзды на груди. Он должен пронести взрывное устройство на оружейный склад…

У меня всё похолодело внутри.

– Но он же не успеет уйти!

– Может. Поэтому у него и трава в колесах запуталась, и ключи потерялись.

Я поразилась его спокойствию. То ли он привык к риску, то ли по-детски верил в непотопляемость друга. Я решительно поднялась и направилась к двери:

– Я пойду к нему. Надо объясниться, а то нехорошо получилось.

Не успев сделать и двух шагов, я была остановлена командирским голосом, обязательным для исполнения:

– Назад! Держи марку.

Я недоуменно обернулась: какая может быть марка, если мы больше не встретимся?

– Он больше не придёт…

– Куда он денется? Сейчас он обиделся, мужская гордость взыграла. Остынет – оценит. Крепче любить будет.

Сашка галантно распахнул передо мной дверь в комнату и, пропуская вперёд, как это делал Михаил, голосом, очень похожим на его, заговорщицки произнес:

– Между нами, девочками, – он многозначительно помолчал, – каждый нормальный мужик хочет быть единственным, поэтому отказ воспринимает как залог будущей верности.

Тщательно проверив светомаскировку на окнах, Сашка зажёг керосиновую лампу, всем своим видом показывая, что разговор не окончен. Он обладал тем редким даром, который ценится на вес золота – умением слышать и понимать, не задавая лишних вопросов. Бывало, расскажет парочку отвлечённых случаев из жизни и как бы невзначай разложит всё по полочкам. Так было и на этот раз.

– А вообще правильно. Так и надо. У нас в деревне раньше насчет этого строго было. Девку порченую замуж не брали.

– Кто ж тебе доложит? – решила я съехидничать.

Но Сашка не заметил подвоха и со свойственной ему прямотой и откровенностью объяснил:

– Ребята сами хвастают. Да и по девчонке видать. Теряет она светлость какую-то, нежность. Одним словом, тускнеет.

Хотя возраста мы были с ним одного, он, как иногда бывало, старательно изображал из себя видавшего виды человека, нисколько не смущаясь предметом разговора, мол, плавали – знаем. Если бы на эту тему мы беседовали с Михаилом, я бы заливалась краской от кончиков ушей до корней волос. Сейчас же слушала с интересом, воспринимая Сашку как старого друга, хотя знакомы мы были от силы месяца три.

Доставая из остывшей печки прибережённый для меня ужин, состоящий из неочищенной картошки (кодовое название «фриц в мундире»), тщательно укутанной старым теплым платком, и кружки молока, он не спеша делился своими соображениями:

– Иногда грехи молодости до старости аукаются. У нас, к примеру, случай такой был. Родители сами по себе русые оба, вот как ты, а дети, – Сашка многозначительно хихикнул, – рыжие пошли. Вся деревня всполошилась: отродясь такого окраса в округе не водилось. Оказалось, был у нас один заезжий. Два года прошло, а он, зараза, в детях проявился от другого отца. Вот ведь чудеса-то бывают.

– Да ну?

– Зуб даю! – в запальчивости заверил Сашка и расплылся в широкой улыбке. – На эту бабу до сих пор пальцем показывают в назидание малолеткам. Представляешь, в девках согрешила, а позору на всю жизнь.

Я, честно говоря, усомнилась в его словах:

– Ох, заливаешь ты, братец.

– Нет, сестрица. Да будет тебе известно, хороший хозяин породистую сучку от дворового кобеля бережет, а то потом кем ни покрывай, порода испорчена будет. Так неужто человек хуже собаки? Природа об этом не зря позаботилась – не спрячешься. С вас спрос особый.

Я чувствительно стукнула деревянной ложкой его по лбу, чтоб больно не зарывался. Тоже мне, умник. Изобразив на лице невыносимые страдания и потерев ушибленное место, Сашка сдаваться не собирался:

– Я хоть не шибко образованный, зато жизненный. Я даже роды приму, – заметив, что я прыснула, убедительно заверил: – А что? У нас корова не раз телилась. Я помогал. Чем уж больно женщина от неё отличается?

Я не могла больше сдерживаться: откушенная картошка застыла в руке, а я хохотала до слёз. Он же, продолжая сохранять невозмутимый вид, был явно доволен тем, что от грустных мыслей у меня и следа не осталось. Об этом говорила смешно наморщенная верхняя губа и предательски подрагивающий кончик носа. А ложку он всё-таки предусмотрительно отодвинул.

– А твой университетский москвич… – начал было он, но я его оборвала:

– Сашка… Какой ты замечательный! Ты лучше всех.

В эту минуту я была совершенно искренна, но почему-то весь пыл у него пропал, губа перестала морщиться, и он грустно произнес:

– Но любишь-то ты… его.

Эти слова заставили взглянуть на него по-другому. Я смотрела и не узнавала его. Он всегда мне казался милым, юным и немного смешным. А сейчас на меня смотрели умные, серьёзные и печальные глаза, видевшие смерть, муки и ад войны. Глаза другого – взрослого человека.

На рассвете весь город проснулся от сильного взрыва. Задрожали окна в домах, вспуганные птицы с криком рванулись ввысь. Потом прогремел ещё взрыв и ещё. Они раздавались один за другим, и казалось, будто земля вздрагивает оттого, что по ней тяжело ступает кто-то огромный.

Взрывы доносились со стороны оружейных складов. Соседи выскочили на улицу и переспрашивали друг у друга, кто взрывает: партизаны, а может, наши вернулись? И только я точно знала, кто это сделал. Меня мучили сомненья: успел Михаил уйти или нет. Сашка ещё до рассвета исчез, забрав все свои вещи и оставив записку: «Не жди».

Не прошло и пяти минут, как раздался гул самолетов, и взрывы переместились на северо-запад от города, туда, где размещался тот самый засекреченный аэродром. Люди разбежались по погребам, боясь бомбежки, по звукам определяя, что взрывают уже восточнее, где проходила линия укреплений. А ещё через полчаса в город вошли танки. Наши танки. Они прорвали оборону и внезапно вклинились в том месте, где их меньше всего ждали. Сопротивление было сломлено: на следующий день фашисты были отброшены от города на несколько километров.

В городе царило праздничное возбуждение. Срывали и тут же жгли флаги со свастикой, надписи на немецком языке. То тут, то там слышалась гармошка и любимые, давно не петые в полный голос песни.

Я старалась надолго не выходить из дома, зная, что если Михаил с Сашкой живы, то они обязательно ко мне придут. И я ждала.

Третий день склонился к вечеру, а их всё не было. Я старалась придумать разные причины, по которым они могли задержаться, но только не ту, от которой сжималось сердце. Чтобы отвлечься от грустных мыслей, я занимала себя работой. Но все дела быстро закончились: никто не нарушает наведенную чистоту, ни готовить, ни стирать не для кого. Плохо, если не о ком заботиться. Даже поговорить не с кем.

Я удобно устроилась на тахте с книгой, чтобы скоротать время, но не успела прочитать и страницы, как у ворот моего дома затормозила легковая машина. Я слышала, как из неё вышел какой-то человек и легко взбежал по ступеням. В дом без стука вошёл высокий военный и остановился у двери.

– Добрый вечер, – прозвучал его мягкий низкий голос.

– Здравствуйте. Вам кого, – я насчитала четыре звездочки на погонах, – товарищ капитан?

– Тебя, солнышко. – Он снял очки и улыбнулся.

Я не верила своим глазам:

– Михаил?! Ты?

– Я же обещал, что капитан у тебя будет. А это, – он протянул из-за спины огромный букет полевых цветов, – вместо парусов. Это ещё не всё. – Он приоткрыл входную дверь и скомандовал: – Заноси.

В комнату осторожно вошёл молоденький лейтенант с большим бумажным пакетом продуктов и бутылкой настоящего шампанского. Михаил выгрузил у него всю поклажу и пояснил:

– Это – на потом. А ты, – кивнул он лейтенанту, – свободен. Короче, дуй отсюда.

– Но, товарищ капитан, – запротестовал тот, – я не могу вас оставить. Мне приказано…

– Свободен, я сказал, – повысил Михаил голос. – Приедешь утром к девяти. Никуда я не денусь.

Лейтенант немного потоптался на пороге в нерешительности и вышел за дверь. Послышался звук отъезжающей машины. Михаил с неодобрением качнул головой:

– Ну ты подумай! Караулить меня вздумали. Охрану приставили под видом шофера.

Он сел на диван, облокотившись о спинку, и положив ногу на ногу, покачивал носком сапога. В советской форме он выглядел по-другому: подтянут, исчезла вальяжность, волосы были коротко острижены, только глаза те же. Я бы кинулась к нему, не раздумывая. Я столько раз проигрывала в голове нашу встречу, что одену, что скажу… Но сейчас между нами возникла какая-то неловкость. Будто мы расстались не несколько дней назад, не видели друг друга много лет и теперь не знаем, с чего начать разговор. Михаил первый нарушил молчание:

– Ты извини меня… за тот случай, там… в стогу. Я не хотел тебя обидеть. Просто мы одни и те же вещи понимаем по-разному. – Он был очень напряжен, но, когда я улыбнулась, будто тяжесть свалилась у него с плеч. – Сейчас можешь звать меня настоящим именем, пока не обозвали каким-нибудь Фридрихом.

– Серёжа, – как странно и необычно звучит, – почему ты так долго не приходил? Я так тебя ждала…

– Для меня эти три дня как целая жизнь, – он поймал мою руку и, притянув к себе, усадил на диван рядом с собой. – Не мог вырваться – просеивали. Еле уговорил, чтобы отпустили. Причина очень уважительная. Даже пришлось внешность менять, чтобы не узнали. Наташа, тебе нельзя оставаться в городе – свои же затравят. Твой сосед первый на тебя настучит. Он уже у комендатуры крутился. Такие люди всегда нужны.

– И что же мне теперь делать? – спросила его, наверняка зная, что он уже нашёл решение.

– Тебе надо срочно сменить адрес и фамилию. Собирайся.

– Это далеко?

– Недалеко, но надолго. Надеюсь, моя фамилия тебя устроит?

Я была очень огорчена его словами:

– Если это предложение выйти замуж, то я думала, что это делают иначе.

Я поднялась с дивана, он тут же соскочил следом и, поймав за плечи, горячо зашептал:

– Прости, я сказал не то, что хотел. С первой нашей встречи я живу тобой. Я… люблю тебя. Для меня это не просто слова.

– Серёжа, почему ты никогда не говорил мне об этом? – сказала с упреком.

– Я говорил, только ты не слышала. Ты мой сон, мой прекрасный сон. Закрою глаза и вижу тебя…

Эти слова я запомнила наизусть ещё тогда, у реки, и, слушая, всё ещё не верила, что это было сказано для меня.

– И это, – он расстегнул браслет на моей руке и, перевернув, указал на надпись, – тоже для тебя.

Я прочла ещё раз: «Любимой от Сергея». Так вот, оказывается, какой Сергей!

Он вздохнул:

– Я надеялся, что ты сама всё поймешь, потому что боялся. Тебя. И сейчас боюсь, что откажешь.

– А ты правда любишь?

– Пламенно.

– А почему дым из ушей не идет?

– Я же не конёк-горбунок, – засмеялся он и ткнулся лицом мне в волосы. – Значит, да?

– Разве можно тебе отказать?

– Ни в коем случае! – радостно подтвердил он. – Я предпочитаю ключи от крепости, а если нет – тогда штурм. Сдавайся, Измаил, Суворов идёт!

Пока я одевалась, Серёжа меня всё время поторапливал. Я не понимала, кто нас будет расписывать в такой поздний час? Белого платья у меня не было, пришлось надеть голубое.

Сергей вел меня по улице чуть ли не бегом. Мы вошли в двухэтажное охраняемое здание, поднялись по лестнице вверх и остановились у массивной двери.

– Ничему не удивляйся и ничего не бойся, – предупредил он, оправил форму, глубоко вздохнул и открыл дверь, – пошли.

В небольшой комнатке, служившей приемной, сидел пожилой мужчина в зеленой фуфайке и чинил сапог. Когда мы вошли, он преградил дорогу:

– Куда вы, граждане? Генерал занят. К нему сейчас нельзя.

– Мы по срочному делу, – объяснил Сергей. – Нам надо пожениться.

– Ишь ты, жениться… – хмыкнул тот. – До утра подождать не можете? Невтерпёж вам, что ли?

– Трофимыч, – начал Сергей, – семья – ячейка государства, а ты по недостатку образования пытаешься подорвать основу социалистической действительности. Вредишь, однако.

Трофимыч в недоумении поправил сползшие очки. Он не совсем понял, в чем его сейчас обвинили.

– А ты, Серёжка, не болтай ерунды. А то ужо как всыплю тебе, не посмотрю на погоны. Грамотный какой нашёлся.

– Не шуми, не ветер в поле. Поставь лучше чайку. Некогда мне, – миролюбиво сказал Сергей, отодвигая его от двери.

Когда мы вошли в комнату, меня охватила робость. За столом сидел статный военный с генеральскими погонами.

– Разрешите обратиться, товарищ генерал, – четким голосом произнес Сергей, вытянувшись по стойке «смирно». – Разрешите представить: Наташа Данилова, дочь погибшего военврача, – моя невеста.

Генерал посмотрел на меня пронзительным взглядом и спросил:

– Девушка, а вы хорошо знаете этого оболтуса?

Я совсем не ожидала подобного вопроса. Я и подумать не могла, что офицера с боевыми орденами и медалями, вполне заслужившего уважение за свою храбрость и ум, можно так называть. У Сергея брови взметнулись вверх.

– Товарищ генерал…

– А ты молчи, – перебил его тот, – тебя пока не спрашивают.

Я подумала, что от этого сурового человека зависит теперь наша судьба. Он, и только он, может нам помешать.

– Не время сейчас для свадеб. Он вернётся не скоро, а писем не пишет.

– Я буду ждать, – ответила твёрдо, не отворачиваясь от взгляда, показавшегося знакомым.

– Он может и не вернуться. Или придёт инвалидом. Военный – опасная профессия.

Я оглянулась на Серёжу, ища поддержки, но он стоял, вытянувшись в струнку, и молчал, опустив глаза.

– Это единственный близкий мне человек. Что бы с ним ни случилось, я готова разделить его судьбу. – Я проговаривала медленно каждое слово, стараясь подавить волнение, а потом перешла в наступление. – Почему вы хотите нас разлучить? Будь вы трижды маршал, вы не имеете на это права.

– Я не хочу вас разлучить. Просто это серьёзный шаг, который должен изменить всю вашу жизнь. Этот самонадеянный… – он помедлил, – герой собирается жениться уже третий раз. Да, да. Первый раз он потерял голову от дочери швейцарского посла. Даже выучил в совершенстве немецкий язык, настолько намерения были серьёзны.

Сергей не выдержал:

– Это было в пятнадцать лет…

Генерал невозмутимо продолжал:

– А в восемнадцать лет он напросился в экспедицию на Урал, но на вокзале ему вскружила голову какая-то штучка. К счастью, когда мать выпила весь корвалол в соседней аптеке, она его бросила. И он надолго потерял интерес к женскому полу. Однако жажда приключений…

– Отец! – взмолился Сергей. – Оставим это для мемуаров. Я давно вырос из пионерских шортиков.

– Но я обязан предупредить.

Так вот кто его отец… Я в замешательстве смотрела то на одного, то на другого. Генерал, как постаревшее зеркало, отражал сына: лицом, взглядом… Те же чёрные, только с проседью волосы, тот же нос, твёрдо очерченные губы. Только глаза были другие.

– Будьте уверены, я не какая-нибудь штучка. Я не знаю, каким был ваш сын раньше, но сейчас он настоящий герой. Им стоит гордиться, а вы…

Генерал кашлянул себе в кулак и заговорил намного мягче:

– Ну что ж, если тебе, – он перешёл на «ты», как бы признавая за мной право быть близким человеком, – не по душе спокойная жизнь без сюрпризов, прошу пожаловать в нашу семью. Уверен, что передаю сына в надёжные руки.

Вздох облегчения вырвался из груди Сергея. Он смущённо улыбался. Скорее всего, он никак не ожидал от меня такого заступничества. Генерал вышел из-за стола и шагнул навстречу: – Поздравляю вас с законным браком. Будьте счастливы, – он чмокнул меня в щеку. – Детишек нарожайте побольше, – пожал руку сыну, обнял его. – Рад за тебя. Одобряю. Она чем-то похожа на твою мать: смелая девушка с пугливыми глазами.

Закончив формальности с документами, генерал скомандовал:

– А теперь: «Горько!» – И хитро сощурил один глаз. – Или надоело уже?

Я смутилась:

– Да мы только один раз… всего… – Но Сергей легонько пихнул меня локтем, и я осеклась.

– Лопух, – добродушно заметил генерал. – Не ожидал…

Мы скрепили наш союз первым супружеским поцелуем. На приглашение отца отметить событие Сергей ответил отказом:

– Ты сам знаешь, как у меня мало времени.

Я не могла до конца понять, что сейчас совершается. Всё это случилось так буднично и быстро. Неужели я теперь его жена? Не верится.

Сергей повторил первый супружеский поцелуй сразу же за дверью, потом после выхода из здания, потом ещё и ещё… Правда, это был уже не первый, а десятый или не знаю какой, сбилась со счёта…

Патруль нас не останавливал, наверное, потому, что все влюблённые немного сумасшедшие люди. Если сюда мы домчались за десять минут, то обратно шли целый час. Как-то не укладывалась в голове, что вышли мы из дома чужими людьми, а вернулись совсем другими. Родными.

– Наконец-то мы одни, – выдохнул Сергей, притянув меня к себе.

Он хотел ещё что-то сказать, наверное, что-то очень нежное, но в дверь постучали. Сначала осторожно, потом более настойчиво.

– Давай не будем открывать, – предложил он, не выпуская меня.

Стук повторился, и из-за двери раздался сочный бас:

– Хозяева, открывай, проверка документов.

Сергей вздохнул и пошёл к двери. В комнату ввалилась весёлая компания военных с большим букетом цветов и погремушкой.

– Только не это! – простонал Сергей, театрально закрывая лицо рукой. – Откуда вы узнали? Я же в секретке.

– Интуиция разведчика точнее прогноза погоды, – загадочно пояснил темноволосый младший лейтенант.

Ба! Да это же Николай! А остальные? Дмитрий, судя по погонам, старшина. А кто же этот молоденький симпатичный лейтенант? Я вгляделась в его лицо и ахнула:

– Сашка! Неужели это ты? Да ещё и лейтенант!

– Старший лейтенант, – поправил он, стряхивая несуществующую пыль с груди, на которой красовались два ордена Красного Знамени и медаль «За отвагу».

От гостей в доме сразу стало шумно и весело.

– Да убери ты эту газировку! Давай лучше беленькую, а эту молодым по сто грамм, как перед рукопашной.

– Начинается… – обречённо вздохнул Сергей, закатывая глаза в потолок. – Только без картинок, пожалуйста!

– Командир, может, чего подсказать, первый раз ведь женишься?

– Сам грамотный, читать умею.

– Колюх, ты сахарок-то захватил? – невинно поинтересовался Дмитрий.

– Зачем это? Шампанское и так сладкое, – не понял Николай.

– Забыл, что ли? А кто обещал весь годовой паек?

– Поджался…

Николай стукнул себя по лбу:

– Вот дырявая башка! Наобещал с три короба и забыл. – И клятвенно приложил руку к груди. – Наташ, я тебе всё верну. Носить буду каждый день по столовой ложке.

– Не надо, – остановил Сергей. – Мы как-нибудь сами.

– Серёг, ты что, ревнуешь, что ли? – воскликнул Николай. – Да я, может, сам скоро женюсь! На Танюхе. Красота ей, конечно, не угрожает. А шрамы и у меня есть. Пацан у неё такой занятный.

Я не сразу поняла, о какой Танюхе идёт речь. Я же видела её мёртвой. До сих пор мороз по коже, как её изувечили.

– Её же повесили!

Николай оглядел всех и, выдержав паузу, с удовольствием пояснил:

– Да не её. Танюха – настоящий герой. Она у какого-то офицера документы на «лимонку» махнула не глядя. А улика против неё – только туфли. Туфли эти украла какая-то тётка. Её и схватили.

Для меня известие о том, что Танечка живая, было лучшим свадебным подарком. У остальных известие о предстоящей свадьбе Николая вызвало ещё большее оживление.

– Будущие товарищи родители, – торжественно провозгласил Дмитрий, – помните, лучше один крупный, чем два мелких. – И недвусмысленно потряс погремушкой. – И мальчишек, мальчишек побольше.

Только Сашка не шутил. Без вихров, в военной форме, подтянутый и серьёзный, он совсем не походил на того Сашку, которого я знала и не воспринимала всерьёз. Пока шумная компания обменивалась шутками, он вызвался мне помочь.

– Вот ты и замуж выходишь… Жалко, что не за меня.

Я не ожидала от него этих слов. Он только раз дал понять о своем отношении ко мне. Я почему-то почувствовала себя виноватой:

– Но ты же не звал.

– Самой надо было напроситься. Я бы тебя на руках носил и пылинки сдувал, а с ним тебе будет трудно.

– Почему?

– Слишком много ему дано. Много и спросится.

Я тогда не поняла его слов, просто была слишком счастлива и только смущенно улыбнулась в ответ:

– Как-нибудь справимся.

Сашка смотрел на меня, будто прощаясь, тоскливо и безысходно. Мне вдруг стало так неловко, что я ему, не желая того, сделала больно. Мне захотелось хоть как-то отблагодарить его за то, что он для меня сделал:

– Спасибо тебе, Санечка, – и чмокнула его в щёку.

Сергей заметил это, и улыбка сошла с его лица:

– Я, конечно, безумно счастлив лицезреть ваши бесконечно дорогие лица, но женился я всё-таки не на вас. А шли бы вы отсюда.

– Грубо, но верно, – согласился Дмитрий. – Товарищи офицеры, предлагаю продолжить праздник у Колиной невесты. Эх, жалко, у нас одна погремушка!

– А они по очереди меняться будут, – вставил Сашка. – А потом соцсоревнование устроят, у кого больше детишек получится.

Сергей, не дождавшись их добровольного ухода, сгрёб всех в одну кучу и, шутливо подталкивая, выставил за дверь. Когда весёлая компания удалилась, мы устроили настоящий праздник на двоих с шампанским и свечами. Серёжа ходил за мной, как хвостик. Мы говорили друг другу всякие глупости и смеялись. А потом он неожиданно обнял меня и шутливо сказал:

– Это всё теперь моё. И больше никому – я жадный. – И, глядя мне в глаза, попросил: – Роди мне сына. Когда я вернусь, а я обязательно вернусь, хочу, чтобы меня встретила любимая жена и толстый щекастый карапуз.

Я смущённо улыбнулась:

– Слушаюсь, товарищ капитан. – И вдруг обхватила его руками за шею, прижалась всем телом и с мольбой запричитала: – Только вернись, Серёженька! Я очень тебя прошу! Какой бы ты ни был: без руки, без ноги, хоть кусочек от тебя останется – и тот мой.

– Наташенька, что ты? – успокаивал он меня. – Кто нас разлучит? Я обязательно вернусь. Только верь в это. До последнего часа верь.

Так хорошо и немного необычно проснуться утром и увидеть рядом любимое лицо. «Надо же, – смотрела я на него, – неужели это всё моё?» Я по-хозяйски потрепала его за щёки, потерлась носом о колючий подбородок. Как ни жалко, а пора будить: к девяти часам подъедет машина и заберёт его у меня. А мне до конца войны надо успеть выполнить спецзадание: переехать в Москву и родить сына.

Прошёл почти год после Победы, а от Сергея не было ни одной весточки. Блеснул, как молния, и исчез. Но теперь я обрела новую семью. Я поселилась в просторной квартире в Москве, получила прописку, паёк как жена офицера, поступила в институт.

Мои страхи по поводу «новых родителей» оказались напрасными. Я, к тому времени сирота без жилья и работы, обрела уверенность и спокойствие. Помню, что волнуясь, как на экзамене, постучала в заветную дверь, имея с собой маленький фанерный чемоданчик и подтверждающий документ о браке. Дверь открыла пожилая женщина в фартучке с добродушным лицом. Я, заикаясь, промямлила что-то вроде «здрасте… извините… меня прислал Сергей…». Но как только прозвучала последняя фраза, меня подхватили мягкие добрые руки, увлекли в квартиру и усадили в кресло. Я смущалась оттого, что не успела снять заляпанные грязью ботиночки и очень боялась запачкать узорчатый ковёр.

– Анастасия Васильевна! Скорее! Касатик наш весточку прислал!

Из комнаты торопливо вышла моложавая стройная женщина. На её красивом утончённом лице отразились одновременно и тревога, и надежда. Длинное домашнее платье скрывало ноги, поэтому казалось, что она не идёт, а плывёт по дому. Я поразилась: столько изящества было в её фигуре, столько достоинства и благородства в выражении лица, что не нужно заглядывать в родословную, чтобы узнать о её не крестьянском происхождении.

– Деточка, он ведь жив, правда? – сдерживая подступившие слёзы, спросила она. – Что ты знаешь о нём?

Она взяла меня за руку и с нетерпением ждала ответа.

– Да, он жив, с ним всё хорошо, – я поспешила успокоить женщин. – Он передал вам письмо. Ведь вы его мама?

Она обрадованно кивнула головой. Хотя я могла и не спрашивать: красивые синие глаза с загнутыми длинными ресницами напоминали о Сергее.

Торопливо развернув сложенный листок, она стала читать вслух:

– «Дорогая мамочка и Глаша! Трепетно целую ваши бесконечно дорогие для меня руки. У меня всё хорошо. Служу при штабе фронта, здесь даже выстрелов не слышно, скучаю по вас безмерно. Даже стыдно будет возвращаться назад после победы: у всех ордена, а у меня только чернильные пятна от писарской работы. Я даже поправился на тыловых харчах, вы меня и не узнаете». – Анастасия Васильевна подняла голову и с улыбкой спросила: – Всё врёт? И про чернила, и про штаб?

Я закивала:

– Да, – потом опомнилась. – Ой, нет…

Она продолжила чтение:

– «Недавно отец заезжал в наш спокойный уголок. Он тоже жив и здоров. Прошу принять в семью мою жену. Её зовут Наташа. Надеюсь, вы её будете любить так же, как и меня. А сына назовите Николаем».

Дочитав письмо, Анастасия Васильевна ещё раз пробежала его глазами, а потом порывисто обняла меня.

– Ну что ж, теперь вместе будем ждать сына. И внука.

И у меня сразу отлегло от сердца.

Отец Сергея, Николай Семёнович, души во мне не чаял, особенно после рождения внука. Однажды, играя с малышом, обронил, что теперь они бездетными не останутся. После этих слов Анастасия Васильевна сразу ушла в свою комнату и не скоро ещё появилась оттуда с покрасневшими от слёз глазами, приговаривая, что сын достоин своего отца и Родину любит больше, чем семью. Тяжело бывает ждать, когда не знаешь, живой ли. А писать он действительно не любит. Или не имеет возможности. Но от этого не было легче.

Солнце настойчиво било в окно. Умытая ночным щедрым дождём Москва благодарно встречало мирное утро. А я всё никак не могла разлепить глаза, покрасневшие от бессонной ночи, и оторвать голову от подушки.

Сквозь чуткий сон слышу какое-то оживление в квартире и чей-то мужской басок. Странно, Николай Семёнович только вчера уехал в часть и не должен бы вернуться. Как же хочется встать и вежливо выпроводить незваного гостя! Только семь утра! Выходной! Люди добрые, что же вы никак не угомонитесь?

Сдержанные увещевания Анастасии Васильевны не помогали, и слышался приглушённый нетерпеливый голос:

– Никаких «пусть поспит», я пришёл… Да никого не буду я будить. Просто хочу убедиться, что она здесь.

После этих слов меня как подбросило: «Неужели Сергей?» Я слишком резко села на кровати. Голова закружилась, и я опять повалилась на подушку. Сделала глубокий вдох и снова села, путаясь в одеяле. Судорожными движениями попыталась на столике найти расчёску, но, бросив эту бесполезную затею, кое-как торопливо пригладила растрёпанные волосы руками.

Дверь в комнату тихонько отворилась, появился загорелый, слегка похудевший Сергей, и, увидев детскую кроватку, замер на пороге.

– Кто у меня? – спросил он растерянно.

– Сын Николенька.

Сергей недоверчиво подошёл к кроватке и, осторожно разворошив пелёнки, радостно воскликнул:

– А ведь точно пацан! Все доказательства при нём.

Он вынул малыша из кроватки и высоко поднял над собой. Коленька на удивление нисколько не испугался незнакомого человека и весело задрыгал ножками. Сергей был в восторге:

– Неужели это всё моё? Почему мне никто не сообщил?

– Куда, товарищ майор? – мягко улыбнулась Анастасия Васильевна и уткнулась ему в плечо. Казалось, её лицо помолодело лет на десять. Я снова увидела в ней юную красавицу-актрису, смотревшую с большой фотографии в гостиной.

Меня, казалось, никто не замечал. Я сидела на кровати и, глядя на них, не решалась подойти. Я боялась помешать встрече Сергея с матерью, но ещё больше – знакомству с сыном.

Николенька, ничуть не смутившись, захватил отцовский палец в рот и принялся старательно покусывать. Сергей притворно застонал:

– Эй-ей, зубастик! Полегче. Ты мне всю руку отхватишь! А вот я тебя сейчас съем, – и перехватил крошечную ручку губами.

Николенька сначала нахмурился, а потом стал шевелить крошечными пальчиками, приговаривая «кути-кути».

– Вот это чудо мне ещё раз повторить, – расцеловав тугие щёчки сына, распорядился Сергей. – Что-то притомила меня забота о государстве. Пора и о семье подумать, всё-таки женатый человек, – заключил он с явным удовольствием.

Малыш сосредоточенно разглядывал ордена и медали на кителе, потом протянул ручку, крепко схватил одну из них и резко рванул на себя. Медаль осталась на месте, а малыш недовольно скуксился, чем привёл папу в восторг:

– Хорош толстяк! – Он потеребил его за щёчки, отчего малыш захныкал.

Сергей опять поднял сынишку высоко перед собой. И тут неожиданно для всех тонкая струйка окатила новоиспечённого папашу. Мундир был изрядно подмочен.

– Надо же, пометил… Хорошо, что я увернуться успел…

Анастасия Васильевна, не скрывая понимающей мягкой улыбки, взяла Николеньку и вышла из комнаты, плотно прикрыв за собой дверь.

Сергей наконец-то повернулся в мою сторону:

– Ну, здравствуй, жена. Я вернулся. Встречай.

Словно рухнула стена, отделявшая нас друг от друга. Я кинулась к нему и, крепко обхватив руками, повисла на шее.

– Наташка, родная… Я столько раз должен был быть убит… и выживал. Так хотел на сына посмотреть… На тебя…

– Нам дважды сообщали, что ты… погиб. А я ждала. До последнего часа…

Дезинформация.

Дивизионная разведка.

Автомат немецкого производства.

Мата Хари (сценический псевдоним Маргареты Гертруды Целле, 1876–1917) – голландская танцовщица. Во время Первой мировой войны, используя свои связи с высокопоставленными военными чинами и правительственными служащими обеих сторон, передавала союзникам секретные сведения от немцев, но была обвинена (возможно, несправедливо) в том, что она являлась двойным агентом. Казнена по приговору французского суда.

Из Послания апостола Павла к Римлянам, 8: 35–38.

Стоять! Кто здесь? (нем.)

Может, эта дурочка – радистка, за её голову мы получим хорошие деньги.

Стой! Стой! Все русские – свиньи. От них всегда плохо пахнет.

Назад! Быстро! (нем.)

Гарсон (фр. garçon – мальчик) – официант в ресторане или кафе.

Нейтральной полосы.

Советское информационное бюро – партийно-политический орган по руководству средствами массовой информации и её распространению (1941–1961).