«Военные приключения» является зарегистрированным товарным знаком, владельцем которого выступает ООО «Издательский дом «Вече». Согласно действующему законодательству без согласования с издательством использование данного товарного знака третьими лицами категорически запрещается.

© Белянин П. П., 2025

© ООО «Издательство «Вече», оформление, 2025

Мне нравилось, когда к нам в гости приходил Фёдор Николаевич Богачёв. Фёдор Николаевич – директор школы, в которой я учусь. А приходил он к моему папе потому, что они оба фронтовики, воевали на одних фронтах, знали многих командиров по фамилиям. Как сказал мой папа:

– Воевали плечом к плечу, а вот не довелось встретиться на войне.

Зато в мирной жизни подружились. Они расставляли на доске шахматные фигуры и разговаривали. Чаще говорили о войне. Я брал в руки книгу и пристраивался незаметно где-нибудь рядом. Делая вид, что читаю, слушал их во все уши.

Был майский погожий день, 9 мая 1961 года. Фёдор Николаевич пришёл к нам во френче[1]. На груди его красовались три ордена Славы. Фёдор Николаевич в этом кителе участвовал на Параде Победы в Москве в 1945 году. Папа был в цивильном костюме, в белой накрахмаленной рубашке, при галстуке, в таком одеянии я вижу его обычно под Новый год.

– День Победы над фашистской Германией, Лёша, – пояснил мне Фёдор Николаевич, – день, который ещё долго будут помнить и чтить люди, по крайней мере, наше поколение, а для нас, фронтовиков, это знаменательная дата, как день рождения. В этот день закончилась самая ужасная, самая кровавая война на нашей планете – и мы с твоим отцом выжили в ней. А помнить о войне обязательно надо, иначе, как сказал кто-то из философов, пока люди помнят о последней войне, её повторение маловероятно.

Фёдор Николаевич и папа поздравили друг друга с Победой, выпили по сто грамм вина, как сказал папа, «фронтовые», и уселись играть в шахматы.

– И всё же удивительно, Паша (так моего папу зовут), – начал беседу Фёдор Николаевич, – как мы выжили в этой войне? Словно в лотерее счастливый билет вытянули. А ведь у меня были случаи, когда вообще не должен бы жить…

– Я тоже, Федя, об этом иногда думаю, – поддержал разговор мой отец. – Сколько друзей-товарищей рядом полегло. В Сталинграде, помню, из лазарета в роту через две недели возвратился, а там ни одного знакомого товарища, кто ранен, а кто убит, кроме старшины, и то потому, что в атаки с нами не ходил. Но и его убили, снайпер подстрелил, когда кашу нам нёс. Думаю, Федя, что остался живым в сталинградской мясорубке потому, что трижды ранен был. Два раза легко, а на третий основательно зацепили. Три месяца в госпитале провалялся.

– Я не о том, Паша, хочу поведать о случае, когда самой костлявой заглянул в глаза. А глазами этими было дуло немецкого автомата, чёрная дырочка размером меньше копеечной монеты. Гляжу в неё и чувствую, завораживает, подавляет волю, страх парализует тело. Этот глаз смерти преследует меня во снах и сейчас. Понимаю наших ребят, когда под дулом автомата они поднимали руки…

– Не придумывай, Федя, мы бы не подняли…

– Нет, правда, Паша, было страшно и ужасно хотелось жить…

Ночь заметно поредела. Ещё час-два, и наступит рассвет. Тишина. Ни с немецкой, ни с нашей стороны не взлетают осветительные ракеты, не слышно выстрелов. Тишина вокруг.

Разведчики возвращались с задания. Удачная вылазка на позиции врага. Не пришлось долго лазать по окопам противника. На часового наткнулись сразу. Спеленали и домой. Немцы ещё не хватились пропажи часового. Иначе здесь такое бы началось… Нейтральная полоса, зона отчуждения, линия соприкосновения двух противоборствующих, смертельно враждебных сторон – двести – триста метров. Каждый кустик на ней пристрелен пулемётчиками, каждый бугорок на ориентире у миномётчиков и артиллеристов. Земля напичкана минами – и нашими и немецкими. Разведчики спешат, стараются быстрее покинуть опасную зону. Ещё пятнадцать-двадцать минут – и дома, в своих окопах. Без шума миновали проволочные заграждения. Лейтенант Богачёв отполз чуть в сторону, пропуская группу. Яковенко впереди, зорко просматривает, прощупывает землю. «Спеши, как говорится, не спеша». Бывает так, два-три раза по одному месту прополз всё нормально, а на четвёртый – мина. Фронтовые разведчики об этом хорошо помнят. За сержантом волокут языка Булычев и Сычёв. Минуты две-три лейтенант прислушивался, всматривался в вязкую пелену предутренней ночи. Спокойно, пора домой…

Вдруг чуть в стороне, буквально в двух метрах, Богачёв увидел немца в камуфляжной форме. Разведчик вскинул автомат, но выстрела не последовало, затвор заклинило. Лейтенант увидел, как испуг на лице немца сменился кривой усмешкой. Богачёв потянулся к ножу, но немец помотал головой и похлопал по своему автомату, мол, мой не подведёт. Дуло автомата врага, казалось, нацелено в лоб. Разведчик застыл. «Ну что медлишь? Стреляй, гад…» И в этот момент никаких мыслей, только саднило лоб, казалось, пуля уже ломает кости, сверлит голову… Немец утвердительно покачал головой, «не двигаешься… и это правильно», подцепил проволоку и ловко шмыгнул в лаз, только подошвы сапог мелькнули. Хотя ночь была прохладной, но разведчик почувствовал испарину по всему телу, со лба скатывалась капелька пота. Догнал товарищей Богачёв на передней линии обороны. Разведчики сидели на дне окопа и курили.

– Ребята, а я только что лоб в лоб с немцем столкнулся…

– Да ну, лейтенант?

– Автомат подвёл… – с придыханием, ещё волнуясь, лейтенант рассказал о встречи с немцем, – до сих пор руки трясутся…

А между тем в окопах поднялась суматоха. Солдаты занимали свои боевые места. Офицеры бегали взад-вперёд. Оказывается, немецкая разведка выкрала с наших позиций часового, бойца из вновь прибывшего пополнения.

– Встали, разведка, – Яковенко толкнул немца, – а ты давай ножками. – Лейтенант, – шепнул сержант Богачёву, – о встрече с немцем лучше помолчи, а то затаскают особисты. Вы, ребята, – обратился он к Булычеву и Сычёву, – тоже молчок…

Фёдор Николаевич помолчал, затем продолжил:

– Лучший разведчик был сержант Яковенко. Халхин-Гол, финскую прошёл, от западной границы отступал. Его ребята в разведроте старым сержантом называли. Мой первый учитель грамотно воевать… Погиб Иван Степанович Яковенко под Кёнигсбергом.

– Мне, Федя, тоже пришлось заглянуть смерти в глаза, запомнил их на всю жизнь: белесые, чуть навыкате… – Папа сделал ход пешкой и начал рассказывать про свой случай.

Произошло это под Смоленском. Мы держали оборону на подступах к городу. Я был вторым номером при пулемёте. Немцы пёрли напропалую, атака за атакой, не успевал воду в пулемёт подливать.

И вдруг… Взрыва я не услышал, только увидел рядом яркую вспышку, и подбросило меня вверх метра на два. Очнулся, тишина звенящая, лежу среди цветов, травка зелёная, а небо голубое-голубое. «Уж не в раю ли?» То, что попаду в рай, не сомневался, ведь я солдат и сражаюсь за Родину, за Отчизну, крещённый к тому же. Тут, видно, слух ко мне вернулся, услышал щебет птиц и гул разрывов где-то вдалеке. Ощупал себя, вроде руки-ноги целы. По солнцу определил – часа два-три лежу, склонилось светило к западу. «Ну, – думаю, – надо оглядеться да к своим пробираться. Куда? Вперёд или назад?» Только об этом подумал, как тень надо мной нависла. Смотрю, немец стоит: высокий, из-под пилотки вихры белесые на солнце выгоревшие, глаза под цвет волос и слегка навыкате, автомат чрез плечо, в руке парабеллум. На меня смотрит и улыбается, словно друга встретил, по-своему что-то лопочет.

– Ну, что уставился? – Я рванул на себе ворот гимнастёрки. – Стреляй, сдаваться не буду.

– Русс! Карош! – сказал немец, два раза выстрелил поверх головы из парабеллума и пошёл дальше.

А я дождался ночи и выполз к своим. Наши под самыми стенами Смоленска окопались.

– Вот, Федя, так и не знаю, что это? То ли пожалел меня немец или антифашистом был… – Увидев меня, папа цыкнул: – Лёшка, а ты что здесь делаешь? Дуй на улицу. Посмотри, какая погода, солнце…

– Да я книжку, вот…

– Иди, Алексей, погуляй.

Уже краем глаза, у выхода из дома увидел, как поднялись друзья.

– За павших товарищей!.. – донеслось.

Как жаль, что мало узнал о войне от отца, не расспросил родственников, их друзей о том жестоком времени, а они были немногословны и ушли из жизни так рано…

Передо мной ученическая тетрадь в клеточку, странички которой исписаны плохо разборчивым почерком фронтовика.

А пока… А пока герои едут на фронт.

«На фронт, на фонт, на фронт…» – выстукивают колёса.

Два месяца подготовки в военных лагерях пролетели как один день. С утра до вечера занятия: рытьё окопов, преодоление штурмовой полосы, стрельбы, метания гранат на дальность и в цель, отработка приёмов рукопашного боя, марш-броски, опять стрельбы…. Если бы ещё кормили хорошо. Утром каша пшеничная, чай с мизерным кусочком сахара и пайкой хлеба, которая съедалась за один присест. В обед суп трататут (скушал и капут) – вода, приправленная пшеничным зерном и ломтиком картошки, за которым гоняться надо, каша гречневая и несладкий компот с двумя-тремя ягодами шиповника, которые слегка воду закрашивают. Вечером каша пшённая и опять чай, только морковный и без сахара. На фронте отъедимся, там, говорят, кормят от пуза.

Грузились в эшелон ночью. Подали товарные вагоны для солдат и два пассажирских вагона (штабные) для офицеров. С нашим третьим взводом загрузился ротный старшина со своим хозяйством и командир взвода младший лейтенант Поспелов. Первый день спали прямо на полу, один к одному, – теснотища неимоверная. На второй день на одной из станций подвезли пиломатериалы. Среди бойцов нашли плотников, отобрали помощников, и к вечеру в вагонах были готовы двухъярусные нары. Прошло два-три дня, и вроде бы свободные места появились, и, кажется, проходы стали шире. Обжились солдатики. На остановках среди чистого поля нарвали свежей травы, положили на нары под шинели, всё мягче, чем на голых досках. В вагонах пахнет мятой, зелёным горошком, душицей, клевером… – все запахи красного лета.

Для взводного и старшины выделили нары в углу, завесили их ширмой из двух-трёх шинелей. Командир взвода строгий, но бойцы его уважают. Во-первых, он уже успел повоевать с фашистами и медаль у него «За отвагу». Во-вторых, он требователен к бойцам, и требовательность подтверждал личным примером: в марш-бросках впереди взвода, на стрельбах только в «яблочко» стрелял, на построениях опрятен и чист, хотя перед этим вместе с солдатами по лужам ползал. В-третьих, мог бы ехать в штабном вагоне, как все остальные офицеры, но остался с солдатами. И, в-четвёртых, свой офицерский паёк отдаёт в общий котёл.

«Отдохнём, выспимся до фронта», – думали солдатики, когда грузились в вагоны. Не тут-то было. Командир даже на небольших остановках среди поля заставляет бегать, ползать и окапываться лопатой, штыком и другими подручными средствами. Отбежим метров за сто-двести от вагона, а обратно по-пластунски. При движении поезда в вагоне отрабатываем науку ближнего боя – приёмы с палками, имитирующие нож и винтовку, так как едем без оружия. Старшина говорит, что оружие выдадут при подъезде к фронту.

Бойцы из соседних вагонов откровенно гогочут над третьим взводом:

– Эй, третий взвод, остановка на н-ом километре, к забегу на брюхе готовьсь!

Их командиры едут в штабном вагоне и редко гоняют своих солдат.

На «шпильки» бойцов младший лейтенант не реагировал, продолжал гонять взвод. Только однажды вырвалось:

– Не обращать внимания. Хочу, чтобы выжили в этой войне. Я видел немцев. Чтобы победить, надо воевать лучше их.

И всё равно в пути много легче, чем в военном лагере, и время свободное появилось. Утром, после построения, командир на два часа уходит в штабной вагон. Вот тут и отдыхай. Коля Шугаев садится писать письмо. Письмо пишет два-три дня, отправит на станции – и затем сразу другое начинает. Перед войной женился парень, вот и тоскует по любимой. Балхаш Кундыкбаев, поджав под себя ноги, садится у открытого проёма двери и, раскачиваясь, еле слышно, распевно наговаривает что-то на своём казахском то ли песню, то ли молитву. Венька Щегольков, шут и балагур, подсаживается рядом.

– Слышь, Озеро, Большая Вода?

– Зачем озеро, зачем большая вода? Моя имя Балхаши, так меня ата и апа[2] назвал.

– Балхаш, ты что, молитву своему богу Аллаху бормочешь?

– Зачем молитва? Песня пою об утро, о солнца, о хороший день, о дерево, что зелёный, о той деревня, что далеко…

– Песню – это хорошо. Эх, братцы, тоже спеть, что ли? – Венька вскакивает и отплясывает в такт незатейливой, тут же сочинённой частушки.

Пропев частушку, Венька вновь подсаживается к казаху.

– Слышь, Кундыкбаев, а как же тебя выловили в степи? Она-то ого-го какая. Поди, поймай тебя.

– Зачем выловили? Зачем поймай? Про война акын Джамбул говорил. Каждый казах слышал. Я сам в военкомат приходил. Военком форма давал, я форма одевал.

В дальнем углу группа бойцов собралась вокруг Меньшикова. Саша Меньшиков – бывший вор-карманник (пришёл в военкомат добровольно, и вообще дивизия сформирована в основном из добровольцев). Ныне он боец Красной армии. Саша достал замусоленную колоду карт и показывает фокусы. Карты не позволены в Красной армии, но командир разрешил оставить только для показа фокусов и только в свободное время.

– Булычевский, Толя, сними-ка колоду. Ребята, видите карту? Запомните её. Кладу в середину. Митрохин, перетасуй-ка колоду.

Митрохин, медлительный деревенский парень, тщательно тасует колоду и возвращает её Саше. Тот виртуозно, веером, разворачивает карты перед зрителями.

– Карта здесь, ребята?

– Не-е! Нету!

– Пахомов, ты взял карту?

– Не-е, не брал.

– Как же не брал. Она у тебя в правом кармане.

Пахомов, лысоватый белесый парень с бородавкой над правой бровью, удивленно достаёт из кармана ту самую карту.

– Мужики, как это? Я даже не подходил, совсем в стороне стоял. Саня, как это, а?

– У нас в Н-ске говорят: «Ловкость рук и никакого мошенства».

Поезд остановился посреди степи. К вагону скорым шагом идёт командир. Дневальный, самый пожилой среди бойцов, лет тридцати – тридцати пяти, рядовой Хмыров зычно подаёт команду:

– Навести порядок в вагоне! Командир идёт.

– Ай! Шайтан! Опять ползать. Опять другой вагон смеяться, – ворчит казах Кундыкбаев, – давай паровоза ходи скорей, не надо стоять на один место, ходи, пожалуста.

Состав словно послушался казаха – медленно трогается и набирает ход. Командир на ходу заскакивает в вагон.

– Жалко, не размялись перед завтраком. Старшина, термоса приготовил?

– Так точно, приготовил! – отвечает старшина Гвоздев.

Гвоздев работал на оборонном заводе в Н-ске. До войны отслужил в армии и успел повоевать с финнами. Если бы захотел, мог бы остаться на заводе, ему броню предлагали. Не захотел. Последнее время с женой часто ругался. До развода дело дошло, зашибать стал больно шибко, а в армии не попьёшь, вот и записался добровольцем на войну. Провожала его жена. После войны, говорит старшина, у них всё будет по-другому, и деток заведут, если что, из детского дома возьмут.

– На остановке отправишь дневальных за завтраком, – напоминает младший лейтенант старшине.

– Есть!

– Ладно, – соглашается младший лейтенант с чем-то своим, может быть, с тем, что раз не удалось потренировать бойцов, то пусть уж отдыхают, – всем отдыхать.

К Поспелову подошёл Гриша Белков.

– Товарищ младший лейтенант, разрешите свеженький анекдот рассказать?

Гриша в прошлом году закончил десятилетку. Полгода работал осветителем в филармонии города Н-ска. Туда его устроил отец. Отец у него основной солист в театре, говорит, что живого Шаляпина слушал. В военкомат младший Белков пришёл добровольно. У парня феноменальная память, особенно на анекдоты. За неделю пути он пересказал все свои анекдоты на несколько рядов и порядком поднадоел бойцам.

– Белков, да откуда у тебя свежий анекдот? – удивился Поспелов.

– Мне рассказал раненый, когда мы на станции стояли рядом с санитарным поездом.

– Ну, давай чеши, «Емеля».

– «Собирает Гитлер своих генералов, разборки, значит, устраивает, почему под Москвой доблестная немецкая армия потерпела поражение. Обращается он к генералам:

– Господа генералы, кто мне скажет причину наших неудач в военной кампании под Москвой?

Встаёт их главный генерал фон Криг и говорит:

– Мой фюрер, во всём виноват русский мороз. Мы плохо готовились к войне, к русской зиме…

– Кто плохо готовился? Мы, немцы, самые умные, самые прилежные, самые дисциплинированные люди в мире… – раскричался Гитлер, слюнями брызгает, ногами топает, ни слушать, ни знать своего генерала не хочет. Надо же, вздумал критиковать немецкую нацию, а значит, самого вождя, мол, плохо готовился к войне… На визг перешёл фюрер: – Изловить русского генерала Мороза, доставить его ко мне живым или мёртвым.

Забегали фашистские генералы. Не знают: кто такой генерал Мороз, как его найти, на каком фронте воюет? К генералу фон Кригу боятся обращаться, так как Гитлер вычеркнул его из списка своих фаворитов. А Гитлер не забыл приказ, требует выполнения. Вот тогда вызывают фашисты военнопленного Иванова Ваню. В плен к немцам он случайно попал, контузило, вот и скрутили, когда без сознания был. Спрашивают его:

– Знаешь ли ты генерала Мороза?

– А как же, – говорит Ваня, – каждый русский знает генерала Мороза. Суровый он больно.

– Если поможешь изловить его, так и быть, отпустим из плена, дом, денег, жену немецкую дадим. Будешь жить-поживать да горя не знать.

– Нет, – отвечает Ваня, – его изловить нельзя. Он сам приходит.

По сей день ловят немцы генерала Мороза. А генерал Мороз к зиме новое наступление готовит…» – Рассказывает Гриша артистично, каждый персонаж анекдота представлен в лицах.

– Да это у тебя не анекдот, Белков, сказка целая.

Поезд замедляет ход.

– Или вот ещё анекдот.

– Белков, уволь, пожалуйста, – взмолился младший лейтенант. – Старшина, захвати Белкова, пусть поможет завтрак принести…

Поезд медленно тянулся на запад. Ночная мгла рассеивалась, превращаясь в белесую дымку, готовую растаять под лучами утреннего солнца. Серая утренняя свежесть через небольшие узкие оконца проникала в вагон, заставляя бойцов натягивать на себя шинели.

Вася Ерофеев, свесившись с нар, толкнул Павла.

– Паш, вставай, подъезжаем.

– Может, не пойдём, Вася? Удобно ли? Да и у командира так и не отпросились.

– Удобно. А у младшего лейтенанта я сейчас отпрошусь. – Василий на цыпочках подошёл к нарам командира.

– Товарищ младший лейтенант, разрешите, – Ерофеев тронул командира взвода за плечо.

– Ерофеев, что тебе надо? – сонно, не открывая глаз, пробурчал Поспелов.

– Товарищ младший лейтенант, сейчас станция будет, Палкино называется, там паровозная бригада меняется, стоять будем с час, если не больше…

– Ну и что? Говори, не тяни, что надо?

– Тётка у меня там. Можно мы с Пашей Зиминым сбегаем? Она рядом со станцией живёт. Метров триста будет. Можно?

– Нет.

– Товарищ младший лейтенант, тётка богатая. Мы бы на всех картошечки, молока, хлеба…

– Я сказал – нет, – Поспелов, не открывая глаз, развернулся к стенке, показывая тем самым, что разговор закончен.

– Товарищ младший лейтенант, – не унимался боец, – мы бы самогоночки принесли, на фронт же едем…

– Самогонки, говоришь? – Поспелов сел на нары.

– У неё, товарищ младший лейтенант, самогонка дюже хороша, она её на вишневых косточках настаивает.

– Мёртвого уговоришь. Ладно, Ерофеев, полчаса даю, бутылку самогонки принесёшь мне.

– Час, товарищ младший лейтенант, состав здесь очень долго стоит, пока бригады поменяются, пока паровоз отцепят, прицепят…

– Сорок минут, не минутой больше. Зимин, ты боец ответственный, за старшего будешь. Сорок минут, поняли, бойцы? – повторил Поспелов и вновь улёгся на нары, укрывшись шинелью.

– Так точно, товарищ младший лейтенант.

Состав ещё не остановился, а Зимин и Ерофеев бегом бросились к вокзалу, одноэтажной деревянной постройке, почерневшей от гари и давности, с вывеской на фасаде «Станция Палкино». Минуя вокзал, выбежали на улицу.

– Тётка хорошая, добрая, мамина старшая сестра. Муж у неё машинист паровоза, может, он нас до фронта покатит. Двое детей. Олег, брат мой двоюродный, на два года старше меня, и сестрёнка Иринка, сейчас, кажися, в восьмом классе учится. Живут богато, корова, поросёнок, огород большой. Я у них в аккурат перед самой войной отдыхал, – тараторил на ходу Вася. – Вот только где самогонку взять? Тётя Катя не гонит самогон. Обманул я младшого. Как-то само придумалось. Где взять?

– Мы ему бутылку молока принесём.

– Да ты чё, Паша, он с меня три шкуры снимет, я ведь пообещал, зверь какой-то.

– Вася, да он семью потерял на западной границе. Пока мы в тылу подрастали, он с немцами воевал. Видел, сколько ран на нём. А что въедливый и строгий – правильно, ему с нами воевать.

– Вот мы и подошли, вот тёткин дом. – Вася остановился у калитки.

Дом большой, как в Сибири говорят, пятистенок. Ребята вошли во двор, и Вася постучал в окно. На порог вышла высокая женщина в строгом чёрном платье и чёрном платке.

– Неужто Васёк? И в форме уж! Вот уже и детей на войну берут, – краем платка женщина вытерла набежавшую слезинку.

– Я уже взрослый, тётя Катя, восемнадцать с месяц назад как исполнилось. Теперь вот на фронт направляемся. Наш эшелон на станции стоит, я и решил вас навестить. Нас на сорок минут отпустили. А это мой друг, Паша.

– Застал вовремя, я уж собиралась уходить. Проходите, проходите, ребятки, я вас щами угощу, они у меня в печи. Как знала, что у меня гостенёк будет, загодя наготовила.

Женщина завела ребят в дом, усадила за стол в горенке, засуетилась, забегала, достала чугунок со щами, тарелки, ложки, хлеб, принесла из погреба крынку молока, налила в кружки.

– Тётя Катя, нам быстрее надо, не успеем, лейтенант сроку сорок минут дал, нам бы… – заёрзал Василий.

– Что, продуктов на вашу ораву? Дам. Дам, картошки ведёрко, сала, капустки квашеной да молочка крыночку – вот и все наши подарки.

– Тётя Катя, я обещал лейтенанту бутылку самогона, так не отпускал.

– Самогон у бабки Клещихи, она на краю посёлка живёт, ладно, я сейчас схожу, минут пятнадцать придётся подождать.

– Тётя Катя, а давайте я сбегаю?

– Нет, она незнакомым людям да без денег не отпустит, а мне взаймы даст.

– Тётя Катя, а где дядя Коля, Олег, Иринка?

– Николай в рейсе, Иринка в поле пропадает, сенокос, мужиков не осталось, вот девки и заправляют. А на Олега похоронку получили, полгода назад как принесла почтальонша, под городом Кировом убит, на Московском фронте в наступлении, вот закончится проклятая война, поеду могилку сынка моего искать. – Женщина вновь утёрла набежавшую слезу. – Ладно, побегу. Вы кушайте, ты, Васёк, угощай дружка своего. Скушаете, ещё наливайте. Я ещё наварю щей-то, а вам на войну, молочко выпьете, достанешь в подполе. Молока вдосталь, мы ведь коровку так и держим. На улице в погребе достанешь картофлю, там больше ведра, забирай всю, скоро молодая нарастёт, на полке сало, в кадке капустка квашеная, наберёшь в берестяной туесок. Мешок в кладовой найдёшь. Распоряжайся здесь, а я бегу уж.

Ребята ели чёрный хлеб и наваристые щи. До чего вкусно. Два месяца в военных лагерях. Гоняли будущих воинов с утра до вечера, а кормили впроголодь. Аппетит разыгрался не на шутку, умяли чугунок со щами, допили молоко. Ели б ещё, да меру знать надо и собираться пора. Вася слазил в погреб, достал картошку, квашеной капусты и шмат сала. Уложили всё в мешок и стали ждать тётку Катю.

– Тётю Катю жалко. Олежка весёлый был, меня, пацана, на вечёрки с собой брал… Что-то тётя Катя задерживается?

Наконец появилась запыхавшаяся тётя Катя.

– Держи, Васятка, проклятую, ещё теплая, – тётя Катя протянула пол-литровую бутылку племяннику. – Заждались, поди? Клещиха только-только собралась гнать самогон, при мне бутыль и накапала, а я извелась, пока бутыль наполнилась. Вы уже собрались? Молодцы. А молоко-то забыли. – Женщина юркнула в подполье и вот уже протягивала крынку с молоком и булку хлеба. – Возьмите прямо с крынкой, я обвязала горлышко тряпицей, не разлейте, несите аккуратно. Хоть по глотку, но ребяткам будет приятно. Защитники вы наши, воины мои, какие ж вы молоденькие… – Глаза тёти Кати наполнились слезами. – Вот и Олежек мой…

– Тётя Катя, не надо, не плачьте, мы того, мы отомстим фашистам, – Вася неуклюже прижался к женщине, – тётя Катя, мы пойдём, а то опоздаем.

– Идите с Богом! – И тётя Катя перекрестила ребят.

Ребята спешили к вокзалу. Паша нёс мешок с картошкой и прочими продуктами, Вася – молоко в крынке. До вокзала метров триста. Впереди тащился старик. Он нёс деревянный чемодан, перевязанный верёвкой. Непосильная ноша скрючила тщедушную фигуру. Он часто останавливался, перебрасывал чемодан с плеча на плечо, кряхтел, ворчал и, похоже, матерился.

– Васька, держи мешок.

– Дык как нести-то и мешок, и крынку? Опоздаем, вона нашего состава не видно.

– Успеем. Старику помогу. «Дык» справишься, возьми в одну руку крынку, в другую мешок, он нетяжелый. Видишь, дед загибается.

Паша сунул мешок Василию, подбежал к деду и ухватился за верёвку, перетягивающую чемодан.

– Дедушка, давай я тебе помогу.

Дед резко повернулся. На Павла смотрели злые и совсем не старые глаза. Мужик лет сорока пяти. Вот только борода лопатой. От него разило сивухой.

– Пшёл отсюда, молокосос. Хиляй своей дорогой.

Мужик с силой дёрнул чемодан на себя, верёвка лопнула. Чемодан раскрылся, и из него посыпались пачки денег в банковских упаковках. Павел оторопел, он никогда не видел столько денег. Пачки зеленых червонцев, с портретом вождя революции на купюрах, падали в дорожною пыль, и он наклонился, чтобы собрать их.

– Убери лапы, босота.

– Дяденька, я сейчас, я всё соберу…

– Пашка! Берегись! У него нож! Берегись! – истошно закричал Васька. На дорогу полетели мешок, крынка с молоком. – Паша! Я счас, я подмогу, я милиционеров позову, я счас. – И Васька со всех ног бросился к вокзалу.

Павел вскочил на ноги. На него, зажав нож в руке, наступал мужик.

– Положи, гадёныш, деньги. Урою, сволочь. Положи.

Павел со всей силы швырнул в мужика пачками денег, поднятыми с земли. Деньги попали мужику в лицо. Одна из пачек разорвалась, и листы купюр закружили в воздухе осенним листопадом.

– А-аа! – мужик озверело ринулся на Павла.

Паша, защищаясь от ножа, инстинктивно выбросил левую руку, зажатую в кулак, вперёд. Удар пришёлся мужику в подбородок. Ноги его оторвались от земли, и он рухнул в беспамятстве рядом с рассыпавшимися купюрами. Нож вывалился из обессиленной руки мужика, и Павел подобрал его. Лезвие с канавкой из добротной стали, длиной чуть больше пятнадцати сантиметров. Рукоятка костяная. На лезвии ножа надпись не на нашем языке, а на рукоятке свастика.

«Так это же фашистский нож. Сволочь мужик, из-за каких-то денег чуть не убил. Не нужны мне его деньги, я только хотел помочь. Интересно, сколько там миллионов? Откуда у мужика столько денег? – внутренняя дрожь, возникшая при виде ножа в руках мужика, постепенно уходила. – А вдруг он шпион?»

Со стороны вокзала подбежали два человека и Васька. Один из них был в форме старшего лейтенанта. Он стал собирать деньги. Другой был в милицейской форме, старшина. Он, ощупав пульс на шее так и не приходящего в себя мужика, стал вязать ему руки.

– Живой. Очухается, так чтобы руки не распускал. Чем же ты приложил ему, боец?

– Кулаком. Младший братишка всё обучал, вот пригодилось.

– Да, такой кувалдой если приложить, то не скоро очухаешься, – засмеялся старшина, глядя на Пашины руки. Затем, наклонившись к мужику, ладошкой несколько раз ударил его по щекам, помял уши. – Ну давай, мужик, открывай глаза, не волочь же тебя на себе. Он ещё и пьяный в дрязину.

– Сколько денег, а! Это кого же он грабанул? – Старший лейтенант собрал рассыпанные деньги и теперь искал, куда бы их положить. Увидел чемодан и открыл его. Глаза его широко раскрылись от удивления. – Ого-го! Егорыч, ты посмотри сколько денег! Это где же можно взять столько? Во всём городе Свердловске не наберётся столько деньжищ. Может, в Москве банк ограбил? Так мы бы знали об этом.

– У него ещё нож был, не наш, фашистский. Вот. – И Павел протянул старшему лейтенанту немецкую финку.

В это время старшина привёл в чувство бородатого мужика. Старший лейтенант тут же подскочил к нему и, тыча пистолетом под бок, заорал:

– Шпион? Диверсант? Откуда у тебя столько денег?

– Начальник, да какой я шпион, какой из меня диверсант. Всё расскажу, начальник, всё, – запричитал бородатый.

– Егорыч, – обратился старший лейтенант к милиционеру, подхватывая чемодан, – ведём его к тебе в отделение, а вы, ребята, идите на вокзал, в комендатуру, ждите меня.

– Товарищ старший лейтенант, мы с эшелона. Нас ждут, – начал было объяснять Павел, но старший лейтенант перебил его:

– Никто вас не ждёт. Ушёл ваш эшелон, минут двадцать как ушёл. Там решим, что с вами делать, как помочь. В эшелоне, поди, вас дезертирами считают.

– Нас командир взвода отпустил за продуктами, – Павел указал на мешок. – Нам Васькина тётка собрала его в дорогу. А тут этот с деньжищами.

Но ни старший лейтенант, ни милиционер уже не слышали Павла. Они вели мужика в отделение милиции.

Васька, до этого молчавший, виновато шепнул Павлу:

– Думал, не успею? Думал, убьёт тебя мужик?

– Думал, думал? Ты чё деранул-то? Оставил товарища. Мы вдвоём бы его скрутили и сами привели в комендатуру или в милицию.

– Паш, извини, испугался очень, но я ж привёл подмогу.

– Так и на фронте, чуть что, сразу за подмогой побежишь? – Павел подхватил с земли мешок и сунул его в руки Василия. – Крынку с молоком разбил, во как драпанул за помощью. – Видя виноватый вид друга, Павел смилостивился. – Ладно уж, пошли на вокзал, в комендатуру, будем ждать старшего лейтенанта.

Ребята извелись, ожидая старшего лейтенанта. Комендант появился только под вечер.

– Заждались, дезертиры? – Старший лейтенант был довольным, так и светился. – Нет, конечно, вы не дезертиры, вы красноармейцы. С вашей помощью, бойцы, раскрыто преступление государственной важности, раскрыта экономическая диверсия против нашей Родины. И посему, – старший лейтенант вытянулся во фронт и отдал честь, ребята вскочили и тоже встали по стойке «смирно», – от имени высшего командования и от себя лично объявляю вам благодарность!

– Служим трудовому народу! – хором ответили бойцы.

– Через час, ребята, будет спецпоезд, на больших остановках стоит пять-десять минут, так что нагоните свой эшелон. А это, – он протянул пакет, – для вашего начальства, чтобы не считали дезертирами.

– Товарищ старший лейтенант! А кем мужик был, шпионом?

– Мужик, ребята, которому вы хотели помочь, обыкновенный вор, байданщик[3]. Из тюрьмы вышел перед самой войной. А вот к нему приехал кореш. Так вот, этот кореш – настоящий диверсант, немецкий шпион. Он рассказал своему дружку, что немцы под Гомелем захватили тюрьму, где тот сидел за грабёж. Все уголовники пошли служить немцам, подались в полицаи, а его, так как он закончил восьмилетку, зачислили в диверсионную школу. Почти год обучали. За линию фронта забросили на парашюте. Своего напарника, с которым были переброшены через линию фронта, диверсант пристрелил. Чемодан в зубы – и в глубинку к дружбану. Показал деньги и сказал, что с ними можно жить припеваючи, как сыр в масле кататься и нос всегда в табаке. Дружки хорошо выпили, а затем разругались, якобы на идеологической почве, мол, русский вор не должен помогать фашистам, хотя врал байданщик, деньги ему покоя не давали. Ночью он зарезал своего кореша, закопал в огороде и с деньгами хотел уехать в город Н-ск, к своей сестре. Вот такая история, ребята. А деньги-то оказались ненастоящими, липовыми.

– Как это липовыми? – удивился Паша.

– Поддельными. Это подтвердил главный эксперт из Госбанка, этакий старичок, профессор экономических наук. Он и мял купюры, и на свет смотрел, и нюхал, под двумя лупами рассматривал и нашёл-таки различие от настоящих денег. Там, где бутылочка на ленте, что опоясывает сноп колосьев, отсутствует малюсенький завиточек. Говорит, что очень и очень приличная подделка. Чтобы подорвать нашу экономику, чтобы спровоцировать беспорядки в стране, немцы специально изготовили поддельные деньги и с диверсантами распространяют их по всей стране.

– Товарищ старший лейтенант, а как фальшивые деньги подрывают экономику? Ну и пусть их много, деньги и есть деньги. Кому надо беспорядки из-за денег наводить? Что их много, никто и не заметит. А может, даже лучше, что их много, всем достанутся понемногу, лучше жить будут люди.

Лейтенант почесал затылок.

– Ну, не скажите, ребята. К примеру, на рынок пришёл покупатель с большими деньгами. А тётка продаёт хлеб. Видит, у него деньги большие, и просит за булку хлеба не пять рублей, а десять. У покупателя денег куры не клюют, он и покупает хлеб за десять рублей. Теперь тётка будет продавать хлеб только за десять рублей. Простой рабочий, который танки делает, как получал, к примеру, сто рублей, так и получает сто рублей. И он может купить уже не двадцать булок, а десять на свою получку. У него, может, детей много, и их надо кормить, а получки теперь не хватает. Вот он недовольный приходит к директору и требует увеличения заработной платы. Директор увеличивает заработную плату рабочему, вследствие этого танк для государства станет дороже. Вот так.

За разговорами проскочил час. Старший лейтенант посмотрел на часы и сказал:

– Собирайтесь, с минуты на минуту подойдёт спецпоезд.

Спецпоезд остановился на отдалённом пути. Состоял поезд из пяти открытых платформ, на которых были укреплены зенитные орудия и спаренные пулемёты. Первый и последние четыре вагона состава были пассажирскими. На платформах и у вагонов стояли часовые, и часовыми были молодые девушки.

– Повезло вам, ребята. Я бы тоже не прочь проехать в этом эшелоне, – улыбался старший лейтенант.

Командира эшелона, майора по званию, нашли в первом вагоне. Выслушав коменданта, он зычно крикнул:

– Старшина! Определи бойцов.

К ребятам подбежал пожилой усатый старшина. Форма на нём сидела колом. Может, когда-то он и был бравым старшиной, но сейчас походил на новобранца, впервые одевшего военную форму. По говору он был из хохлов.

– Куды же вас опредилиты? Батальон наш в основном из дивчин. Мы с товарищем майором сами спымо на платформах, рядом с орудиями.

– Товарищ старшина, так давайте и мы на платформе расположимся.

– Та не положено. Ладно, хлопчики, пидемо до крайнего вагона. Определю к гарной дивчине.

Подойдя к последнему вагону, старшина крикнул в открытую дверь тамбура:

– Жаворонкова, примай бойцов, отставших от свого поезда.

Выскочила девушка с нашивками сержанта, возмущённо затараторила:

– Товарищ старшина, да где же я их размещу? Вы же знаете, у нас на каждой полке по двое, а то и по трое. Чтобы поспать, очередь организовали. И… и коллектив у нас чисто женский.

– Туточки тэби ни коллектив який, тута воинское подразделение, армия. Примай, Жаворонкова, примай бойцов, – старшина был непреклонен.

– Разве что в тамбуре их размещу.

– Да мы согласны хоть в тамбуре ехать. Нам бы своих догнать.

– Ну вот и добре.

Поезд тронулся. Ребята разместились в тамбуре. Подложив мешок с продуктами под головы, укладывались спать. Дверь из вагона приоткрылась. Выглянула сержант Жаворонкова. Без пилотки, короткие волосы собраны в хвостики, вздёрнутый носик покрыт мелкими веснушками. Совсем девчонка.

– Ребята, пойдёмте с нами чайку пошвыркаем.

В купе набилось девчонок в военной форме – не повернуться, однако ребятам выделили место у столика, на котором стояли два алюминиевых чайника и кружки. На салфетке горкой лежали пиленые кусочки сахара и, о чудо, с десяток конфет подушечек «дунькина радость».

– Ради такого случая будем пить настоящий фруктовый чай. – И Журавлёва достала два брикета фруктового чая. – Мама в дорогу положила. Фруктовый чай можно просто жевать. Девочки, режьте его на ломтики.

– Девушки, я сейчас, – Пашка протиснулся в тамбур, появился он со шматом сала и булкой хлеба. – Васина тётя нам передала в дорогу. Кстати, моего друга зовут Васей, меня Павлом.

– Нина, Люда, Света, Вера… – представлялись девушки.

Через полчаса ребята перезнакомились с девушками, напились чая, наелись всяческих вкусностей. Всего понемногу, но достаточно, чтобы насытиться. Ребята узнали, что из девушек сформирован отдельный женский батальон противовоздушной обороны. Часть девушек составляет расчёты зенитных орудий и пулемётов, другая часть – следящие. На рубежах обороны установят деревянные вышки, с которых девушки должны наблюдать за горизонтом и при появлении вражеских самолётов оповещать командование и армейские подразделения.

Ребята, в свою очередь, рассказали девушкам о своих приключениях. В основном говорил Вася. Он, как говорится, был в ударе. Как-никак встретил земляков, вернее землячек. Девушки, как и Вася, были в основном из Н-ска. Особенно красочно Вася описал задержание бандита.

– Вижу, у него деньжищ целый чемодан. Думаю, шпион или диверсант. Я быстренько за комендантом и милицией на вокзал. Прибегаю с подмогой, а Паша его уже обезвредил. Кулаки, видели, у него какие? Вот так мы с Пашей предотвратили экономическую диверсию. Комендант нам медали обещал. Пока временно благодарности объявил и пакет вручил, чтобы передали своему командованию…

– Врун ты, Вася, ещё тот, – с улыбкой перебила Ерофеева сержант Жаворонкова. – Я, девчата, предлагаю встретиться после войны в Н-ске. Вы, ребята, тоже приходите. Сбор возле кинотеатра «Художественный» в день победы в двенадцать часов, а затем пойдём ко мне. Я живу рядом с кинотеатром. Вот там будем пить чай и рассказывать свои военные истории. Врать можно сколько влезет.

Свой эшелон ребята догнали через двое суток в Саратове, где дивизия, получив оружие и боеприпасы, готовилась следовать к фронту.

– Товарищ младший лейтенант, рядовые Зимин и Ерофеев прибыли для продолжения службы.

– Явились, субчики, для продолжения, значит. С этой минуты вечные дневальные. Дежурство принять немедленно. Пол в вагоне отдраить. Я пойду докладывать, что дезертиры прибыли для продолжения службы.

– Товарищ младший лейтенант, мы не дезертиры, вот пакет. – Зимин достал из гимнастёрки помятый свёрток.

– «Командиру дивизии от коменданта станции…» – вслух прочитал на пакете Поспелов. – Что ещё натворили?

– Да мы, товарищ младший лейтенант, диверсантов ловили, – возмутился Ерофеев, – да мы…

– Отставить, Ерофеев, – перебил бойца Поспелов, – я спешу. Напоминаю тем, кто ловил диверсантов, к моему приходу чтобы вагон блестел.

– Товарищ младший лейтенант, это вам то, что обещали, – Зимин протянул бутылку самогона, завёрнутую в тряпицу.

– Не забыли, истребители диверсантов.

Взяв пакет и сунув бутылку самогонки в карман, младший лейтенант побежал к штабному вагону.

Бойцы обступили Зимина и Ерофеева.

– Не томи, Ерофеев, рассказывай, как добирались?

– Ерофеев, каких ещё диверсантов ты ловил?

– Зимин, где вас черти носили? Тут такое было. Вас двое суток не было, посчитали, что вы сбежали, нас особист всё допрашивал, младшого обещал под трибунал отдать. Говорил, что повезло младшему лейтенанту, за халатность не расстреляют, а направят в штрафную роту по новому указу. Как только до фронта доедем, так и зарестуют.

Вооружившись тряпкой и ведром, Вася Ерофеев травил байку о проявленном геройстве:

– Толя, Булычевский, сбегай-ка за водичкой. Так вот, ребята, там деньжищ было целых… целых три чемодана, в московском банке столь никогда не было. А деньги-то все ненастоящие, поддельные. Да так искусно сделаны, что их только самый главный эксперт из самой Москвы смог отличить…

– Да откуда он там взялся?

– Как откуда? Из Москвы. На самолёте прилетел. Так вот, вызывает по этому поводу нас генерал: «Выдать им ордена за пойманных диверсантов…»

– Ты же говорил капитан?

– Вначале капитан вызывал, потом сам генерал. Не перебивайте, а то рассказывать не буду.

– Тсс! – зашикали на недоверчивого товарища бойцы, – пусть чешет, складно получается.

– Так вот мы ему: «Товарищ генерал, не надо орденов, нам бы эшелон свой догнать». Тогда генерал приказывает: «Отправить бойцов спецпоездом скорого назначения и продукты в дорогу выделить: сахар, конфеты, чай фруктовый. Так и ехали, чаёк попивали. А фруктовый чай можно так жевать, запивай кипяточком, вкуснотища. Девчонки, ну, проводницы значится, нам только и успевали чайники подтаскивать…

Через час пришёл младший лейтенант с комиссаром полка. Поспелов построил взвод.

– Бойцы! Я пришёл к вам во взвод, чтобы поощрить отличившихся солдат, – начал комиссар.

– Рядовым Зимину и Ерофееву выйти из строя, – скомандовал младший лейтенант.

– Приказ № 55 по Н-ской дивизии, – зачитал комиссар, – рядовым Зимину и Ерофееву объявить благодарность за задержание опасного рецидивиста и предотвращение экономической диверсии.

– Служим трудовому народу! – хором ответили бойцы.

– О вашем подвиге напечатают в дивизионной газете, и будут направлены благодарственные письма вашим родным, – закончил комиссар.

– Товарищ комиссар, а нашего младшего лейтенанта не будут судить? – спросил один из бойцов.

– Нет, – ответил комиссар, – судить не будут, но взыскание ваш командир получил за превышение должностных обязанностей. Отпускать бойцов в долгосрочный отпуск он прав не имеет, даже на сорок минут. Хорошо, что всё хорошо кончается. А теперь можно разойтись. Командуйте, младший лейтенант.

– Однако дневальными остаётесь до самого фронта, – шепнул младший лейтенант Зимину и Ерофееву, пока комиссар отвернулся, и громко скомандовал:

– Встать в строй!

– Есть!

Эшелон подъезжал к Яр-ску. По обе стороны дороги, словно нагромождения торосов, торчали обломки шпал, рельсов, встречались исковерканные, сожжённые остовы вагонов. Паровоз, перевёрнутый вверх колёсами, лежал в воронке от бомбы. Состав прибавил скорость, чтобы быстрее пройти опасный участок дороги, подвергающийся бомбардировке.

– Однако, часто сюда немец наведывается, воронка на воронке, а железка целая.

– Потому целая, что её после бомбёжки ремонтируют.

Проскочить опасный участок дороги не удалось. Завыла сирена, в небе закружили немецкие бомбардировщики. Поезд резко затормозил. По вагонам понеслись команды:

– Воздушная тревога! Бойцам покинуть вагоны!

Младший лейтенант отдавал команды:

– Разбегаться по двое-трое, не метаться, у страха глаза велики, так и кажется, что каждая бомба твоя. Если не успели найти укрытие, вжаться в землю в любой ложбинке, голову не высовывать. Марш из вагона. После отбоя воздушной тревоги сбор здесь же.

Режущий уши свист нарастал. Кундыкбаев метнулся влево, затем вправо. «Ай, шайтан, совсем плохой бомба…». Взрывная волна подхватила казаха и швырнула в яму, где до взрыва бомбы располагался домик сортира.

Кундыкбаев по грудь стоял в зловонной жиже. Попытался ухватиться за деревянную балку, но она рассыпалась, совсем сгнила. Дотянулся до края ямы, попытался подтянуться, но земля осыпалась под руками.

– Ай-ай! Совсем худо. Как такой худой яма выползать, как вагон ходить с дурной запах? Ай-ай!

– Кундыкбаев, где ты там? – в яму заглядывал Венька Щегольков. – Фу, ну и вонища. Давай руку, вытаскивать тебя буду.

– Зачем вытаскивать, мой совсем грязный, запах плохой, совсем испачкаешься.

– Ты что, до конца войны отсиживаться здесь собираешься?

– Зачем отсиживаться? Мой сам выползать.

– Барон Менхаузен, что ли? Сам себя за волосы вытаскивать будешь?

– Зачем барон, зачем за волос?

– Заладил: зачем да зачем. Давай, говорю, руку. Тебе самому не вылезти из этой вонючей ямы.

Одной рукой ухватившись за руку товарища, другой – за выступ сгнившей балки, отчаянно отталкиваясь ногами от скользкой стенки, казах с трудом выползал из своего зловонного плена. Чтобы полностью вытащить Кундыкбаева из ямы, Щеголькову пришлось перехватить его за пояс.

– Ну вот, самому из такой ямищи ни в жизнь не выбраться. Слышь, Балхаш, нам бы в таком виде в атаку на немцев пойти. И оружия не надо, они бы до самого Берлина от нас драпали, – хохотнул Венька.

– Какой фашист атаковать? Как мы вагон ходить будем? Как с товарищ на фронт ехать будем? – чуть не плача причитал казах.

– Я тут недалеко лужу видел, наверно, водокачку разбомбили. Давай бегом туда. Таких нас в вагон точно не пустят. Придётся за поездом бежать.

И бойцы, не обращая внимания на разрывы бомб, со всех ног бросились к спасательной луже.

Бомбёжка длилась не более получаса. Из-за тучки выскочил наш ястребок и давай крутиться над тремя юнкерсами, проводившими бомбометание. И те, кое-как побросав бомбы, предпочли ретироваться.

Бойцы выбирались из ям, канав, водосточных труб и собирались у своих вагонов. Звучали команды офицеров…

– Первый взвод… Второй взвод…

– Третий взвод в две шеренги становись! – Командир прошёлся вдоль строя. – Никого не задело, не ранило?

– Никак нет, товарищ младший лейтенант, все целы, – отрапортовал старшина Гвоздев.

Поспелов остановился перед Кундыкбаевым и Щегольковым.

– Вы почему такие мокрые? И запах…

– В яму с водой упали, – шустро ответил Щегольков, – а запах, товарищ младший лейтенант, так то от немецких самолётов. Увидели фашисты нашего ястребка, а тут ещё Балхаш Кундыкбаев им кулак показал, так и обделались со страху.

Дружный смех прокатился по рядам взвода.

– …Офицерам доложить обстановку! По вагонам! – неслись команды.

Через полчаса эшелон продолжил следование.

«На фронт, на фронт, на фронт…» – выстукивают колёса.

От реки тянуло прохладой. Клубы густого тумана поднимались над рекой, словно и не осень вовсе, а серединка тёплого лета. Земля пахла нескошенной перезрелой травой.

– Эх, сколько сена пропадает! А запах-то, как у нас в Сибири.

– Войной пахнет, это точно.

– Прекратить разговорчики, лучше б внимательней следили за рекой.

– А чё, товарищ старшина, на днях, однако, здесь переправляться будем. Может быть, немца на том берегу и нету? Может быть, он до Киева драпанул?

– Наивен ты, Петя. Да как же без немцев-то, а кто нам хлеб да соль подносить будет на другом берегу? Нет, Петя, немец не дурак – такую позицию без боя отдавать. Сколько наших ещё свои головы здесь положат… Его бы с ходу долбануть, а то зароется, гад, на том берегу, не выкуришь…

– Жуковецкий, Зимин, кому сказал, прекратить разговоры, – старшина зашикал на ребят, по-отечески погрозил пальцем и, не вытерпев, проворчал: – Стратеги.

– Ребя, гляди, лодка, – перешёл на шёпот Зимин и кивком головы указал направление.

– Нет, Петя, не лодка это, а катер.

Жуковецкий навёл на него бинокль, затем, слегка толкнув старшину в бок, прошептал:

– Старшина, катер-то боевой, надо бы проверить, что за подарочек нам фашисты подбросили.

В двухстах метрах от разведгруппы, в излучине реки, просматривался речной катер, уткнувшийся в песок.

– Рассредоточиться и ни звука, – приказал старшина.

Медленно, прощупывая впереди себя землю, чтобы не наткнуться на мину, старшина ползком двинулся в сторону катера, разведчики след в след скользили за ним. Вот старшина остановился, поднял руку вверх – «Группа стой! Внимание!», сжал кисть в кулак, два пальца выкинул вверх – «Второй номер ко мне». Иван Жуковецкий подполз к старшине. Тот взглядом указал вперёд. В двадцати метрах от катера, под ветвистым деревом-кустом ракиты, прислонившись спиной к стволу, сидел часовой. Немец спал, зажав между ног винтовку и склонив голову на руки. «Понял», – кивнул головой Ваня. Отложив автомат и сняв гранаты с пояса, разведчик вытащил из голенища сапога финку. Зажав её в зубах, он исчез в высокой траве.

– Ваня, осторожней, не подорвись на мине, – шепнул вслед ему старшина.

До восхода солнца час-полтора, не ночь, но и не утро. Исчезли звёзды с небосклона, ночная мгла трансформировалась в серую полупрозрачную массу наступающего утра. Вот и очертания другого берега проявились, но совсем ненадолго. Туман над рекой усиливался, разрастался и, наконец, надёжно упрятал противоположный берег. Вокруг тишина. Ни одна травинка, ни один листочек не шелохнутся. Природа замерла перед восходом солнца. Тишина такая, что слышится стук собственного сердца.

Жуковецкий появился в десяти метрах от часового. Эти десять метров необходимо было пройти по открытой, просматриваемой песчаной полосе. Не спеша, крадущимся шагом, перенося тяжесть тела с пятки на носок, разведчик двинулся к врагу. Он был похож на тигра, подкрадывавшегося к добыче и готового прыгнуть на неё, как только та пошевелится. Предсмертный всхлип фашиста утонул в ладони разведчика. Иван хладнокровно вытер финку о его китель и только затем подал знак: «Проход свободен».

Перед катером старшина остановил разведчиков.

– Только ножами, стрелять в крайнем случае, одного взять живым, желательно офицера. Зимин, остаёшься снаружи, – шёпотом приказал старшина. – За мной. – И трое бойцов нырнули в чрево катера.

Пётр Зимин весь напрягся, прислушивался, что делается на катере, затем попытался осмотреть реку, берег, но туман ещё больше сгустился, и уже в тридцати метрах ничего не было видно. Петя обошёл убитого немца и, стараясь не касаться его, взобрался на мощную ветвь ракиты. Отсюда хорошо видна палуба катера. На катере тишина. Зимин начал волноваться. «Может быть, помощь нужна? Что-то уж слишком долго работают ребята. Старшина ещё не обстрелянного бойца взялся натаскивать. Пять минут подожду, а затем…»

Наконец на палубе появился Жуковецкий. Он закрутил головою по сторонам, ища Зимина. Петя подал условный сигнал – крякнул селезнем, это у разведчиков, можно сказать, летний пароль и, если надо, отзыв, затем жестами сообщил: «Опасности нет». Жуковецкий вытащил за собой пленного немца. Вслед появились старшина и третий разведчик Толя Лукин. Лукин совсем ещё молодой солдат. Закончил десятилетку, призван в армию, и уже здесь, на фронте, прошёл одномесячные курсы армейских разведчиков. Это его первое боевое задание, как говорят на фронте, первое боевое крещение. Он был бледен, но держался молодцом. Разведчики спрыгнули на землю и возле раскидистой ракиты стали приводить себя в порядок. Пленный немец был в кальсонах и пижаме, босиком, руки его связаны бечёвкой, изо рта торчал кляп из промасленной тряпки, лицо было перепачкано грязью и кровью, в глазах стоял испуг, его бил крупный озноб.

Ваня Жуковецкий был весь ещё в деле.

– Вот гад, старшину укусил, я ему кляп вместе с зубами в рот вбил. Старшина, тебе от бешенства придётся лечиться, – и, слегка пнув немца, проворчал: – Не тряси крупом, тебе повезло, ты отвоевался. – Затем специально для Петра добавил: – Офицер, семь человек их было вместе с часовым…

– Жуковецкий, – перебил разведчика старшина, – спроси немца, что он здесь делал и почему остался на левом берегу.

Иван, брезгливо выдернув кляп изо рта пленного, ткнув кончиком сапога, обратился к нему:

– Was machen Sie hier?[4]

– D-d-den M-m-motor repariert[5], – заикаясь и почему-то шёпотом ответил немец.

– Говорит, что мотор отказал, вот они и остались его ремонтировать, – вольно перевёл Жуковецкий.

– Ну всё, хватит прохлаждаться. – Старшина решительно встал со ствола ракиты, под которой десятью минутами раньше сидел немецкий часовой. – Лукин, сними с убитого сапоги, видишь, немец босой и размер вроде подходит.

Лукин снял с убитого немца сапоги и протянул их пленному. Тот отрицательно замотал головой. Толя замялся, не зная, куда деть сапоги, и вопросительно посмотрел на старшину.

– Чёрт с ним, пусть босиком идёт, а сапоги брось, чего мнёшься, поднимай пленного, – приказал старшина. – Жуковецкий, Зимин, остаётесь при катере. Жуковецкий за старшего, а я с Лукиным доставлю языка и обратно.

– А если немцы, товарищ старшина? – спросил Зимин, уж очень не хотелось здесь оставаться.

– Если немцы, то… – старшина на секунду задумался, – то уходите распадком, как пришли. Похоже, немцев здесь нет.

Разведчики с пленным растворились в утреннем тумане. Иван подошёл к катеру, погладил по обшивке.

– Хоть немец, а люб. Петь, ты устраивай здесь наблюдение, а я на катер, мотор посмотрю, больно руки чешутся. На катер как магнитом тянет. Знал бы ты, Петька, как по морю скучаю. Эх, душа моя морская!

– Вань, а что ж ты в разведроте остался? На тебя же с месяц назад запрос приходил из морского ведомства.

– Дела свои здесь не закончил и с вами, пехотой, уже свыкся, да и тебя, салажонок, не на кого оставить, пропадёшь без меня. Всё, хватит лясы точить, пора дело делать, туман вот-вот рассеется, – сказал Иван, по трапу взбежал на катер и скрылся в рубке, но не прошло и минуты, как он вновь появился на палубе и вполголоса окликнул Петра:

– Петь! Посмотри-ка, что у меня, – в руках он держал телефон, бобину с проводом и бинокль, – полевой телефон, связь будем держать, если надо вызвать меня, то крутанёшь ручку, а это морской бинокль, цейссовский, помощней, чем наш будет.

– Ну, с этой техникой я хорошо знаком, – сказал Пётр, беря в руки телефон. – Я ведь до первого ранения телефонную катушку тягал, только потом определился в разведку…

– Вот что ещё, Петя, – перебил Петра Жуковецкий, – помоги жмуриков сплавить, не люблю беспорядок на судне, пусть даже вражеском.

Через пять минут, покончив с убитыми немцами, Пётр принялся за обустройство наблюдательного пункта. Место выбрал удобное, отсюда будет хорошо просматриваться противоположный берег. С нашей стороны разведчика прикрывает дерево, не присмотревшись, и не заметишь. Телефонный провод прикопал песком. «Можно и отдохнуть, – подумал Пётр, занимая позицию, – вот и солнышко. Как там дома? Хоть одним глазком посмотреть бы. Как же я соскучился по братишкам, по Нюрке. А если убьют меня? Нет, погибнуть я не имею права, мне братьев надо поставить на ноги, и так взвалил всё на хрупкие Нюрины плечи».

Первые лучи солнца развеяли последние крохи тумана, коснулись поверхности воды, и сотни блестящих зайчиков заиграли в догонялки. Со стороны катера иногда доносились глухие удары, скрежет по металлу. Это Ваня ковырялся в моторе катера. Пётр внимательно осматривал вражеский берег, каждую кочку, каждый кустик, каждое деревце. «Ага, вот он, голубчик». В двух километрах от реки, в кроне одного из трех тополей, росших рядом с украинской мазанкой, блеснули блики от окуляров бинокля. «Вот и солнышко нам помогает». Пётр навёл «цейсовский» бинокль. В развилке дерева, оседлав её словно коня, сидел вражеский наблюдатель. Немец, выполнив работу, закончив осмотр противоположного берега, снял бинокль и повесил его рядом на сук. Затем, воровато оглядевшись по сторонам, достал сигарету, сделав пару затяжек, забычковал её и стал слазить с дерева по плашкам, прибитым прямо к стволу.

«Вот это прибор так прибор, кажется, рассмотрел веснушки на лице наблюдателя. Немцы-то явно за катером следят, а место для наблюдения выбрали неудачно: распадок ими совсем не просматривается и подход к реке со стороны распадка тоже не контролируется».

Вдруг на другом берегу разведчик увидел человека. Немец. Он махал винтовкой, что-то кричал. Зимин крутанул ручку телефона.

– На катере, слушаю, – ответил Жуковецкий.

– Вань, слышь, тут немец на другом берегу что-то кричит и руками машет.

– Ты, Петя, скажи ему, что часа через два мотор починю, тогда будем в гости. Пусть завтрак готовит, кофе ставит и по соточке шнапсу за знакомство.

– Шутник хренов, вот сам и скажи. Я с ними, кроме как «хенде хох» и «Гитлер капут», не шпрехаю и с удовольствием угостил бы свинцовыми пряниками.

– Ну, это преждевременно, Петя, и грубо. И, вообще, сколько ты воюешь, Петя? Третий год? Три года тебя люди учат, учат, а ты ни в зуб ногой и поговорить-то с человеком как следует не можешь. Ладно, «вот сам и скажу», – передразнил Иван Петра. – Учись, молодой, пока я жив.

И Ваня в полный рост поднялся на палубе, голый по пояс, весь перемазанный в солярке. Он махнул немцу рукой и закричал:

– Моторен швах, – и, показывая на часы на руке, продолжил: – Цвай одер драй урэн.

Немец на правом берегу что-то покричал, затем махнул рукой и удалился, а Иван, прежде чем спуститься в моторный отсек, долго стоял на палубе катера, курил и думал о чём-то своём.

Пётр с доброй завистью смотрел на друга. Небольшого роста, крепкий, мускулистый, закончил десятилетку, успел отслужить на флоте и с год до войны ходил на самоходных баржах по Иртышу. А как играл на гармошке! «Вот девчонки, наверно, таких любят». Пётр был горд, что именно его выбрал в друзья Иван, именно с ним делил котелок и шинель. Это он, Иван, из деревенского парня сделал классного разведчика. Ваня стал старшим братом для Петра. «Нет, я ведь тоже неплох. Пусть закончил, как говорят, три класса и один коридор церковно-приходской школы, пусть нет у меня способностей к этому поганому языку, зато… зато все ко мне лечиться ходят, если чем-то заболеют. Бабка научила пользовать корешками да травами. Перед самой войной фельдшерские курсы закончил, чтобы лечить коров и лошадей. Да и силой меня бог не обидел…»

А в это время в разведроте старшина докладывал капитану Углову:

– Товарищ капитан, немцы покинули свои расположения на левом берегу, правда, мин повсюду понатыкали.

– Знаю, старшина, от Ворона получили сообщение, что немцы оставили левый берег и усиленно зарываются на правом.

– Товарищ капитан, мы тут немецкий катер захватили и языка заодно. На катере я Жуковецкого и Зимина оставил…

– Ну а немец-то где, старшина? – нетерпеливо перебил капитан старшину.

– С Лукиным на улице.

– Так веди его, старшина. Что ж ты?..

– Есть! – с обидой ответил старшина и, выйдя из землянки, сердито закричал: – Лукин, чё расселся, заводи немца.

Через пять минут из землянки вышел капитан и подозвал старшину:

– Ну ты молодец, Никитич, ты у меня гений разведки. Ценный немец.

– Товарищ капитан, – обратился старшина к Углову, – разрешите вернуться к ребятам на катер? У меня там Жуковецкий и Зимин не емши.

– Подожди, старшина, минут пять подожди, немца допрошу, и вместе пойдём к катеру. Надо оценить обстановку на месте, – сказал капитан и опять зашёл в землянку.

Но дожидаться старшине пришлось не пять минут. Через полчаса забегали посыльные, засуетились связисты, и только затем появился капитан.

– Ценный немец, – ещё раз повторил он. – Жаль, что катер твой, старшина, неисправен, а теперь веди меня к нему, – распорядился капитан. – Федорчук, Панкратов, пойдёте со мной. Старшина, где твой Лукин? Лукин, хватит дрыхнуть, отведёшь немца на КП. Срочно! Доложишь, как полагается. Буду… Старшина, нам полтора часа хватит, чтобы туда и обратно?

– Хватит, товарищ капитан, с лихвой.

– Лукин, передашь майору, что буду на КП через два часа. Федорчук, захвати продпаёк, Зимина с Жуковецким надо же кормить. Федорчук, автомат мне. Всё, пошли, – капитан решительно развернулся. – Старшина, веди.

Группа, вытянувшись в цепочку за старшиной, направилась в сторону Днепра. Через сорок минут разведчики были на месте. Тропинка здесь заканчивалась, а распадок медленно переходил в прибрежный пляж. Группа остановилась.

– Где твои разведчики, старшина? – Капитан достал планшетку, развернул карту и нанёс на неё контуры распадка. – Да, подход идеальный, тут батальон можно незаметно подвести к берегу.

– Стой! Руки в гору! Я вас давно заметил, – Зимин вынырнул из кустов рядом с тропинкой. – Товарищ капитан, прошу вас на мой наблюдательный пункт.

– Хорошую позицию выбрал Зимин, вражеский берег как на ладони, – капитан перевёл взгляд на катер, – жаль, такой красавец на приколе. Ну, докладывай, Зимин.

– Товарищ капитан, немцы на той стороне ведут себя тихо. Правда, недавно приходил один, так Ваня, извините, рядовой Жуковецкий поговорил с ним на ихнем, на немецком. А Ваня сейчас на катере. Немцы думают, что свои на катере, но за катером, товарищ капитан, следят вон с того дерева, – Зимин указал на другой берег, – иногда линзами бинокля сверкают. А вот здесь, вдоль ложбины, можно к катеру подойти вплотную, и немцу с той стороны не будет видно.

– Где, говоришь, немецкий наблюдатель? – Капитан взял у разведчика бинокль и стал внимательно изучать противоположный берег. – Послушай, Зимин, что-то я на этом дереве никого не вижу.

– Да он, товарищ капитан, пять минут наблюдает, тридцать отдыхает, кофю пьёт. Вот, – Пётр достал трофейные часы, – через двадцать минут появится, поглазеет и опять отдыхать.

Минут десять капитан изучал правый берег, развернув карту, что-то наносил на неё, что-то вычерчивал.

– Ну вот, картина ясна, – капитан аккуратно свернул карту, уложил её в планшетку и обратился к старшине, – Никитич, проводи меня на катер к Жуковецкому. Что он там делает?

– Ваня мотор пытается починить. Он вас уже ждёт, – из специально оборудованной ниши Пётр достал телефон и крутанул ручку вызова.

– А это что? – удивился капитан. – Неужто связь? Ну вы даёте. Да вы на луне не пропадёте! И всё-таки, старшина, веди на катер.

Старшина, а за ним капитан перебежками достигли катера, по трапу взобрались на палубу и нырнули в рубку. У входа их встретил Иван Жуковецкий. Он уже привёл себя в порядок, лицо его расплылось в улыбке, глаза светились.

– Отвёл душу, товарищ капитан, только сейчас понял, как тянет меня на флот. А дефект я нашёл, отремонтировал дизель, хоть сейчас заводи. Я же, товарищ капитан, на флоте мотористом был, и посложнее дизеля приходилось осваивать и ремонтировать…

– Молодец, молодец, Ваня! – перебил разведчика капитан. – А можешь ты на катере разведчиков сегодня на тот берег перевезти?

– Один не смогу, а вот с толковыми помощниками можно.

– С помощниками, говоришь? Специалиста по моторам я к тебе пришлю, а сейчас обучай своего друга Зимина. – Взглянув на старшину, капитан продолжил: – Тебе, Никитич, тоже придется пойти в ученики к Жуковецкому, ты же вроде как танкистом ещё на срочной был.

Старшина и Жуковецкий заговорили одновременно:

– Да когда то было? Да я позабывал…

– Товарищ капитан, да мне легче зайцев научить курить, чем…

– Это приказ, – не слушая разведчиков, капитан развернулся к выходу.

Звякнул телефон. Капитан, остановившись в проходе, ждал. Жуковецкий взял трубку телефона. Выслушав сообщение от Петра, разведчик обратился к капитану:

– Товарищ капитан, к нам опять гости.

Капитан осторожно выглянул из рубки. На другом берегу два немца, подойдя к воде, что-то кричали, махали руками.

– Товарищ капитан, – продолжил Жуковецкий, – вы же по-немецки хорошо шпрэхаете, да и комплекция у вас, как у того пленного, их офицера. Скажите им, что мотор ремонтируем. Вон китель офицерский висит, отгладил сучок как на парад.

– Верно, Ваня! Где наша не пропадала! – Капитан набросил китель офицера, взял в руки рупор, поданный Иваном, поднялся на палубу и закричал: – Das Kommando repariert den Motor. Die Reparatur nimmt drei-vier Stunden. Die Bewachung ausgestellt. Die Russen sind nicht zu sehen. Hach Schlus der Reparatur signalisiere ich sofort: zwei rote Raketen[6].

Немцы, потоптавшись на том берегу, ушли, а капитан, проводив их взглядом, спустился в кубрик катера.

– Ваня, готовь катер через три часа. Пойдём в гости к фрицам. Будешь капитаном судна. Зимина возьмёшь в помощники. Обучай, он паренёк молодой, смышленый, – и, обратившись к старшине, капитан добавил: – Старшина, ты уж помоги Жуковецкому. Панкратова переодень в немецкую форму, вон сколько френчиков висит, – кивнул капитан на гардероб с аккуратно развешанной немецкой формой, – выбирай не хочу, на любой вкус. Пусть несёт охранение на виду у немцев. Жуковецкий, звякни Зимину: можно ли выходить?

Иван поднял трубку и, переговорив с Зиминым, доложил:

– Можно, товарищ капитан. Не забудьте толкового специалиста по моторам прислать.

– Хорошо, Иван, есть у меня человек, был водителем танка, знает моторы. Через час пришлю с Федорчуком. Пора. – Капитан неуклюже, не по-морскому, поднялся на палубу, минуя трап, спрыгнул на песок и не спеша пересёк просматриваемую с другого берега полоску пляжа.

В распадке капитана ожидали разведчики.

– Зимин, пойдёшь на катер к Жуковецкому. Будешь исполнять его приказания. Был солдатом, теперь будешь матросом.

– Да я… – заикнулся было Зимин, но капитан строгим взглядом остановил его. – Есть! – козырнул разведчик.

– Панкратов, – продолжил отдавать приказания капитан, – на катере переоденешься в немецкую форму. Будешь нести охранение на виду у немцев. Федорчук, за мной! – И капитан, а за ним и его ординарец бегом отправились в обратный путь.

В 15 часов 00 минут взвод разведчиков из разведроты и взвод автоматчиков из авангарда танковой бригады были построены в редком перелеске в трёх километрах от Днепра. Задачу перед бойцами ставил майор Решетников:

– Солдаты, ребятки, наша задача выбить противника с его позиций на правом берегу Днепра, захватить плацдарм и удержать его до прихода основных сил. Первыми переправляются на другой берег разведчики под командованием капитана Углова. Затем переправляются автоматчики старшего лейтенанта Поспелова. Общее командование осуществляет капитан Углов. Ребята, продержитесь сутки, всего лишь 24 часа, вот-вот подойдут наши основные силы. Обещаю всем ордена и медали. Командуйте, капитан. – И про себя добавил: «С богом!»

– Выстроиться в колонну по одному! – зазвенел голос капитана. – Двигаться по дну оврага. Ни в коем случае не отклоняться в сторону от тропинки, кругом мины. Старший лейтенант, замыкаете колонну. Бегом марш!

Огромная зелёная гусеница, извиваясь по дну оврага, устремилась к реке. Перед рекой колонна остановилась. Из кустов перед капитаном вынырнул рядовой Панкратов в немецкой форме.

– Панкратов, как там немцы?

– Как по расписанию, товарищ капитан, пять минут наблюдают, тридцать минут отдыхают.

– Обнаглели мы с тобой, старлей, – обратился капитан к подбежавшему старшему лейтенанту Поспелову, – средь белого дня… как говорится, либо голова в кустах, либо грудь в крестах. Слушай, Поспелов, как договорились: сидишь в распадке, пока мои разведчики грузятся на катер, переправляются и начинают шуметь на той стороне. По сигналу красной ракетой с того берега начинаешь переправляться и ты. Катер я тебе пришлю обратно. Все не войдут. Переправляй людей любыми подручными средствами, так как третьей, а может быть, и второй ходки немец не позволит сделать, это точно. До сигнала из распадка не высовываться. Немец следит за берегом.

Панкратов, наблюдающий за немцами на другом берегу, подал сигнал: «Можно грузиться десанту».

– Разобраться по три человека, – скомандовал капитан разведчикам. – По моему сигналу каждая тройка бежит на катер, и чтобы не мешкать.

Катер забит до отказа, заполнены помещения, уголки, углубления.

– Достаточно, – машет руками и кричит Жуковецкий. – Товарищ капитан, ваш выход.

На катер запрыгивает капитан. Ваня встречает командира и передаёт ему немецкий офицерский френч, фуражку с высокой тульей и ракетницу. Сам он и трое его друзей разведчиков одеты в солдатские мундиры вермахта. У них длинные шесты, чтобы оттолкнуть катер от берега. Иван становится за штурвал катера и командует:

– Эй, фашистен, ну-ка налегли на шесты, арбайтен, ребята, отталкивай. Петя, заводи мотор.

Мотор чихнул пару раз и весело затарахтел.

– Задний ход! Право руля!

Катер медленно пятится назад, затем разворачивается к противоположному берегу.

– Прямо руля! Так держать! Полный вперёд! – совсем по-морскому командует Ваня, затем обращается к капитану: – Товарищ капитан, давайте сигнал, а то немцы, наверно, беспокоятся.

Капитан два раза выстреливает из ракетницы.

– Да ты, Ваня, настоящий морской волк, – улыбается капитан, – и помощники твои асы, а ты – зайцев учить.

– Да, товарищ капитан, это уже не зайцы, волчата, точно. Ну а если серьезно, то ваш протеже, танкист Шекунов, прекрасный спец, его и учить не пришлось, так что за машинное отделение я спокоен. А вообще-то ребята молодцы, да и Петька парень что надо, смышленый, на брата моего чем-то похож.

Вот и правый берег. Катер уткнулся в песок.

– Ребята, вперёд! – скомандовал капитан и первым прыгнул в воду, за ним посыпались бойцы. – Быстрее, ребята! – торопит капитан. – Чем быстрее будем действовать, тем неожиданней будет удар, тем меньше будет потерь.

Увидев среди десантников старшину, капитан окликнул его:

– Никитич, ты куда?

– Та справятся на «крейсере» без меня. Разрешите с вами?

– Не разрешаю! – капитан, развернув старшину, слегка подтолкнул его к катеру. – Не разрешаю, обеспечишь переправу других групп, в первую очередь разведчиков. Выполняй!

План Углова удался. Немцы не ожидали появления русского десанта. Разведчики, ворвавшись во вражеские траншеи, действовали молча. Они уничтожали врага прикладами и расстреливали из пистолетов, резали их ножами и душили руками. Исход боя был предрешён в течение нескольких минут. Немцы дрогнули и бросились наутёк, показали спины.

– Ребята, за мной! Вперёд! – Капитан не смотрел назад, он знал, что его разведчики рядом, они умрут, но его команды выполнят. – Ворвёмся во вторую линию обороны на спинах противника.

Со стороны немцев ударил пулемёт, в первую очередь скосив своих же убегающих. Разведчики залегли.

– Вот гад, по своим лупит.

– Миша, раз ты в немецкой форме, так ты уже и свой для фрицев?

– А я, Саня, совсем забыл, что на мне немецкий френчик.

– Приготовить гранаты! – зазвенел голос капитана. – Бросать по моей команде и сразу же приготовить вторую. Огонь!

Загремели взрывы гранат, осколки градом застучали по земле.

– Вперёд! – Капитан вскочил и, пробежав метров пятнадцать, скомандовал: – Бросай гранаты! Ложись! Приготовить гранаты!

Во вторую линию обороны разведчики ворвались под разрывы своих же гранат. Немцы так и не успели поднять голов. Ближний бой в окопах был скоротечен. Разведчик силён особенно в рукопашном бою. Немцы, бросая оружие, бежали. Панкратов, завладев немецким пулемётом, расстреливал убегающих.

– Товарищ капитан, может быть, упадем на хвост фашистам, глядишь, до самого Киева довезут, – расплылся в улыбке всеми тридцатью двумя зубами Федорчук.

– Может быть, Саша, может быть, – капитан был серьёзен, – через полчаса немцы очухаются, будет нам «Киев». Так вот, встретить их надо как полагается, поэтому передай ребятам, чтобы собрали трофейное оружие и подошли ко мне. А теперь найди мне Кушакова. Мне нужна связь. Где Кушаков?

– Где-то здесь, я его видел, – ответил Федорчук и во всё горло закричал: – Кушаков, к капитану!

К Углову подбежал небольшого роста, кругленький, словно колобок, боец. Рации при нём не было.

– Товарищ капитан…

– Кушаков, – гневно прервал бойца капитан, – почему ты здесь? Где рация?

– Дык осколком в корпус, я её в окопах первой линии оставил, а я со всеми… – мямлил радист.

– Так цела рация или нет, Кушаков? И прекрати мямлить. – Капитан побагровел.

– Нет, товарищ капитан, я же говорю, осколком в неё попало, корпус насквозь, только шипит.

– Кушаков, – цедил сквозь зубы капитан, – если к утру не будет связи, то я под суд тебя отдам, в штрафбат. Ты понял меня? Понял, Кушаков?

– Так точно! – козырнул радист и припустил к траншеям первой линии обороны.

К этому времени разведчики собрались возле капитана.

– Вот что, бойцы, вторую линию обороны нам не удержать, даже если подоспеют автоматчики Поспелова. Вот-вот немцы придут в себя и обрушатся на нас всей мощью. Да и обойти нас смогут со стороны Днепра. Поэтому мы отойдем назад и займем оборону в траншеях первой линии, а здесь оставим трёх человек. Они должны принять бой и своими действиями показать, что оборону держит не менее чем взвод. Нужны добровольцы… Деркач, Сапожников и Панкратов. Ребята, как только немцы прижмут, отступайте.

– Товарищ капитан. – К Углову протиснулся ефрейтор Ниязов, в его раскосых азиатских глазах сверкали хитринки. – Мой бойца тут мина немецкий нашёл, много мина, и пехотный, и противотанковый, видно, фриц не успела поставить, во. – Ниязов протягивал капитану сумку с взрывателями.

– Прекрасно! Шерстобитов, Чуйко, заминировать вокруг, оставьте только проходы для ребят. Ниязов, командуйте!

Разведчики, обвешанные трофейным оружием, возвращались на ранее освобожденные позиции. Вдруг сержант Смирнов, возглавлявший колонну, упал на дно траншеи:

– Назад! Немцы!

– Да свои здесь, славяне! – навстречу разведчикам бежали автоматчики. Старший лейтенант Поспелов подбежал к капитану:

– Ну вы даёте, капитан, немцев накрошили что капусту!

– Элитное подразделение, обучены уничтожать врага, – не без гордости ответил капитан. – А если честно, элемент удачи и халатность немецких командиров. На этих ста метрах до вражеских окопов достаточно одного пулемёта, чтобы положить все наши группы, вместе взятые.

– Нам тоже повезло, – сказал старший лейтенант, – переправились удачно, а вот третьей группе не повезло, слышишь, как утюжат переправу. Старшина там твой командует.

Со стороны переправы слышались частые разрывы артиллерийских снарядов.

– Не повезло… – Капитан на минуту задумался, затем четким командным голосом стал отдавать приказы: – Старший лейтенант, занимаешь левый фланг обороны. Смирнов, ты со своими людьми на правом фланге. Выставите охранение со стороны реки, чтобы немцы не обошли с тыла. Я в центре. Старлей, отправь трёх автоматчиков к моим разведчикам в авангард. Федорчук, проводи, – капитан секунду помолчал и уже тихим голосом, как бы про себя сказал: – Не повезло… Думаю, что минут через двадцать немцы примутся и за нас.

Но ни через двадцать минут, ни через час, ни через два немцы так и не «принялись» за русский десант. Они были ошеломлены. Так тщательно укрепленная оборонительная линия на правом берегу была прорвана одним ударом русских. Батальон N-ской дивизии, доукомплектованный резервистами, понёс невосполнимые потери в живой силе. Батальон практически перестал существовать. В штаб дивизии, а затем и в штаб армии полетели телефонограммы.

Для устранения предполагаемого прорыва русских с киевского направления были сняты танковая бригада, моторизированная пехотная дивизия, батальон горных стрелков, невесть откуда взявшийся в степях Украины. Перед этими частями и частями, обеспечивающими оборону правого берега Днепра, немецким командованием была поставлена задача: «Во что бы то ни стало сбросить русский десант в Днепр, переправу уничтожить».

План русского командования удался. Значительная часть сил врага была снята с направления главного удара.

Загрузка на катер третьей группы десанта производилась под плотным обстрелом немецкой артиллерии.

– Быстрее! Быстрее! – покрикивал на десантников и на своих помощников Жуковецкий, – Отчаливай, твою мать! Налегай на шесты! Задний ход!

Перегруженный катерок с десантом развернулся и медленно зашлёпал к противоположному вражескому берегу. Немецкая артиллерия перенесла огонь на маленькое судёнышко. Один из снарядов разорвался за кормой катера. Мотор предсмертно взвыл и заглох. Другой снаряд разорвался прямо по курсу катера, перед его носовой частью. Суденышко подбросило как щепку. Нос его вначале вздыбился, затем клюнул вниз, и катер медленно стал погружаться под воду.

– Покинуть катер, – крикнул Иван и бросился в реку. – Петя, Петька, ты где? – Иван кричал и плавал вокруг уходящего под воду катера.

– Уф-фф! – рядом с Иваном кто-то вынырнул. – Здесь я. Чё кричишь? Саню Шекунова убило. Я так и не смог его вытащить.

– А я уж хотел нырять за тобой в машинное. Ну ты моторист что надо! После войны возьму к себе. Будем по Иртышу баржи водить.

Друзья поплыли к правому берегу. Почти у самого берега ребята увидели бойца. Он отчаянно, видно из последних сил, молотил по воде руками, иногда полностью уходя под воду.

– Старшина? Ты? – Иван за шиворот подтянул его к себе. – Положи руку мне на плечо, да не сильно дави-то. Петя, возьми у него автомат.

Наконец ноги друзей коснулись дна. Подхватив старшину под руки, разведчики побрели к узкой полоске песчаного берега.

– Ты посмотри, Петя, старшина-то в полной амуниции. Наверно, хотел записаться в войско архангела Михаила, – подшучивал Ваня, выходя из воды.

– Ну ты, герой, чем воевать-то будешь, пальцем что ли? – Старшина уже пришел в себя от купания и теперь, лежа на песке, подняв ноги вверх, выливал воду из сапог.

Медный диск солнца там, далеко, на вражеском западе, медленно скатился с небосвода, и ночь мгновенно взяла бразды правления в свои руки, окрасив всё вокруг чёрной краской. В метрах двухстах по течению реки ударил длинной очередью немецкий автомат, затем другой.

– По нашим, наверно, бьют, гады, – негромко сказал Зимин.

– Вы тут подождите меня, может быть, и правда там наши, – сказал Иван и растворился в ночи.

– Автомат-то возьми. – Но слова старшины всколыхнули лишь пустоту. – Вот бес, – проворчал он.

Появился Жуковецкий через пятнадцать минут с пятью бойцами. За плечами его висели два автомата.

– Так-то лучше, правда, старшина? Вот, взял взаймы у фрицев, а то из пальца много не постреляешь, – улыбался Иван. – Держи, Петя, отдашь два. – Иван протянул Петру один из автоматов.

Вскоре к группе присоединились ещё четыре бойца. Они, в том числе и ранее приведённые Иваном, были без оружия, на некоторых не было сапог.

– Аники-воины, чем воевать-то будете, – ворчал старшина, – хорошо, что ночь тёмная. Пойдём вверх против течения, впереди подъём более пологий, там наши укрепились.

Оттуда слышались редкие автоматные очереди и иногда вспыхивали осветительные ракеты.

– Жуковецкий, Зимин, – приказал старшина, – пойдёте впереди, я замыкающий.

Минут через двадцать группу окликнуло наше охранение, и один из бойцов повёл их к капитану.

– Нарыли фашисты здесь нор, что кроты, весь берег изрыли. Мы их, товарищ старшина, вначале из первой линии обороны вышибли, а потом и вторую захватили, и везде у них ходы сообщений, – пояснял сопровождающий их словоохотливый боец.

Капитана искать не пришлось, он сам шёл навстречу.

– Товарищ капитан, – докладывал старшина, – накрыли наш катер, вот остатки…

– Вижу, старшина, – ответил капитан. – Ребят разместишь в блиндаже, пусть обсохнут. Раздай трофейное оружие, оно там же, в блиндаже, и пусть подберут обмундирование, с мертвяков пусть снимают, не босиком же им воевать. Немцы там, – он мотнул головой в дальний угол траншеи, где лежали мертвые фашисты. – Отдых не гарантирую, с минуты на минуту жду контратаки немцев, как только бойцы обсохнут, отправишь их к старшему лейтенанту Поспелову, на правый фланг, – и, обратившись к Федорчуку, сказал: – Помоги старшине освоиться, а я проверю охранение.

Проверив охранение, капитан Углов заглянул в землянку к разведчикам. Они спали вповалку. В воздухе стоял крепкий запах потных портянок, мощный храп сотрясал воздух.

«Нет, здесь не отдохнёшь», – подумал капитан и вышел на улицу.

– Товарищ капитан, – к нему подошёл Федорчук, – мы вам соседний блиндаж присмотрели, по высшему разряду, для старшего офицерского состава.

– Спасибо, Саша.

Блиндаж оказался небольшим, но уютным. У боковых стенок, друг против друга, стояли две аккуратно застеленные походные кровати, между ними, у изголовья, расположился небольшой раскладной столик. На столе стояли открытая банка тушёнки, початая бутылка немецкого вина и закопченная медная кружка. Под бутылкой на газетном обрывке химическим карандашом было нацарапано: «Проверено! Мин нема!»

Капитан уселся на кровать, отхлебнул из бутылки. Напиток обжег горло. «Ром, похоже. – Зажевал тушёнкой и улыбнулся про себя: – Вот негодники, все-то они проверили». Затем, вспомнив про бойцов из авангарда, крикнул Федорчуку:

– Саша, срочно передай Ниязову, чтобы привёл бойцов из авангарда, и разбуди меня ровно через час, после сам поспишь.

Не снимая плащ-палатки и сапог, капитан упал на кровать. «Подушка немцем пахнет, дешёвым одеколоном и сигарета…» – мысль его так и не сформировалась, усталость сморила командира.

Но поспать капитану не пришлось. Со стороны немцев раздался мощный взрыв, затем два послабее. Углов, как заведённая пружина, оказался на ногах и уже через пару секунд был на командном пункте (эту возвышенность, по которой проходили окопы, капитан выбрал заранее, чтобы руководить боем). Из соседнего блиндажа выскакивали разведчики.

– Рвануло, похоже, в окопах второй линии, – сказал Федорчук, протягивая капитану сухарик. – Товарищ капитан, будете?

– Спасибо.

– Это моя, – рядом стоял Панкратов, – хитрая мина, строенная, пока третью не обезвредишь, к другим лучше не соваться. Я, когда уходил, её в переходе между траншеями установил. Сами суки научили, – Панкратов зло мотнул головой в сторону немцев и продолжил, обращаясь к Углову: – Помните, товарищ капитан, Витька Сысоев на такой подорвался…

– Помню, Миша, помню, – тихо ответил капитан и, обращаясь ко всем, скомандовал: – Занять свои места! Приготовиться к бою! Смотреть в оба…

На левом фланге заработал пулемёт Поспелова. Автоматные очереди и крики немцев слились с разрывами гранат.

– Федорчук, на левый фланг, узнай, что там у Поспелова.

Через пятнадцать минут запыхавшийся Федорчук докладывал капитану:

– Фрицы, пластуны, хотели подползти и забросать наших гранатами. Поспелов устроил им засаду, там их и положил.

Краешек солнца прогнал прочь ночную мглу. «Нет, днём веселее, днём и умирать не страшно, – подумал Углов и посмотрел на часы, – 6 часов 00 минут». Послышался нудный, противный вой снаряда – первый, второй, третий… Снаряды рвались в двухстах метрах перед позицией капитана Углова. Немцы утюжили вторую линию обороны.

«Значит, немцев там нет. Хорошо, что вывел оттуда своих ребят. Скоро немцы перебросят огонь и на наши траншеи», – подумал капитан и во весь голос, чтобы его услышали бойцы, закричал:

– Охранению следить за позициями фашистов! Остальным на дно окопов!

Закончив утюжить вторую линию обороны, немецкая артиллерия начала бомбардировку первой линии. Всё вокруг превратилось в сплошной ад. Земля под ногами дрожала как в лихорадке, комья земли, большие и малые, падали на согнутые плечи, на головы бойцов, земля забивалась в рот, в нос, в ушах стоял сплошной вой и грохот.

И вдруг тишина. Казалось, что голова лопнет от звенящей, зловещей тишины. Капитан поднялся на ноги, стряхнул остатки земли, посмотрел на часы. «Ровно тридцать минут продолжался обстрел. Педанты хреновы, сейчас начнут атаку», – подумал капитан и выглянул из-за бруствера. Немцев ещё не было.

– Приготовиться к отражению атаки врага! – Голос капитана, охрипший от войны, сталью зазвучал над позицией. – Старшина, доложить о потерях. Федорчук, на левый фланг к старшему лейтенанту Поспелову. Панкратов, на правый фланг к сержанту Смирнову, – увидев, что Федорчук замешкался, капитан сурово шикнул на него: – Ты ещё здесь? Одна нога здесь, другая там, марш!

Подбежал старшина с докладом:

– Товарищ капитан, один из снарядов попал в блиндаж с ранеными, прямое попадание. В блиндаже было семь человек раненых, а также рядовой Ступенин и радист Кушаков, так что капут связи. Ещё два человека убито и ранено трое, осколками посекло.

– Жалко ребят, потери существенные, да и связь нам до зарезу нужна, – вслух сказал капитан, а про себя подумал: «Это ещё по-божески, да и от радиста толку не было. – И от этой крамольной мысли ему стало стыдно. – Да, война занятие страшное, не только убивает людей, но и калечит души, наши души. Эх, война, война! Кого пулей не убьет, у того душу заберёт…»

Вдали замаячили фигуры.

– Старшина, готовь пулемёт. – Капитан указал рукой на запад. – Вон и немцы вылезли. А денёк-то какой, бабье лето. В такой бы денёк посидеть у тихой речки, да с удочкой. Старшина, ты любишь рыбалку? – мечтательно сказал Углов и, не дождавшись ответа старшины, крикнул: – Суворова ко мне.

Подбежал рослый белобрысый боец:

– Я, товарищ капитан!

– Суворов, ты до войны плаваньем занимался, верно?

– Так точно, товарищ капитан! За сборную Москвы плавал, кандидат в мастера спорта.

– Превосходно! Так вот, Суворов, переправишься на тот берег, доложишь в штабе, что захвачен плацдарм на правом берегу, мы закрепились во вражеских траншеях, немцы контратакуют, пытаются сбросить нас в реку, есть потери, связи нет. Постарайся вернуться с подкреплением и рацией. Выполняй! Мне нужна связь.

Капитан надеялся, что вот-вот поступит приказ об отступлении или командование найдет резервы для подкрепления. Он знал, что захват плацдарма, так удачно выполненный его людьми, – отвлекающий маневр, что подхода основных сил не будет, что основные силы брошены в направлении Киева. Он был уверен, что приказ командования он и его люди выполнили, они отвлекли часть войск врага от главного направления удара. Он понимал, что если не отступит, то его бойцы погибнут на этом поле. А если отступит без приказа? А если отступит, то будет расстрелян за невыполнение приказа, а его бойцы в лучшем случае пополнят штрафные роты. Связь, нужна связь.

Разведчик Суворов не дошёл до штаба, не выполнил задания. Успешно переплыв реку, он подорвался на одной из немецких мин, которыми был буквально нашпигован левый берег Днепра. Прежде чем умереть от потери крови, разведчик Суворов с километр, подтягиваясь на руках (ног не чувствовал, боялся посмотреть назад, как он будет без ног), оставляя после себя кровавый след, полз к цели. Его воспалённый от боли мозг повторял одну и ту же фразу: «Связь, нужна связь…»

Из задумчивости капитана вывел Федорчук:

– Товарищ капитан, у Поспелова двое убиты и двое ранены. Сам старший лейтенант ранен в живот, наверное, не выживет, в себя не приходит. Командует автоматчиками сержант Береговой.

С докладом подбежал Панкратов:

– У Смирнова двоих ранило и Женьку Абрамова убило, осколком рассекло висок. Эх, жалко мужика, классный был стрелок. У него автомат заместо карандаша был, он им расписывался на спор…

– Всё, Миша, – перебил Панкратова капитан, – стрелять только по моей команде.

Приказ капитана эхом прокатился по линии обороны: «Стрелять по приказу командира!»

Немцы двигались перебежками. Они уже достигли второй линии окопов. Сработало несколько мин, установленных Ниязовым. Немцев это не остановило. Они, сконцентрировав свои силы в окопах второй линии, продолжили движение. Теперь они бежали не пригибаясь, стреляя на ходу, заливая пространство впереди себя свинцом.

– Ближе, ещё ближе, теперь пора, – шептал капитан. – Слушай мою команду! – зазвенел голос командира. – По немецким оккупантам, огонь!

Дружный залп, огонь автоматов и пулемётов опрокинул стену врага, скосил передних нападающих, задние залегли и стали зарываться в землю.

– Ребята, бейте по немецким задам прицельно, не давайте окопаться, – капитан отложил автомат, взял винтовку и произвёл несколько выстрелов по врагу.

Немцы отступали организованно, отстреливаясь, унося убитых и раненых, они скатились в окопы второй линии обороны, а затем на основные позиции. (От окопов второй линии осталось только одно название, немецкая артиллерия смешала их с землей).

– Ну, с почином, бойцы. Первую атаку отбили, – сказал капитан и, усаживаясь на дно окопа, подумал: «Сколько их ещё будет…»

Подсел Саша Федорчук.

– Товарищ капитан, позавтракаете? Принести?

– Спасибо, Саша. Попозже.

– Товарищ капитан, а немцы-то не те, которых мы вчера лупили, у них форма отличается.

– Правильно подметил, Саша. Это горные стрелки, видно, подкрепление подошло. Я с ними на Кавказе столкнулся, грамотно воюют.

Наступило фронтовое затишье. От немецких окопов потянуло эрзац-кофе.

– Эх, сейчас бы кофю, да в постель, а тут американской тушёнкой давишься.

– Семенов, может быть, тебе ещё бабу?

– А чё, можно.

– А я, мужики, после войны залезу в кровать на белые простыни, буду неделю отсыпаться.

– А я пойду учиться, на литератора, буду про вас, ребята, книжки писать.

– Ну а ты, Петя, после войны чем займешься? – Иван хлопнул Петра по плечу. – Может быть, ко мне в Омск? Устрою на катере мотористом. Тельняшка! Клёш! Все девчонки наши будут. А у нас девчонки в Омске как на подбор, одна красивши другой.

– Не-е, Вань, я домой, в деревню.

– С овцами хороводы водить да коровам хвосты крутить, так что ли, Петя?

– Дурак ты, Ваня. У нас, знаешь, какая красота, да и ребят поднимать надо. У меня ведь четверо братьев, младшему шесть лет, а старшему Павлу тринадцать, вроде взрослый, а вон чё творит. Нюра, моя старшая сестрёнка, пишет, что паршивец на фронт сбежать норовит.

– А родители, Петя?

– Мамка-то перед самой войной померла, а батю раньше в драке убили.

Вдалеке, на западе, появились и разрастались чёрные точки.

– Танки, товарищ капитан.

– Вот гады, и поговорить по душам не дадут.

Капитан в бинокль всматривался в движущиеся бронированные крепости. «Раз, два, три… девять. Эх, хотя бы одну завалящую пушчонку». Где-то под сердцем разливался холодок, а мозг, натренированный войною, уже выдавал решение:

– Старшина, подготовь шесть групп по два человека. Пусть они выдвинутся вперёд метров на пятьдесят-сто и замаскируются в воронках. Как только танки пройдут, забросайте их противотанковыми гранатами. Один бросает, другой прикрывает огнём с тыла. Федорчук, Панкратов, бегом на фланги. Пусть Береговой и Смирнов тоже выдвинут вперёд свои группы. Приказ понятен? Выполнять!

Танки приближались. Немцы поняли, что против танков русским противопоставить нечего, нет у русских артиллерии на этом берегу, поэтому двигались они нагло, иногда останавливались, чтобы выстрелить в выбранную цель. В пятистах метрах от позиций русского десанта танки остановились, перестроились во фронтальную линию (это была роковая ошибка немецких танкистов) и устремились в атаку. За танками двигалась пехота.

– Пулемётчикам огнём отрезать пехоту от танков, – голос капитана взволнованно дрожал, – ребята, бейте по немцам прицельно, заставьте их залечь, не подпускайте к нашей засаде.

Головной танк немцев, достигший позиций второго эшелона, вдруг подбросило вверх, и он завалился набок. Казалось, что неведомая пушка выстрелила по танку, мощный взрыв под днищем опрокинул его.

– Ай какой кароший, на мой мина наехал, ай молодец, давай ещё, а. – Ниязов от удовольствия приплясывал.

Остальные восемь танков остановились, затем медленно на малом ходу, как будто обнюхивая пространство вокруг себя, двинулись вперёд. Пехота же, прижатая к земле огнём наших пулеметов и прицельной стрельбой снайперов, так и не сдвинулась с места, танки ушли без прикрытия.

Иван и Петр спина к спине стояли на дне воронки.

– Слышь, Вань, уже рядом тарахтит.

– Ой, тарахтит, Петя, – передразнил Петра Иван и серьёзно добавил: – Давай повторим наши действия.

– Да помню я.

– Повторение – мать учения! Итак, после моего «пошли!» одновременно выскакиваем из воронки. Я бросаю гранату, ты заливаешь вокруг свинцом, как из брандсбойда. Я кричу «Ап!», так в цирке при исполнении номера кричат, и мы падаем на дно воронки.

– А я, Вань, в цирке ни разу не был.

– Сходишь ещё, какие твои годы. Приготовились! Пошли! – скомандовал Иван.

Взрыв гранаты друзья услышали уже на дне воронки. Танк, проскочив метров пять вперёд, остановился и завертелся на одном месте. Взрывом гранаты ему оборвало гусеницу. Танк был остановлен, но это ещё была грозная и опасная крепость. Башня его поворачивалась то вправо, то влево, ища цель для поражения, а из его чрева не переставая бил пулемёт, обливая смертельными, свинцовыми брызгами окопы десанта.

– Петя, дай твою гранату, я успокою гниду.

Граната угодила в моторное отделение. Мотор танка заглох, из него повалил густой, едкий, чёрный дым, и через секунду он вспыхнул.

– Вот так-то лучше, правда, Петя, подпалим им хвосты.

– Какие хвосты?

– А ты что, не знал, что фашисты хвосты прячут в штанах? – хохотнул Иван.

– Вань, а к нам гость, хвостатый.

В воронку скатывался немецкий танкист, его руки были прижаты к обгорелому лицу. Иван, не раздумывая ни секунды, с разворота полоснул по нему автоматной очередью. Руки немца упали, с обгорелого лица на разведчиков смотрели голубые глаза, в которых навеки застыли боль и ужас.

– Зачем? Ваня, он же раненый, он же без оружия.

– Без оружия, говоришь? А это что? – Иван достал из кобуры танкиста парабеллум и сунул его за ремень гимнастерки. – Без оружия, говоришь, к нам в гости пришли, с танками, с пушками, с автоматами пришли. Давят нас, стреляют в нас, огнём сжигают. Ну-ка выбрось гостя из воронки и приготовься к броску в наш окоп.

План капитана практически удался, шесть подбитых машин и одна подорванная на мине упокоились на поле боя. Но два немецких танка на левом фланге всё-таки прорвались к окопам и теперь утюжили их гусеницами, расстреливали десант из пулемётов.

Чуть пошатываясь на своих кривоватых ногах, привыкших обжимать бока лошади, на один из танков шёл казах Балхаш Кундыкбаев. В руках он сжимал связку гранат. Раненный в плечо, с простреленными руками, он не мог уже размахнуться и бросить её в бронированную махину. Он шёл на танк. Он шёл умирать.

– У, шайтан, шакал облезлый…

Танк стал разворачиваться. Увидев бойца со связкой гранат, водитель танка дёрнул танк назад, тявкнул пулемёт, но было поздно. Руки казаха опустились на броню танка – и мощный взрыв слился с казахскими заклинаниями. Ещё одна вражеская крепость на колесах пала. Последний, девятый танк уничтожили подоспевшие капитан Углов и его ординарец Саша Федорчук.

А на левом берегу, на командном пункте, «рвал» телефоны майор Решетников.

– …Товарищ генерал, да там, на левом берегу, цвет батальона, дивизии, да что там дивизии, цвет армии погибает… Разведчики капитана Углова и автоматчики старшего лейтенанта Поспелова… Товарищ генерал, подкрепление им нужно срочно, бой там нешуточный – и танки, и артиллерия… А мы что же, бросили их на произвол судьбы… Да не знает Углов, что отступать можно, связь прервана, да и не сможет он уже отступить, немцы расстреляют его в спину… Товарищ генерал, разрешите… разрешите мне на тот берег… Соберу бойцов… Обеспечу отступление… Так точно! Найду плавсредства… Есть!

Но майор Решетников так и не переправился на правый берег. Его плот, на котором вместе с ним находилось ещё пятнадцать автоматчиков, разметал вражеский снаряд.

И опять после очередного артобстрела над позицией повисла тишина, тяжёлая, давящая на психику.

– Лучше б стрелял, сволочь!

– Ну вот, метелить закончили, подарки разослали, сейчас в гости пожалуют, – Ваня осторожно из-за бруствера выглянул в сторону немецких позиций. – Полезли, гады, старшина, давай команду.

– Нету старшины, убило, – ответил чей-то голос.

– Тогда слушай мою команду! – Голос Ивана зазвенел сталью. – Приготовиться к отражению атаки!

Немцы двигались вначале, пригибаясь, перебежками, затем нагло, беря пример с офицера, поднялись во весь рост. Офицер, постреливая из пистолета с левой руки, размеренным шагом, как на прогулке, шёл вперед, обходя воронки и рытвины. Чья-то пуля сбила с офицера фуражку. Он остановился, поправил прическу, не целясь, выстрелил вперёд и продолжил движение.

– Левша, мать твою. Петь, дай-ка винтовку, я этому денди прическу поправлю.

– Я в него уже три раза стрелял, – сказал Петр, передавая Ивану винтовку. – Идет, гад, как завороженный, фуражку сбил, а ему хоть бы хны. Наверно, пьяный в дупель.

Иван прицелился и плавно нажал на курок. Офицер резко остановился, как будто наткнулся на стенку, затем медленно, как в кино, упал вперёд, головой на восток.

– Добро пожаловать в ад, господин офицер. Вот так стрелять надо, Петя. – Иван дружески хлопнул Петра по плечу и, возвращая винтовку, сказал: – Учись, салага.

Немцы, потеряв офицера, тут же залегли, но новая волна наступающих подхватила упавших и с новой энергией устремила к окопам, занятым нашими бойцами.

– Ребята, стрелять прицельно, чтобы каждая пуля досталась врагу! Приготовить гранаты! По моей команде бросаем гранаты и сразу в атаку, в штыковую. Если допустим в окопы, то нам хана, – голос Ивана звучал громко и властно.

Иван толкнул Петра в бок:

– Петя, держи парабеллум, незаменим в рукопашном бою.

– Ух ты! Не жалко?

«Пацан ещё», – про себя подумал Иван. Затем, выдернув чеку из гранаты, скомандовал:

– Гранатами по врагу, огонь! – досчитав до тридцати после прогремевших взрывов, Иван поднялся во весь рост, с живота полоснул из автомата двумя короткими очередями по нападавшим врагам. – В атаку! За мной! Не дрейфь, ребята!

«Как в деревне, когда мужики сходились стенка на стенку, – промелькнула мысль у Петра, – только в руках у нас вместо колов винтовки, пистолеты и ножи».

На Петра бежал длинный худой немец с винтовкой наперевес. Лицо его было перекошено злостью и в то же время страхом. Он бежал, чтобы убить его, Петра.

– Ну, иди, иди сюда, падла заморская.

Немец, целясь в грудь Петра, первый сделал выпад. Пётр заученным резким движением бросил тело влево, сделал шаг вперёд, с силой вонзил штык винтовки в грудь врага.

– Помоги-и-и… – хрипел кто-то рядом.

Пётр развернулся. На Сашке Петренко верхом сидел огромный немец, свои лапищи он сцепил на горле разведчика. Пётр отбросил винтовку, выхватил финку и всадил её в горло врага.

– Спа-си-бо, Петро…

Но Пётр уже не слышал друга. Перебросив финку в левую руку и зажав парабеллум в правой руке, он бросился в гущу врагов. Это был уже не добродушный сибирский парень, это был зверь, почуявший запах крови, готовый стрелять, резать, душить врага голыми руками…

Солнце, окутанное маревом, повисло в зените. Очередной немец упал от выстрела в упор. «Неужели конец?» – подумал Иван Жуковецкий. Немцев не убывало, они лезли и лезли. И тут со стороны наших позиций затрещали выстрелы, негромкое «ура» пронеслось над позициями. Немцы не выдержали, дрогнули, повернули, подставив свои спины. Их расстреливали в спины. В пылу драки некоторые бойцы бросились за убегающими немцами.

«Подмога, наши переправились, вовремя пришла подмога, – думал Иван, садясь прямо на землю. – Да это капитан с десятью бойцами. Всё равно молодцы. Ещё бы немного, и нам была бы хана».

– Всем назад! Всем в окопы, пока немцы не опомнились. Бегом назад! – Капитан метался среди разгоряченных от боя бойцов, выкрикивая команды. – Раненым помочь, мертвых не трогать, ребята нас простят. Быстрее! Быстрее!

Последний боец спрыгнул в окоп. Со стороны немцев заработал пулемёт.

– Опомнились, гады.

И только в окопе Иван понял, что рядом нет друга, нет Петьки.

– Эй, кто-нибудь, Зимина видели?

– Бачив! Кажись убыли, мине спас, а сам сгинув, вин там лежить. – Петренко махнул рукой в сторону немецких позиций.

Иван, не раздумывая, перемахнул через бруствер и ужом пополз к месту штыковой схватки. Пётр лежал среди трёх убитых фашистов. Его кулак, с зажатым парабеллумом, был опущен на голову врага. Иван перевернул товарища на спину, расстегнул гимнастерку и приложил ухо к его груди. «Жив! – сердце друга едва прослушивалось. – Держись, Петька! Не умирай, друг! Мы ещё твою свадьбу сыграем».

Ваня волоком подтащил Петра к ближайшей воронке, снял с себя гимнастёрку, разорвал её на ленты и на скорую руку перевязал колотые и стреляные раны друга. Взвалив Петра на спину, Иван пополз к окопам. До траншеи оставалось метров пятьдесят, когда в воздухе возник неприятный свистящий звук. Немцы в который раз производили обстрел позиций, занятых немногочисленным десантом: педантично, метр за метром вражеская артиллерия уничтожала траншеи первой линии обороны. Иван сидел в воронке, а рядом рвались снаряды, казалось, что сказочный исполин огромным молотом вколачивал в землю гигантские гвозди. На душе у Ивана было тревожно, нехорошие предчувствия охватили его. Артобстрел ещё не закончился, а Иван приготовился к броску к своим траншеям. Перед тем как покинуть воронку, он склонился к Петру и прошептал:

– Петь, полежи здесь, смотри не умирай. Нам ещё братьев младших поднимать. Полежи, пожалуйста, слово даю, я тебя не брошу.

Траншей не было, сплошные воронки и перепаханная снарядами земля. Иван яростно принялся разбрасывать землю руками. Чей-то сапог оказался под руками. Он аккуратно потянул его на себя. Тот легко подался, и в руках его оказалась часть окровавленной ноги.

– Суки! – Иван заскрежетал зубами, слёзы накатились на глаза. – Ах, суки! Я вас голыми руками…

Капитан очнулся оттого, что кто-то тряс его за плечо.

– Жуковецкий, ты?

– Жив, товарищ капитан! Думал, ты к праотцам отправился, землей тебя полностью засыпало, думал, не откопаю. Жив! Следующая атака фрицев, думаю, последней для нас будет, вдвоем, кажись, мы с тобой остались. А я вот как знал, свой прикид в последний путь надел. – Иван поправил грязную, окровавленную тельняшку. – Ну что, капитан, покажем гадам кузькину мать, устроим им напоследок шухер, сбацаем цыганочку с выходом? «Последний парад наступает…» Вот только пацана жалко, совсем ещё молодой. – Ваня ласково погладил друга, находящегося в коме, по забинтованной голове. – Эх-х, Петька! Жив ещё. Пристрелят же, гады. И спрятать его некуда.

Капитан достал из планшетки листок бумаги, карандаш, размашистым почерком что-то написал на нём, затем свернул листок вчетверо и подал его Ивану.

– Ваня, это донесение, его срочно надо отправить на тот берег, это важно. Я знаю, ты сможешь, моряк, и Петра забирай, жить ему надо.

– Капитан, какое к чёрту донесение? Доклад, что нас здесь с землёй смешали? Не пойду, я от фрицев должок ещё сполна не получил, я их, сук, зубами рвать буду, голыми руками душить буду, нет, капитан, не пойду.

– Жуковецкий, это приказ, выполняй, кому сказано. – Капитан достал пистолет, положил его рядом с собой. – Оставь мне пару гранат и шмайсер. Ну, выполняй, Ваня.

– Только ради Петьки.

Иван, взвалив Петра на спину, пополз к Днепру. Вот и река, обрывистый берег, полоска песчаного пляжа. «Ты смотри! То, что надо». Трап с немецкого катера выбросило волной на берег. Ваня уложил Петра на трап. «Должен выдержать». Вложил ему в карман гимнастерки свернутый вчетверо листок бумаги. Горько усмехнулся: «Доложишь, Петя, что все мы здесь головы свои положили за Русь, за победу, за твоих пацанов. Да, Петь, не забудь к матери моей заглянуть в Омск. Скажи, чтобы не тужила, не плакала. Скажи ей, что за брата я отомстил сполна. Расскажи ей, как мы геройски сражались. Помни нас, помни меня, Петя. Живи, друг!»

Иван по грудь зашёл в воду и с силой оттолкнул от себя плотик. Трап с Петром подхватило течение, а Иван развернулся и бегом бросился обратно на выстрелы, в вечность.

22 – 29 сентября 1943 года советским войскам удалось захватить очень важные плацдармы на правом берегу Днепра севернее и южнее Киева.

5 ноября 1943 года части Украинского фронта ворвались в Киев. После ожесточённых боёв город Киев был освобождён.

– Заходи, заходи, Петя!

– Тёть Надь, я хочу пригласить дядю Володю в школу на встречу с фронтовиками, и концерт мы им приготовили. Вы тоже приходите.

– Вон он, на кухне сидит твой фронтовик-алкаш. Приглашай, если сможешь. Вторую неделю пьёт. Где только деньги берёт?

За столом, подперев ладонями подбородок, сидел дядя Володя. Перед ним на выцветшей клеёнке стояла бутылка водки, опустошённая наполовину, а рядом лежала старая, пожелтевшая фотография женщины с добрыми и грустными глазами. По лицу дяди Володи катились крупные слезинки и терялись в натруженных, мозолистых ладонях.

– Дядя Володя?

– Ты, Петя, не обращай внимания на слёзы. То водка его плачет, достанет карточку своей немчуры, пьёт и плачет.

– Дура ты, Надя, как есть дура. Эх, Петька, эта женщина, – дядя Володя взглядом указал на фотографию, – с того света меня вытащила, а я… а я её сына убил, она как мать выходила меня, а я её сына безоружного расстрелял.

Очередная слеза покатилась по щеке дяди Володи, а рука потянулась к бутылке.

– Дядя Володь, расскажите… только не пейте, пожалуйста.

Дядя Володя с минуту размышлял, затем отодвинул стакан на другой конец стола.

– Ну да ладно, Петя, слушай. Облегчу свою душу.

Глуховато и совсем не пьяно дядя Володя заговорил:

– Я тогда чуть постарше тебя был. На фронт пошёл сразу после выпускного. В военкомате год себе добавил. Детдомовский я, родных у меня нет…

Природа ликовала. Проснувшееся солнце улыбалось. Раннее утро ласкало прохладой.

Володя Осинцев, не спеша, наслаждаясь красотой раннего утра, возвращался в разведроту. Володе и девятнадцати нет, а он два года на фронте, опытный разведчик, десятки раз ходил в тыл врага и не одного «языка» привёл. Три ранения и контузия – это вам не хухры-мухры. Вчера отпросился у старшины к телефонисткам в штаб, недавно познакомился с тоненькой девчонкой. Всю ночь проходили, держась за руки.

– Светка, Светочка, Светочек… – напевал Володя.

– Schiesse nicht, Iwan! Ich ergebe mich. Schiesse nicht![7]

Володя заученным движением рванул автомат с плеча, щелкнул предохранителем, резанул короткой очередью на звук и только после этого увидел немца. Это был совсем молодой немец, возможно, одних лет с Володей. Хватаясь за ветки деревьев, он медленно оседал на землю.

– Es tut mir weh. Ich habe immer geahnt, dass man mich unbedingt totmacht… Nicht weit von hier lebt meine Mutti, in Dorfwald[8]. – Немец трясущейся рукой расстегнул карман гимнастерки и достал фотографию. – Das ist meine Muter, das ist meine Mutti, Mutti…[9]

Фотография выпала из руки, последние конвульсии пробежали по телу немца.

– И откуда ты только взялся. Я же не виноват, что реакция у меня такая. Да не я пришёл к тебе, а ты ко мне, меня же убивать.

Володя подошёл ближе, поднял фотографию. С фотографии смотрела немолодая, но ещё красивая женщина. Володю поразили глаза, они источали материнскую доброту и ласку.

У Володи никогда не было мамы. Воспитывался он в детском доме, и фотография всколыхнула детские мечты. Как мечтал Вовка найти маму! Володя аккуратно обтёр фотографию рукавом и машинально положил в карман гимнастерки.

«А немца надо бы похоронить», – подумал он.

Володя достал трофейную финку и стал искать место для ямы. Но яму рыть не пришлось, недалеко в кустах был выкопан окопчик-схорон, в котором немец отсиживался.

«Дезертир, наверно».

Разведчик перенёс немца в окопчик и, помогая ножом, засыпал землёй. Затем из молодой сосёнки вырезал две палки, связал их бечёвкой, изготовил что-то наподобие креста и установил над могилой. Таких крестов тысячи видел Володя на своём фронтовом пути. Вот и ещё один.

– Эх, немец. Сидел бы и сидел в своём схороне. Может, жив бы остался и к мамке своей дошёл бы. Эх-х…

Володя сел на пенёк рядом с могилкой немца, закурил. Радужное настроение испарилось. День больше не казался таким прекрасным. На душе было муторно. Хотелось плакать.

– Всё равно ты фашист. Сколько наших, наверно, положил, прежде чем к маме решил бежать.

Володя резко встал, носком сапога закопал окурок и бегом, так как опаздывал к побудке, бросился в направлении разведроты. Через полчаса разведчик докладывал старшине о прибытии, ни словом не обмолвившись о случившемся.

– Ты что же, Володя, такой смурной? Поругался, что ли, с подружкой?

– Спать, Никитич, хочу.

– Ладно, поди поспи часика два.

Старшина, Молчанов Антон Никитич, пятидесятидвухлетний сибиряк, любил Володю как сына и делал ему всякие поблажки в нелёгкой солдатской службе. Да и как не любить, ведь осталось-то в разведроте трое их, старослужащих: старший лейтенант Егоров, он – старшина – и этот мальчик. Остальных ребят, которые вместе с ними пришли в роту, покосила война проклятая. «Пусть земля им будет пухом. Вечная им слава!»

Сам старшина попал на фронт в сорок втором году, после того как получил одновременно две похоронки на своих сыновей. Долго обивал пороги военкомата, не хотели брать, говорили, старый, мол. Да он ещё в четырнадцатом году воевал с немцами. Разведчик-пластун, два креста с той войны. Добился-таки своего. Два года на фронте, а они, молодёжь, его берегут, а беречь-то их надо, а не его. Вот опять уходят ребята на смерть. А Володя так похож на его младшего, и не только внешне, но и характером – весёлый, добрый. А как возмужал мальчонка. Совсем пацаном был в сорок втором, когда попал в разведроту при штабе дивизии, благодаря ему, старшине, и остался паренёк в разведчиках.

Володя спал нервно. Во сне ему снились глаза немца, наполненные болью, и укоризненный взгляд его мамы с фотографии.

Ровно в 13 часов 00 минут Володю разбудил старшина.

– Что же тебя так беспокоит? Во сне вскрикиваешь, бормочешь. Разведчик должен спать, как мышь.

– Да кошмары замучили. Я… – Володя хотел было рассказать старшине утреннюю историю, но тот перебил его:

– В 14 часов 00 минут сбор возле землянки старшего лейтенанта с полной боевой выкладкой. В тыл к фрицам пойдёте, пять человек. А меня старшой не взял, стар, говорит, да я…

– Никитич, товарищ старшина, я же не успею…

– Не беспокойся, Володя, боекомплект и продпаёк я на тебя получил. Вещмешок уложен. Автомат проверил, почистил, не следишь ты за ним. Вот с задания вернешься – в наряд у меня пойдешь вне очереди.

– С удовольствием, товарищ старшина! – Володька вскочил с нар, вытянулся в струнку, отдал честь. Детская озорная улыбка озарила его лицо. – С удовольствием, Антон Никитич!

– Что значит с удовольствием? Ох! Распустил я вас, вот вернётесь с задания – семь стружек сниму. Ладно, на вот, перекуси, – и старшина, как фокусник, достал полбуханки хлеба, шматок сала и котелок с наваристым борщом, – ешь.

– Спасибо, Никитич, балуешь ты меня, – Володя набросился на еду.

«Эх, ребятки, детки вы мои, вам бы только жить да жить, а вы под пули…» – про себя подумал Никитич, а вслух сказал:

– Ешь, Владимир, да к старшому. Задание сложное, по немецкой земле придётся ползать.

В 14 часов 00 минут группа разведчиков, уходящих на задание, построилась перед землянкой старшего лейтенанта Егорова. Старшина сидел у входа на пенёчке и курил. Егоров прохаживался вдоль строя.

– Бойцы! Сегодня, вернее, завтра, в 2 часа 00 минут группа уходит в тыл врага. Задание – углубиться в оборону противника на тридцать километров. Нанести на карту огневые точки противника: доты, дзоты и так далее, но самое главное – необходимо определить точное местонахождение объекта «Z», его охрану, захватить и вынести со второго эшелона обороны немцев «языка». Вопросы?

– Товарищ старший лейтенант, что это за объект «Z»? – Женя Соколов, как в школе, тянул руку вверх.

– Объект «Z» – то ли завод, то ли полигон для проверки новой техники, а может быть, просто пустышка. С воздуха объект не обнаружен, так как расположен в лесном массиве. Наша задача – если такой объект есть, нанести его координаты на карту и, по возможности, определить, что же за новая техника у немцев. Ясно? – сказал Егоров и посмотрел на часы. – А сейчас проведём занятия по картографии. Карту района разведки, – старший лейтенант похлопал по планшетке, – изучить основательно, любой квадрат карты должны нарисовать по памяти. Антон Никитич, – (старший лейтенант Егоров обращался к старшине только по имени и отчеству и только на «вы», наверное, потому, что сам был сугубо штатский человек. В армию Егоров пришёл добровольно из сельхозинститута и в разведроту попал случайно, но про таких говорят: «Гений, разведчик от бога»), – Антон Никитич, вы проводите занятия и тщательно проверьте снаряжение, как говорится, до ниточки. – Увидев, как недовольно буркнул душа компании, авторитет среди разведчиков Женя Соколов, старший лейтенант обратился к нему и группе: – Соколов… Женя, перестань ворчать. Я знаю, вы опытные разведчики, не раз ходили в тыл врага, но и меня вы знаете… как там у Суворова: «Тяжело в учении – легко в бою». Задание сложное и опасное, так как мы пойдём по земле врага, где каждый кустик, каждая кочка, а тем более человек нам враждебны. Поэтому и группа наша из самых опытных разведчиков. Ясно? Антон Никитич, я в штаб, буду через час-полтора. Ещё раз обращаюсь ко всем – карту знать назубок. Ясно?

Старший лейтенант подошёл к Володе.

– Ты что такой мрачный?

– Товарищ старший лейтенант…

– Помоги ребятам, – перебил его Егоров, – ты у нас самый опытный и грамотный… Бегу, в штабе ждут.

Занятия у разведчиков затянулись. Сам старший лейтенант проверил каждого разведчика на знание карты. Все квадраты района поиска были досконально просмотрены, приметы, особенности были изучены и описаны по памяти. Старшина проверил у разведчиков боекомплекты и укладку вещмешков, по несколько раз заставлял чистить личное оружие. Наконец, в 19 часов 00 минут занятия закончились.

– Антон Никитич, – отдавал распоряжения старший лейтенант, – проследите, чтобы разведчиков накормили в первую очередь. После ужина спать. В 1 час 00 минут сбор возле моей землянки в полной боевой готовности. Ясно? Ребята, что приуныли? Вот разобьем врага в его же логове и по домам.

– Запросто разобьем, товарищ старший лейтенант, если старшина нам по сто грамм нальёт, – Женька Соколов хитро улыбался.

– Нет, ребята, алкоголь плохо влияет на реакцию. Вот после задания и я не откажусь с вами принять по сто грамм.

– Замётано, товарищ старший лейтенант.

Заснуть Володя не мог, перед глазами стоял убитый им немец. Володя тронул за плечо Женьку:

– Слышь, Жень, я немца сегодня утром убил. Он…

– Вова, да сколько мы их с тобой на тот свет отправили. Давай спи, не мешай, выспаться надо, – прервал Женя друга, повернулся на другой бок и тут же отключился.

Володя так и не поспал как следует, проворочался на нарах до побудки.

В 1 час 00 минут группа разведчиков во главе со старшиной стояла перед Егоровым. Старший лейтенант придирчиво осматривал каждого разведчика. Маскировочный халат плотно пригнан и не мешает движениям. Нож у пояса в самодельных ножнах, нож в потаённом кармане за голенищем сапога. Пистолет под мышкой в специальной кобуре – придумка старшего лейтенанта, подсмотрел в иностранном фильме ещё до войны. Гранаты и два запасных диска к автомату приторочены к поясу и, наконец, пригнанный к спине вещмешок с патронами россыпью, двумя автоматными дисками и тремя гранатами.

Страшная сила – разведчик, готовый к поиску, к выполнению задания.

– Попрыгали, – старший лейтенант и его группа с минуту прыгают на месте, а старшина прислушивается – не звякнет ли у пояса или в вещмешке у разведчика. Всё уложено, всё пригнано. – Ну, выступаем, нас ждут на передовой, – разведчики гуськом двинулись за старшим лейтенантом.

В июле 1944 года войска Белорусского фронта достигли границ Восточной Пруссии. Немецкие войска дотами и дзотами вгрызлись в землю, пытаясь из последних сил остановить Советскую армию. С ходу протаранить оборону немцев не удалось, поэтому по всему фронту завязались так называемые оборонительные бои. За время вынужденных оборонительных боев, или, как выражается пехота, топтания на месте, прифронтовая полоса обрастает хозяйствами и тыловыми службами.

Вот разведчиков окликнула служба охраны артиллеристских складов. Блиндажи, окопы и просто навесы из брезента приспособлены под временные склады. Сотни, тысячи ящиков со снарядами подготовлены для батарей, разбросанных по всему фронту.

– К наступлению готовятся…

– Во жахнет, если прямым попаданием…

– Прекратить разговорчики, – строго цыкнул на разведчиков старшина.

А здесь разведку остановил караул миномётчиков. Грозные легендарные катюши ждут своего часа, чтобы огнём спалить, выжечь врага.

Не доходя до второй линии обороны, к разведчикам присоединились сапёры, вечные труженики фронтов: капитан и два ефрейтора.

– Вот, старлей, привёл к тебе лучших сапёров, проложим тебе дорожку в тыл к врагу, – сказал капитан и, указав в сторону своих бойцов, продолжил: – Мои ребята вчера ночью проделали проход до колючки. Мин было до е… на каждый сантиметр по мине.

Старший лейтенант не ответил, только кивнул. Перед заданием Егоров становился молчаливым, даже слегка меланхоличным. Но разведчики знали, что в случае опасности старший лейтенант мгновенно преображается. В сложной и, казалось, безвыходной ситуации принимает всегда правильные решения и не раз выводил группу из-под удара врага.

Передний край встретил разведчиков всполохами осветительных ракет, редкими очередями трассирующих пуль. Спустившись в траншею, группа по ходам сообщений вышла на рубеж. Отсюда через заграждения и передний край немцев группа должна выйти в тыл врага.

Старший лейтенант целую неделю высматривал и выбирал участок для прохода, а на этом участке изучил каждое деревце, каждый кустик, каждую кочку. «Только бы немцы не заметили вчерашнюю вылазку сапёров. Если заметили, то подготовят засаду, ноги уж точно не унести».

Егоров, приподняв голову над бруствером, до рези в глазах всматривался в темноту, а его мозг, как машина, просчитывал варианты отступления при засаде. Старшего лейтенанта отвлёк старшина.

– К нам гости, товарищ старший лейтенант.

К разведчикам подходила группа офицеров дивизии. Возглавлял группу майор Свиридов, недавно переведённый в боевую часть из Омского пехотного училища, как говорят на фронте, не нюхавший пороха. Майор, поздоровавшись с Егоровым за руку, тут же начал излагать план переброски разведчиков, но старший лейтенант Егоров перебил его:

– Товарищ майор, план утверждён и доведён до командиров подразделений. Разрешите…

– Не разрешаю. Мне поручено обеспечить безопасную переброску вас и ваших людей в тыл к врагу, и я сделаю всё, как полагается. Я вчера весь день потратил, тренируя людей. Итак, – продолжил майор, обращаясь к свите, – товарищи офицеры, до операции осталось двадцать пять минут, сверим часы. Капитан Чухонин, выдвигайте своих пулемётчиков на подготовленные рубежи. Артиллеристы и миномётчики, расчёты в полную боевую готовность…

Да, теперь-то старший лейтенант на сто десять процентов был уверен, что немцы на этом участке приготовили засаду: «Вот и осветительные ракеты прекратили пускать. Затаились…»

Егоров подозвал старшину.

– Антон Никитич, выручайте. Возьмите у Чухонина трёх-четырёх автоматчиков – и до колючки. Минут пятнадцать поелозьте там и обратно. Ясно?

– Да понял я, у меня ведь тоже душа не на месте. Устроили тут цирк…

Старший лейтенант, повернувшись к разведчикам, отдавал команды:

– Группа, слушай мою команду! Выполняем вариант два. К квадрату «А», Соколов, вперёд, я замыкающий, бегом марш!

Майор вначале опешил, затем побагровел и вслед удаляющемуся старшему лейтенанту угрожающе зашипел:

– Отставить… Невыполнение приказа… Да я вас под суд…

Но старший лейтенант уже не слышал его. Разведчики скрылись во мраке ночи.

«Эх, не успел проводить ребят, – подумал про себя старшина, незаметно перекрестил ночную мглу, поглотившую группу. – Храни вас Бог!» – и только затем обратился к майору:

– Товарищ майор, разрешите выполнять задание? Думаю, старший лейтенант прав – здесь засада. Товарищ майор, разрешите? Отвлечём немца и поможем ребятам перейти линию фронта в квадрате «А».

– Что ж, выполняйте, – как-то скучно ответил майор и, обращаясь к ротному, приказал: – Капитан Чухонин, выделите старшине четырёх автоматчиков.

Через 15 минут старшина и четверо автоматчиков были у колючей проволоки.

– Вот что, ребята, на всякий случай заройтесь в землю и внимательно следите за противоположной стороной, а я за нервы фрицев подёргаю.

Старшина подполз к заградительной линии, достал из кармана бечёвку и один конец прикрепил к проволоке. Затем отполз метров на десять в ближайшую воронку и дёрнул за бечёвку. Звон пустых бутылок и консервных банок разбудил ночную тишину. Старшина вжался в землю. Где-то чуть в стороне тявкнул пулемёт, там же в стороне взвилась осветительная ракета, и опять тишина. «Егоров прав, проход специально открыт, чтобы заманить разведчиков. Немцы явно приглашают в гости. Пора уходить».

Сделав знак автоматчикам – «отход» – и поколдовав минут пять возле проволоки, старшина пополз к своим позициям.

А в это время на немецкой стороне обер-лейтенант Зигель докладывал в штаб майору Бергеру из контрразведки.

3 часа 25 минут, телефонный разговор

Зигель: Господин майор, русские зашевелились. Группа из пяти человек подползла к проволоке, затем вернулась обратно. Думаю, готовят проходы. Жду ваших указаний.

Бергер: «Гостям» пора бы и появиться. Обер-лейтенант, может быть, русские заметили наблюдающих?

Зигель: Никак нет, господин майор, не заметили. У меня опытные и подготовленные солдаты. Специалисты своего дела.

Бергер: Направьте своих специалистов к проволоке, узнайте, что там делали русские, и на всякий случай усильте охрану. О результатах докладывайте немедленно.

Зигель: Есть! Господин майор.

3 часа 45 минут

Возле колючей проволоки раздался взрыв. Тотчас над позициями взвились осветительные ракеты. Десятки пулемётных очередей со стороны немцев и со стороны наших взрыли нейтральную полосу.

4 часа 00 минут, телефонный разговор

Зигель: Господин майор, ефрейтор Генкель подорвался на русской гранате. Хитроумная растяжка.

Бергер: Я поздравляю вас, обер-лейтенант. Русские обыграли нас по всем статьям. Думаю, что их разведка уже у нас в тылу. Вы со своими специалистами в полном дерьме. Срочно обследуйте линию обороны дивизии, найдите следы русских. Вы поняли?

Зигель (в сторону): Свинья, штабная крыса, ж… не может оторвать от стула. (В телефонную трубку): Так точно! Понял!

Разведчики спешили, по ходам сообщений бежали к квадрату «А». Рядом с Егоровым бежал капитан сапёров.

– Ну ты даёшь, старлей. Ведь не простит, засудит майор. В штрафную отправит.

– Дальше войны не отправит. А там засада, я печёнкой чувствую. А ты что за мной увязался?

– Я задание получил, в твоё подчинение. Слышь, старлей, а в квадрате «А» минная обстановка вообще не разведана.

– Вот ты и разведаешь, и проход проложишь.

Капитан обиженно замолчал.

В квадрате «А» разведчиков дожидался командир роты Великанов, нисколько не соответствующий своей фамилии, небольшого роста, щуплый, но жилистый пехотный офицер. Он сразу же начал излагать обстановку. Егоров слушал и не перебивал, хотя обстановку знал не хуже ротного, участок изучил также основательно.

– Вон там, – указывал рукой ротный, – темнеется лес, а чуть правее, сейчас увидите, фриц пускает осветительные ракеты, там пулемётное гнездо. Ракеты немец пускает ровно через десять минут, хоть часы сверяй.

Великанов достал из кармана часы луковицу, но раскрыть не успел – над позициями взвилась осветительная ракета, и все инстинктивно пригнулись.

– Пулемётные гнезда, – продолжил ротный, – пристреляны, так что при отходе, если что, пропасть не дадим. Звякну артиллеристам и миномётчикам, они прикроют огоньком. Дивизия не спит, на вас работает.

– Вот и плохо, что не спит. Думаешь, немцы не видят, не чувствуют?

– Слушай, Егоров, я тебе сейчас своего солдата пришлю. Он к немцам лазал, притащил термос кофю. Дрянь несусветная, эрзац.

– С этого надо было начинать, Великанов. Если твой боец проход знает в минном поле, то ему цены нет.

– Саня, – обратился капитан Великанов к такому же невысокому, щуплому ординарцу, – приведи сюда Кирюхина.

– Он уже здесь, вы же сами приказали ждать ему, – ответил ординарец и крикнул в темноту: – Кирюхин, тебя капитан зовёт.

Из темноты вырос ещё один малорослый солдатик.

– Товарищ капитан, рядовой Кирюхин…

Егоров невольно улыбнулся.

– Великанов, у тебя вся рота такая, извини, малорослая?

– Зато пулям кланяться не надо, – отшутился командир роты, – да у меня в роте и самый высокий в дивизии солдат есть, только мы его бережём.

– Послушайте, рядовой Кирюхин, – обратился командир разведчиков к бойцу, – вы сможете провести нас к переднему краю немцев?

– Так точно, товарищ старший лейтенант. Я не раз к ним в гости ходил, сам проход делал…

– Как вас зовут? – перебил старший лейтенант бойца.

– Рядовой Кирюхин.

– Имя ваше, рядовой Кирюхин.

– Василий.

– Моё – Сергей, давай на «ты». Вот что, Василий, проведи нас по своему проходу, будь другом, мы и так время много потеряли.

– Провожу.

Егоров повернулся к капитану-сапёру и пожал ему руку.

– Спасибо тебе, капитан, за поддержку, сегодня ты со своими можешь отдыхать.

– Я провожу вас до колючки, а затем вместе с Кирюхиным вернёмся обратно, – предложил капитан-сапёр.

– Согласен.

Группа перевалила через бруствер и, вытянувшись в змейку, сливаясь с землёй, заскользила к позициям врага. Возле колючей проволоки группа остановилась. Старший лейтенант подполз к Кирюхину и тот зашептал ему в ухо:

– Товарищ старший лейтенант, окопы немцев в пятидесяти метрах, слева и справа пулемётные гнезда. Ползите вон к тому леску, там ответвление от основной траншеи ведёт к лесу, немцы сортир себе устроили, в ней охранения нет. Патрулируют фрицы через двадцать – тридцать минут.

– Спасибо, Вася, ты не знаешь, как помог мне, нам, – Егоров сжал ладонь Кирюхина, – теперь возвращайтесь.

– Товарищ старший лейтенант, возьмите меня в разведчики.

– Вернёмся, возьму.

Разведчики нырнули под проволоку и растворились в ночной мгле, ни шороха, ни скрипа. Тишина.

Траншея немецкой передовой возникла неожиданно.

– В траншею не спускаться, рассредоточиться и замереть, будем ждать патруля, – последовал приказ старшего лейтенанта.

Ждать пришлось около пятнадцати минут. Вдали сверкнул луч фонарика и тут же погас. Затем три немца, оживленно разговаривая и гогоча, проследовали мимо. Разведчики бесшумно спустились во вражескую траншею.

– Соколов, двигаешься за патрульными, затем повернёшь направо, в ответвление, и там ждёшь нас. Осинцев замыкающий.

Женя тенью скользнул по траншее и скрылся в темноте. За ним двинулась группа во главе со старшим лейтенантом.

– Ах-х-х. – Глухой стон прозвучал впереди. Старший лейтенант в три прыжка оказался возле Соколова. Женя, зажав рукой рот немца, аккуратно укладывал его на дно окопа.

– Гад, на любимую мозоль наступил, – вытаскивая финку из груди немца, прошептал разведчик.

– Сергеев, Опанасенко, немца перевязать, чтобы кровь не капала, и волоките мертвяка в наше расположение, – скомандовал старший лейтенант. – Если вас обнаружат, то бросайте немца и уходите налегке. Осинцев, Бондаренко, Соколов, за мной.

В полутора километрах засверкали всполохи осветительных ракет. Затрещали пулемёты, рисуя трассирующими очередями замысловатые линии.

– Бой там, наверное, старшина наш шурудит…

Через два часа забрезжил рассвет. Разведчики расположились под раскидистой елью.

– Пятнадцать минут отдых. Тихо, значит, Сергеев и Опанасенко донесли немца. Может, обманем фрицев. А теперь проверим, в каком квадрате мы находимся, – и старший лейтенант достал планшетку.

– В квадрате «Б», вон видите просека. – Володя указал рукой по направлению движения.

– Молодец, «картограф». Память у тебя фотографическая. Итак, мы в квадрате «Б», будем двигаться точно на запад. До цели осталось около тридцати километров, – нанеся на карту огневые точки врага, старший лейтенант убрал планшетку.

5 часов 00 минут, телефонный разговор

Зигель: Господин майор, след русских разведчиков найден. В третьей роте пропал рядовой Глюк. Направляюсь на место происшествия.

Бергер: Определите время происшествия, количество десанта, используйте собак. Результаты докладывайте немедленно.

Зигель: Есть!

5 часов 35 минут, телефонный разговор

Зигель: Господин майор, происшествие произошло между двумя и тремя часами. Русских разведчиков было шесть человек. Двое вернулись, унося нашего раненого солдата. Собаки след не взяли, обработан какой-то дрянью, похоже на русский табак.

Бергер: Вы узнали, как был захвачен наш солдат? Почему на данном участке просочились русские диверсанты?

Зигель: Так точно! Солдат ходил в туалет и наткнулся на русских. Здесь стык между второй и третьей ротами, около пятидесяти метров, охраняется патрулём. Я приказал установить здесь постоянное охранение.

Бергер: Хоть что-то вы сделали верно. К вам направляются поисковые группы. Окажите им помощь в преследовании и уничтожении русских диверсантов.

Зигель: Есть!

Леса у немцев не такие, как у нас в России, ухоженные, нет буреломов и чащоб, даже трава скошена и убрана в небольшие копны. Кажется, что находишься не в лесу, а в парке культуры и отдыха. И лес, ко всему прочему, нашпигован живой силой и техникой врага. Поэтому двигаться приходилось с большой осторожностью, порой делая большие крюки, обходя то или иное скопище врагов. Через каждый час старший лейтенант делал пятиминутную остановку. Вместе с Володей Осинцевым они наносили на карту увиденное в пути: концентрацию пехоты, танков, орудийные расчёты, а также доты, дзоты и другие укрепления. Володю старший лейтенант привлекал делать пометки на карте, потому что тот обладал феноменальной топографической памятью: на тот случай, если карта, не дай бог, не будет доставлена по назначению, в штаб дивизии, то солдат по памяти сможет произвести её.

Однако чем ближе группа подходила к объекту «Z», тем безлюднее, более заброшенной становилась местность. Оказывается, у немцев остались девственные, не тронутые цивилизацией местечки природы.

Было около двадцати часов, когда группа разведчиков вышла в квадрат «N», в котором находился объект «Z». Солнце садилось. Сумерки сгущались. Старший лейтенант выбрал место для стоянки, небольшую лощинку, укрытую с трех сторон скальными образованиями и заросшую колючим кустарником.

– Всем спать. Дежурить поочередно, по два часа – Осинцев, Соколов, Бондаренко. Я дежурю первый. Завтра обследуем объект.

Разведчики моментально уснули, в поиске каждая минутка отдыха дорога́, а старший лейтенант, не вытерпев, взобрался на стоявшую рядом со стоянкой сосну и в бинокль стал осматривать местность. Вот он объект, не дошли до него с километр. Сосна оказалась удобным пунктом для наблюдения – даже в сумерках объект как на ладони. Клочок леса окружён тремя кольцами заграждений: колючей проволокой, витыми спиралями Бруно и проволокой высокого напряжения. По внутреннему кольцу шёл патруль. «Смена караула…» Через каждые двести – триста метров вышки с часовыми. Немощёная дорога от объекта петляла по лесу и убегала на северо-запад. «В пяти километрах шоссе, нанесённое на карту», – отметил про себя Егоров. Ещё одна удача – один из завитков лесной дороги в трёхстах метрах от их лагеря. Быстро наступившая тьма не дала закончить осмотр объекта и местности.

«Да, объект очень странный. Что здесь можно так усиленно охранять? Склады? Зачем? Лесная дорога наезжена, но не ухожена – не похоже на немцев. Не успели? Что? Что хотели они здесь спрятать от постороннего взгляда? – думал старший лейтенант, слезая с дерева. – Ну да ладно, утро вечера мудренее».

Серое утро, туман и накрапывающий дождик только на руку разведчику. В двух словах старший лейтенант пояснил обстановку, рассказал об увиденном вчера и теперь отдавал распоряжения:

– Бондаренко, готовишь рацию. Осинцев, наблюдаешь за объектом. Вторая развилка вон на той сосне, – Егоров рукой указал направление, – удобный наблюдательный пункт. В трёхстах метрах на северо-запад лесная дорога, не отмеченная на карте. Соколов, обследуешь дорогу от объекта до шоссе. Всем завтракать, ты, Володя, на наблюдательный пункт, позавтракаешь потом, нельзя терять время. Сегодня мы должны уйти.

Разведчики принялись развязывать вещмешки, доставать американскую тушёнку, а Володя полез на сосну, но не прошло и двух минут, как он начал усиленно подавать знаки: «Внимание!», «Очень важно!», «Командира ко мне!» – знаки, специально придуманные старшим лейтенантом, и каждый разведчик в разведроте знал их назубок. Старший лейтенант отложил банку с тушёнкой и бросился к наблюдательному пункту. Обстановку он понял сразу. Возле контрольно-пропускного пункта, при выезде из объекта, стояла легковая машина с поднятым капотом. Водитель по пояс утонул в моторе, а рядом с машиной ходил офицер внушительных размеров, нервно похлопывая прутиком по голенищу сапога.

– Легковая выехала из того бугра, у них там, наверно, бункер. В машине только водитель и этот боров, – зашептал Володя.

Егоров моментально оценил обстановку. «Удача сама шла в руки».

– За мной! Будем брать языка, – скомандовал старший лейтенант и по стволу дерева скользнул вниз.

Соколов и Бондаренко привели себя в готовность, спрятав банки с тушёнкой, когда ещё придется перекусить. А старший лейтенант на ходу давал указания:

– По лесной дороге в нашу сторону движется автомобиль. Будем брать «языка». Стрелять только в крайнем случае. Бондаренко, занимай наблюдательный пост на сосне. Будешь корректировать наши действия. Давай, Коля, быстро к сосне. Соколов, готовь «автомобильную мину»: простое приспособление, придуманное старшим лейтенантом, не раз успешно использовалось в деле, – скрепленные ремешками две дощечки, в которые натыканы заострённые гвозди. – Осинцев, Соколов, за мной к дороге бегом!

Бондаренко уже занял наблюдательный пункт и оттуда подавал сигналы: «Объект не движется». В просвете между деревьями вынырнула ленточка дороги. Старший лейтенант замедлил бег.

– Успеваем, товарищ старший лейтенант. Пока нам фартит. Наш Бог сильнее ихнего, – Женя Соколов улыбался во весь рот.

– Не сглазь. Вот когда возьмём «языка» и все будем «дома», вот тогда скажешь «фартит», – тоже невольно улыбнулся Егоров.

«Автомобильную мину», присыпав пылью и прошлогодней листвой, установили перед поворотом поближе к кустам. Бондаренко просигналил: «Объект движется», «В нашу сторону».

– На всё про всё три минуты. – Старший лейтенант отдавал последние напутствия. – Володя, на тебе водитель. Тихо уберёшь его, когда он выйдет из кабины. Мы с Женей берём офицера. Офицер нужен живой. Ещё раз предупреждаю – стрелять только в самом крайнем случае.

Проследив, как Осинцев и Соколов занимают позицию, одобрительно кивнув, старший лейтенант сам залёг в укрытие – природную ложбинку. Ждать машину пришлось минуты две, не больше. Наехав на гвоздь, переднее колесо издало звук лопнувшего воздушного шарика. Машина, проехав метров пять, остановилась. Водитель с ругательством «О доннэрвэттэр» вылез из кабины, подошёл к колесу, но рассмотреть прокол так и не успел, на голову обрушился удар прикладом автомата. Старший лейтенант вытаскивал обомлевшего, трясущегося, ничего не понимающего офицера, майора строительных войск, прижимающего к груди потёртый портфель. Посиневшими губами немец твердил:

– О, mein Gott, о, mein Gott…[10]

– Чё, гад, Бога своего вспомнил. Нихт шпрехен! Хенде хох! – прикрикнул на него Женька, вырывая портфель и доставая из кобуры вальтер.

– Наведите здесь порядок и на стоянку. Я отгоню машину и догоню, – приказал старший лейтенант, садясь за руль автомобиля.

Быстрым шагом, подталкивая немцев: офицера и водителя, Осинцев и Соколов возвращались во временный лагерь. Егоров догнал разведчиков на подходе к лагерю. Увидев водителя, он удивлённо посмотрел на Володю.

– Осинцев, почему он здесь? Убрать.

– Товарищ старший лейтенант, я…

– Что с тобой, Володя? Соколов, помоги другу.

Женя отстал с немцем и уже через минуту догнал группу один.

– Я его в канаву положил и листьями забросал.

А старший лейтенант, не теряя времени, на ходу, приступил к допросу офицера.

– Erzahlen Sie uber das Objekt, Das Sie verlassen haben[11].

– Не убивать, битте, ихь всё рассказать, – на ломаном русском языке затараторил немец. – Ихь работать в ваш страна, ещё до война, ихь бить мирный инженьер, строить. Гитлер надевать на менья мундир. Ихь не хотеть, как это, тод, умереть за этот, этот… Ихь биль социалист…

– Меня не интересуют ваши убеждения и ваше прошлое. Рассказывайте об объекте. У меня мало времени, – перебил немца старший лейтенант.

– Но мне нужен, как это говорить, гарантировать, что ихь будеть жить.

– У вас одна возможность получить гарантии – рассказать об объекте. – Старший лейтенант достал из кобуры пистолет и опять спрятал. – От вас зависит, будете вы жить или нет.

– Это есть подземный завод производить ракеты ФАУ, новейший оружие. Ихь, я проектировать и строить этот завод. Здесь, – офицер указал на портфель, торчащий за пазухой у Женьки Соколова, – есть план завод и план его уничтожать.

– Что вы делали на заводе?

– Ихь давать консультаций по ликвидации завод. По этот план, – немец опять кивнул на портфель, – заложить vielе[12] минен, для, как это, утопленник этот завод.

– Когда намечен взрыв?

– По обстановка на фронт, завод ещё производить продукция.

– Кто работает на заводе?

– Военнопленные: русские, полен, чехи, французен.

– И вы их уничтожите.

– Ихь, я не воевать, я не отвечать, я инженьер.

Женька Соколов, слышавший допрос, скрипел зубами. У него брата и сестру фашисты повесили на Брянщине.

– «Не отвечать». За всё, гады, ответите.

Допрос офицера старший лейтенант закончил уже в лагере и теперь давал чёткие указания своим разведчикам:

– Осинцев, сменить Бондаренко. Бондаренко, рацию развернуть, чтобы через десять минут была связь. Соколов, сворачивай лагерь, отвечаешь за офицера.

Немец, не понявший последнего приказа старшего лейтенанта, замахал руками и залепетал:

– Найн, нет, не убивать, найн, я мочь ваше командование давать совет, консультаций восстанавливать завод.

Женька хлопнул его по плечу:

– Не собираюсь я тебя убивать, приказа не было, руки давай, свяжу, бережёного бог бережёт.

– Есть связь! – Коля Бондаренко радостно потирал руки.

– Передавай, – старший лейтенант протянул радисту листок, исписанный колонками цифр:

Через пять минут был получен ответ:

– Бондаренко, рацию закопать, – старший лейтенант собрал исписанные листочки и сжёг. – Пятиминутная готовность. Выступаем. Снимите Осинцева.

Старший лейтенант подошёл к немецкому офицеру, тот сжался в комок, глаза молили о пощаде.

– Ну вот что, гер майор, теперь только от вас зависит, будете вы жить или нет. Малейшее неповиновение, и я вас застрелю или вот он, – старший лейтенант указал на Соколова, – прикончит вас.

Группа по распадку уходила домой, на восток.

А в это время в немецком штабе майор Бергер из контрразведки докладывал штандартенфюреру СС Рау:

Бергер: Herr Standartenfuhrer! Nicht von dem Objekt ist ein russiscer Sender angepeilt. Es wirkt hier eine Gruppe von Diversanten, die vorvorige Nacht durchgesickert sind. Radiogramme Werden deschifriert[13].

Рау: Herr Major! Diese Gruppe soll man gegen Abend um jeden Preis vernichten. Sonst schickt man uns als Soldaten an die Vorderste. Ist die Aufgabe klar?[14]

Бергер: Jawohl![15]

Огромная военная махина заработала против четырёх человек. По следу разведчиков были брошены лучшие ищейки вермахта.

Группа медленно продвигалась на восток, просачиваясь через кордоны, обходя оцепления. За шесть часов разведчики продвинулись к фронту только на десять километров. Скорее бы ночь. Ночью легче. А днём залечь бы в укромном месте и дожидаться темноты, но каждый час – это километр или два ближе к фронту, ближе к нашим. Как ни осторожно вёл старший лейтенант группу, всё-таки натолкнулись разведчики на засаду.

Коля Бондаренко внимательно оглядел полянку. Чисто. Можно звать своих. Ух ты, в двух метрах на поляне красовались кустики сочной, спелой земляники. Коля потерял бдительность, поднявшись во весь рост, шагнул на полянку. В этот момент ударил пулемёт. Последнее, что увидел разведчик, – красные сочные ягоды земляники. Рука успела дотянуться до них, и теперь красный сок сладкой ягоды скатывался по его ладони и капал на землю.

Николая Бондаренко похоронили здесь же, на цветущей поляне. Стреляли по разведчику два фрица из оцепления. Старший лейтенант и Володя подползли к ним с двух сторон и забросали гранатами. Теперь немцы плотно сидели на хвосте у разведчиков и сковывали движение группы. «Язык», осунувшийся и похудевший, не мешал продвижению группы, когда надо бежал, нёс снаряжение – ему очень хотелось жить.

Старший лейтенант остановил группу. Немцы буквально дышали в затылок. «Есть возможность оторваться… Позиция хороша для обороны… Надо кого-то из ребят оставить… Кого? Жалко ребят. Может, самому? Решай, Егоров…».

К нему подошёл Володя Осинцев.

– Товарищ старший лейтенант, разрешите остаться? Вы же знаете, как я стреляю, а позиция здесь превосходная. Я их задержу. Разрешите?

– Хорошо, Володя, готовься. С полчаса, если сможешь, продержись и уходи. Ты как брат мне, Володя, – на глаза старшего лейтенанта навернулась слеза, и он, отвернувшись, смахнул её рукавом.

Подошёл Женька Соколов. Обнялись.

– Уходим, – скомандовал старший лейтенант.

Володя, проводив взглядом удаляющуюся группу, начал готовиться к бою. Гранаты, чтобы не мешались на поясе, снял и уложил под правую руку на травку. Достал из вещмешка запасные автоматные диски и сунул за пазуху. Вон за тем камнем будет запасная позиция – удобно подползать, и местность просматривается. Ещё минуты две можно отдохнуть. Можно и покурить перед смертью. Эх, как не хочется умирать, и Светке обещал прийти. Скорее бы немцы. А вот и они, легки на помине. И покурить-то не дают.

Володя взял на мушку ближайшего фрица.

– Нет, этого не буду, ещё успею, лучше офицера щёлкну.

Первый выстрел мимо. Офицер закрутил головой, но так и не понял, откуда стреляют, после второго выстрела уткнулся носом в кочку. Немцы, потеряв офицера, залегли и открыли ураганный огонь. Володя не спеша переполз на запасную позицию, выглянул из-за камня.

– А вот и знакомец. Ну, здравствуй, фриц. Ах, извините, я ведь не успел представиться. Разрешите? Володя! Так, теперь и вы знакомиться? В очередь, в очередь, господа фашисты.

Сквозь треск автоматных очередей послышался лай собак. «Собачки – это плохо», – возвращаясь на старую позицию, подумал Володя. Стрельба со стороны немцев прекратилась, и разведчик увидел трёх огромных овчарок, устремившихся к нему. Первую овчарку Володя пристрелил сразу же, одним выстрелом, во вторую долго не мог попасть и убил её в прыжке, зато третья овчарка успела достать и теперь, рыча, вгрызалась в левую руку. Превозмогая боль, Володя дотянулся до сапога, выдернул финку из голенища и вонзил её в лохматое чудовище. Собака обмякла, и он стряхнул её вместе с кусками собственного мяса. А немцы бежали, не пригибаясь, и были в двадцати – тридцати метрах от его позиции. Володя правой рукой, левая повисла, как плеть, одну за другой швырнул гранаты в набегающих фашистов. Чеку пришлось вырывать зубами. Затем, подхватив автомат и поднявшись во весь рост, двумя длинными очередями полоснул по залегшим и убегавшим немцам. Этого не стоило было делать, так как сразу две пули вонзились в грудь и в истерзанную левую руку. От болевого шока Володя чуть было не потерял сознание.

– Нет, сознание терять нельзя, а умирать и подавно, – прошептал он.

Володя, превозмогая боль, ползком дотянул до запасной позиции. Немцы отступили. Последний, волоча раненую ногу, пытался скрыться за спасательную гряду валунов. Разведчик короткой очередью добил фашиста. Минут пять в воздухе висела автоматная трель. Затем наступила тишина. Немцы не высовывались. Володя ждал пять, десять минут. «Неужели пошли в обход? – перед глазами предстала карта – справа скалы, слева овраг, и в том и в другом случае полчаса будут выиграны. Эх, так хочется пожить. Может, попробовать уйти, обмануть немцев. С полчаса я продержался, наши успели оторваться от погони, попытаюсь и я. – Володя мысленно представил карту района. – Молодец всё-таки командир, заставил изучить местность. Спущусь в овраг. По дну оврага протекает ручей, пойду по воде, чтобы собаки не взяли след, и пойду не на восток, как предполагают немцы, а на запад. Наши вот-вот освободят территорию, схоронюсь, дождусь своих, как тот немец. Извини, немец, не хотел я тебя убивать…».

Спотыкаясь, цепляясь за кусты, траву, Володя, почти в забытьи шёл и падал, вставал и шёл к цели, имя которой жизнь. Вот и ручеёк. Сначала напиться. Пить. Пить. Усилием воли Володя заставил себя подняться на ноги. Жажда жизни вела его вперёд и вперёд. Но силы уходили, свет в глазах меркнул. Последнее, что запомнил Володя, – дерево, поваленное бурей, и чья-то нора, в которую он вполз. Сознание отключилось. Силы ушли с кровью, сочившейся из его ран.

Белая простыня, одеяло, подушка. А над ним склонилась женщина – «мама», вытирает пот со лба, поправляет одеяло. А глаза, глаза добрые, ласковые и очень-очень грустные.

– Мама! Мама! – И опять темнота, опять провал в безмолвие.

Очнулся Володя от солнышка, которое пробивалось сквозь шторы и слепило глаза. Небольшая, но светлая, домашняя, приятная комнатка. В углу этажерка с двумя-тремя книжками, тряпичная кукла и портрет молодого паренька лет семнадцати с причёской под Гитлера. Что-то неуловимо знакомое было в лице на портрете.

Дверь в комнату отворилась, на пороге стояла женщина. Он вспомнил. Её фотография лежит в кармане гимнастёрки. Мама убитого им немца. В добрых, ласковых глазах женщины стояли слёзы.

– Нaben Sie keine Angst! Sie sind sicher untergebracht. Ich habe Sie verwundet vorige Nacht im Walde gefunden[16].

В руках женщина держала ту самую фотографию.

– Bitte um Entschuldigung! Woher haben Sie diese Fotografie? Ich habe sie in einer Tasche Ihrer blutuberstromten Univorm gefunden. Diese Fotografie hat mein Sohn Kurt gehabt[17], – женщина показала на фотографию юноши. – Was ist mit meinem Sohn Kurt gehabt?[18]

Володя понял женщину. О ужас, он в доме убитого им немца. «Его мама спасла меня от смерти, подобрала истекающего кровью. Нет, врать не буду, пусть будет как будет».

– Ихь, ихь шиссен. Ихь, ихь, я убил его, тод. Я, ихь нихт… Я не хотел убивать, так получилось…

Комната поплыла перед глазами, и Володя потерял сознание. Очнулся он от того, что кто-то пытается разжать ему зубы.

– Das ist Bouillon. Essen Sie! Sie sollen leben. Sie sind ganz ein Knabe und so meinem Sohn ahnlich[19].

Через неделю перед домиком на краю леса остановилась машина с красным крестом на борту. Санитары в белых халатах, в пилотках с красными звёздочками выносили на носилках раненого разведчика. За санитарами вышла женщина. Она подошла к Володе, ласково провела по солдатской шевелюре рукой, поцеловала его в лоб и вложила в его руку фотографию.

– Sei Krieg verdammt![20]

– Мама!

Володя улыбался сквозь слёзы. Ему было хорошо, как никогда хорошо.

Санитары погрузили раненого в кузов, машина тронулась, а женщина долго стояла на пороге своего домика и смотрела вслед удалявшемуся грузовику.

– Вот так-то, Петя, и старшина мой погиб, несколько позднее, под Берлином, и старший лейтенант не дошёл в том поиске до наших, а Женька Соколов припёр-таки «борова». Я полгода валялся по госпиталям, затем комиссовали подчистую. Женя же дошёл до Берлина и с японцами повоевал, а вот не дожил до нынешнего Дня Победы, с полгода назад помер. А свою маму, свою немецкую маму, я больше никогда не видел, – дядя Володя ласково погладил фотографию своей мозолистой рукой. – Вот так-то, Петя. Петь, подай-ка бутылку, помяну героев. Вечная им память!

– Дядя Володя, вы бы не пили, а-а? Завтра девятое мая, День Победы. Приходите к нам в школу. У нас линейка торжественная будет и концерт в честь Дня Победы. Придёте? С тётей Надей приходите.

– Ладно, Петя, приду. Надь, забери горькую… да готовь мой пиджак новый. Ведь завтра День Победы!

На следующий день дядя Володя в новом пиджаке стоял на школьном дворе. Его грудь украшал «иконостас» из орденов и медалей. Я был горд за дядю Володю, и в то же время хотелось плакать – жалко было того немца и его маму.

1944 год. Ранняя весна. Красная армия силами Белорусских и Прибалтийского фронтов[21] приступила к освобождению Белоруссии. Грязь, бездорожье и упорное сопротивление врага затрудняли продвижение Красной армии вперёд, на запад. Но шаг за шагом с большими потерями она отвоёвывала захваченные врагом земли Белоруссии.

– Товарищ капитан, разрешите обратиться.

– Да, Певнев, обращайтесь.

– Товарищ капитан, в трёх километрах моя деревня, Бруснички называется. Разрешите, я сбегаю? У меня там мама и братишка с сестрёнкой, братишке семь лет, а сестрёнке шесть, они погодки. Разрешите, товарищ капитан?

– Так, – капитан посмотрел на трофейные часы, – сейчас пятнадцать часов. Три часа тебе хватит? Ладно, пять. В двадцать часов должен быть на месте. Роту выдвинут вперёд на позиции, найдёшь. Если что, обратишься к капитану Гуртьеву. Здесь разворачиваются тылы. Да будь осторожен, не наткнись на отступающих немцев и смотри, чтобы наше охранение не обстреляло. Старшину предупреди. По прибытии доложишь лично мне.

– Есть! – весело козырнул солдат и сорвался с места.

– Стой! – остановил его капитан. – Вот, возьми, Саша, угостишь малышей, – капитан достал из планшетки сверток и протянул его Певневу, – здесь шоколад, вот, держал для случая.

– Спасибо, товарищ капитан, – уже на ходу крикнул Саша.

Саша Певнев полгода сражается в рядах Красной армии, а начал воевать с врагом ещё в 1941 году. В тот год через его деревушку отступал отряд пограничников, одними из первых принявших удар врага на себя. Саша увязался за солдатами-окруженцами, вернее, сбежал из дома, и исполнилось ему тогда только-только четырнадцать лет. Затем партизанский отряд. А в конце 1943 года партизанский отряд слился с наступающей регулярной Красной армией. Отряд расформировали, а его бойцов разбросали по различным соединениям, дивизиям, частям и ротам. Юноша был высокого роста, крепкого телосложения, сказались годы, проведённые в партизанском отряде, а вот лицо выдавало подростка – курносый нос, детские полные губы, округлый подбородок, оттопыренные уши. Пришлось Саше обмануть комиссию и добавить себе два года, сказать, что ему восемнадцать лет, а иначе направлен был бы в тыл. Так Саша попал в роту капитана Архипова. За весёлый нрав, отзывчивость паренька в роте полюбили, а за смелость и отвагу в бою стали уважать.

В село Саша бежал по ещё где-то не стаявшему снегу, где-то по вязкой скользкой траве. Ноги сами отыскивали еле заметную тропинку в лесу. В сапогах хлюпала вода, но Саша не обращал внимания. Его мысли были там, дома. «Сейчас увижу маму. Ваня и Нюрочка большие, поди. Узнают ли? Вот обрадуются ребята сладкому сахару и шоколаду, а шоколад-то никогда и не видали». Сашка сам-то два раза в жизни ел шоколад, один раз еще до войны батя привозил из города, а другой раз, когда немецкого майора брал в плен. Сердце бешено забилось в груди. Вон за тем поворотом его деревушка, полтора десятка домишек. Саша непроизвольно ускорил бег. «Крайняя хата бабки Сидорихи, а третий дом будет наш… Что это?» Саша удивлённо остановился. «Что же такое?» Деревни не было, только печные трубы, кое-где разрушенные, чёрными остовами возвышались на месте деревенских изб. Саша, не помня себя, рванулся вперед. Сорванная с петель калитка, черная копоть, обгорелые бревна… Саша опустился на колени, захватил в ладонь пригоршню золы. «Зола старая, – подумал он, – пожар был давно, может быть, полгода назад, а может быть, и больше».

– Мама, мамочка! Живы ли вы, милые, родненькие мои? – вслух полушёпотом произнес Саша.

Он знал, что партизаны часто предупреждали население деревень о готовящейся акции немецких карателей, и жители уходили в леса. «Может, и мои где-нибудь в лесу». Он сел на обгорелое бревно, достал папиросы, но закурить так и не успел. Кто-то грубо дёрнул его за плечо. Рядом стояла старуха в обтрепанном, грязном одеянии. Из-под платка выбивались седые пряди волос. Белесые, безумные глаза гневно сверкали.

– Не смей огонь жечь. Спалишь деревню-то, ирод, бесово отродье.

– Вы, вы… – Саша до боли всматривался в знакомое лицо старухи: «Неужели?» – Тётка Ганна, вы? – Саша узнал в худой, измождённой старухе соседку, мамкину ровесницу. – Тётка Ганна, это я, Саша, Саша Певнев, ваш сосед. Что с моими? Где мои: мама, Ваня, Нюрочка?

В затуманенных глазах тётки Ганны на минуту мелькнула здравая мысль, она узнала Сашу.

– А-а, Катькин старшой, что ли? Взрослый уж. И мамка твоя, и братик, и сестра здеся, вона, поздоровкайся с ними.

И только сейчас возле яблоньки Саша увидел три креста, сколоченных из обгорелых досок, один побольше и два маленьких…

Не разбирая дороги, Саша шёл в расположение роты. Слёзы текли по щекам. Он не вытирал их. От тётки Ганны, превратившейся в полоумную старуху, он узнал, что в деревню пришли люди в военной форме, всех жителей заперли в своих домах, а дома подожгли. Она, тётка Ганна, с дочкой спрятались в подполье. Целый месяц после этого тётка Ганна ворошила пепелища, отыскивала обгорелые трупы односельчан и хоронила их рядом со своими домами.

Саша заскрипел зубами: «Это нелюди, их надо уничтожать». Ненависть жгла его сердце, а перед глазами стоял образ полоумной старухи. Он хотел увести тётку Ганну и её дочку отсюда, но старуха категорически отказалась, сказав, что дочь не хочет уходить. У Саши волосы поднялись дыбом, когда он увидел высохшую мумию вместо дочери тётки Ганны, а сердце облилось кровью, когда тётка Ганна стала кормить труп Сашиным сахаром и шоколадом…

С тех пор прежнего балагура, весельчака в роте не стало, не стало слышно его шуток с белорусским говорком, весёлого заразительного смеха. Саша как-то враз повзрослел, даже внешне изменился – постарел лет на десять. Лоб его прочертила складка, губы сжались, подчеркнув волевой подбородок, в глазах засверкала сталь, в русых волосах появились первые сединки. И до этого смелый в бою, Саша стал бесшабашно смелым. Он первый поднимался в атаку, шёл впереди, не кланяясь пулям. Он первым врывался на позиции врагов и был безжалостен к ним, в плен немцев он не брал.

– Нечисть, фашисты, их надо уничтожать, – повторял он, скрипя зубами.

Ненависть ко всему немецкому переполняла его.

Весной в 1945 году дивизия, в которой сражался Саша Певнев, была переброшена к городу Кёнигсбергу. Бои шли тяжёлые, кровопролитные. Немцев приходилось буквально выбивать, выкуривать из каждого дома.

Рота капитана Архипова уже несколько часов штурмовала каменный мост, если его можно назвать мостом, – мостик двух-трех метров в длину и столько же в ширину через небольшую городскую речушку.

Весна, сквозь камень пробивается зелёная травка, жизнь пробуждается, а тут под пули. Эх, как не хочется умирать.

– Товарищ капитан, тут артиллеристы подъехали со своей пукалкой.

– Сорокапятку сюда. Бить осколочными, зажигательными по окнам домов. Приготовиться к атаке! Вперёд!

И опять шквальный огонь со стороны немцев, и опять бойцы роты, унося раненых и убитых, откатываются назад, за каменные стены ближайших домов, и опять небольшое затишье перед очередной атакой. Только пушка, приданная в подмогу, монотонно, раз в две минуты, хлопает по окнам домов, в которые засели немцы, да оттуда изредка огрызается пулемёт.

Саша, присев на корточки, набивал автоматный диск патронами, выуживая их из кармана бушлата. Вдруг из ближайшего дома на немецкой стороне заплакал ребёнок. Сердце у Саши сжалось и затем бешено заколотилось в груди. «Там же не наш, немецкий ребёнок», – но эта мысль мелькнула и умерла уже на бегу. Саша бежал по мосту, а по нему стреляли немцы из всех видов личного оружия. Но он, словно завороженный от пуль, перебежал мост и заскочил в дом. Дом был наполнен дымом, в нём разгорался пожар. «Наверно, в дом попал зажигательный снаряд». Вот и комната. В детской кроватке заливался плачем годовалый ребёнок. Возле кроватки навзничь лежала женщина. Рядом с ней в луже крови сидел малыш лет трёх и теребил её за рукав.

– Mutti, Mutti, Mutti…[22]

Саша, не раздумывая, подхватил ребёнка на руки, прижал к груди. Ребёнок всхлипнул и замолчал, почувствовав человеческое тепло. Саша склонился к женщине. «Мертва», – свободной рукой поднял трёхлетнего малыша и ринулся к выходу.

Саша шёл по мосту, шёл, не пригибаясь, выпрямившись во весь рост. Одной рукой он прижимал к груди ребёнка, завернутого в бушлат, другой держал за руку малыша. Тот жался к его ногам. Русские и немцы прекратили стрельбу, над позициями враждующих сторон повисла тишина. Тишина, посредством которой, казалось, сам Господь Бог обратился к людям: «Что же вы делаете? Что же вы натворили?»

На этом крошечном участке войны больше не было сражения. Гарнизон, оборонявший каменный мост, выбросил белый флаг и сдался в плен.

В классе стояла тишина, хотя рассказчик в строгой чёрной рясе давно уже замолчал. Наконец, робкий девичий голос нарушил затянувшуюся паузу:

– А вы, вы сейчас ненавидите их?

– Я ушёл из мирской жизни, ушёл, чтобы не было ненависти среди людей. Но я продолжаю ненавидеть войну.

Этот блокнот с пожелтевшими и истлевшими листочками я приобрёл у так называемых чёрных копателей[23] за четыре кружки пива.

Было это так. Я сидел в пивной, кажется, на Сретенке, и потягивал своё пиво. Рядом, за соседним столом, расположились четверо молодых людей. Ребята громко и увлечённо разговаривали, и я невольно слушал их, и даже с интересом.

– Монеты загнал местным нумизматам, – говорил один из них, в основном обращаясь к пареньку с наколкой якоря на тыльной стороне ладошки, – медальки – барыге на Арбате. Получилось около тридцати тысяч.

– «Майн кампф» втюрил дойчбюргеру[24]. Ужасно недоверчивый немец попался, мол, не издавалась книга Гитлера в 1941 году, подделка, мол. В конце концов купил за 500 евро, – докладывал другой.

Третий вынул из кармана бумажный пакет в целлофановом файле и положил на стол перед пареньком с наколкой.

– Сань, а с этим что делать? Все музеи обошёл, не берут, некоторые не хотят даже смотреть.

– Отдай в какой-нибудь краеведческий музей, в школу отнеси. У вас есть комната славы? Вот и подари…

И тут я не сдержался. В пакете у ребят, должно быть, какие-то военные документы или письма с фронта, или… в общем, сработало чувство любопытства, моя тема, понял я.

– Ребята, извините, невольно услышал ваш разговор. Короче, у меня с собой рублей пятьсот и, если согласитесь, я куплю ваш пакет с документами.

Паренёк с наколкой внимательно, оценивающе посмотрел на меня (стоит ли иметь с ним дело?).

– Ну что ж, гони… Покупаете нам по кружке пива, и документ ваш.

– Спасибо, – сказал я, ставя пиво на стол к ребятам и засовывая пакет в несессер. – Расскажите, откуда он и о чём? Что это – письма с фронта, записки или официальные документы? – обращался я в основном к пареньку с наколкой, так как видел в нём лидера.

– Присаживайтесь к нам за стол. – Молодой человек доброжелательно подвинулся, освобождая место за столом рядом с собой. – Это блокнот, мемуары неизвестного солдата. Нашли блокнот в прошлом году близ Ржева, около ныне несуществующей деревни Т. Лежал он в нише окопа в планшете младшего офицерского состава. Планшет мы загнали. Деньги нужны, готовимся к экспедиции. В прошлом году ездили с клубом «Мемориал». А в этом, к сожалению, никто не едет. Вы не думайте, что мы просто так ездим, ради наживы. Мы в прошлом году захоронили с десяток солдат, а их там ещё сотни. Да, записки в отвратительном состоянии, листы слежавшиеся, рассыпаются при первом прикосновении…

Выгружались рано утром. Сырость, туман. Батальон построили и отправили к передовой. Поговаривают, что намечается большое наступление. Нашу роту оставили на станции, передали в помощь артиллеристам, помогали разгружать гаубицы. Затем вместе с артдивизионом направились к передовой. Накрапывал мелкий дождь, серая водяная сетка накрыла всё вокруг. Местность лесистая. Земля насыщена водой. К сапогам налипает грязь, кажется, что к ногам подвесили пудовые гири. После многочасового перехода командир роты назначил получасовой привал, бойцы обессиленные упали на влажную землю. Я нашёл в себе силы пройти к лесу, метров двести от дороги, предварительно отпросившись у ротного. Заинтересовали странные бугорки, просматриваемые сквозь сетку дождя: высокие, почему-то серые кочки. Мокрый по пояс, в сапогах хлюпала вода, я подошёл к одной из них. Это была истлевшая офицерская шинель – на петлицах видны кубари лейтенанта. С опаской тронул материю палкой, подобранной тут же. Материя легко расползлась. Сквозь лохмотья истлевшей гимнастёрки просматривалось чёрное иссохшее тело. Череп, словно отполированный, белел на мокрой зелёной траве рядом с клочками рыже-грязных волос и шапкой-ушанкой. Кости правой фаланги сжимали воронёную рукоять пистолета. Рядом на ветке орешника висела планшетка, словно специально повешенная. «Наверно, хотел свериться на местности, снял планшетку, а тут внезапное нападение». Пересилив страх, я подобрал пистолет, снял планшетку и бегом припустил обратно. Через минуту планшетка и пистолет лежали перед командиром роты. В планшетке были карта и блокнот с карандашом.

Командир роты, старший лейтенант, с обвислыми пшеничными усами, сеткой морщинок на лице, больше похож на председателя колхоза, повертел пистолет, раскрыл карту.

– Пистолет новенький, в смазке ещё, похоже, не стреляли из него, а карта точно наш район. – Затем обратился ко мне: – Ну, рассказывайте, боец, что видели, где нашли оружие?

– Это не кочки, товарищ старший лейтенант, а тела погибших наших бойцов, вернее, от тел остались мумии, а в шинели прорастает трава, вот они и поднимаются кочками, – докладывал я.

– Здесь было зимнее наступление наших войск, – пояснил командир. – Когда прибудем на место, надо направить сюда санитаров, чтобы собрали документы и похоронили останки погибших, как подобает.

Старший лейтенант забрал карту и пистолет, а планшетку и блокнот протянул мне.

– Возьмите в качестве поощрения.

– Разрешите вести дневник?

– Можно, только не указывайте фамилии, номера частей и прочие военные тайны. Вы кем работали до войны?

– Рабочим в геологической партии.

– Поэтому и бегаете без устали, молодец.

Вот так блокнот оказался у меня, вот так я неожиданно решил вести дневник.

К вечеру были на передовой. Роту направили на правый фланг. Усилили подразделение, прибывшее неделей ранее. Повезло, что окопы не надо копать. Мой сосед по окопу, хозяйственный сибиряк, дядька раза в два старше меня, воюет уж неделю, зовут Григорием. На дне окопа у него постелена травка, солома. У других грязь, вода хлюпает, а у него сухо. В стенках окопа выкопал ниши. Здесь разложены гранаты, запасные обоймы, котелок и прочие вещи, столь необходимые солдату. Принял меня Григорий доброжелательно, позволил пользоваться нишами. Удивился, что много пишу. Выделил ему чистый листочек из блокнота для письма домой. Гриша тут же принялся за письмо. Писал долго, высунув кончик языка, тщательно выводил буквы.

– Родни у меня много, пока всем приветы передашь, – оправдывался сибиряк.

Разбудили роту рано. Низкие тучи, кажется, упали на землю. С побудкой зарядил мелкий противный дождик, погода мерзопакостная. Накормили холодной кашей, приготовленной, наверно, ещё вчера. Часов в восемь по немецким позициям ударила артиллерия. «Пушкари по фашистам бьют из гаубиц, которые вчера разгружали», – вспоминают солдаты. По окопу бегает наш взводный, молодой лейтенант – школа, курсы и передовая. Он взволнован и каждому бойцу напоминает, что после артподготовки по сигналу красной ракеты в атаку. Задача – овладеть позициями врага. В поддержку должны подойти несколько танков, но застряли в километре от передовой. А артиллерия всё утюжит и утюжит позиции фрицев, уже больше часа. Нам останется занять раскуроченные окопы врага. Однако всё равно чувство какое-то необъяснимое, может, это страх, нет, похоже на волнение, как в школе перед экзаменом. Артиллеристы перестали стрелять. Над позициями наступила тишина. И вот красная ракета. Наш лейтенант первый поднялся на бруствер. Мальчишеским ломким голосом закричал:

– Вперёд! В атаку! За мной!

Один, два, три бойца, взвод, рота, другая… Батальон устремился на врага. Минуту-две бежали молча, затем робкое «ура» переросло в громовое. Немецкие позиции зловеще молчали. Может, в окопах никого нет, может, наша артиллерия прямыми попаданиями уничтожила фрицев. До вражеских окопов метров сто. И вдруг залпы огня и свинца обрушились на нападающих и опрокинули атакующих. Кинжальный огонь пулемётов косил оставшихся на ногах бойцов. Вокруг кровь, стоны. Мне показалось, что я остался один на ногах. Куда бежать – вперёд или назад? Я заметался. Кто-то ухватил меня за ногу и резко дёрнул. Я свалился в воронку лицом в грязь. Правая рука погрузилась в липкое неприятное месиво. Приподнялся, в нос ударил резкий трупный запах, рядом лежал раздувшийся труп бойца, по его лицу ползали черви. Я рванулся, но крепкая рука прижала к земле. Это был сибиряк Григорий.

– Лучше рядом с трупом лежать, чем им быть. Не высовывайся, у них здесь всё пристрелено, пулемётчик в один секунд снимет. Этот тоже наш, – Григорий кивнул в сторону мертвеца. – Три дня назад разведку боем проводили, почитай всю роту здеся и положили наши стратеги, мать их.

От немецких окопов короткими очередями стреляет пулемёт, иногда слышен гортанный говор.

– Немцы совсем рядом, вдруг подползут, в плен же могут взять. Может, броском в наши окопы? – шёпотом предлагаю я.

– Я же говорю, пулемётчик тебя вмиг снимет. Слышишь, бьёт короткими очередями, это он добивает тех, кто ещё шевелится, и таких, как ты, бегунков. А сюда немцы не сунутся, кому охота в мокрой траве да по грязи ползать.

Прошло два часа. Пулемёт смолк. Моросящий дождь перешёл в ливень.

– Вот теперь можно попробовать дёрнуть к своим, – сказал Григорий.

Он снял каску и приподнял её над землёй. Никто не стрелял. Тогда мы аккуратно выглянули из воронки. Вражеские позиции скрыла пелена дождя. Григорий показал в сторону наших окопов.

– Видишь кустик? Бежим на него, рядом воронка, вот туда и падай.

Вскоре, запыхавшиеся, но довольные, что остались живы, мы скатились в наши окопы. Встретил нас старшина роты.

– Долго жить будете, хлопцы. Я вас записав как погибших. Счас справлю списки. Сдам вечером, може, ещё кто приползёт. Ох, богато наших поубивало да поранило, полроты полегло насмерть, и ещё четверть раненые. Лейтенанта в вашем взводе убило, совсем мальчишка.

Вечером, после ужина, солдат обходил ротный. Увидев меня, он как старого знакомого похлопал по плечу.

– А, геолог, рад вас видеть живым.

Я не утерпел и спросил его:

– Товарищ старший лейтенант, как же так получилось, вроде и артподготовка мощная была, а роту расстреляли из пулемётов?

Он посмотрел на меня грустными глазами.

– Вот и вы понимаете. Мои командиры настаивали на повторной атаке, и с кем бы я воевал, – затем обратился ко мне с вопросом: – Вы коммунист? – и, узнав, что нет, сказал: – Жалко, но всё равно, если не подойдёт пополнение, прошу вас принять командование взводом.

Я писал дневник. Григорий не выдержал и подсел ко мне.

– Всё пишешь, пишешь. И о чём можно писать так много?

– О нашем спасении написал. Интересно же будет детям нашим знать, как мы воевали.

– Неинтересно, – констатировал Григорий, – натуральное убивство. А кому это интересно? А вот помнить надо бы. Да ты бы лучше сумку, ну эту, планшетку свою, с собой не таскал. Немец в первую очередь в командиров стреляет. Подумает, что тоже командир. Оставляй её в нише, там сухо.

Ночью прибыло пополнение. Прибыл новый командир взвода, младший лейтенант. Похоже, он ещё моложе убитого, ещё один мальчишка.

Приказано атаку начать в шесть утра. Густой туман стелился по земле. Молча поднялись и двинулись на немецкие позиции. Необходимо как можно ближе подойти к вражеским окопам, а затем броском овладеть ими. Однако не успели пройти и десяти метров, как немцы принялись обстреливать нас из артиллерийских орудий и миномётов. Атака захлебнулась, так и не начавшись. Опять потери, опять убитые и раненые. В десять часов утра пошёл дождь. У нас новый командир роты, воинское звание капитан. Солдатское радио передало, что прежнего командира арестовали за невыполнение боевого приказа. Жалко, наверно, хороший был человек. Роту построили в окопах. Новый командир роты обошёл каждого. Задача – любой ценой захватить населённый пункт Т. За невыполнение и самовольный отход с поля боя – расстрел. Начало атаки в 12:00. За полчаса до атаки начала работать наша артиллерия. Проснулись! Ещё не закончился обстрел немецких позиций, как рота двинулась вперёд. Фрицы не ожидали такой наглости и прозевали атаку. Под крики «ура» ворвались в траншеи врага. Из немецких окопов просматривалась деревня Т. Полностью выгоревшая, топорщится десятком полуразвалившихся печных труб. Что же с мирными жителями деревни? Живы ли? Предприняли новую атаку, чтобы закрепить успех и захватить деревню, но были встречены плотным огнём. Осваиваем немецкие окопы. Готовились фрицы к обороне основательно, даже клозеты соорудили с дверками и насестами из дерева. Немцы очухались и пошли в контратаку. Точным огнём из винтовок и пулемёта заставили их залечь и повернуть обратно. Атаки повторялись ещё дважды. С наступлением вечера успокоились. Война войной, а ужин у фрица по расписанию. Позиции немцев в двухстах метрах. Слышны гортанный говор, смех, игра на губной гармошке. Иногда кто-то из немцев, знаток русского, кричит в нашу сторону:

– Иван, сдавайся, ком цу мир[25] гости с поднятый руки, угощать буду каша со шпик, карашо.

Тут же получает ответ. Русский «Ваня» за словом в карман не полезет.

– Лучше ты приходи, Фриц. Я свинцовыми пряниками угощу тебя, тульскими.

От немецких окопов и в самом деле пахнет вкусно, горячая каша с мясом, а мы глотаем слюни. К нашим новым позициям днём не пройти. Местность открытая, простреливается немцами. Охотятся за каждым бойцом, так и сыплют минами. Мы видим, как погибают наши бойцы, пытающиеся прорваться к нам, связисты, посыльные. Ночью прибыло пополнение, а старшина приволок долгожданный ужин – холодную просяную кашу со вкусом землицы.

В 03 часа 50 минут бойцы проснулись от громовых разрывов снарядов крупного калибра, рвавших ушные перепонки, от всепроникающего смертоносного огня, несущего сотни тысяч осколков горячего металла, от сотрясений земли, дыбившейся и обрушающейся на плечи и головы. Проснулись, чтобы умереть. Немецкая артиллерия из всех видов тяжёлого вооружения, включая миномёты, открыла огонь по нашим новым позициям. Каждый блиндаж, каждый закоулок траншей был нанесён у немцев на карте с точными координатами и привязкой к местности, поэтому била артиллерия врага наверняка. Через полчаса позиции были сровнены с землёй, от усиленной роты в живых остались единицы. Младший лейтенант ползал ещё по дымившейся земле, собирал оставшихся в живых бойцов. Он кричал, так как не слышал своего голоса. Из ушей его сочилась кровь, правая рука повисла плетью.

– Есть кто живой? Живые, ко мне!

В наполовину засыпанном землёй блиндаже собралось двадцать бойцов, половина из них были раненые, некоторые тяжело.

Младший лейтенант, раскачиваясь на корточках, громко причитал (он по-прежнему не слышал ни себя, ни окружающих):

– Одним ударом уничтожить роту, одним ударом, одним артналётом. Где наша артиллерия, где? Почему молчит артиллерия? – Мутным взглядом обвёл оставшихся бойцов. – Приказываю отступить, вернуться на прежние позиции. Ещё один артналёт, атака врага и… Немедленно исполнять.

Усиливающий туман нам на руку. Поддерживая раненых, остатки роты покидали позиции, завоёванные с таким трудом. Младший лейтенант не двигался, оставался на прежнем месте. Один из бойцов подбежал, пытаясь помочь ему подняться. Но он оттолкнул его.

– Я сам, позже.

Через пять минут мы услышали одиночный выстрел пистолета.

– Застрелился?

– А зря. Воевать надо.

– Вот тебе и мальчишка.

В окопах нас встретил новый командир роты. Он кричал и брызгал слюной:

– Почему отступили? Кто приказал? Всех под трибунал отдам.

Вот кого надо судить, а не старшего лейтенанта, нашего бывшего ротного. Где ты был, капитан, когда рота шла в атаку? Почему оставил роту на мальчишку взводного? Почему не погибал с ротой?

После обеда опять полил дождь. Господь Бог омывает слезами погибших. А мы зализываем раны. Ждём пополнения, чтобы выполнить приказ.

Вчера погиб Григорий. Я так и не узнал, откуда он родом (откуда-то из Сибири). Тучи рассеялись. Сегодня первый раз за всё время, что я воюю здесь, появилось солнце. Земля парит. Пахнет луговыми цветами. Как не хочется умирать!

На этой строчке дневник обрывается. Его автор ушёл в бой и, похоже, ушёл навсегда, ушёл в вечность, оставив потомкам живые воспоминания о нескольких днях войны.

Жаль, что дневник не удалось сохранить. Каждую страничку после прочтения приходилось отколупывать пофрагментно, словно чешуйки. Читать текст дневника приходилось с помощью лабораторного микроскопа. После прочтения от блокнота остались лохмотья, горка трухи. Разрозненные фразы, предложения пришлось оформить более-менее в литературном стиле, однако главное – сохранены живые воспоминания, мысли неизвестного солдата. О себе он не оставил сведений. Но и по крупицам, по фактам, которые просматриваются в тексте дневника, думаю, можно найти имя и фамилию солдата. Но об этом будет другой рассказ.

Автобус вынырнул из лесного моря на открытое пространство, взлетел на пригорок, и вдруг впереди открылась панорама таёжной современной деревушки. Двухэтажные домики, похожие друг на друга, двумя ровными рядами выстроились вдоль стены зелёного леса. Красные черепичные крыши, совсем не типичные для сибирской деревни, словно бутоны роз вплелись в зелёное буйство. Рядом с домами блеснуло изумрудом небольшое блюдце озерка, заросшего по берегам камышом.

– Ух ты, красиво, в рамку – и картина готова! Удивительный пейзаж! – не выдержал и вслух воскликнул я.

– Красиво? – Мой сосед, ещё бодрый старик лет 75-ти, с орденской планкой на помятом пиджаке, в беретке, натянутой до ушей, и в грязных нечищеных сапогах, удивлённо уставился на меня маленькими, круглыми, как пуговицы, глазами без ресниц. – Испоганили деревню. Вот раньше деревня настоящая была – избы рубленые, брёвнышко к брёвнышку, а сейчас ни город, ни деревня. Тьфу! Коттеджей кирпичных понастроили. А кому в них жить? Русскому мужику что надо? Чтобы рядом под одной крышей скотина была: коза, корова, поросёнок, – и огородик чтобы под рукой. Или вот пруд выкопали – хорошо, но следи за ним, чтобы не зарастал, болот и так полно. Безобразие…

Монолог брызжущего слюной старика я не успел дослушать, так как автобус въехал в деревню и остановился возле здания с вывеской «Магазин».

– Граждане пассажиры, село Таёжное. Стоянка автобуса тридцать минут, транзитных пассажиров прошу не опаздывать, – объявил водитель.

Пассажиры разбежались, а я стоял возле автобуса и крутил головой – «Кого бы спросить?». Тут из автобуса вышел мой сосед, старик в помятом пиджаке, с небольшим чемоданчиком в руке. Он снял беретку и, достав платок, обтёр им совершенно лысую голову.

– Вот пекло так пекло.

Увидев в руках у меня рюкзак, он скорчил недовольную гримасу.

– Поди, тоже в Таёжное? Пейзажи, что ли, писать? Сюда многие ездят пейзажи писать, а потом пустыми бутылками берега пруда усеяны. Счас здесь как проходной двор.

– Я на побывку, родители мои весной сюда переехали, – словно оправдываясь, ответил я и тут же спросил: – Кстати, вы не подскажите, где живут Зимины?

– Павел Иванович, что ли? Подскажу, иди по улице в сторону леса, кажись, третий дом от края, там спросишь, – он указал направление. – Так ты сын ему? Вон какой у него сын. А могло бы и не быть… У нас летом хорошо, тайга, чистый воздух, и рыбалка, и охота. Нет, пожалуй, охота запрещена, зато ягоды, грибы. Значит, сын Павла Ивановича, так-так…

– Сын.

Глаза старика бегали, я никак не мог поймать его взгляд. И вообще, неопрятный вид, манера говорить, то заискивающая, то с гримасой отвращения, переходящая в брюзжание, непонятные намёки «а могло бы и не быть», вызывали антипатию к старику.

– Вы уж извините, – прервал я старика, – пойду я. Спасибо!

– Конечно, конечно, – он помахал мне вслед рукой. – Передавай привет Павлу Ивановичу, скажи, от Григория Михайловича.

Вечером мы всей семьёй: папа, мама и я – сидели за праздничным столом. Мама наготовила разных вкусностей, стол ломился от яств. Папа достал початую бутылку коньяка. Разлил по рюмкам (кстати, я первый раз пил при родителях).

– Ну рассказывай, сынку, – на гоголевский манер обратился ко мне отец, хлопнув по плечу. (Папа у меня смахивал на запорожского казака, ему бы чуб, усы залихватские – вылитый Тарас Бульба.)

– Докладываю! Папа, мама, институт закончил. Диплом при мне. Распределился в Н-ск на радиозавод. Недельки две отдохну – и к месту назначения.

– За это, сынок, и выпьем. Чтобы на новом месте работалось хорошо.

Мы выпили, разговорились, и тут я вспомнил старика.

– Пап, тебе тут один старик привет передавал, ехали вместе в автобусе. Зовут, кажется, Григорием Михайловичем.

Папа вдруг изменился в лице. Резко поднялся из-за стола и вышел на улицу.

– Мам, что это с ним? – спросил я.

– Да история нехорошая приключилась здесь. – Мама неопределённо махнула рукой.

– Мам, так я пойду к нему.

– Иди, иди, Коля.

Папа сидел на крыльце. Я подсел рядом.

Солнце ушло за горизонт. Серая мгла окутала окрестности. Кромка леса чёрной линией выделялась на сером фоне.

– Память, Николай, ужасная штука, вроде забыл войну, а она вновь всплывает, – еле слышно произнёс отец. – Он неприятен мне. Не могу дышать с ним одним воздухом. Если бы знал, что встречу его здесь, отказался бы от назначения.

Подошла мама и присела рядом с нами.

– Паша, – сказала она, обняв отца, – забудь о нём. Бог наказал его. У него ни семьи, ни детей. Живёт отшельником. Умрёт, и никто не вспомнит. Люди говорят, что натерпелся он. В войну в немецком лагере сидел, а после войны – в нашем. Пусть живёт. Бог ему судья.

– А как мне жить? Не могу, Вера. Ведь память и совесть не отшибло. Как мне жить рядом с ним?

– Папа, да что случилось? Неужели старик, этот замшелый пенёк, так разволновал тебя? Расскажи мне свою тайну, я как-никак член семьи, имею право. Правда, мам? – подал я голос.

– Расскажи, отец, расскажи сыну, – поддержала меня мама, – и на душе полегчает.

– Да не тайна вовсе, боль души. В общем так, история началась ещё во время войны и почти через сорок лет вновь всплыла, нечистоты не тонут. – Папа помолчал с минуту, собираясь с духом, и начал говорить: – Сразу после новогодних праздников меня вызвали в обком партии и предложили работу – во вновь созданном хозяйстве возглавить животноводческую ферму. Хозяйство, в котором я работал ранее, было отлажено и стало одним из лучших в области. Я только что окончил курсы повышения квалификации ветеринарных врачей в Ленинградской сельхозакадемии и горел желанием применить полученные знания на практике, использовать новейшие технологии в животноводстве. В обкоме мне сказали: «Нечего почивать на лаврах, поезжай на новое место, хозяйство там богатое, но животноводство запущено, там и применишь знания, полученные на курсах». Партия приказала – коммунист ответил «есть». В апреле мы переехали. Село нам понравилось. Ты видишь, какие коттеджи? И места здесь прекрасные. Рядом тайга, даже кедровник есть. Фермы для скота новые, но порядка нет: падёж, удои низкие, грязь, кормов не хватает. С первых дней окунулся в работу. А в мае нас, бывших фронтовиков, пригласили в клуб. Из района приехал военком, чтобы официально поздравить ветеранов войны с Днём Победы и вручить медали, подарки и прочее. Нас было человек десять. И тут я увидел его. Я узнал его: по поросячьим глазкам, по лысине, по манере говорить. Не смог я себя контролировать. Я подошёл к нему, взял за грудки и встряхнул: «Ты ещё жив, майор? Как тебя земля носит, сволочь?» Дальше я ничего не помню. Свет в глазах у меня померк от ненависти к нему.

– Представляю, пап.

– Нет, Николай, я его не ударил, а надо бы. Затем было партийное собрание. В общем, я извинился перед ним, пошёл на сделку со своей совестью. Вот теперь не знаю, как мне жить с этим.

– Пап, а ты расскажи про тот случай, который на войне произошёл. Ты о войне так редко рассказываешь.

– Рассказывать – душу бередить… Сын, неси-ка коньяк, на душе смутно, помяну боевых друзей…

В конце 1941 года Красная армия путём огромных потерь в живой силе остановила наступление немецких войск под Москвой. В январе 1942 года СВГК[26] под председательством И. В. Сталина отдаёт приказ Калининскому и Западному фронтам разгромить основные силы немецкой армии «Центр» на ржевско-вяземском направлении, а именно охватывающими ударами расчленить, окружить и уничтожить врага. 33-я армия генерала Ефремова в составе Западного фронта успешно начала наступление. Прорвав оборону немецких войск и завладев рядом городов: Можайском, Медынью, Кировом и др., армия глубоко вклинилась в оборону противника и практически оказалась в глубоком тылу врага. Немецкое командование разгадало замыслы военачальников Красной армии. Перегруппировав силы и вовремя получив подкрепление, немецкие войска не только остановили наступление, но и, перейдя в контрнаступление, отсекли 33-ю армию от её коммуникаций. Таким образом, 33-я армия оказалась в окружении. Не имея достаточно боеприпасов, продовольствия, бойцы почти три месяца героически сражались в окружении, отвлекая на себя крупные силы противника. Армия постепенно погибала. И только в апреле поступило разрешение о выводе войск на соединение с главными силами. Надо сказать, что ставка главнокомандующего прислала за генералом самолёт, но Ефремов отказался покидать своих солдат, отправив на самолёте тяжелораненых и боевые знамёна. При прорыве в районе реки Угра остатки армии попали в засаду. Только отдельным подразделениям с огромными потерями удалось вырваться из окружения. Генерал Ефремов, будучи тяжело раненным, чтобы не попасть в плен, застрелился. Его тело с почестями похоронили враги. Позднее его перезахоронили в городе Вязьме, а в 1996 году генералу присвоено звание Героя Российской Федерации. Ржевско-Вяземская операция – одна из самых кровопролитных битв Великой Отечественной войны – унесла сотни тысяч солдат и офицеров Красной армии.

Раннее утро. Нестерпимо яркий краешек солнца зацепился за верхушки сосен и карабкается всё выше и выше. В лесу ещё сыро и прохладно, в низинах стелется туман. Там стоит вода, а кое-где не растаял снег. А небо светлое, радостное, ни облачка.

– «День будет солнечный. Эх, если б не было войны! Сейчас, верно, демобилизовался бы. Когда теперь увижу маму, братьев, сестёр. Дождётся ли Вера? Война, видно, будет долгой, затяжной, – Павел Зимин поёжился, встал, стряхнул с себя тревожные думы, – пора будить роту…»

– Товарищ сержант, вас к комбату!

– …Сержант Зимин прибыл по вашему приказанию!

– Все в сборе. – Лейтенант, бывший командир взвода, в одночасье ставший командиром роты, а затем комбатом, прямо на траве развернул карту. – Вот наш лесной массив. Мы здесь, почти посередине, – лейтенант нанёс карандашом круг на карте. – Будем решать, что нам делать дальше? Комов, твои предложения?

– Думаю, нам лучше остаться здесь. Построим землянки. Займём круговую оборону. Где-то в лесах должны быть партизаны, помогут. Да и наши вот-вот пойдут в наступление.

– Зимин, ты что думаешь?

– Сидеть здесь нельзя. Надеяться на помощь партизан и наступление наших не стоит. Немцы прочешут лес и возьмут нас голыми руками. Боеприпасов-то у нас кот наплакал. Предлагаю провести разведку в окрестностях, а затем лесами уходить к своим на соединение.

– Полностью согласен с предложениями сержанта Зимина. Чтобы сохранить людей, будем двигаться на север по лесному массиву, затем повернём на восток на соединение с нашими силами. Действия уточним после проведения разведки. Комов, Брагин, ваши подразделения обеспечивают охранение. Зимин, своим подразделением проведёшь разведку. Павел, надо вернуться к селу В., откуда мы прорвались к лесному массиву, затем разведать обстановку у села Л., там был штаб дивизии. В 13.00 жду с докладом. Паша, постарайся аккуратно, в бой не ввязывайся и бойцов проинструктируй.

– Есть, товарищ лейтенант.

Павел – самый опытный боец в батальоне. В армии с 1939 года. Воевал с финнами. В 41-м с первых дней сражался с немцами, отступая, прошагал от Минска до Москвы. Защищал Москву. В начале 1942 года вроде погнали немца, да немец ещё в силе оказался, целую армию окружил. Третий месяц в окружении. Огромные силы бросили немцы на полное уничтожение армии: танки, самолёты… Батальон отрезали от основных сил, с большими потерями прорвались в лесной массив. Немцы в лес не сунулись, побоялись. Бойцов в батальоне с роту осталось и один офицер – лейтенант. В роте у Павла девятнадцать человек.

– Рота, становись! – скомандовал Павел.

Бойцы построились, грязные, измождённые от недоедания, усталые от ежедневных боёв. Павел отвёл глаза, чтобы друзья не увидели улыбку. «Армия батьки Махно». Кто-то ещё в зимних полушубках, кто-то в шинелях, а кто-то в новеньких бушлатах (их наша авиация сбросила, лучше б продовольствие и боеприпасы). На ногах в основном валенки, в наступление пошли ещё зимой, а сейчас весна, правда, валенки обуты в галоши – автомобильные шины (солдат находчив).

У самого Павла на ногах немецкие сапоги, непромокаемые, с тёплой подстилкой и отороченные мехом внутри, не погнушался, снял с убитого фашиста. – «Хорошо подготовились к войне, гады».

– Рота, равняйсь! Смирно! Слушай боевую задачу. Подразделению необходимо провести разведку. Самохвалов, берёшь двух бойцов, и выдвигаетесь на север, Кущин – на восток, Серёгин – на юг. Углубиться на пять километров, действовать по обстоятельствам, с немцами в бой не вступать, разведал и обратно. Сбор в 12.00 на этом же месте. Оставшиеся бойцы переходят под командование Брагина. Старший Ершов. Всем, кто идёт в разведку, взять по два магазина патронов. У кого остались патроны, прошу поделиться. Фёдор Соргин, пойдёшь со мной.

Павел всячески оберегал Соргина. Надо ж, на войне встретил земляка, из одной деревни. Павел старше Фёдора года на три-четыре, помнит его мальчишкой. Раньше не обращал на него внимания, зато сейчас стал как родная кровинка.

Ещё до наступления к ним в роту прибыло пополнение, сибиряки необстрелянные. Один из них подошёл к Павлу и сказал:

– Павел Иванович, я Федя Соргин, помните меня, мы с вами из одной деревни.

Как обрадовался Пашка. Попросил командира роты перевести парня к себе во взвод (Павел тогда исполнял обязанности командира взвода, офицеров катастрофически не хватало). Всю ночь проговорили, как будто дома побывал. Спрашивал Пашка и про Веру. Успокоил Фёдор, мол, с парнями замечена не была, да и парней в деревне не осталось. Три года прошло с тех пор, как Павел призвался в армию, а кажется, минула вечность.

К деревне В. подошли к 10 часам. Деревни не было, вместо домов торчали обугленные, полуразвалившиеся остовы печей. Вышли на позиции, с которых совершили прорыв в лесной массив.

– Ты посмотри, Федя, что гады делают. – Землянка, в которой оставались тяжелораненые, была разворочена гранатами. Своды обрушились, десятки раненых были погребены под толщей земли. Павел снял пилотку. – Простите, ребята, простите меня, это ведь я предложил над землянкой повесить белый флаг. Кто же думал, что эти нелюди убивают раненых. Я клянусь, отомщу.

После В. повернули к деревне Л… Поле перед Л. было изрыто снарядами и усеяно листками. Федор то и дело наклонялся, подбирал и рассовывал листки по карманам.

– Федька, ты что делаешь?

– Листки собираю.

Павел поднял один из листков и, пробежав текст глазами, зло прошептал:

– «Раненым и больным будет оказана помощь…» Лицемеры! Гады! Брось, Фёдор!

– Да я на самокрутки, бумага самая подходящая. С бумагой у нас плоховато совсем. Можно и сухие листья покурить, а завернуть не во что.

Деревня Л. была забита немцами. В бинокль Павел увидел десятка два танков, мотоциклисты разъезжали по деревне. Несколько машин были заполнены пехотой и готовы к отъезду.

– Это не армейские формирования, тыловая зачистка. Сгруппировали силы, чтобы покончить с окруженцами, – вслух констатировал Павел, – обложили нас, похоже, только лесами можно выйти к нашим. Сворачиваемся, Федя, двигаем обратно.

– Паш, смотри. – Фёдор указывал на дорогу.

На пригорке стоял мотоцикл. Рядом с ним были два немца. Один возился в моторе, другой, привалившись к сосне, листал журнал. Иногда он что-то говорил вслух, и оба немца громко гоготали.

– Берём «языка», того, что у сосны. Им я займусь. Второй, что у мотоцикла, твой. Уничтожишь штыком. – Павел отложил винтовку, финский нож, сохранившийся ещё с войны с финнами, сунул за голенище. – Вперёд, – прижимаясь к земле, разведчики заскользили к врагу.

До мотоциклистов оставалось метров пять, дальше было открытое пространство. Немцы, не подозревая ничего, продолжали болтать и гоготать.

– За мной, – шёпотом скомандовал Павел, и друзья бросились на врагов.

Павел действовал молниеносно. В два прыжка оказался рядом с фашистом. Подсечкой сбил немца наземь, прижав к земле и вывернув ему руки назад, стал доставать бечёвку. Немец не сопротивлялся, он был ошеломлен внезапным нападением и единственное, что попытался сделать, крикнул: «Курт….» – тут же пилотка оказалась во рту фашиста. Но скрутить немца Павел не успел, он услышал приглушённый крик Фёдора:

– Паша, немец убивает… помоги-и…

Второй немец, оседлав Фёдора, одной рукой сжимал ему горло, другой бил гаечным ключом по голове. Павел выхватил из-за голенища финку, полоснув по горлу своего пленника, бросился на помощь другу. Фашист оказался смелым противником. Увидев Павла, он резко вскочил на ноги и, зажав гаечный ключ в руке, набычившись, пошёл навстречу своей смерти.

– Жаль, «язык» не получился, – сказал Павел, помогая подняться своему товарищу. – Сильно он тебя? Ничего, до свадьбы заживёт.

– Здоровый, гад, винтовку выбил из рук, – отплёвываясь, оправдывался Фёдор, – так и не понял, как с ног меня сбил, думал, убьёт. Сон я сёдни видел. Тятя снился, к себе звал, говорил, что там хорошо. Он умер, когда мне ещё двенадцати не было. Помнишь?

– Собери оружие, – перебил его Павел, – быстрее, а я пулемёт сниму.

Павел пассатижами, которые лежали среди инструментов, разложенных на тряпке рядом с мотоциклом, снял с турели пулемёт. Собрав инструменты, забросил их в лес, провода, отходящие от мотора, рванул и тоже выбросил подальше в сторону. Затем подозвал Фёдора.

– В коляске забери ранцы и две курицы. Обед у нас сегодня будет знатный. А теперь в лес, я догоню, подарок немцам подготовлю и догоню. Пулемёт оставь, сам возьму.

Фёдор Соргин, нагруженный оружием и ранцами, уходил в лес. Павел Зимин готовил «подарок» врагу. Он достал гранату, снял чеку и аккуратно положил гранату под труп одного из врагов.

– Гостинец от сержанта Красной армии, пожалте.

Этой жестокой, нечеловечной премудрости – уничтожать врага – «научили» его ещё финны.

Через пять минут Зимин догнал Соргина, ещё через пять-десять минут в той стороне, откуда они ушли, грохнул взрыв.

– Мой гостинец сработал.

– Паш, где ты научился так воевать? Я, наверно, никогда не смогу…

– Научишься. Жить захочешь – научишься. А воевать меня «научили» финны. Страна у них красиво называется – Суоми. Их раньше в царской России чухонцами называли. Вроде степенный народ: охотники, рыбаки, а воевали гады грамотно, с выдумкой. Каждый второй у них снайпер, так он специально ранит одного нашего, а затем рядом положит ещё троих-четверых, тех, кто раненого выручать приползут, а потом и первого добьёт. А уж если убитого оставили нашего или даже своего, то обязательно граната под ним…

Вдруг треснул выстрел. Пуля срезала веточку с куста. Бойцы упали на землю.

– Из нагана стреляет. Наш. У немцев нет наганов, – прошептал Павел и громко крикнул: – Эй, славяне, прекрати стрелять, а то крупным калибром угощу, из пулемёта.

– Свои, – из кустов вышел солдат с автоматом на груди, – свои, товарищ майор, а вы «немцы, немцы».

Из-за дерева появился офицер, с двумя шпалами на красных петлицах. Его неприятные поросячьи глазки обшаривали, словно обыскивали, бойцов.

– Кто такие?

– Сержант Зимин, Н-ский отдельный стрелковый батальон, вторая рота, первый взвод. Со мной боец Соргин из этого же взвода, – доложил Павел.

– И где твоя рота, батальон, сержант?

– В получасе отсюда. Мы разведку проводили.

– Ведите, сержант, к командиру батальона.

– Есть!

Через полчаса, собрав данные разведгрупп, Зимин докладывал обстановку и положение батальона лейтенанту и присутствующему тут же майору.

Бойцы пообедали сегодня вдосталь. Разведчики из роты Зимина приволокли мешок пшеницы, а Зимин с Фёдором двух куриц. Лейтенант приказал приготовить кулеш, и бойцы пообедали на славу. Как дальше будет, неизвестно. Впереди марш-бросок, прорыв к своим.

– Эх, курить хочется, в шинельке махорки наскрёб на самокрутку, а вот газетки нету. Мужики, може, у кого отрывочек найдётся?

Фёдор достал из кармана листовки.

– Во, у меня листки е. Немцы по всему полю разбросали, в гости приглашають.

– Мне листок дайте, у меня тожеть махра завалялась.

– Покурим, братцы, у кого махорочка – давай на круг, – вокруг Соргина сгрудились бойцы.

– Боец, что за листовки у тебя, покажи? – майор подскочил к Фёдору и рванул из рук листки.

– Та немцы, товарищ майор, предлагают в плен. Я их для самокруток использую, – глупо улыбаясь, ответил Соргин.

Майор пробежал глазами текст листовки.

Майор побагровел, его маленькие глазки налились кровью.

– На самокрутки, говоришь? Фамилия? Арестовать! Обыскать предателя! – брызгая слюной, заорал он.

– Рядовой Соргин.

Автоматчик, сопровождающий майора, вырвал из рук Соргина винтовку и профессиональными движениями стал ощупывать карманы бойца. На землю посыпались огрызок карандаша, бечёвка, ложка, два винтовочных патрона. Из нагрудного кармана автоматчик передал майору несколько листовок.

– Лейтенант! – ещё истошнее заорал майор. – Построить батальон. Предательства не потерплю. Командование батальоном принимаю на себя.

Остатки батальона численностью менее трёх взводов выстроились на поляне. Грязные, измождённые бойцы хмуро смотрели на майора.

– За измену Родине, – майор ожесточённо стал рвать листовки, – предателя Соргина расстрелять перед строем.

– Товарищ майор, постойте. – Зимин шагнул вперёд, он только сейчас понял, что происходит, что его товарища расстреливают. – Товарищ майор, мы из одного села, из Сибири, он и не думал сдаваться, он случайно, для самокруток…

Майор не обращал внимания на Зимина.

– Приговор привести в исполнение немедленно. Сёмин, – прикрикнул он на автоматчика.

Фёдор Соргин, наверно, так ничего и не понял. Он продолжал глупо улыбаться и еле слышно шептал:

– Так на самокрутки, бумага подходяща…

Автоматная очередь красными вишнями расплылась на гимнастёрке бойца. Фёдор медленно, словно хотел присесть отдохнуть, оседал на землю.

– На самокрутки подходяща…

Слёзы выступили на глазах у Павла. «За что? За какую-то бумажку. Не успел… Сволочь майор…»

Майор вплотную подошёл к Зимину.

– Что, дружка решил защитить? Вместе хотели дезертировать. Я ещё с тобой разберусь, боец. А сейчас встать в строй. – Он вытащил из кобуры наган и прошёлся вдоль строя. – Так будет с каждым, кто задумает предательство, кто нарушит дисциплину, кто не подчинится приказу. Сам лично буду расстреливать. Лейтенант, – обратился он к комбату, – готовь батальон к марш-броску через линию фронта. Выступаем немедленно. Направление на восток.

– Товарищ майор, разрешите обратиться? – Лейтенант расстелил перед майором карту. – Батальоном проведена разведка, мы окружены противником двойным кольцом. Предлагаю взять севернее в направлении города К. и выйти к нашим через лесной массив. Там только кордоны. Их легче будет обойти. Выведем остатки батальона, сохраним людей…

Но майор даже не взглянул на карту. С брезгливой гримасой перебил лейтенанта:

– Ты что, лейтенант, разучился воевать или боишься? Хочешь отсидеться в лесах? С боем будем выходить, лейтенант, с боем.

– Так, товарищ майор, чем воевать? Патронов один-два на бойца. От батальона, вы видите, и роты не осталось…

– Прекрати панику, лейтенант. Оружие и патроны отобьём в бою у врага. Командуй, лейтенант, выступаем.

После двух часов марша лес поредел. Впереди открылось чистое поле, вдали виднелась река, а за рекой вновь начинался лес. Где-то далеко за лесом громыхали орудия, там проходила линия фронта. Батальон остановился у кромки леса. В километре находились позиции немцев. Покуда видел глаз, сплошная линия окопов уходила влево и вправо, и везде были немцы. Дымилась походная кухня, играла губная гармошка, десятка два немцев бегали по полю, играли в мяч, некоторые, сбросив форму, грелись на ласковом весеннем солнце.

– Используем фактор неожиданности, – пояснял майор лейтенанту, – насколько можно ближе подползём к позициям немцев, а затем броском в штыки уничтожим врага. Доведи боевую задачу до каждого бойца. За трусость расстреливать. Выполняй, лейтенант.

Лейтенант подошёл к Зимину.

– Что скажешь, Паша?

– Товарищ лейтенант, на открытой местности нас же перещёлкают, как куропаток. Днём подползти незаметно к позициям немцев – бесполезное дело. У них же охранение. Дайте команду подождать до темноты. Я подберу ребят, и ночью мы втихую перережем фашистов и обеспечим проход.

– Ты же слышал, Зимин, это приказ.

– Лейтенант, на вашей совести и вон его, – Зимин мотнул головой в сторону майора, – никчемная гибель людей.

– Зимин, это армия, это война, где невыполнение приказа старшего по званию заканчивается трибуналом. – Лейтенант старался не смотреть в глаза Зимину. – А теперь слушай команду, движемся по-пластунски к позициям врага, по моему крику «Вперёд» поднимай роту. Наш успех зависит от быстроты… Эх, лейтенант! Возьми хотя бы шмайсер, пригодится, и давай попрощаемся, похоже, мы с тобой ровесники.

Лейтенант сжал руку Зимину.

– За автомат спасибо. А ты с чем?

– У меня пулемёт, только бы не подвёл фашистское отродье, – Зимин погладил вороненую сталь.

– Пашка, хороший ты солдат, тебе надо жить, чтобы побеждать их…

Лейтенант убежал с докладом к майору:

– Товарищ майор, батальон готов к выполнению задания. Товарищ майор, сержант Зимин предложил дельный план – провести операцию перехода через линию фронта ночью. Зимин опытный солдат, воевал с финнами.

Майор скорчил гримасу.

– Лейтенант, вы что, не понимаете – ночью легче драпануть к немцам, ночью мы перестреляем друг друга, ночью нам не помогут наши на другой стороне линии обороны. Так что приступайте к выполнению задания.

Немцы обнаружили батальон за триста метров. С их стороны беспорядочно затрещали выстрелы.

– Вперёд, ребята! За мной! Ура! – Лейтенант поднялся во весь рост и бросился вперёд на врага, примером поднимая батальон в атаку.

Павел бежал с пулемётом, иногда стреляя на ходу. Бежать с пулемётом было ужасно тяжело, запасные обоймы в вещмешке больно бьют по хребту. Но он не бросит его. Пулемёт, можно сказать, единственная помощь наступающим: прижать врага к земле, не дать им возможность стрелять прицельно. Слева заработал пулемёт. Павел остановился и, выпустив по пулемёту длинную очередь, заставил его замолчать.

До вражеских траншей оставалось сорок – пятьдесят метров. И вдруг в какую-то минуту Зимин понял, что бежит совершенно один. Ни слева, ни справа бойцов не было видно, не слышно «ура», не слышно редких винтовочных выстрелов. Он обернулся. Поле было усеяно мёртвыми и умирающими бойцами. Батальон перестал существовать. И лишь один человек бежал к лесу, петляя как заяц. Зимин узнал его. Это был майор. «Жить хочешь, гадина». В прицел пулемёта он поймал его спину, но выстрелить не успел. Земля вздыбилась под ногами, адская сила взрыва подбросила его вверх и швырнула оземь.

Очнулся Зимин от того, что ему не хватало воздуха, его давил и плющил груз матушки-земли. Он напрягся и сбросил с себя смертное одеяло, перевернулся на спину. Весенняя ночь мириадами звёзд глядела в лицо солдата, распластавшегося на своей земле. Павел лежал на дне воронки, и слёзы стекали по лицу в землю, слёзы обиды и злости.

Ветеринарный врач Зимин уехал из села, не проработав в нём и года. По партийной линии он получил строжайший выговор, дальнейшая карьера его не удалась, а ещё через год он был отправлен на пенсию по старости.

Старику не спалось. Ему давно уже не спится, бессонница и мысли… Мысли преследуют его… Старость, умирать пора… «Не дождётесь». Духота, ночи летние, душные. Старик встал, зажёг свечу, можно электричество, но не любит он его, светло слишком, обтёр испарину на лысине. Пошутил про себя: «Потею, значит, живой». Память у старика цепкая, всё помнит до мелочей. Он смотрел на жёлтое пламя свечи и чувствовал, как по телу разливается желчь.

«За грудки хватать, меня за грудки. Да такие, как он, у меня на коленях ползали, сапоги лизали, за соломинку хватались, чтобы жить… Как там его, Павел Иванович Зимин, сержант, кажись, надо было, как его дружка, шлёпнуть перед строем».

Письмо по поводу сержанта Зимина в райком партии писал. Мол, в 1942 году сержант Зимин с рядом бойцов намеревался сдаться в плен к немцам, а он как командир Красной армии раскрыл умысел. В связи с тем, что обстоятельства на фронте были сложные, делу этому ход не был дан, посему требую разобраться… Письмо военкому передали.

«Сволочь военком. Пригласил к себе и намекнул, что Зимин полный кавалер орденов Славы, а я, мол, в плену был. Эх, если бы не плен, он бы со мной так не разговаривал. Сволочи все они. Эх, если бы не плен… А если бы не поднял тогда руки, то давно бы не жил… А пожить-то как ещё хочется…»

Сегодня первое сентября. После школьной линейки мы собрались в классе. Наша Лидия, классная руководительница, сказала, что проведём урок патриотизма, и для этого она пригласила очень интересного человека.

– Сейчас вы с ним познакомитесь.

Он вошел в класс, слегка прихрамывая и опираясь на трость. Худой, высокий, с гривой седых волос, он походил на Дон Кихота.

– «Артист», – тут же дал ему прозвище мой друг и сосед по парте Гриня, Витька Гринев (у него болезнь патологическая какая-то, всем, с кем бы ни соприкоснулся, давать клички).

«Артист» прошёл к столу, поздоровался и, вместо того чтобы говорить громкие патриотические слова, сказал:

– Ребята! Зовут меня Александром Семеновичем. Я прожил долгую жизнь и знаю много интересных историй. Про что вам рассказать?

– Александр Семёнович, а как вы относитесь к судьбе, фатализму?..

Это Венька Смирнов спросил, наш Пророк («Пророк» тоже от Грини). За лето так и не исправился. Начитался мистики и развивает теорию, что жизнь человека предопределена, так сказать, фатальна, и только Великий Программист, написавший наши судьбы, может, если захочет, поправить на своём компьютере программу жизни того или иного индивидуума.

Тут Верка Летунова (эта грезит «Алыми парусами», Гриня её Ассолью называет, хотя по складу характера она больше походит на Пеппи Длинный чулок) перебила Веньку:

– Александр Семёнович, расскажите лучше про любовь.

– Да, да! Про любовь! Про любовь! – поддержали Верку девчонки.

– Ну что же, – сказал Александр Семенович, – слушайте про любовь, про любовь и судьбу…

Был я тогда совсем молодой. Окончил артистическое училище в Москве. (Гриня задрал нос: «Каков я физиономист, а?») По распределению приехал в город Н-ск работать в местном драматическом театре, в том, что сейчас расположен на площади Победы…

Туча набежала незаметно. Вот только что было жаркое солнце, и вдруг грянул дождь стеной, который перешёл в град, мелкий, колючий, холодный, противный. Градинки падали на теплую землю и тут же таяли.

Она забежала под арку парадного. Мокрое платьице облегало её стройную фигурку, по лицу, по волосам струились капельки воды. Девушка тряслась от холода. Сашка, не раздумывая, сбросил с себя пиджак и набросил его на её дрожащие плечики.

– Ой! Спасибо! А вы?

– Я успел до дождя. Я совсем сухой. Дождь и град не коснулись меня.

Девушка благодарно посмотрела на Сашку и ещё раз сказала:

– Спасибо.

– Да что там…

Сашка незаметно изучал девушку. Вздёрнутый носик, непокорные белобрысые кудряшки, с которыми не справились ни дождь, ни град и… огромные-преогромные голубые глаза. Сашкино сердце торкнуло и застучало, ему показалось, так громко, что его слышит рядом стоящая девушка. Он потупил глаза. Так и стояли молча. Сашка, душа любой компании, не мог вымолвить ни слова, словно язык проглотил.

Град перешёл в редкий дождь, который затем и вовсе прекратился. Тут же выглянуло солнце, заблестели лужи, а от земли повалил пар.

Девушка сняла пиджак и вложила его в Сашкины руки.

– Спасибо! Вы спасли меня от холодной смерти, – смеясь, сказала она и, сняв туфельки, босиком пошла по лужам.

Сашка, не двигаясь с места, смотрел ей вслед. А девушка, поравнявшись с остановкой, запрыгнула в подошедший трамвай и, обернувшись, махнула ему рукой. Только теперь с него сошла оторопь.

– Как вас зовут? – Сашка бросился за трамваем.

– Таней…

– Таня, я найду вас, а меня, меня Александром… Сашей… – Трамвай завернул за угол и скрылся из виду. – «Какой же я дурак. Но ничего, завтра я найду её. Город перерою, но найду…»

Но назавтра он так и не нашёл девушку, завтра была война.

А ещё через день Александр стоял перед военкомом.

– Доброволец! Похвально. Комсомолец! Молодец. Поедешь в Томское артиллерийское училище. Направление получишь у секретаря.

– Но я хочу на фронт, я хорошо стреляю из винтовки.

– А из пушки умеешь стрелять?

– Нет, не приводилось.

– Когда научишься стрелять из пушки, тогда и на фронт. Фронт от тебя не уйдёт.

– Так война закончится.

– Время видишь какое? Кругом враги. На твою жизнь войн, брат, хватит.

– Вот так, ребята, – был артистом, стал артиллеристом, – Александр Семенович выдержал паузу.

Класс притих. История увлекла ребят. Надо сказать, Александр Семенович оказался превосходным рассказчиком.

– Войны хватило с лихвой. Весной в 1942 году экстерном окончил Томское пехотное училище и сразу на фронт. Был разведчиком при артдивизионе, артиллерийским корректором, командовал батареей. Три года шагал по военным дорогам. Воевал под Сталинградом, Курском, освобождал Варшаву, там же и был ранен. Победу встретил в госпитале. В июне 1945 года был комиссован по ранению и с тех пор не расстаюсь с помощницей. – Александр Семёнович кивнул на трость.

Поезд затормозил и остановился. Свежее утро улыбающимся солнцем заглядывало в купе. Александр бодро вскочил на ноги, набросив гимнастёрку, вышел в тамбур.

– Сестрёнка, что за город за бортом? – обратился он к проводнице.

– Н-ск. Стоянка десять минут, – ответила та.

Сердце вдруг бешено заколотилось. В этом городе он должен был начать трудовую деятельность. Город, в котором не прожил и недели, из которого ушёл на войну. Здесь…

Он резко развернулся, заскочил в купе, побросал вещи в чемоданчик и вышел из вагона. Захотелось пройтись по улочкам городка, и он не противился желанию.

– Товарищ капитан, вы куда? Вам ещё сутки ехать, – окликнула его проводница.

– Решил к товарищу заглянуть. До войны познакомились.

Александр шёл по чистым ухоженным улочкам города. Солнце улыбалось ему, прохожие кивали, как старому знакомому. На душе был праздник. Ноги, словно и не было ранения, бодро вели к тому дому. Вот он, вот подъезд, арка. Здесь он встретил её…

Звякнул трамвай, остановился. Из него вышла девушка в военной форме. Из-под пилотки выглядывали непокорные белокурые кудряшки. И глаза, глаза отражали небо этого невероятного утра.

Сердце Александра застучало так громко, казалось, его слышат прохожие, слышит весь город.

– Таня? Таня, я нашёл тебя.

– Я… я знала…

– Ребята, вон наш Александр Семёнович и его Татьяна, – Гриня указывал на улицу.

Девчонки и мальчишки сгрудились у окна. Александр Семёнович подошёл к худенькой аккуратной старушке, сидящей на скамейке пришкольного парка. Она встала, взяла его под руку, и они медленно двинулись к выходу.

– Это и есть его Татьяна! Вот это любовь! – восторженно и с грустью прошептала Вера.

В каких войсках, спрашиваешь, служил? Пехота, брат, – тридцать км отмахал и ещё охота. Случаи? Да как тебе сказать, были казусные случаи. Разве все упомнишь, да и время прошло, 75 лет таки. Хотя…

Мы с Витькой Супроновым из одного котелка хлебали. Кашу тогда нам старшина на передовую приволок, жидковатая, правда, однако сальце иногда попадалось. Витька шустрый был – я раз зачерпну, а он уж два. Так вот, наворачиваем мы кашу, Витька только ложку в котелок опустил, а в это время осколок туда шлёп, ещё горячий, шипит. Мы его выбросили и дальше стали есть. А Витька есть не может, покорёжил осколок-то ложку, рот корябает. Вот так-то, не спеши при еде, с толком ешь, тщательно пищу пережёвывай. А Витя погиб, чрез неделю после того случая, в штыковой атаке. Хороший парень был.

Или ещё случай. В Литве было дело. Захлебнулось наше наступление, пришлось окопаться да подкрепление подождать. Роте отвратительная местность досталось: болото, грязь, – кое-как окопались. Меня и ещё нескольких бойцов направили в дозор, чтобы немцы или местные литовцы-эсэсовцы не подползли и не напали внезапно. А что, были такие случаи, особенно литовцы дерзко действовали, местность знали хорошо, подползут незаметно, гранатами забросают и огнём из автоматов в упор положат наших бойцов. Так вот, отполз метров на сто от позиций, спрятался за кочку, веду, значит, наблюдение. Бац! Будто камнем кто-то швырнул рядом. Глаза протираю от брызг грязи, глядь, в десяти сантиметрах стабилизатор мины торчит. Тихонько отполз, поменял, значит, диспозицию. Немцы ещё пошвыряли с десяток мин и успокоились, остальные далеко через меня летели. Если бы та мина разорвалась, точно без головы остался бы.

А этот случай произошёл в бою при освобождении китайского города Муданьцзяна. Японцы ожесточённо сопротивлялись нашему стремительному натиску и даже приостановили наступление у города. На каждом метре доты, дзоты[28], а в каждом смертники, прикованные цепями к пулемётам.

Так вот, готовимся к атаке. Командир роты среди солдат бегает, наставления бойцам даёт:

– Не геройствовать, бойцы, вас дома матери, девушки ждут, держитесь за танками, зря голову не подставлять под пули, но и труса не праздновать…

Ко мне подбежал.

– Старшина, что это у тебя карман гимнастёрки оттопыривается? После боя подойди, я тебе планшетку подарю.

И на самом деле мой левый карман гимнастёрки распух: комсомольский билет, разговорник для общения с япошками, да ещё маминых два письма в него запихал, думал после боя перечитать.

Тут ракета взвилась – команда к атаке, танки пошли, и мы устремились в атаку. А перед этим наша артиллерия с полчаса позиции японцев утюжила квадратно гнездовым методом. За четыре года научились, поди, воевать-то. Ну, думаю, копец япошкам, осмелел и в полный рост вперёд ринулся, окопы врага, танками проутюженные, рядом, в двух метрах. Вдруг словно булыжником в грудь саданули. В пылу боя успел в окоп противника прыгнуть, помню, полоснул из автомата, а там и отключился. Очнулся в медсанбате. Хирург потом говорил, что ранение пустяковое, только крови много потерял, мол, в то же время могло быть смертельным, спасли документы, что на груди в кармане гимнастёрки носил, осколок гранаты в сантиметре возле сердца остановился. Комсомольский билет потом заменили, вот письма жалко, пришлось выбросить, совсем невозможно читать – продырявленные и кровью залитые. Да, планшетку у капитана я потом взял, а тот осколок от гранаты с неделю при себе носил, затем потерял. Молодость! Это моё второе ранение было. Первое возле города Кёнигсберга получил, тоже лёгкое, в ногу. Тогда сапоги жалко было, только получил, новенькие, а голенище всё измахратили…

Спрашиваешь: страшно было? Наверное, погибнуть-то не хотелось, только не думали о смерти, максимализм юношеский переполнял нас, хотели героями быть, чтобы грудь в орденах, чтобы наши матери, девушки гордились нами – война-то заканчивалась…

Придумки солдатские, говоришь? А как же, были. Я уже в разведку попал. Послали нас языка брать. Второй раз меня разведчики в рейд брали. Я-то хоть не большого росту, но крепкий был и ползал не хуже ужа. Гордился, что разведка заприметила. Мой товарищ Сергей Бердышев, года на два-три старше меня, москвич, придумал гранату между ног прятать, на случай если в плен попадём. При перемещении практически не мешает, а если, не дай бог, захватят немцы, то не найдут, сюда не полезут проверять, брезгливые. Нам отборные части немцев противостояли, эсэсовцы, звери. Нашего брата, что в плен попадали, вначале мучили, а затем полуживых как щит впереди позиций выставляли, ещё и табличку вывешивали: «Иван, сюда пойдёшь – свою смерть найдёшь». Дюже злые мы на них были и в плен не брали. Так вот, попала наша группа разведчиков в засаду. Серёжа Бердышев успел выхватить гранату, подорвал себя, а меня его гранатой оглушило. Очнулся, руки связаны, куда-то волокут. Чувствую, граната при мне, не нашли, значит, при удобном случаи подорву себя. Привели меня в штаб: обширная землянка, крыша из брёвен в несколько накатов, на уровне моей головы оконце, два стола. На одном бумаги, похоже, карты штабные, вокруг три офицера сгрудились, на другом столе рация, провод-антенна в окно выведена. Один из офицеров на меня кивнул и сказал конвоиру, мол, развяжи, а сам иди, куда денется. «Вот и хорошо, а то конвоир ещё тот бугай, на голову выше, да и в плечах поширше…» – думаю эдак, а сам за гранатой полез. Тут офицер ко мне повернулся. Я сделал вид, что нога чешется. Офицер презрительно скривился и отвернулся:

– Русишь швайн!

– Сам свинья, фашистская гадина!

Выхватил гранату и бросил ему под ноги, а сам на стол запрыгнул и в окно сиганул. Как бежал, сколько времени, честно скажу: не помню… Стреляли, наверное, убей бог, не помню, находился словно в тумане. Очнулся в чаще леса, на шее оконная рама висит, сапоги посечены осколками, а на теле не одной царапины. До сих пор удивляюсь: какая сила мною в тот момент руководила? Ведь решение в окно прыгнуть сформировалось в момент, когда чеку выдёргивал. Как от своей гранаты не пострадал, как не подстрелили фашисты? Ведь в самом центре их логова был.

На следующий день вышибли фрицев с их позиций. Я тот штаб нашёл: оконце, размерами только-только под мою комплекцию, пустотой зияло, осколки стекла на улице рассыпаны. Ребята ещё долго подшучивали надо мной: «Ну убёг как заяц, так зачем раму с собой прихватил-то?»

Да-а, военная судьбинушка благосклонна ко мне оказалась, многих друзей-товарищей потерял в боях. Вечная им память! А мой ангел-хранитель, видно, постарался…

Эту историю о своём деде, ветеране Великой Отечественной войны, рассказал мой товарищ «афганец»[29]. Произошла она в 1995 году накануне празднования нашей страной пятидесятилетия победы над фашистской Германией. Рассказ забавный, чем-то похож на тот анекдот:

«Встречаются два ветерана. Один обвешан медальками с ног до головы, только что на спине нету. У другого одна медаль на груди “За отвагу”. Тот, что медальками обвешан, перебирает их и поясняет:

– Эта в честь десятилетия Победы, эта в честь двадцатилетия, а эта за Москву. Окружили нас немцы под Москвой, неделю в окружении, месяц… так и погибли бы, но вовремя помощь пришла, прорвали фронт наши товарищи и по коридору вывели… А у тебя за что?

– А я в том прорыве участвовал, выводил окруженцев, затем ранение, а затем до Берлина дошёл, – улыбнулся второй ветеран».

Так вот историю о своём деде любезно подарил мне мой товарищ для её пересказа в моей интерпретации.

– Сын у меня программист, – рассказывал мой товарищ. – После окончания университета за программу, связанную с искусственным интеллектом получил «гран-при» и был приглашён на одно из ведущих радиоэлектронных предприятий Германии. На семейном совете решили: пусть едет. Стажировка на современном иностранном предприятии не помешает, к тому же есть возможность подзаработать. Тем более что недавно женился.

Через полгода сыну в Германии выделили небольшой коттедж, обеспечили машиной и положили оклад: у нас, пожалуй, академик столько не получает. Умеют капиталисты привлечь кадры. А сын у меня, знаю, специалист прекрасный.

Так вот, ещё через полгода сын присылает нам приглашение в Дойчланд.

– Пап, выручай! Димка приглашение прислал, поезжай в Германию вместо меня. На работе завал, так и не выкроил время, билеты переоформлю, выезд завтра…

– А что, и съезжу. Это сколько же я не был в Германии? Около пятидесяти лет. При мне в руинах побеждённая страна была. Гляну, как буржуи теперь живут. Заодно посмотрю, как внук устроился в неметчине.

Как говорится, «были сборы недолги…». Дед в строгом бостоновом пиджаке, с чемоданчиком в руках стоял перед зеркалом.

– Ну, я готов!

– Захар Семёнович, вы бы награды сняли, – Надюха моя (жена, значит) к отцу моему обращается, – в самолёт могут не пустить.

– Правда, папа, сними медальки да ордена, ты же не на парад, а в гости к внуку в Германию.

– Это с чего должен снимать награды? Напомню немцам, что это я побеждал их, но был не поработителем, а освободителем.

– Так ты бы тогда гимнастёрку надел и автомат через плечо. А то ведь не поймут, что освободитель.

– Жаль, не оставил гимнастёрку, и автомат бы пригодился. И чё, буду перед немчурой гнуться…

– Да не в этом дело, пап, могут на самолёт не пустить.

– Ладно, но только ордена Красной Звезды оставлю, привык, да и после них на материи дырочки останутся.

– Папа, ордена тоже сними, а дырочки на костюме иголочкой заправит Надежда, ничего и не заметишь.

– А-а, делайте, что хотите.

Отец у меня ершистый, несговорчивый, своенравный… Это у нас семейное. Хорошо, что так-то уговорил. Медальки да ордена он снять-то снял, да не совсем. За лацкан пиджака, так, чтобы не видно было, прикрепил орден Красной Звезды. Это мы потом узнали. И как только контроль прошёл?..

Захар Семёнович сидел на террасе ресторанчика и потягивал местное вино. Мысли, словно вода из переполненного ведра, переливались наружу. Думалось сразу обо всём и в частности: «Городок чистенький, ухоженный, как и вся Германия. Жители степенные, обеспеченные бюргеры. Что ни говори, умеют немцы жизнь устроить, да и работать, экономить умеют и не воруют, как наши хапуги. Так почему бы нам, победителям, не учиться у них мирной жизни, ведь воевать-то научились. Зазорно? Страна, не в пример Германии, огромна? Климатические условия отличаются? Нет. Что-то здесь не то. Человеческий фактор? Может быть. Однако научимся и в мирной жизни. Запрягаем мы долго, а затем как припустим. Правда, если аналогиями думать, получается: то мы запрягаем, то распрягаем, то опять запрягаем, и далеко не уехали. Однако верю, ещё “будем впереди планеты всей”. Нация-то наша умная. Хотя бы Димку, внука, взять. Окончил институт с отличием, выиграл конкурс по информатике, в Германии предложили интересную работу, за год оперился и пригласил родителей в свой дом в неметчине. Плохо, что такие условия Родина пока не предоставляет. Верю, будет страна передовой. Жаль, старый совсем, не доживу до полного торжества победы…»

Ход мыслей прервал старик тех же лет, что и Захар Семёнович, может, чуть старше, может младше, как известно, старость нивелирует возрасты. Старик остановился возле столика и сказал:

– Erlauben Sie Platz zu nemen?[30]

– Присаживайся, – находясь ещё далеко в своих думках, ответил Захар Семёнович.

– О! Ихь знать, ихь угадать! Du ist russisch, ja?[31] – воскликнул немец, усаживаясь напротив и хитро улыбаясь.

– Да, я русский, и что такого. Чему радуешься… – Захар Семёнович гордо расправил плечи.

– Ти криг фюрен? Ти, как это, воевать?

– Да, воевал с 1942 по 1945 год. Ну и что ты хочешь этим сказать? Ты тоже, что ли, воевал?

Немец отвернул лацкан пиджака и ткнул пальцем в солдатский крест.

– Ихь полючать дер штад Ржев. – Он лукаво улыбнулся и сказал: – Иван, ми здоров вам дать прикурить, показать кузькин мама. Йошкин кэт.

Захар Семёнович больше не мог терпеть этого бахвалистого немецкого старика.

– Во-первых, меня зовут Захар. – Он тоже отвернул лацкан своего пиджака. – Во-вторых, Фриц, эта звезда – Сталинград, этой кузькиной матерью мы надломали Гитлеру хребет, а такая же дома, нах хаузе, – Захар Семёнович тронул награду пальцем, – за Берлин…

– О! Камрад!.. Гитлёр есть плёхо. – И указывая на себя, старик сказал: – Май нейм ист Якоб.

В дом внука Захар Семёнович вернулся поздно вечером и навеселе.

– Дед, мы уж волноваться начали. Ты где пропадал?

– Ветерана встретил. Оказывается, под Ржевом с ним пересекались. Он здесь местный совет ветеранов возглавляет. С молодёжью работает, чтобы не повторить тех ужасов. За жизнь поговорили. Да-а, хороший старик, боевой, а ведь по молодости могли убить друг друга.

Прекрасна древняя земля Афганистана, изрезанная каменными морщинами. Заснеженные пики сверкают на солнце. Серый гранит скал оттеняет насыщенную зелень долин. Бурные воды рек и ручьёв, стекая с вершин на плодородные долины, бьются о камни, сердятся, ворчат, разбрасывая бриллианты брызг. Красива страна гор!

Ненавистна земля Афганистана для русского солдата. Пыль, изнуряющая жара днём и пронизывающий до самых костей холод ночью. Каменные вершины, валуны у дороги, зелёные долины жаждут крови шурави[33]. Смерть идёт по пятам солдата. Ненавистна древняя земля Афганистана!

Вертолёты, задрав носы, потянулись домой. Группа разведчиков двинулась в другую сторону, в сторону Пакистана. С места высадки до места предполагаемой засады, крохотной долины Ладонь Пророка, два часа скорого хода по горным тропам. Затем надо заминировать вход и выход из долины, расставить посты для снайперов, слиться с камнем и ждать, ждать каравана.

Ильичёв слегка поёжился. Вот так всегда: уходит прикрытие – и как-то не по себе. Таких вылазок у майора, пожалуй, с дюжину, а то и более. Пора бы привыкнуть. Но сегодня особенно тревожно на душе. Что-то не так, что-то упустил? Что? Ильичёв прокрутил в уме сегодняшний день – срочный вызов в штаб, сборы, погрузка в вертолёты, десантирование. Почему-то вспомнились глаза Хакима, разведчика из Народной Армии Афганистана. Что хотел сказать ему друг? Так и не успели поговорить. И всё же, почему так тревожно? Вдруг осенило. «Блики! Да-да, блики…». Во время полета он увидел их в развалинах нежилого горного кишлака. Люди покинули его задолго до прихода советских войск в Афганистан. Покинули из-за какой-то болезни, якобы проказы. По сведениям разведки, кишлак «обжили» моджахеды, а наша авиация превратила его в груду развалин. «Не иначе бинокль. За вертолётами следили, значит, надо ждать гостей. Может, не оптика? Может, битое стекло бликовало? Лучше перестраховаться». Майор на ходу достал карту. Бывший горный кишлак Черек. По прямой два-три километра. Афганцы лёгкий, быстрый народ, горы их дом родной, через полчаса будут здесь.

– Группа, стой! Костя! – командир подозвал своего зама, капитана Киселёва. – Поведёшь разведгруппу к ущелью, займёшь высоту под цифрой семь, – майор указал точку, отмеченную на карте красным карандашом, – закроешь проходы в ущелье, так чтобы мышь не проскользнула. Всех впускать, никого не выпускать, а я подожду гостей. Встречаемся через два часа. Нельзя нам упустить караван, Костя, никак нельзя.

– Думаешь, заметили нас?

– Бережёного бог бережёт! Командуйте, капитан. Пагасян, Попов, останетесь со мной.

Тропу нашли быстро. Неприметная дорожка в горах заметна бывалому человеку, новичок не определит её, хотя по ней прошли сотни, тысячи ног людей и животных.

– Пагасян, возле скалы поставь радиоуправляемые мины и за раздвоенным камнем тоже. За камнем удобное прикрытие, там они сосредоточатся после взрыва, мы и накроем их повторно. У скалы, что напротив, будем поджидать гостей.

– Товарищ майор, а если не будет духов?

– Если бы да кабы, Попов, то у тебя во рту росли бы грибы. Помоги Пагасяну. «А ведь прав Попов. Хоть и не жалуем мы гражданское население – все они, от мала до велика, бандиты, – однако перед уходом надо снять мины».

Майор осмотрел местность в бинокль. Позиция для засады выбрана удачно, тропа как на ладони, со стороны тыла прикрыта нависающей скалой. Чтобы выйти в тыл, надо альпинистское снаряжение и время. «Всё будет хорошо, – успокаивал он себя, – зря накручиваю. Если мне померещилось, то через час снимемся и догоним своих».

По данным разведки, завтра из Пакистана по маршруту Спандукач – Джигдалай должен пройти караван моджахедов с оружием. В группе бандитов, кроме афганцев, будут иностранцы – журналист и советник. Задача разведчиков – организовать засаду и, пропустив караван в долину, блокировать его, принудить моджахедов к сдаче, в противном случае уничтожить банду на крохотном пятачке долины.

«Если со стороны кишлака придёт группа духов, то операцию можно считать проваленной. У моджахедов наверняка спутниковые телефоны, и караванщики будут предупреждены. Но чёртовы афганцы не захотят упустить случая, чтобы не уничтожить разведгруппу шурави и обеспечить проход каравана с оружием. Возможно, это мои домыслы. Что же, проверю интуицию».

Высоко в небе кружат грифы. Майор посмотрел на часы. Тридцать пять минут в засаде. «Верно, ошибся. Надо сниматься, догнать группу. Порой интуиция, девка подозрительная и недоверчивая, может ошибаться. Нет, подожду ещё минут десять-пятнадцать. Вон стервятники… Добычу чуют… И на душе всё ж неспокойно».

Вдруг со скалы, что нависла над затаившимися воинами, упал камень. Пагасян, жестикулируя пальцами и указывая на зеркальце, сообщил: «Над ними человек в чалме». Пагасян в двух метрах от себя установил зеркальце и теперь, как водитель автобуса, мог наблюдать, что делается в тылу.

«Молодец Саркис, придём домой – надо поощрить сержанта. Моджахеды, видно, опытные, знают, где могут нарваться на засаду, и выслали разведчиков в обход, на скалу, а кажется – совсем непреступная», – подумал майор и языком жестов спросил Пагасяна:

«Сколько духов наверху?»

«Пока вижу одного».

«Гранату в подствольник, после взрыва на тропе первой же гранатой снять духа».

«Понял! Внимание! Дух машет рукой».

«Приготовиться!» – также бесшумно скомандовал майор.

На тропе появился афганец с автоматом, за ним второй, третий… пятый. Пора. Мощный взрыв потряс горы. Осколки щебня ещё колотят по камням, но майор выскакивает из укрытия и в видоискатель автомата ищет духов, засевших наверху над ними, чтобы продублировать Пагасяна и снять противников, занявших контролирующую скалу. Иначе не выпустят, перестреляют или забросают гранатами сверху. Пагасян уже выстрелил гранатой по цели, майор стреляет туда же.

– Вперёд!

Броском офицер и солдаты перебегают к гряде каменных валунов. Сверху не стреляют, повезло, они уничтожили духа или духов-скалолазов. Ударил пулемёт моджахедов из-под раздвоенного камня. Духи заняли позицию.

– Удобная позиция, ничего не попишешь, – прошептал майор и громко крикнул: – Я дарю её вам! – вдавил кнопку взрывателя.

Взрыв многократным эхом отразился от гор.

– Уходим! Попов, Пагасян, за мной! Бегом! – Прыганье с камня на камень – бег для тренированных, хорошо обученных бойцов. «Надеюсь, не скоро духи разберут завалы, Костя слышал какофонию боя и вызвал вертушки. Операция сорвана, караван предупреждён, да и духи с тыла прилипли – не отстанут. Похоже, их довольно много…»

Оторвались, можно передохнуть, перейти на обычный походный шаг.

Вдруг впереди послышались очереди автоматов, пулемётов, частые беспорядочные хлопки гранат.

– Засада. Основная группа попала в засаду. Ребята, быстрее, – командует Ильичёв, переходя на бег.

Среди хаоса звуков боя Ильичёв различил знакомые, планомерные, хлюпающие разрывы мин.

«У моджахедов миномёт. Полчаса, и от группы не останется ни одного бойца. Оставил группу, здесь смог бы справиться и заместитель, Костя. Только бы успеть, держитесь, ребятки…»

– За мной! – майор ускоряет бег.

Бойцы бегут, отдавая все силы, еле поспевают за командиром. Звуки боя приблизились, за поворотом начинался спуск в долину.

– Привал, ребята, отдыхать две минуты – и в бой.

Майор осторожно выглядывает из-под камня. Два моджахеда охраняют тропу. Увлеклись духи, следят за боем, не обращают внимания на тылы. Это хорошо.

Наших прижали в долине к ручью и планомерно отстреливают из миномёта. С возвышенности напротив, слева, бьёт снайпер. Духи готовят контратаку. Человек сорок – пятьдесят залегли меж камней, среди них выделяются воины в чёрных одеждах. Спецподразделение из Пакистана, жестокие и безжалостные фанатики, воины Гульбеддина[34], «чёрными аистами» зовутся. Ильичёв подзывает бойцов и жестами даёт указания.

«Попов, убираешь духа слева, я беру правого».

Майор и Попов, накрутив на стволы автоматов глушители, расстреливают врагов. Духи чалмами уткнулись в камни. Бойцы занимают позицию моджахедов.

– Пагасян, готовь гранату, надо с первого выстрела заткнуть миномёт. Достанешь? Метров триста-триста пятьдесят.

– Достану, товарищ майор, не с первого, так со второго выстрела.

– Я возьму снайпера слева. Попов, ведёшь прицельный огонь по залёгшим духам. Надо, чтобы у них возникла паника. По моему приказу рванём вперёд на соединение. Надо выручать ребят. Готовы? Огонь!

Стрелять из подствольника на дальнее расстояние – особое искусство: стрелять надо под определённым углом, тут не только необходим дальномер, но и чутьё, многодневные тренировки и острый глаз.

Пагасян – спец, лучший гранатомётчик в разведбате, с первого выстрела заткнул миномёт, для верности послал ещё две гранаты вдогонку. Ильичёв убрал снайпера, Попов разит моджахедов. Киселёв с группой понял, что пришла помощь, и усилил огонь со своей стороны. Духи попали под перекрёстный огонь. Среди них началась паника. Чёрные чалмы вскакивают и падают от пуль разведчиков. Пока не опомнились, надо контратаковать, пока не подошли духи из кишлака, надо уничтожить врага.

– Что, не нравится, гады, – злобно шепчет майор и вслух командует: – Пора, ребята. Вперёд! За мной!

Ильичёв, Пагасян и Попов поднялись во весь рост и, поливая духов свинцом, бросились на врагов. Со своей стороны поднял разведчиков капитан Киселёв. Через десять минут с моджахедами покончено. Ущелье усеяно телами врагов, каждый второй в чёрных одеждах.

– Паша, дружище, спасибо! Вовремя пришли. Если бы не ты, расстреляли бы нас моджахеды. – Капитан Киселёв пожал руку друга. На голове Киселёва пропиталась кровью марлевая повязка.

– Ты мне потери скажи, Костя.

– Трое «двухсотых» и пять «трёхсотых». «Трёхсотые» все тяжёлые. Ждали нас духи. Ребят в авангарде всех положили, гады.

– Плохо, треть группы. Ты как? – Ильичёв кивнул на повязку.

– Царапина.

– Вертолёты вызвал?

– Так точно. Вертолёты скоро будут здесь.

К командирам подбежал боец Виноградов.

– Товарищ майор, на южном склоне, рядом с уничтоженным миномётом, обнаружен склад с оружием и дурью. Похоже, герик в мешках, как пудра. Вход в пещеру камнями и колючками был завален.

– Влипли мы, Костя, по самое не хочу влипли, в покое нас не оставят теперь наверняка. Бери бойцов, на высоте семь займём круговую оборону. Прикажи двум бойцам контролировать тропу со стороны Пакистана. Попов, возьмёшь снайпера, обеспечьте наблюдение за северными воротами, откуда гости должны пожаловать. Минут через двадцать те, с кем мы воевали, будут здесь. Илькаев, связь мне.

Через минуту майор докладывал командиру батальона:

– Товарищ полковник, группа, прибыв на место, напоролась на засаду. Нас определённо ждали. Моджахеды в количестве пятидесяти человек уничтожены. Обнаружен склад с оружием и героином, готовим к уничтожению. По нашим следам со стороны заброшенного аула Черек движется отряд душманов, более многочисленный. Есть потери, «двухсотые» и «трёхсотые». Когда будут вертолёты?

На другом конце выругались:

– Извини, Паша, вертолетов сегодня не будет. Потрепали вертолётчиков, и к тому же с вашей стороны грозовой фронт навис. Готовь оборону, завтра рано будут «полосатики». Паша, береги себя и ребят.

– Понял готовить оборону, конец связи. – Ильичёв передал гарнитуру радисту. – «Нам бы день продержаться да ночь простоять», – усмехнулся про себя майор, а вслух приказал Илькаеву:

– Бегом к капитану Киселёву. Пусть возьмёт бойцов – и на склад моджахедов. Запастись боеприпасами: патронами, гранатами… – для длительной обороны, затем заминировать склад, подготовить его к уничтожению. Пагасян, Свиридов, Залихватный – установить радиоуправляемые мины со стороны Пакистана и со стороны заброшенного кишлака. На всё про всё полчаса.

Высота № 7 ощетинилась бойницами, сложенными из подручного камня. Разведчики, насколько можно, вгрызлись в камень. Со склада моджахедов бойцы во главе с капитаном принесли кучу оружия: подствольные гранатометы, автоматические и снайперские винтовки, ручной пулемёт и даже миномёт, который тут же разворачивали сержант Смирнов и рядовой Петрусевич. У капитана за спиной висела американская винтовка М16А1 с прицелом вместо рукоятки для переноса.

– Миномёт типа М224, 60-миллиметровый, чем-то наш РМ-41М[35] напоминает. Смирнов справится, парень грамотный. Да с таким вооружением можно месяц обороняться, – восторженно пояснял Киселёв. – Ты посмотри, Паша, оружие только американское. Америкосы вплотную взялись за нас, скоро столкнёмся лбами с их добровольцами, как во Вьетнаме.

– Нет, Костя, они учёные. Эту войну будут вести чужими руками, используя наёмников, как «наши аисты». В основном арабы и пакистанцы – фанатики ислама, дерутся остервенело. Американец же даже за большие деньги не будет воевать насмерть, – Павел достал зелёный паспорт с фотографией и надписями витиеватой вязью, – нашёл у одного из «чёрночалманщиков», араб из Египта.

– Паш, а мы упускаем возможность диктовать условия духам. Что, если на северном склоне, откуда должна появиться банда из кишлака, в расщелине установить пулемёт? И когда душманы начнут штурмовать нашу высоту, ударить с тыла.

– Позиция хорошая, я и сам думал, но стоит ли дробить и так малочисленную группу, кроме того, расщелина не обследована, а если духи заблокируют её, то помочь будет невозможно.

– Паша, дай мне одного бойца.

– Бери, – немного подумав, разрешил майор. – В бой вступишь только после того, как весь отряд душманов втянется в долину, и после того, как завяжется бой с нами. Проверь, подготовь пути отхода.

– Есть! Попов, ко мне! – Офицер и боец растворились в сумерках надвигающейся ночи.

Проходы в долину заминированы, склад моджахедов тоже. Посты расставлены, майор у каждого бойца проверил НСУПы[36], установленные на пулемётах и автоматах, секторы обстрела. Можно отдохнуть. Павел только сейчас заметил красоту вокруг себя.

Крохотный кусочек оазиса, чуть больше футбольного поля, долиной-то трудно назвать, обозначен зелёной точкой на карте, заискрился, засверкал зелёным изумрудом в лучах заходящего солнца. Ручей, словно цепной зверь, вырвавшись из каменного логова, бросался то на неприступную стену с одной стороны, то на валуны, окаймляющие его русло, с другой стороны. Рычал, хрипел от неуёмной злобы, разбрасывая слюни-брызги, и уползал, шипя, в своё логово-ущелье. Солнце коснулось гор. Тень от гор разделила долину на две половины, светлую и тёмную, затем медленно, словно нехотя, тёмная половина поглотила светлую. Наступила ночь. Такова особенность гор – ночь приходит сразу же с заходом солнца. Повеяло прохладой. Разведчики утеплялись, доставали из вещмешков тёплые носки, свитера, куртки. Ночью в горах холодно. В ясном холодном небе зажглись звёзды, мириады звёзд. Огромный диск луны выплыл из-за гор и осветил окрестности. «Хорошо, что ночь ясная, легче воевать».

Листья клёнов, кружась, неслышно падали на пожухлую, но ещё зелёную траву, на скамейки, на асфальт. Ильичёв сидел на лавочке в сквере, просматривал газету, купленную в ближайшем киоске. Через полчаса его внучка, закончив занятия в школе, присоединится к нему, и они, взявшись за руки, пойдут домой, и дома их накормят вкусным обедом. «Вот и моя осень пришла, пенсионер, так стремился отдохнуть… и отдыхаю…» Рядом остановился человек в чёрном плаще, присел на другом конце скамейки. Ильичёв незаметно, краем глаз зафиксировал его. «Чёрные смоляные волосы проредила седина, лицо восточное… Неужели?»

– Да, Паша, это я, Хаким. Здравствуй!

Павел не ответил и даже не повернул головы к говорящему.

– Я искал этой встречи, я искал тебя, Павел. Я предал тебя, но предал ради спасения своих матери и отца, жены и двух дочек. Их взяли в заложники, потребовали твоей смерти, смерти твоих товарищей, и я пошёл на предательство. Аллах покарал меня, не принял моей смерти. Пуля, пробив висок, не задела жизненно важных органов. Мою семью всё равно убили. Я пришёл просить у тебя прощения, Павел. Прости!

Хаким встал и протянул руку Павлу.

– Я простил тебя, Хаким, – сказал Павел, тоже вставая, – но руки тебе не подам.

– Ташаккор[37]! – Хаким скорым шагом пошёл прочь.

Павел смотрел ему вслед, а мысли были там, в том ночном бою…

Взрыв прогремел неожиданно, хотя и ожидался. Через десять минут майор слушал доклад сержанта Пагасяна:

– Товарищ майор, проход в долину со стороны кишлака взорван. Четырёх-пятерых душманов похоронили под завалами. Но их там, похоже, как муравьёв. Через полчаса завалы очистят, тогда полезут к нам…

Не успел Пагасян закончить доклад, как со стороны северного склона, куда ушли капитан Киселёв и рядовой Попов, ударили автоматные очереди и затем прогремел взрыв. Бой длился не больше пяти минут.

– Эх, Костя! – майор обхватил голову руками. «Зачем, зачем отпустил?..».

– Товарищ майор, разрешите из миномёта по склону, – сержант Смирнов тронул Ильичёва за рукав.

– Не разрешаю, рано раскрывать нашу артиллерию, начнут охотиться, расстреляют из гранатомётов. Когда душманы скопятся на северном склоне долины, тогда и поведёшь обстрел. Сколько у тебя мин?

– Восемь ящиков, около сорока штук, товарищ майор.

– Обстрел начнёшь по моему приказу.

– Есть!

– Полезли, товарищ майор.

– Вижу! Всем чаще менять позицию. Огонь!

Дружная трель пулемётов и автоматов разорвала тишину гор, наступившую после скоротечного боя у расщелины. Было видно, как тени бандитов, наткнувшись на смертоносную стену, повернули обратно, волоча за собой раненых и убитых.

– Прекратить огонь! Чаще, чаще менять позиции, – приказал майор, перебежав на запасную позицию. – Вжаться в землю, лишний раз головы не поднимать. Сейчас начнут обстрел из гранатомётов.

Ибрагим-бек был мрачнее тучи. Ещё не было настоящего боя с неверными, да и не предвиделся он, а Ибрагим-бек уже потерял около полусотни воинов. Он ещё утром получил приказ следить за высадкой шурави. Но ни в коем случае не выявить себя и в бой не ввязываться, следовать за группой разведчиков на значительном удалении. Уничтожение кафиров[38] поручено специальному отряду, прибывшему из Пакистана. Отряд Ибрагим-бека должен закупорить выход из ущелья. И если вдруг разведчики прорвутся – уничтожить их. Операция несложная. Однако этот майор, как его – Ильичи, оказался умнее стратегов из Пакистана. Лучшие люди Ибрагим-бека – передовой отряд погиб в засаде. Убит племянник, сын его сестры, молодой джигит, так рвавшийся в бой с неверными. Ему только-только четырнадцать исполнилось. Что он скажет Фатиме? Он уничтожит врага, он бросит голову кафира к её ногам. Противник хитёр, хорошо воюет, специально обучался искусству воевать. Эти шурави каким-то образом уничтожили и специальный отряд из Пакистана. Люди русского командира обнаружили склад с оружием и героином, «золотым порошком», в нём и его состояние, миллион долларов. О том, что склад обнаружен, он догадался по американской винтовке у русского командира, погибшего у расщелины. Умён русский командир Ильичи, умён. Однако Ибрагим-бек тоже не прост, просчитал ход русского хитреца, установил засаду на склоне горы, в расщелине, для этого заранее отправил поверху своих скалолазов. Жаль, что не взял живым офицера. Успел неверный подорвать себя гранатой. И здесь не обошлось без потерь. А эту высотку он всё равно возьмёт и головы неверных водрузит на колы, чтобы неповадно было неверным осквернять святые места наших гор.

– Эй, майор Ильичи, сам Ибрагим-бек предлагай твой сдаться.

«Ты посмотри, знает мою фамилию. Похоже, моджахеды хорошо осведомлены о группе».

– Твой и твоя люди получат истинный свобод, – продолжал Ибрагим-бек. – Эсли пожилат, будешь гражданин СэШэА. У вас будет много доллар, красивый женщина, машин и водка. Половин твой воин убит. Пожалей жизнь молодой юнош. Что смогут сделать десяток-два твой воин против мой тысяч? Пожалей свой бойца, который послал к расщелин. Эсли ты не сдашься, то я приказывать твой воин башка резать.

С этими словами три моджахеда, не таясь, выволокли вперёд истерзанное тело рядового Попова. Двое поддерживали его под руки, третий освещал тело фонарём. Голова бойца свисала на грудь, он не подавал признаков жизни.

– Сашка Попов! – непроизвольный крик вырвался у его друга ефрейтора Илькаева. – Товарищ майор! Разрешите, сниму этих гадов. Они убили Саню, он же мёртв.

– Отставить, ефрейтор! – тихо, но так, чтобы слышал боец, сказал майор и громко крикнул: – Эй, Ибрагим! Предлагаю обмен. Я не буду взрывать склад с твоим героином, а ты отдаёшь моего бойца. Затем ты уходишь восвояси, я тоже уйду, но только утром.

– Нэт, Ильичи! Я давай десять минута. Эсли твой не сдастся, мой воин разорвут твой воин голый рукам.

Потянулись секунды, которые складывались в минуты.

– Ибрагим, а как же склад, как твой героин? Стоит мне нажать на кнопку…

– Ильичи, ты убил свой воин! Аллах Акбар![39] – выкрик Ибрагим-бека послужил призывом к атаке.

Захлопали гранаты подствольных гранатомётов. Из укрытий полезли духи. Вначале они перебегали от камня к камню, затем поднялись в полный рост и пошли на укрепления разведчиков.

– Аллах Акбар! Марг бар шурави! Аллах Акбар![40]

– Огонь! – скомандовал майор.

Огненная свинцовая коса смела первую волну нападающих, но на смену им вставала вторая, затем – третья, и не было им конца, последующая шла по трупам своих же товарищей.

– Пацаны, так они обдолбанные[41], – выкрикнул Сайтар Муратов, поднимаясь на ноги.

– Муратов, мать твою! На землю! – закричал Ильичёв, но было поздно, пуля попала бойцу в живот. Скорчившись, он елозил по камням и ругался на русском и на своём казахском.

– Ай! Суки! Сыгын бир! Шайтан!

К Муратову бросился на помощь Виноградов для оказания медицинской помощи.

– Ребята, плотнее огонь! Смирнов, пора, давай свою артиллерию! – не переставая нажимать на гашетку пулемёта, командовал Ильичёв, стараясь перекричать какофонию боя.

Миномётный обстрел внёс суматоху в ряды бандитов. Вот чего не ожидали бандиты, так это миномётов. Бандиты уползали с поля боя, побросав своих раненых и убитых.

Ибрагим-бек был ужасно зол на себя и на своих подчинённых. Стычки с неверными и эти две атаки, особенно последняя, подорвали боеспособность отряда. От двух сотен обученных, закалённых в боях воинов хорошо, если полста наберётся, бесполезно поднимать их в атаку. Так бездарно он никогда не воевал. Надо убить их командира, майора Ильичи. Неудачи из-за него. Ибрагим-бек подозвал своих подчинённых и изложил план уничтожения командира шурави:

– Я стану говорить с командиром шурави, а гранатомётчики должны выстрелить на звук его голоса.

– Эй, Иличи, ты живой?

– А ты подойди, проверь, Ибрагим…

И сразу же рядом с Ильичёвым хлопнули три гранаты. Одна из них разорвалась совсем рядом. Голову тряхнуло, словно от хорошей оплеухи. Каменная крошка посекла лицо. На секунду мир утих… И в тишине, словно издалёка, майор услышал гортанный голос Ибрагима.

– А сэчас?

– Д-да ч-что м-мне с-сделается, Ибрагим?! – стараясь быть невозмутимым, превозмогая заикание, ответил Ильичёв, вжимаясь в камни, ожидая новых разрывов.

Но обстрела не последовало. Со стороны бандитов слышались проклятья. Пагасян и Виноградов на вспышки вражеских подствольных гранатомётов ударили из своих и, по-видимому, довольно успешно.

К майору подполз ефрейтор Ильясов.

– Вы не ранены, товарищ майор?

– Нет. К-каменной к-крошкой посекло. Какие потери в группе, ефрейтор? Где твоя рация?

– Смирнова убило, прямое попадание гранатой, и Петрусевич ранен. Рябоконь умер – второе ранение в шею. Да вон Муратов затих. А рацию я заложил камнями. Только прямое попадание повредит. Товарищ майор, а здорово мы врезали духам, да они сами словно кролики в пасть удава шли. Больше, наверно, не сунутся с психической атакой. С ними справимся. Лишь бы паки[42] с тыла не подошли.

– Давай к рации, Ильясов, слушай эфир, скоро светать будет, вертолёты должны появиться.

– Есть! Да, товарищ майор, я вам тут новый лифчик[43] приволок, «тяжи» набивают в промежутках между промидолом.

– Спасибо, ефрейтор.

Ещё два раза пытались атаковать моджахеды позиции разведчиков, но дружный огонь автоматов, пулемётов заставлял уползать бандитов под спасательные развалы камней.

Звёзды поблекли. На востоке небо прояснивалось. В воздухе запахло сыростью. Камень покрылся еле заметной испариной.

К Ильичёву полз радостный Илькаев. На плечах он нёс радиостанцию.

– Вертолёты, товарищ майор, вертолёты! На связь вызывают! – возбуждённый радист протянул Ильичёву гарнитуру.

– Седьмой, ответь триста двадцать первому. Седьмой…

Ильичёв узнал голос Саши Белякова, командира звена «полосатиков», боевых вертолётов МИ-24.

– Я седьмой. Слышу вас, – ответил майор и передал условный пароль.

– Седьмой, дай ориентиры. Покажи себя. Открой личико, Гюльчатай!

– Северный склон и вход в ущелье, только осторожней, не завались на камни, триста двадцать первый, – не утерпел съязвить Ильичёв и три раза выстрелил из ракетницы.

– Не учи учёного. Захожу на цель.

Шквал огня обрушился на моджахедов. Отстреляв боевой комплект, один вертолёт уступал место другому, третьему. Казалось, камни плавились под ударами ракет. Не завидовал Ильичёв духам, не успевшим зарыться под камень, спрятаться в расщелину, хотя куда уйдёшь от бушевавшего огня.

Первый десантный вертолёт Ми-8 приземлился на крохотный пятачок долины Ладонь Пророка. Из вертолёта выскочили семь бойцов. Командовал ими молодой лейтенант, кажется, фамилия у него Горохов, из нового пополнения, недавно прибывшего из Союза. Лейтенант подбежал к Ильичёву.

– Товарищ майор! Лейтенант Горохов прибыл с группой поддержки. Сколько вы их здесь…

– Грузите раненых и убитых, – прервал лейтенанта майор. – Я пойду к расщелине, капитан Киселёв там.

– Разрешите вас сопровождать, товарищ майор? Вдруг моджахеды недобитые…

– Выполняйте команду, лейтенант.

– Есть! – обиженно козырнул Горохов.

Ильичёв шёл по выжженному камню.

«Да, от этого всепроникающего огня не укроешься, вероятность выбраться из этого пекла один-два процента».

Вертолётчики «поработали» как следует. То там, то здесь валялись тела убитых, сожжённых бандитов. Но ему не жаль этих людей. Они шли убивать его. И Ильичёв убивал их. Он воин, это его профессия. У расщелины Ильичёв остановился. Здесь произошла стычка Киселёва с бандитами. Автоматные гильзы, кровь на камне, обрывки формы и больше ничего. Зажав в руке обрывок материи – «верно, хб[44] Кости», – Ильичёв повернул обратно.

– Эй! – вдруг услышал оклик майор.

Он резко развернулся, готовый стрелять.

Привалившись к камню, в камуфляжной форме американского солдата полулежал человек. Живот его был сплошной раной. Руками он поддерживал внутренности, готовые выпасть наружу. На лице, обросшем густой чёрной бородой, сверкали жгучей ненавистью глаза.

– Это ты, Ильичи?

– А ты, значит, Ибрагим?

– Да, я Ибрагим-бек, – шипящим голосом ответил он. – Аллах отвернулся от меня. Ты победил. Ненавижу русский, ненавижу шурави. Вы отнял родина у мой семья, а теперь пришёл сюда, в Афганистан… Забирай свой воин, – Ибрагим-бек оттолкнул от себя наплечную сумку. Сумка раскрылась. Из неё на майора смотрели немигающие глаза Саши Попова. – А теперь убей меня или режь мой голова, как делал я твой солдат. Аллах Акбар.

– Сам сдохнешь, – Ильичёв подхватил сумку с головой своего солдата и, развернувшись, пошёл прочь.

Погрузка группы закончилась. Последняя «пчёлка» поджидала Ильичёва.

– Прими, – майор протянул раскрытую сумку лейтенанту.

Лейтенант со страхом смотрел то на сумку, то на майора.

– Здесь голова рядового Петрова. Тела я не нашёл, как не нашёл и тела капитана Киселёва.

Вертолёт оторвался от земли.

– А теперь заключительный аккорд. – Стоя у раскрытой двери вертолёта, Ильичёв нажал кнопку дистанционного взрывателя. Но взрыва не последовало. Ещё и ещё раз. Тишина. «Чёрт возьми, склад надо уничтожить, во что бы то ни стало взорвать». Майор бросился в кабину вертолётчиков.

– Командир, срочно вызови триста двадцать первого, капитана Белякова. Это важно.

– Слушаю, – ответил на вызов Беляков.

– Говорит седьмой, как у тебя с запасами консервов?

– Всегда оставляю на всякий случай. Запас карман не оттягивает.

– Тогда прошу, исправь мою недоработку. Даю ориентир. Южный склон долины, рядом с уничтоженным миномётом духов. Увидишь пещерку, вот по ней и бей.

– Понял!

Через пять минут над долиной Ладонь Пророка прогремел мощный взрыв, затрещали выстрелы, рвались снаряды и гранаты.

В наушниках прорезался голос Александра Белякова:

– Седьмой, что там было? Склад боеприпасов?

– Он. Я твой должник, триста двадцать первый.

– Не сомневаюсь.

Вертолёт распластался на зелёном поле аэродрома. К машине, соскочив с армейского джипа, подбежал комбат.

– Паша, жив…

– Товарищ полковник, кто передал данные о караване? В штабе были представители Народной Армии? Хаким?

– Его не смогли взять живым. Застрелился.

– Не могу поверить, товарищ полковник, чтобы Хаким стал предателем. – Майор обессиленно опустился на траву лётного поля. – Капитан Киселёв, Костя, погиб, подорвал себя и бандитов. Вот, – Ильичёв разжал руку, – всё, что от него осталось. – На ладошке лежал обрывок обгорелой материи. – Голова рядового Попова там, – скрипнул зубами майор, указав подбородком в сторону вертолётов, из которых санитары выгружали раненых и убитых бойцов разведгруппы. – Смертью храбрых пали Смирнов, Муратов, Зарубин, Сливко, Рябоконь… А я жив, не уберёг мальчишек…

– Война это, Паша, война, а тебя ангел-хранитель оберегает, – сказал комбат, присев рядом, по-отечески обнял Ильичёва.

Вечером майор пил водку с командиром разведбата и незнакомым связистом из штаба. Поминали капитана Киселёва, поминали солдат разведчиков, которым больше никогда не суждено увидеть родных, любимых. Ильичёв пил и не пьянел – водка не брала.

– А мы ведь с Костей Киселёвым из одного города, из Омска, одно училище заканчивали, только в разные годы.

– Вот и заедешь к его родным, Павел. Тебя вызывают в Москву, в управление, сделаешь остановку в Омске, Костиным родителям будет какое-то утешение. Хотя что я говорю? Давайте выпьем за наших родителей. Трудно им перенести смерть своих детей.

– Товарищ полковник, как так можно? Как можно предать друга, брата? Ведь мы с Хакимом кровные братья. При ликвидации укрепрайона Исмаил-хана он выносил меня с поля боя. А когда ранило его, я тащил Хакима. Теряя сознание, мы друг другу помогали выбраться из пекла. Наша кровь смешалась.

– Чужая душа – потёмки, майор, а восточная тем более. Мы пришли им помочь, а приняли они нас как врагов, как оккупантов. Что-то делаем мы в этой стране не так, неправильно. А ведь был пример в гражданскую.

«Восток – дело тонкое»…

– Эй, русский, сдавайся. Я обещаю тебе жизнь. Ты знаешь, кто с тобой говорит? Это я, Хасан. Мне нравится, как ты сражаешься, русский.

Вот уже полгода Сергей со своей разведгруппой гоняется за этим неуловимым арабом, полевым командиром Хасаном, и его бандой, состоящей из чеченцев и наемников-арабов. Задача разведчиков – найти банду и вызвать вертушки для полного её уничтожения.

А сегодня вот сам попал в засаду: сунулся в ущелье, решил сократить дорогу. Жаль ребят: одиннадцать лучших разведчиков, опытных бойцов, не первый год прослуживших на войне, всех убили бандиты, пощёлкали снайперы, как в тире. Эх… Если я сейчас сдамся, то предам моих ребят, сослуживцев, друзей. Нет, я не смогу жить после этого. Так, патронов с десяток, одна граната, нож. А что, если? Не зря же я метаю нож лучше всех в разведроте. Этот бандит не должен жить. Я обязан отомстить за ребят, за друзей. Ножны закрепить на спине под тельником. За воротом форменной куртки не видать рукоятки ножа. Секунды хватит, чтобы выхватить нож из-за спины и метнуть во врага. Готово. Ленка, прощай, милая, и ты, мой сыночек Кирюша, Кирилл Сергеевич, прощай. Я вас очень, очень, очень люблю. Как же я хочу вас увидеть…

– Хасан, я сдаюсь, только тебе сдаюсь, – громко крикнул Сергей и, подняв руки на уровне головы, медленно поднялся на ноги.

– Русский, руки подними выше.

Сергей, выполнив приказ, не спеша шёл вперед, высматривая среди арабов и чеченцев Хасана. Вот он, Сергей узнает его из тысячи, не раз он смотрел плёнку, где этот садист своими руками казнил русских солдат, отрезая им головы. Ёще шаг, два. До Хасана около пяти метров. Пора.

– Хасан, хадар![45] – один из арабов вскинул автомат, резанула автоматная очередь.

Поздно. Нож разведчика пронзил горло бандита. Хватая ртом воздух, кровью заливая грудь и бороду, Хасан упал на руки подоспевших бандитов, а тело Сергея ещё долго рвали автоматные очереди врагов.

Лена, взобравшись на диван с ногами, перечитывала последнее письмо от Серёжи.

Дальше Лена читать не смогла, строчки слились, по лицу покатились слезинки.

Год назад Серёжу привезли в цинковом гробу. Вернее, привезли всё то, что от него осталось.

Похороны, прощание, офицеры из военкомата, сослуживцы Сергея – всё это Лена помнит как в тумане. Только через месяц до неё дошло: Серёжки нет, нет её любимого, нет отца её ребёнка…

И только работа, работа в школе с детьми да ещё сын Кирюша не дали ей сойти с ума от горя.

Опять знакомство с новым классом, с новыми учителями. Витька подсчитал, что за десять лет учёбы он поменял пять школ. Менял школы Виктор из-за папы. Папа у него был военный.

– Ну вот, Виктор Коротков, сейчас я познакомлю вас с вашим классным руководителем и с классом, – и Витя вместе с директором школы зашёл в свой новый класс.

Ребята при виде директора шумно поднялись.

– Садитесь, садитесь, пожалуйста. Елена Викторовна, ребята, это ваш новый ученик, Виктор Коротков. Как говорится, прошу любить и жаловать.

Класс слегка притих. Девчонки рассматривали новичка с любопытством, ребята – оценивающе.

– Витя, садитесь на свободное место, – Елена Викторовна, взяв Виктора за локоть, подвела к столу. – Сейчас мы продолжим урок, а знакомство… знакомиться будем в процессе работы и на перемене.

Елена Викторовна что-то читала наизусть, кажется, из Пушкина, а Витя исподтишка наблюдал за ней. Похожа на девчонку, если бы не еле заметная прядь седых волос и строгая одежда.

«Не хватало ещё в учителку втюриться», – подумал Витька.

Сегодня Лена задержалась у мамы и поздно возвращалась домой, сидела на переднем сиденье в полупустом троллейбусе. Кирюша, уткнувшись в плечо, сладко посапывал.

На остановке в троллейбус шумно ввалились два верзилы.

– Сыч, посмотри какая краля. Слышь, красавица, полюбишь меня? – пьяно отрыгивая, верзила, синюшный от наколок, плюхнулся на сиденье рядом с Леной. – Ну, так как? – Он нахально положил свою руку на её коленку.

У Лены потемнело в глазах, но она сдержалась, ведь рядом с ней её малыш, не спеша сняла его руку с коленки.

– Я прошу вас, пожалуйста, ведите себя прилично. Вы можете напугать моего ребёнка.

– Сыч, возьми у неё пацана, смотри, не разбуди. Ну чё, красавица, один поцелуй, утешь бывшего узника. – И синюшная пятерня опять опустилась на коленку Лены. Сыч потянулся за ребёнком. Лена вскочила с сиденья и крепче прижала Кирюшку к себе. Кирилл проснулся и заплакал.

– Вы, подонки, – с задней площадки, отбросив заплечную сумку, к хулиганам подходил высокий худенький паренёк, – оставьте женщину в покое.

– Сыч, заткни козявке хлебало.

Сыч, вяло развернувшись, потянул свою лапу к лицу паренька, но его рука зависла в воздухе, затем верзила по-детски ойкнул, перегнулся пополам и завалился в проход. Паренёк перешагнул через упавшего Сыча, схватил синюшного за ворот куртки, дёрнул на себя и вниз, подставив колено под его лицо. Что-то хрустнуло, и синюшный съехал с сиденья на пол.

– Витя? – Это был новичок, пришедший в её класс.

– Елена Викторовна, перейдите на заднюю площадку, там Саша Бехтерев, а я ещё здесь не закончил.

С пола поднимался синюшный.

– Ты, пацан, знаешь, на кого руку поднял? – утирая кровь с лица рукавом, просипел он. – Заказывай деревянный клифт и музыку. – В руке у него блеснул нож.

Витя бросил тело вправо, обманно подставляясь под удар. Синюшный, купившись на обман, сделал резкий выпад.

«Вот гад, наверно, всё-таки достал», – мелькнула мысль, но боли не чувствовалось, какая-то сила подчинила его тело.

Уход назад, шаг влево, шаг вперёд, захват. Нож упал к ногам бандита. Синюшный потянулся за ножом. Удар правой, крюком, снизу вверх. Синюшный обмяк и кулем вывалился в открывавшуюся дверь троллейбуса. За ним на карачках нырнул в дверь троллейбуса и его друг Сыч. Там, в темноте, послышались милицейский свисток и ругань хулиганов. По-видимому, кто-то из пассажиров вызвал милицию[46].

Витя с бледным лицом схватился за бок и присел на сиденье. Синюшный всё-таки задел его ножом. Елена Викторовна, подхватив Кирюшу, бросилась к Виктору.

– Ты ранен, Витя?

– Ромашка моя, Зеленоглазка.

– Серёжа? Серёженька…

Перед Леной был ее муж Серёжа, его голубые глаза, волевой подбородок…

– Успокойся, милая моя, эта царапина скоро заживёт у мальчика. Дай я посмотрю на вас. Как же вырос Кирька, какой он большой. Я вас люблю, мои милые, будьте счастливы!

Кирюша во все глаза смотрел на Виктора. Кого же видел он?

На следующий день, утром, Лена пришла к Виктору в больницу.

– Елена Викторовна, что со мной было вчера? После того как я подошёл к вам и тем… я совершенно ничего не помню.

– Ты молодец, Витя, настоящий мужчина, ты защитил меня и моего сына, а то, что не помнишь ничего, – наверно, от того, что переволновался, да и ранение повлияло.

– Донбасс, пятеро незнакомцев с автоматами в камуфляжной форме укрылись в развалинах дома, что напротив, – разведчик указал на остатки дома, – наверное, отстали от своих.

– Хлопцы, окружаем дом так, чтобы мышь не выскользнула, только не высовываться. Я говорить буду с ними, – приказывал высокий, крепкий блондин в форме украинской национальной гвардии, с нашивками капитана, к которому сослуживцы обращались не иначе как Донбасс.

– Эй, сепаратисты, мать вашу в бога душу, предлагаю сдаться, иначе, грёбаные бандюганы, ваше убежище вместе с вами к ядрёной матери артиллерия разметает, – громко крикнул Донбасс.

В ответ ударила автоматная очередь.

– Мыкола, передай по рации координаты дома, пусть миномётчики пару раз жахнут для острастки. – Донбасс, не таясь, вышел на открытое место и вновь крикнул: – Эй, курвы москальские, последний раз предупреждаю, сдавайтесь. Так и быть, заблудших вукраинцев отпущу, а москалей, мать вашу, заставлю попрыгать малость…

– Это кто ж там матерщинник такой? Ты шо ж ругаешься як сапожник? – Из развалин вышел пожилой, но ещё крепкий мужчина с автоматом наперевес.

– Батя? Батя, вы что ли?

– Я, Федька, я. Где сквернословить научился? На Майдане? Чтоб ни матюгался более, слухать погано.

Сын и отец сблизились.

– Батя, а вы шо здесь делаете с москалями да с бандюганами?

– Шо, шо! Воюю с такими матерщинниками и засранцами, как ты, да с фашистской нечистью, что пришли сюда убивать нас, жителей Малороссии, шо мать твою погубили.

– Маму? Когда? – Глаза Донбасса округлились.

– Месяц назад, мать за водой пошла и под обстрел попала. Твои нацисты мирных жителей «градами» поливают.

– Батя, почему не позвонили?

– Куда? С тобой связи никакой. Что ж сам не звонил-то? Сашко, твой старший брат, тот с России, из Нефтеюганска, приехал.

– Эх, мамо, мамо! Батя, как же так, что ж не уберегли-то? – Донбасс, обхватив голову руками, тут же на улице уселся на колдобину, в глазах его стояли слёзы. – Думал, щас приду домой, обниму вас.

– От судьбы не уйдёшь, сынок. Хотя судьба для неё – это ты с автоматом да твой Парашенко с танками, с артиллерией, с армией…

– Батя, где похоронили маму? – перебил сын отца.

– На Смоленском…

– А Сашко где сейчас?

– Здесь, в Донецке, тоже с вами воюет. Ишь ты, нацистские нашивки нацепил. Вот дед бы тебя увидел. Поди, ворочается в гробу, внук нацистскую форму напялил. Убивали его те, что трезубец на шевроне носили. Как раз под сердцем рана. Домой ехал с войны, так ему в спину…

Раздался глухой хлопок выстрела. Один, два, три. Стреляли из миномёта. Одна из мин разорвалась за спиной пожилого бойца. Он медленно оседал на землю.

– Ба-атя! – Донбасс вскочил, подхватил отца. – Батя?

– Ну вот и обнялись, сынок, – на губах пожилого бойца появилась кровь, – кажись, убили.

– Батя, родной! Не умирайте! Я счас…

– Не суетись, – прохрипел пожилой боец, – похорони рядом с матерью…

Донбасс сидел за столом в родительском доме. На столе стояли початая бутылка и стопка водки. Рядом с бутылкой лежал мобильный телефон. Телефон был отца и в нём номер брата Сани. Он должен позвонить брату, но не может. Что он ему скажет? Что убил отца. По его приказу обстреляли дом. Донбасс опрокинул в рот стопку водки и вновь налил. Он выполнил просьбу отца. Нашёл на кладбище могилу матери и рядом похоронил отца. Его друзья, его боевые товарищи помогали ему. Но сейчас он хотел остаться один в родительском доме. Он встал, подошёл к серванту, достал семейный альбом. «Вот последняя фотография семьи: мама положила руку на моё плечо, рядом с мамой – отец и Саша. Саня пришёл из армии, служил на Черноморском флоте. Как же я завидовал Саше! А я только что закончил школу. Сколько же лет прошло с тех пор? Всего семь лет, и нет семьи…»

– Мама, родная! – он всматривался в родные черты, и слёзы наворачивались на глаза. – Почему вас, почему? Несправедлива жизнь. Батя, а не вы ли благословили меня на поездку в Киев, на Майдан. Не ваши ли слова: «Мы не должны быть быдлами у Януковича и его прихлебателей».

Донбасс вновь выпил водки и вновь налил. Надо звонить брату, всё рассказать. Рука потянулась к мобильнику. И вдруг телефон взорвался вызовом. Донбасс отдёрнул руку. На табло светилась надпись «Саша». Донбасс трясущейся рукой взял мобильник и нажал клавишу соединения.

– Алло! Здравствуй, папа! Как ты там? – знакомый, родной голос брата заполнил комнату. – Не имел возможности позвонить: то батарея разряжена, то деньги кончились. Звоню из России. Я сейчас в Ростове, в госпитале на излечении. Не беспокойся, ранение пустяковое. Пап, ты почему молчишь? Говори. (После службы в армии Саша стал называть родителей на «ты», а Фёдор так и продолжал выкать, привычка.)

– Нету нашего бати.

– Кто это? Фёдор, ты?

– Я, Саша.

– Что с папой?

– Похоронил я его сегодня. Мина рядом разорвалась. На руках у меня помер. Мы только встретились. Даже не успели поговорить.

На другой стороне долго молчали. Затем прорезался стон:

– У-у! Гады! Жалко, правую руку потерял. Ничего, сделаю протез, а стрелять левой рукой научусь. Федь, не могу представить, что нет наших родителей. Я хоронил маму, ты похоронил отца. Федя, ты тоже взял в руки автомат? Правильно, брат. Зачем они пришли к нам с оружием, зачем?..

Донбасс выпустил телефон из руки. Старый мобильник упал на пол и рассыпался на части. Не мог он сказать брату, что это он пришёл с оружием в свой родной дом, что он виноват в смерти отца и матери. А ведь прав Саша, прав отец: «Зачем с оружием, зачем убивать?» Там, на Майдане, он гордился собой. Он и его сотня делали настоящую работу – освобождали людей от заевшейся, коррумпированной власти президента Януковича.

Донбасс пил водку и не пьянел. Голова раскалывалась от мыслей. Там, на Майдане, им говорили, что москали хотят поработить Украину. Пока они делали революцию, москали прибрали Крым, ввели свои войска в Донецк и Луганск. Он со своей сотней, усиленной до роты, в составе добровольческой бригады ушёл с Майдана освобождать украинцев и земли восточные от оккупантов. Всё врали. Врал его личный куратор Валентин Александрович Наливайченко. «…Фёдор, возвращайся с победой. Россию наш народ украинский должен поставить на место и поставит. Такие, как ты, как твои боевые друзья, сделают это. И поможет нам в этом настоящая демократия Европы и Америки. Возвращайся, Федя, тебя ждут большие дела. Мы намерены послать тебя за границу, в Америку, на стажировку. Нам нужны хорошие военные…». Продажный лис. Хотел купить Америкой, подлец. Донбасс здесь увидел, с кем воюет: в основном местные жители, как отец, как брат, как те четверо, которые были с отцом и которых он отпустил. Они были шахтёрами, его земляками из Славянска. Он видел, с какой ненавистью смотрят на армию освободителей из Киева местные жители… Хватит… Батя, я с вами…

Донбасс опрокинул в рот рюмку. Мысли путались. Голова стала тяжёлой, словно кувалда кузнеца в конце рабочей смены. Он уронил её на стол, глаза закрылись…

В кабинете главы СБ[52] Украины сидели два человека: один в цивильном костюме, однако по выправке видна военная косточка, другим был сам Наливайченко. Наливайченко наполнил рюмки грузинским коньяком.

– Запасы ещё от Миши Саакашвили. Артём, ты ведь знаешь Донбасса?

– Знаю, Валя, по Майдану знаю, перспективный молодой человек, явный лидер. Он где-то под Славянском, в нацгвардии командует ротой, по-моему.

– Так вот, его необходимо ликвидировать.

– Жалко, из него можно было вылепить героя нации, материал подходящий. А как наши заокеанские друзья?

– Для друзей найдём другой экземпляр. А здесь обстоятельства: его родители погибли от нашего оружия, похоже, сломался.

– Сколько, Валя?

– Ты меня знаешь, Артём, не обижу.

– Когда?

– Завтра.

Два незнакомца в серых непримечательных одеждах вошли в дом. Поднялись на пятый этаж.

– Кажется, здесь, – сказал один из них, остановившись возле квартиры номер 20 и доставая отмычки, – закрой глазок в соседнюю квартиру.

Напарник вынул изо рта жевательную резинку и заклеил дверной глазок соседней квартиры. Щёлкнул замок. Дверь слегка отворилась. Незнакомцы достали пистолеты с глушителями и шагнули в квартиру.

– Прикрой, – сказал первый и шагнул в комнату.

Второй рванул дверь в ванную, затем переместился в кухонную комнату.

– Иди сюда, – позвал первый.

В комнате за столом сидел Донбасс. Он спал, положив голову на руки, спал пьяным сном. Под столом валялась пустая бутылка водки, на столе стояла початая.

– Тем лучше, – сказал первый. – Включи телевизор на полную громкость, – приказал он второму.

Первый вытащил из кобуры Донбасса пистолет. Звук выстрела растворился в песне: «…И в дорогу далэку ты мене на зори провожала…» Он достал из кармана платок, тщательно протёр пистолет и вложил его в руку убитого. Затем подошёл к серванту, взял два хрустальных стакана, поставил на стол и наполнил их до краёв водкой из початой бутылки.

– Помянем боевого друга. Слава Украине!

– Помянем. Слава!

…Под Иловайском перешла на сторону освободительных сил республики ДНР рота солдат нацгвардии, набранная в основном из жителей Донбасса…

Командовал ротой до событий, указанных в сводках армии ДНР, капитан с позывным Донбасс.

Солнце поднялось над лесом, раскрасив утро красками лета. «Нестерпимо ярко-жёлтое солнце, зелень окружающего леса и голубое небо – ни облачка. Красота-то какая! Сколько же лет не был дома? Если быть точным – сорок пять. Милые мои мама, папа, скоро увижу вас. Сорок пять – это надо же. Ровно столько лет назад уезжал из села в город учиться. А дорога нисколечко не изменилась, такая же – рытвины да ухабы…»

Чем ближе к деревне, тем сильнее росло волнение. «За тем поворотом закончится лес, и увижу село. Нет, не могу…». Защемило сердце, глаза затуманило от набежавших слёз: «Надо успокоиться».

Павел остановил машину, вышел на обочину и буквально утонул в придорожном ковре: буйство трав, цветов, запахов. Вокруг стрекотали, жужжали… Кузнечик недовольно пялил огромными глазками-фарами: «Что за гора свалилась нежданно-негаданно?», мохнатый шмель деловито перебирал тычинки лилового клевера, бабочка, сложив узорчатые крылья, отдыхала на стебельке душистого горошка, муравей-трудяга тянул личинку раз в десять больше самого себя…

Дорога вырвалась из леса на простор. Он, ухватившись за борт машины, жадно смотрел вперёд. Ветер трепал его льняные, выгоревшие на солнце вихры. Пашка ехал в город Н-ск поступать в университет. В кармане пиджака лежал листок из тетради – рекомендательное письмо, вернее, записка классного руководителя, учителя математики и физики Сергея Андреевича своему товарищу С. В. Сосновскому, преподававшему в университете. Да простит его бывший классный руководитель, Пашка не утерпел и заглянул в записку, любопытно же.

И подпись.

«Спасибо, конечно, Сергею Андреевичу, но сдавать проходные экзамены в университет буду без протекции, а записку отдам после», – решил Паша.

А поступал Павел на физико-математический факультет. Без труда набрал высший бал. С. В. (Степан Васильевич) Сосновский оказался деканом факультета. Несказанно обрадовался записке. Со временем у Степана Васильевича с Павлом, несмотря на разницу в возрасте, сложились, можно сказать, товарищеские отношения, вернее, Степан Васильевич опекал Павла, нередко приглашал к себе домой. За чашкой чая он много говорил о своём друге. Оказывается, Сергей Андреевич был детдомовец, с 1942 по 1945 год служил в разведке. Три года Степан Васильевич и Сергей Андреевич воевали вместе: спали под одной плащ-палаткой, ели из одного котелка. В конце войны Сергей Андреевич был тяжело ранен. Степан Васильевич после демобилизации в 1946 году заехал в госпиталь, забрал своего друга в свой родной город Н-ск. Здесь друзья поступили в университет, затем в аспирантуру. Сергею Андреевичу прочили карьеру учёного, но после окончания аспирантуры он уехал в деревню учительствовать.

Павел учился в университете легко, науки щёлкал словно семечки, университетскую библиотеку переворошил вдоль и поперёк. Профессор Свирский, преподававший высшую математику на первом курсе, говорил коллегам:

– Этот студент, Быстров Павел, далеко ушёл от своих сверстников, сложнейшие дифференциальные уравнения, можно сказать, в уме решает, самородок…

После первого семестра Паша собрался было домой в деревню, но Степан Васильевич предложил прокатиться в Ленинград (ныне Санкт-Петербург), помочь по командировочным делам. Ну как не согласиться, ведь Ленинград же. «Домой съезжу позже», – решил Павел. Так и не попал Паша домой, не съездил он и позже…

«Успокоился? Тогда в путь, до деревни два-три километра».

Последний поворот, лес закончился. Взору открылась до боли знакомая и в то же время неузнаваемая картина родной деревни, словно на старый сюжет холста положили новые мазки красок. Дома, почерневшие от времени, казалось, разбросанные хаотично (на самом деле, есть улицы), вклинивались в зелёный массив тайги. «Раньше дома смотрелись веселей, не такими чёрными». Речка Смородинка, словно ящерка, извиваясь зелёным телом, жалась к деревне. «Совсем заросла речушка, а раньше голубая гладь просматривалась». Блеснули на солнце позолоченные купола храма на пригорке. «Раньше его не было, был сельский клуб, хотя ещё раньше вместо клуба, говорят, была церковь». Слева погост – молоденькие и старые березы. Рукотворная берёзовая роща с одной стороны касалась деревни, с другой – кромки леса и тянулась на запад, откуда пришли первые переселенцы. «Роща-то из берёзок стала больше самого села». Традиция такая у сельчан – рядом с могилой сажать берёзку.

Павел остановил машину перед кладбищем, рядом с воротами и часовенкой. «Раньше их не было. От часовенки сто метров на север». Павел шёл по аллее кладбища, всматриваясь в надписи на крестах и памятниках. «Незнакомые фамилии… Хотя…» «Безроднов Сергей Андреевич, 04.10.1922 – 07.05.1981 гг.», – прочитал он на каменной плите с выцветшей звездой.

– Здравствуйте, Сергей Андреевич! Я ваш ученик Павел Быстров. Помните? – сказал он, приостановившись. – Извините, меня ждут.

Два каменных креста он узнал издали, хотя ни разу их не видел. Коллеги описали точно. Павел взволнованно ускорил шаг. Кресты, вылитые из каменной крошки, ажурная чугунная оградка, скамеечка на одного человека, живые цветы на могильных холмиках. С поблеклых фотографических снимков, вмонтированных в надгробия, на Павла смотрели старик в костюме с наградной планкой на груди и старушка в ситцевом платочке: старичок с прищуром (результат ранения – левый глаз почти не видел), старушка с доброй ласковой улыбкой. «А ведь не видел их старыми…».

– Вот… вот я и пришёл к вам, мои родные. Простите своего беспутного сына. Сорок пять лет шёл к вам папа, мама.

Ветер порывом всколыхнул вершины берёз, и они зашумели листвой, словно пытаясь что-то сказать человеку.

– Вижу, слышу: узнали. – Павел опустился на колени, погладил фотографию отца, обнял мамино надгробие. – Наконец пришёл домой, наконец свиделся с вами, милые, родные мои…

Не попал Павел домой и позже. После окончания первого курса он был приглашен в деканат. Рядом со Степаном Васильевичем сидел высокий мужчина в безупречном костюме-тройке. Пашу удивили стальные колючие глаза, которые внимательно изучали его.

– Иван Михайлович! – представился тот, подавая руку.

– Павел… Павел Быстров, – почему-то стушевался Паша под проницательным взглядом гостя.

– Мой фронтовой товарищ, командир, – сказал Степан Васильевич, вставая с места. – Вы тут поговорите без меня. Можешь доверять ему, Паша.

Проговорили без малого два часа. На следующий день Павел с Иваном Михайловичем уезжали в Москву. А затем учёба в спецшколе, вольное посещение университета на Воробьёвых горах. Три года учёбы в Кембриджском университете… И только два-три раза в год короткие записки домой без указаний мест проживаний, рода деятельности да письма от мамы, которые необходимо уничтожать.

В Кембридже способного студента заметили. В свою лабораторию по изучению физики полупроводниковых материалов его пригласил видный учёный, профессор, лауреат Нобелевской премии. Быть бы Павлу (вернее, Смиту Гальту) учёным. Но Павел вдруг бросает учёбу и нанимается в армию. Так потребовалось для легенды. Менее чем через полгода он курсант военного училища. Службу офицером начинал на авианосце «Нимиц». Затем военная академия, Пентагон, работа в аналитическом отделе…

Три часа Павел просидел на кладбище рядом с надгробиями родителей. Он говорил, рассказывал о своей жизни. Не оправдывался, не жалился, а просто рассказывал, чего никогда и нигде не делал и, наверное, не будет делать. Папа с прищуром смотрел на сына, словно спрашивал и сам предполагал: «А надо ли это? Стоило ли? Может, был бы учёным, имел бы дом – полная чаша». Мама поддерживала отца, взирала с доброй улыбкой и лёгким укором: «И нас бы навещал, ведь совсем забыл родителей».

– Надо, папа, надо, мама. Так вы меня воспитали. Я, как ты в сороковых, папа, защищал Родину. И о вас помнил. Каждую свободную минуту думал о доме.

Павел встал. Поклонился родителям в пояс:

– Ещё раз простите меня, надеюсь, теперь будем видеться чаще. Хочу увидеть наш дом… – Слезы катилась по лицу, он не вытирал их. На мамино надгробие села серая птичка с синей грудкой, защебетала, а на душе у Павла было смутно, как тогда, когда он уезжал в Москву.

Он шёл напрямик через кладбище, через лес к своему дому, к своему бывшему дому, в котором прожил с родителями больше десяти лет и из которого ушёл в жизнь. На свою улицу вышел удивительно точно. «Надо же, не заплутал, а ведь помню…» Улица из двадцати-тридцати домов вытянулась вдоль леса. В своё время она была построена для специалистов, прибывающих из разных уголков СССР на работу во вновь создаваемый совхоз. Пашке тогда было семь лет, и приехали они из Казахстана, как говорила мама: «Вернулись домой, на родину, в Сибирь». Первые шесть домов зияли чёрными дырами пустых окон, подворья заросли бурьяном в рост человека, молодой порослью деревьев. В одном доме сосна проросла сквозь потолок, взломав и приподняв крышу, – казалось, старый человек, снимая шляпу, здоровается с прохожими. Родной дом Павел не узнал: определил по счёту, он был обработан сайдингом и казался много больше других. Палисадник перед домом украшал улицу цветами. «Как у мамы…» Павел остановился у калитки. Белобрысая девчушка лет шести, игравшая во дворе, увидев взрослого, юркнула в дом. На крыльцо вышла женщина с малышом на руках, девочка жалась к её ногам.

– Вам кого?

– Здравствуйте! Сорок пять лет назад в этом доме я жил. Пришёл посмотреть… Можно?

– Мы заселились в дом десять лет назад. Дом пустовал и вообще был в плачевном состоянии, перестраивали, можно сказать, заново. Мы переселились из Киргизии, на этой улице обосновались в основном беженцы из разных бывших республик, а местные там. – Женщина махнула в сторону села.

– Ну что же, извините. – Павел развернулся, чтобы уйти, но женщина окликнула его:

– Подождите. – Она передала ребёнка девочке, а сама вернулась в дом. Через минуту вышла со свёртком. – Возьмите, я узнала вас, с трудом, но узнала.

Павел развернул свёрток. Это был альбом: потемневшие от времени коричневые сафьяновые корочки с эмблемой Кремля, ржавая металлическая застёжка. Его не было у них в семье. Павел с нетерпением открыл альбом. С первой страницы смотрел он, Пашка, семнадцатилетний худой подросток. «После окончания школы…» На следующих страницах его детские фотографии, фото выпускного класса, а затем снимки мамы, папы, родственников, друзей молодых и стареющих…

– Спасибо! Спасибо, милая женщина! Спасибо, что сохранили! Не знаю, как благодарить вас…

Павел шёл и листал альбом. И вновь, как на лесной дороге, учащённо забилось сердце. В каждой странице альбома видна любовь родителей к нему, к сыну… Он сел на скамейку у ближайшего дома. «Нервы ни к чёрту… Они ведь ждали меня, ждали каждый день».

Центральная улица. Дома, словно монолиты, из брёвен лиственницы. «Построены навеки ещё основателями села, папа называл их чалдонами». Прохожих не было, хотя день был в полном разгаре. «Может, на работе люди? День-то будний». Церковь, ограда кованая, ворота и двери храма открыты. «Зайду попозже… А вот и школа». Двухэтажное здание обветшало, тёмные окна смотрят на мир облезлой белесой краской. Школу построили, когда Пашка пошёл в девятый класс. Какой она казалась им большой, светлой, красивой. У входа, возле клумбы, копошились дети.

– Здравствуйте, ребята! – окликнул их Павел. – Я могу пройти в школу?

Дети, в основном девочки одиннадцати – двенадцати лет, прекратили работу и с интересом рассматривали незнакомца.

– Здравствуйте! – ответила старшая из девочек, та, что повыше, оказавшаяся молоденькой учительницей. – А в школе никого нет. Ой, может, есть. Девочки, Надежда Владимировна выходила? – Получив ответ «нет», она вновь обратилась к Павлу: – Вас проводят. Наташа…

– А можно сам? Сорок пять лет назад я окончил это учебное заведение. Пойду неспешно, воспоминания, знаете ли…

– Да-да, конечно. Учительская на втором этаже, там Надежда Владимировна. Она вашего возраста, заслуженный учитель, наш бессменный завуч, вечно пропадает в школе… – тараторила вслед молодая учительница.

«Интересно, кто же? В нашем классе учились… Надя Никитина и Надя Крамар. А может, из параллельного класса или вообще из другого выпуска?»

В школе пахло свежей краской. Раздевалка, большое фойе: «Здесь тряслись в шейке, вихлялись в твисте высокорослые балбесы…», начальные классы, библиотека, а вот и лестница на второй этаж. Дверь в учительскую была приоткрыта. За столом сидела и что-то писала женщина в белой блузке, седеющие волосы аккуратно уложены в причёску. «Это же Надя… Надя Никитина». Усилием воли подавив улыбку, Павел постучал, бочком просочился в дверь, изображая нерадивого ученика:

– Вызывали, Надежда Владимировна? Честное слово, больше не буду…

Надя встала, поправила очки:

– Я не вызывала… – В глазах её застыл вопрос, она всматривалась в лицо Павла, всё же расплывшееся в широкой улыбке. – Нет, не может…

– Надя, глаза у тебя ещё больше стали, а вот вырасти так и не успела, такой же пигалицей осталась…

– Паша? Пашка, ты! – Забыв правила приличия пожилой женщины, строгой учительницы, Надя бросилась на грудь Павлу. – Ой, чувствую себя девчонкой. Паша… А мы пытались искать тебя всем классом. Бесполезно. Я у мамы твоей, когда она ещё жива была, спрашивала о тебе. Какую-то миссию выполнял… Твои родители умерли, какие-то люди заботились… Только догадки… Паша… Через столько лет объявиться… Какой ты большой… и седой. Узнала тебя по шраму над бровью. Помнишь?

– Помню! Помню воинственную молодость, как зашивала шрам суровыми нитками… Надь, а давай соберём всех наших.

– Да наших-то осталось: Таня Филатова, Серёжка Никишков, я да вот ты теперь. Многие уже умерли, иные разлетелись по городам и весям России. Пойдём, Паша, зайдём к Татьяне, она рядом со школой живёт в старом родительском доме, уж она-то всё обо всех знает.

Во дворе Надежда дала какие-то указания молодой учительнице, и они вышли за ворота школы.

– Пашка! Не могу поверить! Я так рада, так рада тебя видеть! Где? Где ты пропадал всё это время?

– «И носило меня, как осенний листок. Я менял города, я менял имена…» – шутливо продекламировал Павел. – Надя, обязательно расскажу позднее, расскажи лучше о себе.

– Да что рассказывать. После десятого класса год отработала в школе, поступила в пединститут, по окончании вернулась в деревню, замуж вышла поздно, через год развелась, воспитала дочь. Она, как и я, педагог, работает в городе. Вот жду в гости с внуком Павликом. Как видишь, банальная биография. И фамилия у меня давно не Никитина, Смирнова я. Вот и пришли, Паша.

Надя, словно молодая девчонка, забежала на высокое крыльцо и крикнула в полуоткрытую дверь:

– Таня, посмотри, кого я к тебе привела?

На крыльцо вышла пожилая полная женщина.

«Да, не щадят нас годы, встретил бы Татьяну в толпе, вряд ли узнал», – подумал Павел, а вслух сказал:

– Здравствуй, Таня!

– Здравствуйте! – Подслеповато щурясь, Татьяна отрицательно помотала головой. – Нет, не признаю.

– Тогда давай вновь знакомиться. Павел Быстров.

– Пашка? – всплеснула руками Татьяна. – Быстров? Если честно, то мы считали тебя погибшим. Уехал из деревни как в воду канул. А когда маму твою спрашивали, то отвечала, мол, жив, а у самой глаза на мокром месте… Извини, Паша…

Татьяна хлопотала, усаживая гостей за стол, и говорила, говорила не умолкая:

– Паша, как же так, за все эти годы ни разу не был дома? – подозвала внука, рыжеватого мальчонку лет семи. – Геночка, беги к Никишковым, скажи деду Сергею, чтобы срочно шёл к нам, если пьяный спит, шепни ему на ушко, что у бабушки Тани праздник. – Вновь обращалась к одноклассникам, перескакивала с одной темы на другую, спрашивала и не требовала ответов. – …Серёга совсем опустился, алкоголик неизлечимый, вот уже лет десять не видела его трезвым. Паша, не обратил внимания: на кого похож мой рыженький внук? Вылитый Геша Подмарков. Геша – мой второй муж, приехал с Дальнего Востока, рыбачил на сейнерах, тут я его и охомутала, расписались ровно через неделю после его приезда. Ребята, помните, мы с ним как самые маленькие в первом классе сидели за первой партой… Восемь лет назад помер Геночка, земля ему пухом, так и не увидел своего внучка…

– Паша, ты заметил, характер у Татьяны совершенно не изменился, – шепнула Надежда, – всё обо всех знает и всех переговорит.

Павел открыл альбом, достал фотографию выпускного класса.

– Таня, помнишь?

– А как же. Знаю судьбы ребят, почти всех… Сергей Андреевич умер прямо на уроке, похоронен на нашем кладбище. А вообще, ушли из жизни Саша Берестнев, Наташа Пестикова… – Татьяна указывала на ребят с фотографии, – и мой Геша Подмарков. Больше половины наших ребят уже в мире ином…

Громко хлопнув дверью, в комнату ввалился взъерошенный мужчина. Брюки заправлены в сапоги, начищенные до глянца, мятый пиджак наброшен на видевшую виды, неумело заштопанную в разных местах матросскую тельняшку, испитое лицо в глубоких морщинах. Если бы не ожидал, то вряд ли Павел узнал в нём бывшего друга Серёгу.

– А вот и Серёжа, – сказала Татьяна, подставляя стул.

– Привет честной компании! Таня! Надя! Чё за праздник, Танюха? Налей стопарик, трубы горят. – И только выпив одним махом рюмку водки, Сергей обратил внимание на Павла. – Чё за фраер, вроде не наш?

– Такой же ершистый. Смотри, Серёга, я всегда сильнее тебя был, – улыбался Павел, рассматривая одноклассника.

– Наш он, наш, это же Паша Быстров, – Таня ткнула в фотографию.

Было смешно видеть, как Серёга округлёнными глазами смотрел то на фото, то на Павла, затем соскочил с места, опрокинув стул, подбежал к другу детства, обнимал, лез целоваться, хлопал по плечам, по груди…

– Пашка, чёрт! Откуда? Столько лет пропадал. А я знал… знал, что вернёшься. Кажную весну с твоими дружками корешился. Большие мужики, а на могилках твоих родителей на коленках ползают, цветочки сажают. Я и помогал им. У них всегда с собой и выпить, и закусить…

Солнце склонилось к вечеру. За столом сидели пожилые одноклассники – Павел, Надежда, Татьяна, рассматривали фотографии, говорили и пили чай. Серёга спал на диване.

– Ну вот, Паша, всех наших вспомнили, теперь расскажи о себе. Где же пропадал? Есть ли семья? Кем стал? – спросила Татьяна, подливая чаю.

– Даже родителей не навестил, – укоризненно покачала головой Надежда.

– Перед родителями виновен и вечно в долгу. Семью так и не завёл. А профессия моя стара, как наш мир. Шпион я, девушки, нет, звучит благозвучнее – разведчик. Теперь с этим покончено, осяду в деревне, куплю дом и вечерами буду рассказывать вам истории из жизни…

– Зачем же покупать? В деревне треть домов брошена, и такие дома – им стоять да стоять ещё. Умирает село, – горестно сказала Татьяна.

– Правильно! Оставайся, Паша, дом выберем тебе наилучший, – поддержала Надежда.

– Решено! А теперь схожу за машиной. Я у кладбища её оставил.

– Тебя проводить?

– Не надо. Спасибо, ребята…

Солнце ещё не опустилось за горизонт, но длинные тени от деревьев создавали в лесу сумерки. Не доходя до машины, Павел остановился. «В машине кто-то есть». Чувство опасности, выработанное годами, не раз выручало его. Павел помнит, как в Афганистане отказался идти через ущелье, повёл свою группу по отрогам. Группа же Поля Брауна, его товарища ещё по Вест-Пойнтской академии, погибла в ущелье, попав в засаду. Русский спецназ уничтожил её. «Русский…» – усмехнулся Павел. В потаённом кармане пиджака нащупал рукоять миниатюрного браунинга. Дверь машины приоткрылась.

– Садись, Паша, это я, Евгений. Садись на заднее сиденье, отдохнёшь, а я поведу машину. Ждал тебя больше шести часов.

– Я, Женя, кажется, нашёл себе последний приют. Осяду в деревне, буду цветочки выращивать, мемуары…

– Не получится, Паша. Ты нужен там. Канал внедрения открылся, нужна помощь, по крайней мере на первое время.

В машине повисла тишина, только тихое мерное гудение мотора.

– Слышь, Жень, спасибо за родителей, и помоги моим одноклассникам, их трое осталось в деревне. Серёжку надо из алкогольной зависимости вытащить. Надежде расскажи обо мне, она, наверное, меня любила и ждала… Чувствую себя предателем перед родителями и перед ребятами, опять сбежал… – Павел смотрел на фотографию своего выпускного класса. – Зачем всё это…

– С Надей сам… Ещё успеешь…

Пригород Вашингтона, арлингтонское военное кладбище. Возле надгробной плиты остановился седой человек в цивильном костюме, по выправке видать – бывший военный. Его губы чуть слышно шепнули по-русски:

– Спасибо, Павел Петрович Быстров, спасибо за службу Родине!

ВОЙНА! Самое наихудшее состояние, в котором могут находиться человек и общество. Истребление людьми себе подобных, отличающихся цветом кожи, национальностью, вероисповеданием, языком общения, из-за дележа богатств, территории проживания, пищи или вообще без повода – в корне противоречит понятию РАЗУМ, коим наделён человек. Настанет время, когда человек истинно станет разумным, время, когда воспоминания о войнах будут восприниматься как нечто несуразное. Однако жестокие годы войн необходимо помнить всегда, чтобы не повторять ошибок, не совместимых с разумом.

Во время войны особенно остро обнажаются характеры людские: рядом с добром уживается зло, честь граничит с подлостью, честность – с ложью, мужество соседствует с трусостью.

О войнах, в которых принимала участие моя Родина, о людях войны с их обнажёнными характерами я написал эту книгу.

Офицерский китель, парадный форменный костюм военного времени (1945 года).

Ата и апа – отец и мать (казах.).

Вокзальный вор (воровской сленг).

Что вы здесь делали? (нем.)

М-м-мотор ремонтировали (нем.).

Команда ремонтирует мотор. Ремонт займёт три-четыре часа. Охранение выставлено. Русских не видать. По окончании ремонта даю сигнал: две красные ракеты (нем.).

Не стреляй, Иван! Я сдаюсь. Не стреляй! (нем.)

Мне больно. Я предчувствовал, что меня убьют. Недалеко отсюда живёт моя мама, в Дорфвальде (нем.).

Это моя мать, это моя мама, мама… (нем.)

О, мой Бог, о, мой Бог… (нем.)

Расскажите об объекте, из которого вы выехали (нем.).

Много (нем.).

Господин штандартенфюрер! Недалеко от объекта запеленгован русский передатчик. Здесь действует группа диверсантов, просочившихся позапрошлой ночью. Радиограмма дешифрируется (нем.).

Господин майор! Эту группу к вечеру следует уничтожить. Иначе нас отправят в качестве рядовых на передовую. Понятно? (нем.)

Так точно! (нем.)

Не бойтесь! Вы спрятаны в надёжном месте. Я подобрала вас раненого прошлой ночью в лесу (нем.).

Прошу извинения! Откуда у вас эта фотография? Я достала её из кармана вашей окровавленной одежды. Эта фотография была у моего сына Курта (нем.).

Что с моим сыном Куртом? (нем.)

Это бульон. Поешьте! Вам надо жить. Вы совсем мальчик и так похожи на моего сына (нем.).

Будь проклята война! (нем.)

Проведение Белорусской операции возлагалось на 1, 2, 3-й Белорусские и 1-й Прибалтийский фронты.

Мама, мама, мама… (нем.)

Неофициальные поисковики различного направления (археологи, кладоискатели, трофейщики и т. д.), действующие в основном ради собственной наживы.

Гражданин Германии.

Приходи ко мне (нем.).

Ставка Верховного главного командования.

Детектор лжи.

Дот – долговременная огневая точка (из металла и бетона), дзот – дерево-земляная огневая точка.

Участник боевых действий в Афганистане.

Позвольте присесть? (нем.)

Ты русский, да? (нем.)

Разведгруппа специального назначения.

Советский.

Один из руководителей соединения моджахедов со штабом в Пакистане.

Ротный миномёт образца 1941 года, модернизированный.

Ночной стрелковый прицел универсальный.

Спасибо.

Иноверцев, неверных.

Аллах всемогущий.

Здесь можно трактовать: С богом! Смерть советским! С богом!

Накурившиеся наркотиков.

Вооружённые формирования Пакистана.

Нагрудная повязка для автоматных и пулемётных рожков, гранат.

Форменная одежда из хлопчатобумажной ткани.

Хасан, берегись! (араб.)

В феврале 2011 года федеральным законом Российской Федерации правоохранительные органы милиции были переименованы в полицию.

Другом (чеченск.).

Свинья! Убрать с дороги! (чеченск.)

«Хас-Булат молодой! Бедна сакля твоя…». Романс на слова русского офицера А. Н. Амосова, служившего на Кавказе, написан в 1858 году.

ПАЗ – марка автобуса Павловского (Нижегородская область) автомобильного завода.

Эй, русский, сволочь! На тебя деньги поставил, продержись пять минут (чеченск.).

Служба безопасности.

Военно-десантные войска.

Так Михаил называл украинцев, принимающих участие в антитеррористической операции (АТО) против ДНР и ЛНР.

Служба безопасности Украины.

Не жилец.

Неделю (укр.).

Откуда бежишь, куда путь держишь? (укр.)

Определять (укр.).

Не вспомнили, молодой человек: как вас зовут, откуда родом? (укр.)

В данном случае – осуждать (укр.).

Удар в боксе.

Понравится (укр.).

Согласен (укр.).

Подождите (укр.).

Многоквартирные типовые панельные или кирпичные жилые, обычно пятиэтажные, дома с малогабаритными квартирами. Решался социальный вопрос – каждой семье отдельная квартира. Названия дома получили по фамилии тогдашнего лидера страны.

Докажете (укр.).

Вспомнил (укр.).

Обосновался в гостинице (укр.).

Отдел головного мозга, отвечающий за сенсорную передачу информации от органов чувств, можно сказать, секретарь с большими полномочиями.

Немецкий учёный, медик, врач, проводивший опыты над узниками концлагеря Освенцим во время Второй мировой войны.

Орган записи актов гражданского состояния.

Самооборона без оружия.