В 2024 году Россия будет отмечать 80-летие полного освобождения Ленинграда от блокады, а в 2022 году поездками, статьями и стихами я отметил 80 лет подвига брата: 11 июля 1942 года, в 4—50 утра финская зенитная батарея на Мустоловских высотах поразила советский бомбардировщик СБ-2. Загорелся мотор. Меньше километра до передовой, но машина не дотянет, и экипаж принял решение накрыть горящим самолётом батарею противника. Донесения обеих батарей я с помощью финского писателя Карла Геуста нашёл в военном архиве Хельсинки. Слава богу, до вступления Финляндии в НАТО. Так мы доказали, что найденный поисковиками бомбардировщик с останками – экипаж брата, и уточнили дату подвига – 11 июля (на памятнике: 12 июля – день донесения о гибели героического экипажа), произвели захоронение через столько лет… Хотел в году 80-летия подвига встретить это утро в Лемболово. Доживу ли до следующего юбилея?

Был я здесь бесчисленное количество раз – и один, и с внуками, и при большом стечении народа – в день торжественного захоронения 4 ноября 2018 года, через 76 лет после гибели на финской передовой…. Но в этот раз переночевал под соснами в лагере отдыха «Пионер», детишек не было – пересменка. Проснулся в 3 ночи, когда начало светлеть небо между кронами сосен. В такое же время экипаж капитана Алёшина взлетел в Сосново в блокадном Ленинграде и взял курс навстречу гибели… Стрелку-радисту Коле Боброву только недавно исполнился 21 год.

Опекала в лагере меня Алевтина Александровна Живилова, которая начинала работать с детьми, когда здесь ещё был лагерь «Металлург» от славного завода «Красный выборжец». Я подарил ей книгу о брате, изданную НППЛ «Родные просторы». Через несколько дней получил от неё письмо: «Уважаемый Александр Александрович, низкий поклон Вашим родителям, Вашему брату и Вам! Спасибо за книгу. Как жаль, что ее я не имела в момент моей работы с детьми, когда мы здесь «Зарницу» проводили, стартовали у памятника. Я благодарна судьбе за встречу с Вами. Но воспитанники лагеря «Металлург» в Лемболово от завода «Красный выборжец» меня навещают, и я с удовольствием с ними поделюсь впечатлениями о Вашей замечательной книге «Сосна у селенья Бобровка». Огромное Вам СПАСИБО. Берегите себя!»

Солнечным утром подъехал к памятнику учитель истории – основатель музея в школе имени Николая Боброва в соседнем посёлке Лесное – Владимир Коптелов. А вокруг вовсю кипела работа: солдаты в/ч 6716 – учебки Росгвардии, которая шефствует над памятником, под командованием капитана Кравченко Ильи Михайловича благоустраивали территорию: «Ничего, что в рабочей форме слушать писателя будут?» Кратко рассказал ребятам о подвиге экипажа, о новой задуманной книге «Сталинские соколы, на взлёт!». Подарил свои книги для библиотеки части.

Задуманное сделал, снова вспомнил захоронение…

Впервые за тринадцать лет я ощутил 4 ноября как истинно праздничный день с оттенком высокой трагедии: близ станции Лемболово на Карельском перешейке, у памятника летчикам, погибшим при защите Ленинграда, состоялось торжественное захоронение останков героического экипажа. Никогда в эту пору не было столь солнечной, яркой погоды, никогда здесь не было так многолюдно и единодушно до слёз. Да, мы были заодно: высокие должностные лица и случайные дачники, лётчики-ветераны и детишки из соседней школы посёлка Лесное, опытные поисковики и родственники старшего сержанта Николая Боброва всех поколений, от моего 84-летнего брата Анатолия, продолжающего работать для защиты Родины в объединении «Алмаз-Антей», до внучек Марины и Ольги (поисковики говорят: «Как похожа, даже на скульптурный портрет!») и до правнучатого племянника Олега, увы, из Швейцарии… Ведь более всего объединяет высокий подвиг и светлая, бескорыстная память! Завершился грандиозный круг: вылет экипажа с аэродрома Сосновка 11 июля 1942 года (теперь там мемориал и братское кладбище лётчиков), атака под низкой облачностью на тылы и батареи противника, прямое попадание зенитной батареи в один из моторов, горящий рейд без попытки выпрыгнуть с парашютом в плен и, наконец, огненный таран на передовые финские позиции за 300 метров до наших траншей… На памятнике ошибочно указано 12 июля – по донесению, наверное…

Родители долго вообще точно не знали, где погиб старший сын-Герой. Потом открылось «Близ станции Лемболово…», и в 1965 году установили памятник рядом с одноимённой платформой. Кто-то считал, что это вообще было сделано рядом с братской могилой. И уже через много лет, в 2004 году, совершенно случайно отряд «Безымянный» наткнулся в Мустоловском урочище на следы скоростного бомбардировщика. Два года копали, нашли множество деталей (например, три парашютных кольца, три пары подошв и рукоять пулемёта, из которого стрелял мой брат), наконец, и сам мотор на глубине трёх метров откопали. Казалось – вот оно, главное доказательство, да номер – не родной, мотор пришёл из ремонта, а документы именно этого месяца были утрачены. Двенадцать лет – новые раскопки, поиски второго мотора, сбор доказательств. И вот – круг замкнулся: по письму губернатору Ленинградской области Александру Дрозденко была создана серьёзная комиссия, которая приняла долгожданное решение, и 4 ноября, на Казанскую, в небывало светлую погоду состоялось торжественное захоронение останков экипажа – трогательно, красиво, чётко. К сожалению, были только многочисленные Бобровы… Племянники командира Алёшина из Тамбовской области не приехали (писал в музей Знаменского), родные украинца Гончарука – вообще затерялись (писал, пробовал найти тоже через одесских коллег). Увы…

Ровно в полдень начался торжественный митинг на территории объекта культурного наследия федерального значения – «Памятника-стелы летчикам Героям Советского Союза Семёну Михеевичу Алёшину, Николаю Александровичу Боброву, Владимиру Андреевичу Гончаруку, повторившим подвиг Николая Гастелло», на котором собралось множество народа. Вице-губернатор Ленинградской области Николай Емельянов в своей речи напомнил о том, что правительство региона уделяет большое внимание поисковым работам на территории области. По его словам, только за последний год найдено 3000 солдат, но только 180 имён установлено… Сразу вспомнил, как поставил себе цель посетить место огненного падения СБ-2. Дождались с сыном осенней прохлады и тронулись в путь. Ещё на лесной дороге за разрушенным мостиком, где пришлось оставить машину, Дима спросил у Германа Сакса: как часто устанавливается личность погибшего солдата?

Командир «Безымянного» отчеканил:

– На местах советско-финской войны – один из ста, Великой Отечественной – один из десяти. У врагов – пятьдесят на пятьдесят: у них медальоны, именные вещи, антропологические данные на всех солдат. А у нас не было этого. Нашли, помню, одного бойца из расчёта артиллерийского – гигантского роста. Сначала подумал на останки, что это – кости лося. Нет, такой вот великан воевал и нигде не зафиксирован, а то бы весь расчёт идентифицировали…

Тогда я спросил, как Герман Юрьевич, тратящий на нас свой чиновничий выходной, увлёкся поисковой работой.

– Это в детстве началось. Мы играли с ребятами в Тосно в большие металлические солдатики, расстреливали их камнями на песке. А меня, как самого младшего, посылали потом искать и откапывать – какой-то азарт поисковый просыпался. Потом попал в детский лагерь на местах боёв – траншеи, блиндажи, а никто ничего не знает, даже взрослые: «Была какая-то финская зимняя война». Заинтересовался, сам стал книжки покупать: на завтраки деньги давали, а я в магазин старой книги бежал. Потом старшие товарищи в поисковый отряд пригласили, научили методике поисков погибших, работе с картами и документами. Ну, а когда сам первого солдатика нашего нашёл – всё другим смыслом наполнилось, не только азартным. В 1995 году купил старый «Москвич» и уже сам с отрядом «Безымянный» стал ездить. Вокруг Ладоги по местам боёв, свирский плацдарм – до Карелии, особенно люблю Лоухи, где есть нетронутые участки, где читается прямо книга сражений. Нашли одно место: вот немецкая разведка спрятала парашюты и банки от консервов под корни, вот наш разведчик обнаружил, сбросил ремень с подсумком и гранатами, чтоб не гремели. Но был обнаружен, отстреливался на бегу, веером, но был сражён в движении – так и остался лежать скелет… Конечно, таких мест всё меньше, а в Ленинградской области – сплошное коттеджное строительство, прямо на местах боёв, до обследования. С 1 октября должен выйти закон, запрещающий такие действия, и чиновники торопятся, продают, нарезают без согласования.

Словно подтверждение этих слов – сама дорога к месту падения самолёта. Мы заплутали, потому что огромный ельник с вековыми деревьями, к которому и прижималась понятная дорога вдоль бывших финских полей, начисто сведён под огромный дачный посёлок. Просто – гигантские размеры уничтоженного леса, даже мысль преследует: неужели мегаполису не нужны лёгкие? Неужели надо сводить нетронутый лес вместо поиска никчёмных участков? Ну и дорогу таджики строят с грандиозной техникой, отсыпают песчаную подушку в пробитом тоннеле с корневищами по краям. Весь ландшафт перевёрнут, и Герман даже малость растерялся: неужели и место падения закатали? Побежал по опушке будущего дачного рая, вышел к речке Муратовке и вдоль неё по рельефу и финским траншеям отыскал нужную укромную тропинку. Осталось, значит, место падения. Я даже не ожидал, что так явственно осталось… Мы промокли насквозь, наломали ноги по изуродованному лесу и просекам, но усталость только на фото осталась. А в душе – всё перевернулось!

Столько лет прошло, а вся трагическая повесть читается на нетронутой местности в заросшей глуши: вытянутое место падения, где до сих пор не растёт выжженный лес, коридор, оставленный падавшей машиной с вываливающимися из пламени моторами – она накрыла страшным огненным тараном позиции врага. Один мотор был разбит прямым попаданием мощного зенитного орудия (сфотографировал в музее в Лаанперанте), горел и оплавился, второй, более тяжёлый, ушёл в землю метра на четыре. Ребята-поисковики долго копали, потом лебёдкой поднимали, на газике вывозили, наводя мосты через ручьи и колдобины. Теперь этот мотор – в экспозиции Военного музея в Выборге… Явственно пролегли остатки финской траншеи, которую проложили прямо по яме падения, чтобы меньше копать. Ведь это – передовая: всего 300 м не дотянул бомбардировщик до своих в июле 1942 года, а ровно через 2 года наши войска начали наступать на эти позиции: до неудачного штурма бомбили, обрабатывали артиллерией, сами финны топтались и воевали над останками лётчиков и машины. И столько всё-таки осталось находок… Испорченный пулемёт брата и три парашютных кольца (даже не собирались выбрасываться в плен из подбитой машины), три пары подмёток (у нас почему-то антропологические измерения экипажа не делали, а то бы не было вопросов по принадлежности) и даже финка с наборной ручкой. Ну и останки – косточки, которые остались в одном сапоге и в складках искорёженного алюминия. Брат был в хвосте, при страшном падении хвост улетел вперёд («Вон, до той ёлки», – сказал Герман обыденно). А какие чувства я мог испытывать, подойдя по папоротнику к этой ели?..

Я был как-то убеждён, что на самолёт вышли по финским документам, по донесению двух подразделений – зенитной батареи, которая подбила СБ-2 (перевод донесения из Центрального финского архива у меня есть), и того подразделения на передовой, куда экипаж направил горящую машину. Оказывается, нет – совершенно случайно: «Мы уже заканчивали здесь копать, – говорит Герман, – и вдруг на подходе к траншее, в глухомани, я почти споткнулся о часть кресла пилота – из земли торчала. Начали обследовать, нашли финскую помойку с остатками поделок из алюминия, стали методично прозванивать и поняли: это останки рухнувшего самолёта. Долго и тщательно работали. Есть фото, сколько вещей, косточек и деталей нашли». Вот такое чудо… Какой путь я совершил в течение жизни! Меня мама привезла в Ленинград ещё до школы. Тогда вообще ей не сообщали, в каком районе погиб старший сын. Она, помню, спустилась по гранитным ступеням к Неве, зачерпнула слегка пахнущую мазутом воду и сказала: «Где-то здесь Коля покоится». Оказалось, далеко не здесь… Потом, к 20-летию Победы, открыли данные: близ станции Лемболово, где и был возведён памятник героическому экипажу. Маму с батей, старшей сестрой и братом пригласили на открытие, а меня дуболомы – армейские начальники, не пустили из части. Вот как губили истинную патриотическую, а не формальную работу!

Ну и с тех пор езжу в Лемболово, в исчезнувшую Бобровку, пишу о брате, о войне на Карельском перешейке, но давно был уверен: в Финляндии надо искать следы точного места гибели экипажа. Однако русская судьба натолкнула Германа Сакса с поисковиками отряда «Безымянный» на слепое место. Финские документы, усилия Баира Иринчеева из Выборга, помощь финского писателя Карла Геуста только помогали нам установить достоверность и подтвердить гибель именно этого экипажа: по горькой иронии пропали все документы, даже на найденный мотор с номером! 44-й полк отправил бумаги на списание самолётов и моторов, но оформил что-то не так, командование Ленфронта вернуло документы, переделывать уже времени не было – полк был отправлен на переформировку, переучивание пилотов на Пе-2. Так что экипаж брата погиб в одном из последних вылетов: может, вообще бомбы оставались и решили бомбить мост без последующего особенного наступления. Что теперь рассуждать и сетовать… Главное, что круг замкнулся.

Вот какие слова написаны в наградном листе о моём брате: «Мужественный стрелок-радист, обращавший в бегство своим пулемётным огнём не один десяток истребителей противника. Им проведено 12 выигранных боев, из которых он вышел победителем, обеспечивая этим выполнение поставленной задачи. В дни Отечественной войны он произвёл 67 боевых вылетов, из которых 47 – ночью. За мужество, проявленное в борьбе с немецким фашизмом, награждён орденом Красное Знамя». А по приказу наркома обороны Сталина за такое количество ночных вылетов он должен быть дважды Героем Советского Союза! Однако, помню, каких трудов мне стоило, чтобы школе 1429 в Бауманском районе присвоили имя Николя Боброва – тогдашний спикер Совета Федерации Сергей Миронов по моей просьбе как петербуржец письмо мэру Лужкову написал. А ведь в каждой школе с историей есть свои славные выпускники – защитники Отечества.

Первым оперативно и подробно написал о торжестве 4 ноября сайт «Красная весна». Процитирую коллег: «На мероприятии присутствовали родственники стрелка-радиста Николая Боброва, одного из Героев, в честь подвига которых в советское время был возведен мемориал у станции Лемболово. Младший брат Николая Боброва – Александр Бобров отметил, что для него этот день особый, и как для родственника, и как для писателя, журналиста, который многие годы работает для сохранения памяти о войне и подвиге ее Героев: «Эта земля нам от них досталась. Какой она будет – решать более молодым поколениям. Погибшие Герои из великого поколения отдали свой долг сполна. Мы старались, как могли, защищали Родину, хотя страну не уберегли. Но я надеюсь, что эта земля будет хранить память, что ребята пали не только за особняки и дачные поселки на этой земле, и что это будет прекрасный «Зеленый пояс» Ленинграда, место памяти, место славы».

Еще один брат Николая Боброва – Анатолий Бобров, хорошо помнящий погибшего брата, рассказал, что с детства живет с мыслью, как бы не осрамить имя брата-Героя, как бы не совершить чего-нибудь неподобающего. В свои 84 года он продолжает дело брата по защите Родины, работает в концерне «Алмаз-Антей», выпускающем вооружения для ПВО и ПРО России. Он также посетовал на то, что «в лихие 90-е» кто-то снял огромную бронзовую звезду с мемориала. Вместо нее долгое время висела деревянная звезда. Сейчас она заменена на алюминиевую и плоскую, тогда как настоящая звезда медали, которую вручали Героям Советского Союза, имела двухгранные лучи. Братья Бобровы обратились к присутствовавшему вице-губернатору области с просьбой восстановить звезду на мемориале в первозданном виде». В 2023 году я простился со средним братом Анатолием, продолжавшим работать на защиту Родины и в преклонном возрасте…

Итак, круг поисков, доказательств, тропинок к истине замкнулся, но книга и летопись дел продолжается. По лётчикам-коммунистам отслужена панихида, но точка не была поставлена. Прежде всего – обозначили недалеко от дачного посёлка, на поляне у песчаной дороги место падения СБ-2 и итоги великой работы поисковиков Германа Сакса. Рабочие Выборга в свободное от работы время, как в советские времена, изготовили металлический обелиск. Средней школе в посёлке Лесной, где Владимир Коптелов продолжает расширять и отцифровывать музей лётчиков, присвоили имя Николая Боброва. Теперь, через четыре года, пришла в неподобающее состояние сама могила возле памятника, стали заниматься надгробием гранитным, а тут возникли свои трудности: что является памятником федерального значения, а что областного? И вечный вопрос: где искать средства? Мы с сыном готовы вложиться, но ведь это не частная могила на общем кладбище. Дела, не только творческие, никогда не кончаются!

На торжественном захоронении собралось 12 членов семьи Бобровых и близких родственников. Не все, конечно, но в электричке до станции Лемболово и за поминальным столом вспоминали любимое наше Замоскворечье и родные Кадаши. А младших внуков привёз через год – подросли и стали всё понимать. Но дорога позвала меня дальше по Ленинградской области, в Волхов, где находится могила другого Героя-лётчика – Александра Лукьянова, сгоревшего в ленинградском небе…Ещё одна неизвестная страница…

Много великих песен пронеслось над могучими излуками Волхова, начиная с былин гусляров на кургане, который почитается как могила Вещего Олега, до фронтовых стоянок на болотистых берегах, где родилась в 1943 году знаменитая «Волховская застольная» Павла Шубина:

Всем врезается в память этот грубый и дерзкий оборот: «горло ломая врагу». Образ глубже прямого прочтения – рукопашной богатырской схватки, когда подминается и душится противник. Он напоминает и о том, что в военно-стратегическом смысле под Ленинградом образовалось на линии фронта узкое место, так называемое горло, которое наши войска должны были ликвидировать, перекрыть воздух, чтобы потом взять в котел вражескую войсковую группировку. Сегодняшняя тактика боев на Донбассе!

В сборнике «Жестокая правда войны», подготовленном работниками Волховской районной библиотеки, Юрий Сяков, покойный уже газетчик, краевед, писатель, разместил перевод другой «Волховской песни» – стона оккупантов, немецких солдат, припёршихся в наши северные просторы. В ней неизвестный автор проклинает все российские «прелести»: болота, комаров, разбитые дороги. Для оккупантов горло Поволховья оказалось мукой, грубо говоря – глубокой задницей. Это не по Европам маршировать без сопротивления!

Каждый куплет песни – ступенька в ад, причём последняя строка, весьма характерная, рефреном проходит через всю песню, замыкая очередной куплет. Две песни – два мировоззрения и подхода к долгу солдата. Кстати, в Старой Ладоге, в древней нашей столице на Волхове, на памятниках и даже вывесках царит символ – священный знак Рюрика: падающий, пикирующий на добычу сокол. Ререг по-старорусски и значит сокол! Именно он и послужил основой украинского герба, который примитизировал древнее героическое изображение почти до бытовой вилки, прости господи.

У стен древнейшей каменной крепости, под знаком Рюрика и Олега, снова думалось о том, какой вклад внесли в Победу пикирующие сталинские соколы. За период Великой Отечественной войны только в авиации звание Героя Советского Союза было присвоено 2271 человеку. Почему так много, особенно в первый горький период войны? Конечно, высока была роль авиации в военном плане, тем более что много самолётов было утрачено в первые же дни войны на аэродромах, оставшиеся – были на виду, на особом счету. Но и объективно – легче было оценить действия и результаты боев летчиков: количество ночных вылетов, бомбардировок, уничтоженных вражеских машин, которые на первых порах превосходили наши по скорости и маневренности. К тому же надо учесть, что среди экипажей авиации были самые высокие потери: больше половины экипажей погибли или были ранены, чудом выживали. Каждый вылет к линии фронта, а тем более за ее линию практически не давал шанса вернуться живым в случае поражения самолета. А отважных людей нужно было поддержать морально, других-то стимулов почти не было. Хотя если брать опыт нашей семьи, то старший брат Николай как воюющий ас мог посылать маме, находящейся в заключении, деньги и даже… книги.

Теперь в стране, ведущей военную операцию, стало особенно понятно не из книг и фильмов, а из реальных репортажей и скорбных списков с посмертными наградами, что самым важным фактором Победы советского народа в Великой Отечественной войне стал массовый героизм. Это касается и сталинских соколов – около 500 советских летчиков применили в воздушном бою таран! Десятки экипажей, как и капитан Николай Гастелло, как и экипаж моего старшего брата, направили свои горящие самолеты на скопления боевой силы противника. Первые три летчика, получившие звание Героя буквально в самом начале войны (приказ от 8 июля), награждены за воздушные тараны. Это были летчики-истребители: Михаил Жуков, Сергей Здоровцев и Петр Харитонов. Совершив тараны немецких бомбардировщиков 28–29 июня, все они остались живы. Лауреат Сталинской премии Александр Твардовский написал стихи, посвящённые им, – тогда поэты не гнушались впрямую славить Героев – в достоинствах самих стихов разберётся время:

Не все из них дожили до Победы. Степан Здоровцев вскоре не вернулся с боевого задания, а Михаил Жуков погиб 12 января 1943 года, когда прозвучала «Волховская застольная». Весть о первых таранах защитников неба Севера облетела все авиационные части. Летчики горячо обсуждали смелые поступки героев, технические тонкости тарана. Некоторые путают таран с лобовой атакой и считают, что летчик, таранивший самолет противника, обязательно погибает, но это далеко не так. Таран подразумевает обычно нанесение удара по самолету противника крылом или отрубание плоскостей винтом. Этот прием, конечно, смертельно опасен, но после тарана иногда удается посадить свой самолет, а потом и продолжить на нем воевать. Политработники ставили троицу в пример, выпускали листовки со стихами Твардовского. Вскоре их подвиг повторили многие советские летчики. Одним из них стал уроженец села Михайловское Плавского района Тульской области Александр Лукьянов.

Так, 4 июля 1941 года Лукьянов совершил свой боевой подвиг – таранил самолёт врага – первый таран в 159-м полку. Он вылетел в дежурной паре с менее опытным лётчиком Рощупкиным, который замешкался и потерял командира из виду. Александру Лукьянову пришлось одному преследовать немецкого разведчика Ме-110. Гнаться пришлось долго: «мессершмитт» хитрил, пытался прятаться за кучевые облака, уходил в сторону солнца. Лукьянов на своем истребителе МиГ-3 в районе Порхова догнал врага, зашел на него сверху и обстрелял из пулемета. Очередь прошла слева, задев только плоскость. Разведчик, отстреливаясь, перешел в крутое пикирование. Но советский истребитель не отставал, атакуя его то с одной, то с другой стороны. Казалось, фашист уже рядом, можно бить наверняка, но пулемёт отказал. Впереди перед самым капотом МиГа плыл двухкилевой хвост немецкого самолета. Враг не стрелял: воздушный стрелок был убит. Сам «мессершмитт» уже дымился, но добить его было нечем. Погоня теперь происходила над самой землёй, и Лукьянов принял решение таранить. От удара «мессер» содрогнулся всем корпусом и, пролетев еще немного по прямой, врезался в землю. Мотор машины Лукьянова заглох, но потом заработал с перебоями, лётчик хотел набрать высоту и как-нибудь дотянуть до аэродрома, однако самолет не слушался и пришлось произвести вынужденную посадку на лесной поляне. Звание Героя Советского Союза с вручением ордена Ленина и медали «Золотая Звезда» (№ 541) младшему лейтенанту Лукьянову Александру Михайловичу присвоено 22 июля 1941 года.

Замечательный поэт с Ладоги Александр Прокофьев посвятил Герою стихотворение:

В последующих боях А.М. Лукьянов сбил и вбил в землю еще четыре вражеских самолета лично и пять в группе. Он часто дежурил над знаменитой Дорогой жизни, сопровождая тяжёлые транспортные самолёты, доставлявшие боеприпасы и продовольствие блокадному Ленинграду. Сталинский сокол погиб 28 января 1942 года, в районе Волхова. Надо заметить, что до лета 1943 года фашисты имели преимущество в воздухе. Только в воздушных боях на Кубани советские летчики под командованием И.А. Покрышкина впервые достигли превосходства и с того времени не уступали его. Под Ленинградом в 1942 году лётчикам, среди которых был и экипаж СБ-2 моего брата, взлетавшего из парка Сосновка в самом блокадном Ленинграде, было очень тяжело. Здесь в воздухе царила элита германской авиации, среди них – майор Ханс Филипп, который сбивал русских еще в Испании, имел на своем счету более 200 побед. Фашистский ас любил расстреливать в воздухе спускавшихся на парашютах поверженных противников, хоть это было по неписаному кодексу чести – подло! Так вот, первой жертвой майора Филиппа на Ленинградском фронте стал Герой Советского Союза младший лейтенант Лукьянов. В конце января Филипп появился над Волховом. В это время в зимнем небе шел жаркий бой. Ведомый Лукьянова Кудряшов попал в беду: его атаковали сразу два вражеских истребителя. Александр Лукьянов, спасая товарища, протаранил «мессер». Самолет храбреца, вторично испытавшего судьбу, получил повреждения и стал падать. Лукьянов выпрыгнул из неуправляемой машины на парашюте. В это время к месту боя подоспел «мессершмитт» с червовым тузом на борту (это был отличительный знак Филиппа). Увидев раскрытый парашют, немецкий ас хладнокровно расстрелял летчика в воздухе. Спустя полтора года майор Филипп так же расправился с Героем Советского Союза заместителем командира эскадрильи 158-го истребительного авиаполка Ильей Шишканем. Сам фашистский стервятник вскоре тоже погибнет…

В 1942 году по призыву матери Героя трудящиеся Бауманского района Москвы на свои сбережения построили звено истребителей, на которых была надпись: «Бауманцы – герою Лукьянову». Есть в Москве и улица Александра Лукьянова, а могила его – в Волхове, на воинском мемориальном кладбище. Я специально приехал сюда поклониться Герою и написать о нём очерк. Почему именно о нём?

Саша родился в семье рабочего 6 июня 1919 года. Отец – Михаил Васильевич, работал в деревне, а затем на железной дороге маляром, в 1919 году он добровольцем ушёл в Красную армию. В боях с бандами Деникина сложил свою голову за власть Советов, не понянчив сына. Вдова Мария Ивановна жила в деревне Михайловке с двумя детьми у родителей мужа, а в 1926 году уехала в Москву и работала там домработницей. После окончания четвертого класса сельской школы Саша с сестрой тоже переезжает в Москву. Он поступает учиться в московскую школу Бауманского района в Переведеновском переулке, которая получила № 348. Пионерская дружина этой школы, где потом учился писатель Юрий Поляков, конечно, носила имя Героя Александра Лукьянова. А в соседней школе № 342 на Большой Почтовой учился мой брат – Николай Бобров. Понятно, что после его гибели пионерская дружина стала носить его имя. В 2005 году старое здание «лукьяновской школы» снесли, построили учебный центр № 1429, где объединились обе школы, выделили помещение под содержательный музей боевой славы – «Вехи памяти», тем более что на базе средней школы № 342 в июле 1941 года формировался полк 7-й дивизии народного ополчения Бауманского района Москвы. Кроме обширных материалов о Николае Боброве (и я стараюсь пополнять раздел музея) школьников встречает бюст Александра Лукьянова. Мне стало казаться, что он смотрит на меня с укором…

Работу по присвоению школе имени старшего брата я начал ещё в 2000 году вместе с ветеранами-выпускниками. Тогда, к 55-й годовщине Победы, снял сюжет для телеканала Московия и Русского дома. Позвонил в школу № 342 по Большой Почтовой, напомнил, что пионерская дружина их школы носила имя Николая Боброва и был краеведческий уголок. Оказалось, что стенд и другие наглядные материалы спустили в подвал и даже на 9 Мая не доставали. Их перед приездом телегруппы извлекли, привели в божеский вид, но я рассказывал ребятам в кадре о подвиге брата просто в коридоре. К власти пришёл Владимир Путин, что-то стронулось, по крайней мере, перестали зачёркивать героическое прошлое. В подвал выставку уже не убирали, я стал приезжать и выступать на памятные даты, а совет ветеранов начал подготовку документов. Дело это не такое простое, как кажется на первый взгляд. Потом нагрянуло слияние двух школ, в каждой из которых учился свой Герой, шли преобразования и продолжались мои хлопоты. Появилась даже формальная отписка: школа может носить только одно имя – почему именно Боброва? Но есть в документах ссылка на то, что обязательно наличие действующего и развивающегося музея, а также связь с родственниками. Я осуществлял эту зримую и весомую связь своими статьями, программами, книгами. Просто – своей энергией.

Подключилась директор Любовь Олторжевская – целеустремлённая, творчески настроенная (написала, например, гимн школы) – инициатор создания настоящего музея в специально выделенном помещении. Мы вместе стали хлопотать – никак… Но в 2010 году профессор и правозащитник Владимир Сухомлин – отец убитого журналиста-блогера Владимира Сухомлина с помощью Союза журналистов России объявил конкурс «Страницы семейной славы», я послал очерк «Вечно старший брат» и разделил первое место с тогдашним спикером Совета Федерации Сергеем Мироновым, написавшим про отца-десантника. На награждении сказал со сцены о непреодолимой бюрократической преграде: никак не присвоить имя новой школе, а на фуршете ко мне подошла помощница Миронова и попросила срочно подготовить письмо на имя Сергея Михайловича. Вечером того же дня послал. Буквально через несколько дней звонит мне Любовь Евгеньевна и говорит с удивлением: «А у нас неожиданная радость: Юрий Лужков своим распоряжением присвоил школе имя Вашего брата!» – «Значит, моё письмо лично переслали». – «Кто? Какое письмо?» Объяснил…

Большую помощь оказали нам многочисленные публикации о старшем брате в газете «Советская Россия», а потом и в «Невском альманахе», за что отдельное спасибо редакции! Конечно, присвоение имени Героя школе в районах рождения или гибели Героя проходит куда легче – решением местных администраций, как в Волхове, где гимназия № 3 давно носит имя Лукьянова, есть и улица его имени. Тем удивительней, что по этому пути – от пионерской дружины имени Героя-аса до школы имени Александра Лукьянова не пошли в Плавске. Более того, при ответе сделали вид, что школа НИКАК не связана с этим именем. Странно и как-то совершенно не в духе времени. Я подумал, что эту воспитательную ошибку надо срочно исправлять и создавать музей, чтобы работала ещё одна площадка патриотического воспитания школьников. И первый поход по родному краю должен быть в село Михайловское своего же Плавского района, где установлен скромный обелиск в честь Лукьянова.

Поехал в Плавск и понял, что всё не так-то просто. Перед этим получил сообщение от директора школы № 2 Г.А. Сидор, что в школе – капитальный ремонт, но меня радушно встретили местные краеведы-энтузиасты в библиотеке, которая ждёт переселения из особняка купца Левицкого в освободившийся военный городок. А здесь, в центре Плавска – лестница с выщербинами и нет туалета в очаге культуры. Это XXI век – хранилище памяти и знаний, в стране, где двести молодых и успешных миллиардеров собирались устроить несанкционированный заезд в центре Москвы на спортивных машинах, каждая из которых тянет на несколько бюджетов по культуре таких райцентров. Чего мы строим вообще и кого воспитываем?!

Да, в Плавске также есть улица Лукьянова. Его имя высечено на памятнике тулякам – Героям Советского Союза в центре Тулы и в Плавске на стеле на кургане Славы. Много полезного рассказал краевед А.И. Маркин, бывший учитель труда, который в свое время приложил немало усилий для создания музея в СОШ № 2, где был собран отличный материал о Лукьянове и других Героях Плавской земли. Теперь, из-за нехватки места, экспонаты хранятся в подвале библиотеки. В честь моего приезда они были извлечены, и Маргарита Родионова и Ирина Бойко даже понимающе комментировали: помещений в школе недостаёт, это не то прекрасное здание гимназии, которое строится в Волхове. В город гибели земляка, кстати, никто из школьников и официальных лиц, как бывало в советские годы, давно не ездил… «Виктор Николаевич Захаров – вот вам о ком надо написать. Мы вообще на него молимся. Скромнейший человек в селе Горбачёво такой музей организовал в школе, что городские позавидуют. Своими руками всё делает, ну и деньги свои тоже вкладывает. Силами Захарова собран огромный материал, который стал основанием для присвоения станции Горбачево звания «Населенный пункт воинской доблести». Может, горбачёвской школе присвоить имя Лукьянова? – это поблизости от родных мест Героя»…

Но ведь не мне такое решать и даже советовать, тем более что я получил какой-то странный выговор от директора плавской школы: «Добрый день! Вы написали, что школа не помнит своего бывшего героя. Во-первых, герой не бывший, во-вторых, и все герои – наши, земляки, в-третьих, пионерия скончалась не по вине школы, в-четвёртых, Вас направили в сердце краеведения района. В школе Вы не были, со школой не знакомы, о нашей жизни судить не можете. Если интересно, то можно зайти на сайты школы или группу в контакте. С уважением, Сидор Г.А.». Я заходил, но хочу сказать, что сегодня самое простое – сделать сайт, пусть и призовой. А вот присвоение имени школы требует и наличие музея, и продолжение сбора материалов, а значит, походов по местам боёв, налаживания экскурсионной работы. Сайт – куда проще и выигрышней.

С 1 сентября по решению Минпроса в школах вводятся классные часы «Разговоры о важном». Предлагаю тему для таких бесед и для раздумий органов просвещения: почему у нас так мало школ носит имена Героев. В комментариях к моим первым запискам Ирина Фалина сразу написала: «В сражающемся Луганске все школы имени кого-то. И со школьными музеями. Это хороший метод воспитания. Дети занимались поиском подтверждённых фактов о человеке, чьё имя носит школа…» Да, потому Луганская область первая освободилась от украинского нацизма! А вот когда я занимался присвоением школе имени брата, узнал, что накануне 75-летия Победы, в 2019 году, в столице было 846 школ, но только 50 из них (!) носили имена Героев, причём имя легендарного Маресьева было присвоено аж двум школам. Но ведь это – ничтожно мало в стране, где нужно вести военно-патриотическую работу! Время показало… Наверное, неплохо, что появились школы имени Е.Т. Гайдара или Булата Окуджавы, но разве мы не можем показать ребятам, что ценим Героев, павших на фронтах Великой Отечественной, в горах Афганистана и Чечни, в степях Украины?

В городе-герое Ленинграде – ещё хуже! Во время торжественного захоронения останков экипажа брата 4 ноября 2018 года в Лемболово председатель Межрегиональной общественной организации «Совет Героев Советского Союза, Героев Российской Федерации и полных кавалеров ордена Славы Санкт-Петербурга и Ленинградской области» Геннадий Фоменко рассказал у памятника о том, что из миллиона защитников Ленинграда, воевавших на трех фронтах, награжденными званием Героя Советского Союза оказались 700 человек, среди них – и трое из экипажа брата. Тогда, по его словам, в Санкт-Петербурге осталось только два Героя Советского Союза, участвовавших в Великой Отечественной войне, и один полный кавалер ордена Славы… Особо он обратил внимание на то, что в Петербурге имеется 700 школ и более 100 училищ и гимназий, а имена Героев присвоены всего-то пятнадцати школам (!), хотя именно от школьников зависит, сохранится память о подвигах войны или нет. Да разве подъём флага 1 сентября и в начале каждой недели заменит кропотливую и вдумчивую патриотическую работу?

Опубликовал очерк о Герое Лукьянове, отдал, так сказать, долг. Но началась новая эпопея. Во время работы над книгой о Героях-лётчиках пришлось послать письмо с гор в равнинный Плавск – главе администрации Плавского района, чтобы школе присвоили имя Александра Лукьянова. Появилось ощущение какой-то фантасмагории в предгорьях: будто мне это больше всего нужно под разговоры с высоких трибун о патриотическом воспитании школьников…

«Главе администрации

муниципального образования

Плавский район

ГАРИФЗЯНОВУ А. Р.

Уважаемый Андрей Рузильевич!

К Вам обращается писатель, автор многих книг, в том числе недавней книги, вышедшей с помощью Правительства Ленинградской области – «Сосна у селенья Бобровка» – о моём старшем брате – Герое Николае Боброве, павшем под Ленинградом.

Имя брата носит школа в посёлке Лесной на Карельском перешейке и школа в Москве. Этот учебный центр 1429 объединил две школы Бауманского района – ту, где учился Н. Бобров, и ту, где учился другой лётчик-Герой – Александр Лукьянов, уроженец Плавского района, тоже защищавший Ленинград и похороненный в Волхове.

Недавно я посетил и могилу лётчика, и построенное новое здание гимназии № 3 им. А. Лукьянова в Волхове. Но у меня как бы остаётся вина перед Лукьяновым. Заканчиваю новую книгу, где будет большая глава о Герое из Плавска, которая вышла очерком в «Невском альманахе». Я выступаю, рассказываю московским школьникам в музее, где есть бюст Лукьянова. Но…

Летом побывал в библиотеке города Плавска, встретился с краеведами. В школу № 2 – не попал: директор сослалась на ремонт. Как бы там ни было, я понял, что школа не хочет подавать документы на присвоение имени Героя, которое носила пионерская дружина.

Вместе с тем во время бесед с краеведами узнал о замечательной школе и музее в Горбачёве. Списался с подвижником В.Н. Захаровым. Вот что он написал: «Спасибо за очерк. Вопрос о присвоении звания я поднимал несколько лет назад перед администрацией школы. Пока результата нет, но я бы очень хотел, чтобы школа носила имя нашего земляка. Надеюсь, с Вашей помощью, совместными усилиями получится».

Без администрации района – конечно, не получится.

Прошу отозваться на письмо и высказать мнение.

БОБРОВ А.А.

Пока пришла записочка только от учителя горбачёвской школы, которого я проинформировал о новых хлопотах. «Добрый вечер, Александр Александрович! Получил Ваше письмо. Спасибо! Думаю, общими усилиями всё получится. С уважением Захаров В.Н.».

Будем надеяться – уж казалось бы, самое время для патриотических акций и новых опор для патриотического воспитания школьников! Порой руки опускаются, но вспоминается сразу, как Руслан Пятаев – молодой учитель истории школы 1429 имени Николая Боброва написал мне перед отъездом в Волхов и Плавск: «Александр Александрович! Вы неустанный борец за справедливость, человек с неиссякаемым запасом жизненной силы! Я рад знать, что Вы начали такое Дело. Буду ждать развития событий. Готов оказать помощь по Вашему зову».

Уже оказал…

P.S.

Когда эта книга и первая глава были уже написаны, из Плавского района пришла добрая весть: после публикации очерка в «Невском альманахе» и моих писем в администрацию дело стремительно сдвинулось с мёртвой точки, и я получил в очередной дороге письмо от руководителя замечательного школьного музея в Горбачёве (ближайшей школы к родной деревне Лукьянова) – Виктора Захарова: «Добрый день, Александр Александрович! Хочу сообщить Вам хорошую новость: на днях нашей школе присвоили имя А.М. Лукьянова. Искренне Вам благодарен за неоценимую помощь. Спасибо Вам за то, что помогли осуществить мою давнюю мечту. Руководство района очень оперативно решило эту задачу с помощью депутата областной думы Алешиной Галины Ивановны и регионального военно-исторического общества, которое на первом же заседание единогласно поддержало инициативу.

Открытие мемориальной доски планируется на 19 декабря этого года. С удовольствием приглашаю Вас на такой праздник. Только с Вашей помощью удалось так оперативно воплотить задуманное. Еще раз большое спасибо! Наилучшие пожелания Вам и Вашей семье. Творческих успехов, новых благородных дел!

С уважением, Захаров В.Н.».

Быстро мои усилия претворились в жизнь: пять месяцев сбора материалов, публикаций, переписки. Но, конечно, и краеведы, и Плавская библиотека помогли.

Помню, мы были с президентом Владимиром Путиным в Старой Руссе в одно время. Его вертолёт приземлился на аэродроме ОАО «123 Авиаремонтный завод», который располагается на том месте, где получал лётную специальность в Школе младших авиаспециалистов, совершал первые полёты и встретил войну мой старший брат. А накануне я приходил сюда в замечательный музей процветающего по нынешним меркам завода, чтобы встретиться с заведующей Марией Николаевной Тихоновой, которая приготовила мне материалы о начале боевого пути 44-го бомбардировочного полка. Возвращался к дому-музею Достоевского по улице Красных Командиров и складывал стихи памяти Николая и других асов 44-го авиаполка:

Да, стараюсь докапываться до исторической правды, писать честно и вступать в бескомпромиссную борьбу с гробокопателями, чинодралами и карьеристами без чести и совести. Выступая перед участниками «Вахты памяти» (автор телерепортажа сморозил глупость: этому движению, мол, два года – Всесоюзному походу по местам боевой славы больше полвека!), президент Путин сказал: «Через месяц мы будем отмечать самый главный, самый честный, можно сказать – праздник нашей страны: День великой Победы. От него нас отделяют уже 70 лет, но годы не властны ни над чувствами, которые испытывают к этому торжеству люди всех возрастов, ни над уникальной духовной силой, жизнелюбием поколения победителей». Неожиданно сильное определение: самый честный праздник! Но почему-то и в преддверии его умудряются лжецы вроде журналистов Невзорова и Пархоменко или махровые бюрократы из мэрии унизить и опошлить само торжество. Особенно поразительно для меня: в городе-герое Москве! Вот частный, но характерный случай…

С завистью читал статью Владимира Бондаренко о том, как съездил он с сыновьями в Венгрию, на место захоронения родного дяди – Героя Советского Союза Прокопия Галушина, уроженца ломоносовских Холмогор. Как о само собой разумеющемся он пишет: «В Архангельске одна из улиц носит его имя, теплоход «Прокопий Галушин» бороздит океаны, на его родине в Холмогорах стоит бюст героя». Север помнит своего славного десантника. Так и должно быть везде! Но только, как показывает жизнь, не в самом нерусском городе России – родимой Москве. Мой брат – Герой Советского Союза Николай Бобров был призван в армию с Почтовой улицы в Бауманском районе столицы, известном всей России благодаря выражению «бауманское правосудие». В 1980 году накануне 9 Мая я выступал в старом московском дворе у мемориальной доски: «Отсюда ушли на фронт и не вернулись…» Потом и дом обветшал, и доска лопнула, как вся великая держава-победительница. В Колиной школе № 342 носила имя Героя пионерская дружина, которая, понятно, исчезла вместе со стендами музея. Но с годами, не без моего участия, музей возродился, школа слилась с альма-матер писателя Юрия Полякова в учебный центр № 1429. Началась «московская битва» за присвоение школе имени Николая Боброва. Столько времени это тянулось, столько чиновничьих рогаток и требований вставало на пути! – не верилось просто. И только в 2010 году, к 65-летию Победы, вопрос был решён положительным образом.

Сменился мэр, стало надвигаться 70-летие Великой Победы, и мы стали обсуждать в школе, как установить мемориальную доску на здании в Переведеновском переулке. И вдруг – ещё одна добрая весть: какой-то методический центр стал собирать документы, фото фасада и описания зданий для установки в централизованном порядке мемориальных досок на школах имени Героев, которые ими не обозначены. Наконец-то, подумал я: нашлись здоровые силы в правительстве столицы, которые поняли важность патриотической работы, достойного увековечения славных москвичей, павших за Родину. Ведь дело не только в материальных затратах (уж как-нибудь такую мраморную доску с сыном осилил бы!), а в том, главное, что без разрешения Министерства культуры нельзя устанавливать мемориальные знаки снаружи зданий. Святая дата стремительно приближалась, а о начинании все забыли. После слёта так называемых «именных школ» Центрального округа мы решили прояснить вопрос. Оказалось, что методический центр сокращён, в реформируемом департаменте образования ничего не знают. Тогда я срочно повёз туда официальное письмо, где, в частности, писал: «Время летит, методический центр, который этим занимался – упразднён, органы образования вроде тоже готовятся к реформированию. Побывал в День Героев в школе на слёте именных школ ЦФО – никто ничего не ведает, куда делись документы, что готовит Департамент образования к святой дате? – неясно. Твёрдо решил снова взять инициативу в свои руки, но прежде чем действовать через самые высокие инстанции, бить тревогу и стыдить публично, всё-таки решил выяснить у Вас: что готовится на этом фронте воспитательной работы под самые торжественные речи с трибун?» Мне оперативно позвонили на мобильник, затараторили: «Это из школы звонят. Никуда не надо дальше писать, всё решилось – доску установят». Через некоторое время стал беседовать с новой – третьей по счёту и.о. директора: «Да не звонили мы Вам, и сами находимся в полном неведении». Надо же, и тут чиновники перед самым честным праздником гнусно обманули. Стал дожидаться официального ответа, который поверг меня в недоумение: получил бюрократическую отписку за подписью заместителя Департамента образования Т.В. Васильевой: «Департамент поддерживает Вашу инициативу об установлении мемориальной доски в честь Героя…» Поддерживает как – морально, административно, финансово? В каких формах? Школе, конечно, тоже ничего не ясно! Зато дальше пошло безумное перечисление каких-то «президентских спортивных игр», четырёх спартакиад (физкультурник, что ли, ответ готовил?) и ещё неназванных «общегородских мероприятий». В общем, стиль начётнический ясен. Отвёз письмо мэру Сергею Собянину, чтобы прочитать финальный бюрократический ответ на главный вопрос: «Понятно, что ко Дню Победы ничего-то правительство Москвы в этом благородном деле, цена которому – копейки, сделать не успеет. Прошу дать мне ответ, почему было сорвано важное патриотическое начинание в городе-герое, кто виноват и как исправлять положение?» Стал ждать ответа накануне самого честного праздника, по справедливому определению президента Путина. Написал в департамент культуры правительства Москвы, но получил от г-на Кибовского очередную отписку: не ставим доски Героям!

Колочусь, пишу статьи. Многие читатели выражают мне своё сочувствие и понимание. Самые лестные слова написал прекрасный поэт из Минска Анатолий Аврутин: «Дорогой Александр! Чем больше тебя читаю, тем сильнее дивлюсь твоей отваге и порядочности. Мне кажется, сегодня я понял, откуда это в тебе – ты проживаешь не только свою жизнь, но и живешь за своего брата-Героя, сверяешь свои поступки с тем, как поступил бы он… Можешь не сомневаться, погибшие Герои поддержали бы тебя и в твоем презрении к осквернителям Великой Победы!»

Побывал в музее главного предприятия Старой Руссы. Вот краткая справка о производстве, раскинувшемся на тех полях, откуда взлетал мой старший брат: «В городе Старая Русса не одно предприятие федерального значения, но предметом гордости горожан остается 123 Авиаремонтный завод, который является градообразующим предприятием и обеспечивает работой большое число высококлассных специалистов. Налоги, которые завод отчисляет в казну города, а это более 50 % от общего числа собираемых со всех предприятий, дают возможность выплачивать зарплату врачам и учителям, развивать городскую инфраструктуру, участвовать в строительстве жилья. Рушане считают 123 АРЗ добрым ангелом города, который хранит его в самые трудные времена: не было бы завода, молодежь, в поисках лучшей жизни, уезжала бы в столицы. Сейчас же, получив хорошее образование, возвращаются в Старую Руссу молодые специалисты, создают семьи, а на заводе работают династии из нескольких поколений. В заводских цехах проходят ремонт и модернизацию самолеты различных типов, среди которых и авиационная техника третьего поколения, представленная самолетом Ил-76. Прием таких крылатых гигантов стал возможен после того, как была введена в строй бетонная взлетно-посадочная полоса, пригодная практически для всех тяжелых машин. Завод имеет свой аэродром, летно-испытательную службу, все структуры, которые призваны обслуживать работу завода с максимальной эффективностью. Безусловно, финансовый кризис не мог не отразиться на таком гиганте, но завод не только выжил, но и продолжает успешно работать, а, главное, удалось сохранить людской потенциал! 123 АРЗ принимает участие в международных и российских выставках, к заводу проявляют внимание заказчики из стран Латинской Америки, Африки, ряда других регионов мира. Руководители предприятия уверены, что им удастся воплотить в жизнь планы по совместному использованию полосы с гражданскими авиакомпаниями для выполнения чартерных рейсов». Это современная жизнь АРЗ, но и история его создания насыщена событиями сложными и трагическими.

44-й бомбардировочный полк был сформирован в Старой Руссе в составе 5 эскадрилий в период с 13.04 по 22.05.38. На ноябрьские праздники 07.11.38 г. полк в составе 5 эскадрилий в строю девяток впервые демонстрировал свою силу и летное искусство в октябрьском воздушном параде над Ленинградом. Командование ЛВО дало хорошую оценку групповой слетанности экипажей. Всему личному составу, участвовавшему в параде, командующий войсками ЛВО объявил благодарность. Следующую благодарность полк получил от наркома обороны за хорошую подготовку и проведение майского парада 1939 года в Москве. Это особо вдохновляло Колю на образцовую службу – попасть на парад и в любимую Москву.

Боевой путь полка начался с участия в освободительном походе Красной армии в Западную Украину и Западную Белоруссию. 09.09.39 полк перелетел в Белую Церковь и разместился на полевом аэродроме. Первый боевой вылет совершен 17.09.39 на бомбардировку ж.-д. узла Коломыя. 24.09.39 полк вернулся в Старую Руссу. С 30.11.39 полк принимал участие в советско-финляндской войне, и 21.03.40 за отличия в войне с Финляндией был награжден орденом Красного Знамени. В роковом июне 1941 года полк базировался в Старой Руссе, к 22 июня имел на вооружении 49 самолетов СБ (в том числе 3 неисправных). В октябре 1941 года прибыл на Ленинградский фронт, под Волхов, в составе 20 ночных экипажей. Личный состав переучился на пикирующие бомбардировщики Пе-2. Но пока еще летчикам приходилось летать на СБ. В темное время полк действовал одиночными самолетами, днем – небольшими группами под прикрытием истребителей. Экипажи наносили уничтожающие удары по вражеским колоннам, скоплениям танков и автомашин на подступах к Тихвину, в районе Облучье, Будогощь, Кукуй, Ругуй. В период боев за Тихвин летчики полка совершили около 300 самолето-вылетов. В середине июля 1941 года полк бомбит переправы и вражеские колонны на реке Луга. Вплоть до середины сентября 1941 года, до отвода на доукомплектование, действует в интересах правого крыла Северо-Западного фронта, также на северных и южных подступах к Ленинграду. Всего за время боёв под Тихвином полк совершил около 300 самолёто-вылетов. Полком командовал Колокольцев Михаил Николаевич, который и подписал похоронку на имя мамы. В 1942 году действовал в окрестностях Ленинграда, в том числе по позициям финнов на Карельском перешейке.

Скромный памятник погибшим воинам полка есть на Крестовой горе близ Токсово и дальше по той же дороге, на Лемболовской твердыне. К этому же Поясу славы относится памятник капитану С.М. Алёшину, старшему лейтенанту В.А. Гончаруку и старшему сержанту Н.А. Боброву. В ноябре 1942 года приказом народного комиссара обороны СССР № 374 полк преобразован в 34-й гвардейский бомбардировочный авиационный полк. 04.05.43 за активное участие в Тихвинской операции полку присвоено почетное наименование Тихвинского. Теперь кратко – о членах героического экипажа:

Алешин Семен Михеевич родился в 1911 году в селе Воронцовке Знаменского района Тамбовской области, капитан, командир звена Краснознаменного скоростного 44-го бомбардировочного авиационного полка, коммунист, награжден орденом Ленина. Совершил 117 боевых вылетов, из них 88 – ночных. Напомню, что по приказу народного комиссара обороны И.В. Сталина № 51 от 19 августа 1941 года: «За успешное выполнение 30 боевых заданий днем или 20 боевых заданий ночью каждое лицо из состава экипажа представляется к высшей награде – званию Героя Советского Союза и получает денежную награду в размере 3000 рублей каждый». Так что, даже если какие-то вылеты были неуспешными, капитан Алёшин налетал на три звания Героя!

Вот что написано на сайте «Тамбовские древности»: «Как складывался характер героя? Пытаясь ответить на этот вопрос, мы внимательно изучаем всю жизнь, предшествовавшую этому мгновению. Босоногий воронцовский мальчуган Семен Алешин видел, как возвращались с мировой войны отцы его сверстников, как они потом уходили в Красную Армию сражаться за ту власть, которая дала им землю и волю. Вместе с другими сельскими мальчишками он видел, как с красными флагами радостно трудились на коммунистическом субботнике 1 мая 1920 года крестьяне Воронцовки. А потом видел Семен, как озверевшие головорезы из кулацких банд Антонова ворвались в село, убивали хороших людей, и кто знает, может быть, уже тогда зародилась в душе мальчика мечта бороться за ту жизнь, которую своею кровью завоевали отцы и деды.

– Трудные были те годы, – рассказывает сестра Семена Михеевича Клавдия Михеевна. – Семья у нас была большая – пятнадцать человек. Жизнь была очень тяжела, нечего было обуть, одеть. И все же Семен старательно учился. Окончив пять классов, он стал помогать отцу в хозяйстве, а потом уехал в Ростов, где уже работали старшие братья. Строил «Ростсельмаш», был чернорабочим, затем учился в школе фабрично-заводского ученичества. Стал слесарем-сборщиком комбайнов и продолжал учебу, теперь уже на рабфаке. Здесь приняли его в комсомол, здесь к нему пришла первая любовь – его будущая жена Вера Николаевна работала с ним в одном цехе.

В 1932 году по путевке комсомола Семен Алешин уехал учиться в Качинскую авиационную школу. Он летал на многих типах самолетов, одним из первых в полку освоил высотные полеты, настойчиво искал новое в летном деле, летал смело, инициативно. Во время боев с белофиннами в 1939–1940 гг. совершил 47 боевых вылетов, участвовал, как один из лучших летчиков, в первомайском параде в Москве в 1940 году. В этом же году стал членом Коммунистической партии.

С первых дней войны против немецко-фашистских захватчиков Семен Алешин участвовал в боях. Экипаж скоростного бомбардировщика капитана Алешина летал днем и ночью на бомбежку вражеских аэродромов под Ленинградом. Много раз он обрушивал смертоносные удары на позиции дальнобойной артиллерии, обстреливавшей город Ленина, рвал железнодорожные пути и громил эшелоны и транспорты врага на станциях Мга, Тосно, Чудово, Луга, Красногвардейск.

Отличный летчик, Семен Алешин выполнял самые сложные специальные задания командования, за что в декабре 1941 года был награжден орденом Ленина. Выходы на цель и бомбовые удары Алешина всегда точны. Так было и 23 июня 1942 года, когда перед группой бомбардировщиков была поставлена задача пробиться к порту Котка (в Финском заливе), уничтожить нефтяные запасы и транспорты немцев. В составе группы шел и экипаж Алешина. При подходе к цели бомбардировщики попали под сильный огонь зенитной артиллерии. Снаряды рвались рядом с самолетом. Алешин не свернул с боевого курса, бомбовыми ударами зажег один из транспортов противника. Столб пламени рванулся к небу и осветил караван вражеских кораблей. Шедшие за Алешиным летчики теперь прекрасно видели цель и точными ударами довершили дело, начатое им. 12 июля 1942 года звено Алешина получило приказ вылететь на уничтожение укрепленного пункта противника в районе Лемболово. Это был его 117 боевой вылет…» Автор заметки – Л.Г. Дьячков.

На сайте села Воронцовка написано: «Подвигом своего земляка гордятся все жители села. Ему посвящают уроки мужества в школе. Его имя первым высечено на памятнике погибшим воронцовцам. Его имя носит одна из улиц нашего села. В 1985 году на встречу, посвященную 40-летию Победы в Великой Отечественной войне, в Воронцовку приезжала сестра героя Клавдия Михеевна Алёшина, ветеран войны и труда. В 1987 году группа школьников из Воронцовки посетила Клавдию Михеевну в Ростове-на-Дону. Школьники и учителя Воронцовской школы в начале 70-х годов побывали на месте подвига экипажа Алёшина на станции Лемболово в Ленинградской области. Там же побывали в прошлом году родственники Алёшина из Воронцовки и передали в музей фотографию монумента. Посетители музея всегда с почтением обращают своё внимание к витрине, посвящённой подвигу земляка». Как видите, пришла перестройка, потом власть капитала – и кончилась вся военно-патриотическая работа со школьниками – ни встреч, ни поездок! Как теперь найти родственников? Население Воронцовки было 1079 человек на 2008 год. Википедия сообщает, что в селе есть Никольский храм, 9 улиц – Колхозная, Набережная, Садовая, Северная, Сергеева, Школьная, Школьный 1-й переулок, Школьный 2-й переулок.

И всё! А где же музей с пушкой перед ним? Где улица Алёшина, на которой находится сельсовет? Вот как у нас в интернете «энциклопедии составляют! Ничего не понять в эти смутные времена…

Написал в музей про захоронение останков 4 ноября 2018 года, пригласил племянников и земляков Алёшина. Прислали просьбу: написать официальное письмо администрации района. Мы её с Германом Саксом – сотрудником департамента молодёжной политики администрации Ленинградской области – выполнили. Такое письмо в село Знаменское ушло, но в Лемболово никто не появился. Не стал я взваливать на себя и поездку хоть маленькой группы ребят из школы 1429 имени Николая Боброва: там тоже свёрнута живая военно-патриотическая работа со школьниками – ни встреч, ни поездок!

Гончарук Владимир Андреевич. Со средним членом экипажа – украинцем – и вовсе сегодня ничего не понять, не предпринять… В газете «Всеволожские вести» Людмила Однобокова написала пронзительный материал к 9 декабря – Дню героев, основываясь на материалах школьного музея в п. Лесном: «Хранятся в музее письма от родителей Николая Боброва, есть письма от семьи Алёшиных. Но наибольшую ценность, на мой взгляд, представляет письмо сестры Владимира Гончарука – Тамары Андреевны (Одесса). Оно написано в 1967 году. Из него мы можем составить картину о человеческих качествах Героя Советского Союза, узнать, при каких обстоятельствах происходило его возмужание. Я не удержусь от того, чтобы его процитировать: «Дорогие дети, здравствуйте! Нам, родственникам Владимира Андреевича, очень приятно было получить письмо ваше, в котором выражено столько тёплого участия в нашем горе. Тёплое слово друзей помогает перенести любое горе, как бы велико оно ни было. Спасибо вам, дети! Вас интересуют некоторые вопросы, и я, по возможности, постараюсь на них ответить. Владимир Андреевич Гончарук родился 18 марта 1918 года в селе Чемериском Звенигородского района Черкасской области (раньше это был Букский район Киевской области) в бедной крестьянской семье. Семья была большая, и не всегда в доме был достаток. Учиться в школе Володя начал в своей родной деревне, а затем учился в городе Самарканде, куда семья переехала на жительство. В 1934 году отца нашего, работавшего путевым обходчиком на железной дороге, перевели в город Одессу. Время было тяжёлое, отец был единственным кормильцем в семье, и, чтобы помочь отцу, Володя после окончания семи классов поступил в вечерний рабфак при Одесском институте связи. Днём он работал в издательстве детской книги художником. В 1936 году он очень увлёкся лётным делом и поступил в клуб Осоавиахима. В 1937 году после окончания рабфака Володя по конкурсу поступил в Киевский художественный институт, а в 1939 году уже со второго курса института был зачислен курсантом Харьковского лётного училища. Как выяснилось, впоследствии он сам хлопотал об этом. В 1940-м после окончания училища был направлен в лётные части г. Старая Русса…» «Как удивительно! – подумала я, прочитав этот отрывок. – В героическом экипаже Алёшина штурман Гончарук был художником, и несколько детских книжек с его рисунками вышли в свет, а стрелок-радист Бобров, по воспоминаниям младшего брата, обладал прекрасным голосом, и его даже приглашали выступить в Большом театре. Экипаж получился одарённый, как будто из фильма «В бой идут одни старики». А таланты воплотить в жизнь до конца не удалось.

В своём письме сестра лётчика рассказала, что в 1937 году он женился на Клавдии Дмитриевне, которая в то время работала на суконной фабрике ткачихой. Но, к сожалению, у пары не было детей, а будущий Герой Советского Союза их очень любил. И в 1939 году удочерил девочку из приюта. Позже от приёмной дочки родились 8 внуков, но увидеть их В. Гончаруку не довелось. Приёмная дочь с внуками после войны стали проживать в Самарканде. Вот почему про Владимира Гончарука осталось так мало сведений – после его гибели не оказалось прямых потомков – только племянники. Да, сложная у этого лётчика оказалась судьба! Из другого письма, которое пришло от жены Владимира Гончарука – Клавдии Дмитриевны, мы узнаем, что его отца, работавшего бригадиром путейных рабочих, в 1939 года зарезало поездом. Трагедия произошла как раз в тот год, когда В. Гончарук поступил в Харьковское лётное училище. Владимир Андреевич очень сильно переживал. После окончания училища его направили в Старую Руссу, и он перевёз туда жену с приёмной дочкой. Летом 1941 года ему вновь приказали пройти обучение на управление новой маркой самолётов – теперь уже в Краснодаре. Владимир Андреевич прошёл комиссию и ожидал вызова в Краснодар. А жену с дочкой на лето отправил к своей матери в Одессу. 2 июня 1941 года он посадил их на поезд, и больше они не увиделись никогда. Началась война. За время войны Клавдия Дмитриевна получила от своего мужа всего два письма. В одном из них он сообщал, что все его товарищи совершают боевые вылеты, а ему не повезло. В связи с тем, что он собирался уезжать на учёбу, у него не оказалось своего самолёта. Но он надеется, что скоро получит самолёт и тогда станет бить фашистов со всей силы… В октябре 1941 года Одесса была занята фашистами. Мама, жена и дочка Владимира Гончарука пережили все ужасы оккупации. Связь с Большой землёй для них на время прекратилась, и они не знали о судьбе близкого человека. Только в 1945 году к ним пришло сообщение, что лейтенант В.А. Гончарук погиб смертью храбрых. Вот такая получилась история жизни у героя. За то, что этот эксклюзивный материал оказался в школе Всеволожского района, надо сказать огромное спасибо бывшей пионервожатой Татьяне Васильевне Горбик (в девичестве – Матвеевой), которая сегодня работает заведующей детсадом, и бывшему директору школы Тамаре Иосифовне Носовой (Боровковой), которая когда-то вынашивала идею создания музея. Когда открывали памятник лётчикам в Лемболово, сюда приехали некоторые родственники (например, мама Николая Боброва), и пионервожатая уговорила детей завязать с ними переписку. Если бы не эта переписка и не письмо организатора музея Владимира Коптелова в редакцию, то мы так и не узнали бы историю штурмана из легендарного экипажа Алёшина. И, скорее всего, у нашей истории про этот экипаж будет продолжение».

Да, у истории продолжение получилось, но собралась одна семья Бобровых. Хотя перед этим я старался разыскать хоть кого-то, написал даже писательнице Виктории Колтуновой, с которой мы насмерть бьёмся в Фейсбуке по украинскому вопросу. Но тут она забыла про нашу идейную вражду и попыталась найти какие-то ниточки по адресу, найденному мной в бумагах мамы. Увы… Виктория написала: «В той квартире сейчас живет бабуля по имени Лидия Андреевна. Купили они с покойным мужем эту квартиру 15 лет назад у людей с другой фамилией, не Гончарук, это она помнит очень хорошо. О Гончаруках никогда не слышала. Мне нужны полные данные по Гончаруку, ФИО, звание, часть, даты и т. д. Попробую найти через военкомат. Он учился в Институте связи? Этот институт в квартале от моего дома. Там преподавала в 70-х годах моя старшая сестра. Попробую поискать в военкомате и институте сведения». Бесполезно!

Тогда я вспомнил про самаркандский след и написал письмо в «Самаркандский вестник» и одной русскоязычной тележурналистке: «Под Ленинградом, в Лемболово, стоит памятник героическому экипажу лётчиков. Один из них – В.А. Гончарук – связан с Самаркандом. Из письма сестры: «В 1939 году Гончарук удочерил девочку из приюта. Позже от приёмной дочки родились 8 внуков, но увидеть их В. Гончаруку не довелось. Приёмная дочь с внуками после войны стали проживать в Самарканде». Надо бы разыскать каких-то отпрысков: поисковики СПб нашли в лесу рухнувший самолёт и останки экипажа. Вернее всего – Гончарука. Только от него могло что-то остаться. И 4 ноября у памятника в Лемболово состоится торжественное захоронение останков.

Помогите разыскать! Напишите – какой материал!

Александр БОБРОВ – секретарь Союза писателей России, младший брат Героя Николая Боброва – товарища Гончарука по экипажу».

Даже не откликнулись коллеги. Что за времена!

Бобров Николай Александрович – ему посвящена большая часть книги. Но всё-таки добавлю из официальной и суховатой биографии то, что не могли изложить родители: «Незадолго до начала Великой Отечественной войны Николая Александровича направили в 44-й скоростной бомбардировочный авиационный полк 2-й смешанной авиационной дивизии Военно-воздушных сил Ленинградского военного округа, который базировался на аэродроме в Старой Руссе. Здесь стрелка-радиста Боброва определили в экипаж бомбардировщика СБ капитана С.М. Алёшина. В боях с немецко-фашистскими захватчиками Николай Александрович Бобров участвовал с 22 июня 1941 года. Воевал на бомбардировщиках СБ и Пе-2. В первые месяцы войны полк в составе Северного фронта участвовал в оборонительных операциях Красной армии в Прибалтике и северо-западных районах РСФСР. Экипаж капитана С.М. Алёшина участвовал в налетах на скопления войск противника и бомбардировках военной инфраструктуры. Огнем пулемета стрелок-радист Н.А. Бобров обеспечивал выполнение экипажем боевых заданий. В сентябре 1941 года полк был выведен на доукомплетование, после чего в октябре 1941 года он в составе 2-й смешанной авиационной дивизии был подчинен Ленинградскому фронту. Под Ленинградом старший сержант Бобров в составе экипажа принимал участие в Тихвинской оборонительной операции и Тихвинской наступательной операции. 20 февраля 1942 года 2-я смешанная авиационная дивизия была расформирована. 44-й бомбардировочный авиационный полк был подчинен непосредственно Ленинградскому фронту, а с мая 1942 года вошел в состав Ленинградской группы войск. К июню 1942 года старший сержант Н.А. Бобров в составе экипажа совершил 67 успешных боевых вылетов, в том числе 47 – ночью. (Снова напомню приказ Народного комиссара обороны И.В. Сталина № 51 от 19 августа 1941 года: «За успешное выполнение 30 боевых заданий днем или 20 боевых заданий ночью каждое лицо из состава экипажа представляется к высшей награде – званию Героя Советского Союза». – А.Б.)

Кроме того, за время боев экипаж кроме чистого бомбометания участвовал в 12 воздушных боях. В июне 1941 года 7 бомбардировщиков СБ, ведущим которых был капитан Алёшин, одержали победу над 12 истребителями противника. В этом бою стрелки Н.А. Бобров и В.А. Гончарук сбили 3 вражеских самолета. На счету старшего сержанта Боброва числилось также 3 сбитых немецких бомбардировщика Хе-111.

В июне 1942 года 44-й бомбардировочный авиационный полк вошел в состав авиагруппы генерал-майора В.Н. Жданова. 12 июля 1942 года при заходе на цель у станции Лемболово (Всеволожский район Ленинградской области) СБ-2 капитана Алёшина был подбит огнем зенитной артиллерии. Экипаж принял решение идти на огненный таран и направил самолёт на немецкую артиллерийскую батарею».

Они заслужили самые высокие почести!

Но как долго шла борьба за признание найденных останков и их захоронение у памятника в Лемболово!

Много раз мама пыталась выяснить точное место гибели Николая, писала в полк, в музеи, в Министерство обороны, ответы были всегда официальными – близ станции Лемболово. Я тоже, став журналистом, приезжал в Ленинград, искал Боброво, потом – Бобровку, обращался в Музей обороны и блокады Ленинграда. Там, кстати, нет не только материалов про конкретный участок обороны, памятный бой и гибель экипажа, но вообще нет толковых и подробных документов о страшных боях на Лемболовской твердыне – так мне ответили устно и письменно научные работники. Сама жизнь толкала: если хочешь что-то уточнить и найти – поезжай в Финляндию! А я почему-то тянул… То ли мне хватало фактов и легенд как поэту и публицисту для стихов, очерков, раздумий в статьях и книгах, то ли что-то удерживало от поездки в соседнюю страну, хотя я пол-Европы объехал.

И вот не так давно состоялся неожиданный и поворотный разговор с поэтом и издателем Владимиром Скворцовым. И где?! За пластмассовым столиком железнодорожного вокзала Нижнего Новгорода! Мы приехали из приволжского города нефтехимиков Кстово, где проводили фестиваль «Русский смех», коллеги-иронисты вылезли из автобуса у Нижегородской писательской организации, где ждал их главный редактор журнала «Нижний Новгород» Олег Рябов, а мы со Скворцовым решили отправиться сразу на вокзал и ограничиться чаем. И вдруг Владимир Степанович мне говорит: «Я слышал, что Ваш старший брат погиб, защищая Ленинград. Прислали бы материалы в журнал «Невский альманах», в рубрику «Достойные люди России». Что угодно – стихи, фото, письма, очерки». Попутно рассказал, что созданное им объединение «Родные просторы» издаёт книги, участвует в издательских программах, добавил: «Может, и книгу осилим». Я, окрылённый, приехал в Москву и сразу подготовил обширный материал о Коле. Редакция сверстала его тут же и поставила с колёс в последний номер уходящего года. Стали готовиться провести вечер в редакции, благо она получила от города достойное помещение на улице Рылеева. Ещё одно выступление наметилось в любимом городе. Скворцов написал: «Дорогой Александр Александрович! По пятницам с 17 часов я провожу небольшой литературно-музыкальный фестиваль под открытым небом в Книжных аллеях – смотрите на сайте журнала «Невский альманах».

Будет здорово, если мы вначале отметимся на сцене (хорошие микрофоны, мощные динамики), а потом проедем к нам в офис. Главное – «запустить машину», а дальше всё пойдёт самотёком (я договорился с людьми). Вы пожелаете поэтам и бардам хороших стихов и песен, почитаете свои стихи – и поедем к нам. У нас уже соберётся народ. Аллеи находятся в центре города – Малая Конюшенная улица. Напротив Казанского собора. Там и там Вас снимут на ВИДЕО, фильм будет на сайте журнала. Один диск сможем подарить Вам, если Вы останетесь в Ленинграде до понедельника. Как Вам моё предложение?»

Я ответил с готовностью: «Предложение хорошее. Я должен успеть зайти в Музей обороны Ленинграда и – готов. Могу даже спеть под минусовку. Планы мои таковые прояснились: в субботу – Токсово и Лемболово, поклониться брату и его полку. В воскресенье в 7 утра – автобус на Хельсинки, в музей Маннергейма – для книги надо. Понедельник – в Национальный архив Хельсинки – потом вернусь в Питер, а вечером 29-го в Москву, готовиться к встрече Нового года. Плотно, но надо, раз вырвался…»

Скворцов как в воду глядел, но мы с ним и не представляли, сколько воспоминаний и открытий на меня нахлынет! А ведь Хельсинки всплыл чудом. Я планировал поехать на два дня в Тихвин и найти место того аэродрома, откуда улетел брат в последний рейс с родной земли, чтобы рухнуть в пламени на территорию противника. Написал в администрацию Тихвинского района (дважды вообще-то писал!) – заместительнице главы по социальным вопросам И.В. Гребешковой и главе муниципального образования посёлка Шугозеро Тихвинского Р.П. Чекенюк со скромной просьбой: «Приезжаю в пятницу 25-го декабря в Питер, чтобы выступить на авторском вечере в связи с выходом номера «Невского альманаха», где представлена большая подборка стихов, писем, заметок, посвящённая памяти моего старшего брата – Героя Советского Союза Николая Боброва. Памятник ему стоит на месте гибели, близ станции Лемболово, но взлетал героический экипаж 44-го бомбардировочного полка летом 1942 года с аэродрома под Тихвином. Так в письме одном написано. Так пишет краевед: «Аэродромы 44-го полка в Шугозере, Сароже и Большом Дворе». Давно хотел приехать в последний город невиданного мной брата – Тихвин, попробовать найти место аэродрома, а тут ещё фонд «Родные просторы» предложил мне оперативно сделать книгу о брате, я загорелся, снова начал выстраивать материалы. Может быть, поможете, подскажете, что на месте этих аэродромов, координаты краеведов, ветеранов?» Ну, чего может быть скромнее – даже транспорт не просил. И что женщины, которые должны сердцем отзываться на такие письма да ещё с приложенной фотографией мамы у монумента? Как в прорубь три письма канули! А вот пять писем, отправленных в Хельсинки, тут же отозвались быстрыми и толковыми ответами. Особенно мне помогло обширное письмо Марии Калашниковой из Дома российской науки и культуры в Хельсинки. Она-то мне и назвала среди прочих советов имя и адрес писателя и исследователя ВВС Карла Геуса. Это резко повлияло на изменение маршрута – не Тихвин, а Хельсинки! Тут уж провидение вмешалось, а российское наплевательское отношение чиновниц только помогло. Как говорится, спасибо Ирине и Раисе…

В Союзе писателей Финляндии тоже откликнулись по-английски, хоть и извинились: «Привет! Мне жаль сообщить, что мы все на празднике – 22.12.2015—7.1.2016. Работают всего четыре человека в Союзе финских писателей, и, к сожалению, мы не говорим по-русски. Если вы знаете конкретных финских писателей и хотели бы встретиться, я всегда могу дать вам его/ее контактные данные и Вы можете спросить, если он/она свободны.

С наилучшими пожеланиями,

Анна Chydenius».

Адрес Карла-Фредерикса у меня уже был, и я написал ему. Он откликнулся мгновенно и выразил полную готовность помогать мне по мере сил, сразу назначил дату встречи и время: 14 часов у музея Маннергейма. Мы с ним вступили в уточняющую переписку, и я начал обрастать материалами, раздумьями о двух войнах, характере российско-финских отношений. Ну, и о Карле много узнал заочно, понял, что он добросовестнейший исследователь, фанат ВВС, но и патриот страны, прославляющий именно финских лётчиков. Продолжали мы переписываться по интернету и тогда, когда я готовился только приехать, и в самом Питере. Спросил из Москвы у Карла, что ему привезти в подарок? Он попросил альбом и прислал его выходные данные: «Советско-финляндская война.1939–1940. Бои на Карельском перешейке. Фотоальбом. – М.: Новалис, 2015. – 184с. Фотоальбом представляет собой научную публикацию архивных фотодокументов по истории советско-финляндской войны 1939—40 гг. В издание вошли 200 фотографий из фондов Российского государственного военного архива, в том числе ранее не публиковавшиеся. Включенные в издание фотографии иллюстрируют боевые эпизоды, фронтовой быт, знакомят с портретами героев боев на Карельском перешейке. Книга рассчитана на специалистов-историков и широкий круг читателей». Принялся звонить в Российский военный архив, в издательство «Новалис» без адреса! Но нашёл следы альбома только в редакции… «Посева». Поехал на улицу Неглинку, Кузнецова Оксана Артуровна мне продала альбом, узнала, что я автор книги «Брусиловский прорыв», и предложила что-нибудь написать, прислать для «Посева». Шёл по Неглинке, где двенадцать лет пробегал на работу в редакцию «Литературной России», и думал: чудны дела твои, Господи. Получи я, секретарь парторганизации писательской газеты, в ту пору такое предложение и опубликуйся в антисоветском журнале – о, мало не показалось бы. А сегодня вот зовут, пару номеров журнала подаренных вяло пролистал – совсем не охота печататься: остался запашок антисоветчины и снова доказал, что боролись не за великую утраченную Россию, а против могучей Российской державы, за которую и отец мой воевал в царской армии, и брат погиб в войне против финнов.

Дома, собираясь в поездку, закрутился, завершая срочные дела, выбежал на вокзал впритык и на эскалаторе к выходу на Ленинградский вокзал вспомнил, что забыл подарок Карлу. Позвонил жене, попросил передать альбом завтра с поездом «Сапсан»: «Теперь не берут – даже в пакет не клади, и книжку мою с портретом на обложке прихвати – вот, мол, кому». Так жена на следующий день обежала весь состав – никто не берёт, отмахиваются или отказываются с ужасом. Довели страну! Наконец, одна женщина сжалилась и взяла альбом. Я её, добросердечную Елену Аркадьевну Хвостову – директора Центра помощи пациентам «Геном» – встретил вечером после выступления в редакции на Московском вокзале, проводил до метро, побеседовал. Она смеялась: «Смотрю, женщина к вагонам подходит, какую-то книгу протягивает. Я думаю: продаёт, что ли? Вроде прилично выглядит. Заинтересовалась и пожалела её!.. А Вы в Финляндию? У меня сестра в Котке живёт, я туда за грибами езжу, это ближе к границе!»

Вот с такими приключениями вёз я подарок через две границы. Нелёгкая дорога-то, больше 7 часов заняла, с ожиданиями на погранпункте в Торфяном, на финской границе. Добрался до гостиницы с ясным названием «Финн», бросил вещи и помчался по карте к музею Маннергейма, который расположен на горе, в посольском квартале, в бывшем особняке маршала. Издалека увидел худощавого пожилого человека в куртке и кепи у заснеженных ступеней. Он с улыбкой пошёл навстречу: «О, Александр, приветствую. А музей в воскресенье закрыт. Но мы поедем в Военный музей. У меня синий «фольксваген». В машине сразу рассказал, что язык учил сам, а усовершенствовал в Москве, где работал представителем фирмы «Нокия».

С детства, в северном городке, 500 км от Хельсинки, мечтал стать лётчиком, собирал книги и модели, но пошёл учиться в Политехнический институт, женился и остался в столице, но страсти своей не изменил. Издал несколько книг о зимней войне («Мы её называем Отечественной»!) и войне 1941—44 годов («Так называемой затяжной»). Военный музей на Мауринкату, 1 был, на счастье, открыт. Карл показал какое-то удостоверение, нас провели, а экскурсию он повёл сам, предварив её словами: «Все войны – это трагедия и финского, и русского народов!» Залы музея знакомят с военной историей Финляндии, гражданской и зимней войной, с действиями против Советской армии, со службой финнов в ООН. Здесь богатая коллекция оружия и военного обмундирования, знамен и наград. Например, Карл мне показал высшую награду – скромный крест Маннергейма. Первым его получил полковник Лагус – командующий танковыми войсками, а последним – 191-м подполковник Лааксо. Первые 27 награждённых написали письмо командующему Маннергейму, что откажутся от наград, если маршалу не вручат крест. Так Маннергейм стал 18-м и пригласил на награждение всех выживших первых героев. Военный музей Финляндии был открыт в 1929 году в Хельсинки в здании русского военного гарнизона, которое было сооружено из красного кирпича ещё в 1883 году. У карты военных объектов Карл показал городок Хамина и сказал, что в нём расположено курсантское училище, где учится его внук – Александр. Так что патриотическая линия в семье продолжается…

Хочу сказать, что так началось моё запоздалое прикосновение к Финляндии, Повезло, конечно, что общие интересы свели с Карлом. Мы ведь вообще мало что знаем и о «незнаменитой» зимней войне, и про бои с финнами севернее Ленинграда во время блокады. Недаром в серии издательства «Вече» вышла книга Александра Широкорада «Блокада Ленинграда. Финский вектор». В ходе 872-дневной блокады Ленинграда от бомб и снарядов погибли 16,7 тысячи мирных жителей, а от голода – 632,2 тысячи. Автор писал в 2020 году: «Уже 75 лет советские и либеральные историки обвиняют во всем исключительно немцев. Но кольцо блокады не могло состоять из одной половинки – германской. Была и финская половинка. Без нападения Финляндии на СССР в июне 1941 г. никакой блокады Ленинграда не могло быть физически. О финской половинке блокадного кольца и напрочь забытой войне с Финляндией в 1941–1944 гг. рассказано в книге».

За короткий срок я многое прочитал, увидел, узнал. Какие-то заметки, очерки и главы опубликовал. Тогда зимой поразился, что в Хельсинки следы России – на каждом шагу, Карл показал мне остров Свеаборг, в крепости которого родился Белинский, православный Успенский собор, все центральные ансамбли, где господствует белоснежный кафедральный собор, повторяющий формы Исаакиевского собора. На Сенатской площади стоит огромный бронзовый памятник Александру II, давшему Финляндии широкую автономию. Рядом – кафедральный собор со статуями двенадцати апостолов на фронтоне.

Во время Второй мировой войны скульптуру русского императора хотели снести. Но кто-то из высших чиновников иронично заметил: «Что нам один русский, у нас на крыше собора стоит двенадцать евреев! Их тоже убирать?» И памятник царю трогать не стали. Этот анекдот вошёл в книгу «Русский Хельсинки». Её автор Арво Туоминен говорит: «Российские туристы не знают всех исторических мест, связанных с Россией. Но они гуляют по Хельсинки и чувствуют себя как дома. Хотя знают в основном только Успенский собор. Эта книга – попытка разобраться, почему так, рассказать о русской истории Хельсинки. Ведь Хельсинки – самый русский город на Западе». Русскоговорящая диаспора в Финляндии считается третьей по величине после шведской и эстонской. И члены диаспоры отмечают, что в финском языке много заимствований из русского: «место», «вода», «хотеть», «чай», «понимать», «вор», «завтрак», «площадь», «знать», «будка», «книга» – эти слова вошли в быт финнов, особенно живущих в столице. Не случайно Арво Туоминен упоминает в своей книге такой термин, как «хельсинкский сленг». Он родился в многоязычном городе как практическая необходимость, как язык дворов и улиц и сохранился до наших дней. Особенно часто на нем общались дети разных национальностей: «В этой книге есть краткий словарь хельсинкского сленга, – рассказал эксперт-международник, специалист по российско-финским отношениям Петер Искулла. – Когда я был маленьким, мы не говорили по-фински «магазин». Мы говорили – «лафка». Или мы не говорили по-фински vankila, говорили – «тюрьма». Много-много слов вошли в финский из русского языка. И русская Финляндия – это исторический факт. К сожалению, у нас есть люди, которые хотят, чтобы этого факта не было, хотят забыть свою историю. Говорят, что Швеция строила Финляндию. Но это не так. Финляндия началась как нация в 1809 году, когда Александр I дал ей автономный статус». Многие географические названия также сохранили «русский след». Например, городской район Кампи, куда и приходят автобусы из Санкт-Петербурга, известен площадью Наринккатори (от словосочетания наринкка – «на рынке»). Площадь получила название благодаря когда-то существовавшему на ее месте русскому рынку при военном гарнизоне (в первой половине XIX века Гельсингфорс формально считался городом-гарнизоном). Таких примеров – множество, но финны все, включая самых заурядных работников сервиса, хорошо знают английский – туристский город.

Писатель Туоминен пошутил, что его книгу финские СМИ теперь могут преподносить как гид-путеводитель для русских войск и «вежливых людей». В этой шутке отражено содержание публикаций во многих СМИ, нагнетание страха, что Путин хочет «съесть Финляндию». Автор же книги считает, что нам делить нечего, что между русскими и финнами, на самом деле, не так много различий: «Между нами много общего. Финны, как и русские, тоже любят водку, дачи, сауну. Мы просто более медленный вариант русских, которых в Финляндии шутливо называют «северными латиноамериканцами». Русофобия больше раздута СМИ, молодые люди растут другими, это поколение интернационалистов».

Интересно, что Музей изобразительных искусств столицы Финляндии ещё в 2000 году принял решение о приобретении в свою коллекцию почти за 10 тысяч долларов одного из оказавшихся «не у дел» гранитных бюстов Ленина работы российского скульптора. Как говорила инициатор попытки установить скульптуру Ильичу в Хельсинки Ритва Хартсел, эта идея витает в воздухе уже не одно десятилетие. Ленин, поясняет Ритва Хартсел, «не только пролетарский вождь, но и единственный из властителей прошлого, который на деле выступал за претворение в жизнь принципа национального самоопределения: ни шведская корона, ни российский царь, ни временное правительство не дали Финляндии независимости, а Ленин ее дал». Она напомнила, что в финских городах Турку и Котка уже много лет стоят памятники Ленину, а в Тампере с успехом функционирует единственный в мире действующий музей Ленина. Вот так, на Украине сносят памятники основателю нынешнего украинского государства в неестественных границах, а в Финляндии – охраняют и приобретают новые!

И вот решили такие глубокие связи грубо и политикански разорвать! Раны двух войн почти зарубцевались, так решили разбередить и вступить в НАТО.

Российский историк авиации Дмитрий Хазанов – серьёзный ученый-атомщик так представлял своего коллегу на «Эхе Москвы»: «Господин Геуст родился в 1944 году, он занимается историей на протяжении уже длительного периода, несколько десятилетий. Опубликовал десятки работ на английском, шведском, финском и на русском языках. Наиболее интересные были работы в отечественных журналах. Я бы отметил полемическую работу в журнале «Родина», которая вышла несколько лет назад, посвященную проблемам советско-финских отношений, советско-финской войны. Но визитной карточкой его является пятитомник «Ред старс», который пользуется большой популярностью не только в нашей стране, не только в Финляндии, но и в других странах.

Карл Геуст приготовил мне несколько своих публикаций, в основном в журнале «Авиация и космонавтика», где рассказывается о создании и развитии финских ВВС, об их участии в двух войнах с СССР, о воздушных боях и потерях. Мне было это читать интересно и поучительно. Итак, слово Геусту:

«Финские ВВС как отдельный род войск были сформированы во время войны за независимость Финляндии, затем перешедшей в гражданскую войну, в 1918 г. Таким образом, ВВС Финляндии являются одними из старейших в мире. Первый самолет финских ВВС, «Моран-парасоль», произведенный на шведском заводе «Тулин», был подарен Финляндии шведским графом Эриком фюн Розеном. День официального представления самолета Верховному главнокомандующему финской белой армией генералу Карлу Густаву Эмилю Маннергейму, 6 марта 1918 г., с тех пор отмечается в Финляндии как национальный праздник, день ВВС. Кстати, подаренный графом фон Розеном самолет нес на борту его геральдический символ удачи – голубую свастику, ставшую официальным обозначением финских ВВС до 1 апреля 1945 г., когда вместо нее была введена круглая бело-голубая кокарда, сохранившаяся до настоящего времени.

В 20–30-е гг. был выдвинут ряд подчас конфликтующих между собой доктрин развития финских ВВС. Из-за отсутствия собственных авиационных кадров было приглашено несколько германских и британских советников. Соответственно официально одобренным доктринам были разработаны программы развития авиации. Репутация ВВС Финляндии на тот момент была сильно подмочена из-за ряда трагических аварий и катастроф, показывавших отсутствие профессионализма у летчиков и устарелость материальной части.

Подобные происшествия вели к постоянным изменениям в руководстве ВВС до тех пор, пока в 1932 г. место командующего ВВС не занял полковник Дж. Ф. Лундквист, возглавлявший финскую авиацию до 1945 г. Тот факт, что нового командующего пришлось приглашать из другого рода войск – Лундквист до своего назначения служил в артиллерии, – лишний раз демонстрирует сложное положение в ВВС Финляндии в то время.

С колоссальным ростом экономической и военной мощи СССР, ближайшего соседа Финляндии, в 30-е гг., явившимся результатом первых пятилетних планов, перед командованием финских ВВС встала со всей насущностью задача организации хорошо продуманной системы ПВО страны. При этом бюджетное финансирование военной авиации осуществлялось на крайне низком уровне, так как политики были уверены, что в обозримом будущем Финляндии не придется участвовать в серьезных военных конфликтах.

В 1931 г. Совет национальной обороны под председательством генерала Маннергейма, оказывавшего всемерное содействие авиации, несмотря на свою принадлежность к кавалерии, собрался для обсуждения долговременного плана развития обороноспособности Финляндии. Маннергейм весьма энергично занялся решением этой задачи – ведь согласно секретному решению Совета обороны он становился Верховным главнокомандующим в случае войны. Он провел серию визитов в Германию, Англию и Францию в 30-е гг. с целью ознакомления с ВВС этих стран и их авиационной промышленностью. Под руководством Маннергейма было принято к выполнению несколько программ развития и совершенствования финских ВВС, в частности, принятая в 1932 г. программа роста количественного состава ВВС до 17 эскадрилий – 3 истребительных, 5 – поддержки наземных сил, 3 – поддержки флота и 6 – дальнего действия, всего 221 боевой самолет. Надо отметить, что к моменту принятия программы финские ВВС насчитывали лишь 7 частично укомплектованных эскадрилий, всего 81 самолет.

Первые малые партии самолетов поставлялись в Финляндию из Англии, но основная часть их была произведена на финском Государственном авиационном предприятии. Несмотря на то что закупка этих лицензий сильно критиковалась в Финляндии в послевоенные годы, в частности критиковались низкие боевые данные истребителей «фоккер» с неубирающимся шасси, общая устарелость биплана «фоккер С.Х» уже на момент поступления на вооружение и высокая стоимость «бленхейма», вместо которого можно было бы закупить несколько истребителей, общий вклад лицензионного производства в строительство финских ВВС и авиационной промышленности огромен. Если бы выбор самолетов для лицензионного производства и процесс переговоров задержались всего на пару месяцев, Финляндия встретила бы нападение СССР 30 ноября 1939 г. без единого истребителя «Фоккер D-21» и бомбардировщика «бленхейм».

Были в значительной мере усовершенствованы программы тренировки и обучения для всех этих категорий авиационного персонала. Для истребительной авиации были специально разработаны особые тактические принципы применительно к специфике Финляндии – огромные территории, которые нужно было защитить малым количеством самолетов – в частности, уже в 1935 г. были разработаны новые виды самолетного строя, разомкнутая шеренга звеньев и «кончики пальцев».

Боевые навыки летчиков систематически повышались посредством постоянных тренировок. Основное внимание уделялось воздушной стрельбе – в частности, летчиков-истребителей обучали не просто вести стрельбу по вражескому самолету, но поражать в первую очередь наиболее уязвимые его точки. Все летчики звена имели большую тактическую свободу, в частности, ведомый не только должен был прикрывать хвост своему ведущему, но и атаковать самостоятельно, если предоставляется возможность, используя принцип «первым увидел – первым выстрелил», что способствовало сокращению времени реакции. Здесь надо отметить, что «Фоккер D-21» был очень стабильной орудийной платформой и в руках опытного летчика становился могучим оружием для борьбы с советскими бомбардировщиками в период зимней войны.

Основным принципом было завоевание и удержание тактической инициативы – атаковать при любом соотношении сил. Вместе с тем финские летчики для минимизации потерь были обучены выходу из боя в критической ситуации, например вертикальным пикированием почти до самой земли.

30 ноября 1939 г. Финляндия подверглась нападению СССР. Наземные силы ЛенВО обстреляли финские укрепления и перешли границу на протяженном фронте. Бомбардировщики СБ и ДБ-3 бомбили Хельсинки. Зимняя война, ставшая беспрецедентной трагедией финского народа, была развязана. Несмотря на недвусмысленное предупреждение, полученное финской стороной в виде «приглашения к конкретным переговорам в Москве» за несколько недель до начала войны (до этого подобные же переговоры были проведены с балтийскими государствами, после чего на их территории появились советские военные – в том числе и авиационные – базы), никто в Финляндии не верил в то, что Сталин применит военную силу для решения проблемы «безопасности Ленинграда». Финские политики наивно полагались на систему безопасности Лиги Наций, не осознавая изменения международного положения после подписания пакта Молотова – Риббентропа 23 августа 1939 г., проложившего дорогу для оккупации Германией и СССР Польши в сентябре 1939 г. и размещения советских военных баз в странах Прибалтики.

Несмотря на военное положение Финляндии, казавшееся безнадежным, ВВС Финляндии без колебаний провели сосредоточение своих ограниченных истребительных сил в юго-восточной Финляндии для отражения советских атак. К сожалению, этот маневр привел к тому, что финские тылы и второстепенные фронты в районе к северу от Ладожского озера остались без истребительного прикрытия. Необходимо отметить, что с 12 января 1940 г. на стороне Финляндии воевал шведский добровольческий авиаполк F-19 (фактически эскадрилья), имевший на вооружении 12 самолетов Глостер «Гладиатор» и 4 легких бомбардировщика Хоукер «Харт». Полк был ответственный за ПВО половины географической территории Финляндии.

Против этой горстки самолетов, из которых лишь 36 истребителей «фоккер» и 17 «бленхеймов» можно было назвать современными, ВВС РККА выставило ни много ни мало – около 1600 боевых самолетов. Большинство из них принадлежало к 7-й армии (644 самолета), составлявшей ядро ЛенВО. Эта воздушная армада наносила удары на генеральном направлении – Вийпури (г. Выборг) на Карельском перешейке. ВВС Балтийского флота располагали 450 самолетами. Авиация 8, 9, 14-й армий и Северного флота атаковала северный участок границы, от Ладожского озера до арктических областей. Они были значительно слабее, каждая насчитывала всего около сотни самолетов, что, впрочем, соответствовало численному составу всех финских ВВС! Кроме того, 1-я армия особого назначения (АОН), насчитывавшая 200 самолетов ДБ-3 и ТБ-3 и базировавшаяся в районе Новгород – Псков, наносила бомбовые удары по финской территории. Советская истребительная авиация состояла в основном из самолетов И-15, И-153 и И-16, бомбардировочная – из СБ и ДБ-3, чьи характеристики приблизительно соответствовали истребителю «Фоккер D-21» и бомбардировщику Бристоль «Бленхейм».

Военное положение Финляндии резко ухудшилось после того, как СССР получил доступ к аэродромам Эстонии и большое количество самолетов, в основном из состава 7-й армии и Балтфлота, перебазировалось на них. В результате все большие города Финляндии по берегам Финского залива и на юго-западе страны оказались под ударом этих авиационных частей. Но вместе с тем концентрация сил в соответствии с ясно сформулированной схемой ПВО не замедлила принести хорошие результаты даже с тем малым количеством самолетов, которым располагала Финляндия. О высочайшем качестве подготовки финских летчиков, достигнутом во второй половине 30-х гг., и прошедшем боевую проверку в зимней войне, свидетельствует следующая выдержка из отчета о действиях авиации Балтфлота в зимнюю войну. Отчет в сильно сокращенной форме был опубликован в 1945 г. и лишь совсем недавно стал доступен в несокращенном виде: «Вражеские истребители действуют группами от трех до десяти машин. Из-за их очевидно небольшого количества, они не вступали в бой с истребителями сопровождения, сосредоточив усилия на внезапных атаках своей основной цели – бомбардировщиков. Излюбленная тактика их основывалась на том, что с бомбардировщика очень трудно заметить самолет, летящий ниже его, на фоне лесистой и покрытой снегом местности. Враг подходил к бомбардировщикам сзади снизу и открывал огонь с дистанции 50–80 м из всех стволов одновременно. Даже сильное истребительное сопровождение не всегда гарантировало безопасность бомбардировщиков в случае применения подобной тактики, так как прикрытие не всегда вовремя обнаруживало появление истребителей противника».

Огромные потери ВВС РККА потребовали срочного привлечения резервов из свежих частей ВВС, базировавшихся в Белоруссии, на Украине и во внутренних регионах СССР. Авиация Балтфлота получала подкрепления с Черного моря и даже с Тихого океана! Большой процент потерь включал в себя потери на перегонах, а также летные происшествия, происходившие от потери ориентировки в арктических условиях и в результате плохих метеоусловий финской зимы.

Потери ВВС РККА и авиации КБФ во время финской войны составили, по меньшей мере, 744 самолета (точное количество, скорее всего, еще больше, так как точные списки потерь ВВС РККА до сих пор не рассекречены. Людские потери ВВС РККА составили около 1000 чел. убитыми и ранеными (из них 126 человек – из состава ВВС Балтфлота). Число пленных составило 100 чел. (из них 6 чел. из состава ВВС Балтфлота). ВВС Финляндии доложили о сбитии 190 советских самолетов, зенитчики – об уничтожении еще 300 самолетов, 129 самолетов, потерянных советской стороной, поделены в пропорции между истребителями и зенитчиками, причем цифры имеют минимальные расхождения с финскими данными, что, в общем, неудивительно – большинство воздушных боев происходило над территорией Финляндии и подавляющее большинство самолетов упало там и было обнаружено. Вдобавок к этому значительное число советских машин, потерянных по «другим причинам», разбилось по пути на свои базы, будучи поврежденными финской авиацией либо зенитным огнем. В советских источниках потеря самолета подобным образом к «боевым потерям» не относится. Это также наглядно иллюстрирует тот факт, что финские истребители концентрировали усилия на перехвате бомбардировщиков, всемерно избегая воздушных боев с советскими истребителями для минимизации собственных потерь. Относительно большой процент советских истребителей, сбитых зенитным огнем, объясняется тем, что они привлекались для штурмовки финских войск, особенно – в последние дни зимней войны, в то время, как дальние бомбардировщики ДБ-3 подходили к цели и осуществляли бомбометание с больших высот, чем бомбардировщики СБ, чем и объясняется разница в количестве самолетов каждого из этих типов, сбитых финским зенитным огнем.

С другой стороны, в книге Шумилина «История советских ВВС», вышедшей в 1986 г., указывается, что ВВС РККА уничтожили 362 финских самолета в период финской войны (на конференции «Воздушная мощь», проходившей в августе 1996 г. в Линкенише, русский профессор объявил даже большую цифру – 400 самолетов!) ВВС Финляндии, к слову, никогда в своей истории и не имевшие на вооружении такого или даже близкого количества самолетов, фактически лишилось в ходе зимней войны всего 68 самолетов, из которых 47 – по боевым причинам, причем погибло или пропало без вести 72 человека летного состава[1].

Решающим фактором, обеспечившим превосходство финских летчиков в воздухе, было достигнутое в результате длительного обучения мастерство и понимание основной задачи, а также уверенность в своих возможностях. Эти качества с лихвой компенсировали недостаток материальных ресурсов. В результате малых потерь в зимнюю войну и поставок из-за рубежа (в основном из Англии, Франции и Италии) в течение конфликта, финские ВВС в конце зимней войны были даже сильнее, чем в ее начале! Высокий уровень подготовки летчиков позволил внедрить новые типы самолетов – «Моран-Солнье 406» (30 шт. поставлено во время зимней войны, еще 57 – получено позже из Германии, захватившей самолеты при оккупации Франции), Фиат G.50 (35 шт. поставлено во время зимней войны), Хоукер «Харрикейн» (12 шт. поставлено во время зимней войны), Брюстер «Буффало» (44 поставлено в самом конце войны) и прочие немедленно по поступлении, без обычной процедуры ознакомления и переучивания.

Неэффективность наступления была обескураживающей новостью для правящих кругов СССР, и они стали изыскивать возможности для переговоров. С другой стороны, при враждебном отношении Германии (строго соблюдавшей условия пакта Риббентропа – Молотова в отношении Финляндии), строго нейтральной позиции официальных шведских властей и слабой поддержке со стороны Англии и Франции Финляндия не имела ресурсов для продолжения войны в одиночку. Мирный договор был подписан 13 марта 1940 г. в Москве.

Во время продолжительной войны 1941–1944 гг., в начальной фазе, когда прибалтийские страны уже полностью вошли в состав СССР, был создан отдельный Прибалтийский военный округ. Военная авиация, базировавшаяся на аэродромах ПрибВО, намного превосходила те силы, которые базировались на аэродромах Прибалтики в период зимней войны. ВВС РККА быстро восполнили потери зимней войны, кроме того, было развернуто серийное производство современных истребителей МиГ, Як и ЛаГГ, пикирующих бомбардировщиков Пе-2 и штурмовиков Ил-2. Интенсивно изучались стратегические и тактические уроки зимней войны.

Из 3260 боевых самолетов, базировавшихся на северо-западе СССР, около половины – 1592 самолета, из них 849 истребителей и 561 бомбардировщик, базировались в непосредственной близости от финской границы, на Карельском перешейке, в восточной Карелии, в районе Мурманска и на южном побережье Финского залива, откуда во время зимней войны и осуществлялись удары по Финляндии. Особо стоит отметить, что в непосредственной близости от новой советско-финской границы, на бывших финских аэродромах Суулаярви и Кекисалми (г. Кексгольм, ныне Приозерск) базировались 7-й и 153-й ИАП, имевшие на вооружении, соответственно, 60 и 45 новейших истребителей МиГ-3. Кроме того, 1-я АОН в Новгороде, имевшая на вооружении 174 бомбардировщика ДБ-3, Ил-4 и ТБ-3, могла быть развернута против Финляндии, как это и имело место в зимней войне.

В Финляндии же поставки самолетов, начавшиеся во время зимней войны, были завершены, ВВС как численно, так и качественно существенно превосходили предвоенный уровень. Но в то же время многие самолеты уже устарели, особенно если сравнить их с новейшими советскими истребителями. Участие Финляндии в продолжительной войне началось рано утром 25 июня 1941 г., когда СССР предпринял атаки 18 основных финских авиабаз. В налетах приняло участие 263 бомбардировщика и 224 истребителя. Эта массированная атака, имевшая целью полное уничтожение финских ВВС на земле, закончилась полной катастрофой для ВВС РККА: нападающие потеряли 25 самолетов при уничтожении на земле… лишь двух (!) финских самолетов. Наибольшие потери понесли СБ из состава 72-го СБАП, базировавшегося в Петрозаводске – действуя без истребительного прикрытия, полк в этом налете потерял 8 бомбардировщиков, сбитых финскими истребителями, а девятый был сбит своими же перехватчиками на подходе к своему аэродрому.

В отличие от зимней войны финские ВВС сразу же получили местное превосходство в воздухе, несмотря на численное превосходство противника, и ВВС РККА стали нести большие потери, даже при учете того, что отдельные советские пилоты сражались с достойной уважения отвагой. Наземные финские войска довольно быстро продвинулись в глубь советской территории до р. Свирь и Онежского озера. На Карельском перешейке к сентябрю 1941 г. финские войска достигли старой границы. После захвата основных городов советской Карелии, Петрозаводска, Кархумяки (Медвежьегорска) и Повенца, в декабре 1941 г. финское наступление остановилось. С этого момента на протяжении двух с половиной лет, до июня 1944 г. линия фронта была относительно стабильна. Активность авиации в этот период была умеренной. Но местное превосходство в воздухе сохранялось за финскими ВВС.

В 1943 г. ВВС РККА стали получать новейшие самолеты – истребители Як и Ла-5, пикирующие бомбардировщики Пе-2, а также ленд-лизовские самолеты «Аэрокобра», «Бостон», «Митчелл» и пр. – в больших количествах. Возрос также и уровень подготовки советских летчиков. Таким образом, устаревшие самолеты ВВС Финляндии, поставленные во время и сразу по окончании зимней войны, не могли соперничать с новейшими советскими машинами. Требовалось качественное обновление самолетного парка финских ВВС. В период 1940—42 гг. немцы поставляли Финляндии почти исключительно самолеты, захваченные в оккупированных странах: 57 истребителей «Моран-Солнье-406», 42 самолета «Кертисс Р-36», захваченных во Франции и Норвегии, 12 бомбардировщиков СБ, 6 пикировщиков Пе-2, 11 истребителей И-153 и 15 немецких бомбардировщиков «Дорнье-17Z». В этот период войны в финских ВВС имелось порядка 100 трофейных советских самолетов. Большинство из них были в той или иной мере устаревшими. Обслуживание и добывание запчастей для этого разношерстного парка самолетов было самой большой головной болью для наземного технического персонала. Лишь весной 1943 г. начались поставки более современных самолетов – «Мессершмитт-109С-2» (30 самолетов), «Юнкерс-88» (24 самолета). В 1943—44 гг. начались поставки самолетов «Мессершмитт-109С-6». Всего Финляндия получила 162 Me-109 разных модификаций. Был разработан также истребитель финской конструкции – «Мирски». Его поставки начались летом 1944 г., когда самолет уже морально устарел.

В феврале 1944 г. части Дальней авиации Верховного главнокомандования СССР (АДД) предприняли массированные стратегические бомбардировки столицы Финляндии и других целей в глубоком тылу финнов. Удары наносились три раза в ночное время, было выполнено 2120 самолето-вылетов. Цель этих акций была чисто политическая – заставить финское руководство отказаться от «братства по оружию» с Германией и начать мирные переговоры с СССР. Неизвестно, когда конкретно был отдан приказ бомбить Хельсинки. Так как командующий АДД маршал авиации А.Е. Голованов участвовал в Тегеранской конференции 29 ноября – 2 декабря 1943 г., он мог получить этот приказ именно там.

Во время относительно спокойного периода войны финская радиоразведка добилась большого успеха – был расколот код шифрованных радиопереговоров ВВС РККА, что в ряде случаев позволило финским перехватчикам заблаговременно перехватывать советских бомбардировщиков и разведчиков. Вскоре радиоразведка получила возможность прочитывать и радиопереговоры АДД. Благодаря этому финские ВВС и ПВО получили оповещения о готовящихся втором и третьем рейдах на Хельсинки за несколько часов до налета. Эффективность радиоразведки была столь высока, что перед налетами было перехвачено и расшифровано сообщение о том, что маршал Голованов лично находился в Ленинграде для того, чтобы осуществлять управление операцией.

Стратегические рейды на Хельсинки происходили с интервалами в 10 дней – 6/7, 16/17 и 26/27 февраля 1944 г., было произведено, соответственно, 773, 497 и 850 самолето-вылетов. Несмотря на невыгодное положение города на берегу Финского залива, а также на отсутствие предупреждения о первом налете до момента обнаружения советского самолета – разведчика погоды, использование зенитного огня с управлением от РЛС и заранее просчитанных схем ведения заградительной стрельбы заставило большинство атакующих самолетов отвернуть от города и сбросить бомбы в море. Лишь несколько бомбардировщиков было уничтожено – основной задачей было не сбивать их, а заставить отвернуть от Хельсинки. Лишь 799 из 10 980 бомб, сброшенных в ходе рейдов, упали в населенных районах города, жертвы среди населения составили всего 145 чел. Благодаря прекрасной организации ПВО финской столицы, она выстояла перед лицом сильнейшего удара АДД из всех, организованных до того времени. Без столь эффективной системы ПВО и радиоразведки ущерб финской столице был бы во много раз больше.

Следующий удар АДД был нацелен на южное побережье Финского залива – его основной мишенью стал Таллин. В ночь 9/10 марта 1944 г. около 300 бомбардировщиков нанесли по нему удар. Из-за плохой организации немцами ПВО оккупированного города, которая не имела ничего общего с ПВО Хельсинки, результаты этого налета были весьма серьезны – более половины зданий в эстонской столице было разрушено, около 1300 человек погибло. На основании данных радиоразведки соединение финских ВВС LeR 4 (4-й авиационный полк) подготовило неприятный сюрприз для АДД. На обратном пути от Таллина на авиабазы в южной части Карельского перешейка, к колоннам самолетов АДД над Финским заливом хладнокровно пристроились финские бомбардировщики – 21 самолет, в основном трофейные ДБ-3 и Ил-4, и проделали остаток пути до советских баз вместе с ними. Когда были зажжены посадочные огни для посадки бомбардировщиков АДД, финны обрушили бомбовые удары на аэродромы Левашово, Касимово и Горская. Фоторазведка, проведенная на следующий день трофейным Пе-2, показала, что по меньшей мере 9 советских самолетов уничтожено, а ВПП, ангары, склады и прочие сооружения на аэродромах получили повреждения различной тяжести. Финны потерь не понесли. Переучивание финских летчиков на ночные действия было организовано в Германии. Первая группа из 20 летчиков отправилась туда 13 июня 1944 г. Программа была начата в наименее удобное время, когда эти летчики были так нужны на фронте. Соединение же финских ночных истребителей так и не было организовано – после заключения советско-финского перемирия 4 сентября 1944 г. все обучаемые в Германии финские летчики были интернированы, а поставки ночных истребителей в Финляндию – аннулированы.

9 июня 1944 г. начался сталинский «Четвертый стратегический удар» – наступление на Карельском перешейке в направлении Вийпури (Выборг) силами Ленинградского фронта. Воздушное прикрытие наступления осуществляли 13-я ВА, усиленная 113-й и 334-й бомбардировочными дивизиями резерва Ставки, имевшими на вооружении, соответственно, самолеты Ил-4 и Ту-2, а также 2-й Гвардейский истребительный корпус ПВО и 220 самолетов из состава ВВС Балтфлота, организационно временно подчиненные 13-й ВА – всего 1294 самолета (489 истребителей Як-9, Ла-5, «Аэрокобра», основное соединение – 275-й ИАД со 172 самолетами; 346 штурмовиков Ил-2, 288 бомбардировщиков Ил-4, Пе-2, Ту-2 и 171 разведчик, бомбардировщик и самолет общего назначения).

Финские ВВС имели на этом направлении 51 истребитель и 66 бомбардировщиков. Структура ВВС подверглась быстрой реорганизации. Новые истребители «Мессершмитт-109» прибывали из Германии, зачастую перегонялись непосредственно на фронт; а 16 июня на авиабазу Имола на юго-востоке Финляндии прибыла немецкая «Команда Кульми», вооруженная 44 пикировщиками «Юнкерс-87» и 34 истребителями «Фокке-Вульф-190» и немедленно приняла участие в боях. После кровопролитных боев 20 июня 1944 г. город Вийпури был занят советскими войсками. После этого, благодаря усилению финских войск и проведению успешных контратак, советское наступление было замедлено. Благодаря тому что советские удары были сосредоточены на малом географическом пространстве, финские ВВС путем умелого маневрирования силами смогли добиться локального превосходства в воздухе даже в условиях десятикратного советского перевеса в силах! Хорошим примером успешных действий финских ВВС в этот период является тот факт, что ни единого финского бомбардировщика, эскортируемого финскими истребителями, не было потеряно от действий советских истребителей в период боевых действий на Карельском перешейке.

В середине июля часть сил РККА, требовавшихся для наступления на Германию, было передислоцировано на эстонское направление. Первым авиационным соединением, переброшенным с финского фронта, была 334-я бомбардировочная авиадивизия, имевшая на вооружении сверхсекретные самолеты Ту-2. Ее передислокация началась сразу после захвата Вийпури, 20 июня 1944 г. Действия основного советского истребительного соединения, 275-й ИАД, были признаны неэффективными. В отчете о боевых действиях за июнь 1944 г., лишь недавно открытом для широкого доступа, указано следующее:

«В начальный период времени вражеские истребители появлялись на вероятных маршрутах следования нашей авиации в основном над своей территорией, производя внезапные атаки, не ввязываясь в открытый бой, а в основном охотясь за одиночными самолетами, отставшими от основного строя. В конце июня вражеские истребители прикрывали свои наземные силы на направлениях к северу и северо-западу от Вийпури группами по 10–20 машин (преимущественно Me-109 и ФВ-190), состоящими из отдельных пар или четверок, создавая завесу на возможных путях подхода наших самолетов (непрямое указание на эффективность радиоразведки финнов, которая со все возрастающей точностью наводила считанные финские истребители в точки перехвата советских бомбардировщиков – КФГ). …Интересно, что наши самолеты не подвергаются атакам по пути к цели, а только во время нахождения непосредственно над целью на боевом курсе и на маршруте возврата. Противник старается снизить точность нашего бомбометания и уничтожить самолеты, отставшие от строя во время разворота на обратный курс. Во время атаки наших самолетов противник старается подойти на минимальную дистанцию, маскируясь в облаках или подходя со стороны солнца. Проводится одиночная атака, а когда наши истребители прикрытия контратакуют, противник уходит в облака с набором высоты или, в случае ясной погоды, круто пикирует вниз, переходя в горизонтальный полет у самой земли».

Боевые качества финской авиации в докладе представлены следующим образом: «Как правило, маршрут финских истребителей к полю боя был не прямым, а состоял из коротких прямых участков, сопрягающихся под углом 80–90°, что затрудняло нашим летчикам вычисление точки перехвата. …На основе показаний пленного финского летчика выяснилось, что летчики противника летают без карт, зная территорию наизусть. Финские КДП направляют свои истребители на перехват наших бомбардировщиков, используя координаты. Инструкции выдаются по радио с соответствующих аэродромов, которые связаны напрямую с постами авиационного наведения. В ряде случаев (финские) бомбардировщики получали информацию о наших перехватчиках уже в воздухе по пути к цели, после чего они отворачивали с маршрута и пережидали 20–30 минут, прежде чем возобновить атаку (еще одно непрямое подтверждение действенности финской радиоразведки – КФГ).

К моменту заключения перемирия 4 сентября 1944 г. количество асов на душу населения в Финляндии было самым высоким в мире (!), а боевые характеристики основного истребителя ВВС – «Мессершмитта-109» – не уступали характеристикам большинства истребителей противника. В пристальном рассмотрении ситуация может показаться парадоксальной: благодаря высокой эффективности и минимальным потерям, финские ВВС к сентябрю 1944 г. были как в относительном, так и в абсолютном отношении сильнее, чем в начале войны, к июню 1941 г. ВВС Финляндии не подверглись такому истреблению и уничтожению, как люфтваффе.

В то же время следует отметить, что ВВС Финляндии чудом избежали значительных потерь в первые дни советского наступления в июне 1944 г., начало и масштабы которого застали финскую разведку врасплох. Факт знания или незнания финских разведчиков о предстоящем стратегическом наступлении СССР вот уже на протяжении 50 лет является предметом яростных споров между историками и ветеранами в Финляндии. В этом контексте любопытным и до сих пор необъяснимым фактом является абсолютное неучастие АДД в этой операции. Лишь недавно автору удалось отыскать в Центральном архиве Министерства обороны СССР (ЦАМО) документы, из которых явствует, что по меньшей мере четыре авиакорпуса АДД (более 400 Ил-4 и «митчеллов» взлетели со своих баз в средней полосе России вечером 9 июня 1944 г. для расчистки пути наступления 21-й армии, которая должна была взломать финскую оборону в районе г. Белоостров (Валькъярви) утром следующего дня. Задачей пикировщиков Пе-2 и Ту-2 и штурмовиков Ил-2 были удары по переднему краю финской обороны, в то время как АДД должна была уничтожить железнодорожный узел Вийпури и авиабазы Суулаярви и Хейниоки, где базировались финские «мессершмитты». Но на маршруте, к счастью для финской стороны, самолеты АДД встретили мощные грозовые фронты и через 35–40 минут полета были отозваны на свои аэродромы. Время для переадресовки бомбардировщиков 13-й ВА было упущено. Это прерванное задание самолетов АДД ни разу не было упомянуто в советских и российских публикациях. Таким образом финны получили возможность перебросить свои на тот момент бесценные истребители на безопасные аэродромы в тыл и начать перехватывать самолеты 13-й ВА на подходе к цели.

Временное мирное соглашение было подписано 19 сентября 1944 г. (военные действия прекратились уже 4 сентября). Одним из его условий была помощь финнов в изгнании немцев из Лапландии. Эта вялотекущая война закончилась 26 апреля 1945 г. без широкого применения авиации, но точный зенитный огонь немцев вызвал относительно большие потери у финнов, в основном в бомбардировщиках и разведчиках. По мирному договору Финляндия уступала СССР часть своей территории в Карелии и Потсамо, возвращаясь к границам 1940 г. Но даже несмотря на это, результаты как зимней, так и продолжительной войны могут быть интерпретированы как большие победы Финляндии, так как основная цель обеих войн – сохранение и гарантирование независимости Финляндии – была достигнута. В этом плане интересно следующее: лишь три столицы европейских государств, участвовавших в мировой войне, не были оккупированы противником – Москва, Лондон и Хельсинки».

(Карл-Фредрик ГЕУСТ, перевод В. КОТЕЛЬНИКОВА)

Как видно при внимательном чтении, Карл превозносит выучку, смелость и сноровку финских лётчиков, считая, что они понесли меньшие потери, чем советская и немецкая авиация. А главный вывод: несмотря на все договоры и территориальные уступки, «основная цель обеих войн – сохранение и гарантирование независимости Финляндии – была достигнута». Его патриотизм, подкреплённый тщательным изучением вопроса, вполне понятен. Скорее, нельзя понять многие наши СМИ, которые твёрдо придерживаются таких же позиций, или издательства, которые совсем недавно просто заполонили книжные прилавки субъективными мемуарами немецких и финских асов – от свастик на обложках некуда было деваться, но, видно, законодательно малость приструнили этих ретивых певцов чужих побед.

Кстати, в дороге прочитал статью в МК, где молодой прозаик и критик Татьяна Шибаева писала: «Если мы не готовы защищать свое – каждую пядь! – надо четко иметь в виду, что никто не сделает этого за нас. Если мы не будем проявлять характер – нам нарисуют характер произвольно. Рисовать национальный характер – это обычное дело, и оно имеет мало общего с историческими реалиями. Так, в книге финского педагога Паси Сальберга, которую я сейчас читаю, подчеркивается: «Грамотность составляет стержень финской культуры и неотъемлемую часть «культурной ДНК» всех финнов». Сальберга нисколько не смущает, что двумя страницами ранее он писал, что до 70-х годов XX века уровень образования в Финляндии примерно соответствовал таковому в Малайзии и Перу». А ДНК – это века и века!

Карл Геуст ведёт свою работу целеустремлённо и убеждённо. Так, финский историк, автор книги «ВВС РККА на финской войне», 16 апреля 2015 года выступил с лекцией на тему: «ВВС Советского Союза в зимней войне – финский взгляд». Выступление состоялось в актовом зале Генерального консульства Финляндии в Санкт-Петербурге на Преображенской площади. Он, отвечая на вопросы слушателей, стал утверждать, что в Финляндии русских летчиков, тех, что попали в плен на ее территории, не расстреливали. Советские летчики, мол, только допрашивались как военные агрессоры, которых застали с оружием в руках на финской территории. Некоторых удалось обменять, но в Финляндии не занимались репрессиями…

Трудно поверить, да и свидетельств о зверском обращении с пленными было собрано сразу по горячим следам правительственной комиссией множество. Был выпущен сборник документов и материалов 1945 года «О злодеяниях финско-фашистских захватчиков на территории Карело-Финской ССР». Тогда она так называлась. Страшные свидетельства и документы… Выступал Карл и в Петрозаводске, где оккупанты устроили страшный детский концлагерь, но и там он держался корректно и уверенно, тем более что предисловие к вышеназванной книге-альбому написал доктор исторических наук, заведующий кафедрой зарубежной истории, политологии и международных отношений Юрий Килин. Он особо подчёркивает: «Одной из основных специфических черт советско-финляндской войны был ее отчетливо выраженный ассиметричный характер, метафорически представленный во французской прессе как вооруженное противостояние «слона и блохи». Война велась самым большим по территории, третьим по численности населения государством мира, против одной из бывших национальных окраин Российской империи, Великого княжества Финляндского, с 1919 года независимой Республики Финляндия, население которой было меньше (3,5 млн человек), чем численность РККА после завершения мобилизации в сентябре 1939 года. По территории СССР превосходил Суоми почти в 60 раз, по численности населения и вооруженных сил мирного времени – почти 50-кратно. За счет массовой мобилизации численность финской полевой армии к октябрю 1939 года была доведена до 270 тыс. человек против 450-тысячной группировки РККА. По количеству современных технических средств ведения войны – артиллерии, танков и авиации – превосходство СССР было абсолютным, достигая 100-кратной величины по танкам и примерно 10-кратной по боевой авиации». То есть читатель подводится к мысли, что Финляндию надо было раздавить мгновенно, а получилось вон как…

С подобной точкой зрения, правда по другому поводу, был категорически не согласен публицист Владимир Бушин. После одной программы, показанной по ОРТ, фронтовик выступил в газете «Завтра» со статьёй «Наболело»: «Вечером 20 декабря на канале Общественного телевидения (ОРТ) собрались на сходку в двухсерийном самодельном фильме вольтерьянцы, которые были преподавателями и учениками в московской средней школе № 2. Явился и сам директор, вольтерьянец по фамилии Овчинников, лицезрели мы, видимо в записи, и главного гения школы по фамилии Якобсон, еще фигурировали Кауфман, сын поэта Давида Самойлова, сын в свое время известного диссидента Даниэля, еще кто-то. Школа эта не простая, а математическая, попасть в нее было не так легко, но при русском вроде бы директоре среди преподавателей и учеников числилось удивительно много, как выражается один персонаж, «людей некоренной национальности», или, как прямо сказал другой, евреев. «Мы не были антисоветчиками, не были диссидентами, – уверяет один вольтерьянец с какой-то нашлепкой на лбу (не запомнил его фамилии). – Мы всего лишь учили школьников думать». И рассказывает о таком, надо полагать, особенно характерном факте их «науки размышлять». Я, говорит, однажды напоминал милым юношам, что население Советского Союза 195 миллионов, в Финляндии – 3, я называл число танков у финнов и у нас. И заключал: «И вот Финляндия напала на Советский Союз». В классе, говорит, раздавался хохот. А ведь я сказал только правду, известную из газет.

Нетрудно видеть, что он учил школьников не науке думать, а ловкости приемов демагогии. Её первый, самый простой и эффективный приём состоит в том, чтобы представить реальный исторический факт, так сказать, в голом виде, т. е. вырвать его из контекста времени и обстоятельств. Именно так и поступил учитель. Он же не сказал при этом, что в Европе, всё ширясь, уже больше года бушевала война; не сказал, что за спиной Финляндии громоздилась не только Германия, но и Англия с Францией, которые вместо отпора фашистскому вермахту, стоявшему во всеоружии у них на границе, планировали бомбежку нефтепромыслов Баку; воспитатель промолчал, что мы предлагали финнам мирное решение и готовы были уступить им территорию в два раза большую, чем хотели получить, что явилось беспримерным фактом в мировой истории. Что, допустим, Америка предложила Мексике взамен за половину захваченной у нее территории? Вольтерьянец умолчал даже о том, что речь-то шла не о каком-то пустом или диком пространстве, а о безопасности Ленинграда, второй столицы страны, от которой граница проходила всего лишь в 32 километрах. И учитель не предложил подумать ученикам, какова оказалась бы в этих условиях судьба Ленинграда в 1941 году… Нам показали группу бывших школьников, воспитанников мусье Овчинникова. Вот сидят они вместе, человек пять-шесть. Весёлые, довольные, сытые, гениальные… Это где же они? Все оказались даже не в Израиле, а в Америке. Ну и чёрт бы с ними! Чёрт бы даже с ОРТ, которое вытащило всю эту компанию на всероссийский телеэфир! Но учителя-то, директор-то… Уже седые, дряхлые, замшелые, а не стесняются своей лживости, убожества, подлости: «Мы не были антисоветчиками…» Нет, вы были доподлинными антисоветчиками и русофобами, ибо клеветали на свою Родину и впрямую, и ловким способом умолчания».

То участие, которое проявил Карл к моим поискам и надеждам, наверное, делает меня необъективным в оценках. Я знаю, что с Геустом яростно спорят некоторые российские авторы в СМИ и на сайтах: «Лишь единицы из финских историков сохраняют способность трезвой оценки прошлого. Одним из таких настоящих историков казался до недавнего времени Карл Геуст, пока он писал статьи на авиационные темы, рассказывая про типы самолетов, про бомбовую нагрузку, про налеты, воздушные бои и т. д. Его сочинения, по крайней мере внешне, казались вполне достоверными и доброкачественными. Но увы. И он скатился в болото чухонского мелкодержавного шовинизма. Речь идет о статье «Мины – на Кронштадт, бомбы – на Турку». При опровержении позиции Карла приводятся убедительные аргументы, например, этот: «Никакой советский командир не послал бы никакие самолеты бомбить Финляндию в 6 часов утра 22 июня 1941 года». К. Геуст уточняет, что часы он указывает «по финскому времени», возможно, по московскому времени это было 7 часов утра, неважно. Никакой советский командир не послал бы никакие самолеты бомбить Финляндию и в 7 часов утра 22 июня 1941 года… Отношение военного командования СССР именно к Финляндии было выражено вполне недвусмысленно. В Директиве № 2, выпушенной в 7.15 по московскому времени, то есть как раз во время этих мифических бомбежек, было сказано прямым текстом: «На территорию Финляндии и Румынии до особых указаний налетов не делать». Да и помимо директив требования начальства доводились до подчиненных. Например, в неопубликованных воспоминаниях начальник штаба Ленинградского военного округа генерал-майор Д.Н. Никишев пишет о своем телефонном разговоре с наркомом обороны СССР маршалом Тимошенко 22 июня в 4 часа 30 минут утра: «Он предупредил меня о финнах, он сказал, чтобы финнов не провоцировали на войну. И если это случится, то с меня снимут голову. Учтите, это война только с немцами…» Так что попытки выдать Финляндию только как жертву внезапной агрессии яро оспариваются.

Кстати, это же относится и к оспариванию неизбежности зимней войны. Продолжая переписку, написал Карлу, который после моего отъезда снова работал в архиве, заказывал документы (это всё в Финляндии бесплатно, даже для иностранца, – оплачиваются только заверенные копии документов, если нужны юридически!): «Спасибо, дорогой Карл! Фото – получились, что-то использую для статей и книги. Читаю про Вас всё больше в интернете – там есть и полемика, и обвинения, но больше – уважения за труд огромный. Оказывается, в книге у Вас есть про 44-й полк?! Пришлите эту главу в электронном виде, если есть на русском, а то текста доступного не могу найти». Доканчиваю стихотворение, посвящённое Карлу Геусту. Вот какому сообщению удивился: «В Финляндии из представителей министерств и государственных служб создана специальная рабочая группа, в задачу которой входит борьба с исходящей из России пропагандой, пишет в воскресенье газета «Калева» (Kaleva). Работа над созданием этой группы велась с начала нынешнего года. Члены рабочей группы обмениваются поступающей к ним информацией и намерены создать единую картину «информационных операций против Финляндии». Руководитель правительственной службы по коммуникациям и эксперт комитета по государственной безопасности Маркку Мантила (Markku Mantila) подтвердил создание такой группы… Даже не верится – чего опасного могут наши СМИ? Бог с ними, пропагандистами. Это их хлеб…»

На это Карл ответил, что сам удивлён, но не слышал об этом: «Тут игры политиков и обслуживающих их СМИ – деньги зарабатывают». А вот у нас, Карл, готовы историю обливать и принижать подвиг солдат (не так, как ты прославляешь финских лётчиков) даже совершенно бесплатно – по «зову души», если их внутренности можно назвать душой. Ох, как любят наши «правдолюбы» преуменьшить жертвенный подвиг советского солдата. Вот типичный комментарий на «Эхе Москвы»: «В передаче «Финская кампания» ведущие цитировали К. Симонова: «Величайшую крепость линии Маннергейма придают сделанные в граните противотанковые препятствия. Даже 25-тонные танки не могут их преодолеть. В граните финны при помощи взрывов оборудовали пулеметные и орудийные гнезда, которым не страшны самые сильные бомбы». В результате у слушателей сложилось ложное представление о линии Маннергейма как о чем-то цельном, сверхмощном и неприступном, вырубленном в граните. (У дураков, может, и сложилось, но нормальный человек понимает, что речь идёт не о Кавказском хребте со скальными монолитами! – не везде скалы, понятно. – А.Б.) Но слушатель «Эха» продолжает «развенчивать»: «Я проживаю на Карельском перешейке, в районе Линии. Ее фрагменты хорошо сохранились. В местечке Попинс, например, вообще нет природных гранитных глыб, где можно было бы вырубить «орудийные гнезда». Успех обороны финнов заключался не столько в гранитных скалах, сколько в грамотно продуманной расстановке препятствий. В нашем районе это бетонный ДОТ, перед ним земляной окоп, перед окопом – вкопанные в землю завезенные осколки гранитных скал (в качестве противотанковых препятствий), а впереди – ряды колючей проволоки. Именно это и природный ландшафт с болотистой местностью стали залогом успеха Маннергейма. Приезжайте к нам, и вы сможете убедиться, что неприступных сооружений, оправдывающих медленное продвижение советских войск – нет. (Ну да, просто воевать не умели, а линия обороны – плёвая выходит? Бедный Маннергейм! – А.Б.) Военный музей в Хельсинки содержит всю информацию о Линии, макеты укреплений. Посетив его, также убеждаешься в том, что описанные Симоновым сооружения отнюдь не преобладали в Линии. Настоятельно рекомендую посетить хотя бы Карельский перешеек. Готов лично провести вас по местам боевых действий».

Неохота лично мне бродить с таким занудой и выслушивать его экскурсию. Ну, бывал я и в Военном музее Хельсинки, и на самой линии Маннергейма в районе посёлка Портовое, недалеко от деревни Бобровка, названной в честь моего брата. Могучие бетонные ДОТы, хоть и покорёженные местами, до сих пор производят в лесу впечатление неприступности. Мы с сыном были так потрясены, что слов не находили: как их штурмовать при тогдашней огневой силе? Жаль, что за грибами пошли без фотоаппарата… Представляю, какой ценой наши солдаты брали эти могучие укрепления! А нынешние – лишь бы обкакать…

Но экскурсовод продолжает: «Для интересующихся подробностями – книга Марка Солонина «25 июня». Подробно и беспристрастно о советско-финском конфликте с 39-го по 44-й. Кое-что идёт вразрез с утверждениями господина Геуста». Там много что противоречит официальной точке зрения, и с утверждениями Геуста, и с открывшимися документами, и со здравым смыслом, наконец, с правдой истории. Она в главном вопросе: существовала ли серьезная военная опасность для Ленинграда в связи с его географическим положением в условиях назревания Второй мировой войны? Этот вопрос находится уже давно в центре внимания историков и политиков. Его задал и Эмиль Голин (Чикаго) в «Вестнике» № 12, 8 июня 1999 года. Вот ответ американца: «Очевидно, однако, что когда у исследователя наблюдается стремление отбросить какие-либо конъюнктурные наслоения и заметна тенденция проследить развитие предшествующих войне событий, то дается совершенно четкий ответ: да, такая опасность существовала! Более того, очевидно, что забота по обеспечению безопасности города на Неве была естественна с самого момента его основания. Заметим, как сказал об этом президент Финляндии У.К. Кекконен в 1958 г., будучи в Ленинграде: «У советской же стороны существует необходимость обеспечить безопасность Ленинграда. Следовательно, интересы безопасности Финляндии и Советского Союза сталкиваются здесь друг с другом. Это проблема вековой давности». Уже при основании столицы России у входа в Финский залив Петр I сразу же проявил особое внимание к ее безопасности с моря и со стороны Карельского перешейка. После взятия русскими войсками в боях со шведской армией Выборга в 1710 году он писал, что «крепкая подушка Санкт-Петербургу устроена» и столица получила «конечное безопасение». Новая граница со Швецией, в состав которой входила Финляндия, была установлена по Ништадтскому миру в 1721 году севернее Выборга и далее на восток к Ладожскому озеру. Современную российско-финляндскую границу, проходящую приблизительно по этому же рубежу, часто называют именно «границей Петра Великого». А что по обе стороны границы?

Из сравнительно недавно обнаруженных в Москве и уже опубликованных архивных материалов более четко видно, почему правительство Советского Союза в обстановке начавшейся 1 сентября 1939 года Второй мировой войны обратилось к руководству Финляндии с предложением обсудить беспокоивший его вопрос относительно усиления безопасности Ленинграда с моря и со стороны Карельского перешейка. В силу того, что процесс проходивших в Москве переговоров с финляндской делегацией по этому вопросу в октябре – ноябре 1939 года довольно подробно описан, коснемся конкретно того, как И.В. Сталин впоследствии, 17 апреля 1940 года, говорил относительно предпринятой Советским Союзом войны с Финляндией в конце ноября 1939 года. К его объяснению сути произошедшего должно быть приковано особое внимание. Ведь сделанная им оценка тех событий не была известна исследователям ни в России, ни в Финляндии почти в течение полувека. Прежде всего, И.В. Сталин опроверг существовавшее официальное утверждение советской стороны, что Финляндия побудила СССР своими «пограничными провокациями» к вступлению в войну против нее. Им было совершенно категорично сказано, что решение начать военные действия с Финляндией принималось в силу того, что не удалось договориться с финским правительством на переговорах в Москве относительно обеспечения безопасности Ленинграда. «Невозможно было обойтись без войны, – сказал Сталин. – Война была необходима, так как мирные переговоры с Финляндией не дали результатов, а безопасность Ленинграда надо было обеспечить, безусловно, ибо безопасность его есть безопасность нашего Отечества. Не только потому, что Ленинград представляет процентов 30–35 оборонной промышленности нашей страны и, стало быть, от ценности и сохранности Ленинграда зависит судьба нашей страны, но и потому, что Ленинград есть вторая столица нашей страны».

Далее Сталин указывал, что нельзя было откладывать начало военных действий, учитывая благоприятную обстановку, поскольку развернулась вооруженная борьба на западе между Германией и англо-французскими союзниками. «…Когда же, – говорил он, – решать вопрос о Ленинграде, если не в таких условиях… Было бы большой глупостью, политической близорукостью упускать момент и не попытаться поскорее, пока идет там война на западе, поставить и решить вопрос о безопасности Ленинграда».

Таким образом, из сказанного Сталиным сразу после войны на закрытом заседании в Кремле, где рассматривались с руководящим военным командованием ее итоги, четко прослеживается, какова была цель финской кампании. Решалась проблема, связанная с обеспечением безопасности Ленинграда. В результате на основе заключенного 12 марта 1940 года мирного договора были выдвинуты на несколько десятков километров передовые форпосты обороны на море и на Карельском перешейке с возвращением приблизительно к т. н. «границе Петра Великого».

Как известно, Ю.К. Паасикиви, возглавлявший финскую делегацию на переговорах в Москве осенью 1939 года, считал возможным мирно договориться с Советским Союзом на основе компромиссного подхода к реализации предложений, касавшихся проблемы безопасности Ленинграда. Однако его позиция не получила поддержки в Хельсинки. Особенно решительным противником компромиссов с Советским Союзом был министр иностранных дел Э. Эркко. Не случайно, когда развернулась война, то Паасикиви назвал ее «войной Эркко». В последующем, после окончания Второй мировой войны Ю.К. Паасикиви, ставший премьер-министром, а затем президентом Финляндии, неоднократно в своих публичных выступлениях заявлял о допущенной ошибке финского правительства, отвергнувшего категорически советские предложения. Впервые такое признание он сделал на пресс-конференции в Хельсинки в декабре 1945 года. Вспоминая о переговорах с В.М. Молотовым весной 1944 года, когда вопрос конкретно касался последствий войн между СССР и Финляндией, Ю.К. Паасикиви описал беседу так: «Я, конечно, заметил, что не мы начали войну 1939 года. На это Молотов ответил: но почему же вы не приняли те умеренные предложения, которые вам тогда сделал Сталин? В этом отношении он был прав, так как это была политическая ошибка с нашей стороны…»

Своей личной ошибкой Паасикиви считал то, что еще в 1920 году, возглавляя финскую делегацию при подписании в Тарту мирного договора Финляндии с Советским государством, настойчиво добивался того, чтобы была установлена граница на Карельском перешейке непосредственно по реке Сестре, т. е. совсем близко от недавней столицы России. Критикуя эту свою позицию, в то время он говорил, что такой рубеж был пригоден «в качестве границы между различными территориями одного и того же государства, но она не подходила в качестве границы между двумя суверенными государствами, потому что проходила слишком близко от города Ленинграда».

Заметим особо и то, что уже в сложной обстановке 1939 года Паасикиви исходил из того, как следовало гораздо лучше понимать указанное выше обстоятельство. «Я тогда, – говорил он, – придерживался мнения, что сдержанные и умеренные требования Сталина, особенно в отношении Карельского перешейка, следовало бы принять. Более мудрой политикой было бы следующее заявление: мы согласимся на установление границы по Карельскому перешейку вплоть до линии Суванто – Сумма, отдадим половину Карельского перешейка – что было, кстати, минимальным требованием советских военных, как сказал Сталин. В этом выражалась бы государственная мудрость, но ее у нас, в том числе и у меня, не хватило. Поэтому я покорно признаю, что и я причастен к роковым политическим ошибкам, которые свидетельствуют об отсутствии дальновидности».

Специально дал такое пространное слово зарубежным исследователям и политикам, чтобы снять спекулятивные посылки, надоевшие толкования и вопросы, чтобы не возвращаться к этой теме. Садишься в электричку, чтобы ехать в Лемболово, проезжаешь несколько остановок, ещё и мегаполис не кончился, а через несколько остановок – бывшая финская граница. Просто смешно! То, что пришлось признать в условиях гражданской войны и разрухи применительно к ощерившейся современным оружием Европе в 1939 году, терпеть было просто нельзя! А Марк Солонин, как обычно, в сослагательном наклонении может сколько угодно размусоливать свои предположения. Мы в их «ценности и патриотизме» убедились в забытых программах Алексея Пивоварова, развенчивающих славу советского солдата.

Так что и тамошние, и тутошние русофобы не спят.

Писал эту главу накануне Богоявления… В ночь на Крещение 1971 года трагически ушёл из жизни выдающийся русский лирик Николай Рубцов. То, что поэты обладают даром предчувствия, замечено давно, недаром Анна Ахматова предупреждала: «Не пишите о смерти в стихах, всё сбывается», а Коля предрёк:

Поэтесса Людмила Дербина, гражданская жена Николая Рубцова, задушившая его в ночь на 19 января в квартире под берёзами за рекой Вологдой, отбыла меньше пяти лет в заключении, написала вторую книгу воспоминаний о Рубцове, оправдывая себя, даже на публике выступает. Но главное – не спекуляции, домыслы, сплетни, которые окружают поэта, а его творческое наследие. Песни Рубцова летят по всей России, их подхватывают новые почитатели. Считается, что в Крещенскую ночь обновляется всех вод естество, хочется одного просить у неба, чтобы обновилась не только крещенская вода, но вся наша жизнь, устремлённая в никуда. Неужели прав поэт: «Всё движется к тёмному устью»?

Прочитал в предновогоднем номере «Советской России» довольно странную заметку Константина Ерофеева: «Посетив в рождественские (по западному календарю) дни соседнюю братскую Финляндию, я не обнаружил Рождества. Есть обыденная жизнь, налаженная и безбедная. Есть украшенные витрины. Но нет духа Праздника». А в чём дух-то: неужели в нашем десятидневном загуле с кривлянием постаревших звёзд по всем телеканалам? Да, центр Москвы красиво украсили, так же, как и православные храмы: ёлочки, свечи, вертепы (в смысле сцены рождения Христа), но другие вертепы за оградой храма и на экранах – всё перекрыли и опошлили! Ерофеев видит соломинку в финском сером глазе и бичует: «После принятия парламентом закона о «гендерно-нейтральном браке», уравнивающем в правах традиционные семьи и содомитов, за четыре дня ноября – декабря 2014 года церковь покинули почти пять с половиной тысяч человек. Напомним, население Финляндии составляет менее пяти с половиной миллионов человек». Если точно – 5 430 341 человек на момент написания заметок, и что для неё сотая доля процента? Зато у нас такие брёвна в глазу! Правда, на Красной площади к Крещению поставят буфетную купель и вагончик с баней, но почему-то только для женщин. Ой, как демонстративно по-христиански! И что, после этого Россия, погрязшая в дьявольщине, воровстве и разнузданности, станет более православной? А насчёт геев в высшей российской элите противно распространяться – зайдите в интернет.

Я побывал в Хельсинки сразу после западного Рождества, и дух сдержанного праздника уловил, и румяных детишек у красивых витрин видел, и пенсионеров в уютных ресторанчиках (найдите-ка их у нас в дорогущих заведениях!), и позавидовал гражданам искренне: я ведь приехал по делам и по зову сердца – искать материалы для воссоздания картины последнего боя старшего брата на Карельском перешейке над финскими позициями, за линией фронта, и точное место падения горящего бомбардировщика, направленного на вражескую батарею. Приехал 27 декабря в воскресенье, не надеясь на включение в работу с ходу, но и Карл Геуст, финский писатель и исследователь ВВС, меня радушно встретил, и Военный музей работал, и в понедельник мы с ним в Центральном архиве с утра встретились, потом Славянскую библиотеку университета посетили. А у нас на второй день после Рождества что-то работает?

Ещё один показатель: перед поездкой через Питер в Финляндию написал 7 писем: четыре в Хельсинки и 3 в Россию. Ответили мне только четыре финских адресата – сразу и по делу! Послал сентиментальные письма в администрацию Тихвинского района (дважды вообще-то писал!) – как в прорубь три письма канули! Вот что для меня показатель христианского отношения, а не сомнительный «дух Праздника», пусть и с прославлением Тихвинской иконы Богоматери…

Один из наших читателей на слова автора заметки: «поразительно, как христианская страна, достигшая так много в том числе и из-за следования принципам протестантской деловой этики, легко и безжалостно расстается со своей духовностью, историей и традициями» – справедливо откликнулся так: «Поразительно еще и то, как многие русские завидуют жизни в таких явно вырождающихся странах». Согласен, тем более что число желающих приехать на работу в Финляндию растёт. По тогдашним данным Росстата, у россиян Финляндия стояла на четвёртом месте в списке самых популярных стран для эмиграции. Её опережают только США, Канада и Германия. И судя по запросам в интернете, в первую очередь наших соотечественников в этой северной стране привлекают работа и уровень зарплат. Но как показывают многочисленные опросы, эта причина не единственная.

Я спросил у русской Марины – моей соседки по Перово, чей муж работает в Хельсинки уже двадцать лет, чем же суровая Суоми привлекательна? «Для меня главным было вырастить сына – и учился в университете бесплатно, и никаких дурных привычек не приобрёл: у финской молодёжи на тусовках не принято пить, травкой баловаться, дурью маяться. А вот в Кембридж на стажировку ездил – я вся извелась: там такое сынки богатеньких вытворяют! Ну и когда в Москву приезжаем, к деду в Перово – очень переживаю поздно вечером… Ещё нравится, как спортом все повально занимаются – не для результата и карьеры, а для здоровья. Ещё здорово, что никто не кичится богатством родителей, элитным образованием: вот, мол, получил профессию и работаю с высокой зарплатой – не хуже вас, белоручек». Как я с ней согласен! И это подкреплено реальными цифрами, примерами, раскладами.

Ещё нас, россиян, после помоек в перелесках и на берегах поражает трепетный подход финнов к природе. В Финляндии большое значение придают переработке мусора: бытовые отходы сортируются по группам, а затем отправляются на перерабатывающий завод. Примерно половина отходов в стране используется в качестве вторичного сырья. Улицы поражают своей чистотой, и нередко можно встретить в пригороде или парке даже какого-нибудь лесного зверька. Суомалайсет (а именно так называют себя финны) редко ведут себя шумно, здесь вы вряд ли столкнётесь с громкой музыкой, доносящейся среди ночи из соседней квартиры. Жители Финляндии дружелюбны, но независимы и не любят навязывать общение, ревностно относятся к сохранению своего личного пространства и стараются не нарушать границ других людей. Есть, конечно, и негативные явления, но финны их не скрывают: в международном рейтинге свободной прессы, который оценивает уровень свободы СМИ в 179 странах мира, на протяжении предыдущих восьми лет Финляндия входила в лидеры этого списка. В минувшем 2011 году Финляндия заняла первое место. На втором месте Голландия, третье место – Норвегия. Если говорить о прессе, то по ней видно, что 2011 год стал неким рубежом ухудшения наших отношений – ещё до кризиса, майдана и Крыма. Финский публицист, доктор общественно-политических наук Йохан Бекман говорит, что в финских СМИ длительное время идёт антироссийская кампания, а многие финские депутаты занимаются антирусской пропагандой: «С одной стороны, Финляндия и Россия дружат: большой поток туристов, правительственные визиты, сотрудничество в разных областях. С другой стороны – МИД России множество раз направлял ноты протеста по поводу действий финских властей в отношении Риммы Салонен и Ирины Антоновой. Как можно спокойно воспринимать то, что гражданин Финляндии Пааво Салонен и финский дипломат вывезли ребёнка в багажнике автомобиля? Как можно депортировать пожилую больную женщину лишь оттого, что у неё закончилась туристическая виза? Это преступление против гуманизма! Самое страшное, что подавляющее большинство финнов считают эти факты приемлемыми!» Одного не могу финнам простить: как детей у недотёпистых русских мам забирают! Но, во-первых, это бизнес – частные приюты получают щедрые бюджетные средства (у нас за деньги и не такое вытворяют), а во-вторых, финны пунктуальны: есть закон – выполняем. Кстати, и у нас много сторонников этой страшной ювенальной юстиции, а чуждую программу планирования семьи Екатерина Лахова и другие депутатши раньше всякого финского парламента навязывали. Давайте на себя больше смотреть, но и посягательств не принимать!

В парламент прорвалась ксенофобская партия «Истинные финны», которая требует запретить продажу земли и недвижимости русским. Председатель Санкт-Петербургского добровольного общества ингерманландских финнов «Инкерин Лиитто» Владимир Кокко говорит, что финские политики не хотят иметь дела с партией «Истинные финны», несмотря на то что во время выборов за неё проголосовали 20 процентов избирателей: «Члены партии не получили места в правительстве, поэтому не могут влиять на принятие политических решений». Однако «Истинные финны» пользуются растущей популярностью у населения. Социологические опросы свидетельствуют, что особенно их поддерживают жители восточной части Финляндии. Основная причина поддержки: финны не имеют возможности купить себе дачи, из-за того, что богатые россияне скупают там дома и цены на них взлетели вдвое.

Одна из главных целей, провозглашаемая партией, – прекращение миграции и запрет на покупку домов и земли россиянами. Кокко считает, что предубеждённость – не проходит: «Весь ХХ век жители страны ничего хорошего не получали с Востока. Николай II всеми силами пытался ограничить автономию Финляндии, старался превратить её в часть Российской империи. Это вызывало протесты финнов – от написания петиций до убийства генерал-губернатора Бобрикова. Затем была гражданская война, которую жители Финляндии называют освободительной. Они пытались вытеснить из страны русские войска. В то время численность русских военнослужащих, находящихся там, составляла 40 000. Они поддерживали красных, что не прибавляло им популярности. Позднее Коминтерн засылал в страну нелегалов для подрывной работы. В 1939 году произошла зимняя война. Мировое сообщество признало действия СССР агрессивными и исключило его из Лиги Наций. В результате этой войны и Второй мировой Финляндия лишилась обширной территории, 400 тысяч жителей остались без крова. Финны потеряли второй по величине город страны – Виипури, ныне это российский Выборг. Это равнозначно тому, как если бы Россия потеряла Санкт-Петербург. В России эти события мало кому известны, а в Финляндии они по сей день гложут души людей».

Это весьма распространённая точка зрения: Россия, СССР – вечный агрессор, который обижает маленькую и пушистую Суоми. Но на этих страницах не раз писалось о причинах и следствиях двух кровопролитных войн. Вообще наши отношения пронизаны историческим парадоксом: Финляндия своей государственностью и независимостью целиком обязана России, Александру I и Александру II, Ленину и Сталину, который не стал её оккупировать. До начала XIX столетия финские племена никогда не имели своей государственности. Эта территория, на которой обитали чухонские племена емь и сумь, первоначально принадлежала Новгороду, но с 1325 года перешла под шведский контроль. Александр I воевал со шведами до сентября 1809 года, а 7 (19) марта сейм подал русскому императору прошение о приёме финнов в русское подданство. Финнам оставили всё их местное самоуправление, а в 1860 году они даже ввели вместо рубля финскую марку, равную французскому франку. Россия подарила Финляндии подлинную автономию, за слабое подобие которой на Украине сегодня залит кровью и разрушен Донбасс, и демократию. Независимость Финляндия получила из рук Ленина 18 (31) декабря 1917 года, но отношение Финляндии к нашей стране было враждебным весь межвоенный период. Когда в 1939 году началась Вторая мировая война, советскому руководству уже было ясно, что Финляндия выступила бы против СССР независимо от того, с кем бы он ни воевал. Поэтому 5 октября 1939 года финские представители были приглашены в Москву для переговоров «по конкретным политическим вопросам». Сталин заметил: «Мы ничего не можем поделать с географией, так же, как и вы… Поскольку Ленинград передвинуть нельзя, придётся отодвинуть от него подальше границу». Финны отвергли даже территориальную компенсацию. Так началась трудная зимняя война, закончившаяся поражением Финляндии. Однако это поражение финнов ничему не научило, и они выступили против нас уже вместе с немцами. Естественно, они потерпели поражение и в этот раз, после чего финны неожиданно поумнели, и Финляндия, оставаясь капстраной, стала для СССР добрым соседом и надёжным торговым партнёром, каким оставалась долгое время до развала державы. Сегодня – непонятно зачем – Финляндия вмешалась в остервенелую политико-информационную войну.

Начальник пресс-службы финского правительства Маркку Мантила заявил, что Финляндия больше не считает нужным соблюдать Парижский мирный договор. Он только и делал, что ретранслировал через государственные СМИ своей страны проамериканские «начинания» правительства Суоми. От продажи Украине танков для т. н. «антитеррористической операции» против своего же народа до приглашения на свою землю военных инструкторов из США. На этот раз господин Мантила обнародовал намерения Финляндии проигнорировать международные договоренности, скрепленные слезами и кровью. В том числе, кстати, и его народа, финского. Парижский мирный договор был подписан странами – победительницами Второй мировой войны в 1947 году. Те его положения, что касаются конкретно Финляндии, практически сразу стали частью Конституции этой страны. То есть главным её законом. И ни разу за минувшие годы ни один из руководителей государства не усомнился в их правомочности.

Другое дело М. Мантила. «Парижский мирный договор прекратил существование 25 лет назад, его соблюдать уже не нужно», – категоричен он. Ведет свой отчет этот господин с 1990 года, когда начались первые серьезные центробежные «подвижки» в СССР, приведшие в итоге к развалу Союза. Между тем роль Парижского мирного договора в сегодняшней стабильности в Европе переоценить трудно. Ведь этому документу обязаны своим современным видом границы многих стран Старого Света. Например, Италии. Финляндию же тогда, в 1947-м, можно сказать пожалели. Её правительство не было свергнуто, а территория, за редким исключением, не знала иностранной оккупации, как, скажем, в Германии. В благодарность за это финны обязались придерживаться нейтралитета, ограничив свои вооружённые силы и выплатив Советскому Союзу репарации в размере $ 300 000 000. Что же теперь – конец заверениям в нейтралитете, в дружбе с большим восточным соседом? Впрочем, не сегодня это началось. Достаточно вспомнить 2009 год, когда на официальном сайте Национальной геологической службы Финляндии вдруг появились электронные карты карельских территорий, до Второй мировой войны принадлежавших финнам. В частности, города Сортавала и Суоярви, поселок Хийтола, остров Валаам с древним православным монастырем (!) и еще около 40 населенных пунктов. С чего бы вдруг? В некоторых финских городах с конца 1990-х каждый год в марте вывешиваются карты прежней Финляндии или отторгнутых у нее территорий.

На нынешнее заявление об игнорировании Парижского мирного договора официального представителя финского правительства одними из первых отреагировали в Евразийском народном фронте. Там потребовали «немедленного увольнения главы пресс-службы финского правительства Маркку Мантилы за подстрекательство к нарушению мира». Данный документ ЕНФ разместил на своем сайте. В нем говорится и о том, что «попытки одностороннего изменения Парижского мирного договора или его отмены не только юридически ничтожны, но и ввергают Суоми в правовое состояние, предшествующее заключению данного мирного договора. ЕНФ напоминает, что в соответствии со статьёй 22 Парижского мирного договора любые изменения в данный документ могут быть внесены лишь по соглашению Финляндии и Совета Безопасности ООН. В этой связи ЕНФ требует от Суоми неукоснительного выполнения всех статей Парижского мирного договора».

Во времена СССР наши скандинавские соседи были тихими, мирными, четко придерживались нейтралитета абсолютно по всем вопросам. В ту пору они во многом зависели от нашей страны. И не то чтобы обязаны были ей своим стремительным экономическим ростом, но добились этого во многом благодаря Союзу. Не случайно в советские времена у нас эту страну называли не иначе, как «капиталистической советской республикой». От нас были гигантские, на сотни миллионов долларов заказы. Вспомним, например, знаменитый финский сервелат. Эта колбаса слыла у нас большим деликатесом. На её производстве только для СССР поднялись несколько предприятий Суоми. А финские сапоги – мечта каждой советской женщины! А бумага, которую покупаем у них и сейчас? Кстати, бумага эта производится из нашего леса, вырубаемого преимущественно в Карелии и продаваемого соседям за копейки… Свой лес финны берегут, а вот дружеские отношения – нет, хотя на высшем уровне никаких претензий не высказывается. Наоборот, президенты Владимир Путин и Саули Ниинисте поздравили друг друга с новым, 2016 годом по телефону как раз в тот момент, когда началась финальная встреча молодежного чемпионата мира по хоккею между сборной России и сборной Финляндии. Возможно, что как раз в тот момент, когда президенты беседовали, наши закатили первую шайбу в ворота финнов. Правда, в итоге проиграли, но финнам не впервой выигрывать сражения в противостоянии с русскими. Поздравление вещь, конечно, хорошее, но хотелось бы более плодотворного общения. Например, Путин мог бы поинтересоваться, как Финляндия умудряется обеспечивать такой высокий уровень жизни – 3200 евро средняя зарплата и 1900 евро средняя пенсия – при отсутствии нефти, газа, алмазов и чернозёма? Даже в передовом сельском хозяйстве используется лишь 8 % территории, остальное – болота, скалы, леса…

Благосостояние северного государства недешево, но главное – дифференцированно обходится налогоплательщикам. Государство и коммуны собирают необходимые средства с населения и предприятий в виде налогов. Мы знаем, что в развитых странах Европы размер налогов, особенно для богатых, высок. Налог на доходы физических лиц в Финляндии рассчитывается из размера заработной платы по прогрессивной шкале. К примеру, с небольшой зарплаты платится небольшой налог (10 %), со значительных доходов налоговый процент может достигать 48 %. Такой способ налогообложения доходов в северных странах считается приемлемым и справедливым. Помимо налога на доходы с зарплаты взимается социальные вычеты, страхование по безработице, а также вычеты по пенсионному страхованию. В простонародье все эти вычеты причисляют к налогу. Наиболее высокими налогaми в Финляндии являются: налог на добавленную стоимость (Alv). Общий его размер на сегодняшний день составляет 24 %, и он входит в стоимость приобретаемого товара или услуги. Налог с доходов физических лиц (tulovero – до 48 %), а также налог на прибыль юридического лица (yritysvero или yhteisövero). На данный момент эти три вида налогов являются самыми основными. Есть еще другие различные налоги, к примеру: энергетические налоги, налог на недвижимое имущество, налог на наследство, налог на собаку, автоналог, церковный налог и т. д. То есть состоятельный финн может отдавать до половины заработанного! Но зато нет и такого вопиющего расслоения, как у нас.

О стране я как мог кратко рассказал – теперь ещё немного о цели моего визита. Работая над книгой о старшем брате, я понял, что мне обязательно надо подробнее узнать, от кого и где получил самолёт брата роковое повреждение, что вообще представляла из себя эта застывшая почти на три года советско-финская линия фронта по прежней границе. До сих пор продолжаются споры: Маннергейм демонстративно не хотел идти дальше на Ленинград или понял, что нет у него таких сил? В общем, решил выяснить любые подробности, несмотря на то, что старший коллега пошутил: «Зачем? Всё равно никого из врагов в живых не осталось». Но судьба меня властно повлекла и, оказалось, не напрасно. После всех запросов и разысканий в Центральном архиве я получил от Карла письмо: «Дорогой Александр, наконец, по документам нашелся ответ на вопрос, куда упал самолет Вашего брата. Самолет СБ был сбит артиллерией ПВО в 04.15 часов (финское время) 11.7.1942 г. После изучении около 20 дел (ЖБД и др.) разных частей финской армии июля 1942 г. могу вам сообщить следующее:

– Около 4.15 часов прилетели на финскую сторону линии фронта с юго-востока «СБ»-бомбардировщик (Пе-2), 4 истребителя типа «Спитфире» (Як-1!) и 2 И-16. Финская батарея открыла огонь по бомбардировщику, который получил прямое попадание, и самолеты ушли на юг.

– Самолет «СБ» (Пе-2) был сбит огнём 2-го огневого взвода 106-й легкой зенитной батареи (наверное, 40-мм пушки типа Bofors), место взвода Myllymäki – см. карту 1, п.1. Уже в воздухе самолет загорелся и упал в 2-х км на юг от батареи, 600 м на восток от Lappalaisenmäki (последняя буква «i», см. п. 2 на карте 1), почти на линии фронта (см. карта 2). Карты 1 и 2 фрагменты финской топографической карты RAASULI 1:100.000. На месте падения самолета была противотанковая рота 49-го пехотного полка (PsTykK/JR 49). Батарея 106. Kev.It.Ptri на секторе финской 10-й Див; JR 49; место падения самолета – на секторе 2-й Див. – см. карту 3 (части 2-ой Див. весной 1942 г.).

С уважением Carl».

Ещё, как добросовестный исследователь, Карл добавил: «Александр, рекомендую написать моему приятелю Илье Прокофьеву. Илья был руководителем поисковых отрядов в Ленинградской области – если я правильно помню. Коллеги Ильи, возможно, точно знают место падения самолета вашего брата!»

Я тут же написал и на Рождество получил потрясающий ответ: «Александр, добрый день! С наступившим Новым Годом! Ваше письмо очень взволновало! Так как мы – поисковики Ленинградской области уже несколько лет не можем доказать документально (к сожалению, не можем найти в архиве точного документа с привязкой номера самолета и номера моторов к экипажу Алешина), что нашли экипаж Алешина! Это место падения самолета СБ (район урочища Мустолово, в районе Лемболово, 1.5 км юго-западнее отм.145,7, N 601952,4, Е 0301139,8). Весной 2004 года поисковым отрядом «Группа Безымянная» обнаружены обломки самолета, которые разбросаны на большой площади. Обломки находились частично на поверхности. Самолет упал в расположении финских позиций и частично еще разграблен финнами. Номеров не обнаружено. При дополнительном обследовании обнаружено место падения самолета. На месте падения обнаружены фрагменты останков одного члена экипажа (летчик). Найдены: кобура от пистолета ТТ, часть офицерского ремня, часть шлемофона, обрывки гимнастерки и комбинезона, фрагменты парашютной системы (вытяжное кольцо, один крючок, пряжки), рукоять от ножа, сапог. Самолет, возможно, погиб летом 1942 года. В июне 2004 года проведено дополнительное обследование места падения самолета. В 50 метрах от первоначальной точки нахождения останков одного из членов экипажа найдены останки еще одного члена экипажа (штурман) и воронка с обломками одного из двигателей самолета. По исследованию обломков самолета установлено, что самолет изготовлен в 1940 году. В июле 2004 года совместно с поисковым отрядом «Форпост» (г. Кингисепп) проведено дополнительное обследование места падения. Установлен номер одного из двигателей (найдена фирменная бирка): М-103а № 023—1039. В мае 2005 года поисковым отрядом «Группа Безымянная» проведены дополнительные работы на месте падения самолета. В результате обнаружено место нахождения второго мотора, найдена радиостанция самолета, частичные останки третьего члена экипажа самолета (стрелка-радиста Боброва-?), на куске дюраля бирка с номером 133—4. В 2006 году один двигатель самолета вывезен в музей п/о «Северо-Запад» в город Санкт-Петербург. На одной из навесных деталей мотора обнаружен номер: 023–105.

По проведенным архивным исследованиям мы почти на 100 % уверены, что это экипаж 44 СБАП Алешина Семена Михеевича, Гончарука Владимира Андреевича и Боброва Николая Александровича, погибший 12 июля 1942 года. Кроме того, Герман Сакс (руководитель поискового отряда «Группа Безымянная») провел исследовательскую работу с документами финского архива и еще раз подтвердил это! Но вот в ЦАМО мы так и не нашли документа, который смог бы подтвердить это! Останки погибших пилотов так и остаются не похороненными (находятся дома у Германа).

Уважаемый Александр! Я сейчас, как Вы понимаете, не на работе, а на работе у меня есть дополнительные данные (в том числе и из финского архива). Я позже их Вам пришлю! А пока очень большая просьба! Не смогли бы Вы рассказать о Вашем брате! Если есть возможность, вышлите, пожалуйста, скан фотографии Николая, для нашего архива! Извините, за сумбурное письмо – но Ваше письмо действительно очень большая неожиданность для меня! С уважением, Илья».

Я был ошарашен: замкнулись поиски через много-много лет – найдены, уверен, останки моего старшего брата. Жаль, что 10 лет пропало! Ни архив Минобороны, ни ребята отрядов не искали родственников – ведь хоть бы в интернет вошли… Мне Хельсинки помогли на них выйти! Разместил слова охватившей радости в Фейсбуке, сразу откликнулись друзья-писатели:

Владимир Скворцов (Питер): Дорогой Александр!

Вы заслужили этот бесценный рождественский подарок!

Ваши мысли и дела материализуются.

Мы всегда будем рады Вас принять и помочь, чем сможем.

Сергей Михеенков (Таруса): Саша! Какое счастье! Да, да, я не оговорился и не кощунствую. Найти старшего брата. Погибшего героя. Останки… Это, дорогой мой, уже не кости, мощи святых. Как это важно для живых!

Анатолий Аврутин (Минск): Дорогой Александр, прочитал… Комок под горлом… Дай тебе Бог достойно проводить брата в последний путь. Спустя столько лет… Мир праху членов погибшего экипажа!

Ответил и Илья после того, как я послал ему начальные главы книги и множество фотографий: «Уважаемый Александр Александрович! Все материалы получил! Огромное спасибо! Замечательные фото и материалы из Вашей книги о брате! По упрёкам и вопросу поиска родных… Если честно, мы и не пытались искать родных погибшего экипажа, т. к. всегда придерживаемся принципа, что в первую очередь должны установить на 100 %, что нашли именно этот экипаж! К сожалению, отработав в ЦАМО большое количество документов (как и я сам, так и Герман Сакс), мы так и не нашли документов о списании обнаруженных нами моторов! Теперь, я думаю, что действительно надо идти путем проведения экспертизы ДНК (тем более у Вас самое близкое родство). Я написал уже о нашей переписке Герману в Питер и думаю, что проведением экспертиз надо начать заниматься уже сейчас, чтобы в мае 2016 года по всем человеческим, духовным и военным традициям захоронить останки погибшего экипажа!»

Стал надеяться в День Победы или в годовщину гибели 11 июля (теперь по финским источникам Карл точно установил!) похоронить останки Коли, тем более что Илья даже наметил алгоритм действий, но опытный поисковик Герман Сакс вдруг охладил мой пыл: «Здравствуйте, Александр! Не знаю, насколько подробно рассказывал или писал Вам Илья Прокофьев по данному вопросу. Те карты, которые Вы прислали, почти совпадают с местом обнаружения обломков самолета, учитывая погрешность нанесения и масштаб изображений. Точное место – немного юго-западнее отметок, но в том же секторе. Если посмотреть на карту 2 со старым цветным изображением, то точка обнаружения – у кружочка с цифрой 7, сантиметра два на юг. Учитывая сбивчивые данные отечественных источников, информация Карла Геуста наиболее похожа на найденные обломки. Что касается установления личности, то единственная личная вещь, найденная при погибших, – обломок финки кустарного производства с наборной плексигласовой рукояткой. Работая в ЦАМО, видел и переписал часть документов и сведений, носящих личный характер, но по номеру мотора далее ремонтной мастерской № 1 (обслуживавшей 34 СБАП), не продвинулся. В списки безвозвратных потерь экипаж подали только в августе месяце. Герман Сакс».

Мы с Ильёй стали уже говорить о ДНК-экспертизе родственников, о захоронении, я начал поиски родных других членов экипажа. И вдруг: только финка… – А.Б.

Аж сердце упало, как сбитый зениткой самолёт… Вот они, подлинные документы Ставки верховного командования в переводе с финского:

«Журнал боевых действий штаб 1-го батальона 1-го пехотного полка. Порядковый номер 8819.

11 июля 1942 года

04.30. 5 вражеских бомбардировщиков и 4 истребителя пролетели над нашими позициями и тыловыми частями, сбросили бомбы. Наши зенитки их обстреляли.

05.47. 10 вражеских бомбардировщиков и 5 истребителей пролетели над нашими позициями, бомбили район кладбища Лемболово, вели огонь из пушек и разбрасывали листовки.

Донесение в разведотдел ВВС Ставки верховного командования из штаба Группы Карельский перешеек от 17 июля 1942 года:

На данный момент подтверждено, что СБ-2, сбитый 11 июля 1942 года нашими зенитками западнее озера Лемболово, уничтожен и обломки находятся между деревнями Лемболово и Мискула.

Журнал боевых действий 106-й легкой зенитной батареи, стоявшей на высоте, обозначенной Карлом на карте:

11 июля 1942 года

04.30–19.15. многочисленные самолеты противника разных типов бомбили и штурмовали позиции нашего 2-го огневого взвода. Одновременно с налетами противник вел артиллерийский огонь. Сбит один СБ-2, серьезно поврежден один Ил-2 (два попадания в плоскость). Подробности – в журналах боевых действий огневых взводов.

Журнал боевых действий 2-го огневого взвода 106-й легкой зенитной батареи, конкретно сбившего Колин самолёт

11 июля 1942 года

04.30. Погода дождливая.

Тревога. Над нашей передовой кружатся истребители типа И-16. В тот же момент из слоя облаков с северо-востока появились двухмоторные бомбардировщики, дистанция 2000 метров, высота полета 1000 метров. В качестве цели выбрали ведомый самолет. 3-е орудие добилось прямого попадания в центроплан ведомого самолета, который загорелся и стал падать. Самолет упал в примерно двух километрах от позиций взвода на восток – юго-восток. В районе падения самолета был виден сильный дым».

После письма Германа и мои надежды стали обволакиваться дымом. Снова написал командиру отряда «Безымянный»:

«Здравствуйте, Герман! Спасибо за уточнение места… Что касается других находок – я расстроился: Илья так написал: «В мае 2005 года поисковым отрядом «Группа Безымянная» проведены дополнительные работы на месте падения самолета. В результате обнаружено место нахождения второго мотора, найдена радиостанция самолета, частичные останки третьего члена экипажа самолета (стрелка-радиста) (Это ж мой брат!!!), на куске дюраля бирка с номером 133—4. В 2006 году один двигатель самолета вывезен в музей п/о «Северо-Запад» в город Санкт-Петербург. На одной из навесных деталей мотора обнаружен номер: 023–105. По проведенным архивным исследованиям мы почти на 100 % уверены, что это экипаж 44 СБАП Алешина Семена Михеевича, Гончарука Владимира Андреевича и Боброва Николая Александровича, погибший 12 июля 1942 года. Кроме того, Герман Сакс (руководитель поискового отряда «Группа Безымянная») провел исследовательскую работу с документами финского архива и еще раз подтвердил это! Но вот в ЦАМО мы так и не нашли документа, который смог бы подтвердить это! Останки погибших пилотов так и остаются не похороненными (находятся дома у Германа)».

Герман откликнулся и сделал облегчающее душу уточнение: «Александр! Вы, наверно, не совсем правильно меня поняли – я имел в виду такие находки (кроме номеров агрегатов воздушного судна), которые могли бы помочь в дополнительном уточнении личности погибших. Например, кольцо или амулет, партбилет или письмо с обрывком адреса. Особенная курительная трубка или мундштук – то, что лично может принадлежать только одному-единственному человеку и запечатлелось в памяти родственников-сослуживцев или на фото тех лет. В остальном Илья все правильно рассказал Вам. Да, останки членов экипажа найдены, работа проведена большая и тщательно – но когда речь идет о таком падении на твердый грунт, утверждать, что все что могло быть найдено – найдено в действительности! – человек разумный не может. Фрагменты обшивки и конструкций самолета мы находили аж за 400 метров от эпицентра падения, где были двигатели – один причем горел в полете и совсем разрушен при ударе – правый, вроде, так как самолет буквально вкрутился, как шуруп, в твердый суглинок. Потом в этом месте – четко по центроплану самолета – финские пехотинцы прорыли передовую траншею и рядом построили дзот и убежище. Остальные 2 года наша тяжелая артиллерия пыталась их разрушить – лунный пейзаж, воронка на воронке. Вот почему я довольно осторожно говорю о нахождении экипажа самолета и опознании их как всеми признанных Героев СССР. Герман».

Да, среди обломков не нашлось никаких документов, указывающих на личности погибших (опять же – их могли забрать в своё время финны). Под ковриком самолёта обнаружен клочок бумаги с отрывком текста, отпечатанного на немецком языке. Можно предположить, что с этого самолёта разбрасывали листовки над финскими позициями. Найдена деталь, указывающая на период, когда произошла авиакатастрофа, – самолёт имел летнюю окраску, а звезда – чёрную окантовку, которую употребляли в 1942 году, из чего можно заключить, что самолёт был сбит летом 1942 года. Поисковики обнаружили мотор, который побывал в ремонте, сохранилась печать – «1-я ремонтная мастерская». С найденным номером поисковики обратились к известному в России специалисту по самолётам времён Великой Отечественной войны Илье Геннадьевичу Прокофьеву. Он просмотрел свой архив и сообщил, что «1-я ремонтная мастерская» обслуживала 440-й СБАП (где служил экипаж Алёшина).

Летом 1942 года большую часть лётного состава отправили на Урал переучиваться на самолёты Пе-2. На это время, пока часть лётчиков находилась на Урале, из нескольких экипажей было создано временное подразделение, которое воевало на старых сбэшках. Документы этого временного подразделения впоследствии куда-то запропастились. Какие экипажи в нём выполняли боевые задания, какие были номера самолётов, установить негде. Итак, И.Г. Прокофьев, как и Карл Геуст, после изучения финских документов указал на самую важную деталь – согласно имеющимся копиям военных донесений, в июле 1942 года в районе Лемболово был сбит только один самолёт. Это был СБ капитана Алёшина. Поэтому Герман Сакс решил продолжить расследование и найти дополнительные сведения, подтверждающие эту версию. Начиная с 2006 года, он время от времени выезжал в Подольск, где находится архив Министерства обороны РФ, и по крупицам собирал все сведения о легендарном экипаже. Это была очень кропотливая работа. Но то, что поисковик нашёл в Подольске, запутало его ещё больше. Бросались в глаза многочисленные несоответствия в документах. То ли они заполнялись небрежно, то ли… Известно, что та и другая воюющая сторона занималась приписками и приукрашиванием подвигов. Как раз в то время в Финляндии находился известный исследователь советско-финских войн Баир Иринчеев. К нему-то и обратился Герман Сакс.

Баир Иринчеев из финских архивных документов узнал, что около Лемболово летом 1942 года, в укромном месте под горой, недалеко друг от друга находились 4 финских батареи. Сохранились отчёты этих батарей. В этих отчётах Б. Иринчеев прочитал, что летом 1942 года финнами были сбиты два советских самолёта. Один из них – СБ – упал в районе Мистолово, а другой – истребитель – в районе посёлка Стеклянный. Бомбардировщик был сбит 11 июля 1942 года. В отчётах 106-й лёгкой зенитной батареи подробно описывается, что 11 июля «рюссен» самолёты сделали 2 захода на финские позиции. Это были скоростные бомбардировщики – они сбрасывали бомбы и листовки на немецком языке. На другой же день, 12 июля, в донесениях зенитных батарей никаких упоминаний об упавших советских самолётах нет. Позже, 17 июля 1942 года, в разведотдел ВВС ставки Верховного главнокомандования из штаба группы «Карельский перешеек» было отправлено финское донесение: «На данный момент подтверждено, что СБ-2, сбитый 11 июля 1942 года нашими западнее озера Лемболово, уничтожен, и обломки находятся между деревнями… (далее неразборчиво) … и Мискула» (по-нашему – Мистолово). После этого у Баира Иринчеева не осталось сомнений, что поисковики группы «Безымянная» нашли обломки именно того СБ, про который финны писали, что он сбит 11 июля 1942 года. Этот СБ принадлежал тому полку, в котором летал С. Алёшин…

То, что военным архивным документам не всегда можно доверять, в последнее время говорится всё чаще и чаще. Слишком много накопилось по этому поводу фактов. Что касается истории экипажа, то Герман Сакс считает: окончательную точку в этом вопросе может поставить экспертиза ДНК, проведённая с родственниками Героев. Но денег на эту экспертизу у поисковой группы «Безымянная» нет. Нужны спонсоры. Корреспондентка «Всеволожских вестей» спросила в году 70-летия Победы у Германа Сакса: «А если предположить, что самолёт Алёшина при всём своём героическом намерении не сумел долететь до вражеских позиций и рухнул на нейтральной территории? Тогда высших наград их удостоили напрасно?» – «Ни в коем случае, – ответил Герман. У него на руках оказались копии документов, свидетельствующие, что все трое заслуживали того, чтобы Звезды Героев им вручили ещё раньше. В экипаж входили командир звена капитан Семён Михеевич Алёшин (1911 г.р.), штурман-бомбардир лейтенант Владимир Андреевич Гончарук (1918 г.р.) и стрелок старший сержант Николай Александрович Бобров (1921 г.р.). С.М. Алёшин и В.А. Гончарук летали вместе и прославились ещё на советско-финской войне. В 1940 году члены этого экипажа (уже втроём) были приглашены на первомайский парад в Москву, чтобы в числе лучших лётчиков страны пролететь по небу над столицей… В 1941–1942 годах они выполняли самые сложные задания командования, например, 23 июня 1942 года перед группой бомбардировщиков была поставлена задача пробиться через границу к порту Котка (в Финском заливе) и уничтожить нефтяные запасы и транспорты немцев. При подходе к цели самолёты попали под сильный огонь. Экипаж Алёшина бомбовыми ударами зажег один из транспортов противника. Столб пламени рванулся к небу и осветил караван вражеских кораблей. Шедшие за Алешиным летчики увидели цель и завершили дело. Алёшин был представлен к Золотой Звезде Героя Советского Союза. Но в тот раз ему было отказано. Последний полёт над Лемболово был для капитана Алёшина 117-м боевым вылетом. По существующим тогда нормам такого количества полётов (в том числе ночных) было достаточно, чтобы получить Звезду Героя… «Но и это не всё, – добавляет журналистка. – У Германа Сакса сложилось впечатление, что экипаж состоял из людей выдающихся личных качеств. Они могли отдать свой паёк местным детишкам, а сами остаться голодными. Они могли резко высказать начальству правду в глаза, не опасаясь, что будут отвечать за последствия. Им многое прощалось, потому что они были прекрасными профессионалами. И нам не надо выдумывать дополнительных картинок о подвигах и возможных таранах, чтобы оценить этих людей как героев».

Для меня очень важны рассуждения и поиски правды этих молодых людей! К тому же они подтверждают все предыдущие главы, рассказывающие как раз о выдающихся личных качествах самого младшего члена экипажа. Так что, может быть, придётся делать ДНК-экспертизу, находить оставшихся родственников других членов экипажа, а ведь штурман Владимир Гончарук выходец из Черкасской области – хранят ли там память о Герое Советского Союза? Сестра командира Алёшина много лет назад приезжала к моей давно покойной маме из Ростова, газета «Молот» писала о ней как ветеране войны и труда… Вдохновило ещё одно письмо от Германа: «Тут есть два варианта развития событий. Первый вариант: искать родственников Гончарука, так как ДНК возможно выделить только из его останков (я в этом не профессионал, но по количеству и сохранности фрагментов это, кажется, имеет шанс на успех). Второй вариант: волевым решением признать найденный самолет бомбардировщиком Алешина (или методом исключения, что в общем уже фактически произошло, так как не найдено данных ни на какой другой экипаж или самолет в этих краях). В любом случае захоронение надо производить у памятника в Лемболово, 22 июня, к 75-летию начала ВОВ, или в день гибели экипажа, предварительно сделав еще одну попытку проведения работ на месте падения. Бывает, то, что не бросилось в глаза раньше, может привлечь внимание через промежуток времени. У меня до сих пор лежит рукоять спускового механизма ШКАС бортстрелка этого самолета. Если все прояснится, наконец, и наши с Ильей предположения верны, то с удовольствием передам ее Вам…»

Так что рук я не опустил, продолжил и дальше заниматься следопытской работой, как после армии перед походами своих юных туристов-следопытов учил. Да и на администрацию Ленинградской области продолжал давить. И вот Карл обнаружил ещё одно документальное свидетельство о сознательном огненном пике СБ-2 на финские позиции, а губернатор Ленинградской области Юрий Дрозденко создал комиссию по моему письму и поручил сделать окончательные выводы. Комиссия была удовлетворена собранными документальными доказательствами и назначила захоронение останков на 4 ноября 2018 года, через 76 лет после гибели.

За это моя горячая благодарность Карлу Геусту, финским историкам и архивистам! Что бы сегодня ни вытворяли правители Финляндии.

Поэтические метафоры Юрия Кузнецова и его мрачные предсказания кажутся туманными и парадоксальными, а на самом деле он прозревал сквозь года и события. До всяких энергетических и геополитических кризисов припечатал: «И что же век тебе принёс? / Безумие и опыт. Быть иль не быть – таков вопрос, / Он твой всегда, Европа». Всегда, но сегодня – особенно.

Европа ведёт войну с Россией много веков и в отличие от русских писателей или путешественников, которые больше любовались Европой, ища родство, запечатлела свою непреодолимую ненависть в печатном виде. Так, в XVI–XIX веках вышло немало русофобских книг: Сигизмунд Герберштейн («Записки о Московии 1517 года»), Генрих Штаден («Страна и правление московитов», 1576 г.), Шарль Массон («Секретные записки о России времен царствования Екатерины II и Павла I», 1801 г.), баронесса Жермен де Сталь («Записки о России», 1812 г.) и других. В них злобные сочинители изображают русский народ «белыми варварами», «рабами по духу» и «агрессорами». Это вам не Афанасий Никитин или Карамзин.

Причем эта открытая русофобия особо расцвела со времен, когда Россия, победив тирана Наполеона, оказалась крупнейшей военной силой Европы – в правление императора Николая Первого (1825–1855 гг.). Именно тогда появляется труд маркиза де Кюстина «Россия в 1839 году», который стал сильнейшим ходом в информационно-пропагандистской войне Европы против нашей страны. Эта русофобская агитка определила отношение евросчастливцев к русским: «Весь русский народ, от мало до велика, объединен своим рабством до потери сознания… Тому, кто имел несчастье родиться в этой стране, остается искать утешения в горделивых мечтах и надеждах на мировое господство… Россия живет и мыслит как солдат армии завоевателей. А настоящий солдат любой страны – не гражданин, но пожизненный узник, обреченный сторожить своих товарищей по несчастью – таких же узников, как и он». Знакомые «доводы»? Ещё задолго до появления СССР в Европе слепили образ «империи зла», которая «мрачной тенью нависает над цивилизованными народами». Россия у них всегда «виновата». По сути, главный дипломат ЕС Баррель твердит об этом ежедневно.

Не уступает ему и Урсула фон дер Ляйен – глава европейской комиссии, которая унаследовала прусский стиль отношений с Россией. Вот «Первое политическое завещание», написанное королем Пруссии Фридрихом Великим в 1752 году: «Для сдерживания России Пруссия нуждается в защищенной восточной границе, достаточном влиянии в Польше, чтобы иметь реальный оборонительный рубеж по Висле… Более всего интересам Пруссии отвечала бы гражданская война в России и ее разобщенность. Сильная Швеция, скандинавский противовес России на Балтике, тоже на руку Пруссии…» Линии чётко проведены, а сегодня – повторены.

«У русофобии глубокие исторические корни», – говорил на пресс-конференции в Москве швейцарский публицист и издатель Ги Меттан (Guy Mettan), который несколько лет назад привез в Россию на презентацию свою книгу, переведенную на русский – «Запад – Россия: Тысячелетняя война. История русофобии от Карла Великого до украинского кризиса». Автор полагает, что одной из характерных черт подобных взаимоотношений является даже не то, что русские отличались от немытых и чумазых в Средние века европейцев любовью к бане (это – факт). Русофобия – это историческая особенность менталитета, заложенная в те времена, когда европейские августейшие особы и их многочисленная челядь занимались ловлей блох в своих нарядах, почему в Париже и закупали китайский шелк, в котором вши не заводились, а немцы придумали одеколон – кёльнскую воду.

Но не в частностях и прихотях менталитета дело. Русофобия как позорное явление с оттенком расизма может быть разложена на составляющие, на особенности, которые диктует сама реальность. Есть, по крайней мере, три составляющих русофобии. Первая – геополитическая и историческая. Россия на протяжении веков никогда не сдавалась Европе, даже если терпела отдельные поражения в войнах; зато русская армия не раз и не два побеждала объединенные европейские силы, завершая кампании в столицах агрессоров, расширяя свои границы и влияние на сопредельные страны. Вторая составляющая – природно-ресурсная. Как выразилась Мадлен Олбрайт – госсекретарь США родом из чешских евреев: несправедливо, что столько принадлежит одной России. На полуострове Евразии, который назван Европой, нет никаких существенных ресурсов: ни золота, ни нефти и газа в достаточных объемах, ни многого другого – практически ничего из таблицы Менделеева. И это вызывает у них жгучую ненависть к России, зависть и желание отобрать, «поделиться». Редактор британского журнала The Economist Эдвард Лукас высказал давнюю мечту англосаксов «…экономика России базируется на незаслуженных (да, именно так и написано!) доходах от добычи и продажи природных ресурсов».

Ну и культурно-ментальная составляющая усиливается с отказом Европы от своих христианских корней, с торжеством сатанизма и попранием традиционализма, который хранят святоотеческая вера и другие традиционные религии. Поэтому Запад старается словом и деньгами поддерживать ту часть российской самоназванной элиты, которую давно прозвали «западниками», либералами, стремясь привести к власти своих сторонников. Нагрянувшие события выбили почву из-под ног подобной «элиты», но она гнёт свою информационно-культурную политику.

Сложилась небывалая ситуация: в России – стране Слова – во время военных действий почти не слышно пламенного слова литератора, публициста, поэта на ТВ. На экранах: пропагандисты – новости; политологи – новости; прикормленные журналисты – новости. Уже невозможно смотреть! «Творцы» слышны, как Макаревич, только на украинском ТВ… Кстати, провальная политика кураторов ТВ заключается в том, что, понимая неизбежность столкновения, они не дали указание коллективному Эрнсту подготовить новые экранизации по произведениям о гражданской войне на Украине, изобличающие публицистические программы (одна Вера Кузьмина на ТВЦ сняла очередной документальный фильм про украинской нацизм), не сделали яркие клипы с песнями и стихами в поддержку Донбасса и русского оружия. Уж хоть бы две экранизации «Белой гвардии» киевлянина Булгакова повторили по всем программам или «Васёк Трубачёв и его товарищи» про детишек в оккупации на Украине – такая перекличка! Что впустую перечислять провалы? Не могут оперативно снять яркие телеочерки, а не дежурные репортажики о новых Героях России!

В «Российском писателе» появилась ко времени призывная статья Николая Иванова «Точка НОЛЬ»: «Сейчас время слова и дела. Дело сделано. Но из истории знаем: во время войны обязательно проявляются предатели, власовцы и бандеровцы, готовые стрелять в спину своим. Пришло время и Слову».

Но и дело, если говорить не только о профессиональных действиях подлинной элиты России – военных, ещё далеко не сделано. Например, провальное противодействие на информационном поле давно было предметом тревоги и острой критики, но власть не представляла масштаба оружия, действующего в тылу. В программе Владимира Соловьёва снова вспыхнула острейшая дискуссия: Маргарита Симоньян привычно клеймила: «Сколько раз мы кричали: нельзя так зависеть от американских новых медиа!» Но Александр Хинштейн не давал ей договорить: «Вы твердите о вчерашнем дне! Вы даже не представляете, сколько сделано нашим комитетом в Госдуме. Вот сегодня мы приняли жёсткий закон о фейках…» Ну, приняли, ну, закрыли одиозные «Эхо Москвы» и «Дождь», которые вели себя предательски вызывающе, ну, побежали от уголовной ответственности откровенные русофобы из ВВС и Блумберга. И что? Пользователи, особенно молодёжь, ринутся в официозные СМИ, станут смотреть телепрограммы, где выступает Хинштейн? Дудки!

Как раз накануне я задал на семинаре два простых вопроса студентам:

«Каково положение, по-Вашему, в информационном противостоянии вокруг военной операции на Украине:

– Россия проигрывает в ней:

1. Да

2. Нет

3. С переменным успехом

– Что лично Вы не приемлете на информационном поле, осуждаете и – наоборот – что бы Вы приветствовали, чего Вам на нём не хватает как гражданину и будущему журналисту?

Вот обобщение ответов студентов группы первокурсников, ещё неумелое, но суть – понятна. Хоркина Валерия, 1 курс: «Война является страшным словом, особенно если о ней слышат наши бабушки и дедушки, которые воевали для того, чтобы защитить нашу Родину и не допустить военных действий на территории России».

Но, к сожалению, последние события в мире нас совсем не радуют и просто заставляют слышать данное слово с каждым днём всё больше. В информационной войне вокруг военной операции на Украине Россия на данный момент проигрывает, как считают большинство молодых людей, по той причине, что нашим СМИ мало кто доверяет, а ещё: чем больше поражений украинские войска терпят на полях сражений, чем сильней уходит земля из-под ног нацистского режима, тем яростнее становятся информационные атаки.

Многие не понимают, что Россия помогает сделать для Украины хорошее будущее, избавив народ от националистов. Немалое количество людей из стран Европы и Америки даже не знают о том, что происходило восемь чудовищных лет нападений Украины на Донбасс. И лишь малый круг опрошенных придерживаются мнения, что Россия выигрывает с переменным успехом, аргументируя это тем, что военная операция была рассчитана на быстрое завершение, но, поскольку со стороны Украины было оказано сопротивление сильнее, чем ожидалось, то и шанс выигрыша в информационной войне останавливается на половине пути. Ну а тех, кто считает, что наша страна выигрывает информационную войну – таких нет!»

Понимаете, ответственные за это депутаты, министры, работники администрации президента?

Что же отвергают молодые на информационном поле? «Самый частый ответ на этот вопрос: фейковые новости, которые вводят в заблуждение народ и тем самым обманом тянут их на свою злобную, нечестную сторону. И к тому же многие крупнейшие издания занимаются распространением таких недостоверных новостей. Неприемлемы в это трудное для всех время высказывания против армии и власти и когда люди на большую аудиторию кричат, что им стыдно, что они русские…

В таких непростых и трагических ситуациях очень не хватает правдивых источников, а также доверия к журналистам, потому что в большинстве своём они стали принимать чью-либо сторону и тем самым призывать людей быть с ними, но это неправильно: ведь журналисты должны быть на нейтральной полосе и просто доносить материал, который у него есть, и освещать события полностью, а не только с выгодной стороны для той или иной страны. Но принцип объективности забыт.

На информационном поле не хватает правды, которая будет подкреплена достоверными и видимыми доказательствами, ведь именно благодаря этим факторам можно здраво оценивать ситуацию и делать конкретные выводы. Сила в любви, а не в бою».

Так заканчивает юная студентка своё обобщение честных ответов, а я это прокомментировал на сайте «Проба пера» так: «Самый печальный итог опроса: среди ответивших на вопросы задания нет никого, кто твёрдо бы ответил, что Россия выигрывает информационную войну. В лучшем случае – с переменным успехом, а большинство полагает – проигрывает. И это объяснимо хотя бы потому, что молодые не смотрят телевизор, не доверяют официозным СМИ, пользуются американскими интернет-платформами, но хочется заметить, что будущие журналисты плохо отслеживают и осмысливают изменения на информационном поле России: например, пожелание студентов вести разоблачение фейков на федеральных каналах в последние дни активно исполняется. И порой убедительно, с наглядным визуальным рядом. Но – юные этого, увы, не видят. А вот должны ли быть журналисты нейтральны? – это вопрос, требующий дальнейшего обсуждения и прояснения гражданской позиции».

Когда Некста-ТВ, которая набралась опыта в подрыве Белоруссии, выложила видео молодёжных пацифистов с Трубной площади – набралось сразу 10,6 млн просмотров в Твиттере. Восторженные отклики – больше на английском. А у нас всё беззубые гранты выделяют на «работу с молодыми», собирают специальные смены в каких-то парадных лагерях. Но понятно, что недостаёт чего-то в масштабах страны, в широкой информационной среде, в сфере образования.

Все разговоры о патриотическом воспитании молодёжи разбиваются в прах вот об такой митинг. Но ведь кто-то его организовывал, выводил, может быть, и платил! А где митинг или хоть слово Росмолодёжи в поддержку политики президента и армии, которая выполняет поставленную задачу? Представляете: начинаются военные действия или целинная эпопея с БАМом, а комсомол – молчит?! Ведь это тоже выстрелы бездействия в спину.

И президент Зе, обращающийся в майке грязно-зелёного цвета к россиянам, уже благодарит участников митинга: «Это значит, что вы нас понимаете». Правда, молодые понимают марионетку Зеленского? Совсем плохо! Ну, а потом он вовсе обратился пофамильно к Парфёнову, Дудю, Собчак. Чувствует своих… Но они и для многих студентов – кумиры или примеры медийного успеха (по программе «Вдудь» – дипломы пишут). А где были эти пацифисты и гуманисты восемь предыдущих лет?

Николай Иванов призвал: «Работаем дальше во времени, которое можно обозначить как «Точка ноль», неожиданно ставшая символом нового времени, когда Россия перестала отступать в войне, которую ей навязали сразу после распада СССР». Приходит время думать, как наступать и не только под Волновахой и Киевом.

Пришло время чётких оценок, внятных действий, государственных решений. Увы, наши странные кураторы-технократы из Министерства цифрового развития как воды в рот набрали: и технологическую войну во многом проиграли, и ни слова внятного, державного не произнесли, даже когда курируемые ими СМИ Роскомнадзор закрывал после критики народа и прозревшей Госдумы (а то они раньше не видели!).

Владимир Соловьёв похвастался: «У МЕНЯ на радио выступит министр Шадаев». За радио Рудольфовича, чьи виллы арестовали в Италии – не слежу. Но рассуждений министра-цифровика – не услышал в информпространстве. Надо ещё раз повторить, что нам, писателям, – не нужно такое кураторство! Максуд Шадаев с 21 января 2020 года занимает пост министра цифрового развития, связи и массовых коммуникаций России. Не знаю, что он успел сделать на этом посту, но информационную войну, даже чисто технологически – его ведомство проиграло. И это немудрено: даже если он обладает какими-то профессиональными знаниями и организационными способностями, ему просто не по плечу масштаб задачи, хоть ещё в 2009-м Шадаева включили в список ста управленцев из президентского (медведевского) кадрового резерва. Но ведь потом он занимал должность всего лишь министра IT и связи в администрации Московской области, а в сентябре 2018-го был назначен вице-президентом «Ростелекома» по цифровым платформам.

Свои широкие, конкурентоспособные платформы в России так и не были созданы, молодёжь, да и мы, писатели, сидели в американских медиа, на том же Фейсбуке откровенного русофоба Цукерберга, который помнил о своих хасидских корнях предков из Умани. Русский сектор ФБ с 15 000 модераторов – ярых цензоров составляли в основном украинцы. Даже в узкой сфере образования во время пандемии Минцифры и Минобр – не отличились! Хоть министр просвещения Сергей Кравцов заверил лично президента Путина весной, в разгар пандемии, что своя платформа будет создана к 1 сентября. Нет! С опозданием на полгода они с Шадаевым презентовали несовершенную платформу «Сферум». Я дал своим студентам задание: изучить. Они пришли к выводу, что это годится только для школ, что «Сферум» так же доступен для взлома, как и американский Зум, что её недостатки ограничили число пользователей – на тот момент всего несколько десятков тысяч из миллионов школьников и студентов!

Вот где пора прекратить отступление! Президент Владимир Путин в ходе совещания с членами Совета безопасности РФ заявил, что гордится быть частью сильного и многонационального народа России. Он отметил, что в ходе военной операции на Украине российские солдаты и офицеры действуют как настоящие герои: «Я русский человек, и, как говорится, у меня в роду Иваны да Марьи, но когда я вижу примеры такого героизма, как подвиг молодого парня Нурмагомеда Гаджимагомедова, уроженца Дагестана, лакца по национальности, других наших воинов, мне хочется сказать: «Я лакец, я дагестанец, я чеченец, ингуш, русский, татарин, еврей, мордвин, осетин. Все этнические группы России невозможно перечислить, но я горжусь тем, что я часть этого мира, часть могучего, многонационального мира России»…

Гордость понятна, но хочу заметить: её закладывала и многонациональная советская литература с блестящей школой перевода и продуманной культурной политикой. Вот, например, в этом году Дагестан с особым размахом отмечает 90-летие Фазу Алиевой. Не самый круглый юбилей, но в многонациональной республике понимают, что такое творчество и общественная деятельность истинно народной поэтессы. А ведь её бы и многоязыкий Дагестан не узнал без переводов фронтовика Владимира Туркина, русских поэтесс – киевлянки Юны Мориц, украинки Ларисы Ромарчук, покинувших потом Россию Тамары Жирмунской и Инны Лиснянской. С последней Фазу искренне дружила, но Инна Львовна признавалась, что много переводила однокашницу по Литинституту, чтобы купить кооперативную квартиру. Вот какие были гонорары! А где издательские программы по переводам и изданиям сегодняшних поэтов? Создали парадную и дорогую антологию силами «своих» переводчиков Роспечати и всё! А ведь Минцифры по безумному распределению государственных обязанностей курирует и издательский процесс, а значит, и весь литературный. Где гранты и продуманные издательские программы?! Где совместные действия с замолчавшим Министерством культуры в Году культурного наследия народов РФ? Глухо…

Хочу повторить: ведь бездействие – это тоже выстрел в спину. Потакания предателям из избранных становится уже нетерпимым. Правда, и тут что-то стронулось.

В правоохранительных органах сообщили, что у оперативников было на руках постановление следователя о задержании неприкосновенной телеведущей Ксении Собчак, но ей удалось скрыться: тележурналистка и блогер Собчак – бывший кандидат на выборах президента России (!) в ночь на 26 октября отвалила из России, въехав через Белоруссию в Литву. «Она выехала из Москвы еще ночью. При этом она вчера купила через интернет авиабилеты в Дубай, а сегодня – в Турцию. Это она сделала, чтобы запутать оперативников. В итоге же она въехала в Литву через Белоруссию», – рассказал знающий собеседник агентства. Ранее сообщалось об обысках в загородном доме Собчак в Подмосковье в связи с делом, возбужденным в отношении ее коммерческого директора Кирилла Суханова. В правоохранительных органах сообщили также, что в среду следователь ГСУ ГУ МВД по Москве обратится в Тверской суд Москвы с ходатайством об избрании ему меры пресечения. Уроженец Архангельска и «раскапыватель грязи», как выражаются в США, через Питер перебрался в Москву, снюхался с Собчак, благоденствовал, менял иномарки, вёл шикарную жизнь. И вдруг в рамках уголовного дела Суханов был доставлен в ГСУ ГУ МВД по Москве для проведения следственных действий. Собчак подтвердила задержание своего коммерческого директора по делу о вымогательстве.

Литва всё боялась влияния даже безобидных российских туристов, а тут – такое въехало… Но «телеведущая Ксения Собчак въехала на территорию Литвы на законных основаниях, предъявив паспорт гражданки Израиля», – так заявил директор департамента госбезопасности страны Дарюс Яунишкис. Он заявил в эфире радиостанции «Жиню радияс», что гражданам Израиля для въезда в Литву не нужна виза, они могут находиться на территории республики до 90 дней. Она вам там и за три месяца сумеет наворочать. В этой бездне вседозволенности и больной информационной политики, повторяю, внушают надежду хоть какие-то шаги по обузданию, если это не какие-то частные разборки, а нащупывание принципиальной позиции в условиях третьей мировой.

А Финляндия? Член финской популистской политической партии, политолог Олли Котро видит самую большую ошибку в том, что Финляндия вступила в ряды Североатлантического альянса: «По моему личному мнению, членство в НАТО это одна из трех ошибок Финляндии, помимо вступления в ряды Евросоюза и евро. Я уверен, что это не увеличивает безопасность нашей страны, а создаст лишь большее напряжение. И мы вынуждены выполнять больше и больше приказов поступаемых из США. Правительством был обещан референдум по присоединению к НАТО, но он, к сожалению, так и не был материализован», – сокрушается депутат.

В свою очередь депутат приграничного города Лаппеенранта от партии «Истинные финны» Ристо Хуовинен, говорит о том, как ему больно наблюдать за тем, как гибнет то, что финны наживали непосильным трудом годами: «Магазины, расположенные вдоль границы с Россией, даже если формально открыты, то они абсолютно пусты, а ведь раньше только возле рыбного прилавка в очереди стояло по 100 россиян. Это самая настоящая катастрофа: курорты гибнут, аквапарки закрываются, гостевые коттеджи в аренду не сдаются. И эта совершенно ненормальная ситуация вдруг стала совершенно нормальной. А в это время в стране наблюдается огромная инфляция, и процентные ставки постоянно повышаются».

Кстати, меня всегда поражала беспочвенная популярность Финляндии у наших туристов. Да, конечно, там по-настоящему берегут природу, которая очень похожа на карельскую, но цены на те же рыболовные туры были заоблачные! Многие русотуристы ехали в Лапландию на Новый год, платили огромные деньги за комфортный коттедж с сауной и заснеженные ёлки, которых и в Подмосковье полно. Ну да, многие москвичи и почти поголовно питерцы носились в магазины: продуктовые, рыбные, скудные промтоварные. Но не было там ничего особенного.

Ну, а по части достопримечательностей – даже в Хельсинки – скудость. Сами финны признают и за этим западных туристов не ждали, а от русских зевак сами отказались! Ну, следы Российской империи привлекают, ну Свеаборг – морская крепость в Хельсинки, которая была построена в 1748 году, когда Финляндия еще не стала независимой страной и была частью Шведской державы. В Свеаборге родился Белинский – любопытно. А так – глубокая провинция. Но ведь ломились, переплачивали и, к моему удивлению, восторгались чем-то. Я, конечно, очень благодарен финскому военному архиву и лично писателю Карлу Геусту, что мне помогли точно установить место гибели старшего брата-Героя, о чём пишу не на одной странице. Поэтому всегда приезжал по делу, с поисковым азартом и надеждой. Один раз в Лаппеенранту приехал повидаться с лирической героиней из Питера, но и там увиделся с Карлом, побывал в музее авиаторов, собрал материалы для книги о брате – прежде чем обняться с возлюбленной в гостинице. Тоже симпатичный городок, особенно центр, где был российский гарнизон. Огромный торговый центр – ничего особенного, но целая стоянка машин с питерскими номерами. Купил там галстук на память о свидании. А вот найти ресторан или кафе с нормальным ужином – не смогли: жалкие забегаловки дорогие. Пили пиво и кофе на каком-то многолюдном корабле у пристани. Как писал Пушкин: «Приют убогого чухонца»…

И вот – отгородились с недалёкостью героев фильма «За спичками». Пошли на поводу у США, вступили в НАТО и хлебнули за месяц буквально! То, что красиво было изложено на бумаге и представлялось в неповоротливых умах финских чиновников истинным благом для Суоми, на практике оказалось просто катастрофой. Решение о закрытии пропускных пунктов на границе с Россией, вступившее в силу с 16 ноября 2023 года, оказалось тем самым выстрелом в ногу, который почти угробил финскую экономику. Продолжение хуторского бойкота могло стать контрольным выстрелом в голову. И вот правительство сообщило, что на границе Финляндии и России с 14 декабря (в честь Прямой линии президента Путина?) будут открыты два контрольно-пропускных пункта: «Ваалимаа» – «Торфяновка» и «Ниирала» – «Вяртсиля». Первый расположен в Ленинградской области в 60 км от Выборга. Второй – в Карелии в 50 км от Сортавалы. «Изменение к лучшему невозможно проверить без снятия ограничений. Вот почему мы сейчас сознательно и под контролем открываем два пункта пропуска через границу. Однако при этом мы сохраняем высокий уровень готовности к новым ограничениям. Финляндия заботится о своей национальной безопасности», – заявил премьер-министр Финляндии Петтери Орпо.

Ярким примером недальновидной политики Хельсинки может служить магазин, расположенный вблизи границы и названный по-русски «Царь», чьё строительство 5 лет назад обошлось в 35 миллионов евро. Сегодня магазин банкрот и продается за смешные 70 тысяч, но и за эту цену заранее убыточный актив никто приобретать не торопится. Расчет инвесторов на вечный политический и военный нейтралитет Финляндии, который должен был обеспечить царскую прибыль, рухнул как карточный домик.

В 2023 году Евросоюз озвучил шокирующий прогноз – за год ВВП Финляндии вырастет всего на 0,1 %. Это поистине катастрофический показатель. В свою очередь Брюссель объясняет это резким оттоком туристов, спадом строительства, производства и потребления. Также в стране наблюдается дефицит бюджета. Эксперты из ЕС считают, что дыры в бюджете Финляндии связаны в первую очередь с увеличением расходов на оборону и строительством защитных сооружений вдоль границ. В Брюсселе признают, а премьер хорохорится.

Теперь остаётся одна надежда, что российские туристы протрезвеют от финских ограничений и цен на спиртное, что они перестанут оставлять деньги в этой недружественной и не такой уж яркой стране. Ну а петербужцы перестанут скупать недвижимость и ходить за грибами в Котке – в Карелию соседнюю лучше вкладывайтесь!

С началом специальной военной операции многие СМИ как рупоры вредоносных идей и прозападных устремлений были закрыты или самоустранились. А ведь ещё недавно на «Эхе Москвы» и в журнале «Дилетант» появлялись восторженные материалы о фашистских асах. Например, журналистка просто захлёбывалась от восторга: «Высшая награда рейха – Рыцарский крест с дубовыми листьями, мечами и бриллиантами. Слава лучшего аса не только Второй мировой войны, но всех времен и народов, рекорд которого уже никогда не будет побит… «Белокурый германский рыцарь», «черный дьявол Украины» Эрих «Буби» – Хартманн!» Потом умеряет свой пыл: «Можно сказать, что Эрих Хартманн был и оставался славным парнем, если забыть, чьи самолеты он сбивал. Но забывать нельзя. Если в Германии его с умилением и восторгом называли «белокурым германским рыцарем», то в небе над нашей Малороссией он получил прозвище «черного дьявола Украины», поскольку его результативность дорого нам стоила. Всего Хартманн подбил 352 самолета – цифра фантастическая и подвергаемая сомнению. А начинал «Буби» – второе его прозвище за молодость, – на редкость неудачно, даже нелепо. Летать его еще подростком учила мать, опытная летчица-спортсменка. Пройдя обучение в знаменитой летной школе в Гатове под Берлином, затем во 2-й Школе летчиков-истребителей, Эрих Хартманн в возрасте всего лишь 20 лет был направлен в Geschwader-52, воевавший над Кавказом. И в третьем же воздушном бою, вместо того чтобы прикрывать ведущего, умудрился попасть в его зону обстрела, потерял ориентацию и скорость и, что называется, плюхнулся, то есть сел, выведя самолет из строя. Кое-как добрался до аэродрома на грузовике и получил нагоняй».

Вот какая славица лётчику-противнику, даже без упоминания, что Хартманн приземлялся, выходя из боя и бросая машину, аж 14 раз (!), два раза попадал в плен, то есть по меркам советской стороны – давно мог бы попасть под трибунал. Неподсуден для наших либералов! А вообще-то загадочное и символическое для меня совпадение: в один день – 19 апреля родился мой старший брат – сталинский сокол Николай Бобров и немецкий лётчик-истребитель – гитлеровский ястреб Эрих Хартманн. Только Коля родился в 1921 году, а Эрих на год позже. Но в один день! Усилиями геббелевской пропаганды, западной мемуаристики и наших либеральных издателей и журналистов немецкий лётчик – действительно ас воздуха – считается небожителем, самым успешным пилотом-истребителем за всю историю авиации. Можно прочитать в бесчисленных источниках, что в ходе Второй мировой войны (не всей) он совершил 1404 боевых вылета, одержав 352 воздушные победы в 802 воздушных боях. За небольшой рост и моложавый вид получил прозвище Bubi – малыш. Будучи в довоенное время пилотом планера, Хартманн вступил в ряды люфтваффе в 1940 году, а в 1942 году, когда уже геройски погиб мой старший брат, лётчик-бомбардировщик окончил курсы подготовки пилотов. Вскоре он был направлен в 52-ю истребительную эскадру на Восточный фронт, где попал под опеку опытных пилотов-истребителей люфтваффе, воевал на юго-западном направлении, совершил более тысячи вылетов после того, как на 67-м боевом вылете в небе над Карельским перешейком был подбит СБ-2 моего брата… И, конечно, в небе, в реальных полыхавших событиях нигде не мог пересечься с Бобровым, защищавшим Ленинград на северо-западном направлении. Только в моей памяти и в этой книге.

Не стану заниматься и опровержением количества побед. Тут тоже много написано, достаточно привести пространную цитату из книги Юрия Мухина: «Все апологеты немецких асов с пеной у рта уверяют, что факт сбития немецким асом самолета, который записан ему в летную книжку, тщательно проверялся и подтверждался. Цитировать очень длинно, поэтому я апологетам перескажу своими словами, как «проверялся» факт сбития Хартманном 301 самолета. 24 августа 1944 года Хартманн слетал утречком на охоту и, прилетев, сообщил, что у него уже не 290, а 296 побед над «иванами». Покушал и снова полетел. За этим полетом следили по радиоразговорам, и Эрих не подвел – он по радио наговорил еще 5 побед. Итого стало 301. Когда он сел, на аэродроме уже были цветы, флаги, гирлянда ему на шею (как у нас Стаханова из забоя встречали), а утром следующего дня его вызвал командир JG-52 и сообщил: «Поздравляю! Фюрер наградил тебя бриллиантами». И ни малейшего намека на то, что кто-то пытался проверить эту байку о том, что он в один день и в двух боях сбил 11 самолетов. А в дневнике боевых действий за 24 августа штаб записал ему только «Аэрокобру». Одну. И всё. В связи с этим у меня возникает гипотеза. То, что 352 сбитых Хартманном самолета – это брехня, по-моему, уже всем должно быть ясно. В его летную книжку записывали всё, что он придумает, или, в лучшем случае, те самолеты, по которым он стрелял и что было зафиксировано фотопулеметом. Но точную цифру сбитых самолетов немцам-то ведь надо было знать! Поэтому полагаю, что штаб JG-52 запрашивал у наземных войск подтверждения о сбитых самолетах (ведь Хартманн сбивал над своей территорией, и наземные войска могли это подтвердить). Если сбитие подтверждалось, то наземные войска могли подтвердить и тип самолета. Тогда сбитый самолет заносился в список, и этот список штаба JG-52 посылался в штаб люфтваффе. Но если сбития заявленного самолета или его обломков никто не видел, то такая «победа» отсылалась только в министерство пропаганды Геббельса. Я не вижу другого логичного объяснения».

Даже переводчик книги американских авторов «Белокурый рыцарь рейха» с говорящей фамилией А. Больной в предисловии к апологическому труду Р. Толивера и Т. Констебля написал: «Первый, совершенно парадоксальный вывод, возникающий после прочтения книги. Эрих Хартманн не провел ПОЧТИ НИ ОДНОГО воздушного боя. Столь милую сердцу наших пилотов воздушную карусель он отрицал принципиально. Набор высоты, пикирование на цель, немедленный уход. Сбил – сбил, не сбил – неважно. Бой прекращен! Если и будет новая атака, то лишь по этому же принципу. Сам Хартманн говорит, что по крайней мере 80 % сбитых им пилотов даже не подозревали об опасности. И уж подавно никакого мотания над полем боя, чтобы «прикрыть свои войска». Между прочим, однажды против этого восстал и Покрышкин. «Я не могу ловить бомбы своим самолетом. Перехватывать бомберы будем на подходе к полю боя». Перехватили, получилось. А после изобретательный пилот по шапке получил. Зато Хартманн только и занимался охотой. Так что, его 800 боев будет более справедливо назвать воздушными столкновениями, что ли».

Нескрываемое раздражение порой сквозит в мемуарах наших летчиков по поводу тактики немецких асов. Свободная охота – и никак ему бой не навяжешь! К тому же, повторяю, Хартманн совершил 14 вынужденных посадок. Эта фраза мелькает в книге лишь один раз. Авторы любят своего героя, поэтому не нажимают на данном факте, но все-таки не могут его скрыть. Вот, например, бой с восемью «Мустангами». У Хартманна кончилось горючее, и он что – пытается спасти самолет? Ничуть. Он только и выбирает случай, чтобы поаккуратнее выброситься с парашютом. У него не возникает даже мысли спасать самолет. Так что на получивших по 150 попаданий (!) самолетах, не вышедших из боя, возвращались только наши летчики. Да за одну лишь фразу-напутствие: «Оцените ситуацию и лишь после этого решайте: атаковать или нет?» – у нас Хартманн немедленно пошел бы под трибунал. А у немцев стал лучшим асом. Так что не стоит сравнивать несравнимое. Прямо скажем, что Хартманн не был безоглядным храбрецом, но был коварным асом, опытным лётчиком с превосходным ястребиным зрением, видевшим машину раньше противника, и опытным тактиком, умевшим использовать преимущество боевой машины: например, немецкий истребитель мог летать на высоте 5–5,5 км, а Як – на высоте только 3–3,5 км. Вообще из книги перед нами предстает взбалмошный, истеричный любитель выпить, чуждый всякой дисциплины. Но это скорее в глазах русского читателя оживляет образ…

Меня больше заинтересовал материал Владимира Чунихина, который очень часто встречается на разных сайтах и называется: «Письма Урсуле Пётч». Там тоже очень много соображений, примеров-опровержений и сомнений в количестве сбитых самолётов, несмотря на немецкое фотооборудование: «Вот, кстати, еще каверза фотопулемета. Немецкий ас привозит домой пленку, а на ней – в прицеле пять горящих самолетов одного типа. Летчику – большую конфету за пять сбитых самолетов. А на самом деле это один упрямый «иван» дымил, но не хотел падать. И немец пять раз заходил в атаку под разными углами.

Отличи, попробуй, на пленке один однотипный самолет от другого.

Кстати и в связи с этим. Глядя на список побед Хартманна, бросается в глаза одна занятная деталь. Если за один вылет он сбивал несколько самолетов, то они обычно записаны почему-то как однотипные. Ну, один раз. Ну, два. Но это же – как правило.

Например, возьмем 1944 год.

23 января. Сбил 4 самолета. Все четыре – Ла-7.

29 мая. Сбил 3 самолета. Все три – Ла-7.

31 мая. Тоже 3. Все три – «Аэрокобры».

4 июня. Сбил 7 самолетов. Все семь – Як-9.

24 июня. Сбил 5 самолетов. Все пять – «Мустанги».

24 августа. Сбил 10 самолетов. Все десять – «Аэрокобры».

Странно, не правда ли? В воздухе собачья свадьба, крутятся иногда одновременно десятки самолётов самых разных типов. А Хартманн, как изюм из булки, выковыривает оттуда поочерёдно именно десять «аэрокобр».

Повторяю, много точных и любопытных примеров. Единственное, чего там нет – это как раз… писем к невесте Урсуле. Мне хотелось сравнить их с письмами моего старшего брата своей возлюбленной Ирине Старичковой, которые я публиковал в «Невском альманахе» и в «Советской России», чтобы наглядно представить образы двух лётчиков – советского и фашистского. Подчёркиваю: представителя фашистской армии. Отсюда, может быть, и все рекорды именно на Восточном фронте. На Западе немцы воевали в воздухе с противником, которого они публично уважали. По крайней мере, любому здравомыслящему немцу как на фронте, так и в тылу должно было быть понятно, что при всём качестве немецкой техники западная лётная техника если и уступает в чём-то немецкой, то ненамного. Подготовка летчиков Англии, Франции, США тоже ненамного уступала немецкой (это должно было помниться еще со времен Первой мировой войны). Поэтому потери немецких летчиков в боях на Западе вопросов у немцев не вызывали. И руководству рейха ничего объяснять было не надо ни армии, ни обществу. На Востоке – иная ситуация. Гитлеровское государство было государством, принявшим господствующую расовую идеологию, оно было официально расистским: славяне, а уж тем более евреи объявлялись на государственном уровне неполноценной расой. Это провозглашалось первыми лицами рейха как одна из основ и главное оправдание восточной политики германского государства. Однако с началом войны с СССР оказалось вдруг, что люфтваффе в России начало нести потери не меньшие, чем на Западе. А то и более ощутимые! Как объяснить германскому народу такие потери своей авиации от тупых «иванов», недочеловеков, жидовских комиссаров, летающих на примитивных фанерных самолетах? Объяснить можно было только так, как это и объяснялось в случае с Хартманном: потеряли один – сбили десять, потеряли десять – сбили сто.

Дошло до того, что Хартманн, который фактически командовал эскадрильей начиная с лета 1943 года, сам подписывал заполненные на себя же анкеты по сбитым самолётам. А до этого долгое время был ведомым у своего командира эскадрильи, обер-лейтенанта Крупински. Иными словами, был наиболее близким ему лётчиком, поскольку должен был оберегать его жизнь. Во всяком случае, именно Хартманн обычно был главным (или единственным) свидетелем, который должен был подтверждать воздушные победы своего командира. Когда же Хартманн сам стал ведущим пары и у него пошёл бурный рост счёта личных побед, анкеты на самолёты, сбитые уже им самим, подписывал всё тот же Крупински. Понимаю, конечно, они – рыцари с крестами, но ведь это похоже на анекдот. Но наших апологетов германских асов объединяет непоколебимая уверенность в том, что каждая победа немецких лётчиков проверялась тщательнейшим образом. Но мы видим явные примеры приписок, а у нас существовали жёсткие условия, установленные советским командованием, ограничивающие возможные приписки личных счетов истребителей.

Маршал авиации Руденко в своих мемуарах писал, что в 16-й воздушной армии, начиная со Сталинграда (то есть с момента формирования), существовал порядок зачета сбитых немецких самолетов, только когда предъявлялись снятые со сбитых самолетов… заводские таблички. Обычно – с двигателей. Понятно, что кадры фотопулемёта о попадании в самолёт противника ни в какое сравнение не идут со снятием заводской бирки с его двигателя! Но всегда ли этого можно добиться? Кстати, поисковики отряда «Безымянный» нашли двигатель от полыхавшего СБ-2 экипажа брата на глубине 7 метров – целый котлован выкопали в лесу за Лемболово. А тут – в пекле войны снимай-отвинчивай! Другой пример. В 1943 году в 4-й воздушной армии была собрана конференция лучших летчиков. Вот что говорил в своем выступлении Покрышкин (из его воспоминаний): «Потом затронул другой волновавший нас вопрос: почему летчикам-истребителям не засчитывают тех сбитых немецких самолетов, которые упали за линией фронта, на оккупированной врагом территории? Получалась какая-то нелепость: ставится задача встречать и уничтожать воздушного противника в глубине его обороны, а результаты этих боев не принимаются в расчет. Не случайно многие летчики стараются держаться своей территории».

Сплошь и рядом наши летчики сетовали на то, что на самом деле они сбили больше, а засчитано им меньше. Тот же Покрышкин упоминал свои незасчитанные победы – больше десяти. Но, даже учитывая все мистификации, на счету лучших немецких летчиков действительно больше побед. Значит ли это, что мастерство самого результативного нашего летчика-истребителя – Ивана Кожедуба (64 победы) в 5,5 раза ниже, чем у Хартманна? Ничего подобного. За время войны «белокурый рыцарь рейха» сделал 1425 боевых вылетов. Тогда как Иван Никитич – всего 330. Выходит, в процентном отношении показатель у них примерно одинаков – 4–5 вылетов на одну победу. Кожедуб, к примеру, очень переживал, что ему не дали поучаствовать в боях на Курской дуге. Там бы он, без сомнения, улучшил свой показатель в гуще боёв. Но эскадрилья Кожедуба воевала на другом фронте, хоть и находилась неподалеку. У дважды Героя Бориса Сафонова, например, на личном счету числилось 22 лично сбитых немецких самолета. Однако у него же имелось 8 неподтвержденных побед, когда сбитые им немцы падали в море. И они ему не засчитывались. Асам люфтваффе верили на слово. И даже, что вообще анекдотично – по письмам… невесте Урсуле, как в случае с Хартманном. Об этом упоминается в разных развенчаниях, но сами-то письма, повторяю, так и не приведены.

Зато есть мемуары ещё одного великого аса Третьего рейха, пилота бомбардировщика Ю-87 Ганса-Ульриха Руделя. Написано это было им по доброй воле и предназначено для самого широкого круга западных читателей. Итак, насладитесь и улыбнитесь: «…В конце октября (1944 года. – А.Б.) начинается наступление по всему этому сектору, сначала следует удар к северо-западу и северу в направлении Кечкемета. Его цель ясна: вызвать коллапс нашей линии обороны на Тиссе и ринуться вперед по равнинам к Будапешту и Дунаю. Иван очень активен в воздухе. Оказывается, что он занял целый ряд аэродромов в окрестностях Дебрецена, и мы снова вступаем в бой с численно превосходящим нас противником. Мы ослаблены потерей ряда самолетов, сбитых зенитками, а также плохо поступающими припасами и новым пополнением, которое оставляет желать лучшего. Советы не могут поставить себе в заслугу наше затруднительное положение, они могут лишь благодарить своих западных союзников, которые серьезно нарушили наши коммуникации в ходе атак четырехмоторных бомбардировщиков на города и железнодорожные станции…»

Кто бы сомневался! А то, что мы с боями до Дебрецена дошли, а вскоре сделали его столицей освобождённой Венгрии – пустяки… Но дальше – вообще песня: «Когда я приближаюсь к цели, я с трудом верю своим глазам: на большом расстоянии, к северу от Кечкемета по дороге движутся танки, это русские. Над ними, как виноградная гроздь висит густой зонтик советских истребителей, прикрывающих эту ударную группу. Один из сопровождающих меня офицеров знает русский и тотчас же переводит мне все, что может разобрать. Советы опять используют для своих переговоров нашу частоту. Они кричат друг на друга и создают такой страшный шум, что окажется просто чудом если кто-нибудь из них сможет понять то, что ему говорят. Мой переводчик в 190-м может разобрать примерно следующее: «Вызываю всех Красных соколов – одиночная «Штука» с двумя длинными полосами собирается атаковать наши танки – мы уверены, что это тот самый нахальный нацист, который расстреливает наши танки – с ним несколько фоккеров. Атаковать эту «Штуку», а не фоккеров – его нужно обязательно сбить!» Во время всей этой суматохи я уже давно снизился к земле и произвел атаку. Один танк горит. Два ФВ-190 вьются надо мной, пытаясь отвлечь несколько Ла-5… Вновь один из тех, кого я обстрелял, кричит: «Оглянись – будь осторожен – ты что, не видишь? Нацист стреляет в тебя». Он орет так, как будто уже был сбит. Другой пилот, наверняка командир этой части, говорит: «Мы должны атаковать его одновременно с разных сторон. Сбор над деревней, куда я сейчас направляюсь. Мы обсудим, что тут можно сделать»…»

Смешно: двадцать или тридцать истребителей, не зная, как подступиться к практически одинокому и беззащитному «лаптёжнику» Руделя, открывают за околицей партсобрание. Ну да, они без этого не могут. И ещё надо обратить внимание: «Для меня это самое очевидное подтверждение победы». То есть между строк можно понять так, что Рудель ударил по колонне один раз и сразу стал уходить как можно скорее и как можно дальше. Потому что видит результаты своей работы не своими глазами, а слышит о ней со слов авианаводчика. В переводе и в шуме боя! Но этого мало: «…Тем временем я атакую другой танк. До сих пор они не пытались прятаться, уверенные, что надежно защищены своими истребителями. Вновь один танк вспыхивает. Красные соколы кружат над деревней и ужасно орут, они все хотят высказаться, как лучше всего сбить мой Ю-87. Авианаводчик на земле в ярости, он угрожает, спрашивает, видят ли они, что горят уже четыре танка… Мы направляемся домой, «иваны» какое-то время идут за нами, потом поворачивают обратно. Еще какое-то время мы слышим укоры наземного офицера-авианаводчика и Красных соколов, которые приносят свои извинения…» Хохот охватывает: «Красные соколы, которые приносят свои извинения». Вряд ли переводчик смог бы перевести эти «извинения», а западный читатель – понять. Но западники глотают и наших слушателей «Эха Москвы» дурят… Тем более что такие советские лётчики, как мой брат, о своих подвигах не распространялись: «Ленфронт. Апрель 1942 г. Здравствуй, дорогая мамочка! Сегодня у меня радостный день: впервые за много месяцев получил от тебя известие – целых три письма. Если бы ты знала, как я все это время волновался за тебя: можно сказать, что сегодня ты для меня воскресла… Теперь я почувствовал себя счастливым.

У меня все в порядке. За десять месяцев войны много всего было. В доказательство того, что я тоже воюю, могу сообщить тебе, что в марте получил орден Красного Знамени. Это так… Чтобы ты знала, что твой сын не хуже других защищает родную Россию.

Прости за краткость. Много писать разучился. Твой сын».

А неромантичное письмо Хартманна, правда, уже жене Урсуле я нашёл. Оно прорвалось сквозь рогатки цензуры, когда пленённый американцами и выданный ас был в лагере на Вологодчине. Александра Паутова с 1945 года работала в Грязовецком лагере № 150 цензором. Ее задача была читать переводы писем заключенных. Вот что рассказала в вологодской газете Александра Михайловна: «В лагере находилось 5000 военнопленных, в основном офицеры, а охраняло их всего лишь 89 солдат. Среди заключенных других национальностей были и немцы. Они отличались особой общительностью, очень приветливые были, только и слышишь «фройляйн», «фройляйн». Но мы относились к этому осторожно, да и запрещено было слишком много с ними разговаривать. Как-то один из немцев спросил меня: «Могла бы русская девушка выйти замуж за немца?» Я ответила: «Только если она изменница Родины». Заключенные сами обеспечивали себя дровами и продовольствием, сажали много картошки. Кормили их хорошо, как солдат. Представляете, как в военное и послевоенное время солдат кормили? Лучше всех в стране. А потом 12 немцев сделали подкоп у реки Нурма и сбежали. Их всех очень быстро поймали, кроме одного майора. Того нашли аж в Польше». На вопрос, не помнит ли она заключенного по имени Эрих Хартманн, Александра Михайловна лишь махнула рукой: «Что вы! Их пять тысяч было, разве всех упомнишь…»

Паутова ли пропустила письмо Хартманна или кто другой, но оно сохранилось. «Моя дражайшая Ушмутти! – писал Хартманн жене 30 октября 1947 года уже из череповецкого лагеря, где он пробыл до октября 49-го. – …После того, как мы поцапались с русской администрацией, нас привезли в этот лагерь. Он находится километрах в 60 от Вологды. Живем в больших бараках – по 400 человек. Узкие дощатые лежанки, которые поднимаются. Уверен, что в Германии скот содержат лучше… Санитарные условия, как тысячу лет назад. Медицинское обслуживание сносное. Паек – 600 граммов хлеба, 30 граммов масла, 40 граммов сахара и 2 тарелки жидкого супа каждый день. Также дают чашку овсянки.

Все голодают. Умывальников никаких, только деревянные корыта… Дистрофия – явление всеобщее. Мне кажется, что я усваиваю эту пищу неплохо, что и позволяет мне выдерживать и такую жизнь… Сейчас здесь зима. Грязная земля укрыта белым покрывалом, и вши и клопы стали нашими постоянными товарищами, они кишат сотнями и тысячами…

…В качестве германского героя я получаю со стороны русских относительно хорошее обращение. Однажды я попал на заседание «особого совещания», своего рода суд, но был освобожден от него, так как сразу попросил расстрелять меня. Им это не подошло.

…Я могу только надеяться, что все это скоро закончится, и мы снова увидим друг друга и обнимемся. А до того мне остается лишь солдатская поговорка: «Выстоять и победить». Мы снова встретимся и обнимемся, вместе мы будем счастливы…»

Не так скоро, но – получилось. Фрау Хартманн в 1954 году нашла отклик и в лице нового канцлера ФРГ Конрада Аденауэра. На следующий год, во время визита в Москву, Аденауэр потребовал от советского правительства скорейшего освобождения оставшихся немецких пленных. Новое советское правительство не стало осложнять отношения с набиравшей мощь ФРГ из-за каких-то чудом сохранившихся гитлеровцев и просьбу выполнило. Тем более что взамен Западная Германия выделяла огромные товарные кредиты и финансовые займы. Можно заключить, что Хартманна выгодно обменяли. Осенью 1955 года он вернулся домой. Обвенчался с Урсулой. Поскольку ничего не умел делать, кроме как летать, принял предложение армии ФРГ и на время уехал в США, где инструктировал американских и немецких пилотов. В 1970 году, выйдя в отставку, увлекся автогонками, создал несколько летных школ для молодежи. Умер от воспаления легких в сентябре 1993 года – при образцовом медицинском обслуживании, а в лагере – спокойно выживал, «усваивал пищу неплохо». Прожил 71 год, а мой брат погиб в 21 год… Тоже вроде – ни малейшего сходства.

Никакие параллели, кроме даты рождения 19 апреля, тут не подходят. Ни по судьбе, ни по отношению к жизни, ни в военном отношении, даже если бы речь шла о лётчиках, летавших на самолётах одного типа. У нас истребители были заточены на победу в ВОЙНЕ и потому занимались охраной наших штурмовиков и бомбардировщиков или перехватом немецких. Свободная охота появилась с 43 года, не всегда и не для всех. Немцы же были заточены на победу ИНДИВИДУАЛЬНУЮ. Потому у них ЛИЧНЫЕ счета больше наших были по определению. Образно говоря, если бы наши ВВС состояли из одних Покрышкиных, война завершилась бы победой раньше, если бы немецкие люфтваффе состояли из одних Хартманнов, наша победа пришла бы ещё раньше. И вообще, сколько бы книг о немецких асах и героях ни выкинули на российский рынок, главную-то истину не опровергнешь: май 45-го объяснил, кто лучше воевал и победил в ВОЙНЕ. Как написал поэт из Тосно Николай Рачков про День Победы:

Кто-то сомневается? Поезжайте в Берлин – там, даже в бундестаге, наглядные следы нашей Победы, за которую пал мой старший брат Николай Бобров.

Эту книгу я писал в году, объявленном президентом России Годом педагога и наставника, а также 200-летнего юбилея великого педагога Дмитрия Ушинского. Учитель, тесно связанный судьбой и с Россией, и с Малороссией, писал: «Семья – это первое и самое главное воспитательное учреждение, которое приготовляет ребенка к жизни, формирует его характер и мировоззрение». Много в сегодняшней России плохо и формально работающих учреждений, да и семьи не всегда справляются с воспитательной миссией. Но про корни и семью Героя – сказать надо.

Мои дороги беспрерывно связаны с короткой жизнью и подвигом брата. Но, как ни странно, позже всего я приехал в город Пензу – на родину мамы, где она училась в гимназии, где познакомилась с отцом, где они расписались, тайно венчались, где родился Коля. У меня есть запись и выпись о браке и рождении.

Первый раз приехал в Пензу давно – как участник Лермонтовского праздника, успел посмотреть только женскую гимназию, где училась мама, и дом её сестры – тёти Муси. И только ранней и холодной весной 2022 года приехал специально – пройтись по давно исчезнувшим зримым следам родителей. Ну, а Колю вообще в три года увезли в Москву…

В последний день зимнего марта этого года, вернувшись из Пензы, подготовил для пензенских изданий очерк к 80-летию подвига 11 июля 1942 года экипажа старшего брата-Героя. Вот любопытную вещь узнал, когда писал первые строки, и уточнил, на какой же площади мемориал-то стоит? Смотрел на фото мемориала «Слава Героям» (он назван почему-то в документах Пензы «малой архитектурной формой» – ну, как павильончик в детском парке) и снова думал о том, что Герои, даже павшие, продолжают биться с теми, кто пытается перечеркнуть прошлое или политикански подправить его. Ещё на ледяном ветру с Суры узнал, что накануне Дня Победы 2018 года завершился опрос о переносе стелы «Слава Героям» с Соборной площади Пензы, которая до недавнего времени называлась Советской, в район проспекта Победы – в сквер «Журавли». Кому она помешала? Говорят, священнослужителям. Они хотят, чтобы только собор, архиерейский дом и прочие культовые здания составили сердце Пензы. Герои в нём не помещаются!

Результаты быстрого опроса были ожидаемы: инициативу, которая впервые была публично озвучена бывшим губернатором Иваном Белозерцевым накануне 100-летия Октябрьской революции (?!), оценили лишь 19,2 % проголосовавших. Странно, что пятая часть поддалась, даже ветераны нашлись, которые высказались «за». Может, губернатор и продавил бы свою идею, да был арестован за крупную взятку в разгар пандемии: экс-глава Пензенского региона находится под стражей с 22 марта 2021 года. На годовщину снова думалось: за всё приходит расплата. Запомните: казнокрады и борцы с прошлым, перечёркиватели славных дел и легенд: за всё! Рано или поздно.

Даже строки начал складывать про мемориал, где есть и фамилия моего старшего брата – уроженца Пензы:

Может, и название Советской площади вернут. Хотя собор возвели-реконструировали грандиозный. Но ведь целую бывшую Советскую Украину собираются в той или иной форме вернуть. А бойцы Донбасса сражаются под Красным знаменем и с красными повязками, как дружинники на Красной Пресне. И Знамя Победы повсюду реет вместе с ликом Спасителя. И Христос с серпом и молотом прекрасно сочетается. Он же был защитником всех труждающихся и обременённых, а не паразитов, которым несть числа!

Периферийная Россия совершенно исчезла с экранов главных каналов, да почти из всех федеральных СМИ – царят зациклившиеся аналитики, эксперты по всему и по Украине, новости про дальнейшие санкции, репортажи с мест успешных боев и куда менее успешных заседаний правительства. А там, во глубине России… Нет, не вековая тишина, как писал Некрасов, но тревога и уныние, хоть это по Писанию – большой грех.

Газета «Улица Московская» в Пензе провела еще до начала военной операции на сайте опрос. Как выразился главный редактор последней независимой (от администрации) газеты Валентин Мануйлов: «Можно сказать, что опрос не является массовым, скорее, это экспертный опрос. Но опыт показывает, что экспертный опрос, как правило, угадывает или предсказывает направления, в которых будут развиваться умонастроения и самочувствие широких масс. По результатам, на одной стороне – «оптимисты», они верят, что через год их жизнь улучшится или останется без изменений (48,3 % в совокупности). На другой стороне «реалисты», они полагают, что «главные трудности еще впереди» (73,8 %). Реалисты были правы, увы, тем более что в оценках респондентов общественные настроения имели печальный спектр: доминанты тревожности (73,8 %), усталости (69,8 %) и озлобленности (53,2 %). При этом респонденты отмечают рост, с одной стороны, безразличия (42,1 %), а с другой стороны – агрессии (41,3 %).

Цифры в совокупности – пугающие, но при беседе с Валентином Игоревичем убеждаешься, что в провинции люди привыкли выживать в любых условиях: газета-то чудом (и с поддержкой предпринимателей) выходит более пятнадцати лет без всякой помощи властей и поэтому может себе позволить и критику, и, самое главное, реальную картину положения вещей, а не благостную иллюстрацию к действиям правящей партии. Но, конечно, не изучение главных проблем и темных сторон бытия было целью моей кратковременной поездки в Пензу. Дело в том, что мой старший брат – Герой Советского Союза Николай Бобров родился в Пензе. И я снова задумался: почему никогда никто из Пензы не обращался ни к родителям, ни ко мне, младшему брату-литератору, с какими-то предложениями, вопросами, уточнениями? С предложением выступить хотя бы по книге о брате, посланной в областную библиотеку им. Лермонтова? Например, в Книге памяти Пензенской области написана полная чушь: «Николай Бобров пропал без вести». Как это «без вести»?! Через неделю после гибели была выпущена листовка о Героях-летчиках с указанием места боя, создавались школьные музеи на Карельском перешейке и в Москве, в 1965 году был открыт знаменитый памятник близ платформы Лемболово (Олег Шестинский написал поэму в журнале «Знамя»), я лично издал книгу о брате, десятки статей, стихов и песен, звучавших в телеочерках, наконец, добился через финские архивы признания останков в машине, ушедшей при пике на большую глубину, и торжественное захоронение состоялось. «Пропал без вести…» Ну, если вестей о земляке заинтересованно не искать, хотя интернет ими переполнен, то и знать ничего не будешь. Конечно, из Пензенской области в действующую армию ушли около 300 тыс. человек, из которых свыше 190 тыс. погибли, а 225 пензенцев стали Героями Советского Союза – не только рожденные на этой земле, но и связанные с нею судьбой. Так, легендарный политрук-панфиловец Василий Клочков в 30-е годы работал главным бухгалтером Пензенской почтово-телеграфной конторы, проживал с семьей в домике при почтамте. Так что Николай Бобров – всего лишь один из них, но есть ли у кого-то среди наследников семейной славы действующие писатели? Пензенские краеведы и архивисты твердо говорят: нет!

Так вот, в 2020 году, до пандемии, написал письмо прежнему губернатору Ивану Белозерцеву, но тому уже не до патриотизма было, наверное… Задержание губернатора, победившего на перевыборах с неправдоподобно большим преимуществом, стало потрясением. По версии следствия, в предковидном году за покровительство фармацевтическим компаниям он получил взяток на 30 миллионов рублей. Но эти обвинения могут оказаться лишь верхушкой айсберга: во время обысков у Белозерцева нашли в туалете около полумиллиарда рублей, происхождение которых тогда не было установлено. Следствие в Москве продолжается… Хотел я тогда побывать в городе мамы и брата, изучить кое-что, вечер провести, книги подарить. Вяло позвонил какой-то чиновник, попросил послать книгу… Коронавирус все вопросы снял! Книгу о брате послал в областную библиотеку им. Лермонтова – даже не поблагодарили, а ведь уже в самоизоляции на почту ходил с трудностями…

Пришел новый губернатор Олег Мельниченко, уроженец Пензы, в прошлом курсант Ленинградского высшего политического училища имени 60-летия ВЛКСМ внутренних войск МВД СССР. Кстати, в Пензенскую область стали приходить первые похоронки из Украины. Так, в день моего приезда в Никольске прошла панихида по погибшему во время спецоперации за пределами России Михаилу Белякову, который был призван в 2009 году в армию. Опытный нацгвардеец исполнил свой долг до конца. На траурной церемонии присутствовал губернатор Олег Мельниченко. Указом президента солдата посмертно представили к награждению орденом Мужества, навечно зачислили как героя в списки своей воинской части, сообщили в пресс-службе облправительства.

Тогда я решил сделать второй заход, как говорят летчики: снова написал бывшему курсанту, учившемуся в Ленинграде, за который пал мой брат. Пока ответа нет, но перед этим я в письме к краеведам Пензы вспомнил про адрес мамы по Садовой, 7. Получил ответ: «На наш взгляд, администрация Пензы вас вряд ли пригласит на какие-либо торжества, они про живущих в Пензе забывают! Если вы надумаете приехать в Пензу, мы, в свою очередь, можем вам провести пешую экскурсию по историческому центру Пензы. Будем рады любым дополнительным сведениям о вашем дедушке и брате. С уважением, профессор Владимир Иванович Первушкин». Я уже задавался вопросом: а нет ли в этом какой-то пугающей завершенности? Из дома № 7 вышел на свет Герой Советского Союза Николай Бобров, теперь там, после доступной гостиницы обкома, – усадьба «нового русского» за высоким каменным забором. Брата призвали с Кадашевской набережной, 26. Теперь там дорогущая гостиница «Кадашевская». Разве она поставит мемориальную доску: «Отсюда ушел на фронт…»? Я ведь владельцам тоже писал, как и в управу «Якиманка», – глухо… И так во всем! Страшновато становится под бравурные речи о патриотизме с трибун и с экрана.

Но в ветреные, морозные дни все-таки приехал в Пензу без всякого приглашения. Владимир Первушкин – историк, председатель Краеведческого общества и главный редактор альманаха выполнил обещание, показал досконально все, включая мамину женскую гимназию, в которой даже он не бывал, – там давно какой-то закрытый институт, и то место на бывшей Троицкой улице, напротив женского монастыря, где стоял дом – пристанище приехавшего по служебному назначению молодого отца… Проводил меня до музея любимого историка Василия Ключевского, где заведующий Александр Плешков поведал о трудном становлении гениальной личности. В частности, показал ведомость вступительных экзаменов в Московский университет – 16 экзаменов за месяц перед комиссией! Это вам не безликие баллы ЕГЭ. Потому и Ключевские с Менделеевыми вырастали! Было о чем подумать, что набросать в блокноте. Но и к жизни реальной хотелось прикоснуться. И вот напротив возрожденного Троицкого монастыря увидел на броском здании с фрагментом кремлевской стены вывеску – «Сталинский центр». Понял: мне сюда – в Пензенский обком КПРФ.

Поздней осенью первым секретарем Пензенского областного комитета КПРФ был избран Дмитрий Филяев, директор школы № 58 им. Г.В. Мясникова. Эту же школу окончила молодая журналистка упомянутой газеты УМ Дарья Мануйлова. Она встретилась с бывшим наставником, чтобы поговорить о новом поприще, о делах партийных и житейских. Дмитрий Олегович рассказал о своем пути в партию: «Я пришел в обком КПРФ – он тогда располагался на ул. Суворова, где сейчас находится миграционная служба, – в мае – июне 2006 года. Мне было 16 лет, я только что окончил школу. До этого я личным порядком ходил на мероприятия КПРФ: первомайские шествия, празднования 7 Ноября, митинги, но не состоял в организации. А в 2006 году вступил в комсомол». Молодого, активного студента, историка, педагога быстро оценили старшие товарищи и вот – высшая форма доверия. Молодая журналистка все выпытывала, что же ведет к борьбе, что привлекательного в идеалах? «Самое главное достижение советской власти и коммунистов, я считаю, в том, что, когда партия была правящей, люди постоянно видели улучшения в жизни. Люди чувствовали себя принадлежащими к большой семье, не отделяли себя от государства. Я недавно классический пример этого увидел. Приехал к теще, она живет в деревне. Как раз шла уборочная кампания, ехали машины, груженные зерном. Я заметил, говорю: «О, зерно убирают!» Она так равнодушно посмотрела и говорит: «Ну и что? Раньше мы понимали, что это зерно – наше, государственное, что оно пойдет во благо всего народа. Уборка была праздником, мы чувствовали себя причастными к большому общему делу. А сейчас куда это зерно пойдет? Какой-то частник продаст его, а деньги положит себе в карман».

Яркий пример, а при росте цен даже на хлеб (водка из пшеницы не дорожает!) убийственный получается. Ну и я пошел в Сталинский центр поговорить с представителем другого поколения. Прежде всего спросил у Дмитрия – бывшего комсомольца о больном: «Как себя показывает отделение Росмолодежи в Пензе?» Перед отъездом посмотрел: последняя запись на сайте Дома молодежи – про Неделю памяти жертв холокоста: «26 января в Доме молодежи в онлайн-формате состоялась встреча с учащимися образовательных организаций среднего профессионального образования в рамках акции «Неделя памяти жертв холокоста»… «Такие события потом грянули, просто новый холокост русских – и ничего…» Сразу почувствовал, что задел лидера за живое: «Помещение им выделили хорошее – бывший Дом политпросвещения. Как показывает себя официозная молодежь?! Немного занимаются волонтерской работой, собирают помощь для тех же беженцев из Донбасса, как и мы, кстати, что-то делают по этой линии, но я их действия больше в предвыборную кампанию вижу: троллят, льют грязь на коммунистов в соцсетях, топят за правящую партию. Мы вот сейчас спохватились – с вредоносными американскими платформами стали бороться, а власть сама же молодежь в этом духе и воспитывала-развращала».

Спросил его, конечно, в чем для него главная проблема, что его гнетет в состоянии общества? «Самое главное – люди перестали духовно расти, развиваться, мыслить, читать серьезные книги. Почему? Борются за выживание, работают на износ, часто – на двух работах, зарабатывают на жизнь, как только могут. Не только на себя – на детей время не хватает. Особо это чувствовал, когда директором школы был: вызовешь родителя в школу, когда уж совсем ученик пропадает, ответ один: когда заниматься? Я одна, мол, двух воспитываю, прихожу с работы – спят, ни уроков не могу проверить, ни пообщаться по-человечески. Многие у нас работают в… Москве – вахтовым методом: месяц вкалывают, две недели дома. Что они, измотанные, детям какое-то особое внимание уделят, займутся чем-то с ними развивающим? А внеклассную работу формально сейчас организуют, приписывают охват, вымучивают планы патриотического воспитания. И вообще кто и где готовит этих организаторов – советское кадровое наследство проживаем…»

Я вспомнил вслух, как работал на ниве детского туризма и краеведения под началом замминистра просвещения России Любови Балясной, бывшей главной пионерки СССР, верной читательницы «Советской России». Какие мы экспедиции, туристские слеты и соревнования закатывали с охватом всей России, краеведческую конференцию прямо в Историческом музее проводили. «Да, я слышал! – горячо подхватил сравнительно молодой педагог. – Недавно она ушла, Любовь Кузьминична»… Заговорили о системе образования, о том, что одна из диверсий Запада, внедренная нашими либералами, – Болонская система, которая, как ясно всем здравомыслящим, окончательно провалилась. И по содержанию, и по формальному аргументу: «Наши выпускники смогут где угодно работать в Европе». Смогут теперь, при вакханалии третирования и унижения любого выходца из России, всякой национальности и специальности?! «Ну, а по сути-то давно была понятна губительность этого пути, – добавляет Дмитрий, – мы, когда пять лет учились, история России, главный предмет – была разбита на периоды и постигалась методично все года обучения, а сегодня весь курс проходят-пролетают за один год. Что это за бакалавр-историк выпускается? Вообще хочу Вам сказать: все педагогическое сообщество, а скрытно – даже чиновники от образования, особенно учителя в прошлом, стоят за советскую систему образования, когда все было ясно и четко: единый отработанный учебник, продуманная методика с переподготовкой, уважение к труду учителя, а не к бюрократической писанине, отнимающей все время на развитие личности. Сегодня – тупик…

Одним из достижений своих личных считаю то, что успел как директор пробить присвоение школе № 58 имени Георга Мясникова – бывшего секретаря обкома по идеологии, куратора культуры и краеведения. Повсюду в городе его следы – от памятника первопоселенцу до музея одной картины. При нем получило развитие музейное дело и Лермонтовский праздник стал поистине Всесоюзным, при нем и узнала страна про скромную Пензенскую область. Мне сын Мясникова рассказывал, как он обдумывал и вынашивал каждый проект, как привлекал аналитиков и профессионалов, а потом советовался с народом, а уж если брался осуществлять – не остановишь…» – «Ну да, но это ведь было возможно при тогдашней кадровой политике, когда воспитывали и готовили местных патриотов, когда люди работали на перспективу, а не так, как сегодня – новый губернатор, часто со стороны, пришел – прежняя команда побоку. Потому и чувствуют себя многие временщиками и урвать стараются, пока при должности». Согласился.

Ну а общая боль при разговоре с коллегами, неравнодушными гражданами, патриотами: гибнет село, вымирает коренная Россия, провинция. Вот обобщенные данные за 2021 год. Население России сокращалось четвертый год подряд. За 2018–2020 годы оно убавилось более чем на 709 тыс. человек. В 2021 году скорость сокращения значительно увеличилась. На начало 2022 года в России жило 145,5 млн человек, что на 693 тыс. человек меньше, чем годом ранее. Убыль населения России в 2021 году побила рекорд 2002 года, когда оно сократилось на 686 тыс. человек. Естественная убыль впервые за послевоенные годы превысила миллион человек, миграционный прирост компенсировал ее только на треть. Наиболее значительно в 2021 году увеличилось население Севастополя (38 %), продолжало довольно быстро расти население Ленинградской, Калининградской и Московской областей (7–9 %). В абсолютном выражении наибольший прирост населения в 2021 году зафиксирован в Московской области (57,4 тысячи человек). Не ахти – небольшой городок. Но – внимание! – ускорилась убыль населения Орловской, Саратовской, Тамбовской, Владимирской, Тверской и, конечно, Пензенской областей (14–17 %). Это ж коренное русское население, которое никакими мигрантами не возместишь.

А времена ожидают еще более трудные. Шел к вокзалу – с Суры дул ледяной, пронизывающий ветер… Снова увидел вывеску Литературного музея «Лермонтов – судьба поэта-воина». Только на них и надежда – на светочей наших, на героических предков, на неунывающих подвижников на ниве культуры. Ну, и на Героев – хранителей отцов. Они пример не только доблести, но и отношения к своим родителям!

Прежде всего благодарен родителям за то, что в семье память о Николае была святой! Все его письма и мельчайшие следы памяти были сохранены, а ведь труднейшие времена пережили, когда не до архивов было, переехали из Замоскворечья в Перово. А всё – в заветной коробке. Николай погиб почти за три года до моего рождения. Мне сейчас на много-много лет больше, чем было тогда ему, но память и неотступные мысли о вечно старшем брате до сих пор помогают в обретении и просветлении главного чувства солдата и писателя – чувства Родины. В связке полученных матерью писем военных лет хранится лишь одно пожелтевшее письмо со словами о подвиге: «…Посылаю Вам грамоту Президиума Верховного Совета СССР о присвоении Вашему сыну звания Героя Советского Союза для хранения как память о сыне-герое, подвиг которого никогда не забудется нашим народом… М. Калинин». Все остальные письма – от Коли. В них почти ни слова о войне, трудностях, усталости.

Время самых тяжелых боев начальной поры войны совпало с тяжелыми годами испытаний для нашей семьи. Мать была разлучена с отцом и с оставшимися дома, в прифронтовой Москве, дочкой и сыном. Она была осуждена за копеечную растрату, когда работала бухгалтером, а времена были суровые. Отбывала она наказание на границе Мордовии и родной Пензенской области. Письма старшего сына связывали их всех друг с другом. Так получилось, что юный летчик, чьи сверстники в наше время порой еще только пытаются обрести самостоятельность, больше думал не о себе, ввергнутом в огонь войны, а о далеких близких. Не сам ждал поддержки, а стремился дать это другим.

«Я не умею, дорогая, красиво писать, о своих переживаниях, не умею выкладывать душу на бумаге, но поверь – мне невозможно привыкнуть к мысли, что ты будешь вынуждена терпеть такие лишения… А каково сознание невозможности помочь тебе? Помочь матери, которая сделала для меня все, что было в ее силах. Но ничего! Помни, где бы ты ни была, какие бы огорчения ни терпела, я душой всегда с тобой. Твое горе – мое горе, твои трудности – мои трудности.

Еще раз прошу тебя беречь свое здоровье, больше думать о счастливом будущем. А оно будет таким!»

Он воевал за это будущее и не был многословен, когда писал о себе: «У меня все по-старому. Жив, здоров, бодр». Только несколько слов об ордене. А тот бой в самом начале войны принес экипажу славу. Семь бомбардировщиков без истребителей прикрытия вступили в бой с двенадцатью «мессерами». Первым принял на себя атаку экипаж ведущего – капитана Алешина. Стрелок-радист Бобров, привязав к ноге люковый пулемет, вел бесприцельный обманный огонь, отпугивая гитлеровцев из-под хвостовой части, а из турельного вел – прицельный. Три вражеских истребителя были уничтожены экипажем. Весь полк побывал около машины, получившей более полусотни пробоин. Только на земле заметили, что пулей раздробило Коле правую часть шлемофона. Рваные следы пуль остались и на комбинезоне.

– В счастливой сорочке ты родился, – сказали тогда ему боевые друзья.

Мутноватая фотокарточка той поры. Молодой летчик в шлемофоне и комбинезоне у карты боевых действий. На обороте подпись: «Дорогой мамочке, увы, о самых тяжелых днях от горячо любящего сына». И снова уверен, не о своих фронтовых тяготах вспомнил он.

А вот письмо отцу, полное благодарности за дни, проведенные в лесах Подмосковья, за рассветы у чистых и рыбных тогда речек.

«У меня все по-старому. Особых новостей нет. Только вот весна действует. Как никогда, часто вспоминаю былые времена, наши бесконечные походы. Хорошие были дни! Так хочется их повторить. Это было бы настоящим счастьем».

Не дождался он этих счастливых дней. Не увиделся больше ни с родными, ни с первой своей любовью. Эта женщина – Ирина, ставшая художницей, заходила к нам в полуподвал на Кадашевской набережной, но не могла видеть меня без слез. Так часто бывает, что первый и последний сыновья внешне очень походят друг на друга. А он ведь даже не узнал о моем существовании. Как странно: я боготворю своего старшего брата, все время говорю о нем, – а он ушел из жизни. Может, только поэтому я и появился на свет у немолодых уже родителей.

«Милый папаша, одновременно с твоим письмом получил письмо от мамы. Вы словно сговорились: содержание писем почти одинаково, с той лишь разницей, что в твоем – речь о мамаше, а в ее – о тебе. Так радостно от этого родства. Ты не можешь себе представить, как хорошо у меня на душе.

Только в одном вы оба одинаково неправы: в чересчур отрадном мнении обо мне, я его еще не заслужил, но постараюсь в будущем оправдать. Принимаю его как общие ваши пожелания. Жду от вас с нетерпением подробных писем. Они мне сейчас нужны больше, чем когда-либо. Не смотрите на меня, что пишу мало (не хочу сказать – редко), ибо трудно передать переживания мои в размерах письма, допускаемого цензурой. По-моему, лучше – короче, чаще и правдивей».

Ответ на это письмо уже не застал адресата в живых…

Я редко достаю эти письма – сердце не выдерживает, не может вместить любви, бескорыстия, тревоги, льющихся с листков, торопливо исписанных карандашом. А еще почему-то они воспринимаются мною как укор за минуты собственной слабости, душевной лени, безответственности. Сколько ездил и ходил я по России, служил связистом, косвенно продолжив военную специальность старшего брата, прошел дорогами учений и маршей, учился, работал, а все мне кажется, что не достиг я еще той любви к Родине, той ясности мироощущения и самосознания, которая угадывается по письмам брата. Вот что он писал в девятнадцать лет брату и сестре, после довоенного, майского парада: «Лида и Толик! Не так давно я летал над вами, кричал по радио: «Толик, посмотри вверх! Махни флажком!» Ты слышал меня, Толик? А самолеты видел? Красиво шли? Наш полк получил благодарность от наркома обороны за отличный строй. Вот что значит выучка и старание!

Ну а чем вы сейчас занимаетесь, чему учитесь? Перед вами целая – жизнь, а для того, чтобы хорошо ее прожить, нужно много учиться, много работать. Все, что дается без труда, – не нужно, вредно, губительно».

Ну, а главные письма, раскрывающие и биографию, и душу брата – в письмах любимой однокласснице Ирине Старичковой, но о них позже.

Письмо Ирине Старичковой (49-е в её пачке писем) – Старая Русса 9.04–40: «После нескольких дней скитаний, переездов, наконец, попал на новое место. Правда, оно ещё не определённо, не окончательно, но… есть шансы (и довольно большие) полетать (!) всё остающееся после учёбы время. Итак – я в школе мл. авиаспециалистов. Осталось пройти мед. комиссию, которая решит мою участь. Конечно, волнуюсь.

Старая Русса – небольшой провинциальный городишко, в двухсот с небольшим км от Ленинграда. Всё старое (по крайней мере, на внешний вид) сохранилось в полной неприкосновенности. Недалеко – Новгород, пересечённый Волховом, та же картина.

Однако, место курортное (!).

1. Есть санаторий довольно большой. Из других достопримечательностей можно отметить 2 собора (больше пока что и не знаю).

2. В здешнем музее хранится чернильница Петра I, имевшая честь засниматься в фильме, его имени посвящённом.

3. Здесь продолжительное время жил и творил Достоевский.

На этом, за недостатком сведений, я кончу давать характеристику Ст. Р.

Как только станут известны результаты медкомиссии, напишу тебе самое подробное письмо, независимо от её результата.

Вот, дорогая, как неожиданно всё получается. Сам не ожидал.

Адреса пока что не посылаю (не имеет никакого смысла). Насчёт специальности могу сказать только одно: не лётчик.

Не волнуйся, всё складывается не дурно и благополучно. Жди письма.

Целую и крепко обнимаю.

Всегда твой Николай».

Ну что ж, время упомянуть об этом замечательном городе. Старая Русса стоит на трех реках – на правом берегу реки Полистьи, впадающей в озеро Ильмень, при слиянии с ней рек Порусья и Перерытица. Но и в образном, а не только зрительном восприятии город лежит на трех плавных течениях – глубокой реки памяти, целебной реки, проходящей через солёные озера, и неспешной реки провинциальной жизни. Я испил из всех трех.

В том году первого длительного приезда в Старую Руссу, ко Дню защитника Отечества, я получил огромный личный подарок: в московской школе № 342 на большой Почтовой улице, где была когда-то пионерская дружина имени Героя Советского Союза Николая Боброва и его музей, сменилось руководство, пришла молодая талантливая директриса Любовь Евгеньевна Хичанова (хорошую песню о школе сочинила!), энергичная учительница истории Вера Ивановна Перцева, и новые наставники вместе с членом совета ветеранов Николаем Александровичем Барабановым разыскали меня, чтобы встретиться, показать возрожденный школьный музей боевой славы, познакомить с ребятами-старшеклассниками. Теплая встреча со стихами и песнями состоялась, энтузиасты стали хлопотать, чтобы управа «Басманная» помогла установить на здании школы мемориальную доску в честь героического выпускника. Нет, не умирают на Руси память и слава! Потому и стоит еще держава, пока не выбита из-под ног почва. В геологии она называется замечательно, как здесь, в Старой Руссе – Русская платформа. На 60-летие Победы мы встречались с выпускниками школы всех поколений. Именно тогда меня и нашла Ирина Владимировна Старичкова – школьная единственная любовь Николая, чтобы всколыхнуть память и поделиться святыми для нее реликвиями через много лет после гибели Коли…

Приходят в жизнь новые поколения. Что увидят они в дороге и в родном городе, что найдут в наших музеях, книгах и интернете? Вот о чем думал, проходя по улицам древнего города, где находился аэродром и казарма вечно старшего брата.

В Старой Руссе я как-то неожиданно снова погрузился в непрекращающийся спор о том, кто же такие русские, почему русь перечисляется в летописях наравне со словенами, призывали ли предки варягов «володеть ими», да и вообще, а кто же сами эти варяги? Нормандская теория, как и южнорусская версия названия народа по речке Рось, местными патриотами, учеными мужами Северо-Запада решительно отвергается. Может, и нынешнее поведение натовских «норманнов» и Украины этому способствует. Погружаясь в мир преданий и названий Приильменья, вдыхая его солоноватые, как будто от женских слез и трудового пота, ветра, ощущаешь, что, пожалуй, история, топонимика, этимология – на их стороне. Почётный гражданин Ейска Генрих Анохин, прошедший за 20 лет аж 17 маршрутов через все волоковые пути варягов-русов из Ильмень-озера (он убежден, что именно оно – Варяжское море, а не Балтийское) в бассейны главных рек, называет антинорманнистами «только тех, которые в объективных поисках фактов нашли и отстаивают свидетельства того, что варяги и тождественные им русы – славяне». Этой теории придерживались многие историки от Д.И. Иловайского до нашего современника А.Г. Кузьмина.

Внук инженера курорта Ивана Яшкичева, репрессированного в 1938 году, доктор наук, профессор В.И. Яшкичев предлагает рассматривать название древнего города Руса, «как аббревиатуру – результат слияния первых звуков слов РУЧЕЙ СОЛЁНЫЙ. Таким образом, РУСА – это название территории, где получали соль». Самоназвание населения – РУСЬ, как весь или жмудь, ну а для обозначения со стороны использовалось прилагательное – РУССКИЙ, которое перешло на весь народ. Члены Старорусского землячества тоже издали книжку о тайне названия, где предлагают рассматривать название приильменской Русы, возводя его к древнебалтийскому корню, выражающему идею красного цвета (сравни литовское rausvas – «красноватый» или латышское rusa – «ржавый»). С соборного холма я глянул на Порусью, которая на открывшихся отмелях краснела ржавой водой, и – поверил этой версии. Как бы там ни было, любая из этих выстраданных теорий не несет этнического примата, национального ограничения, по любой из них – русский не столько кровь (славянская, балтийская, угрофинская), сколько принадлежность к уникальной местности, речному краю, роду деятельности, то есть к выпавшей или выбранной общности, которая складывалась веками неустанного труда, страшных испытаний, самобытного творчества. В этом смысле можно спокойно воспринять письмо ученого из американской Атланты А. Панова, который вступил в обсуждение «Русского вопроса» на страницах «ЛГ»: «Ведь в генетическом плане не понятно, кто мы, русские, есть. Нужно учить людей, что мы суперэтнос, что лозунг «Россия для русских» звучит глупо и преступно». Прочитал это, почти согласился, пошел гулять и у памятника Ленину, подаренного городу земляком – народным художником СССР Н.В. Томским, встретил двух рушанок – курносых, кровь с молоком, в норковых несуразных и старящих шапках, в приталенных зимних пальто с припуском. Эх, вот сила и красота кустодиевская, русская, даже нелепым нарядам не подвластная! Стоп, как русская? Ты же в центре торговых да исторических путей, ведших к смешению племен, в колыбели суперэтноса, складывающегося веками… Наверное, так, но вот ужасно жалел, что фотоаппарата с собой не взял для нежданного этюда с бесспорным названием «Старорусские красавицы». Наверное, все-таки есть нечто более глубинное и победительное, чем плоская теория происхождения?

Вспомнил сразу, как после выхода «Толкового словаря…» Владимира Даля его однокашники и друзья (некоторые из них хлопотали о вручении Далю почетного диплома Дерптского университета и немецкой премии – русские университеты на великий труд не отозвались!) потребовали от признанного мастера словесности, Казака Луганского, как подписывал он художественные произведения, хранителя народного языка категорического ответа, кто он – русский или немец? Ответ Даля был весом и афористичен настолько, что стал краеугольным в бесчисленных спорах по острейшему национальному вопросу с бесплодными вычислениями «полтинников» или «чистокровных»: «Ни прозвание, ни вероисповедание, ни самая кровь предков не делают человека принадлежностью той или другой народности, Дух, душа человека – вот где надо искать принадлежность его к тому или другому народу. Чем же можно определить принадлежность духа? Конечно, проявлением духа – мыслью. Кто на каком языке думает, тот к тому народу и принадлежит. Я думаю по-русски». Не только филологически по-русски, как еще думает и пишет сам автор письма, но глубинно, с осознанием того, что русский – не столько национальность, сколько судьба. В этом смысле Россия, конечно, должна быть в первую голову – для русских, для тех, кто осознает себя частью ее судьбы до смертного часа, а не пребывает по тем или иным причинам-соображениям в «этой стране» или поучает из-за рубежа. Ничего глупого и преступного тут нет.

И это еще острее понимаешь на Русской платформе – скудной, продуваемой всеми ветрами, но столь дорогой для своих неприхотливых детей. Что с ними ни делают, как ни обманывают лживыми посулами, ни унижают безразличием, необъяснимой нищетой – выживают, работают и даже творят, думая по-русски, борясь с навязываемыми, чуждыми ценностями! Снова вспомню в заключение Михаила Пришвина: «В моей борьбе вынесла меня народность моя, язык мой материнский, чувство родины… Ничего с этим не сделаешь, и меня уничтожат только, если русский народ кончится, но он не кончается, а, может быть, только что начинается».

Не просто суперэтнос, а великий русский народ, с гордым именем которого перекликается название города на ладони равнины – Старая Русса! Один из лучших представителей этого народа – мой старший брат – не только отважный воин, но и замечательный сын. Вот ещё доказательство – письмо из Старой Руссы маме в места не столь отдалённые: «Дорогая мамочка! Получила ли ты от меня письмо с фотокарточкой? Получила ли ещё более ранние письма? Что меня крайне беспокоит.

Чтобы не повторяться, начну сразу рассказывать о себе. С некоторых пор жизнь моя стала несколько мрачной, приходится надеяться лишь на возможные поездки в Москву в мае и в очередной отпуск. Ничего существенного за этот период не произошло, москвичи стали понемногу забывать меня. Папа на письмо не ответил, Лида вообще молчит. Поздравил Толика, послал ему 30 рублей, и снова молчок. Что с ними, где они – аллах ведает. Кажется, быстрее да и подробнее будет узнать через тебя, несмотря на то, что от тебя до Москвы дальше в 4 раза, а до меня в 5 раз, чем от Руссы до Кадашей. Обидно. Сообщи мне что-либо о них!

Иринка пишет регулярно и так же регулярно передаёт тебе приветы. 6 февраля ей исполнится 20 лет, сегодня отважился и написал ей поздравительное письмо. Вот, пожалуй, и всё о себе. Здоровье не шатается, крепкое словом.

Очень рад за тебя, что ты избавилась от этих дров. Пиши о своей жизни подробнее. Есть ли в твоём распоряжении предметы первой необходимости: мыло, папиросы и т. д. И можно ли тебе их прислать? Обязательно об этом сообщи, только чур не обманывать. Если не получила карточку, сообщи, повторю попытку. Словом, буду бомбить до тех пор, пока не достигну цели.

Ещё хотел спросить тебя, не нуждаешься ли ты в 2–3 художественных произведениях. Можно было бы тебе их переслать. Всё-таки на неделю, да развлечение. Пиши обо всём, что тебе не хватает, и я, хоть не миллионер, но в несколько месяцев понемногу смогу кое-что тебе переслать. Не забывай, дорогая, что я получаю около 200 рублей, кроме того, деньги эти валятся между пальцев незаметно для меня. Знаешь сама мой характер. А еды мне хватает и без них по горло.

Сегодня выходной. Думаю сходить в кино и на репетицию. Занятий, как видишь, много. В рабочие дни приходится крепко работать. Чтобы оправдать доверие, которое мне здесь оказывают. Пока я на хорошем счету.

Да, мама, сообщи, как часто к вам приходит почта. Каким образом её доставляют?

Ну, будь здорова! Береги себя.

Крепко целую твой горячо любящий сын Коля.

2.2—41».

Снова читаю это письмо, и сердце перехватывает: собирается на свое курсантское довольствие и посылку собрать, и книги послать!

Образцовый сын…

В этой главе пришло время рассказать о нашем отце – участнике легендарного Брусиловского прорыва, столетие которого отмечалось летом 2016 года. Не знаю, что батя успел рассказать Коле о своих фронтовых годах, а вот мне поведал до обидного мало. Я ведь родился у немолодого отца, который вообще после гибели старшего сына считал, наверное, неуместным повествовать о своей храбрости. Потому я и написал ещё в те годы, когда не было принято славить подвиг наших солдат в Первую мировую, стихотворение «Жизнь отца»:

На своих дорогах по Украине – Галиции, Волыни, Карпатам – я не раз проходил по следам брусиловских героев и моего отца. Любитель «особых папок» на телевидении Леонид Млечин, помню, взялся рассуждать на серьёзную тему: «В этом году будем отмечать годовщину начала Первой мировой войны, которую при советской власти фактически вычеркнули из народной памяти. А ведь когда она вспыхнула, именно украинский вопрос приобрел особую остроту. Украинцы были расколоты между двумя империями – Российской и Австро-Венгерской. Обе желали привлечь украинцев на свою сторону. То было сражение за умы и сердца миллионов людей. Западные украинцы, в Галиции, принадлежали к униатской, то есть греко-католической церкви. Царское правительство униатской церкви не признавало. Неудивительно, что ее глава Андрей Шептицкий обратился к пастве с призывом защищать Австро-Венгрию и сражаться против России: «Идет война между нашим императором и царем Москвы. Войну ведут за нас, ибо московский царь не мог стерпеть того, что в австрийском государстве у нас есть свобода веры и народности; он хочет вырвать эту свободу, заковав в цепи. Мы Божьей волей связаны с австрийской державой и династией Габсбургов»…

Вот как всё просто у Млечина! – «борьба за украинцев». Но, во-первых, термин «украинец», особо насаждавшийся Бисмарком, тогда ещё не прижился, в местах боёв и в армии по обе стороны люди называли себя русскими, малороссами, русинами, ну, поляками, евреями или галичанами. В 1917 году, уже после революции, пришлось целую политическую кампанию проводить, разъясняя, кто такие украинцы. А во-вторых и в главных: большая часть тех, кого потом стали называть украинцами – до 4 миллионов! – воевали на стороне Российской империи. Это относится и к тем, кто жил на территории Австро-Венгрии, но не желал быть под пятой Габсбургов. Потому-то австро-венгерские солдаты и здесь творили зверства по прямому приказанию командования. По данным составителей «Талергофского альманаха» (был прообраз фашистских концлагерей в Талергофе), всего в результате австро-венгерского террора на территории Галиции, Буковины и Закарпатья пострадали 120 000 человек. Было убито около 300 униатских священников, заподозренных в симпатиях к православию. Так что и половинчатая вера не помогла! Да, эхо Первой мировой и сегодня грохочет по Украине.

Летом 2013 года, до майдана и после объявления 1 августа Днём воинской славы России, побывал на Волыни, где начинался легендарный прорыв, в Луцке, который был взят нашими войсками дважды. Там, конечно, память о Первой мировой проступает зримо – от могучих бетонированных укреплений на берегах рек и окраинах сёл до Музея военной техники в столице Волыни, от старых улочек города до выставки в Ковеле. Только на Волыни узнал, к стыду своему, что «в Першу світову унтерофіцер Чапаєв служив у 326-ому піхотному Бєлгорайському полку». В боях между пунктами Цумань и Карпиневка 27 сентября 1915 года Василий Иванович Чапаев был ранен и отправлен в госпиталь.

В описании боёв и ранений Чапаева упоминается селение Карпиневка (правильное название Карпилівка), которое лежало на окраине Цуманя, и село Скречетовка (правильное название – Скреготівка), оно лежит недалеко от Цуманя, на окраине Цуманськой пущи, куда мы ещё возвратимся, а пока отправимся, можно сказать, на противоположный, южный фланг фронта наступления – в Тернополь.

Боевые действия 7-й армии отца начались там 26 мая (8 июня по новому стилю) 1916 года. Выполняя приказ командующего 7-й армией генерала Щербачёва о наступлении, авангардные части 2-го армейского и 2-го кавалерийского корпусов сбили 15-ю пехотную дивизию австрийцев на восточном берегу реки Стрыпа и отбросили ее на западный берег этой реки, захватив 900 пленных. Одновременно, развивая успех 2-го армейского корпуса, левофланговая 41-я пехотная дивизия 16-го армейского корпуса взяла сильно укрепленную позицию противника у Трибуховцы. Вся укрепленная полоса австрийцев на фронте к северу от Язловец до Трибуховцы включительно и по глубине до Стрыпы была взята 2-м армейским корпусом. Южнее Язловец части 2-го кавалерийского корпуса, войдя в прорыв, с утра 26 мая перешли реку Стрыпа и вышли на фронт Лешанце, Скоморохи, Сокулец, река Днестр. Все части за три дня боев были сильно утомлены и расстроены. Ясно выявилась тактика действий противника. Он оборонял первую линию окопов пулеметным и артиллерийским огнем, сохраняя живую силу в глубине для контрударов. Для противодействия такой тактике со стороны наступающего необходимы были резервы и умелое их применение. Однако у командующего 7-й армией резервов уже было недостаточно для того, чтобы решительно развивать успех.

Генерал Щербачёв был выходцем из дворян Петербургской губернии. Поступил в 3-е Александровское военное училище, откуда переведён в Михайловское артиллерийское училище, которое окончил в 1876 году. В апреле 1915 года генерал Щербачёв был назначен командующим 11-й армией на Карпатах. В октябре 1915 года был произведён в генералы от инфантерии, назначен генерал-адъютантом и командующим 7-й армией Юго-Западного фронта. Под его командованием и воевал мой отец – поручик Александр Бобров в составе 171-го пехотного Кобринского полка. Ещё 7 января 1811 года, при учреждении внутренней стражи, был сформирован Гродненский внутренний губернский полубатальон, а 27 марта в нем была сформирована 3-я рота, 17 июля 1814 года, за век до Брусиловского прорыва, полк был приведён в шестиротный состав и 14 июля 1816 года был назван Гродненским внутренним гарнизонным батальоном, а 13 августа 1864 года – Гродненским губернским. В 1898 году приказом по военному ведомству полк был переформирован в четырёхбатальонный полк и наименован 171-м пехотным Кобринским. Полковой праздник – 1-й день Пасхи. Знамя простое с надписью «1811–1911» с Александровской юбилейной лентой. Вот и все скупые сведения о полке, названном в честь суворовского города-крепости Кобрина на Полесье, где воевали Гумилев и Блок…

Монастержиска, река Барышка – памятные и особые для меня названия. Я родился после гибели под Ленинградом в августе 1942 года старшего брата – Героя Советского Союза Николая Боброва, когда отцу исполнилось уже 50 лет. Только после смерти отца с горечью понял, что офицер царской армии, раненный в Карпатах и награжденный орденом Анны и шашкой с лентой «За храбрость», никогда этим вслух не гордился и даже не рассказывал мне, подростку, об этих сражениях (ну, разве байки какие-нибудь): то ли они казались ему незначительными по сравнению с героической гибелью старшего сына Николая, то ли он понимал, что лучше об этом не распространяться, не подставлять младшего сына: Первая мировая оставалась, мягко говоря, непопулярной войной. Между тем «Воспоминания» Брусилова уже тогда издавались, а отец моего киевского друга вспомнил, что в Русском театре имени Леси Украинки после войны смотрел пьесу Ильи Сельвинского «Брусиловский прорыв».

Лишь после смерти отца нашел в бумагах пожелтевший «Послужной список» с двуглавым орлом и перечнем боев на Тернопольщине и в Карпатах: «Участвовал в боях в составе 171 пехотного Кобринского полка на р. Барышке – июня 21 и 22 1916 года; на р. Коропец – с июля 15 по 19; у хребта Магура в Карпатах с августа 6 по 10; на перевалах Карпат с августа 11 по сентябрь. В бою 1 сентября 1916 года у высоты 1724 (в Карпатах) ранен. Широкая рваная рана правой стороны шеи, сильные ранения правого плеча и правого предплечья, правой ушной раковины и части спины». Осколки разрывного снаряда вошли через спину в легкое и темнели на рентгеновских снимках, вокруг одного из них потом и образовалась раковая опухоль. Ну а на батины глубокие шрамы я всегда смотрел в Кадашевской бане и на селигерской рыбалке со смешанным чувством ужаса и восторга. Первая запись в послужном списке – сражение в районе Поповой могилы – мая 27-го (9 июня по новому стилю) 1916 года – на пятый день начала грандиозной операции. Впервые о ней я услышал, конечно, от отца, а потом читал многие книги и материалы, которые перечислены в библиографиях этих книг.

Не успел в детстве и юности подробно расспросить хотя бы о боевом пути отца, о городах и весях на фронтовых дорогах. Пришлось через много лет по «Послужному списку» (а всё ли мог описать полковой писарь?) устанавливать этот путь, мы вместе с моим армейским другом Вадимом решили повторить его от Тернополя, от центра города, где молоденький офицер сфотографировался со своими однополчанами, что и обозначено на коричневатом фото, до затяжных и уже безуспешных боёв в Карпатах. Теперь в Тернополе высится памятник князю Даниилу Галицкому, всё его бывшее княжество является ополотом украинского национализма.

Началась дорога по Галиции, по тем местам, где немалая часть населения воевала на стороне Австро-Венгерской империи, где в годы Второй мировой формировалась дивизия СС «Галичина», где стоят памятники павшим советским солдатам и партизанам, а рядом – кресты сечевым стрельцам и воинам УНА-УНСО с надписью «Героям слава!». В Тернополе я обратился за помощью к коллегам из государственной телерадиокомпании, расположенной недалеко от торжественного памятника князю Даниилу Галицкому. Председатель Роман Заяц любезно предоставил машину и талоны на подорожавший бензин, позвонил в газету райцентра Монастыриска – конечного пункта дороги по Тернопольщине, что-то стал рассказывать редактору по-украински. Мой армейский друг Вадим потом удивлялся: «Представляешь, он сказал: тут журналист из Москвы хочет написать про какой-то Брусиловский прорыв. Я не ослышался: именно про какой-то!»

Зато сотрудник телекомпании Роман Гайдуцкий за рулем «Славуты» (разновидность «Запорожца» с корейским уклоном) про Брусиловский прорыв прекрасно знал: его дед воевал в Галиции с русскими войсками, попал в плен, был отправлен на работы в Херсон, потом в составе войск Петлюры прошел с боями по Украине, вернулся в родные края, мирно плотничал, вступил при советской власти, правда под страхом смерти, в колхоз: «В органах знали: если Мартын пойдет – все пойдут!»

– Значит, не всех петлюровцев репрессировали?

– Да он потом и колхоз возглавил и до 80 лет дожил! – засмеялся Роман Павлович, отслуживший восемнадцать лет на родяньском Тихоокеанском флоте.

Дед его прожил дольше моего отца, с которым воевал на этих зазеленевших просторах, – отметил я про себя и попытался вернуться в мыслях почти на век назад…

Среди семейных реликвий у меня дома хранится небольшая фотокарточка, на которой изображено три молоденьких офицера в форме царской армии. Крайний справа – мой отец, поручик Кобринского полка. Они снимались, наверное, в Тарнополе (так тогда писалось), перед самым наступлением, судя по беззаботным лицам, еще не зная, какой кровавый и славный путь им предстоит…

Я описал этот путь подробно в книге «Брусиловский прорыв» (издательство «Вече», 2015), за которую был награжден премией «Прохоровское поле».

Роль малой родины в биографии и судьбе каждого человека – огромна. Но почему-то под этим понятием часто выступает деревня, малый городок, заповедное место на большой карте. В моём паспорте как место рождения обозначена станция Кучино Московской области. Там в конце войны работал в санатории-госпитале отец. Теперь Кучино – окраина города Железнодорожного, прежней Обираловки, где бросил под поезд Лев Толстой свою любимую героиню Анну Каренину.

Мне позвонила из музея Железнодорожного его заведующая Наталья Ситникова и попросила прислать автобиографию, добавив туда текстуально поподробней «кучинский период». Я посмеялся, хотя знаю, что был крещён в Николо-Архангельском храме по адресу: Балашихинский район, ст. Николо-Архангельская, Черная дорога улица, 16-а. А как мне нравится – Чёрная дорога. Так ведь и иду по ней всю жизнь…Николо-Архангельский храм никогда не закрывался и был единственным действующим храмом в округе в годы гонений на православную церковь. В храме сохранились и древние святыни, привлекающие многих прихожан и паломников: Казанская икона Божией Матери, иконы Св. Николая и Архистратига Божия Михаила. При храме находится одно из самых больших московских действующих кладбищ. Добрые традиции духовного просвещения живы в Николо-Архангельской церкви и в наше время: клирик этой церкви священник Александр Козырев не только сам ведет занятия в воскресной школе храма, но и является ответственным секретарем комиссии по религиозному образованию и катехизации Балашихинского благочиния. Настоятель храма, протоиерей Евгений Сидорычев – один из старейших клириков благочиния.

Вот сюда-то в 1944 году принесли меня крестить батя мой – бывший поручик Кобринского полка и дядя Витя, который тоже воевал в Первую мировую, а потом и Вторую мировую встретил в строю. Что из этого получилось? Читай мои стихи:

Спасибо, дядя Витя. Уверен: спас для того, чтобы хоть один из большой семьи мог рассказать, что мы, Бобровы – всегда были опорой и солдатами нации. Мы брали Карпаты и Румынию, мы защищали Ленинград, мы были всегда в строю и на передовой, а теперь какие-то рвачи, чужеродцы и проходимцы исковеркали и обгадили мою державу. Я ненавижу и Ельцина, и его наследничничков… Ты, офицер царской армии, с гордостью носивший на лацкане и два ордена Красного Знамени, даже не знаешь, что делается сегодня в нашей стране. Дядя Витя, мне не хватает тебя, моего бати, чтобы вы могли сказать честное слово, понести всех пигмеев по кочкам, как умели в Замоскворечье! Они уничтожают память и рассказывают мне про прошлое страны, где прославляли, мол, только одного героя. Но я ведь помню, как вы с отцом сидели над газетой «Правда» и с бесстрашной усмешкой подчёркивали цветным карандашом упоминания имени Сталина, говоря, что авторы хвалебных статей – идиоты, лизоблюды, что великий человек, выигравший Вторую мировую (а вы – участники легендарного Брусиловского прорыва просто и не могли не понимать роль Верховного!), не нуждается в их лести, и они только вредят ему. Теперь наследники этих же прихвостней поют осанну таким ничтожествам, что и упоминать – позорно. Дядя Витя, хохотни, как ты умел, скажи своё знаменитое «Ну, конечно, Сашок, ну, конечно!»

Я посвящаю эту книгу и тебе, дядя Витя, и отцу моему Александру Николаевичу, носившему в теле восемнадцать карпатских осколков, и старшему брату Коле – таланту и Герою русского народа. Я постоянно пишу, нахожусь в дороге, постигаю и отстаиваю Россию, даже вот издаю эту книгу – только ради Вас. В ней, конечно, хочу рассказать о подлинной малой родине себя. Москвича, да и брата Николая – о достопамятном, воспетом не в одной книге Замоскворечье. Но и брат – успел!

Во всех донесениях и свидетельствах рокового дня гибели экипажа в июле 1942 года говорится об облачности и низком полёте уязвимого бомбардировщика Пе-2, а вот описание безоблачного, но такого горького весеннего дня 1941 года. «Приближается праздник 1 мая, день свидания с Москвой. Хоть с высоты посмотреть на знаменательные места, улыбнуться в ответ на молчаливое их приветствие, упиться мыслью, что ты здесь рядом, почувствовать эту горькую близость… словом, посмотреть! 12 часов и самолет взвился в лазурное небо. Курс на Москву. Промелькнул город Калинин, Клин, начались исхоженные, знакомые места; сколько раз я посещал эти реки, озера, леса, сколько верст избродил по этим местам! Видно на 35–40 километров вперед. Глаза напряжены. Еще не долетели до Химок, а из молока тумана медленно вырисовывается профиль родного города, столицы дум моих, мечтаний, воспоминаний, желаний. Вот она, красавица! Полтора года не видел я тебя, не ходил по твоим улицам, не наслаждался твоей величавостью! Полтора года не пожал я руки ни одному из дорогих мне твоих жителей, не смотрел в их ласковые глаза. Теперь ты передо мной. Еще несколько минут, и первые твои улицы будут вихрем пролетать под моей машиной. Вот и стадион «Динамо», его трибуны пусты, еще рано, сейчас все – в центре. Взор жадно ищет знакомые кварталы. Вот и улица Горького. Ее широкая мостовая сплошь покрыта черными крапинками – это москвичи. А справа – Арбат, там институт; рядом ЦПКиО. И все – точно на ладони. Кругом посмотришь – конца края не видно. Далеко в синеватой дымке скрываются окраины. Велика ты Москва!

«Сейчас над Красной площадью появятся самолеты. Уже слышится рев моторов», – торжественно звучит радио, и мой самолет – над Историческим музеем, на площадь медленно, сонно ползут тяжелые, неуклюжие танки.

Вот и Красная, рядом – Кремль. На часах 13 часов 31 минута (это на моих, в машине). «Медленнее, медленнее, – просит голос внутри бессердечную машину. – Дай упиться величественным зрелищем любимого города, освещенного ласковыми лучами майского солнца».

Промелькнула лента Москвы-реки с серыми поясами мостов. Сейчас Кадаши, родной дом. Вот и он… Сколько и печальных, и радостных событий связано с виднеющейся внизу мизерной коробкой. Никогда она не была она так дорога (может быть, и не будет), как в эти считанные мгновения. Хочется увидеть родные лица… на память пришла мамаша. Бедная, ее лицо полно мук, оно неузнаваемо. Образ ее заслонил Москву! Где она?

Но вот снова взор устремлен вниз. Там – Подольск. А душа неспокойна, не удовлетворена: еще не сделано самое главное. И самолеты, послушные ее движению, разворачиваются на Москву, плывут над шоссе Энтузиастов. Вот и знакомые две вечно дымящие башни. Грудь готова разорваться – впереди, чуть левее самое дорогое – знакомая группа домов. Как хорошо она выделяется с воздуха! Там Иринка, там ты… Понимаешь мое состояние? Какие-нибудь 3–4 километра разделяют нас. Хочется кричать: «Люблю! Слышишь, – люблю!» А снизу слышится: «Да! Тоже!»… Передо мною ты, я отчетливо вижу твои глаза, полные радостных слез, и чем дальше уносят меня самолеты, тем печальнее становится твой взор, и слезы радости превращаются в слезы горя.

Нет, мое перо бессильно перед величием переживаний и чувств, охвативших всё моё существо… Еще несколько кругов над противоположной оконечностью Москвы, и самолеты садятся на… на Центральный аэродром. Около двух часов я дышал одним воздухом с тобою, наслаждался этой мыслью, а голова шумела, напряженно переваривая всё виденное и пережитое, впивая его навеки. Я не имел возможности даже позвонить по телефону, вообще отойти от машины. Каждую минуту могли вылететь, да и одежда не позволяла (она у нас одна и зимой, и летом). Не хотелось прощаться с родиной, тянуло туда, в сердце ее. Но… Прощальный круг, и прощай Москва. Может быть, надолго, но… не навсегда! Мы еще увидимся!»…

Разве этот отрывок из письма молоденького участника парада на Красной площади – не проза? Он вздыхает: моё перо, мол, бессильно. Но я, как старый редактор и преподаватель журфака, читающий километрами корявый лепет нынешних «мастеров пера», чувствую, что Коля, вернись он с войны, обогащённый немыслимым опытом, с его любовью к людям, к среднерусской природе, к песне, литературе и героической истории мог бы стать замечательным писателем. Увы… Самолёт его вынырнул из облаков, угодил под зенитный огонь и скрылся в дыму и пламени. А уходил он в армию из Замоскворечья, которое я называю Родиной облаков.

…Над замерзшей в крещенские морозы Москвой-рекой простиралось пронзительно-синее небо. Мы шли с маленьким сыном в вязанной под будённовку шапке по Большому Москворецкому мосту, который ещё и в горячечном бреду никто не требовал переименовать в честь застреленного политика, к снесённой, любимой всеми приезжими гостинице «Россия» на встречу с друзьями. Вдруг Дима остановился и, показав рукой на десять дымящих труб МОГЭСа, закричал: «Папа, вот где рождаются облака!» И правда – в ясное, бездонное небо густо вываливались плотные клубы отработанного пара и, даже уходя шевелящейся громадой в Замоскворечье, долго не таяли в морозном воздухе. Родина облаков…

Так много лет назад сын подарил мне определение моей малой родины и название этой главы, а может, и будущей заветной книги, которая пишется, по существу, всю жизнь, складывается из нетающих, как эти клубы, воспоминаний. Один такой клуб – с тёмным наплывом и красным отливом – дума о старшем брате. Между Большим и Малым Каменным, Большим Москворецким и Чугунным мостами прошло моё послевоенное босоногое детство. Смешно звучит в устах горожанина, но мы бегали на Кадашевской набережной во дворе без асфальта босиком, так же, как и в сквер на не прославленной демократами Болотной набережной, где купались в фонтане напротив кинотеатра «Ударник», а порой и подальше ныряли – в коричневатую, пахнущую мазутом Москву-реку с гранитных ступеней у Английского посольства. Правда, там милиционеры таких купальщиков гоняли и, не обуваясь, было сподручней убегать. Однажды я и в ГУМ босиком направился, уж не помню, зачем, но болью врезалось в память, как кто-то мне наступил каблуком на пальцы. Здесь пролетела полуподвальная и беспечная школьная пора, когда меня из мужской школы № 12 в Старомонетном переулке, где учились сынки обитателей Дома на набережной, например курносый сын знаменитого тогда писателя Николая Вирты, перевели в соседнюю, за сараями, школу № 586, где начали мы учиться вместе с девчонками. Грандиозное событие в мальчишеской жизни! В пятом классе я безответно влюбился в спортсменку с тугими золотистыми косами Нину Богомолову, которая жила в 1-м Кадашевском переулке, рядом с важным зданием суда, и начал слагать первые стихи прямо в учебнике алгебры, между напечатанных формул. Потом, в седьмом классе, накрыла высокая влюблённость в русоволосую и недоступную Лену Гусеву из десятого класса – дочку знаменитого поэта и драматурга Виктора Гусева, которой я посвящал стихи, где уже проблескивали крупицы поэзии (нашёл недавно в бумагах тетрадку, читал со стыдом!), и передавал их, страшно стесняясь, в сквере у серого писательского дома в Лаврушинском переулке. Теперь там какой-то уродский фонтан с золочёными картинными рамами: мол, помните, что Третьяковка рядом, но за другим углом – никогда не закрывавшийся храм с таинственным названием Всех Скорбящих Радости, куда водила меня мама поставить свечку за брата…

После восьмого класса я, грезивший о литературе, всё-таки решил поступить в радиомеханический техникум на Щипке, за Зацепой, который окончил средний брат Толя. Ну, он-то с детства приёмники собирал, потом даже телевизор КВН спаял по схеме, а я-то? Но поскольку отец вышел на пенсию, нужно было помогать семейному бюджету хотя бы стипендией, а в техникуме Министерства обороны она была вдвое выше, например, чем в Литературном институте, как потом выяснилось. В Замоскворечье появились и первые закадычные друзья, почему-то евреи в основном. В школе – Саша Финкельштейн с фаюмскими глазами, который, помню, решительно пошёл к моему отцу, когда мы крупно поссорились с ним из-за его жадности. Спустился молча за мною следом по ступенькам в полуподвальную квартирку, заявился без спроса в накуренную комнату (батя курил короткие сигареты «Новые» с мундштуком – «Сигареты «Новые» – самые х…вые») и пожаловался: «Ваш сын не хочет со мной дружить». Отец, как мне теперь кажется, сам растерялся, а потом улыбнулся и развёл руками: «Что ж я могу поделать?» Визит окончательно нашу дружбу добил. А фамилия ярко запомнилась, потому что чуть позже появился анекдот: «Почему Карело-Финскую ССР сделали автономной? Потому что там осталось только два финна – фининспектор и Финкельштейн. Когда перепроверили, оказалось, что это – один человек. Ну, из-за одного шестнадцатую республику содержать…» В техникуме появились Боря Духон с улицы Кирова (теперь снова Мясницкая) и Миша Познер с Каширки. Легкоатлет Мишка любил приходить к нам в полуподвал, сражался допоздна с батей в шахматы (у меня он чаще выигрывал), всегда звал нас на дачу в Кубинку, после техникума стал работать на станции Фаустово, приехал на похороны отца, а потом куда-то пропал-растворился, а с ярым спартаковцем Борей мы иногда видимся до сих пор, он подарил мне на 70-летие в ЦДЛ свою книгу в серии ЖЗЛ о братьях Старостиных. Ну, и я задарил его томами к его 70-летию. Вот какие уже не молодые…

Ещё один, теперь покойный, самый близкий московский друг Олег Туровников сначала в нашу техникумовскую компанию не был вхож, потом мы сошлись на пристрастии к Москве и дальней дороге, к рыбалке и выпивке на любимом Селигере. Страшно не взлюбил он Духона да и вообще, работая после армии в первом отделе Министерства внешней торговли, подчёркнуто нёс евреев по кочкам, хотя потом как-то грустно сказал, захмелев: «Ну, кем мог быть по национальности мой дедушка-фельдшер из Туровска в черте оседлости?» Много мы с ним побродили по Замоскворечью, куда он всё-таки в конце жизни чудом переехал, продав квартиру родителей на Щёлковской и найдя нереальный сегодня вариант в девятиэтажке, поездили по советской родине от Валдая и Питера до Литвы и Грузии. Земля ему пухом…

Здесь встречались мы с моей будущей женой Галиной – селигерским турбазовским подарком, которая приходила порой пешком через весь центр Москвы из коммуналки на Колхозной площади ко мне, когда уезжали родители, сюда же переехала она в крошечную комнату, которую выделил нам кооператив «Советский труженик», когда съехал сосед дядя Гриня, прилежно учившийся за стеной играть на баяне в зрелом возрасте до сведения соседей с ума. После первого семейного отпуска на столь памятном Селигере Галка пошла в женскую консультацию на Полянке и вышла в слезах: «Я беременна». Мне предстояли экзамены в Литинститут, где прошёл я со стихами творческий конкурс, но вуз не только не освобождал от армии, но даже утратил дневное отделение (Хрущёв решил, что писатели должны взрастать в трудовой среде, а учиться заочно), хотя я всё равно не мог уже жить на крошечную стипендию. Так что предстояло идти в армию, а тут ребёнок… Но не гробить же здоровье и первенца! Жена привезла родившегося Диму в армию ко мне в Борисоглебск, когда ему шёл пятый месяц: я кончал школу младших специалистов-радистов, косвенно продолжив специальность старшего брата, и куда могли дальше послать – неизвестно, вплоть до ГДР. А вышло ближе к Москве – в Новомосковск, где мне как отличнику Советской армии и асу эфира дали вскоре первый отпуск. Но прибыл я в парадной форме со значками уже не на Кадашевскую набережную, а в незнакомый прежде район – Перово, ехал от метро «Измайловский парк» на 7-м автобусе мимо лыжной базы, куда мы на занятия из техникума добирались и считали как москвичи, что это уже пригород. А тут ещё дальше – в безликие пятиэтажки…

Так что Москва для меня – это прежде всего Замоскворечье вплоть до Донского таинственного монастыря, с давними могилами, и не менее загадочного Даниловского монастыря – с тогдашней колонией для несовершеннолетних; Кремль за каналом и рекой, видимый даже из-под арки подворотни; Парк культуры имени отдыха, как мы шутили, с бесконечным катком на всех аллеях и летними забегаловками; Стрелка, где занимался я академической греблей, изуродованная ныне монстром Церетели и почему-то закрытая для москвичей; улица Горького с Пушкой и кафе «Молодёжное», где обсуждали мы техникумовские дипломы про синхронно-следящий привод и в шахматы играли за чашкой чая (!), Тверской бульвар с альма-матер – Литинститутом, Сретенка, по которой ходил на свидание с будущей женой, напевая песню Визбора «Волейбол на Сретенке», а потом в созданный журнал «Русский дом» в монастырском здании; Пушкинский музей, куда водил в детстве на Волхонку всех гостивших родственников, но они интересовались не мумиями да импрессионистами, а экспозицией подарков Сталину (где они сегодня, кстати?); Машиностроительный техникум напротив сказочных Крутиц, где впервые познал я в начале 60-х упоительный успех на конкурсе молодых поэтов (позже там стала преподавать главная их лирическая героиня – Женя Красавцева, которая и отнесла мои стихи на конкурс в Литинститут); Историческая библиотека на крутой улице Забелина, где я впервые открыл «Поэтические воззрения славян на природу». Да много, конечно, памятных заветных мест, где трудился, влюблялся, печатался, снимал телепрограммы, кутил, играл в рулетку с судьбой, но глава эта сознательно и пусть ограниченно – только про наше с Колей Замоскворечье, про самый московский, истинно русский район столицы, из последних сил сохраняющий облик свой и дух. Повторю слова поэта и критика Аполлона Григорьева. Эти осколки земской жизни застал и я, они, как учителя и дороги по Отчизне, как семья, где многие мужчины были не последними солдатами России, предопределили мою человеческую и писательскую суть. Говорят, что в Москве сегодня – всего около 4 % коренных москвичей, сколько из них читает книги – неведомо, но я пишу и эту московскую книгу без всяких издательских договоренностей, потому что должен запечатлеть, как могу, Родину облаков. Они зарождаются над Замоскворечьем и уплывают в бесконечность. Во всех книгах и справочниках упоминается, что Николай Бобров родился в Пензе, но родители привезли его маленького в Москву, он учился в Бауманском районе, в школе на Большой Почтовой, которую не оставил и после переезда на Кадашевскую набережную. Ездил, а чаще ходил отсюда пешком через мост и дальше, чтобы побыть со своей юношеской любовью – Ириной Старичковой. Отсюда же его, первокурсника Химико-технологического института, и в армию проводили поздней осенью 1939 года, как и меня ровно через 25 лет. Только Колю ждали другие испытания…

Да, место моего рождения – станция Кучино Московской области, как я уже упоминал, место крещения – Николо-Архангельский храм возле станции железной дороги, не доезжая до Салтыковки, а вот припоминаемое детство, школьные годы и яркая юность прошли в Замоскворечье. Здесь я учился в Старомонетном и в 1-м Кадашевском переулке, познал начальные уроки жизни и первую любовь, отсюда начинал первые походы по берегам Москвы-реки, ездил в техникум на Зацепу, а потом в Литературный институт, где стал самым молодым студентом. Наконец, с Кадашевской набережной ушел в военкомат и в армию, чтобы вернуться уже в спальный, нелюбимый район Москвы – Перово. Но Замоскворечье не отпускает своих сынов.

Лучшая картина на Замоскворечье – музей под открытым небом – открывается с Кремлевского холма. Самое точное описание с высоты птичьего полета оставил Лермонтов в ученическом очерке «Панорама Москвы», где он запечатлел вид на Замоскворечье с колокольни Ивана Великого. Этот издревле обжитой район опоясан, как подковой, излукой Москвы-реки и параллельного ей Обводного канала, проведенного на месте естественного рукава. Выход к воде с трех сторон света и двойная водная преграда, которая отрезала его в половодье от остальной Москвы, поддерживали ощущение и построение какой-то особой слободской жизни, которая царила здесь с ХVI века. Стрелецкая, Толмацкая, Овчинная, Кузнецкая, Садовническая слобода держались обособленно, каждая имела свое управление, главный храм, чтила свой праздник. Самой крупной была Кадашевская слобода, где жили царские ткачи и мастерицы полотняного дела. Жители слободы, поставлявшей ткани ко двору, имели особые привилегии и не несли налоговых повинностей. Потому и построили они самую роскошную и изящную церковь Воскресенья в Кадашах – замоскворецкую свечу, вошедшую в мировые учебники архитектуры как образец московского барокко. Под ее сенью и вырастал я в конце двора по Кадашевской набережной, 26, в доме-кооперативе «Советский труженик», в полуподвальной квартирке с соседями. Двор моей школы был за полуразрушенной кирпичной стеной и частными сараями: ведь отопление было печное.

Наш двор по Кадашевской набережной, 26 состоял из нескольких небольших домов, а главный жилой двор с подворотней, выходящий на Обводной канал, Канаву, как мы ее называли, был двухэтажным. Появился он, по-видимому, в последней четверти ХVIII века. Известно, что в 1770-х годах в его нижнем этаже размещались лавки и блинная, а верхний (в ту пору деревянный) был жилым. Есть даже предположения у исследователей, что при перестройке в его нижний этаж были включены объемы ХVII столетия. Радикальной перестройке здание не подвергалось, что, безусловно, увеличивало ценность постройки. Когда я пришел работать на телевидение, на прямой эфир «Добрый вечер, Москва!», то сразу пригласил архитектора той мастерской, которая разрабатывала проект реконструкции Замоскворечья (по-моему, это был сын тогдашнего главного архитектора Москвы Посохина). Он стал рассказывать про грандиозные, но бережные планы по возрождению этого оживленного когда-то купеческого да ремесленного района. А что получилось в реальности? С годами здесь скупали земли и старинные строения постройки владельцы компаний и банков, в европейски реставрированных зданиях размещались заунывные офисы. Так получилось с наиболее старым зданием по Кадашевской, 32. Этот угловой дом, выходящий на Большую Ордынку (дом № 2), еще в ХVII веке занимал двор капитана Измайловского полка князя А.В. Хованского, но уже в 1770-е годы этой территорией завладели купцы. Самым интересным зданием на участке владения 32/2 является строение 9 – Съезжая палата.

Это с виду скромное здание – одно из немногих дошедших до наших дней общественных зданий допетровской Москвы. Оно было построено в ХVII веке на территории Извозного двора и вместе с ним являлось хозяйственным центром богатой ремесленной слободы царских ткачей. Там жили люди, но сохранялась внутренняя планировка, характерная для ХVII века, своды, дверные и оконные проемы. Громадная ценность Съезжей палаты позволяла сделать ее центром, началом колоритного музея Кадашевской слободы. Теперь это – закрытый, безликий банковский, по-моему, офис. Угловая часть этого дома, где долгое время (до 1779 года) стоял деревянный казенный питейный дом, была застроена каменным домом допожарной Москвы в начале ХIХ века, фасады его тоже сохранились. К торцу этого дома по Ордынке примыкал каменный одноэтажный казенный питейный дом со сводчатым потолком.

Необычайное единство всей застройки моей Кадашевской набережной, нарушенное новыми вкраплениями, объяснялось не только единовременностью основных сооружений, но и общностью задачи для каждого владельца после того, как был утвержден в 1775 году проект Водоотводного канала: придать набережной парадный вид, не теряя ее практического, житейского предназначения. Застройка, уникальная по сохранности, почти дошла до перестроечно-рыночных времен и что? Где общая для каждого владельца-собственника идея? Просто возвести новодел, покрасить его, как игрушечный домик, поставить охрану у «Мегафона», бизнес-центра «Кадашевская слобода» – самое простое. Лучшая часть Замоскворечья – омертвлена, никак не используется в туристско-социальных целях. Здесь по вечерам и в выходные – ни души, только иномарки по набережной просвистывают.

Композиционный центр Кадашевской слободы, шедевр московской архитектуры – церковь Воскресения, которая была построена в 1687 году на месте каменного же храма середины ХVII века (так что и тогда ломали, реконструировали, но строили – более красивое и величественное) долгое время была в эпицентре войны за здания и территорию. Теперь храм, кажется, одержал победу. Во всяком случае, даже на фото видно, что плакат сообщает верующим эту радостную весть. Настоятель храма о. Александр организовал настоящую оборону, чтобы отстоять окружающую территорию. Конечно, на сам храм – жемчужину московского барокко, который есть в учебниках архитектуры многих стран, никто не покушался, но пример Москвы показывает, как губятся островки красоты и духовности возведением аляповатых новоделов, как зажимаются новостройками, офисами и торговыми центрами шедевры архитектуры – московские храмы, которые порой становятся просто невидимыми, недоступными. Сегодня трудно поверить, но ещё недавно алый храм старого Пимена в Новослободской слободе виделся с Новослободской и Самотечной улиц. И мы на телекомпании «Московия» снимали сюжеты, бились за сохранение московского вида, за разумное архитектурное решение. Теперь он давно утонул в огромных престижных домах, ну, проулок с проходом, конечно, остался…

Теперь в доме № 26 – отель. Как говорится на его сайте: «Роскошная гостиница «Кадашевская» удобно расположена в центре Москвы, рядом с Москвой-рекой и в нескольких минутах ходьбы от Красной площади. К услугам гостей стильно оформленные современные номера. Из некоторых номеров открывается вид на Кремль и набережную Москвы-реки. В модном ресторане Mamma Giovanna, который работает без выходных с 07: 30 до 23: 00, можно отведать традиционные блюда итальянской кухни». Зашёл на сайт – мест полно. Самый дешёвый простой номер стоит 6200 рублей со скидкой. Если перевести на стоимость хлеба в 1940 году, то курсант Николай Бобров мог бы на своё месячное денежное довольствие снять гостиницу в своём доме на 1 сутки, а пенсионер и писатель Александр Бобров на пенсию не смог бы прожить трёх суток в своём доме – только 2,5 дня, так сказать с ранним заездом… Про роскошный итальянский ресторан и говорить не приходится. Здесь, на берегу Обводного канала, думаешь с горькой усмешкой: и что, вот за это – за дикое социальное расслоение, за роскошь «новых русских» – сражались весь ХХ век Бобровы на фронтах двух мировых войн, на оборонных предприятиях (мой средний брат в космическом научно-исследовательском институте, жена на фирме «ИЛ», я на почтовом ящике 993 и в информационном пространстве?). Ну, не сумели, не урвали, не обманули державу. Простите нас, потомки…

Николай упоминает с нежностью в письме к Ирине заветные Кадаши, но мне ведь досконально неизвестно, что любил он тут особенно – Третьяковку, где позднее работала мама смотрительницей в зале моего любимого художника Крамского, кирпичный Дом сирот и вдов в 1-м Кадашевском переулке, ДВН – Дом весёлых нищих в 3-м Кадашевском переулке, как называли доходный дом, выходивший и на набережную, населённый потом многочисленными обитателями огромных коммунальных квартир. Или храм иконы Всех Скорбящих Радости на Большой Ордынке, где потом мама ставила поминальную свечу за брата и брала меня с собой в никогда не закрывавшийся светло-жёлтый собор. Его больше всех любила в Москве и Анна Андреевна Ахматова, которая останавливалась напротив, в квартире, подаренной советской властью сатирику Виктору Ардову. Вот как «преследовали» евреев… Познакомили Ахматову с Ардовыми раньше Осип и Надежда Мандельштамы, которые тоже обитали в писательском доме.

Самый знаменитый уроженец Замоскворечья – создатель грандиозного нестареющего репертуара отечественного театра Александр Николаевич Островский из 47 своих пьес 29 творений целиком посвятил Москве. В них отражена вся география старой Москвы, все слои, типы и нравы столицы, которую он превозносил: «В Москве всякий приезжий, посмотрев исторические достопримечательности, невольно проникается русским духом. В Москве всё русское становится понятнее и дороже… Через Москву волнами вливается в Россию великорусская народная сила, которая через Москву создала государство Российское». Положа руку на сердце, признаемся, что вливается в столицу сегодня через чиновничьи кланы и криминальный мир, через купленные рынки, должности и прописки. Такие волны не созидают Москву и государство Российское, а убивают их! Даже по внешнему виду это заметно: исторические достопримечательности сносятся, искажаются безвкусными среднеевропейскими новоделами или застятся безликими офисами, дорогими уродливыми домами с башенками. Те, кто не понимает красоту и не чувствует духа Москвы, талдычат: «Москву теперь не узнать», а я грустно добавляю: «Вот это-то и страшно…»

Злободневность обширного и не сходящего со сцен репертуара Островского (в эпоху безоглядного наступления капитализма сразу несколько театров поставили «Доходное место» и «Бешеные деньги», как уточнил в разговоре со мной покойный Андрей Миронов, выступивший режиссером: «Бешенные бабки»; сегодня многие театры принялись ставить «Горячее сердце», где действуют охальники и пьяницы – эх, гуляй и тони, Русь!) объясняется не только высочайшим мастерством, естественностью и богатством речи, но и народностью взгляда на вечные характеры и столкновения, неизбывной надеждой на победу пушкинского начала. Кстати, речь Островского на открытии памятника Пушкину по глубине и яркости ничуть не уступает слову Достоевского. Поразительно, что этот добродушный, глубоко порядочный, по-детски увлекающийся человек, любивший актеров, но читавший свои пьесы гениально, выступал как беспощадный обличитель нагло богатеющей, идущей к власти буржуазии, вырождающегося циничного дворянства, невежественных и духовно убогих бюрократов-чиновников, купцов – самодуров и пьяниц. Всех осмеял, заклеймил, вывел на чистую воду, а пьесы дышат любовью к Человеку и России. Загадка! Но объясняется она просто – самим складом таланта и жизни гения. Островского представляют больше как бытописателя, а он обладал не только здоровым юмором, восхищавшим Григорьева, но и тончайшим психологизмом, необыкновенным историческим чутьем и лирическим даром. Директором Дома-музея на Малой Ордынке многие годы была Лидия Постникова, с которой мы, оказывается, учились в одной школе № 12 в Старомонетном переулке, бродили по общим заветным уголкам.

Конечно, Коля успел полюбить то, настоящее Замоскворечье, его самобытность и патриархальность, контрастирующую с державной мощью кремлёвского ансамбля, золотыми куполами и рубиновыми звёздами за Болотом и Москвой-рекой. Эта трепетная любовь при взгляде с высоты – и в письме чувствуется. Но и наше Замоскворечье, уверен, теперь считает его своим славным, достойнейшим сыном… Хотя в нынешней Москве невозможно представить, чтобы на Кадашевской набережной, на стене дома № 26, гостиница там, не гостиница, появилась мемориальная доска: «Во дворе этого дома жил и ушёл отсюда в армию Герой Советского Союза Николай Бобров». В любой другой столице Европы представляю, а в столице победившей России – нет. До чего же надо довести страну под все речи о патриотизме…

Написал целую книгу о стране, лежащей напротив Кремля, «Родина облаков», о нашей малой родине – о самом московском районе Москвы, да простится невольная тавтология. Эти территории, к югу от Кремля на высоком холме с бором, были низинными, заболоченными и неухоженными. Об этом до сих пор напоминают топографические названия местности – Болотная площадь, например, или Балчуг, что по-татарски означает грязное место. Это – самое тёплое место в Москве…

Начиная с XII–XIII веков в излучину Москвы-реки потянулись ремесленники, мелкие торговцы, стрельцы, садовники. Память об их жизни в Замоскворечье (которое изначально называлось Заречье) хранят такие места, как Садовническая набережная, Стремянный переулок, Кожевническая улица. В Толмачевском переулке жили толмачи – так раньше называли переводчиков. По Большой и Малой Ордынкам везли дань в Орду, на Новокузнецкой жили кузнецы, как и на Кузнецком мосту возле Неглинки. Помимо русских людей в Заречье селились и люди пришлые – из Орды. Так появилась улица Татарская. Еще одна версия возникновения названия этой улицы гласит, что раньше тут была Татарская слобода, где жили казанские торговцы. В Кадашевской слободе, где взрастал автор этих строк, делали не кадушки, как написано во многих путеводителях, а ткани для царского двора. Это ткацкое производство в Кадашах так и называлось: Кадашевский Хамовный двор. Полотно изготовляли со сложным художественным рисунком, но и рисунок судьбы слободы тоже причудливый: ведь, судя по топониму, ткачи устроили слободу на месте забытой слободы бондарей, изготовлявших кади. Есть еще народная версия, связывающая название местности с жившими здесь татарскими судьями – «кади». А историк Забелин и вовсе решил называть слободу Каташево, так как ее жители занимались катанием полотна для беления. Как бы там ни было – это древнейшая ремесленная слобода. Конечно, мы вырастали в ней, учились в двух школах – мужской в Старомонетном (тоже говорящее название) и женской в 1-м Кадашевском переулке, гоняли голубей в тихих, незаасфальтированных дворах и не понимали сполна, в каком древнем и уникальном районе живём. Понимание пришло позже, когда судьба разбросала нас по безликим Зюзиным и Перовым…

Между Большой Полянкой и Пятницкой улицей притаился от бурных эпох, от столичных преобразований и разрушений крупный городской массив, сохранивший в основных чертах планировочную структуру древней Москвы (сравнение современного плана этой части Замоскворечья с первым геодезическим чертежом столицы – планом Ивана Мичурина, свидетельствует как о незначительности изменений, так и о том, что подобной сохранности всей системы уличной сети не имеет ни один другой район города). Центр этого массива образует церковь Воскресения в Кадашах – застройка как будто наращивалась вокруг нее последовательными слоями. Именно такая система группировки домов слободы объясняет расположение переулков, современному человеку кажущееся сложным и запутанным. Теперь это «распутывают» – безжалостно сносят исторические кварталы!

Так, во время недавней прогулки выяснилось, что сносится значительная часть (!) улицы Малая Ордынка, по которой я провожал из школы первую любовь Марину Серебрякову – нынешнего директора музея-заповедника в северном Ферапонтово. Ещё – обречён целый огромный кусок Ордынки и Малого Ордынского переулка. Сейчас на этом месте стоит кирпичный корпус выведенной кондитерской фабрики «Рот Фронт», внутри которого есть несколько усадеб XIX века. На углу Ордынки и Ордынского переулка находится маленький трогательный купеческий замоскворецкий дом XIX века, создающий центр ансамбля, – не успел сфотографировать его для воспоминаний. Застройщик «Сити Констракшн» строит здесь шикарный комплекс с подземной автостоянкой. Но не храм искусств, а жилой комплекс на 74 квартиры и 16 апартаментов на 20 000 (!!) квадратных метрах. То есть на огромной исторической площади – той, что до недавнего времени была памятником фабричной и городской архитектуры, арт-кластером: кого здесь только не было – от фотостудии White до школы танцев. Теперь попраны интересы жителей района, которые гуляли здесь, занимались йогой или покупали цветы. Потому что тут будут красиво жить и пахнуть 90 нуворишей. А толстосумам в России не нужна история. Какая там Малая Ордынка с небогатыми, но колоритными усадьбами?

Я вообще не понимаю, как это можно? Идёшь по исторической части любой европейской столицы: почти нет навороченных новоделов, а в похожем (обречённом в Москве) особнячке – музей часов или даже наказаний. Кому нужны эти ходики и средневековые пытки, но города приспосабливают зданьица, чтобы сохранить. А у нас – подчистую, под фундамент дорогущих апартаментов, чтоб с забором и перекрытием прохода. Может, миллиардеры из Парижа тоже хотели бы махнуть часть Латинского квартала с мастерскими художников, кафешками и музейчиками, но это – Париж! В центре Рима вообще запрещено трогать ЛЮБЫЕ здания. Потому там встречаешь тройные дома: часть XII века, другая – XVII, а третья – довоенная. У нас бы маханули запросто! Глава Москомнаследия (теперь возглавляет департамент культуры в правительстве Москвы) Александр Кибовский признал, что за два последних десятилетия в центре Москвы построено больше новых зданий, чем за все годы советской власти: «Исторический центр фактически превратился в полигон амбициозных строительных объектов», – заявил тогда Кибовский. Сегодня эта убийственная градостроительная политика – продолжается, несмотря на пандемию, санкции, другие препоны. Бабло сметает всё!

В начале жаркого июля поехал в Замоскворечье, зашёл в храм Всех Скорбящих Радости, поставил свечки, помолился о смягчении сердца – чего-то нервы в последнее время не выдерживают. Хотя и понять можно: жизнь нервная. Постоял и у дома своего на Кадашевской набережной – № 26. Там – гостиница «Кадашевская», где моей пенсии хватит на 2,5 дня проживания. Пошёл по Лаврушинскому к метро, рядом с Третьяковкой. А там, вламываясь в самое сердце Замоскворечья, недалеко от школы в Старомонетном, где я учился до 4-го класса, идёт стройка – впихивают шикарное здание апартаментов для богатеев. На заборе надписи: Armani/Casa Moscow Residences. А санкции?! Русский мужик проходит и говорит спутнице: «Гляди, как красиво!» На картинке этаж со светящимися террасами, которые заслонят и сожрут купола и силуэты Замоскворечья, куда переедут кавказцы, евреи и немосквичи-миллионеры. Куда красивее… Продажи открылись ещё в сентябре 2021 года и ведутся через эскроу-счета: с ценами можно ознакомиться только по запросу. Военная тайна! В состав комплекса входит 6-этажное здание 1818 года постройки, которое раньше принадлежало купцу Ивану Масягину, сейчас оно является объектом культурного наследия. Помимо исторического корпуса на территории возведут еще два здания – 3- и 6-этажное. Покупателям предлагаются 24 квартиры – по слухам, до миллиарда рублей. То есть для 24 нуворишей готовы дальше уродовать Кадашевскую слободу! Из собственной инфраструктуры на первом этаже откроются досуговый клуб (только для жильцов!) club house и фитнес-зал. Рекламная заманка: «Жилой комплекс Armani / Casa Moscow Residences находится в километре от Кремля». Преступный, совершенно антисоциальный проект, который вопиет, для кого Москва с попранной историей и убиваемым московским духом…

«Моя философия образа жизни находит свое окончательное воплощение в проектах дизайна жилья, где я не только создаю декор, но и определяю само пространство», – так выпендривался Джорджо Армани. Сам Армани в своей автобиографии указал, что его отец Уго Армани по отцовской линии был армянином, и он родом из Турции. Геноцид разбросал всех армян по свету, отец Гурген потом стал Уго. Не ты, постаревший модельер, меняющий молодых людей, это пространство патриархального Замоскворечья создал, ты получил его за деньги – от столичных чиновников! Теперь идёт назойливая реклама: «Тщательно продуманная архитектура от знаменитого британского бюро John McAslan+Partners представляет собой элегантную композицию, отделанную светло-серым натуральным камнем и декорированную латунными элементами панорамных окон и французских балконов». Ты смотри-ка – и тут санкции на британское бюро не действуют!

Плюнул и уехал. Написал горькие стихи:

Понятно, что и к Питеру у меня особое отношение. Пользуюсь любой возможностью, чтобы приехать сюда. Раньше чаще в командировку, теперь на свои – лишь бы вырваться, пройти по заветным улицам и стогнам, встретиться с друзьями, побывать в редколлегии «Невского альманаха» (я – член редколлегии), выступить в Книжной лавке писателя на Невском проспекте, побывать на Книжном салоне (ещё напишу), доехать до Лемболово и до Лесного, чтобы встретиться с учителем-краеведом Владимиром Коптеловым и с ребятами – активистами школьного музея.

Помню, накануне празднования 70-летия Победы я опубликовал в «Российском писателе» большой репортаж и раздумья после весенней поездки в Старую Руссу, который назвал «Осквернители и чинуши на вахте» или «Как 9 норвежцев выиграли Вторую мировую». В тот апрельский день, когда президент Владимир Путин открывал «Вахту памяти» и говорил в Старой Руссе высокие слова о святости памяти, о благородной деятельности поисковых отрядов, о верности заветам славного поколения, в столицах и СМИ продолжались пляски на костях, диверсионные операции на идеологическом фронте. Землячка Путина – Анна Сирота, редактор самой худшей многотиражной московской газеты «Метро», опубликовала очередной опус под названием «Склероз» усердно пригреваемого писателя Дмитрия Глуховского. Сей автор, поместивший свою хамскую фотографию с торчащей в углу рта зубочисткой, родился и вырос в Москве, где окончил арбатскую школу № 1231 с углубленным изучением французского языка. Высшее образование (по специальностям журналистика и международные отношения) получил в Иерусалимском университете на своей прародине. Работал на европейском информационном телеканале EuroNews во французском Лионе, после чего вернулся в Россию и продолжил карьеру телекорреспондента на только что созданном канале RT. Объездил полмира, входил в «кремлевский пул», так что вхож в политический бомонд, а потому, конечно, имеет полное право с зубочисткой во рту поучать едущих в метро усталых москвичей и гостей столицы: «У нас беспамятная страна. Мы живём одним днём. Не хотим вспоминать больное: лагеря, кровь, голод. Теракты, захваты заложников, катастрофы. Расколы, гражданские войны, охоты на ведьм. Дела врачей, эсперантистов, антифашистов». Ну и дальше – по либеральному списку да всё твердит: «у нас», «мы»… От себя говори, писатель! Нет, снова: «Кажется, что мы помним Великую Отечественную. На самом деле нет: помним, как басит Кобзон; путаем уже гламурные картинки телесериалов с выцветшими военными фотографиями. Надеваем георгиевские ленты на праздник, но сами уже не очень понимаем, что именно они означают. Смотрим парады на Красной площади – но зачем? Ракетными комплексами полюбоваться? Скорбим о жертвах, но боимся говорить об ошибках. Никогда и ни за что не признаем, что погибших могло бы быть меньше. Не хотим об этом думать».

Ладно, подумали, вспомнили, что у Кобзона не бас, а баритон, что знание о георгиевской ленточке теперь оплачено кровью новороссийцев, но главное – да, потерять мы могли, безусловно, гораздо меньше. Но не ценой сдачи Москвы и Ленинграда (полная погибель по планам Гитлера!), а если бы повернее были наши союзнички, пораньше раскусил бы Сталин вероломство педантичных немцев. Нам надо преодолеть склероз и твёрдо помнить, что наши потери объясняются прежде всего зверствами «цивилизованного врага» на нашей территории. Для сравнения: 1475 человек погибло в ходе присоединения западных Украины и Белоруссии. В 126 тысяч жизней обошлась неудачная вначале финская кампания (либеральные СМИ твердят о 300 тысячах). Наконец, около 12 тысяч военнослужащих пали жертвами операции против Японии в 1945 году. То есть вне границ – потери сравнительно небольшие. А вот в ходе войны с Германией и её приспешниками были страшные потери: на оккупированной территории России было истреблено около 5,6 миллиона человек и 11,3 миллиона человек – европейское государство! – на оккупированной территории СССР в целом.

Глуховский блаженствовал во Франции, может быть, он знает, что Франция отметилась на Восточном фронте, а потом, к удивлению немцев, затесалась в число «победителей фашизма». Против СССР воевала бригада, а затем 33-я гренадерская дивизия СС «Шарлемань» («Карл Великий»). В марте 1945 года она была почти полностью уничтожена советскими войсками, но около 700 человек засели в Берлине и совместно со скандинавами из дивизии СС «Нордланд» дрались до последнего, защищая рейхсканцелярию. Всего же в войне против СССР погибло около 8000 французов, более 23 000 попало в плен. Это в полтора раза больше, чем все потери французского Сопротивления. Будем помнить и понимать, почему Олланд не рвётся на Парад Победы 9 Мая. Вообще показателен национальный состав военнопленных фашистской коалиции. Помимо французов и без малого 2,4 млн немцев, в советский плен попали: венгры – 513 767, румыны – 187 370, австрийцы – 156 682, чехи и словаки – 69 977, поляки – 60 280, итальянцы – 48 957, хорваты – 21 822, молдаване – 14 129, голландцы – 4729, финны – 2377, бельгийцы – 2010, люксембуржцы – 1652, датчане – 457, испанцы – 452, норвежцы – 101, шведы – 72. Чего же удивляться, что для очень многих европейцев, лишь в последние месяцы войны перебежавших на сторону антифашистов, победа во Второй мировой войне не имеет той святости, что для нас. Но и у нас публичные деятели святотатствуют, пляшут на гробах. Все мы помним, какую бурю гнева и неприятия вызвал вопрос, который предложил обсудить аудитории телеканал «Дождь»: нужно ли было сдать немцам Ленинград, чтобы спасти жизни его жителей? Казалось, после этого уже таких провокационных и глупых «вопросов» (немцы не собирались, как явствует из документов никого спасать!) нам задавать перестанут. Но – нет! Об этом заговорили снова в Ленинграде, за который погиб мой старший брат – Герой Советского Союза Николай Бобров, в Санкт-Петербурге, откуда вышла вся правящая команда с их дежурным патриотизмом.

А произошло кощунственное действо в официальном учреждении культуры – Центральной городской публичной библиотеке имени В.В. Маяковского, где в рамках «Мартовских диалогов» (2015 г.) была организована дискуссия на тему «Конец истории». Для участия в ней пригласили двух известных своими эпатажными высказываниями Александра Невзорова и журналиста Сергея Пархоменко. Говорили они долго, зло и путано, отталкиваясь от статьи, которую бывший борец со снобизмом – ведущий «600 секунд» – опубликовал в журнале «Сноб»: в своем материале он утверждал, будто историю в школе вообще изучать не следует, поскольку наукой она не является. Мол, каждый врет в книгах и учебниках по своему усмотрению, а объективной истины вообще нет. Ну, а в России истории, «по Невзорову», не было вообще. «Если Запад всегда может рядом с безумными королями поставить Коперников, Галилеев, может поставить Левенгука с первым микроскопом, то России ставить некого, – заявил он. – И у нас никого не было, кроме солдафонов, до середины практически XVIII века, до весьма спорного явления – господина Ломоносова, который всерьез считал Венеру обитаемой планетой и очень много напорол чуши про спектроскопию, гравитацию и верил во флогистон». Говорится это в стране, которая дала миру не только великую литературу, но и изобретателей радио и телевидения, принёсших косвенно популярность и большие деньги самому Невзорову! Да, теперь платят щедрее всего за оголтелую русофобию, и лошадник выступил в одной упряжке с представителем либералов, тех, кого он прежде изничтожал в эфире.

Пархоменко горячо поддержал бывшего врага, но единокровца по матерям, крепко лягнул исторические книги тогдашнего министра культуры Владимира Мединского, которые, по его мнению, «полны вранья и безумия», и сказав при этом похвальное слово в адрес русофобских творений Чхартишвили, то есть Бориса Акунина. Как это по-питерски: вещать за деньги в библиотеке, которая финансируется министерством Мединского. Дело не в том, что писатель Мединский ограждён от критики, а в самой позиции – он врёт про наши победы и развенчанные мифы. А тон задал прямой подчиненный министра – ведущий дискуссии Николай Солодников, заместитель директора библиотеки. «Мой первый вопрос связан с понятием патриотизма, – сказал он. – Патриотизм, который Александр Глебович в своей статье обозначил как поведение зла, поведение ненависти. Для вас понятия патриотизм и эпидемия злобы – синонимичные или все-таки разные?» Он имел в виду слова А. Невзорова в его «снобовском» материале: «В чем же причина той эпидемии злобы, которая называется «патриотическим подъемом»? На первый взгляд все очень просто. Существует ясная взаимосвязь: чем ниже уровень интеллекта особи, тем выше ее потребность ощущать свою принадлежность к сильной и многочисленной стае. Это нормальное свойство homo, унаследованное от тысяч предковых поколений. Чем стая свирепее и бесстыднее, тем сопричастность к ней становится слаще». Ну и так далее в неофрейдистском духе: мол, хотят примкнуть к общности, к стае победителей. На другой вопрос ведущего он, не задумываясь, отвечает: «Я хочу сказать одно. Что скрепляет нацию лучше всего? Лучше всего нацию скрепляет злоба. Где ее брать? Одно время думали, что хорошим станком для производства злобы будет религия и церковь. Но, во-первых, религию и церковь накладно содержать, они все время клянчат недвижимость, их нужно обвешивать бижутерией, они скандалят, а злобы, такой объединяющей матерой злобы, нет. И поэтому есть исторические недра, из которых злобу можно качать, как нефть. Эта злоба еще не омрачена всякими толерантностями и цивилизованностями».

Вот тут Н. Солодников и задаёт главный, но обрыдший вопрос, подогревая русофобскую дискуссию: «Мы знаем, как поступили с телеканалом «Дождь» после того, как совместно с историческим журналом «Дилетант» они в эфире задали вопрос: «Не считаете ли вы, что было бы правильно сдать Ленинград во время блокады?» – и все, что за этим последовало, – многозначительно заявляет заместитель директора библиотеки. – На ваш взгляд, насколько допустимо и важно в школьном классе, например, обсуждать подобные вещи?» У Невзорова сомнений нет: «Я полагаю, что обсуждать можно и нужно все. Есть вопросы, которые гораздо страшнее, чем тот, на котором погорел «Дождь». Это вопрос, например: а какое вообще отношение Россия имеет к победе во Второй мировой войне? Во Второй мировой войне победило другое государство с абсолютно другой идеологией, с абсолютно другими знаменами, с абсолютно другими принципами жизни – Советский Союз. И победило… Мы же понимаем, что государство это, прежде всего – не будем прятаться от этого жуткого термина – это, прежде всего, идеология». Тут тезис подхватывает Пархоменко и добивает путинскую Россию: «Есть еще круче вопрос в продолжение этого: на чьей стороне воевала бы сегодняшняя Россия во Второй мировой войне?»

Невзоров в исступлении поддерживает, доходя до маразма: «А есть вопрос покруче: а благодаря кому на самом деле была одержана во Второй мировой войне решающая окончательная победа? И я понимаю, что у меня достаточно экзотическое представление, но я полагаю, что если бы не подвиг девяти норвежских диверсантов, которые взорвали завод с тяжелой водой и лишили возможности немцев обогащать уран…» «Александр Глебович, вы совершенно правы, – соглашается с безумным доводом (это ведь не Мединский!) С. Пархоменко. – Вот это и есть история. И это совершенно невозможно облечь ни в какую пропаганду, если это знать».

Всё, можно поставить точку! Ложь и ненависть, подпитываемые деньгами, рождают чудовищ разума. Невзоров, по сути, предлагает свернуть «Вахту памяти», отменить Парад Победы и шествие «Бессмертный полк», остановить строительство всех памятников и монументов, съемку фильмов и написание книг, а поставить один грандиозный столб в честь 9 норвежских диверсантов, победивших во Второй мировой и спасших человечество от коричневой чумы. Интересно, норвежцы-то хоть об этом знают? Петербургские повести Гоголя меркнут перед этой фантасмагорией. Такая вот «историческая дискуссия» состоялась в Ленинграде – Санкт-Петербурге в канун 70-летия Победы нашего великого праздника в бюджетном учреждении культуры! Резюме на берегах Невы прозвучало простое: никто Ленинград брать не собирался, Победы не было, не было даже истории России тоже…

А. Невзоров категорично: «Никто не брал Ленинград и не собирался брать».

С. Пархоменко: «Вот ровно поэтому. Это просто продолжение этого ответа. Невозможно было этот город сдать, потому что никто не хотел его брать». Немцы и финны, правда, думали по-другому, документы и приказы есть, скреплённые жертвами с обеих сторон, но журналюги их на государственные денежки поправят.

Питер поэтический – особая и бездонная тема. Я посвятил ему немало статей и страниц в своих книгах. Но в последний майский приезд, по дороге в Волхов, к могиле лётчика Лукьянова, я по традиции побывал на Международном книжном салоне, пытаясь понять: коснулся ветер грозных событий книжных шатров на Дворцовой площади?

Организаторы 17-го МКС, который снова состоялся на главной площади Питера, напоминали на сайте, где очень долго не появлялась ни программа, ни списки приглашённых авторов, что основными темами салона в этом году станут 350-летие Петра Первого, Год народного искусства (неправильное название: Год культурного наследия народов РФ – это куда шире и, главное, связано впрямую с литературой – величайшим культурным наследием России) и 140-летие со дня рождения Корнея Чуковского. Но поразило то, что презентация фестиваля «Текст в контексте», посвящённого как раз творчеству Корнея Ивановича, была поставлена в программе на… 11 утра. Строго в это время суровая охрана только начинала запускать посетителей с проверкой на рамках, первые ласточки-книголюбы метались в поисках нужного шатра и лектория между завозимых книг и утренних хлопот, занимали места среди многих пустующих кресел, а через полчаса озябшие девушки начинали показывать на часы, торопить закругляться.

По какой-то непонятной задумке многие встречи и презентации, имевшие отношение к Году культурного наследия, серьёзной русской и переводной литературе, молодой смене, были запланированы как раз на это провальное время утренников: «Духовное наследие на службе государства – Воспитательный потенциал детского чтения»; «К 100-летию образования СССР. Новое государство, новая литература» – встреча с редколлегией «Нашего современника»; «Поэтическая встреча с членами Совета молодых литераторов Союза писателей России: связь поколений и продолжение традиций»; самая тематическая акция «Невского альманаха» – «Молодые голоса России в Год культурного наследия». А на последнюю названную встречу, например, пришёл народный артист России Сергей Новожилов и блистательно представил маленькую антологию из стихов фронтовиков – Кайсына Кулиева, Алима Кешокова, Мустая Карима в антологических переводах Елены Николаевской и старшего друга-наставника Михаила Дудина. И по теме значимо, и по исполнению великолепно! – для нескольких авторов альманаха. Зато, конечно, презентации книг Е. Рождественской «Шуры-муры» или изданий одиозной редакции Шубиной – в лучшее время. Ну и презентацию моей новой книги «Под лёгким снегом» поставили на утреннее время, хоть мне предложил лично подать официальную заявку сам вице-губернатор Пиотровский-сын. Конечно, соратники и почитательницы собрались, встреча прошла тепло и оживлённо, но ведь новых читателей не прибавилось. Зачем тогда салон?

Но на большое количество посетителей устроители, похоже, и не рассчитывали: даже у главной сцены стояло несколько рядочков кресел. К объявленному баттлу (?!) поэтов Москвы и Питера они были заполнены. Однако вышли на состязание с определением победителя (зрители не голосовали – только непонятное назначенное жюри!) не молодые стихотворцы или отвязные рэперы, а солидные дядечки и дамы в шляпах и куртках. Я одного поэта в плаще издалека за знакомого бухгалтера принял, он и читал в духе благостных времён: «Эти руки твои мне звезду зажигают под вечер…» Ну, а царил на сцене в неизменной кепке-восьмиклинке поэт-маньерист Вадим Степанцов, который противным голосом запел, не фальшивя, а просто мимо нот: «Упившийся в соплю бухгалтер…» И дохнуло перестройкой, перегаром эпохи Ельцина, танцующего под «Моего бухгалтера». Просто давно слежавшимся нафталином пахнуло, который перебивал даже свежий ветер с Невы:

Тридцать лет назад этот выпендрёж казался кому-то дерзким, а сегодня настолько обветшал, что кривляющегося Степанцова было просто жалко. А он продолжал перемежать ужасными песенками разноголосицу поэтов:

Уж не присваивал бы весомое звание. Но и ведущий вечера – главный редактор «Литературный газеты» Максим Замшев тоже не скупился на звания и эпитеты: «Поскольку здесь на сцене присутствуют лучшие поэты России…» При этих словах моя знакомая-медик, пишущая прозу, посмотрела на меня округлившимися глазами. Я пожал плечами, а на сцене скинула меховую жилетку и осталась в майке московская поэтесса, чтобы лихо начать читать про «лобзаний плазменные лобзики». Звучно, но неприятно…

Алексей Полубота, недавно вернувшийся в Москву с Донбасса, прочитал стихи из цикла «На жгучих полях Новороссии», а Владимир Скворцов – про русскую словесную матрицу, но вечер на серьёзную стезю не поворачивал. Тут же выскочил рыжеватый стихотворец с псевдонимом Франческа, в шляпе и с рюкзаком за плечами (на парадной-то сцене!) и начал читать по книге (!) ритмичную галиматью, среди которой разборчиво прозвучало: «Весна рисует чёрное на чёрном». Да, палитра – подходящая…

Видно было, что, переняв неподобающую форму баттла, никто из устроителей не позаботился о содержании. Парадокс: я еду в июне членом жюри на поэтический фестиваль в Керчь, и там прямо выделена номинация: «Стихи в честь 350-летия Петра Великого». А почему тут, на Дворцовой, не озадачить участников? – пусть одно стихотворение будет о деяниях и городе Петра. Ну и другое – само напрашивается: о культурном наследии или перевод стихотворения с языка многонациональной России. Кстати, а почему никогда не приглашают поэтов из республик, даже в таком году, объявленном президентом Путиным? И разве Питер перестал опекать народы Севера, как было в советское время? Значит, новые Юваны Шесталовы и Юрии Рытхэу не появятся?

Алексей Ахматов, который вышел в финал от Питера, прочитал знакомое мне стихотворение про гостей, которое вызвало усмешку и отозвалось ещё летом строчками пародии, вошедшей в новую книгу.

Победил, неясно по каким критериям (по воле достаточно пёстрого жюри), москвич Иван Куприянов, который в финальном состязании прочитал стихотворение, начинающееся с фальшивой умозрительной ноты: «Научи меня быть влюблённым…» Такому нельзя научить. Но, в принципе, передан сам унылый дух состязания. Было и холодно, и скучно, и неловко за Степанцова, но в тепле кофейни подвёл свой поэтический итог:

А что успел увидеть-узнать самого хорошего за сутки проездом, в пути на Ладогу за материалами по героической, а не пустяковой теме? Ну, прежде всего порадовало то, что участие на 17-м МКС было бесплатным – и для издательств – организаторов стендов, для редакций, Союзов писателей и для самих посетителей. Это весьма своевременно, потому что платное участие давно себя коммерчески не оправдывает: книг-то образованные люди (как правило, весьма небогатые) покупают все меньше, а цена на книги продолжает расти быстрей стипендий, пенсий и бюджетных зарплат. Но и на встречу с авторами люди не особо торопятся, а соберутся в выходной, придут – так попадут на баттл… Хорошо мне: выступил и помчался на вокзал, чтобы под ярким майским солнцем поехать на Волхов, в Старую Ладогу – первую столицу Руси. И там, на легендарной могиле Вещего Олега нестихающий ветер с могучей реки в сверкающих полосах окончательно развеял затхлые мотивы.

В крепости Старой Ладоги, где шумно метали копья и пробовали биться на мягких мечах оживлённые школьники, вспомнил, как миллиардер Владимир Зеленский, отвечая на статью Владимира Путина, заявил не так давно, что первые каменные стены были возведены в Киеве. Нет, основательные археологические экспедиции подтвердили, что Ладога основана не позже 753 года как центр славянских и финских племён, как крепость на важном торговом пути, а каменная фортификация IХ века стала первой на Руси, все остальные – хоть на век, да позже. Ну и недавно отреставрированный Георгиевский одноглавый храм-воин – ещё домонгольского периода. По преданию, в прибрежном кургане и похоронен Олег – преемник Рюрика, основатель объединённого Древнерусского государства. Вот какие нам завещаны исторические, географические и духовные пространства! Только осваивай…

Боялся, что на сайте «Российского писателя» меня упрекнут в излишнем критиканстве, но знающие читатели – как раз горячо поддержали. Вот Игорь Зинченко: «Эта статья в авторской рубрике «О самом существенном» – самая существенная. Потому что уважаемый Александр Бобров показывает нам тот государством организованный литературный процесс, который русскую литературу держит под запретом даже и при всём том, что она сегодня оказалась единственной соратницей российских воинов, жертвующих своими жизнями на Украине. Не будем же мы считать соратниками шоу-бизнес с его сатанинскими плясками по любому поводу. Александр Александрович, кланяюсь вам как писателю – самому существенному!»

Эта книга писалась в переломный год, который открывает новую страницу в историю государства, а может, и целую объёмную главу в десять лет. Недаром в программной речи на заседании Валдайского клуба президент Владимир Путин признал жестокую реальность: «Мы стоим на историческом рубеже. Впереди самое важное и опасное десятилетие со времен Второй мировой войны». Это десятилетие требует не только собранности и жертвенности, но и решительного пересмотра политики – от внешней до культурно-информационной. И к чести президента, он сам подаёт пример.

Так, на торжествах по случаю 1160-летия зарождения российской государственности в Великом Новгороде он под сенью памятника Микешина в честь 1000-летия России сделал признание, прежде неслыханное от него: «Знаете, я то вписывал в этот текст, то зачеркивал такие имена, как Николай II, Ленин, Сталин. Судя по всему, не так уж много с исторической точки зрения прошло времени для того, чтобы давать полноценные объективные оценки, лишенные текущей политической конъюнктуры. Но все они, государственные деятели, труженики, воины, первопроходцы, ученые, подвижники и святые, а самое главное, весь наш народ, сделали Россию великой мировой державой, определили ее судьбу», – сказал Путин и подчеркнул, что граждане современной России обязаны беречь и продолжать традиции предков.

Ещё до частичной мобилизации на встрече с руководством и главами фракций Государственной думы президент Путин наконец-то внятно сформулировал то, чего ждёт от Минкульта, Минобра, Минцифры: «Нужна общенациональная повестка поддержки вооруженных сил. Это чрезвычайно важно, чтобы воины наши чувствовали эту поддержку. Это будет придавать им силы. Это очень важно для достижения конечного результата. Он в любом случае будет достигнут, здесь нет никаких сомнений. Но ребятам будет легче работать и выполнять боевые задачи, если они будут чувствовать за своей спиной поддержку и дыхание Родины!»

Порой это такое информационное и антикультурное дыхание, что хоть противогаз надевай… Я так заканчивал свою статью в «Советской России»: «Надо бы президенту, его администрации и Минкульту почаще вспоминать высказывание греческого поэта Архилоха: «В критической ситуации ты не поднимешься до уровня своих ожиданий, а упадешь до уровня своей подготовки». Если вы подготовились вот так: набили ведомства, советы и жюри откровенными противниками проводимой политики, готовите в Литинституте литераторов и сценаристов-пацифистов, а на главном журфаке в МГУ русофобов и антигосударственников – чего можно ожидать в критической ситуации? Риторический вопрос».

Надвинулась тревожная осень. Писатели не только подводят итоги летних дорог Года не столько культурного наследия народов России, сколько Года специальной военной операции, которая многое изменила в судьбе страны и каждого из нас, готового помогать Отчизне словом и делом. Чего стоят поездки писательских бригад в госпиталя и за ленточку или сбор средств Алексеем Шороховым на фронтовую «буханку» с добром, необходимым на передовой. Конечно, особенно болезненно мы воспринимаем медленный и скрипучий поворот в культурно-информационной политике, в патриотическом воспитании подрастающего поколения. Порой кажется, что ось безнадёжно заржавела…

Аналитические программы на федеральных телеканалах становятся всё более пафосными и всё менее аналитическими. Это – плохой признак! Так, депутат Госдумы, генерал-полковник, недавний начальник возрождённого ГлавПУРа Андрей Картаполов в передаче «Вечер с Владимиром Соловьёвым» от 15 сентября, заявил, что «каждый должен заниматься своим делом: учитель – учить, врач – лечить, а воин – мочить». И что ни журналисты, ни рядовые блогеры ничего не смыслят в военном деле, имея в руках только телефон. А наши военные профессионалы, мол, высочайшей пробы – воюют при помощи разведданных ГРУ, спутников и «прогнозной математической модели». Что это? – обыватели не понимают, как и обтекаемые формулировки – «передислокации» и «манёвры». К тому же тогда не понятно, а для чего тогда генерал стоит в аналитических телепрограммах и почему именно он курировал в Минобороны движение «Юнармия»?

Ну да, врач должен лечить (кстати, и на передовой, под огнём – и ему тоже неплохо бы знать причины неудач и отступлений), а что должен делать журналист или писатель – молчать и слушать генерала? А мне казалось, что литератор (так ещё Ленин обозначил свою профессию!) должен вникать, собирать информацию, прислушиваться к общественному мнению и доносить его до власти, до специалистов по «мочению»… А то и формировать это общественное мнение, вести своими средствами просветительскую и воспитательную работу. Тем более в буржуазной России, где потому и создана была «Юнармия», которую курировал Картаполов, что с военно-патриотической работой – швах и особенно в зажиревшей столице, где чиновники думают о патриотическом воспитании в последнюю очередь, как мне кажется.

Так, 14 сентября этого года на сайте «Красная Москва» было опубликовано открытое обращение Сергея Селиванкина, члена Экспертного совета Комиссии МГД по градостроительству, госсобственности и землепользованию к президенту Российской Федерации под названием: «Власти и авторы распорядительного документа Правительства Москвы проявляют черты редкого равнодушия к памяти Героев нашей страны при установке мемориальных досок». Оно начиналось так: «Уважаемый Владимир Владимирович! Месяц назад мною было сделано обращение в адрес руководства Москвы, в котором я поднял тему установки мемориальных памятных досок выдающимся людям нашей страны, в том числе Героям Советского Союза. Например, в доме № 23 по улице Усиевича проживал изобретатель танка Т-34 Николай Алексеевич Кучеренко. И только благодаря активной гражданской позиции его дочери известной поэтессы Л.Н. Васильевой на доме была установлена мемориальная доска. Но в этом же доме и проживал Константин Константинович Васильченко, ушедший из жизни в 2010 году, советский авиаконструктор, Герой Социалистического Труда, главный конструктор сверхзвукового истребителя-перехватчика МиГ-31. Под его руководством были реализованы уникальные боевые возможности этого самолёта. Но мемориальной доски нет». Селиванкин приводит убийственный факт: «Владимир Владимирович, при полуторатриллионном бюджете Москвы, бодрый отчет Мосгорнаследия рапортует о 9 досках Героям Советского Союза за счет средств этого самого бюджета».

Да, это ничтожно мало. Я дружил с Ларисой Васильевой и знал, что она что хочешь пробьёт – от музея танка Т-34 на Дмитровском шоссе до мемориальной доски на доме отца. Но почему в столице надо ориентироваться на исключения и энтузиастов? В регионах доски устанавливаются куда щедрее и оперативнее. А со школами в Москве – вообще позор. Когда я занимался присвоением школе имени брата, узнал, что накануне 75-летия Победы, в 2019 году, в Москве было 846 школ, но только 50 из них (!) носили имена Героев, причём имя легендарного Маресьева было присвоено аж двум школам. Но ведь это – преступно мало в столице страны, где столько избалованных отпрысков, где много нерусских школьников – детей мигрантов! Время показало, каковы «столичные настроения»…

Исполнительный директор Российского военно-исторического общества Владислав Кононов в том же 2019 году заявил: «Мы 1 сентября открыли 13 первых мемориальных досок на школах Москвы, мы эту работу будем продолжать и, я надеюсь, что за этот и следующий год эту программу в столице выполним, установим более 100 досок на школах тем героям, которые получили это звание за подвиги, совершенные в годы Великой Отечественной войны», – заверил Кононов. По его словам, в большинстве регионов страны такие доски уже установлены и теперь, благодаря упрощению многих процедур, данная программа получит развитие и в Москве: «Раньше эта программа по установке досок на школах не работала в Москве и Санкт-Петербурге, потому что мемориальная доска даже на здании школы требовала определенной процедуры согласования в комиссии по монументальному искусству, принятия решения на Мосгордуме, издания соответствующего нормативно-правового акта правительства. Мы обратились и получили от мэра Москвы ответное письмо, в котором сказано, что нет необходимости соблюдать всю полную процедуру в части, касающейся мемориальных досок Героям Советского Союза, поскольку эти мемориальные доски можно считать памятными знаками, а памятные знаки не требуют всей этой процедуры. Работаем над получением аналогичного разрешения в Санкт-Петербурге, но пока безуспешно», – подвёл черту Кононов.

Вдохновлённый этим обещанием и сообщением о том, что РВИО изготавливает памятную доску моему старшему брату, я обратился с письмом в марте 2019 года к главе Департамента благоустройства и ЖКХ правительства Москвы Г.Г. Гасангаджиеву: «Уважаемый Гасан Гизбуллагович! Навстречу 75-летию Великой Победы Всероссийское Военно-историческое общество готово установить мемориальную доску моему старшему брату – Герою Советского Союза Боброву Николаю Александровичу (письмо прилагается) на здание школы 1429 г. Москвы, носящей его имя. На фото видно, как предполагаемый памятный знак прямо просится слева от входа! Прошу помочь увековечить память выпускника этой школы – москвича-Героя и разрешить установить такую доску к празднику Великой Победы на фасаде школы. Несколько лет назад школа готовила необходимые документы для установки мемориальной доски: это была попытка централизованной акции, которая не состоялась. Но сейчас, как мне кажется, общественно-политическая атмосфера в России и в столице – изменилась. Надеемся на помощь!»

В ответ пришло письмо от заместительницы Н.В. Кораблиной со ссылкой на устаревшее (по словам мэра Собянина) постановление правительства Москвы 2009 года и с перечислением этапов большого пути через Комиссию по увековечиванию памяти великих людей, которую возглавляет заместитель мэра, которая рассматривает и заседает… При этом содержалось грозное предупреждение: «Ходатайства родственников и других физических лиц Комиссия не рассматривает».

А тут ещё новое препятствие: мемориальная доска брата: «В этой школе учился Герой Советского Союза Николай Бобров» была отправлена… в Пензу, где он родился, но прожил с родителями до трёх лет и ни в какой пензенской школе – конечно, не учился. Выяснилось это только тогда, когда я приехал в начале этого года в Пензу, побывал в министерстве культуры области, и мне вдогонку пришло письмо, что ненужная в Пензе доска обнаружена в запасниках краеведческого музея. Летом сошлись два события, патриотических, русских по духу: в Союзе писателей России состоялось представление трёх сборничков издательства «Вече» (составитель Виктор Кирюшин) о военной операции на Донбассе, о стойкости и высоком долге родных наших солдат, а в это время из Пензы директор краеведческого музея Артём Павлихин привёз мемориальную доску моего брата-Героя. Педагог-организатор школы № 1429 Полина Кузнецова приняла доску (увы, без моего присутствия) у директора Павлихина, который, кстати, темой Великой Отечественной войны занимался на протяжении многих лет. В библиографии историка есть немало произведений о событиях того времени, а в прошлом году у него вышла книга, посвященная одному из сражений 1941 года. Так что – и тут коллеги, потому все мы, писатели, – краеведы…

Дирекция школы уже как организация обратилась с просьбой установить доску на фасаде – снова отказ, о чём мне с грустью сообщили как почётному гостю школьной линейки с подъёмом флага 1 сентября. Значит, патриотические ритуалы готовы охотно выполнять, а вот вести ежедневную и вдумчивую патриотическую работу правительство Москвы не очень-то жаждет. Чего ж удивляться, что в СВО участвует меньше всего (особенно в процентном отношении), москвичей, а диссидентов и недовольных военной операцией – больше всего в столице?!

Тем не менее сразу после начала учебного года приехал, несмотря на недомогание, в школу 1429 имени Николая Боброва. Рассказал представителям всех классов о мемориальной доске, изготовленной РВИО, а кроме того, поведал о своих летних дорогах в Волхов и в Плавск, о подвиге другого аса, учившегося в Бауманском районе, в присоединённой школе – Александре Лукьянове. И долг отдал, и рассказал об истребителе, совершившем таран ещё в июле 1941 года.

Этот рассказ больше всего запомнился ребятам, которые подходили ко мне сами и не заученно, а искренне благодарили.

Позиционная война – устойчивое понятие и мучительное состояние, знакомое и по Первой мировой войне, и по Великой Отечественной, и по военным событиям на Донбассе и в Новороссии: противник создал мощную линию обороны, крупные операции не проводятся, сводки становятся однообразными, но солдаты переносят огромные тяготы и гибнут.

Итак, мой отец был ранен во время затухающего Луцкого (потом Брусиловского) прорыва в предгорьях Карпат, а старший брат погиб при выполнении боевого задания на устоявшейся линии фронта, на бывшей границе с Финляндией.

В глухом лесу недалеко от Мустоловской высоты, на реальной местности с незаживающими ранами от рухнувшего горящего самолёта, я до конца осознал, что здесь, на передовой 10-й стрелковой дивизии финнов, два года без одного месяца – до удара советских войск 11 июня 1944 года, две зимы и два лета шла рутинная армейская жизнь. То, что называется позиционной войной – с артобстрелами и вылазками, примитивным бытом и укреплением позиций прямо на обломках самолёта и на останках лётчиков – того, что осталось после бушующего пламени и страшного удара машины в складках алюминия и в одном сапоге с несрезанным голенищем. Но сначала надо было доказать, что это были остатки именно этого экипажа…

На памятнике в Лемболово в граните высочена первая неточность: «12 июля 1942 года…» В военных донесениях было указано, что самолёт капитана Алёшина упал западнее шоссе, а памятник поставили – восточнее. Более того, сохранилась Книга боевых потерь 44-го скоростного бомбардировочного авиационного полка (44-го СБАП). Согласно заведённым правилам, в таких книгах в отдельной графе указывают: «Захоронен там-то». Но про каждого из членов экипажа Алёшина в книге записано: «Выбыл из состава полка». И ни слова – о месте захоронения. В документах на сайте ОБД «Мемориал» про каждого из них написано: «Не вернулся с боевого задания», а в графе «где похоронен» у всех стоит прочерк. То есть точное место захоронения экипажа однополчанам известно не было.

Поисковик Герман Сакс обнаружил, что в военных архивах отсутствует акт о списании самолёта. Каждый самолёт, если он после аварии не подлежал восстановлению, необходимо было списать. А если акта не было, это обозначало, что представители штаба не попали к месту падения машины и не смогли оценить её повреждения. То есть место тарана тоже не было найдено. Откуда же уверенность, что самолёт упал именно возле железнодорожной платформы? В 2004 году ребята из поисковой группы «Безымянная» наткнулись на обломки самолёта. Самолёт лежал в урочище Мистолово (Мустолово), примерно в 6–7 километрах от памятника экипажу Алёшина. Обломки самолёта оказались разбросаны на большой территории и сильно покорёжены. Было видно, что его пытались разобрать на запчасти. Обычно во время войны это делали финны, так как у них ощущалась острая нехватка металла. Солдаты снимали детали со сбитых самолётов, а потом изготавливали из них портсигары или другие нужные в быту вещи. Некоторые поделки они отсылали в тыл, там проводились благотворительные аукционы. В течение двух сезонов – в 2004 и 2005 годах – поисковики из группы «Безымянная» работали в урочище Мистолово. По найденным фрагментам им удалось установить, что крушение потерпел скоростной бомбардировщик (СБ-2). У него загорелся правый мотор, скорее всего от прямого попадания снаряда. Он выпал раньше столкновения с землёй, а второй – ушёл на трёхметровую глубину. С огромными трудностями в этой глухомани мотор удалось откопать и поднять с помощью лебёдок. Казалось бы – вот: главное доказательство с навечно впечатанным номером. Но и тут ждало разочарование: мотор оказался не родным, а из ремонта. Папки именно с документами этого месяца в архиве МО не оказалось. Вдумчивый исследователь Сакс установил, что документы на списание-установку были оформлены неправильно и отправлены штабом армии назад в полк, но тот уже готовился к переформировке, получению новых машин Пе-2, и просто не захотел или не успел возиться с переоформлением документов. Зияющий провал, который потом стоил нескольких лет поисков!

Наступление, которое грянуло 10 июня 1944 года велось и в направлении Кексгольма (Приозерска), но всё-таки больше – западнее, на Выборг. Капитан П. Иванов – бывший командир 1-го дивизиона 175 миномётного Лужского полка сухо написал в воспоминаниях (хранятся в школьном музее посёлка Лесное): «На Кексгольмском направлении войска 23-й армии освободили Ольховку, Мустолово, Муратово и Мустоловские высоты до Лемболовского озера и реки Муратовка. 11 июня форсировали р. Муратовка и, продвигаясь по Кексгольскому шоссе, освободили земли западнее оз. Лемболовского и реки Вьюн (Хайка-Йоки). 12 июня наши войска вышли в район Орехово (Рассули), Пески (Б.Коросари), Пятиречье (Теппери) Приозерского района и закончили полное освобождение северо-запада Всеволожского района». Так были освобождены и попираемые врагом останки героического экипажа, которые покоились в лесной чаще, у оплывающих траншей 60 лет, до случайной находки отряда «Безымянный» вымытого дождём кресла командира.

Хочу добавить, что Мура́товка течёт вдоль боевых рубежей – с запада на восток, впадает в озеро Лемболовское, и длина реки составляет всего 14 км. Но на этих километрах было столько боёв, переправ через неширокую вроде речку. Ведь и СБ-2 брата бомбил мост и переправу. Реку пересекает Сортавальское шоссе. На берегах реки сохранились ДОТы Карельского укрепрайона и мемориал Лемболовская твердыня, а ещё потрясающая подземная электростанция для энергоснабжения ДОТов, которая до сих поражает своей мощью и продуманностью.

И.С. Касьяненко – ст. лейтенант:

«В октябре 1938 года меня, тракториста Котовской МТС Одесской области, призвали на службу в ряды Красной Армии и отправили в Ленинград. А там с Финляндского вокзала мы уехали в посёлок Лемболово. После прохождения карантина меня и моих товарищей Норку Михаила и Уманского Михаила направили на постоянную службу в отдельный пулемётный батальон Карельского укреплённого района, который занимал ДОТы в трёх километрах от Старой государственной границы. Зачислили меня во вторую пулемётную роту. Жили мы в казармах. Но от нас поочерёдно на десять дней уезжали взвода для несения патрульно-сторожевой службы по охране боевых сооружений. Остальное время мы занимались боевой подготовкой. До начала Советско-финской войны мы несли службу и на границе, которая проходила возле нынешней станции Лемболово.

В марте 1939 года наш крепостной пулемётный батальон, которым командовал капитан Новицкий, посетили Народный комиссар обороны К.Е. Ворошилов и командующий округом Мерецков К.А. в сопровождении большой группы старших командиров. Климент Ефремович побывал и в нашей роте, беседовал с командирами и красноармейцами. Интересовался нашей жизнью и бытом. Во второй половине 1939 года наш батальон был занят несением патрульной службы на границе и строительством дорог, расчисткой секторов обстрела, устройством завалов. На границе стало неспокойно. Постоянные боевые тревоги заставляли нас иногда по два раза в сутки выступать на рубеж и занимать ДОТы.

Участились провокации, нарушения и переходы границы. Даже наёмные финские пограничники начали открыто проявлять злобу и ненависть к нашим пограничникам. Позднее мы узнали, что это было вызвано несогласием финского реакционного правительства принять предложение Советского правительства по вопросу обеспечения безопасности гор. Ленинграда путём переноса границы на Карельском перешейке на 120 км севернее, за это мы отдавали территорию в Карелии в два раза больше, чем на Карельском перешейке. Вместо этого в Финляндии была проведена мобилизация, и финские войска были развёрнуты на нашей границе.

Такая обстановка вызвала необходимость принятия соответствующих мер. Особенно в частях, находящихся вблизи границы. Готовиться к боевым действиям. По старой железнодорожной насыпи от станции Васкелово до Лемболово началась прокладка рельсов. Подразделения нашего батальона покинули казармы и вышли на рубеж, заняли ДОТы и занялись укреплением обороны и приведением в полную боевую готовность сооружений. К концу ноября к нам по вновь построенной железнодорожной ветке прибыла специальная платформа с береговой морской артиллерийской установкой крупного калибра.

Тридцатого ноября в четыре часа утра загремела артиллерийская канонада. Яркое пламя осветило лесной массив. Это горели за местечком Рауту (Сосново) финские казармы, расположенные на возвышенности. Артиллерия перенесла огонь в глубину, и в это время в мощных радиодинамиках прозвучала мелодия интернационала и затем призыв к войскам перейти границу ради защиты колыбели пролетарской революции города Ленинграда. Началась Советско-финская война.

Эта война была тяжёлым испытанием для нашей Красной Армии. Необходимо было преодолеть рубежи мощных железобетонных сооружений в условиях очень суровой зимы. Для штурма ДОТов ленинградская промышленность изготовила броневые щитки, которые устанавливались на лыжи, и бойцы, защищаясь ими от пуль, ползли вперёд и подрывали ДОТы. Несмотря на большие потери и неимоверные трудности, линия Маннергейма была прорвана, и финское правительство пошло на перемирие.

В марте 1940 года закончилась Советско-финская война. По мирному договору Карельский перешеек отошёл к нам. Граница от Ленинграда была отодвинута на 120 км. В этой войне погиб друг моей юности Корпа Михаил и тяжело ранен Ильяшенко Сергей. Это было моё первое боевое крещение. Под звуки духового оркестра наш пулемётный батальон вернулся в гарнизон посёлка Лемболово.

22 июня 1941 года задолго до подъёма прозвучал сигнал тревоги. Наш взвод занял два ДОТа вблизи дороги Агалатово – Лемболово. В это время на большой скорости по дороге прошла большая танковая колонна в сторону границы. 3 сентября 1941 года финские войска подошли к рубежу Укреплённого района. Но войсками 23-й армии, занявшими наш рубеж, во взаимодействии с Ладожской военной флотилией и артиллерией Кронштадта все попытки их прорвать рубеж были отбиты, и финские войска перешли к обороне.

Наш Лемболовский участок являлся наиболее горячей точкой на рубеже Укреплённого района, потому что здесь передний край финских частей находился непосредственно перед нашими боевыми порядками. Финнам удалось захватить ряд высот, и они находились в более выгодном положении, чем мы. Используя это, финское командование чаще, чем на других участках, вело разведывательные диверсионные действия. Также и наши части, стараясь улучшить свои позиции, вели операции по захвату высот.

Недаром этот участок был назван «Лемболовской твердыней». В конце 1941 года от плохого питания я заболел цингой, весь опух. Меня направили в госпиталь возле Витебского вокзала. Поправлялся я плохо. Меня с группой тяжело раненных привезли на аэродром для отправки в Сибирь. Во время посадки была дана команда: отставить посадку, а в самолёт погрузить детей, которых только что привезли на аэродром, а нам ждать очередного рейса. Через некоторое время сообщили, больше рейсов не будет. Самолёт с детьми был над Ладогой сбит фашистской авиацией. Мы возвратились в госпиталь. Я стал настаивать на выписке меня в часть, где была большая возможность поддержать организм клюквой и хвойным настоем.

Вернувшись из госпиталя, я был назначен комендантом четырёхамбразурного ДОТа, который находился против высоты 123,2 в восьмидесяти метрах от финских траншей (та самая высота, под которой на передовой и рухнул самолёт брата. – А.Б.). Эта высота занимала господствующее положение в данной местности, с неё хорошо просматривались наши боевые порядки и шоссейная дорога, идущая на Агалатово. Командованием фронта было принято решение подготовить операцию по захвату этой высоты. В первой половине 1942 года, кроме стрелковых подразделений, занимавших оборону между ДОТами, в тылах были подтянуты стрелковые части, артиллерия и танки, и всё это было тщательно замаскировано. Я получил приказ командира роты капитана Костина подготовить оружие и всю технику для поддержки огнём участвующих в штурме частей.

Накануне намеченного дня штурма высоты, вечером, радиостанция финнов начала передачу на русском языке, как они называли – «для русских солдат». В этой передаче финское командование сообщало о том, что им известно о намерении нашем взять высоту, и, что если мы пойдём на штурм, они нас уничтожат. Операцию пришлось отложить.

В июне наш ДОТ стали посещать командиры разных родов войск и с помощью нашего перископа изучать расположение огневых точек и траншей противника. Однажды в дождливый вечер к нам в ДОТ прибыла группа старших командиров. Я было обратился с докладом к полковнику, а он указал на пожилого полного мужчину, одетого в грубый брезентовый плащ, назвав его генерал-лейтенантом. После их ухода я узнал, что это был член военного совета фронта Андрей Александрович Жданов.

Находясь близко от первой траншеи финнов, наш гарнизон начал вести активную боевую деятельность. Наблюдая за расположением противника, мы заметили, как отделение финских солдат открыто совершает передвижение. Огнём из пулемёта мы уничтожили их. Нам было разрешено вести огонь одним или двумя пулемётами в сторону противника во время радиопередач, чтобы заглушить их. Несмотря на большую экономию, у нас имелся большой запас боеприпасов. В связи с частыми полётами в нашем районе финских разведывательных самолётов на вооружении нашего ДОТа была одна зенитная установка. Однажды, наблюдая в оптический прицел, я увидел, как у ориентира «Северная печь» – так называлась труба обгоревшего дома – стоят два финских солдата. Я немедленно открыл огонь из пулемёта. Наблюдающий в перископ старший сержант Лаверчук Леонид доложил: «Хорошо, товарищ младший лейтенант. Один убит, второй тяжело ранен, его солдаты затащили в траншею».

Посещение нашего ДОТа товарищем Ждановым предвещало, что в недалёком будущем на нашем участке предстоит операция по овладению высотой 123,2. Наши предположения оправдались. Стрелковые части готовились к этой операции в районе посёлка Агалатово. Наступил день операции. Погода была пасмурной и дождливой. Артподготовка длилась долго. Наши самолёты с Касимовского аэродрома непрерывно бомбили и обстреливали высоту. Перед началом атаки пошёл проливной дождь. Мы огнём пулемётов из ДОТа поддерживали атаку. Высоту взять не удалось, атакующие понесли большие потери. Атака захлебнулась.

Как я узнал позднее, когда уже был в другой части, на этом участке опять проводилась операция, но уже в ночное время, батальоном морской пехоты, хорошо подготовленным к действиям в ночных условиях. Высота 123,2 была взята. Мы тоже имели потери. Мой помощник старший сержант Лаверчук Леонид при переходе из траншеи в ДОТ был тяжело ранен, спасти его не удалось. Он скончался у меня на руках. Убит был комендант соседнего ДОТа…

В частях Укреплённого района начало развиваться истребительное движение, и в нашей части была сформирована комсомольская группа истребителей, руководство которой поручили мне. Вначале в течение недели мы проводили тренировки, а затем группа вышла на передний край полевых подразделений, несущих службу боевого охранения впереди рубежа укреплённого района. Приняли нас сначала не особенно доброжелательно: «Вы постреляете и уйдёте, а противник будет долбить нас минами и пулемётным огнём». Участок местности, который мы выбрали для устройства засад, представлял собой опушки леса, где все деревья были побиты огнём артиллерии и миномётов, а в сторону противника была большая открытая поляна. Чтобы замаскировать свои позиции, финны поставили впереди большой искусственный забор, он крайне мешал нам наблюдать, тогда мы выбрали себе позицию в «нейтральной» зоне возле забора. После суточных изучений позиций противника и оборудования мест для стрельбы как основных, так и запасных, мы приступили к истреблению. В первый день старший сержант Иванов из снайперской винтовки уничтожил двух финских солдат, я одного, по одному – наши товарищи. На следующий день движение у противника открыто прекратилось. Пришлось ожидать долго, пока не появился офицер с солдатами, идущими открыто по верху траншеи, видимо рассчитывающие на забор. Они были уничтожены старшим сержантом Ивановым, а я из снайперской винтовки убил лошадь, которая в глубине финских позиций везла воз, нагруженный ящиками. Противник не молчал. В ответ на наши выстрелы был открыт огонь из пулемётов и миномётов, нам пришлось отойти в траншею боевого охранения. Наблюдатели, находящиеся в боевом охранении, следили за результатами нашей стрельбы, и командир давал официальные справки о результатах нашей работы. На третий день мы вернулись в часть, имея на боевом счету шесть оккупантов и лошадь. Вот так нашими комсомольцами был открыт счёт мести, который продолжили затем бойцы и офицеры других подразделений.

В июле 1943 года меня перевели в 1-й артпульбат на должность командира пулемётно-артиллерийской роты. Роту я принял от старшего лейтенанта Давидян Гайка Гукасовича, который сейчас является доктором сельскохозяйственных наук, профессором института. В июне 1944 года началась Выборгская наступательная операция по освобождению Карельского перешейка, но участвовать в ней нашей части не пришлось, она была оставлена на старом рубеже, только приняв участки от артпульбатов, ушедших вперёд с наступающими частями. Боевые действия для нас закончились. В сентябре было заключено перемирие, и государственная граница была восстановлена. Безопасность Ленинграда обеспечена…»

Не ахти какие воспоминания, наверно, но для меня они ценны и точной географической привязкой – прямо к Лемболово, и живыми эпизодами из вялотекущей позиционной войны, и постоянным напоминанием о той Мустоловской высоте, на которую я поднялся после посещения места гибели экипажа. Читаю – и всё живо представляю, как там, в осеннем лесу.

На этой израненной земле к двадцатилетию Победы в 1965 году, возле станции Лемболово, был воздвигнут памятник героическому экипажу, и для нашей семьи появилась святыня – в нескольких десятках километров севернее Ленинграда. Помню, на открытие памятника меня из воинской части в Новомосковске Тульской области не отпустили. До сих пор и возмущаюсь, и недоумеваю: вот топорная работа, просто дуроломность политорганов, которая потом тоже сказалась на развале страны и армии. Должны были предписание выдать, торжественно проводить в командировку, а по возвращении встречу с сослуживцами устроить, чтобы с гордостью рассказал, написал в газету Новомосковска, куда я только что прибыл после окончания школы связистов в Борисоглебске Воронежской области, продолжив специальность брата. Толком ещё ни замполита, ни лейтенанта, ответственного за комсомольскую работу, не знал. Что-то сказал после сообщения из дома, но меня, вновь прибывшего, не поняли. И сложилось вот так неудачно, да и не думали тогда о подобных тонкостях, уверовали в незыблемость политической системы, а она не на догмах держится, а на живых людях…

После демобилизации я не раз побывал у монумента, описанного, помню, в поэме Олега Шестинского (не мог найти в интернете, а, по-моему, в журнале «Знамя» она была опубликована), но мысль о селении, лежащем где-то дальше памятника и носящем нашу фамилию, не давала мне покоя. И через много лет я поехал в Приозерск, чтобы отыскать Боброво. Может, и не знал я толком тогда ни про неперспективные населенные пункты, ни про укрупнение. Испокон веков жили там люди, так почему все должно было кончиться именно на странице с заголовком Боброво? – и вопроса такого не возникало.

В Приозерске меня разочаровали: этой заветной деревни больше не существовало – остались только квадраты могучих фундаментов, сложенных финнами давным-давно из валунов. Так и уехал я тогда из райцентра расстроенный… А еще через несколько лет повез своего сына к памятнику дяде и всё-таки решил снова проехать севернее Лемболова, порыбачить на Вуоксе. Добрались по асфальту до Громова – центра совхоза с многоэтажными домами, городскими магазинами, а дальше путь лежал на селение Портовое уже по грунтовой дороге, идущей по-над Вуоксой, стремящейся через озера к могучей Ладоге. Идем проселком и вдруг – указатель: «Бобровка». Видны следы фундаментов и остатки садов, которые сгреб бульдозер от дороги ближе к сосновому лесу. Но горечь от созерцания этой картины тут же улетучилась, потому что рядом все-таки стоит усадьба, громко говоря. Ну, подворье из двух скромных домов. Трудно что-нибудь определенное выяснить в этих краях, заново заселявшихся после войны выходцами из других областей страны. В доме живет вдова лесника Январева, который переехал из Ленинграда, выбрал для жительства это место и, по существу, возродил Бобровку уже с уменьшительным суффиксом. Но было это гораздо позже послевоенных лет…

В селе Портовое старейшая жительница его, тетя Поля, переехавшая еще в 1948 году из Владимирской области, долго вспоминала, но потом уверенно подтвердила, что еще застала деревню, которая стала вскоре зваться Боброво. В центре сельсовета, в Громове, мне рассказали, что еще несколько населенных пунктов в округе названо именами летчиков-Героев. Вроде бы все сошлось, но все-таки я послал запрос в Ленинград и получил официальный ответ: да, это тот самый населенный пункт. Спасибо тебе, лесник Январев, чья душа осталась, по славянскому преданию, березкой в здешних лесах.

Потом, при повальной продаже земли и росте престижных дачных посёлков, оно снова исчезло: урочище Бобровка приписали к соседнему поселению Портовое, чтобы продавать участки в 10 соток по 2 200 000 рублей. Только сами участки! Нужна этим богачам какая-то Бобровка? Но сердце у меня было не на месте, решил снова поехать… Вот что написала журналистка всеволожской газеты Людмила Однобокова: «Дозвонилась я сегодня до администрации Громовского сельского поселения. Новости печальные. Сказали мне честно, что деревня Бобровка существует только в памяти людей. Разговаривали со мной очень любезно. Объяснили так: в сторону деревни Портовое по дороге прямо на повороте есть два дома: один – дом лесника, второй – новый финский дом. Вот это место в народе называют «деревня Бобровка». На карте обозначено только «урочище Бобровка». Но урочище для того и называют «урочище», что это место утраченной деревни. И названия урочищ тоже быстро исчезают. Рядом с урочищем «Бобровка» недавно возник коттеджный посёлок, но назвали его почему-то «Коттеджный посёлок Суходольский», а не «Коттеджный посёлок Бобровка», как должны были. Новые сотрудники администрации не знают, что Бобровка когда-то была названа в честь Героя Советского Союза. Возможно, документы о наименовании этой деревни утрачены. Потому что там рядом есть деревня Севастьяново в честь Героя Советского Союза Севастьянова, в той деревне недавно даже памятник небольшой Севастьянову поставили. Про Бобровку думают, что она так названа в честь того, что здесь когда-то жило много бобров».

Дважды минувшим летом съездил в Питер, в Лемболово, в Бобровку. Порой кажется, что вся официозная патриотическая риторика – болтовня! Зачем эти новгородские земли освобождали наши ребята-Герои? Чтобы нувориши особняки возводили? Совхоз в соседнем Портовом загублен, рейсовый автобус не ходит. Почему? У финнов была обустроенная земля, ягодники (для них это – юг!), а у нас – заборы на берегу с нарушением закона. А ведь это на земле Путина и Медведева! – наших записных патриотов… Никто не знает, в честь кого Бобровка, даже живущий здесь хозяин – Геннадий Степанович Корчагин, у которого в паспорте – «Кордон Бобровка».

Поэт-фронтовик Александр Межиров, помню, как-то стал мне рассказывать про меняющийся образ бывшего врага: «Представляете, Саша, меня на днях пригласили в ресторан «Националь». Публика снобистская, все младше меня – просто не о чем говорить, даже со спутниками. И вдруг я увидел недалеко за столом седого немца – примерно моего возраста. Сразу почувствовал: он тоже воевал, и вдруг остро понял, что во всем зале только он до конца бы меня и понял в разговоре. Он, может, стрелял в меня, а ближе – никого нет. И он тоже это почувствовал, судя по взгляду…» Я тогда по молодости подумал: любит Александр Петрович вот этак нагнетать и фантазировать… Прошли годы перестройки и катастройки, и я вдруг вспомнил эту тираду, когда встретился впервые с финским писателем Карлом Геустом. Его отец воевал против моего старшего брата, мы славим подвиги лётчиков-врагов, но мы поняли друг друга с первых минут общения у музея Маннергейма в Хельсинки…

Вот что написал после поездки в официальном, но эмоциональном письме главе Громовской администрации Кутузову (у него и отец главой был):

«Уважаемый Алексей Петрович!

Вернулся из впечатляющей поездки от Бобровки до Финляндии. Возвращался через Выборг. Директор Военного музея Баир Иринчеев установил 10 подобных памятных указателей. Это всё в ведении местной власти. Он готов изготовить, просит прислать решение и текст стенда. Размер – с пожарный щит. Ещё надо сделать металлическую подставку.

Меня впечатлила и встреча с Г.С. Корчагиным. У него в паспорте стоит прописка: кордон Бобровка. Он был удивлён, что название не в честь лесных бобров. Жена лётчика, которая нас с журналисткой Людмилой Однобоковой привезла, тоже была поражена: столько лет мимо проезжали и не знали такого – в честь Героя Советского Союза! Это ли не главный аргумент? Геннадий Степанович показал на деревянный пустой трафарет у дороги: «Вот – пустует, ждёт… Сколько раз просил: обозначьте название! У меня ж скотина дорогу переходит. Ну, случится чего, скажут: а где всё произошло – в лесу?»

В Смольном тоже подтвердили, что всё зависит от местной администрации, а если нужно письмо в поддержку и согласие департамента культуры поставить памятный знак на учёт – сделают. Комитет по молодёжной политике посоветовал войти в программу патриотического воспитания с разными предложениями, в том числе – обозначить Бобровку. Убедился: ох, как это необходимо!»

Даже если и установим такой необходимый знак, всё равно остаётся горький осадок: ведь мы отвоевали у финнов бывшие новгородские земли, населённые русскими, ижорой, ингермаландцами, карелами (это другой древний народ, отличный от финнов), Пётр не пошёл дальше взятого Выборга – «Это не наше!». И советская граница продвинулась немного за Выборг. Но, похоже, ни уроков истории, ни самых понятных для подрастающего поколения героических примеров и символов использовать чиновничье-олигархическая Россия не может. Или – не хочет.

Кстати, на старом кладбище в Саккола (Громово) были захоронены 20 жителей волости Саккола, погибших во время гражданской войны 1918 года. В 1921 году по проекту художнике Илмари Вирккала был поставлен памятник из гранита в виде большого куба с надписями, над которым возвышались львы, державшие в лапах щит в виде герба Карелии. Поэтический текст на памятнике гласил: «Здесь спят мужи, / Богатыри наши. Они, / Преданные всей душой, / Отдали жизнь / За прекрасную Суоми, / За отчий дом». Братская могила воинов Зимней и Летней войн (1939–1940 и 1941–1944 годов) располагалась здесь же – рядом с кирхой. В советское время могильные памятники были утрачены, но вновь восстановлены в последнее десятилетие. Только сохранившиеся каменные львы украшают уже верхушку нового памятника на могиле 1918 года. А что с увековечением Героя Боброва? Администрация соображений и планов, как видим – не имеет!

Об этом старались мало вспоминать и писать, чтобы не бередить старые раны и не портить дружеские отношения с Финляндией. Но молчать – не значит забыть. Что ни говори, как ни объясняй, а Карельский перешеек – до сих пор боль огромного числа финнов.

Карельским перешейком называют территорию, похожую в пространстве на треугольник, расположенный между Финским заливом и Ладожским озером и сужающийся к Неве. О существовании перешейка знают не только все петербуржцы, но и сотни тысяч жителей разных республик бывшего СССР, побывавшие в этих живописных местах, отдыхавшие когда-то в здешних санаториях и домах отдыха. Однако попробуйте найти это название на отечественных географических картах – и вы потерпите неудачу. Причины такой странности лежат вне пределов географии: здесь мы вступаем в сферу политики. Ведь название территории, напоминающее о народе, которого не осталось, может вызвать ненужные вопросы. А на Карельском перешейке дело обстоит именно так: если здесь и сыщется сейчас десяток-другой карел, то они окажутся приезжими, как и все остальные.

В первом тысячелетии нашей эры Карельский перешеек был «плавильным котлом», где формировались этносы. Некоторые исследователи рассматривают перешеек как один из центров формирования северной ветви русских, в которой значителен вклад прибалтийско-финских племен. Почти все второе тысячелетие нашей эры перешеек был в центре геополитических интересов соседствующих государств: Новгорода и Швеции, Московской Руси и Швеции, Российской империи и Швеции, СССР и Финляндии. Переломным моментом в судьбе перешейка стало основание Петербурга в 1703 году: отдаленная шведская провинция превратилась вдруг в подстоличный регион огромной империи. Основной функцией территории стало обслуживание нужд столицы, обеспечение ее лесом, минеральными стройматериалами, продовольствием. В 1811 году большая часть перешейка (кроме южных районов, прилегающих к Петербургу) была включена в состав Выборгской губернии автономного Великого княжества Финляндского. Эта самая Выборгская губерния, ближайшая к столице, стала для России чем-то вроде «домашней заграницы», где относительно свободно чувствовали себя те, кто по тем или иным причинам вступал в конфликт с царским правительством, искал перемены судьбы. Пуск железной дороги Петербург – Выборг – Риихимяки (1870) и массовое строительство дач вдоль нее привели к «открытию» перешейка (и Финляндии в целом) в высших и средних слоях петербургского общества. На формирование дачно-курортных образов, имевших явный романтический оттенок, сильно повлияли природные особенности ландшафтов: хвойные леса, озера, бурные порожистые реки, протяженное морское побережье. В неразрывной связи с ландшафтами воспринималась неспешность, своего рода утонченная простота склада жизни жителей перешейка, обращенных душой и бытом к природе. К концу XIX века жизненный уровень финского крестьянства заметно вырос благодаря развитию высокотоварного животноводства, ориентированного в значительной степени на петербургский рынок. Русскоязычные путеводители по Финляндии конца XIX – начала XX века отмечают чистоту, аккуратность и зажиточность финских деревень: их обитателей уже никому не пришло бы в голову назвать «убогими чухонцами», как в пушкинские времена.

В конце XIX века в среде российской (и особенно петербургской) творческой интеллигенции возникла тяга к «финляндским мотивам», в особенности усилившаяся с зарождением течения национального ренессанса в искусстве Финляндии. Широко известны «финляндские» стихи А. Блока, В. Брюсова, И. Анненского, В. Соловьева, картины В. Серова, К. Коровина, Н. Рериха, навеянные образами скал Балтийского щита, берегов Финского залива, Ладоги, озера Сайма, Вуоксы и водопада Иматра. Как писал Бальмонт: «Даже к финским скалам бурым обращаюсь с каламбуром».

После провозглашения независимости Финляндии в декабре 1917 года бывшая граница Выборгской губернии, проходившая по реке Сестре в 30 км от центра Петрограда, стала государственной границей и одной из частей «железного занавеса». Одновременно с возведением по обе стороны мощных оборонительных сооружений и укрепленных районов почти полностью прекратилось плодотворное взаимодействие финской и русской (главным образом петербургской) культур. Из немногих представителей русской интеллигенции, оставшихся на территории Финляндии после 1917 года, наиболее известен И.Е. Репин, умерший в 1930 году на своей даче «Пенаты» в курортном поселке Куоккала. Из южной части Карельского перешейка, принадлежавшей Советскому Союзу, с начала 30-х годов начали выселять ингерманландских финнов, составлявших большинство населения. В результате практически полностью обезлюдела 22-километровая полоса вдоль границы с Финляндией. Взамен здесь сооружались мощные долговременные огневые точки Карельского укрепленного района, военные городки, подъездные железные и автомобильные дороги. Власти Финляндии начали военное строительство на перешейке уже в 20-х годах, но наиболее активные работы развернулись в 1938–1939 годах, после дипломатических попыток СССР получить дополнительные территории для обеспечения безопасности Ленинграда.

Всего за два года почти треть территории перешейка между Выборгом, рекой Сестрой и основным устьем Вуоксы была превращена в мощный укрепленный район с тремя оборонительными полосами. Главную полосу впоследствии назовут линией Маннергейма, по имени главнокомандующего финской армией. Однако укрепление финляндской части Карельского перешейка не сопровождалось выселением гражданского населения. Наоборот, за двадцать с небольшим предвоенных лет сельское хозяйство достигло здесь небывалого расцвета, несмотря на утрату петербургского рынка. В сельскохозяйственные угодья были превращены все мало-мальски пригодные земли. С этой целью вырубили леса, осушили тысячи гектаров болот и даже спустили десятки небольших озер. Была изуродована ирригацией долина Вуоксы. К 1938 году общая сельскохозяйственная освоенность территории достигла 18 % (по другим данным – 25 %), то есть максимально приблизилась к предельно возможной для местных ландшафтов. На фотоснимках довоенного Карельского перешейка бросается в глаза преобладание типично сельских пейзажей. Знакомые нынешним петербуржцам леса на этих фотографиях, как правило, занимают скромное место – как дальний план либо обрамление массивов тщательно обработанных полей. К концу 30-х годов леса на перешейке (включая его советскую часть) занимали менее половины территории. До зимней войны на финской части перешейка было всего два города – Выборг и Кякисалми (ныне Приозерск), а доля горожан в населении не превышала 27 %. К деревням (их было около тысячи) принадлежали и разбросанные иногда в радиусе нескольких километров отдельные дома-хозяйства.

По итогам кровопролитной финской войны 1939–1940 годов государственная граница с Финляндией была отодвинута более чем на 100 км от Ленинграда; ее провели почти по прямой линии от берега Финского залива на северо-восток. Ладожское озеро стало внутренним водоемом СССР. Почти одновременно все финны-суоми были переселены в Финляндию, в том числе с Карельского перешейка – около 300 тыс. человек. Все проблемы по эвакуации детей, стариков, больных легли на плечи женщин и даже подростков, так как все мужчины были на фронте. При 20—30-градусном морозе, недостатке средств передвижения и их загруженности, вследствие военных перевозок некоторым переселенцам пришлось уходить на десятки километров по запруженным, узким дорогам лишь с малым количеством провизии, так как разрешалось из семейного хозяйства брать только самое необходимое. При этом страдали не только люди, но и домашние животные. Некоторая часть скота, выгнанного из теплых хлевов на мороз, замерзала в пути. Очевидец событий Тойни Пелтонен вспоминала: «Мой дом находился в Пюхяярви. Старики и дети были эвакуированы оттуда в субботу 2 декабря 1939 года. Деревню необходимо было оставить к 17 часам. Из моей семьи в путь отправились 67-летняя бабушка, мать, два брата и двое детей моего дяди. Отец, сестра и жена дяди ушли раньше вместе со скотиной <…>. Я дежурила на телефонной станции в соседней деревне. Уже там я узнала об оставлении родного села. Я хотела попрощаться с родными. До дома было около 9 километров. Один мужчина подвез меня немного на лошади. Когда мы въехали на холм, то увидели пылающее небо и грохот. Вытирая слезы, смотрели мы на эту страшную картину. Родная деревня была покрыта темнотой. У ворот мяукающая кошка пришла мне навстречу. Оказалось, что все родственники уже ушли на остановку, которая была примерно в трех километрах<…>. На остановке было не счесть количества людей, беженцев. Вначале я нашла бабушку. Она сидела в темноте посреди тюков. Первое, что она сказала, было: «Если бы мне умереть до станции Пюхяярви, ты бы положила меня рядом с дедом в Хаукканиеми». И не было обиды в голосе оттого, что пришлось бросить и унаследованную от отцов землю, и все, что составляло смысл жизни. Помещение станции было забито. Плакали дети. Вид всего этого терзал душу».

Организовано всё было очень плохо! Расселение столь большой части людей было делом нелегким. Эвакуированным соотечественникам в местах нового вселения не всегда оказывали радушный прием. Кто-то понимал ситуацию, пытаясь облегчить жизнь переселенцам. Некоторые откровенно видели в прибывших «эвакко» (так в Финляндии называли переселенцев-беженцев. – А.Б.) только дешевую рабочую силу и смотрели на них свысока. Комментируя статью в газете «Карьяла» от 3 июля 1940 года, первая газета советского Выборга – «Виипурский большевик» так сообщала о проблеме расселения переселенцев – финских карел в центральных губерниях Финляндии: «Отношение к переселенцам финских жителей крайне плохое. Во многих семьях беженцев называли «москалями» и лодырями и советовали им выезжать в «страну Молотова».

Начавшееся переселение русских на вновь приобретенные земли было вскоре прервано Второй мировой войной, в которой Финляндия выступила на стороне Германии. В начале сентября 1941 года финские войска были остановлены перед мощными укреплениями Карельского укрепленного района южнее бывшей государственной границы. К лету 1942 года возвращенцев насчитывалось 174 500 человек, хотя заявок было подано 120 584. Они успели восстановить значительную часть разрушенного войнами хозяйства, но в июне 1944 года им пришлось вторично оставить свои земли и отправиться в последнее изгнание.

Из воспоминаний Мирьи Куйсмин-Нурми: «Прошло полтора года как мы покинули свою родину. Возвращение захватывало дух. Свое имущество погрузили на повозку, которую тянула лошадь, а две коровы шли следом. Это была вся наша мирская собственность в тот момент. Стоял сентябрь, работавшие на полях люди удивлялись, когда мы говорили, что отправляемся на родину. <…>Прибыли в Ихала (родная станция). После русских станция была в ужасном состоянии. Поехали на лошади в Мюллюкюля, в дом, где жили предки, где родились и отец, и дед. В деревне не раздавалось ни звука. Мы были первыми возвратившимися из всех жителей. Первую ночь провели в конюшне вместе с лошадью. Оставленный русскими дом был холодный и грязный».

Возвращающееся население еще не знало, что им придется оставить Карельский перешеек – родину еще раз и навсегда. Через два года и десять месяцев, в июне 1944 года в ходе военной операции «Карельский вал», разработанной Ставкой Верховного главнокомандования, Советская армия начала наступление на Карельском перешейке и отвоевала его буквально за десять дней. Как известно, уже 20 июня 1944 года был взят Выборг. 11 июля 1944 года боевые действия советских войск, на тот момент находившиеся в районе реки Вуоксы в окрестностях деревни Эйряпяя (нынешний поселок Барышево Выборгского района. – А.Б.), были приостановлены по указанию Ставки Верховного главнокомандования. Финляндское население вновь бежало от наступающего фронта. Успешные боевые действия и продвижение советских войск на Карельском перешейке привели к тому, что финляндское правительство в целях безопасности решило начать частичную эвакуацию из Хельсинки и предоставило Государственному совету чрезвычайные полномочия. Но Красная армия не пошла дальше государственной границы, установленной в марте 1940 года.

Так на Карельском перешейке началась вторая изнурительная эвакуация финского населения. Следует отметить, что уроки первой эвакуации (1939 г.) в Финляндии не были забыты. Теперь эвакуация шла по специально разработанной программе, которая в 1944 году предусматривала более организованную и результативную работу не только по эвакуации, но и расселению. Финских переселенцев размещали преимущественно в губерниях Уусимаа, Кюми, Хяме, а также Турку и Пори. Людей старались расселять компактно. Выходцев из западных районов Карельского перешейка размещали на территориях южного побережья с финским населением, из других районов – в северных районах Кюминлааксо и Хяме. При размещении населения старались учитывать то, чтобы новые земли по экономическим возможностям, по природе и транспортным связям были максимально похожи на родные места, из которых прибывали переселенцы. Более 400 тысяч коренного населения юго-восточной Финляндии, из них 293 тысячи финских карел Карельского перешейка вынужденно оставили свою родину, а советские переселенцы, переживая трудности социальной и биологической адаптации, переселившиеся на присоединенные территории из разных регионов Советского Союза, стали их новыми жителями.

Вот как повествует очерк «Переселенцы» (Приозерская газета «Красная звезда») первые шаги на чужой земле советских переселенцев: «После «Зимней войны» и подписания мирного договора с Финляндией в 1940 году территория Карельского перешейка перешла под юрисдикцию Советского Союза. Советское правительство призвало крестьян центральной полосы России переселяться на новые земли. Помню, у нас в семье живо велись разговоры о возможном переселении. Но что-то смущало тогда отца – Лобанова Алексея Ивановича. И он не принял в 1940 году окончательного решения о переезде в Карелию, мы остались пока на месте.

Лишь одна семья из нашего села Купань (это около 100 километров от Москвы в сторону Ярославля), причем многодетная, некие Морозовы, рискнули попытать счастья. И жестоко за это поплатились. Как потом оказалось, с началом Великой Отечественной войны финны с помощью немцев тут же начали наступление по всему Карельскому фронту. Семья Морозовых тогда жила в Райволе, ныне Рощино, и буквально в течение двух суток им пришлось срочно бежать от наступающих финских войск.

В печальном итоге в Купань из 11 человек семьи Морозовых вернулись только двое. После окончания Великой Отечественной войны руководители нашей страны вновь бросили клич о переселении на Карельский перешеек. Из ста с лишним дворов в Купани на переезд решились только мы. Всем была памятна драматическая судьба семьи Морозовых, и люди опасались, как бы не попасть в какой-нибудь очередной политический вихрь, который может разметать семью, словно ветер осенние листья. По сегодняшним меркам это был как бы переезд на постоянное место жительство в Австралию или Новую Зеландию. Ведь предстоял переворот в жизненном устройстве на 90 градусов. Необходимо было начинать жизнь как бы сначала. Заводишь заново хозяйство, привыкаешь к новым условиям жизни на новой земле.

Особенно это было нелегко для нашей мамы, Лобановой Евдокии Егоровны, женщины эмоциональной и боязливой. И мама потихонечку начинала плакать по своей Купани, делиться с товарками своими чувствами и сомнениями.

От всей этой лирики отца отвлекали вопросы практического характера. Нужно было оформлять много различных документов, решать, какой объем домашних вещей надо взять с собой. Что касается живности, то у нас была корова. Тем, кто не имел ее, давало государство. Снабдили нас кое-какой одеждой, обувью. В зависимости от количества едоков давали зерно и муку, чтобы переселенцы могли прожить до получения первого урожая 1946 года уже на новых землях.

Наш железнодорожный состав, как грузовой и второстепенный, пустили не по главному пути Москва – Ленинград, а севернее, через Вологодскую, Калининскую области, город Тихвин, Ленинград и далее на Карельский перешеек. Конечным пунктом железнодорожного пути была станция Мюллюпельто под Кексгольмом. Хотя война и закончилась, но быт, условия жизни, тем более в поездке, оставались военными. Нас государство на время переезда обеспечило только хлебом. Никакого горячего питания и в помине не было. Сами переселенцы взяли с собой кое-что из овощей. Кроме того, на остановках хозяйки доили своих коров, поэтому к столу было хоть какое-то молоко. Правда, животные, помещенные в стрессовые условия – дергание вагонов, грохот вагонных колес по рельсам, – снизили продуктивность. Наша буренка, например, давала всего 2–3 литра в сутки.

Наш поезд был специализированным и шел по своему графику. Подчинялся он биологическому ритму тех тридцати с лишним коров, которые перемещались вместе с нами на Карельский перешеек. Их надо было вовремя напоить, подоить, накормить, убрать навоз. Делалось это на больших остановках.

На конечную станцию нашего маршрута Мюллюпельто мы приехали утром 15 сентября 1945 года. Станция и поселок при ней находятся в 15 километрах от районного центра г. Кексгольма. Мюллюпельто в переводе на русский означает «Мельничное поле». Здесь в старинные времена было несколько ветряных мельниц. И в самом деле – место безлесное, возвышенное. Видно было с десяток хуторов, разбросанных по всему пространству.

Поселение, где должны были разместиться приехавшие, называлось Раколайнен. Находилось оно в 25 километрах от станции Мюллюпельто. Хотя дорога туда вела щебеночная, никакой грязи, как у нас на Переславщине, там не было. Через 20 километров мы въехали в большой поселок Ряйсяля. После переименования финских названий в 1948 году он стал называться Мельниково.

В первой группе переселенцев, приехавших в Раколайнен, были двое уполномоченных по расселению, но они никак не могли повлиять на то, кому в какой дом заселяться. Здесь действовал закон силы: кто понахрапистей, тот и в выигрыше. Я уже отмечал, что мама наша была далеко не боец. Сестра Мария по своей молодости тоже не могла противостоять взрослым женщинам-хозяйкам. Поэтому нам под жилье достался хотя новый и с виду красивый, но, скорее, коттедж, чем жилой дом. Плохо то, что он был без хозяйственных построек.

Быт наш был еще не налажен, поэтому на обед и ужин мы ели так называемую болтушку, то есть что-то вроде киселя, где в горячей воде размешивается мука. Освещения никакого у нас не было – ни электрического, ни с помощью керосиновых ламп. Укладывались спать в сумерках. Когда в первый день мы легли спать, мама ошарашила фразой: «Ну что, ребятишки, придут сейчас финны и зарежут нас, тут нам и конец». Мы с сестрой Юлей высказали маме какие-то возражения, но все равно после ее слов стало неуютно и страшно. Тут еще не к месту вечером кричала сова.

На другой день к вечеру со станции вернулись наши мужики. Они пригнали скот, привезли домашний скарб и все необходимое, и нам всем стало веселее. Мы были самой первой партией переселенцев. В округе было еще много незанятых усадеб, и папа тут же пошел искать настоящее жилье. Наткнулся на хутор, который на современной карте обозначен как Студеное. Вот здесь-то и нашел отец большой, с еще недостроенной мансардой дом, в который мы и стали потихоньку переезжать…

Осваивая новые места, мы одновременно изучали наш поселок Раколайнен и ближайшие поселения и хутора. Заходили в еще незаселенные дома, заглядывали в сараи, какие-то мастерские, кузницы. Наш папа с большой пользой для своего хозяйства нашел каменный жернов. Очень он нам пригодился. На нем мы мололи зерно на крупу и муку. Народ находил много оружия и боеприпасов, особенно это интересовало подростков. Я, например, кроме всего прочего, нашел ракетницу, достал к ней пяток зарядов, и вечером вместе с братом мы устроили фейерверк.

Нам думалось, что мы одиноки, но оказалось, что недреманное око власти никуда не делось, оно неотступно следило за народом. Буквально через 2 дня к нам пришли двое военных, отобрали ракетницу и строго наказали, чтобы найденное оружие мы немедленно сдавали. К жизни на новом месте мы приспосабливались всем миром. В центральной части поселка находилось картофельное поле. Кто его посадил, никто не знал. Тогда свежую картошку стали потихоньку выкапывать все. Кроме картошки, дармовым добром оказалось для нас и сено, набитое в сараи, причем хорошее сено, из клевера. Его заготовили финны, и это подтвердили такие факты: когда этим кормом мы стали пользоваться для привезенных с родины коров, то наткнулись на интересные находки. Во многих дворах в сено были упрятаны велосипеды, швейные машинки, соломорезки, другие полезные приспособления и инструменты! Некоторые из этих находок были умышленно испорчены. Видимо, их бывший хозяин рассуждал так: «Мне не досталось – и тебе, враг, тоже пользы не будет!»

По берегам многочисленных озер на мелководье было обнаружено много притопленных лодок. Чтобы они не всплывали, их нагрузили валунами и большими булыжниками. Мы камни повыкидывали, откачали воду и использовали лодки для рыбалки. А один бывший морячок отремонтировал старый брошенный катер и хотел было им пользоваться для личных нужд. Но председатель колхоза Обрезков стукнул кулаком по столу: «Нет, будем на этом катере сено для колхоза с островов возить». Морячок махнул рукой на свое детище, и катер снова зачах, а потом его и вовсе растащили. Так начинали хозяйничать новые жители на Карельском перешейке.

Семьи ехали сюда из многих уголков СССР, занимали свободные усадьбы, обустраивались. Наша семья была первая, которая поселилась в Студеном. Здесь было четыре свободных хутора. Поздней осенью 1945 года сюда прибыли еще четыре семьи: Лобзины, Денисовы, Ивановы и Исаевы. Таким образом, они стали нашими ближайшими соседями. С ними у нас установились добрые отношения, особенно с Лобзиными. Много лет прошло с той памятной поры, многие из первых переселенцев давно поумирали, но с Лобзиными мы продолжаем общаться уже с третьим их поколением.

Иван Лобанов, участник заселения Карельского перешейка».

Интересные детали трудного обживания чужих мест! Житницей советского Ленинграда эти края так и не стали…

Сегодня в Финляндии живет более полумиллиона человек – переселенцев с бывших финских территорий и их потомков – около 10 процентов всего населения страны. Эти люди делятся примерно на два равных лагеря. Одни требуют «восстановления справедливости»: возврата земель и компенсации за утраченное имущество. Другие просто приезжают в те места, где прошло их детство или молодость. Покупают недвижимость, открывают бизнес, иногда женятся на местных девушках. Они не требуют ничего вернуть, они сами возвращаются. Точка зрения большинства экспертов на проблему территорий, утраченных Финляндией в результате Второй мировой войны, сводится к следующему: никаких ограничений для поездок и инвестиций из Финляндии, но без пересмотра госграниц.

Огромный заряд жизненной энергии молодых эвакуированных карел из этих мест удивлял население Финляндии. Местом эвакуации жителей Саккола (нынешнее Громово) стали районы вокруг города Тампере, а центром переселения церковной общины волость Лемпяяля, что расположена в двадцати километрах от города. Ээва Койранен, уроженка Саккола, спустя многие годы так напишет о своей родине: «Саккола – место заветное, место, лучшее в мире. Там я родилась и выросла среди природы летней. Тот, у кого украли любимую, единственную родину, для того навеки пропадает способность чувствовать очарование природы. Знаете, как это тяжело!» Да, можно сочувствовать этой женщине и многим переселенцам из этих мест, особенно тем, кто был интернирован в 1940-м, потом возвратился в 1941-м, потом снова был вынужден покидать дважды обжитые места в 1944-м. Но всё чаще пробивается даже в финских воспоминаниях и документах понимание вины собственного правительства – не всё ж на Сталина и Советский Союз сваливать.

Кстати, финны со своим полумиллионом переселенцев и потомков – не единственные жертвы Второй мировой и гитлеризма. Достаточно вспомнить, что 14 миллионов немцев были выгнаны из своих домов в Польше, Чехии, Венгрии и других странах Восточной Европы после окончания войны. Лишь 12 миллионов сумели добраться до Германии живыми. Трагедия изгнания немецкого гражданского населения не осознана соседями Германии до сих пор. «Бреслау, Оппельн, Глейвиц, Глогау, Грюнберг – это не просто названия, но воспоминания, которые будут жить в душах не одного поколения. Отказ от них – предательство. Крест изгнания должен нести весь народ», – эти слова, обращенные в 1963 году к изгнанным из стран Восточной Европы немцам, принадлежат канцлеру ФРГ Вилли Брандту.

Символично, что, перечисляя города, из которых было жестоко изгнано немецкое население, Брандт называет и Глейвиц – маленький городок на старой границе Германии и Польши, с немецкой провокации в котором началась Вторая мировая война. Так или иначе по завершении войны самую горькую чашу предстояло испить не начавшей ее военной верхушке, а этническим немцам, проживавшим на территории стран Восточной Европы. По оценкам Союза изгнанных немцев, потери немецкого населения в ходе изгнания из Польши составили около 3 млн человек. Ну, уж это – преувеличение! А гуляют и другие данные: по ним из Польши было депортировано примерно 5 миллионов, из Чехословакии свыше 3 миллионов, из СССР более 2 миллионов, из Румынии около 750 тысяч, из Венгрии от 500 до 600 тысяч. Но даже эти преувеличенные цифры, конечно, не добирают до 14 миллионов… Уже зимой 1945 года, ожидая скорого прихода советских войск, проживавшие в Польше немцы двинулись на запад, а местное польское население приступило к массовому насилию по отношению к беженцам. Весной 1945 года целые польские деревни специализировались на грабежах бегущих немцев – мужчин убивали, женщин насиловали. Уже 5 февраля 1945 года премьер-министр временного правительства Польши Болеслав Берут издал указ о переводе под польское управление бывших немецких территорий к востоку от линии Одер – Нейсе, что было откровенным притязанием на переустройство границ после окончания войны.

Проявившееся в Польше и Чехии насилие в отношении этнических немцев в той или иной степени наблюдалось и в других странах Восточной Европы. В Венгрии конфликт венгерских властей с немецким меньшинством ярко проявился еще до войны. Уже в 1920-е годы, сразу после образования национального венгерского государства, страна начала проводить политику жесткой дискриминации немецкого меньшинства. Закрывались немецкие школы, этнические немцы вычищались из органов власти. Человеку с немецкой фамилией была заказана любая карьера. В 1930 году приказ министра обороны обязал всех офицеров, носящих немецкие имена и фамилии, поменять их на венгерские или уйти в отставку. Положение немцев заметно улучшилось после превращения Венгрии в сателлита нацистской Германии, но мало кто из проживавших в Венгрии немцев сомневался в том, что с уходом немецких войск их положение очень серьезно ухудшится. Именно поэтому в апреле 1944 года немецкие войска предприняли ряд безуспешных попыток эвакуации этнических немцев из Венгрии. Гонения начались еще в марте 1945 года. 15 марта новые венгерские власти приняли проект земельной реформы, согласно которой можно было конфисковать землю как у немецких организаций, так и у немцев – частных лиц. Однако даже безземельные немцы оставались бельмом для венгерских властей. Поэтому к декабрю 1945 года был подготовлен указ о депортации «изменников и врагов народа». Под эту категорию подпадали не только участники немецких военных формирований, но и лица, вернувшие себе в период с 1940 по 1945 год немецкую фамилию, а также указавшие в переписи 1940 года своим родным языком немецкий. Все имущество депортируемых подлежало безоговорочной конфискации. По разным оценкам, депортация затронула от 500 до 600 тыс. этнических немцев.

В самой Германии эта тема замалчивалась, даже в ФРГ до обострения отношений с СССР. В ГДР события замалчивались вплоть до конца 1980-х как способные серьезно осложнить отношения с коммунистическими ЧССР и ПНР. Сегодня тема изгнания немцев из Восточной Европы все еще остается одной из самых болезненных проблем во взаимоотношениях Германии с Польшей и Чехией. Согласно социологическим опросам, более половины немцев до сих пор воспринимают Силезию и Померанию как немецкие территории – хотя и не стремятся вернуть их в состав Германии. Поляки же не перестают выражать свое отношение к деятельности немецкого Союза изгнанных, помещая на обложки журналов коллажи, изображающие лидера Союза Эрику Штайнбах в эсэсовской форме. Протесты польского правительства вызвало и открытие в этом году в Берлине информационного центра, посвященного депортации немцев из Польши. Даже сегодня боль от преступлений полувековой давности и взаимные обиды заставляют соседствующие народы с опаской относиться к малейшим попыткам вспомнить произошедшее в 1945 году.

Так что Советский Союз сумел решить в тяжелейшие времена эту проблему достаточно гуманно и заложил основу дальнейших дружеских отношений с Финляндией. Сегодня эти аккуратные действия – насмарку, а старые раны – снова берёт в политиканских целях.

Вернусь в окрестности Лемболово. Для меня весьма символично, что земля, где упокоился мой брат, и соседние края вокруг Приозерска связвны с судьбой гениальной сказительницы Ларин Параске. На православном кладбище между Палкеала и Рийкола стоит памятник знаменитой рунопевице и сказительнице Параскеве Никитиной, если говорить по-русски. Она родилась в семье православных ижор 27 декабря 1833 года (по новому стилю 8 января 1834 года) … не на территории Великого княжества Финляндского. Родная для Параскевы Никитичны ижорская деревня Мякиенкюля (в русской фонетической традиции – Мишкула, а в переводе – «Деревня на холме») относилась к приходу Лемпаала Санкт-Петербургской губернии (сейчас Лемболовская волость Всеволожского района Ленинградской области). Из Великого княжества Финляндского, а точнее, из деревни Васкела (в переводе «Медное») Южно-Кексгольмского уезда (сейчас поселок Луговое Запорожской волости Приозерского района), была родом мать Параскевы Никитичны – Татьяна Васильевна.

Обладая хорошей памятью, поэтесса слушала в детстве много рун (стихов-песен) от своих родственников. Затем сама стала петь и придумывать продолжения к рунам. Очень нелегко сложилась её судьба. В пятнадцать лет она осталась сиротой. В двадцать вышла замуж за человека значительно старше себя и уже больного. Замужество стало вынужденной платой за обретенную при этом свободу, так как, выйдя замуж за свободного финна, девушка освобождалась от крепостной зависимости. У Ларин родилось восемь детей, которых нужно было кормить и одевать. Ларин Параске работала на реке Тайпалеен-йоки на тяжёлой работе по подъёму судов против течения из Ладоги в Сувантоярви (Сухододольское, на берегу которой стояла Парпуа – Бобровка) и таким образом зарабатывала свой хлеб.

Конечно, песни не приносили никаких денег, но скрашивали жизнь. Первым её талант заметил один из собирателей рун А. Борениус-Ляхтеенкорва и записал первые 26 рун (1877 г.). Псевдоним «Ларин» Параске взяла по названию дома мужа «Ларин-тупа». Другим знатоком рун, открывшим талант Ларин Параске второй раз, стал знаменитый пастор прихода Сойккола Неовиус. В 1887 году они случайно познакомились у местного собирателя фольклора пастора Сакколы (Громово). Много лет совместной работы привели к записи Неовиусом 1200 рун (около 32 тысяч строк), 1750 пословиц и поговорок, 336 загадок и старинных плачей. Ларин Параске побывала в Хельсинки, её слушали самые выдающиеся люди Финляндии той поры: Ян Сибелиус, Ярнефельд, Эдельфельд и другие. Однако известность не смогла улучшить её материального положения. В 1899 году Параске пришлось продать наследство – маленький участок и избу. Умирала великая финская рунопевица в ужасной нищете. Нетопленая изба деревни Васкила стала в декабре 1904 года её последним приютом. Ларин Параске была и осталась в памяти карельского и финского народов одной из самых выдающихся среди сказителей XIX века, наравне с семьёй Шемейко из ухтинской Карелии.

В 1911 году Молодёжное общество Южной Карелии воздвигло на могиле Ларин Параске гранитный памятник в благодарность от потомков с выбитыми словами одной из тех рун, которые она когда-то пела:

А потом по этим землям прокатился каток трёх войн: гражданской, зимней и войны-продолжения. И могила Ларин затерялась. Только 29 августа 1992 года по инициативе жительницы Замостья Л.Д. Лайдинен на предполагаемом месте захоронения рунопевицы появился новый гранитный памятник. Вот такие парадоксы… Кстати, 28 февраля Финляндия отмечает один из своих самых почитаемых праздников – День народного эпоса «Калевала». В 1949 году в самом центре Хельсинки, на главном проспекте финской столицы, носящем имя Карла Густава Маннергейма, между Национальным музеем и домом «Финляндия», установлен памятник. И хотя он посвящен всем тем сказителям и рунопевцам, которые, передавая свои песни от одного поколения к другому, смогли сохранить историческую память народа, прообразом для скульптора Алпо Сайло послужил конкретный человек – Ларин Параске, Параскева Никитична Никитина – рунопевица, память о которой бережно хранит благодарная Финляндия и подаёт пример России, забывшей своих певиц и сказительниц из народа.

Песня и слово, даже мусорное – великая сила. Например, пренебрежительное словцо «Совдепия» было образовано от привычного новояза «совдеп» – «совет депутатов». Слово это появилось в 1920-е в эмигрантской среде как пренебрежительное обозначение Советской России – что-то вроде теперешней «Рашки». В перестройку оно снова всплыло уже как обозначение ненавидимого Советского государства и помогало исподволь подтачивать его. Ещё больший вред нанесло уничижительное словцо «совок».

На авторство слова «совок» претендуют сразу несколько человек. Один из них – Михаил Эпштейн. Какой из Эпштейнов? – не критик ли, который придумал термин для придуманных поэтов – метаметафористы? Тот Михаил отвалил в США и даже бросил свой участок в нашем товариществе «Московский литератор» (вот как евреев «преследовали» – бесплатно сотки выделяли!). Или тот, что называет себя писателем-фантастом и философом? Он кричит на каждом перекрёстке: «Самым востребованным из моих придуманных слов оказалось то, которым сам я предпочитаю не пользоваться, и в этом состоит коварно-поучительный смысл выражения «слова имеют свою судьбу». Недавно мне попалась заметка в «Аргументах и фактах»: «Вот уже много лет модно называть жителей бывшего СССР «совками». Сообщите, кто придумал это малоприятное слово и обозвал им сотни миллионов честных людей?» Н. Варич, Брест.

Газета ответила: «По данным доктора филологических наук Раисы Розиной (Институт русского языка РАН), на авторство этого слова претендуют сразу несколько человек. Первый в очереди – известный музыкант Александр Градский. Он с друзьями как-то выпивал в песочнице. Рюмками друзьям служили забытые детьми пластмассовые формочки, а самому Градскому достался совочек.

Писатель и философ Михаил Эпштейн в подтверждение авторства ссылается на свою книгу «Великая Совь» (название образовано по аналогии со словом «Русь»), героев которой он нарек «совками» и «совщицами». В 1989 г. автор читал ее по Би-би-си, откуда обидное прозвище могло просочиться в СССР. Наконец, у «совков» есть и коллективный автор – культурологи Александр Генис и Петр Вайль. Они утверждали, что придумали это слово для обозначения советских туристов, выезжающих в социалистические страны».

А вот как оправдывает распространение этой клички, унижающей советских людей или тех, кто не плюёт в своё советское прошлое, один либеральный сайт: «Ни один неологизм не способен прижиться в народе, если он точно, ёмко и правильно не определяет суть того или иного явления или предмета, а в нашем случае – страны. За что же Советский Союз заслуживает презрительного отношения в обществе? Перечислим самые важные достижения Страны Советов и причины их переосмыслить (обязательно «переосмыслить»?! – А.Б.):

Победитель во Второй мировой войне. Если бы СССР не помогал Германии поставками миллионов тонн сырья и продовольствия, то войны и огромных человеческих потерь могло бы не быть. Последний эшелон с хлебом был отправлен в Третий рейх в 2 часа ночи 22 июня 1941 года.

Покоритель космоса. Пока советские летательные аппараты бороздили бескрайние просторы, женщины не имели таких элементарных средств интимной гигиены, как прокладки и тампоны, их не существовало в природе, точнее в пределах космической сверхдержавы. А всё производимое в Стране Советов для простых граждан было весьма сомнительного качества.

Основоположник мирного атома. Крупнейшая в истории человечества авария на атомной электростанции произошла на территории СССР. Чернобыльскую катастрофу некоторые учёные считают началом конца Советского Союза.

Создатель лучшей в мире системы образования. Об истинном уровне образования говорит тот факт, что бешеной популярностью пользовались шарлатаны, заряжавшие воду прямо с экранов телевизоров.

Существует ещё много нелицеприятных фактов из истории СССР, из-за которых термин «совок» может показаться слишком мягким и ласкательным».

Ну, прямо инструкция, как надо обгадить великую державу. Нет только любимого аргумента Николая Сванидзе: «Что там говорить? – даже туалетная бумага в СССР была дефицитом!»

Но я спешу разочаровать и Градского, и Эпштейна, и даже бросить тень на память о Генисе-Вайле: в рамках т. н. народной этимологии существует версия о происхождении слова «совок» от аббревиатуры – «советский оккупант» (предположительно, в Прибалтике, в среде националистического подполья и «лесных братьев»). Вот – уже ближе к истине! Похоже на то, что родилось позже в условиях других войн: «духи» – душманы или «чехи» – вояки-чеченцы, когда надо было как можно короче обозначить противника в бою. Но, работая над книгой, я нашёл ещё более раннее употребление слова «совок». Баир Иринчеев в своей книге «Прорыв Карельского вала» приводит много подлинных документов и пишет об одном дне боёв на участке Ваккила – Ихантала, где финнам активно помогали немецкие войска.

2 июля 1944 года

В этот день командование 13-й Воздушной армии (в неё входил бомбардировочный полк моего брата) решило, наконец, нанести удар по финским и немецким оппонентам. В 19.58 на аэродроме Иммола была объявлена воздушная тревога и буквально через минуту на аэродром посыпались первые бомбы. Выйти на старт успела одна четверка немецких истребителей: лейтенант Тюбен (черная «восьмерка»), обер-лейтенант Радтке (черная «двойка»), лейтенант Арнеке (черная «десятка») и унтер-офицер Ассман (белая «девятка»). Арнеке и Ассман взлететь не успели. Первый получил осколок бомбы в ногу, и самолет загорелся. Ассман уже поднял «фоккер» в воздух, когда взорвавшаяся рядом бомба оторвала от него двигатель.

Хайнц Мюллер:

«Погожий денек был 2 июля 1944 года. Совки нас тогда неплохо пожгли массированным налетом на аэродром Иммола…» Стоп! – значит, уже у фашистских вояк было в обиходе это обозначение врага, коль воздушный ас заносит его спокойно в свой дневник по горячим следам. Читайте дальше, в какой ситуации оно всплыло!

«…Налет начался так внезапно и мощно с трех сторон, что голова пошла кругом. Мы только вернулись с боевого вылета. Лишь небольшая часть машин была заправлена и заряжена. Был прекрасный вечер, и мы в палатке как раз собирались поужинать бутербродами. Мы как раз обсуждали недавний боевой вылет, как в 19.59 разверзлись глубины ада. Загрохотали бомбы, затрещали очереди, мы все бросились из палатки к машинам. Я видел, как стартовали дежурные двойки, среди них был лейтенант Арнеке, которого я знал еще со времен летной школы. Мой механик бежал мне навстречу и жестами показывал, что машина не готова. Что дальше? Можно было только прибавить ходу и бежать под защиту ближайшего леса.

Илы совков гонялись за нами, как за зайцами. Пришлось побегать с языком на плече и попадать на землю. За 50 метров до опушки я укрылся в неглубокой траншее и увидел, как от Ил-2 в пике отделилась бомба. Она летела прямо на меня. Вот и конец, промелькнуло в мозгу. Слава богу, что взрыватель не сработал. Из-за пологой траектории бомба упала плашмя в пяти метрах передо мной, срикошетировала, перелетела меня и взорвалась в 10–15 метрах за мной.

Я добрался до леса, но и там было небезопасно. Снаряды рвались в ветках и кустах. Я бежал со всех ног, пока не добежал до большого валуна, который был хоть каким-то укрытием. Там уже были два солдата, один немец, второй финн. Последний был тяжело ранен. У него снарядом оторвало руку, мы его перевязали. Мы кружились вокруг камня, ориентируясь на шум моторов. Казалось, это длилось вечность…»

Вот какой ад устроили совки! Но, кстати, Хайнц Мюллер о советских лётчиках говорит куда более уважительно, чем дальнейшие последователи фашистов и враги всего советского, унижавшего тех, кто желал блага своему государству. Как полезно иногда читать документальную литературу – правда всплывает, даже в деталях! Так что я в своей книге хочу отметить не только 75-летие освобождения Карельского перешейка, но и широкого применения вредоносного словца, от которого тоже пора окончательно освободиться!

Неизвестные страницы войны… Они бывают сверхсекретными, конфиденциальными или скрытыми до поры в архивной пыли. Но ведь есть и просто неизвестные, недоступные для чужих глаз глубоко личные страницы дневников или писем. Но когда они становятся публичным достоянием, то порой действуют сильнее всяких других подлинных документов.

Неожиданно в году 70-летия Победы я получил святой и рвущий сердце подарок. На 94-м году жизни школьная и единственная любовь моего старшего брата – Ирина Владимировна Старичкова решила отдать мне 88 личных, чистых (интимных, рука не поднимается вывести!) писем юного курсанта, стрелка-радиста, лётчика – Героя Советского Союза Николая Боброва. Тоже ведь символическое совпадение в самой цифре – 88: мы, радисты, знаем, что на языке эфира это сочетание в конце радиограммы значит: целую! Когда к 65-летию Победы я беседовал с ней, готовя очерк «Любимая брата» для «Советской России», Ирина Владимировна передала мне прядь Колиных русых волос, мамину папиросницу, которую он подарил ей перед отправкой в армию, и только процитировала несколько строк. Но не так давно передала школе имени Николая Боброва пачку писем со словами: «Хотела завещать, чтоб письма в гроб со мной положили (от меня только квартира родственникам нужна), но решила Вам отдать. Может, пригодятся…»

Пригодились, Ирина Владимировна! Сразу же ко Дню скорби и памяти 22 июня, к годовщине начала войны, разбившей десятки миллионов молодых судеб, я опубликовал в «Советской России» несколько отрывков из писем, которые не надо долго объяснять. Повторяю их в этом очерке с добавлениями… Напомню: пишущему и адресату – по 20 лет! В конце 40-го брат окончил школу стрелков-радистов на окраине Старой Руссы, до здания которой (теперь там бирюзовый ДК) я недавно ходил хмурой весной мимо памятника Фёдору Достоевскому. Коля был определён в экипаж и узнал, что служить придётся ещё четыре года (командование понимало, что никакой демобилизации в ближайшее время не будет). Итак, несколько отрывков, полных юношеского ожидания и взрослой готовности принять удары судьбы.

Письмо 73

«Русса Старая

8.01.41

Любимая! Каков новогодний подарок? 4 года! Я знал об этом ещё 28 декабря, но не хотел превращать встречу 41-го года в тризну по нашим несчастным судьбам. Что делать, дорогая, надо признать своё бессилие. И я признал. Чтение приказа (28 дек.), само существо его не вызвало во мне бурных реакций, а лишь наполнило апатией… В таком тумане, на красноармейской соломе и был встречен Новый год. Что он сулит? Единственным утешением нужно считать предполагаемый ежегодный месячный отпуск. Словом, из 12 месяцев один буду проводить в Москве. Облегчение весьма существенное. А дни бегут, и не за горами первая встреча после длительной разлуки. Какой она будет?.. Только, славная моя, шевелюры отрастить не имею права (по уставу не положено)».

Письмо 74, в новом конверте с надписью рукой Ирины Владимировны: «Конверт истлел». Но чувства, заключённые в строках – нетленны…

«2.02.41

Любимая! Поздравляю с 20 годовщиной. Странно, но для меня это пустой звук – 20. Мне ты представляешься такой, какой была год и два назад, какой я полюбил тебя и люблю тебя далеко за 3 года… Дарить что-либо я не могу, но постараюсь приложить все усилия, лишь бы попасть в Москву на Первомайский парад. Представь себе, что 15–18 апреля я смогу быть рядом с тобой. Тогда только не сердись… Боюсь мечтать об этом – а вдруг снова судьба посмеётся над нами?

Изредка таскаюсь в ДКА. Сейчас учу арию Руслана, но вряд ли она получится: высок конец. Вообще мой репертуар не блещет разнообразием: Галицкий «Сомнение», ария Мельника, «Эй, ухнем», новгородская русск. нар. песня. Собираюсь учить Бородина «Для берегов отчизны дальней», арию Кончака почти окончил, впереди ещё «Клевета» и серенада Мефистофеля. Дело только за нотами, достану и разучу. Это занятие до некоторой степени облегчает существование, пою для себя, хотя и (изредка) перед публикой».

У Николая был очень хороший голос, его заметили ещё на смотре студенческой самодеятельности и даже предложили готовиться к стажировке в Большом театре, поступать учиться вокалу. Вообще, если отстраниться от накатывающихся чувств и раздумий, поражает в этих письмах, порой набросанных второпях между занятиями и вылетами, абсолютная грамотность – до запятой, а ведь брат поступил учиться на химика, а не филолога. Вот какое давали образование в школе!

«19.02.41

Дорогая Иринка! Ещё каких-нибудь 2 месяца, и то, о чём так долго приходилось мечтать, осуществится. Заранее схожу с ума. Какой будет наша встреча? Сколько времени удастся провести с тобой? Твёрдо знаю лишь, как проведём… Боюсь много об этом писать. Вдруг! Да нет, чепуха. Всё осуществится. Будем ждать. А чтобы не было тебе особенно скучно, посылаю виды непревзойдённого Старо-Русского курорта. Знай, что такое Старая Русса и какими богатствами она обладает. Скажу только – несмотря на скромность снимков, трудно поверить, что изображена здешняя «морилка»: больно уж пышно!»

Когда я впервые писал о Старой Руссе, о её старом и пышном курорте, то ещё не знал, как тесно связаны они с судьбой брата. Почему-то к родителям письма оттуда не сохранились, или цензура уже не давала указывать место написания.…

Письмо 79

«Русса 4.03.41

Любимая! Время идёт, май ближе, душа оттаивает вместе со снегом. До сих пор не могу поверить, что скоро увижу тебя, Москву! Настроение повышается: сама подумай, в этом году более месяца проведу в Москве, а сколько впереди счастливых часов, дней, посвящённых мною тебе и нам – нашей любви… Ириночка, дорогая, ты почувствуешь, что значит настоящая любовь, безграничная и всесильная…. Словом, на днях пришло разъяснение, говорящее о ежегодном отпуске для стрелков-радистов. До сих пор счастье, счастье наше старались утопить в туманах, покрыть их мраком неопределённости».

Письмо 80-е Ирина Владимировна мне не передала, однако по письмам родителям, брату и сестре я знаю, что в Параде 1 мая их экипаж успешно принял участие, но не было ни тренировочного Тушинского аэродрома, ни краткого отпуска москвичей по домам – в небе пахло грозой. После парадного пролета над Красной площадью и разворота над любимым Замоскворечьем их направили на дозаправку и дальше – на свой базовый аэродром. Наверное, вихрь переживаний и вошёл в то 80-е письмо, а может, были другие причины, по которым оно не оказалось в пачке писем. Кстати, всякий раз, попадая на берега озера Сенеж в блоковских местах Подмосковья, вспоминаю, что он писал о нём после того майского парада 1941 года. Увидел сверкающий Себеж, вспомнил здешние рыбалки с отцом, сглотнул слезы и скупо написал об этом в одном из писем, хранящихся у меня… Недавно снова смотрел на майское взлохмаченное ветром озеро, отражавшее многие взоры, в том числе и восхищенные взгляды давно погибшего брата и ушедшего отца, и думал о том, что, может быть, только ощущение вечности природы и бренности каждого из нас помогает сохранить и рукотворную, вещественную память. Трескаются стены и мемориальные доски, ветшает бумага писем, написанных часто карандашом, но все так же синеет Себеж и Лемболовское озеро, на берегу которого стоит памятник брату. Он видел его последним – июльское, синее – в смертельном пике, перед огненным тараном.

Но вот письмо 81, ветхое, неровно написанное в роковой день карандашом, которое передаёт состояние брата, обычно рассудительного даже в письмах любимой (упорно призывал её, например, не губить талант художницы, не выбирать прагматично благополучную специальность!), но тут молодой коммунист впервые вдруг вспомнил Господа. Цитировать-то страшно, как представишь, что могут написать в комментариях некоторые наши читатели…

«22.06–41, пока ещё недалеко от Старой Руссы. Лагерь.

Любимая! Сама понимаешь, как трудно мне писать тебе сейчас – что могу я сказать утешительного, чем могу порадовать? Как видишь, нам не особенно везёт! Остаётся только надеяться, надеяться и ещё раз надеяться – на что-то… Последний месяц чувствовала ли твоё сердце, что в конце мая я проезжал через Москву, был в полной уверенности, что проведу с тобой часа 3–4. Однако поезд из Астрахани опоздал на целых пять часов, прибыл в 1 час ночи, а последний на Ленинград отходил в 2. Как сумасшедшие мчались с вокзала на вокзал. На «Б», мимо тебя, по Бауманской улице, мимо III Интернационала. Стоит ли говорить о моём состоянии?!

После командировки всё время собирался в отпуск – тянули изо дня на день: «Через недельку». – «Скоро». – «На днях». Был уверен, что увижу наконец тебя, проведу целый месяц в Москве, рядом с тобой, родными, знакомыми… Ещё 5—10 дней, и я был бы дома. И вот результат! Сейчас с минуты на минуту ожидаем очередного (нового) боевого вылета. Что-то будет? Ну да ладно. Чепуха! Как-нибудь потягаемся, авось будем жить – Господь милостив. Положимся на него, судьбе уже далее доверять преступно и глупо! Обними уже своего вояку, пожелай ему счастья!.. Особенно не волнуйся, верь в меня, в нашу любовь, которая по-прежнему сильна и молода. Жизнь у нас ещё впереди. Нам грех не прожить её по-настоящему. Целую много и крепко, как никогда. Твой горячо любящий Николай».

Потом был переезд-перелёт из обреченной Старой Руссы сначала в Тихвин, а потом на окраину осаждённого Ленинграда, в аэропорт Сосновка (теперь парк с захоронениями и памятником – в черте мегаполиса), боевые вылеты и подвиги. Но краткие письма Ирине, насильно разлученным родителям даже самой трудной боевой поры дышат тем же теплом, спокойствием и любовью. В них появляется образ России, защищаемой Родины, которую он всегда пишет с большой буквы.

«Жизнь у нас ещё впереди…» – написал брат возлюбленной в роковой день начала самой страшной войны. Ему оставалось жить, воевать и любить чуть больше года… Не увиделся больше ни с родными, ни с первой своей любовью. Эта женщина – Ирина, ставшая художницей, заходила к нам в полуподвал на Кадашевской набережной, но не могла видеть меня без слез. Так часто бывает, что первый и последний сыновья внешне очень походят друг на друга. А он ведь даже не узнал о моем существовании. Как странно: я боготворю своего старшего брата, все время говорю о нем, – а он ушел из жизни. Может, только поэтому я и появился на свет у немолодых уже родителей.

И вот мы сидим в ее светлой однокомнатной квартире. Ирина Владимировна перебирает реликвии. Их совсем немного.

– Вот этот портсигар из соломки Коля подарил мне перед самым уходом в армию. Не знал, что оставить на память, протянул: «Храни в нем мои письма». Потом, когда ваша мама пришла к нам в квартиру, увидела его у меня на тумбочке: «А я думаю: куда это моя папиросница девалась?» Я предложила вернуть портсигар, но она решительно возразила: «Нет, раз Коля подарил – пусть останется у тебя…»

Видите картонку с картинкой рыбака и золотой рыбки. Эту коробку духов мне подарил Коля на последний день рождения перед уходом. Флакон тоже сохранился, – засеменила к тумбочке, достала круглый флакон, – домашние в него йод налили. Ну и я до сих пор в нем йод держу.

А вот этот вензель из твердой проволоки «Ира» с завитушками он сам сделал. Вот его рисунки в альбоме: цветы, мельник из оперы, партию которого он любил петь. Видите, какая твердая рука.

Ну и главная святыня – завиток, который я у него отстригла перед уходом. Волосы не выцвели – он и был таким настоящим блондином, глаза – не передать: ясно-зеленые… Отдаю вам. Не протестуйте! – умру, всё ведь выкинут. Кому это, кроме нас, нужно? Письма разберу, что-то вам отдам, не глубоко личные, а с рассуждениями о жизни, об искусстве. Остальные попрошу положить в гроб. Пусть сгорят вместе со мной!..

И в этот момент сухонькая седая женщина, смущенно улыбавшаяся при рассказах о самом нежном и памятном в ее юности, вдруг сверкнула выцветшими глазами и решительно сжала кулачок, обнаружив характер, который помогает русской женщине выдюжить страшные испытания, но ни от чего не отрекаться. Она перебирает письма Коли и рассуждает вслух:

«Почему мы ссорились, ревновали, выясняли отношения на пустом месте? Столько нервов и времени потеряли. Ведь на ровном месте, как коленка, ровном… Вот он пишет 17 декабря 1940 года, что его как отличника не отправили в глушь, а оставили после школы стрелков-радистов в Старой Руссе, в лучшем авиаполку, который всегда открывает парад на Красной площади. Пишет: «Одной мыслью одержим, что увижу тебя, обниму крепко. Ведь всего полгода до майского парада осталось – недолго, если учесть, что мы год не виделись». А вот добавление, – улыбается, как на ребячество, Ирина Владимировна: «Если, конечно, мне замена не найдется»…

– Это еще со школы началось. Целая пачка записок хранится. Одна на узкой полоске бумаги: «Дай мне надеяться, что ты меня когда-нибудь полюбишь». А я уже сидела рядом и ничего не слышала на уроке. Нас даже рассадили – не до уроков было…

Он придумывал для меня монограмму, этакие вензеля из начальных букв моего имени: ИВС – Ирина Владимировна Старичкова. На доске эту монограмму писал, на парте, на всех листах учебных. А ведь инициалы-то совпадали с самыми знаменитыми: Иосиф Виссарионович Сталин. В школе забеспокоились, даже маму вызвали: что, мол, за инициалы Бобров кругом оставляет? Она усмехалась: «А вы что, инициалы его одноклассницы не знаете?»

Брала уроки музыки только для того, чтобы аккомпанировать Николаю. Он пел, обладал басом. Да таким, что бас Марк Рейзен обещал его после школы взять в свой класс. Одноклассник, которого отец от армии и фронта «откосил», как выразилась по-современному Ирина Владимировна, через 60 лет стихи даже трогательные написал, как Бобров поет романс Глинки «Сомнение», а Старичкова ему аккомпанирует. Ирина Владимировна достала пачку нот: «Вот видите: «Сомнение», ария из оперы «Князь Игорь», ария Мельника – это его коронный номер. Он ее пел в Старой Руссе, попал на окружной смотр в Новгород, потом должен был в Ленинград ехать, но война началась. Вот альбом «Украинских песен». Пел на украинском языке «Взял бы я бандуру». Разве он мог знать, что натворят оранжевые бандуристы? А вот его любимая песня из «Острова сокровищ». Как фильм вышел – сразу ноты издали с музыкой Никиты Богословского… Ну а когда это случилось, мне уже и музыка стала не нужна. Пошла учиться на живописно-графическое отделение Московского педагогического института. Потом стала преподавать в МАДИ, вышла замуж, но детей не было. Она жила тем самым первым чувством, снова рассказывает, как о вчерашнем:

– Переполнены друг другом были, хотели взаимопроникновения, а это и ведет к вспышкам ревности, смене настроения. Сегодня у большинства отношения ровнее и проще потому, что всем наплевать друг на друга даже в интимных отношениях… Ходили в кинотеатр – «3-го Интернационала» назывался, на Бакунинской улице. Там у нас любимые места были – в углу на последнем ряду. Как свет погаснет – он меня обнимет полой пиджака и – никакого фильма не видим. У меня ведь рост был 156 сантиметров во взрослые годы, а у него уже тогда – 184. Накроет полой – я и пропала. (Она засмущалась по-девичьи.) А еще у нас скамеечка была заветная в Лефортовском парке. Мы там на лодке катались, а потом шли в этот укромный угол, где нам никто не мешал обниматься.

Ирина Владимировна долго перебирала тщательно подписанные письма и записки (когда, откуда, в связи с чем) и скромные реликвии. Как немного их, но как сумели они наполнить жизнь этой несгибаемой женщины из поколения победителей. Когда я прочитал незнакомые прежде письма (то, что она позволила прочесть), то понял, что это и за нее, за свою чистую любовь посылал в самое пекло боевую машину сталинский сокол. И любовь оказалась сильнее смерти. Потом, как я уже писал, все эти 88 писем оказались у меня…

Вспоминаю ещё, как Ирина Владимировна расправила первый «документ», который называется «Договор». В нем всего несколько пунктов: «Не курить; не болтать, чего не надо; не мучить щенков; не прогуливать занятий в школе; не впадать в меланхолию; не клеветать на себя» и – витиеватые юношеские подписи с датой 15 мая 1938 года. Почему мы ссорились, ревновали, выясняли отношения на ровном месте? Столько нервов и времени потеряли. Ведь на ровном месте, как коленка, ровном…»

Разве эта сугубо личная, непоказная бумага не говорит о лучших представителях святого поколения больше, чем бесконечные ленты про СМЕРШ, предателей, снайперов-женщин и тупых особистов, которые не сходят с телеэкранов? Да, конечно, старался, служил не страх и за совесть, а ещё за чаемый отпуск, потому и пишет 17 декабря 1940 года, что его как отличника не отправили в глушь, а оставили после школы стрелков-радистов в Старой Руссе, в лучшем авиаполку, который всегда открывает парад на Красной площади. Высокая любовь, которая помогала и службу воинскую нести.

Помню, бывший губернатор Красноярского края, а потом депутат Госдумы Зубков в передаче Леонида Млечина про СПИД и презервативы настойчиво говорил, вращая глазами: «Давайте признаемся: в Советском Союзе секса не было!» Можно было, конечно, шутливо спросить: а как же столько детей рождалось? Не по иудейскому же ортодоксальному методу: сношение только для зачатия – через прорезь в простыне, без соприкосновения телами. Была и в годы его юности страстная любовь – и духовная, и плотская, но вся штука в том, что напоказ ничего не делалось. Или Зубков считает, что если в самые сокровенные минуты кто-то смотрит порнуху, наблюдает это живьем или сам пытается разнузданно развратничать, то интимные отношения приобретают какую-то невиданную прежде сексуальность? Наивные представления – со времен Древнего Китая и Камасутры до наших дней не техника и откровенность определяют полноту и сладость сокровенных отношений. Или сегодняшние политиканы-рыночники таких тонких материй не понимают?

Николай учился в одном классе с известной актрисой, ныне покойной. Есть книга Владимира Гордеева «Пока память жива. Людмила Шапошникова». Главу в книге о народной артистке СССР написал ее одноклассник по 342-й школе Юрий Борисов. Там есть и такие строки: «Закон жизни таков, что взаимные привязанности зарождаются рано и уж непременно в старших классах школы. 10-Б не был исключением. У нас образовалось несколько нежных пар, не скрывавших своих взаимных симпатий. Это был рослый Коля Бобров и маленькая, изящная, как статуэтка, Ирочка Старичкова, «гигант от математики» Марк Башук и музыкальная Верочка Киселева. В этих двух дуэтах Мила-Милочка-Милуша была своего рода «ангелом-хранителем», другом и советником. Она глубоко переживала гибель на начальном этапе войны Николая и Марка, входивших в состав боевых самолетов».

Ирина Владимировна рассказала, что Марк Башук – тоже стрелок-радист – погиб вскоре после гибели Коли. Их тяжелый бомбардировщик так же сбили фашисты, но они выпрыгнули с парашютами. Стали добираться к своим. Перед линией фронта было минное поле, и командир экипажа послал на разведку Марка. Тот подорвался на мине, но проложил безопасный путь товарищам, оставшимся в живых. Ещё один из святого поколения…

Ирина Владимировна дружила с бывшей преподавательницей истории Верой Киселевой до конца дней. Добавила, как о самом наболевшем, но без зависти: «Верка счастливая была. Марк в Монино служил, и она к нему ездила. А мы с Колей сколько времени до его гибели не виделись… Последний раз – 15 октября 1941 года. В Москве уже паника начиналась – немцы были совсем близко. Их перебрасывали под Ленинград. Он позвонил, я примчалась на Сортировочную. Составов и народу – пропасть. Потом Колю отпустили, он поехал на Кадашевскую набережную, но ваших никого не застал. Вернулся к нам с родителями, на Большую Почтовую и заночевал у нас. Вот открытка с дороги, датированная 16 октябрем 1941 года…»

После того как я внимательно перечитал письмо Коли о том, как он из Пушкина ездил в Ленинград, как ходил на репетиции в Старой Руссе, как ездил на смотр художественной самодеятельности в Новгород, я позвонил Ирине Владимировне (она долго к телефону не подходит, говорит, что плохо передвигается), и спросил: «А Вы не пытались к нему приехать – не так далеко ведь?» Она ответила как-то по-детски и даже с обидой: «Но я ведь не знала, когда его в увольнение отпустят». И я понял, что, во-первых, это тоже примета времени – любимый служит Родине далеко от дома, не зовёт – нечего соваться, а, во-вторых, тоже говорит о целомудренности отношений, не шедших дальше поцелуев: это было поведение влюблённой девчонки, а не проснувшейся женщины, которую страсть толкает на любые поступки. Даже не материнский инстинкт – думаю, что мама примчалась бы куда-никуда, если бы сама была на воле…

После заключения мама не могла вернуться в Москву и перебралась в посёлок Земетчино Пензенской области. Туда же перевезли мою старшую сестру Лиду 1924 года рождения (покойную уже) и среднего брата Толю 1934 года рождения, (а я – 1944 года) – Толичку, как называл его в письмах Николай – через и, всё спрашивал, как он, чем занимается – «обнимите от меня особенно!» Именно восьмилетний Толя и ехал с мамой на подводе, когда им встретилась почтальонша. «Тебе письмо, Ивановна!» – крикнула она и подала конверт с незнакомым почерком. Мама открыла его, прочитала бумажку и – потеряла сознание… Это была похоронка. Потом она писала командиру полка Колокольцеву, однополчанам, но в Земетчину приходили только официальные ответы.

Но мать погибшего Героя быстро реабилитировали и разрешили вернуться в Москву, хотя отец работал в те годы в Подмосковье. Толя пошёл в 1-й класс в пензенской глухомани, потом они переехали в подмосковную Планерную, где отец работал в госпитале: «Это был рай!» – живо вспоминает брат. Лида там тоже стала работать. Потом отца перевели в Салтыковку, в Кучино, где был тоже госпиталь. Именно там я и родился, у меня в паспорте указана Московская область. Но, когда присуждала администрация области Пришвинскую премию, мне первую премию не дали, потому что «нужна подмосковная прописка». Смешно! – через Подмосковье миллионы въезжает в мегаполис. Среди них полно литераторов, которые не знают да просто и не любят Московию, а я, составитель двухтомника «Московия» на 1500 страниц, который работал в телекомпании «Московия» и на радио «Подмосковье», автор книг «По рекам Московии», «Серебряный век Подмосковья» и других произведений о срединной русской земле – не подхожу по прописке. Кстати, по иронии судьбы, сам герой премии его имени – выдающийся писатель Михаил Пришвин тоже был прописан не в Подмосковье, хоть и жил в Дунине, а в Москве, в сером замоскворецком Доме писателей. Наша семья, начиная с Колиного детства, всегда проводила всё лето в Подмосковье, снимая и на скудные средства дачи, что тогда стоило копейки. Ну и отец работал бухгалтером в госпиталях – домах отдыха. Из Салтыковки его перевели в Удельную, там сестра Лида, работавшая официанткой, познакомилась с раненым офицером – украинцем Филиппом Павловичем, который представился Федей. Так мы его в семье и звали. Сестра ответила на его настойчивые ухаживания, связала с ним судьбу и попутешествовала вволю по России, потом больше по подмосковным гарнизонам – Малино, Кубинка, Электросталь. Кстати, аэродром Новый Городок под Кубинкой находился недалеко от знаменитого санатория имени Герцена, от его родового Васильевского, где батя помогал восстанавливать Дом отдыха, а Толя оканчивал 4-й класс, бегал на лыжах через Москву-реку. Там он и увидел на стройке первых пленных немцев. Именно по Москве-реке проходила совсем недавно линия фронта в битве за Москву. Историческое и литературное место.

Остановился в книге на подмосковных страницах потому, что хотел подчеркнуть, как отец всем сыновьям прививал любовь к природе, к рыбалке. Например, он привёз меня на Селигер, когда мне было семь лет, перед школой. И мне не забыть разрушенной фашистами усадьбы в Новых Ельцах, где потом была демократическая турбаза, а сегодня – дорогущий и пустующий четырёхзвёздочный отель, первого своего леща, выуженного на Березовском плёсе, глухого малинника на мысе Тёлка, где я споткнулся о пробитую пулей фашистскую каску… Я и сына своего, зачатого на Селигере, привёз на берега любимого озера в пять лет. Позднее он признавался, что в армии, когда доставали одиночество и дедовщина, юный связист (та же наша специальность!) вспоминал наши рыбалки на Селигере, походы по валдайским озерам и волокам и на душе – светлело. Теперь мы с сыном возим на Валдай и на Селигер младших внуков, сплавляемся с ними по Дону и Хопру…. И везде получается – по местам боёв, павших Героев.

Любовь к родной природе тоже пробуждает заглавное чувство мужчины, как и знание истории своей страны, её красот и славы. Тут брату тоже повезло даже в начале службы – Пушкин (Царское Село), Ленинград, Старая Русса. Это – подлинная, коренная Россия, которая питала и без того незыблемое для него чувство патриотизма. А что сегодня с этим чувством? Трудный вопрос в капиталистической России, которая в силу роковых обстоятельств вспомнила и о своей миссии в Русском мире, и об истории, о своих творцах и Героях. Трудные времена предстоят, но и надежда на прозрение затеплилась.

Первым Героем России среди участников спецоперации на Украине стал Нурмагомед Гаджимагомедов, который был принят в Почетные члены Союза писателей России – посмертно. Выступая в Махачкале, председатель Союза писателей России, полковник Николай Иванов сравнил его жизнь и подвиг с адыгом, писателем, младшим политруком Хусеном Андрухаевым, который в 1942 году на земле Донбасса попал в окружение и на призыв фашистов сдаться крикнул: «Русские не сдаются!» И подорвал себя вместе с врагами гранатой. И стал Героем Советского Союза.

«Наш славный воин, сын Дагестана Гаджимагомедов точно так же был окружен на земле Донбасса уже новоявленными фашистами и точно так же ему сказали – сдавайся, и точно так же, как Андрухаев, он крикнул, что русские не сдаются, и подорвал себя гранатой. И стал Героем России. Разница между двумя этими подвигами ровно 80 лет. Разница между этими офицерами только в том, что Хусен уже был членом Союза писателей СССР, а Нурмагомед только-только начал писать стихи и очень любил цитировать Расула Гамзатова. Мы на пленуме Союза писателей России впервые в истории нашего Союза, не то чтоб в нарушение Устава, а по велению сердца – решили принять в Почетные члены Союза писателей России Гаджимагомедова Нурмагомеда Энгельсовича посмертно. Да, он не успел издать книг, он не успел стать общезначимым поэтом, но он стал великим гражданином – он стал Героем. Мы выписали этот билет, и номер в нем идёт сразу за номерами наших писателей-фронтовиков. Мы помним эти имена, мы помним, что Дагестан – это родина героев, Дагестан – это родина поэтов, Дагестан – это Россия!»

Телекамера выхватила прослезившихся генера-лейтенанта К.Б. Пуликовского, у которого погиб сын на Кавказе, и красавицы – министра культуры Дагестана Заремы Бутаевой. Школьники отпустили в небо белые шары, все зачарованно подняли головы и вдруг увидели в прояснившемся небе клин журавлей. Ведь рано ещё! А они летели над парком Ленинского комсомола и толпой собравшихся, роняя клики и напоминая о павших Героях. «Русские не сдаются!» — вот что внушает страх врагам России!

Но, оказывается, страх одолевает не только прямых врагов, но и пятую колонну в самой России, и тех незримых стервятников, кто ведёт умелую когнитивную войну в информационном пространстве. А вдруг наши павшие Герои укрепят ряды и подадут пример? Надо бы и их замолчать, а ещё лучше – опорочить, развенчать, как развенчивали первую и безусловную Героиню Советского Союза Зою Космодемьянскую. Помню, как автор книги «Манипуляция сознанием» профессор Сергей Кара-Мурза рассказывал про своё выступление в Бразилии перед журналистами, политологами, пропагандистами. «Вопросы есть?» – спросил докладчик в завершение. И первый же вопрос сразил его точностью: «Как вы в своих СМИ умудрились развенчать неоспоримый подвиг святой девушки – Зои Космодемьянской?» Да, столько грязи было вылито – особенно «Московским комсомольцем» – и в годы развенчания всего и вся, и даже к 75-летию подвига, когда вовсю заговорили о патриотизме после «Крым наш» – например, карикатурист Бильжо и другие подлецы умудрились во многих СМИ снова опорочить светлое имя. А ведь бразильские католики-идеологи точно спросили: в их представлении Зоя – святая. История ее подвига сложилась практически по житийному канону великомучеников: истязания, бичевания, стойкое молчание на допросе, крестный путь, обращение с проповедью к народу, увещевание врагов, праведная кончина. Наконец – свидетельства мужества с фотодокументами от самих мучителей-фашистов. Но и тут, в бесспорном случае – умудрились… Напомню, что про Зою (тогда Таню, как она назвалась) сразу написали в «Правде», а Маргарита Алигер сложила поэму.

В 1942 году в Москве, от которой только-только отодвинули врага, состоялась премьера документального фильма «Разгром немецких войск под Москвой» о первой победе Красной армии. Несмотря на мороз, у касс кинотеатров выстроились огромные очереди. Только в первый день ленту посмотрели 84 тысячи москвичей. Фильм показали потом по всему миру. Для демонстрации в США он был переозвучен и перемонтирован, а название заменили на Moscow Strikes Back («Москоу страйкс бэк» – «Москва наносит ответный удар»). Фильм получил от Национального совета кинокритиков США премию за лучший документальный фильм в 1942 году, а в 1943-м – первого в истории советского кино «Оскара» в номинации «Лучший документальный фильм». Создатели картины – Леонид Варламов и Илья Копалин – отдали статуэтку на нужды фронта. Где сегодня такие оперативные фильмы о Героях и «звёздные» жертвователи?

А ведь сюжеты прямо сами просятся в телевизионные и художественные ленты. В начале декабря 2022 года в районе Клещеевки был сбит самолёт ЧВК «Вагнер» Су-24М. На борту находились командир Александр Антонов и штурман Владимир Никишин. Для нанесения удара по колонне бронетехники нашим лётчикам нужно было залететь на несколько километров за линию боевого соприкосновения, подставиться над скоплением врагов. Изначально понимая все связанные с этим риски, экипаж всё-таки принял решение на продолжение выполнения боевого полёта и уничтожение вновь выявленной цели. Но при развороте на боевой курс по самолёту был нанесён удар из ПЗРК. Из горящего Су-24М в радиоэфире прозвучала фраза «Встречайте, суки, «Папу»…» и через несколько секунд самолёт врезался в скопление бронетехники ВСУ. В результате героических действий экипажа бронетанковый прорыв у противника был сорван и наши позиции передовых штурмовых групп были сохранены. За этот подвиг Александр Антонов и Владимир Никишин были удостоены звания Героя России (посмертно). Ас-ветеран Антонов – гвардии подполковник ВВС. В 1995 году окончил Барнаульское высшее военное авиационное училище летчиков. Служил в авиационных частях Читы, Джиды (Бурятия), Челябинска. Прошёл все должности от старшего лётчика до заместителя командира смешанного авиаполка по летной подготовке. В составе авиационной группы ВКС России принимал участие в военных операциях в Сирии. Ветеран боевых действий и заслуженный военный летчик РФ. Весной 2022 года он завершил службу в Вооруженных силах РФ, но пошел добровольцем защищать Донбасс на фронтах СВО.

Понимаете: ушёл на заслуженный отдых, но вернулся в строй, получил позывной «Папа» и прямо повторил подвиг Николая Гастелло, который в июне 1941 года направил свой горящий самолёт на механизированную колонну противника на дороге Молодечно – Радошковичи, и описанный в этой книге подвиг экипажа Алёшина – Гончарука – Боброва, которые направили горящий бомбардировщик на передовые позиции финнов.

Неизвестные белые страницы подвига предков и современников проявляются, становятся красочными и зовут к новым свершениям. Дописывал книгу октябрьскими ясными днями в предгорьях Дагестана, на берегу Талгинки, где просторно лежит малолюдный курорт «Талги»:

Москва – Петербург – Лемболово – Хельсинки – Волхов – Плавск – Талги