Сначала Китай исчез с карт авиакомпаний.

Это заметили не сразу. Самолёты ещё летели над Монголией, вставали в очереди над Пекином, садились в Шанхае. На сайтах можно было выбрать дату, место у окна и специальное питание. Только после нажатия кнопки оплаты появлялось серое сообщение: рейс недоступен.

К вечеру исчезли поезда.

К следующему утру китайское телевидение показало пустые проспекты, людей в белых костюмах и колонны автобусов с затемнёнными окнами. Диктор сообщил о временных санитарных мероприятиях в нескольких северных провинциях. За его спиной на карте Китая не было ни одного выделенного района.

Другие каналы выделяли сразу семь.

Кадры повторялись одни и те же. Машины, распыляющие над дорогами белый туман. Полицейские цепи. Закрытые станции. Люди, снимавшие из окон, пока кто-то не приказывал им отойти. Иногда в эфир попадало то, что не успевали вырезать: санитарный фургон, раскачивающийся изнутри; трое солдат, стрелявших в дверной проём; босой мужчина, который бежал по разделительной полосе с неестественно вывернутой рукой.

Такие фрагменты длились несколько секунд. Ведущие называли их непроверенными. Специалисты говорили о массовой истерии, поддельных роликах и неизбежных слухах во время любой эпидемии.

Потом в интернете появилась карта российско-китайской границы.

Автор отметил красным все автомобильные и железнодорожные переходы. Возле каждого стояло одно слово: ЗАКРЫТ.

Официального подтверждения не было. Представитель пограничной службы сообщил о плановых учениях. Министерство транспорта объяснило отмену поездов техническими причинами. Несколько региональных администраций одновременно попросили жителей не приближаться к приграничным районам.

На записи из маленького села над крышами кружили два чёрных ударных вертолёта. Снимавший шептал, что это «Чёрные акулы». Вертолёты шли низко, почти касаясь брюхом вершин сосен. Под крыльями были видны подвесные блоки вооружения.

Видео удалили через девятнадцать минут.

К тому времени его успели посмотреть восемь миллионов человек.

* * *

Подполковник Виктор Нечаев увидел первую группу в 06:43.

На тепловом экране они выглядели россыпью белых точек, двигавшихся между деревьями. Оператор беспилотника насчитал двадцать семь. Потом изображение сместилось, захватило соседний склон, и точек стало больше пятидесяти.

— Увеличьте, — сказал Нечаев.

— Там кроны мешают.

— Оптику включите.

Экран дрогнул. Вместо чёрного леса появилась серая тайга, снятая с высоты. Камера несколько секунд искала резкость. Между стволами двигались люди.

Они не шли по дороге. Не пользовались тропой. Бежали прямо через подлесок, падали на мокрых камнях, поднимались и продолжали. На некоторых была городская одежда — куртки, рубашки, спортивные брюки. Двое были в больничных халатах. Один тащил за собой длинный кусок колючей проволоки, впившийся в бедро.

— Где китайский заслон? — спросил Нечаев.

Офицер связи прижал наушник.

— Не отвечают.

— Пять минут назад отвечали.

— Теперь не отвечают.

Временный командный пункт находился в кузове штабной машины. Внутри пахло нагретой электроникой, мокрой формой и растворимым кофе. На стене висела подробная карта участка. Синим были отмечены российские подразделения, жёлтым — позиции китайской стороны по данным последнего обмена. Красными магнитами обозначили санитарные посты.

За восемнадцать часов красных магнитов стало в три раза больше.

Нечаев провёл пальцем по лесистому склону.

— Если они сохранят направление, выйдут к просеке номер четыре.

— Через двенадцать минут, — сказал оператор.

— Там рота?

— Рота и два бронетранспортёра.

— Усилить ещё двумя машинами. Вертолётам — квадрат четыре-семь. Без команды огонь не открывать.

Старший лейтенант у дальней консоли повернулся:

— А если китайцы откроют?

— Они работают на своей стороне. Мы — на своей.

— А если перейдут линию вместе с ними?

Нечаев посмотрел на него.

— Тогда будете смотреть, в кого стреляете.

Лейтенант отвернулся.

Трое суток назад им приказали создать сплошной заслон вдоль шестидесяти километров границы. Сначала говорили о беженцах. Потом — о вооружённых провокаторах. В последнем приказе употребили выражение «биологически опасный контингент».

Солдаты называли их больными.

Врачи — заражёнными.

Лётчики, вернувшиеся с первого патрулирования, называли их бегущими.

Нечаев пока не называл никак.

В боковую дверь постучали. Не дожидаясь ответа, в машину вошла Лидия Карева, руководитель санитарной группы. Поверх защитного комбинезона на ней был армейский бушлат, слишком большой в плечах. Маску она держала в руке.

— Вы должны это увидеть.

— Я уже вижу.

— Не это.

Она положила на стол планшет. На экране находилась фотография внутренней стороны человеческого предплечья. Под кожей проступали тёмные тяжи, похожие на корни растения.

— Утром такого не было, — сказала Карева. — Пациента доставили в два двадцать. Температура тридцать семь и один. Давление повышено. Речь сохранена.

— Откуда?

— С лесозаготовительной базы. Российский гражданин. За границу не выезжал.

— Контактировал с китайцами?

— Утверждает, что нет.

— Вы ему верите?

— Это уже не имеет значения.

Она перелистнула снимок. На следующем кадре рука была разрезана от запястья до локтя. Мышечные волокна расходились слоями, между ними блестела плотная белёсая ткань.

Нечаев отвернулся от экрана.

— Он умер?

— Нет.

— Зачем тогда разрезали?

— Он сам.

В машине стало тише. Даже операторы, продолжавшие следить за экранами, перестали стучать по клавишам.

— Чем?

— Пластиковой ложкой. Сказал, что под кожей кто-то ходит.

Нечаев снова посмотрел на фотографию.

— Усыпите его.

— Не действует.

— Добавьте.

— Уже добавили. Доза должна была остановить дыхание.

Офицер связи поднял руку:

— Китайская сторона на линии.

Нечаев взял трубку.

Переводчик сидел рядом, но не понадобился. Китайский полковник говорил по-русски медленно и точно.

— Группа пересекла наш внутренний санитарный рубеж. Мы ведём преследование.

— Почему не предупредили раньше?

— Связь была повреждена.

— Сколько человек?

Пауза продлилась чуть дольше, чем требовалось для перевода.

— Четыреста двенадцать зарегистрированных.

— А незарегистрированных?

— Число уточняется.

На центральном экране появились новые белые точки.

Оператор увеличил масштаб. Теперь они шли не одной группой. Тайга была усеяна ими на протяжении нескольких километров.

— Они вооружены? — спросил Нечаев.

— Нет.

— Тогда почему ваши подразделения отходят?

Снова пауза.

— Они не реагируют на ранения.

— Повторите.

— Вы услышали.

На линии раздался чей-то крик. Китайский полковник заговорил в сторону, быстро, уже на своём языке. Затем вернулся:

— В случае пересечения государственной границы вы имеете согласие на уничтожение. Наша сторона подтверждает режим полного информационного молчания.

— Подтверждаю.

— Удачи.

Связь оборвалась.

Карева тихо спросила:

— Он сказал «уничтожение»?

Нечаев положил трубку.

— Вы слышали.

— Это больные люди.

— Я знаю.

— Там могут быть здоровые.

— Я знаю.

— Как вы будете различать?

Нечаев посмотрел на тепловой экран. Белые точки приближались к просеке.

— Никак.

* * *

На просеке номер четыре стояли два БТР-82А, три грузовика и девяносто шесть человек.

Капитан Тимур Бекетов расставил солдат в две линии. Первая залегла у насыпи, вторая находилась за бронетранспортёрами. Дальше начиналась узкая асфальтовая дорога к посёлку Берёзовый. На ней уже выстроилась колонна эвакуационных автобусов.

Жители смотрели из окон. Некоторые снимали на телефоны. Военные требовали убрать камеры, но люди поднимали их снова.

В лесу трещали ветки.

— Без команды не стрелять, — повторил Бекетов.

Солдат рядом с ним спросил:

— А команда какая будет?

— Короткая.

Над верхушками сосен прошёл первый вертолёт. Воздух задрожал. С деревьев посыпалась вода. Машина сделала широкий разворот и зависла над склоном, развернув нос в сторону границы.

Вторая появилась ниже, почти над дорогой. Чёрный корпус, короткие крылья с подвесками, ослепительные посадочные огни. В посёлке кто-то закричал от восторга, как на авиационном празднике.

Потом из леса вышел человек.

Это была женщина в светлом пальто. Одна туфля потерялась. Ступня была разодрана, но женщина бежала, наступая на неё всем весом. За ней появились ещё трое. Потом десять.

Бекетов поднял громкоговоритель.

— Остановитесь! Ложитесь на землю!

Женщина посмотрела прямо на него. Её лицо было залито кровью от носа до подбородка. Она улыбнулась.

Радости в этом не было. Мышцы рта подёргивались сами, растягивая губы и отпуская.

— На землю! — повторил Бекетов.

Она побежала быстрее.

Лес за ней пришёл в движение.

Люди вываливались на просеку десятками. Они цеплялись за кусты, сталкивались, ползли под упавшими стволами. Один мужчина двигался на четвереньках, волоча сломанную ногу. Другой держал обе руки прижатыми к животу, будто боялся, что оттуда что-то выпадет.

Бекетов услышал приказ в наушнике.

Он опустил громкоговоритель.

— Огонь.

Первая очередь прошла поверх голов. Несколько солдат по привычке взяли слишком высоко. Бекетов заорал, чтобы били по целям.

Вторая очередь остановила женщину в светлом пальто. Она упала на колени, затем лицом вперёд. Через неё перескочили другие.

Заговорили пушки бронетранспортёров.

Звук был настолько плотным, что отдельные выстрелы слились в непрерывный металлический грохот. Земля перед лесом вскипела. Стволы молодых сосен ломались, одежда и тела разлетались по мокрой траве.

Люди продолжали выходить.

Они не искали укрытия. Не ложились под огнём. Не пытались повернуть назад. Передние падали, задние карабкались по ним, проваливались между телами, снова поднимались.

Слева раздался крик. Один заражённый вышел из канавы в двадцати метрах от второй линии. На нём была форма китайского пограничника. Левая половина лица отсутствовала, но правый глаз двигался.

Солдат выпустил в него магазин почти в упор. Заражённый упал только после того, как очередь перебила обе ноги.

— Они обходят! — крикнул кто-то.

Бекетов увидел движение среди деревьев по обе стороны просеки.

Вертолёт наклонил нос. Под ним вспыхнули короткие огни. Ракеты ушли в лес одна за другой. Склон исчез в дыму и щепках. Ударная волна дошла до военных, качнула бронетранспортёр и выбила несколько окон в ближайших домах.

Дети в автобусах начали кричать.

Из штаба приказали отводить гражданских.

Первый автобус тронулся, второй заглох. Водитель снова и снова поворачивал ключ. Люди бросились к дверям, решив, что их оставляют. Узкая дорога мгновенно забилась.

За домами заработал танковый двигатель.

Три машины выдвинулись из резерва и заняли перекрёсток. Их держали здесь на случай прорыва транспорта — грузовиков или бронетехники. Теперь длинные орудия разворачивались в сторону людей.

Бекетов никогда не представлял, что увидит такое.

Первый выстрел превратил край просеки в огненное облако.

На секунду наступила тишина. Затем с противоположного края посёлка послышалась стрельба.

Заражённые уже были там.

Они обошли заслон через тайгу.

* * *

Нина Афанасьевна не поехала с первой колонной, потому что Маша потеряла сапог.

Сапог нашёлся под кроватью, куда девочка забросила его ещё весной. Он оказался мал, но Нина Афанасьевна натянула его, придавив внучке пятку деревянной ложкой. Пока они вышли за калитку, последний автобус уже разворачивался у магазина.

Нина закричала и подняла обе руки. Автобус не остановился.

По улице проехал военный грузовик. Из громкоговорителя приказали оставшимся жителям запереться в домах и ждать следующей колонны.

— Бабушка, они вернутся? — спросила Маша.

— Конечно.

— Когда?

— Скоро.

Нина отвела её в дом. Задёрнула занавески. Заперла входную дверь на крючок, затем придвинула к ней тумбочку, хотя понимала, что тумбочка ничего не удержит.

В стороне границы гремело так, будто над лесом шла гроза. Только промежутки между ударами были слишком ровными. Стреляли пулемёты, потом что-то тяжёлое, от чего дрожали стёкла.

На кухонном столе лежал телефон. Связи не было. Последнее сообщение от дочери пришло ночью: «Мам, не спорь с ними. Садитесь в автобус».

Нина прочитала его ещё раз и положила телефон экраном вниз.

— Идём в подвал, — сказала она.

— Там пауки.

— Сейчас не до пауков.

Подвал находился под кладовой. Нина подняла люк, включила лампу и спустила Машу по деревянной лестнице. Внизу стояли банки с огурцами, мешок картошки и старый сундук. Пахло землёй и сыростью.

— Сядь за сундук.

— А ты?

— Принесу одеяло.

Нина закрыла люк не до конца и вернулась в комнату. Собрала воду, хлеб, спички, таблетки. Подумала и взяла топорик для мяса.

В этот момент во дворе скрипнула калитка.

Она замерла.

— Кто там?

Никто не ответил.

На крыльце послышались шаги. Медленные, тяжёлые. Кто-то задел ведро. Оно покатилось по доскам и упало в траву.

Нина подошла к окну и раздвинула занавеску двумя пальцами.

У двери стоял Сергей Костин из соседнего дома.

Она знала его с детства. Его мать работала с Ниной на почте. Сам Сергей чинил крыши, зимой чистил людям дымоходы и никогда не брал денег с одиноких стариков.

Теперь его рубашка была разорвана на груди. Под кожей шеи выступали толстые тёмные полосы. Правая рука висела вдоль тела, левая медленно ощупывала дверь.

— Серёжа, — прошептала Нина.

Он повернул голову к окну.

— Нин Афнасьна, — сказал он.

Слова прозвучали вязко, словно рот был наполнен едой.

— Тебе помочь?

Сергей несколько секунд смотрел на неё. Потом кивнул.

— Холодно.

Она чуть не отодвинула тумбочку.

Сергей поднял левую руку и провёл ногтями по двери. На дереве остались четыре глубокие белые полосы.

— Откройте, — сказал он.

Из подвала донёсся голос Маши:

— Бабушка?

Сергей перестал царапать.

Его голова дёрнулась в сторону кладовой.

Нина попятилась.

Первый удар сорвал крючок. Тумбочка отъехала на полметра. После второго дверь раскрылась, и Сергей упал внутрь вместе с ней.

Он поднялся сразу. Правая рука осталась лежать под телом под неправильным углом. Сергей даже не посмотрел на неё.

Нина встала между ним и кладовой.

— Серёжа, посмотри на меня.

Он смотрел за её плечо.

— Там никого нет.

Из-под люка донёсся тихий плач.

Нина сжала топорик обеими руками.

— Маша, — сказала она, не оборачиваясь. — Закрой крышку.

— Бабушка…

— Закрой и держи. Что бы ни услышала — не открывай.

Сергей сделал шаг.

Нина ударила его топориком по плечу. Лезвие вошло неглубоко и застряло. Сергей посмотрел на торчащую рукоять с детским удивлением.

Нина бросилась к задней двери.

— Сюда! — закричала она. — Серёжа, сюда!

Он пошёл за ней.

Люк в кладовой опустился. Маша навалилась на него всем телом.

Наверху хлопнула дверь. Потом разбилось окно. Нина Афанасьевна продолжала кричать уже во дворе, уводя Сергея от дома.

Девочка зажала рот обеими руками.

Через несколько минут стрельба приблизилась. Банки на полках мелко звенели. Где-то совсем рядом прошёл вертолёт, и с потолка подвала посыпалась земля.

Маша не открыла люк.

Даже когда во дворе стало тихо.

* * *

К полудню заслон существовал только на карте.

Отдельные подразделения продолжали удерживать дороги, мосты и выезды из посёлков. Между ними оставались километры леса. Беспилотники находили группы заражённых, вертолёты заходили на цели, бронетехника перекрывала просеки. Каждая уничтоженная группа распадалась на меньшие. Люди уходили в овраги, болота и дачные посёлки.

Приказ об эвакуации расширили на тридцать семь населённых пунктов.

В крупных городах закрывали вокзалы и аэропорты. На трассах устанавливали бетонные блоки. Грузовики разворачивали без объяснений. Водителям запрещали выходить из кабин. Мобильная связь работала с перебоями, интернет замедлился, но полностью остановить сообщения было невозможно.

Появились кадры горящих домов.

Появилось видео, на котором солдаты стреляли в толпу возле автобуса.

Появилась аудиозапись пилота, требовавшего разрешить огонь по российскому селу.

Официальные каналы продолжали сообщать об учениях.

Китайская сторона хранила молчание.

Российская сторона тоже.

* * *

Срочное совещание началось в 14:10 в зале без окон.

Телефоны оставили в металлических ячейках у входа. Связь внутри шла по закрытой линии. На стене горела карта России, испещрённая жёлтыми и красными кругами.

За столом находились представители Министерства обороны, Министерства здравоохранения, Роспотребнадзора, Федерального медико-биологического агентства, МЧС и специальных служб. Некоторые прибыли в форме. Остальные выглядели так, будто их выдернули из постели.

Руководитель эпидемиологической группы стояла у экрана. Её доклад длился двенадцать минут.

Первые подтверждённые случаи находились в приграничных районах. Вторичные очаги обнаружили на Урале, в Западной Сибири и Подмосковье. Между ними не было очевидной связи.

— Связь есть, — сказала она. — Мы просто пока её не видим. Инкубационный период может проходить без температуры и респираторных симптомов. Носители передвигались свободно не менее одиннадцати дней.

На карте появились тонкие линии авиарейсов, поездов и автомобильных маршрутов.

— Сколько заражённых? — спросил человек в сером костюме.

— Подтверждённых — две тысячи восемьсот шестнадцать.

По залу прошёл облегчённый шорох.

Женщина не села.

— Возможных носителей, с учётом мобильности и позднего выявления, — от двадцати семи до шестидесяти четырёх миллионов.

Шорох исчез.

— Шестьдесят четыре миллиона? — переспросил представитель МЧС.

— Это верхняя граница модели.

— Почти половина страны.

— Потенциально контактировавшая. Не заражённая.

— Вы сами понимаете разницу?

— Пока да.

Она переключила слайд. На экране появились снимки тканей.

— Возбудитель вызывает ускоренное и неупорядоченное восстановление повреждений. Организм перестраивает соединительную, мышечную и костную ткань. Центральная нервная система поражается неравномерно. Боль, страх и часть высших функций подавляются. Некоторые речевые навыки сохраняются.

— Они понимают, что делают?

— Некоторые — да.

— Лечение?

— Нет.

— Вакцина?

— Нет.

— Прогноз?

Женщина посмотрела на карту.

— Нет.

Несколько секунд никто не говорил.

Затем пожилой мужчина у дальнего края стола спросил:

— Это что, конец?

Вопрос прозвучал неофициально и потому страшнее всего остального.

Председатель совещания закрыл лежавшую перед ним папку.

— Не спешите с выводами. Что-нибудь придумаем.

Он обвёл взглядом присутствующих.

— Пока что храним молчание. Публично — санитарные учения и временное ограничение движения. С китайской стороной договорённость подтверждена. Никаких взаимных обвинений, никаких данных об очагах.

Представитель спецслужбы наклонился к микрофону:

— Информация уже расходится.

— Ограничивайте.

— Полностью не получится.

— Тогда заполняйте эфир другим. Главное — не допустить массового исхода из городов.

— А если модель верна?

Председатель посмотрел на красные круги вокруг Москвы.

— Поднимайте готовность защищённых пунктов управления. Запасы, автономные системы, медицинские блоки. Проверить списки допуска.

Он выдержал паузу.

— Готовьте бункеры.

* * *

В Лиссабоне было десять минут десятого.

Алекс сидел у окна переговорной и смотрел, как на соседней крыше женщина развешивает белые простыни. Внизу по проспекту двигался жёлтый трамвай. У кофейни напротив выставляли столики.

Совещание должно было начаться в девять, но генеральный директор опаздывал. Двенадцать руководителей отделов ждали молча, делая вид, что работают. На большом экране застыла первая страница презентации: «Реструктуризация европейской логистической сети. Четвёртый квартал».

Начальник финансов постукивал ручкой по блокноту. Руководитель португальского отдела продаж отвечал на сообщения. Безопасник Карлуш Кошта сидел ближе всех к двери и не открывал ноутбук.

— Кто-нибудь знает, что происходит? — спросила женщина из юридического отдела.

Никто не ответил.

Алекс посмотрел на телефон. От Анны сообщений не было. Последний раз они разговаривали накануне вечером. Она жаловалась, что у посольства поставили дополнительный полицейский пост и второй день проверяют машины. Алекс сказал, что это связано с новостями из Китая. Анна ответила, что полицейские почему-то стоят лицом не к улице, а к воротам посольства.

В 09:13 дверь открылась.

Генеральный директор Дуарте Алмейда вошёл без помощницы. Обычно он появлялся с планшетом, стаканом воды и человеком, который должен был включить презентацию. Сегодня в руках у него был только телефон.

Он закрыл дверь на замок.

— Карлуш, опустите шторы.

Начальник охраны встал. Жалюзи зашуршали, закрывая окна одно за другим. Комната стала серой. Кто-то нервно усмехнулся.

— Это конфиденциальная часть реструктуризации? — спросил финансист.

Алмейда не улыбнулся.

— Всем нужно кое-что увидеть.

Он подключил телефон к экрану. Вместо презентации появился международный новостной канал.

Показывали карту России. Дальний Восток был закрыт красной полосой. Ведущая сообщала о неподтверждённой полной блокаде границы с Китаем. Российские власти называли происходящее учениями.

Алмейда перемотал трансляцию.

На экране появилось село. Снимали из окна автомобиля. Над домами кружили два боевых вертолёта. За кадром кто-то говорил по-русски. Алекс разобрал только отдельные слова: «лес», «стреляют», «не выпускают».

Вертолёт наклонился. Под крылом вспыхнул огонь. Лес на дальнем склоне исчез за дымом.

Запись оборвалась.

— Это Дальний Восток? — спросил кто-то.

— Был, — ответил Алмейда.

Он включил другой ролик.

Теперь снимали на Урале. Широкий городской проспект был заполнен брошенными машинами. Между ними бежали люди. Один мужчина, весь в крови, бросился на полицейского. Камера дёрнулась. Послышались выстрелы. Над крышами прошла пара вертолётов.

Картинка рассыпалась на квадраты. Когда восстановилась, на дороге лежали тела, а из-за перевёрнутого автобуса выходила новая группа людей.

Алмейда переключил канал.

Другой ведущий говорил то же самое другими словами: неизвестная инфекция, массовые беспорядки, прекращение сообщения между регионами. Внизу экрана стояло: «До половины населения России могло оказаться в зоне потенциального заражения». Рядом мигала пометка: ДАННЫЕ НЕ ПОДТВЕРЖДЕНЫ.

— Половина населения? — переспросила юрист.

— Это невозможно, — сказал финансист. — Они бы сообщили раньше.

Алмейда выключил звук.

— Наш московский офис не отвечает с шести утра. Подрядчик в Екатеринбурге прислал это сорок минут назад, после чего связь пропала. Страховая компания предупредила о прекращении покрытия перевозок в Восточной Европе. Два человека, которым я доверяю, независимо друг от друга сообщили, что готовится масштабный карантин.

— Где?

— Везде, где появятся подтверждённые случаи.

— В Португалии случаев нет.

— Пока нет.

Алмейда убрал телефон в карман.

— Совещания не будет. Вы сейчас вернётесь в свои отделы и отправите сотрудников домой.

Несколько человек заговорили одновременно.

Он поднял ладонь.

— Без объявлений об эпидемии и конце света. Скажите, что здание закрывается по техническим причинам. Пусть берут ноутбуки, зарядные устройства и необходимые документы. Зарплаты будут выплачены, насколько это останется в наших силах.

— На какой срок закрываемся? — спросила руководитель отдела кадров.

— Не знаю.

— До понедельника?

— Я сказал: не знаю.

Впервые за всё время его голос сорвался.

Он отвернулся, сделал вдох и продолжил спокойнее:

— Я прошу сохранить увиденное в этой комнате хотя бы до тех пор, пока люди не покинут здание. Если по офису пойдёт слух, все одновременно бросятся к выходам, в магазины и на заправки. Нам это не нужно.

— А потом? — спросил Алекс.

Алмейда посмотрел на него.

— Потом каждый решает сам.

Он повернулся к начальнику охраны:

— Карлуш, когда последний сотрудник уйдёт, закрываете вход, парковку и погрузочные ворота. Ставни на первом этаже опустить. Серверную обесточить по инструкции, архив запереть. Никаких дежурных внутри.

— Есть распоряжение оставить ночную смену.

— Отмените.

— Если начнётся мародёрство…

— Поэтому закройте всё так, чтобы и муха не проскочила. Потом езжайте домой. Это приказ.

Карлуш кивнул.

Люди начали вставать. Кто-то всё ещё смотрел на остановленный кадр: окровавленный мужчина между машинами, вертолёт над крышами, красная строка внизу.

Финансист сказал:

— Через неделю мы будем вспоминать это и смеяться.

— Очень надеюсь, — ответил Алмейда.

Но никто не засмеялся.

Алекс вышел первым.

В коридоре горел обычный свет. За стеклянными перегородками сотрудники разговаривали, печатали, несли чашки с кофе. Из отдела закупок донёсся смех. Мир за дверью переговорной не изменился, и от этого увиденное казалось ещё менее настоящим.

Алекс набрал Анну.

Она ответила после второго гудка.

— Алекс?

На заднем плане звучали голоса и непрерывно звонил телефон.

— Ты в посольстве?

— Да. Где ты?

— В офисе. Нас распускают. Что у вас происходит?

Анна помолчала.

— Нам выделили эвакуационный коридор.

— Кто выделил?

— Российские власти. Норвежцы согласовывают маршрут. Иностранные представительства должны покинуть Москву.

— Когда?

— Сегодня. Может быть, через час. Может, вечером. Никто не говорит точно.

Мимо Алекса прошла секретарь с папкой. Улыбнулась ему. Он отвернулся к окну.

— Я прилечу в Москву.

— Нет.

— Анна…

— Не лети сюда. Аэропорты могут закрыть в любой момент. Некоторые уже закрыты.

— Тогда куда вас повезут?

— В сторону Финляндии или на военный аэродром. У нас три разных маршрута, и все называют правильными.

Кто-то окликнул её. Анна закрыла трубку рукой, ответила, затем вернулась:

— Я говорила с мамой. В Веге всё спокойно. Дети с ней.

Алекс закрыл глаза.

До этой секунды он не позволял себе думать о детях.

— Ты сможешь туда добраться?

— Если выведут в Финляндию — да. Если посадят на самолёт, буду искать путь оттуда. Но я поеду в Вегу.

— Я возьму машину.

— Из Лиссабона?

— Если самолётов не будет.

— Это через всю Европу.

— Знаю.

— Алекс, ты не понимаешь, что там происходит.

— Ты тоже.

Она замолчала. В трубке что-то ударило, послышался скрежет передвигаемой мебели.

— Хорошо, — сказала Анна. — Тогда договариваемся сейчас. Если связь пропадёт, не жди меня ни в Москве, ни в Финляндии. Не пытайся искать по дороге.

— Ты тоже.

— Всё бросаем. Работа, лишние вещи — всё, что будет мешать.

— И встречаемся у твоей мамы.

— В Веге.

Связь на мгновение пропала. Алекс услышал только сухой цифровой треск.

— Анна?

— Я здесь.

— В Веге.

— Да.

В коридоре начали открываться двери кабинетов. Руководители возвращались к своим отделам, неся с собой новость, которую им запретили сообщать. Пока ещё никто не бежал. Никто не кричал. На улице звонил трамвай, женщина на соседней крыше снимала с верёвки высохшие простыни.

— Я люблю тебя, — сказала Анна.

Алекс прижал телефон к уху.

— Я тоже тебя люблю.

— Увидимся в Веге.

— Увидимся.

Она отключилась.

Алекс ещё несколько секунд держал телефон у лица.

Потом открыл на экране карту Европы и поставил метку на маленьком норвежском городке, которого с такого масштаба почти не было видно.

Вега.

Первым делом Алекс вернулся за паспортом.

Он лежал не в гостинице, как Алекс почему-то решил во время разговора с Анной, а во внутреннем кармане пиджака, висевшего на спинке рабочего кресла. Алекс проверил фотографию, срок действия и свободные страницы. Потом убрал паспорт обратно и застегнул карман.

Это простое действие немного успокоило его.

В отделе было шесть человек. Двое разговаривали у принтера, остальные сидели за компьютерами. На стене горел экран с графиком поставок. Красные точки обозначали задержки, зелёные — выполненные этапы. Вчера Алекс полчаса объяснял, почему красных стало слишком много. Сейчас весь график казался картой незначительных бедствий.

— У нас техническая эвакуация, — сказал он.

Никто не понял.

— Что? — спросил Жуан.

— Здание закрывают. Нужно разойтись по домам.

— Пожарная тревога?

— Нет.

— Тогда почему техническая?

Алекс вспомнил просьбу Алмейды не разводить панику. За стеклянными перегородками другие руководители уже собирали сотрудников. Кто-то смеялся, кто-то снимал куртку со спинки кресла. Пока происходящее походило на неожиданно подаренный выходной.

— Проблема с системой безопасности, — сказал Алекс. — Берите ноутбуки и зарядные устройства. Завтра работаем из дома.

— Завтра суббота, — заметила Тереза.

— В понедельник.

— А вещи оставлять можно?

— Лучше забрать всё необходимое.

Жуан посмотрел на телефон.

— Это из-за России?

Разговоры прекратились.

— Почему из-за России? — спросил другой сотрудник.

Жуан развернул экран. На нём шло видео без звука: бронетехника на городской улице, люди между машинами, серый дым.

— Мне брат прислал. Говорит, в интернете пишут о вирусе.

Тереза подошла ближе.

— Это старое. Наверное, Сирия.

— Там вывески русские.

Все посмотрели на Алекса. Он вдруг понял, что ложь Алмейды продержалась меньше пяти минут.

— Я не знаю, что там происходит, — сказал он. — Но здание действительно закрывают. Поэтому спокойно собирайтесь и идите домой.

— А вы?

— Я тоже.

Люди начали отключать ноутбуки. Тереза позвонила мужу. Жуан отправил видео ещё кому-то. Один из инженеров достал из нижнего ящика две банки тунца и пакет сухого печенья, хранившиеся там со времени прошлогоднего ночного запуска. Остальные засмеялись. Он пожал плечами и положил еду в рюкзак.

Через несколько минут смеяться перестали.

Из других отделов доносились обрывки разговоров. Кто-то уже произнёс слово «карантин». Женщина из бухгалтерии плакала у лифта, потому что её ребёнок был на школьной экскурсии за городом. Руководитель отдела кадров уверял людей, что закрытие продлится не больше суток, хотя сам торопливо загружал в сумку папки.

Алекс собрал компьютер, блокнот и зарядное устройство. На столе осталась керамическая кружка с надписью на португальском. Её подарили в первый день командировки. Он посмотрел на неё, подумал и оставил.

У лифтов образовалась очередь.

— По лестнице быстрее, — сказал Карлуш Кошта.

Начальник охраны стоял у дверей и считал выходивших. В руках у него был планшет со списком сотрудников.

— Моя машина на нижнем уровне, — сказал Алекс.

— Парковку пока не закрыли. Но выезжайте сразу. Через двадцать минут блокируем ворота.

— У меня нет машины. Я приехал на такси.

Карлуш быстро посмотрел на него.

— Тогда тем более идите. Скоро такси не поймаете.

— Вы верите тому, что нам показали?

— Я верю, когда генеральный директор приказывает закрыть здание среди рабочего дня.

— А роликам?

Карлуш отметил очередную фамилию.

— Ролики ничего не стоят. Приказы стоят дорого.

Поток людей понёс Алекса к лестнице.

На первом этаже охранники открыли обе створки входной двери. Сотрудники выходили небольшими группами и сразу останавливались на тротуаре, чтобы проверить телефоны. Из-за этого снаружи образовалась пробка. Карлуш спустился и начал отправлять всех дальше.

— Не стойте у здания. Идите домой.

У служебного въезда уже опускалась металлическая решётка. Двое охранников заносили внутрь переносные заграждения. На окнах первого этажа медленно сходились защитные ставни.

Люди на улице снимали происходящее.

Алекс заказал такси. Приложение показало ожидание семь минут, затем двенадцать, потом снова семь. Значок машины несколько раз повернулся на соседнем перекрёстке и исчез.

Он попробовал другую службу. Цена поездки до гостиницы выросла в три раза.

Алекс подтвердил заказ.

* * *

По дороге ничего не происходило.

Это раздражало сильнее, чем если бы город уже охватила паника.

Светофоры переключались. Туристы фотографировали жёлтый трамвай. Перед рестораном мужчина мелом писал на доске меню дня. На смотровой площадке стояли экскурсионные автобусы.

Только телефоны были у всех в руках.

Водитель такси слушал радио. Диктор говорил быстро, и Алекс понимал отдельные слова: Китай, Россия, ограничения, неподтверждённые сведения. Потом началась реклама мебельного магазина.

— В аэропорт потом поедете? — спросил водитель по-английски.

— Да.

— Плохая идея.

— Почему?

— Там забастовка.

— Какая забастовка?

— Не знаю. Все едут туда, никто не улетает. Значит, забастовка.

Он сказал это с уверенностью человека, нашедшего простое объяснение.

Возле аптеки стояла очередь человек в тридцать. Водитель указал на неё:

— Видите? Китайцы всё скупают.

В очереди не было ни одного человека азиатской внешности.

— Почему китайцы?

— В новостях Китай.

Алекс не стал спорить.

Гостиница продолжала работать. В холле пахло кофе и полиролью. За стойкой регистрации администратор разговаривала сразу по двум телефонам. Несколько постояльцев требовали вернуть деньги за отменённые экскурсии.

— Вы выезжаете раньше? — спросила администратор, когда подошла очередь Алекса.

— Да.

— К сожалению, неиспользованные ночи не возвращаются без официального объявления чрезвычайной ситуации.

— Мне всё равно.

Она впервые подняла на него глаза.

— Простите?

— Просто оформите выезд.

В номере Алекс разложил вещи на кровати.

До сегодняшнего дня их было немного: два костюма, рубашки, сменное бельё, обувь, папка с рабочими бумагами, электрическая бритва и маленький пакет подарков детям. Он собирался уместить всё в ручную кладь.

Теперь пришлось выбирать заново.

Костюмы остались в шкафу. Рабочие бумаги — на столе. Бритву Алекс бросил в чемодан, затем вынул. Положил две рубашки, свитер, носки, бельё, аптечку, дождевик и удобные ботинки. Подарки детям заняли слишком много места. Он распечатал коробки и оставил упаковку.

Ноутбук положил сверху. Паспорт проверил ещё раз.

Анна не отвечала.

На экране появлялись уведомления от коллег, новостных приложений и корпоративной почты. Компания официально сообщала о временном закрытии лиссабонского офиса из-за технических причин. Через минуту пришло второе письмо с темой «Уточнение»: сотрудникам предлагалось оставаться дома и следить за рекомендациями местных властей.

Алекс открыл сайт авиакомпании.

Прямых рейсов в Осло не было. Система предлагала Франкфурт, Амстердам, Париж и Копенгаген. Возле каждого варианта стояла зелёная цена. При попытке оплаты страница возвращала его к выбору даты.

Он позвонил в корпоративное агентство. Автомат сообщил, что время ожидания превышает сорок минут.

Пока играла музыка, Алекс оделся, застегнул сумку и спустился вниз. Музыка продолжалась в лифте, холле и на улице. Через двадцать семь минут связь оборвалась.

Такси до аэропорта стоило уже в восемь раз дороже обычного.

Свободных машин не было.

Алекс пошёл к метро.

* * *

В вагоне люди сидели плотно, но не разговаривали. Каждый смотрел в свой экран. Над дверями мигала схема линии. Голос объявлял станции с прежней спокойной интонацией.

На станции «Аламеда» вошла женщина с четырьмя упаковками питьевой воды. Пассажиры помогли ей поставить их на пол. На следующей станции мужчина в медицинской маске закашлялся, и люди вокруг одновременно отодвинулись.

Мужчина заметил это.

— Аллергия, — сказал он по-португальски.

Никто не ответил.

В аэропорту Алекс сначала увидел чемоданы.

Они стояли вдоль стен, между сиденьями, возле колонн и прямо посреди проходов. Люди сидели на них, спали, кормили детей. Очереди начинались в одном конце зала и терялись в другом. У каждого информационного табло образовалась отдельная толпа.

Само табло выглядело почти нормально. Большинство рейсов значилось задержанными. Несколько отменили. Возле рейса во Франкфурт по-прежнему стояло время вылета — 16:40.

До него оставалось два часа.

Алекс нашёл стойку авиакомпании. Очередь двигалась медленно. Люди впереди по очереди задавали сотруднице одни и те же вопросы. Она отвечала, что воздушное пространство открыто, рейсы выполняются по возможности, гарантировать стыковки невозможно.

Когда подошла очередь Алекса, сотрудница выглядела так, будто разговаривала уже несколько суток.

— Мне нужно попасть в Норвегию.

— Прямых рейсов сегодня нет.

— Через Франкфурт.

Она посмотрела в компьютер.

— Есть место до Франкфурта. Дальнейший сегмент до Осло не подтверждён.

— Когда следующий?

— Система не показывает.

— Тогда только Франкфурт.

— Багаж сдаёте?

Алекс посмотрел на сумку.

— Нет.

Сотрудница напечатала посадочный талон. Обыкновенный лист плотной бумаги с его фамилией, номером места и штрихкодом.

— Выход двадцать восемь. Посадка через час. Но следите за табло.

— Самолёт точно полетит?

Она протянула ему талон.

— У вас есть билет.

Это не было ответом, но Алекс почувствовал облегчение.

Он прошёл досмотр. Охранники работали медленно и тщательно, словно ничего не изменилось. Заставили вынуть ноутбук, снять ремень и выбросить бутылку воды. За линией контроля магазин продавал такие же бутылки в пять раз дороже.

Алекс купил две.

В книжном магазине люди разбирали зарядные устройства, батарейки и дорожные подушки. Возле кассы стояла вращающаяся стойка с картами. Алекс уже прошёл мимо, затем вернулся.

На верхней полке лежал большой автомобильный атлас Европы. Тяжёлый, неудобный, с ярко-жёлтой обложкой. Он открыл его на карте Пиренейского полуострова. Лиссабон был отмечен красным кругом. Норвегия находилась почти у самого края другой страницы.

— Этим ещё кто-то пользуется? — спросил мужчина в очереди.

Алекс закрыл атлас.

— Теперь пользуется.

Он заплатил наличными. Кассир вложила чек между страницами.

У выхода двадцать восемь стоял самолёт. Вид его подействовал лучше любых обещаний. Трап был подан, возле багажного люка двигались рабочие. Пилот находился в кабине.

Люди у окон фотографировали машину, будто она уже спасла их.

Посадку объявили с опозданием в двадцать минут. Сначала пригласили пассажиров с детьми, затем бизнес-класс, потом всех остальных. Очередь мгновенно потеряла порядок. Люди прижимались друг к другу, показывали посадочные талоны поверх голов.

Алекс оказался в салоне в 17:18.

Его место было у прохода. У окна сидела пожилая немка, между ними — молодой португалец с рюкзаком. Немка сразу сообщила, что летит к дочери в Кёльн и не верит ни одному слову из новостей. Португалец сказал, что учится во Франкфурте и университет велел студентам не приезжать.

— Тогда зачем летите? — спросила немка.

— Потому что здесь мне тоже велели не оставаться.

Самолёт заполнился. Двери закрыли. Стюардессы проверили багажные полки и показали ремни безопасности. Двигатели запустились.

Алекс написал Анне: «Лечу во Франкфурт. Дальше на север». Сообщение ушло, но осталось без отметки о прочтении.

Самолёт отъехал от терминала.

Кто-то в салоне захлопал. Хлопки быстро прекратились.

Они проехали несколько сотен метров и остановились. За окном в ряд стояли ещё четыре самолёта. Вдали по рулёжной дорожке двигались пожарные машины.

Прошло двадцать минут.

Командир сообщил, что вылет задерживается из-за ограничений воздушного движения.

Прошёл час.

Стюардессы раздали воду. Двигатели продолжали работать. В салоне становилось жарко.

Немка позвонила дочери и громко объяснила, что уже почти в воздухе. Португалец открыл на телефоне карту рейсов. Над Европой двигались сотни маленьких значков, но многие самолёты разворачивались, не достигая пунктов назначения.

— Смотрите, — сказал он Алексу. — Этот летел в Варшаву и возвращается. Этот тоже.

— Приложение может ошибаться.

— Может.

Он продолжал смотреть.

Через два часа двигатели выключили.

Салон отреагировал сразу. Люди встали, хотя табло ремней продолжало гореть. Стюардессы требовали сесть.

Командир заговорил только через несколько минут.

Франкфурт временно прекратил принимать международные рейсы. Авиакомпания запрашивала разрешение на посадку в Люксембурге, Брюсселе или Париже. Топлива было достаточно. Пассажирам предлагали сохранять спокойствие.

— А если там тоже не примут? — крикнул кто-то.

Динамик не ответил.

За окном к самолёту подъехала машина сопровождения. Почти одновременно у дальнего терминала появился автобус, окружённый полицейскими автомобилями. Из прибывшего самолёта никого не выпускали. Работники в защитных костюмах поднимались по трапу.

Португалец снял происходящее на телефон.

— Не надо, — сказала немка.

— Почему?

— Потому что люди увидят и испугаются.

— Мы уже видим.

В 21:06 самолёт отбуксировали обратно к терминалу.

Пассажиры не хотели выходить. Некоторые утверждали, что после высадки их билет аннулируют. Мужчина из первого ряда требовал разговора с капитаном. Женщина с ребёнком плакала и просила лететь куда угодно.

Стюардесса повторяла:

— Полёт не отменён. Это временная высадка.

Алекс посмотрел на погасшие экраны над креслами и понял, что она сама в это не верит.

В терминале им выдали бумажные талоны на питание. Все кафе уже закрылись. У единственного автомата с едой не работала оплата картой.

На табло рейс во Франкфурт всё ещё значился задержанным.

Алекс подошёл к окну. Самолёт стоял у телетрапа, тёмный и пустой. Из кабины выходили пилоты. Один нёс чемодан.

Посадочный талон Алекс вложил в атлас на странице с Германией.

* * *

К полуночи аэропорт перестал быть местом, откуда улетают.

Он превратился в помещение, где люди ждали объяснений.

Алекс позвонил Анне семь раз. Сеть принимала вызов, но соединения не было. Потом пришло её короткое сообщение:

«Выезжаем. Береги заряд. Вега».

Он перечитал его и выключил телефон.

На нижнем этаже ещё работали стойки проката автомобилей. Перед ними стояли очереди. Алекс обошёл четыре компании. В первой закончились машины. Во второй сотрудник соглашался выдать автомобиль только с возвратом в Португалии. В третьей система не принимала иностранную карту. У четвёртой за стеклом никого не было, хотя свет горел и на стойке лежали ключи.

Двое мужчин спорили, можно ли разбить стекло.

Алекс ушёл до того, как они решили.

Станция метро закрылась. Такси возле терминала не было. Люди выходили на проезжую часть и останавливали редкие машины руками.

На информационной стойке Алекс спросил, как добраться до Испании.

Женщина выслушала его, словно вопрос относился к другой эпохе.

— С вокзала «Ориенте» ходят автобусы.

— Сейчас?

— По расписанию — да.

— А на самом деле?

Она пожала плечами.

До вокзала «Ориенте» Алекс добрался на служебном автобусе аэропорта. Водитель согласился взять пассажиров после того, как несколько человек перегородили ему дорогу. Денег он не потребовал.

Автобус шёл по почти пустым улицам. Магазины были закрыты. Возле круглосуточного супермаркета стояла толпа. Полицейская машина медленно двигалась вдоль очереди, освещая людей синими вспышками.

На вокзале пахло мокрым бетоном и выхлопными газами. Электронное табло показывало десятки отменённых рейсов. В самом низу оставалась одна строка:

«МАДРИД — 02:10 — ПЛАТФОРМА 7»

У кассы сидел пожилой мужчина.

— Автобус будет? — спросил Алекс.

— Продажа открыта.

— Это не то же самое.

— Другого ответа нет.

Алекс купил билет.

До отправления оставалось сорок минут. Он сел на металлическую скамью, достал атлас и раскрыл его на коленях.

От Лиссабона до Веги было больше трёх тысяч километров по прямой и гораздо больше по дорогам. Между ними лежали страны, города, горы, проливы и границы, которые ещё утром казались формальностью.

Алекс провёл пальцем от Португалии к северу.

На седьмой платформе пока не было автобуса.

После разговора с Алексом Анна записала слово «Вега» на обороте служебного пропуска.

Она сделала это машинально, хотя прекрасно помнила название. Потом посмотрела на синюю надпись, перевернула карточку фотографией вверх и повесила на шею.

В коридоре посольства пахло горячей бумагой.

Уничтожители работали сразу в трёх кабинетах. Сотрудники снимали документы с полок, отделяли листы со скрепками и опускали их в узкие прорези. Машины гудели, перегревались и останавливались. Полоски бумаги высыпались из переполненных контейнеров на пол.

Возле лестницы стояли серые дипломатические мешки. На каждом была бирка с номером и фамилией ответственного сотрудника. Рядом лежали коробки с компьютерными дисками, запасными телефонами и аптечками.

По всему зданию звонили аппараты.

Анна вернулась в консульский отдел. На её столе находились три списка.

Первый прислало норвежское министерство. В нём было шестьдесят восемь фамилий.

Второй составили утром сотрудники посольства. В нём было восемьдесят четыре.

Третий Анна вела от руки. В нём уже насчитывалось девяносто семь человек, и телефон продолжал звонить.

Она сняла трубку.

— Посольство Норвегии, слушаю вас.

Мужчина говорил по-русски быстро и громко. Его жена была гражданкой Норвегии, сам он — нет. Они находились в Химках с двумя детьми. У одного ребёнка был норвежский паспорт, у второго российский. Мужчина хотел знать, возьмут ли их всех.

— Вы зарегистрировались утром?

— Нам никто не сказал, что нужно регистрироваться. Мы дозвонились только сейчас.

— Назовите фамилии.

Анна записала четыре имени на полях.

— Куда нам ехать?

— Пока оставайтесь дома.

— Но автобусы уже у вас?

Она посмотрела в окно. Сквозь жалюзи было видно два тёмно-синих автобуса во внутреннем дворе.

— Маршрут ещё согласовывается.

— То есть автобусы есть.

— Я не могу пригласить вас к зданию без подтверждения.

— У моей жены норвежский паспорт.

— Понимаю.

— Нет, вы не понимаете. На Ленинградском шоссе блокпосты. Если мы сейчас не выедем, потом нас не выпустят.

За дверью кто-то позвал Анну.

— Я внесла ваши данные. Как только появится информация, мы свяжемся.

— Когда?

— Не знаю.

Она положила трубку прежде, чем мужчина успел ответить.

В дверях стоял Эрик Лунд, руководитель службы безопасности. Ему было пятьдесят два, и последние десять лет он выглядел одинаково: короткая седая борода, прямые плечи, костюм, который нигде не мялся. Сейчас пиджак был расстёгнут, а на белой рубашке под мышками выступили тёмные пятна.

— Через сорок минут закрываем телефонную линию, — сказал он.

— Мы ещё не связались со всеми.

— Уже не свяжемся.

— У меня девяносто семь человек.

— Мест восемьдесят восемь.

— Было девяносто шесть.

— Один автобус забирает шведов. Нам оставляют два по сорок четыре.

Анна отложила ручку.

— В министерском списке только шестьдесят восемь.

— Он утверждён.

— В нём нет семей местных сотрудников.

— Местные сотрудники не входят в эвакуационный контингент.

— А их дети?

— Если у детей есть норвежское гражданство, входят.

— Без родителей?

Эрик потёр переносицу.

— Я не составлял правила.

— Но выполнять их предлагаете мне.

— Поэтому я и пришёл.

Он положил перед ней новый лист. В верхней части стояли герб, номер документа и время — 16:05. Ниже находилась таблица с четырьмя категориями.

Первыми шли дипломатические сотрудники и члены их семей. Затем граждане Норвегии, находящиеся в служебной командировке. Потом зарегистрированные граждане с несовершеннолетними детьми. Последними — остальные лица по решению руководителя миссии.

— «Остальные лица», — прочитала Анна. — Очень удобно.

— Это четыре места.

— У нас двадцать девять человек за пределами первых трёх категорий.

— Значит, выбираем четверых.

— По какому принципу?

— По тому, который сможем объяснить потом.

Анна посмотрела на него.

— Вы правда думаете, что будет потом?

Эрик задержал взгляд на списках.

— Именно поэтому всё ещё занимаюсь бумагами.

Он вышел.

Телефон зазвонил снова.

Анна не взяла трубку.

* * *

Во внутреннем дворе проверяли автобусы.

Водители открыли багажные отсеки. Сотрудники службы безопасности складывали туда воду, медицинские наборы и серые мешки. Чемоданы пассажиров выстроили вдоль стены. На каждого разрешалась одна сумка, которую можно было поднять одной рукой.

Заместитель посла пытался доказать, что два его чемодана считаются одним комплектом. Эрик молча вынул из багажного отсека второй и поставил на землю.

— Там документы.

— Служебные документы едут в опечатанных мешках.

— Это личные.

— Тогда выберите самые личные.

Возле ворот становилось шумно. За металлическими створками собрались люди. Сначала их было около десяти, потом больше тридцати. Они звонили в домофон, показывали охране паспорта, пытались передавать бумаги через прутья ограждения.

Кто-то уже сообщил адрес и время эвакуации.

Анна стояла у входа с планшетом и сверяла прибывавших. Людей пропускали по одному. Внутри проверяли документы, выдавали цветную карточку и отправляли ждать в зал приёмов.

— Халворсен, Ева, — сказала женщина перед ней. — И дочь Нора.

Анна нашла обе фамилии.

Ева работала журналисткой норвежского издания. Последние два года жила в Москве. Она была в длинном светлом пальто и держала одной рукой чемодан, другой — восьмилетнюю девочку.

— Отец ребёнка с вами? — спросила Анна.

— Он в Норвегии.

— Документы Норы?

Ева достала два паспорта и свидетельство о рождении. Бумаги лежали в прозрачной папке, аккуратно распределённые по отделениям.

— Куда нас повезут?

— Пока не сообщают.

— Финляндия?

— Возможно.

— Аэропорт?

— Возможно.

Ева коротко рассмеялась.

— Очень дипломатично.

Анна вернула документы.

— Одна сумка на человека. Воду и еду получите в автобусе.

Нора смотрела не на Анну, а на ворота. Оттуда доносились крики.

— Они тоже поедут? — спросила девочка.

— Кто?

— Люди снаружи.

Анна не успела ответить. Охранник открыл внутреннюю дверь и пропустил следующую семью.

Мужчина предъявил норвежский паспорт. У его жены был российский. У пожилой женщины, державшейся за локоть жены, тоже.

— Ларс Хенриксен, — сказал мужчина. — Оксана Хенриксен. И Людмила Соколова, её мать.

В списке находились только Ларс и Оксана.

— На вашу мать подтверждения нет, — сказала Анна.

Оксана будто не поняла.

— Она зарегистрирована. Мы звонили вчера.

— Здесь её фамилии нет.

— Ей семьдесят четыре. Она не может остаться одна.

Ларс положил ладонь на стол.

— Внесите её.

— Я не могу.

— Почему?

Анна посмотрела на Эрика. Он стоял в нескольких шагах и слышал разговор.

— В автобусах ограничено количество мест.

— Я заплачу.

— Дело не в деньгах.

— Всё всегда в деньгах.

— Сейчас нет.

За воротами кто-то начал стучать металлическим предметом. Охранники оглянулись.

Людмила Соколова держала в руках маленькую хозяйственную сумку. Из неё торчал вязальный свитер. Пожилая женщина не просила и не спорила. Она уже поняла всё раньше дочери.

— Я останусь, — сказала она.

— Нет, мама.

— У меня квартира. Запасы есть.

— Какие запасы?

— Крупа.

— Ты не можешь одна.

Ларс повернулся к Анне:

— Мы все едем или никто.

— Ларс, — тихо сказала Оксана.

— Никто.

Анна видела, как за ними ждут другие люди. Время уходило. Она могла позвать охрану, могла повторить правила, могла предложить Оксане выбирать между мужем и матерью.

Вместо этого она взяла ручку.

— Людмила Соколова, дата рождения?

Эрик шагнул ближе.

— Анна.

Она не подняла головы.

— Дата рождения?

Пожилая женщина назвала.

Анна вписала её в графу «зависимый член семьи». Формально категория относилась к несовершеннолетним и людям, нуждавшимся в постоянной медицинской помощи. Ни один пункт не уточнял, кем именно должна подтверждаться необходимость помощи.

— Проходите в зал, — сказала Анна.

Ларс забрал документы. Не поблагодарил.

Эрик подождал, пока семья отойдёт.

— Если так сделаете ещё девять раз, автобус станет двухэтажным.

— Я сделала один раз.

— Теперь откажите следующему.

— Откажу.

— Сможете?

Анна посмотрела на людей за воротами.

— Нет.

— Тогда я встану здесь вместо вас.

— А кто составит окончательный список?

— Тот, кто умеет считать до восьмидесяти восьми.

Он забрал планшет и занял её место.

Анна вернулась в здание.

* * *

В зале приёмов сняли все стулья от стен и поставили рядами. На них сидели семьи с сумками. Дети заряжали телефоны от одной длинной колодки. Кто-то раздавал бумажные стаканы с водой.

На экране телевизора шли обычные новости. Ведущая рассказывала об ограничениях движения на Дальнем Востоке. За её спиной показывали пустую трассу и людей в форме. Слово «вирус» не звучало.

В нижней части экрана появилась строка: жителям Москвы рекомендовано воздержаться от необязательных поездок.

Люди в зале начали звонить родственникам.

Анна прошла в свой кабинет и закрыла дверь.

На телефоне было сообщение от матери:

«Дети рядом. У нас спокойно. Не переживай».

Анна набрала видеозвонок. Изображение появилось не сразу. Сначала экран был чёрным, потом возникла кухня в Веге. За окном стекло серело от мелкого дождя. Мать держала телефон слишком близко, поэтому Анна видела только её лоб и один глаз.

— Мам, отодвинь немного.

— Так?

— Да. Где дети?

— Собирают дрова с соседями. Не хотела их пугать.

— Правильно.

— Что у вас?

Анна посмотрела на закрытую дверь.

— Нас вывозят.

— Куда?

— Не знаю. Возможно, в Финляндию.

— Тогда приезжай сюда.

— Постараюсь.

Мать замолчала.

— Только не геройствуй, Аня.

— Я не геройствую.

— Ты всегда так говоришь перед тем, как начать.

Связь застыла. Лицо матери рассыпалось на крупные квадраты. Через несколько секунд звонок прекратился.

Анна не стала перезванивать. Она открыла шкаф и достала приготовленный рюкзак.

В нём лежали два паспорта — российский и норвежский, дипломатическое удостоверение, папка с копиями документов детей, тёплая одежда, аптечка, фонарь, зарядное устройство, две бутылки воды, шоколад и упаковка сухого печенья.

Анна добавила бумажный блокнот, ручки и маленькую фотографию, стоявшую на столе. На ней они с Алексом и детьми сидели у воды в Веге. Алекс щурился от солнца, а младший ребёнок держал перед лицом найденное птичье перо.

Рабочий ноутбук не поместился. Анна вынула его из чехла, удалила личные файлы и оставила на столе.

На экране компьютера всё ещё был открыт список.

Девяносто восемь фамилий.

Восемьдесят восемь мест.

Она начала проверять его снова.

Двое сообщили, что не успеют приехать. Одна семья решила добираться самостоятельно. Трое находились за пределами Москвы. Ещё один человек не отвечал с утра.

Оставалось девяносто два.

Анна перенесла в конец списка четверых сотрудников, которые жили в Москве постоянно и имели российское гражданство. Среди них была она сама.

Получилось восемьдесят восемь.

Она распечатала три экземпляра.

Принтер выплюнул первые два и зажевал третий на середине страницы. Анна открыла крышку, вытащила смятый лист и разгладила его ладонью. Последние фамилии оказались размазаны.

Свою она всё ещё могла прочитать.

* * *

В 17:42 позвонили из российского оперативного штаба.

Коридор открывался в 18:30. Колонна должна была покинуть посольство не позднее 18:37. Опоздавших ждать запрещалось. Маршрут сообщали водителям после выезда.

— Конечная точка? — спросила Анна.

— Будет доведена отдельно.

— Нам нужно предупредить принимающую сторону.

— Принимающая сторона уведомлена.

— Какая сторона?

Мужчина на линии устало выдохнул.

— Если хотите выехать, соблюдайте инструкции.

Он отключился.

В 18:10 закрыли ворота. Снаружи оставалось около пятидесяти человек. Некоторые стояли с детьми. Другие держали над головой паспорта. Полицейские у перекрёстка не разгоняли их, но и не позволяли перекрыть улицу.

Внутри начали посадку.

Эрик называл фамилии. Люди проходили к автобусам, показывали карточки и занимали места. Сумки загружали отдельно. Водители не разрешали вставать после посадки.

Анна стояла у дверей второго автобуса и отмечала пассажиров.

Людмила Соколова вошла под номером семьдесят три. Эрик увидел фамилию, но ничего не сказал.

К 18:25 в автобусах находились восемьдесят пять человек.

Трое отсутствовали.

Один из них был пресс-атташе. Он позвонил и сообщил, что стоит в пробке в двух кварталах. Посол приказал ждать.

— Коридор семь минут, — напомнил Эрик.

— Он дипломатический сотрудник.

— Вирусу покажем удостоверение.

В 18:29 у ворот появился мужчина с портфелем. Толпа расступилась, узнав сотрудника посольства. Пресс-атташе пробрался к входу. За ним к воротам хлынули остальные.

Полицейские начали оттеснять людей.

Кто-то бросил в автобус пластиковую бутылку. Она ударилась о стекло и упала под колёса.

Ворота открыли ровно настолько, чтобы выпустить первую машину сопровождения. Люди снаружи закричали. Женщина прижала к стеклу паспорт и бежала рядом с автобусом. Мужчина в тёмной куртке ухватился за зеркало, но охранник оттолкнул его.

Анна сидела у окна и видела лица на расстоянии ладони.

Никто из них не выглядел заражённым. Никто не нападал. Они просто хотели оказаться внутри.

Автобус медленно прошёл через ворота.

Женщина с паспортом отстала первой. Потом мужчина. Люди ещё некоторое время бежали следом, пока полицейские машины не встали поперёк улицы.

В салоне никто не разговаривал.

Анна держала на коленях список.

В нём было восемьдесят шесть отмеченных фамилий. Два места остались свободными.

Она не знала об этом, пока ворота не закрылись за вторым автобусом.

* * *

Колонна двигалась по Москве со скоростью двадцать километров в час.

Впереди шёл полицейский автомобиль с синими маяками. За ним — машина посольской охраны, два автобуса и микроавтобус с дипломатическими мешками. Замыкал колонну бронеавтомобиль.

Город выглядел почти обычным. Светились вывески, работали рестораны, люди выходили из метро. Но на каждом крупном перекрёстке стояли машины полиции. Возле заправок выстроились очереди. На выездах из дворов жители загружали в автомобили сумки, воду и продукты.

Первый блокпост находился перед развязкой. Военные проверили номера машин и пропустили колонну без остановки.

У второго их задержали.

Офицер вошёл в автобус. На нём была медицинская маска и прозрачный щиток. Он потребовал список пассажиров.

Анна протянула первый экземпляр.

— Количество?

— Восемьдесят шесть человек в двух автобусах.

— В заявке восемьдесят восемь.

— Двое не прибыли.

Офицер начал считать пассажиров. Люди сидели неподвижно. Нора спала, положив голову матери на колени.

На середине салона ребёнок в соседнем ряду внезапно закашлялся.

Офицер остановился.

Мальчик кашлянул ещё раз, затем его вырвало на пол.

Люди вскочили. Кто-то закричал, чтобы открыли двери. Женщина возле прохода полезла через соседнее кресло. Мать мальчика прижимала его к себе и повторяла, что его укачало.

Офицер отступил к выходу.

— Всем сидеть!

Никто не слушал.

Анна подошла к ребёнку. Мать попыталась заслонить его.

— Я должна измерить температуру.

— У него нет вируса.

— Тогда покажем это всем.

Она достала из аптечки бесконтактный термометр. Направила на лоб мальчика.

Тридцать шесть и четыре.

Проверила ещё раз.

Тридцать шесть и пять.

— Температуры нет, — громко сказала Анна. — Его укачало.

— У заражённых бывает без температуры, — произнёс мужчина с заднего ряда.

По салону прошёл новый шёпот.

Анна повернулась к нему.

— У вас есть медицинское образование?

— Это говорили в интернете.

— Тогда сядьте и читайте интернет молча.

Офицер снова посмотрел на ребёнка. Потом на список.

По рации у него заговорили быстро и неразборчиво. Он ответил, вышел и махнул водителю.

Шлагбаум поднялся.

Автобус тронулся прежде, чем Анна вернулась на место.

Через десять минут водитель получил новое указание и свернул с дороги, ведущей к аэропорту.

— Куда мы едем? — спросил Эрик.

Водитель не ответил.

— У вас есть маршрут?

— Теперь есть.

— Какой?

— Север.

За окном появлялось всё меньше домов. Встречная полоса была пустой. На выезде из города стояла длинная очередь машин, которую удерживали военные.

Анна достала телефон. Связь то появлялась, то пропадала. Сообщение Алексу всё ещё не было доставлено.

Она сократила его до трёх слов:

«Выезжаем. Береги заряд. Вега».

Нажала «Отправить».

Через несколько секунд рядом появилась маленькая отметка.

Сообщение ушло.

Платформа семь находилась внизу, под бетонным навесом, где свет был слишком белым и оттого всё казалось не ночным, а больничным.

Алекс спустился туда одним из первых.

В руках у него был билет до Мадрида, купленный за двадцать семь минут до закрытия кассы. В кармане лежал паспорт. На плече висела сумка, ставшая тяжелее не от вещей, а от мысли, что теперь именно она была всем его домом.

На табло над платформой горела строка:

«МАДРИД — 02:10 — ПЛАТФОРМА 7»

Буквы светились ровно, уверенно, будто станция ничего не знала о людях, которые смотрели на них снизу. Вокруг уже собралось человек сорок. Кто-то стоял молча, кто-то сидел на чемоданах, кто-то бесконечно обновлял телефон, поднимая его над головой, словно связь можно было поймать руками.

Автобуса не было.

В два часа одиннадцать минут табло не изменилось.

В два часа четырнадцать минут рядом с Алексом пожилой мужчина в коричневом плаще сказал:

— Если не изменилось, значит, рейс есть.

Никто ему не ответил.

В два часа семнадцать минут по платформе прошёл сотрудник вокзала в жилете. Люди сразу двинулись к нему, но он поднял ладони, ещё не успев открыть рот.

— Автобус задерживается.

— Насколько?

— Ожидайте.

— Он вообще придёт?

— Ожидайте.

— У меня билет до Мадрида!

Сотрудник посмотрел на мужчину с билетом так, будто это слово уже не имело того веса, к которому все привыкли.

— У многих билет.

Он попытался пройти дальше, но его остановила женщина с детским рюкзаком на груди. Ребёнка при ней не было; рюкзак был набит документами, водой и какими-то завернутыми в фольгу бутербродами.

— Скажите честно, Испания принимает?

Сотрудник оглянулся на стеклянные стены станции. Там наверху двигались люди, бегали охранники, мерцали экраны.

— Я не Испания.

Этого оказалось достаточно, чтобы толпа загудела.

Алекс стоял чуть в стороне и смотрел на своё имя в билете. Бумага была тонкая, с термопечатью. На ней были дата, время, место, направление, номер рейса. Всё выглядело так, как выглядела цивилизация: аккуратно, проверяемо, с маленьким штрихкодом в углу.

Но автобуса не было.

И никто, кажется, не мог сказать, был ли ещё рейс реальностью или только записью в системе, которую забыли выключить.

Минут через десять очередь начала строить себя сама.

Сначала просто потому, что людям нужно было во что-то верить.

— У кого билеты — справа, без билетов — слева! — крикнул широкоплечий мужчина с кожаной папкой.

— А кто с детьми?

— Дети отдельно!

— Какие отдельно? Здесь не самолёт!

— У меня бронь!

— Бронь — это не билет!

Кто-то достал ручку и начал писать номера на тыльной стороне ладони. Люди сами протягивали руки. Первый, второй, третий. Через пять минут оказалось, что есть две очереди, три списка и четыре человека, уверенные, что именно их порядок правильный.

Алекс не стал записываться ни в один. Он просто встал у колонны, откуда было видно въезд на платформу.

Рядом с ним остановилась женщина лет сорока в серой куртке. У неё была маленькая сумка через плечо и медицинская маска, спущенная на подбородок. В руках она держала пластиковую папку с документами.

— Вы тоже до Мадрида? — спросила она по-английски, потом сама поморщилась, будто поймала себя на ненужной привычке, и повторила по-португальски.

Алекс ответил на том же языке неуверенно, но достаточно понятно:

— Через Мадрид. Дальше на север.

— Все теперь едут «через», — сказала она. — Раньше люди ехали куда-то. Теперь только через.

Она представилась Жоаной Рейш. Медсестра. Работала в частной клинике недалеко от площади Испании. Ехала к отцу в Вальядолид. Отец сломал шейку бедра три недели назад, и тогда это казалось большой бедой.

— Теперь он просто человек, который не может уйти из квартиры, — сказала Жоана. — Это намного хуже.

Алекс кивнул. Он хотел сказать что-нибудь вежливое, но не нашёл слов.

Телефон завибрировал.

Он выхватил его слишком резко.

Сообщение было от Анны:

«Выезжаем. Береги заряд. Вега».

Три слова, пришедшие из другого города, из другой страны и будто из другой жизни.

Алекс сразу начал набирать ответ.

«Я выезжаю из Лиссабона. Буду двигаться через Испанию, Францию, Германию. Доберусь. Береги себя. Скажи детям…»

Связь пропала.

Сообщение не отправилось.

Он сократил его.

«Я выезжаю. Люблю. Вега».

Кружок рядом с текстом вращался и вращался, не становясь отметкой.

Алекс выключил экран, чтобы не смотреть на это.

В два часа сорок три минуты на платформу въехал автобус.

Он был белый, старый, без фирменной окраски. На лобовом стекле, изнутри, скотчем была приклеена бумага с жирной надписью:

«МАДРИД»

Толпа двинулась к нему ещё до того, как автобус остановился.

Дверь открылась. На ступенях появился водитель — сухой мужчина лет шестидесяти с седыми висками и лицом, которое давно привыкло не выражать ничего лишнего.

— Назад! — крикнул он. — Все назад, иначе я закрываю дверь и уезжаю пустым.

Люди отступили не сразу.

Водитель спустился на платформу, достал из кармана список и поднял его над головой.

— Меня зовут Мануэл Соуза. Я водитель. Не диспетчер, не министр, не святой. У меня сорок девять мест. Стоя никого не повезу. Багаж только в нижний отсек, не больше одной сумки на человека. До Мадрида я не обещаю. До границы — если дорога даст. До Бадахоса — если пустят. Дальше — как получится.

— У нас билеты до Мадрида! — закричал кто-то.

Мануэл посмотрел в сторону голоса.

— У меня автобус до дороги.

— Это мошенничество!

— Жалуйтесь утром.

— Кому?

— Вот именно.

На секунду стало тихо.

Потом все заговорили сразу.

Мануэл не спорил. Он сел на нижнюю ступеньку, надел очки и начал проверять билеты один за другим. Не сканером — глазами. Штрихкоды больше никого не интересовали. Он смотрел имя, дату, направление, потом сверял паспорт.

— Следующий.

Бумажные права возвращались в мир через руки усталого водителя.

Оказалось, что билетов продали шестьдесят один.

Мануэл сказал это на весь зал.

— Кто продал?

— Система.

— Пусть система едет на крыше, — сказал водитель.

Эта фраза вызвала нервный смех, но смех быстро закончился.

Теперь у каждого в руке была бумага, доказывавшая, что он должен быть внутри. И мест, доказывавших то же самое, было на двенадцать меньше.

Люди начали считать детей, стариков, болезни, расстояния до дома. Мужчина с кожаной папкой предложил оставить тех, кто купил билеты позже. Женщина с детским рюкзаком сказала, что время покупки не имеет значения, если у человека семья. Пожилой мужчина в плаще повторял:

— Если рейс есть, обязаны посадить.

Он произносил это всё тише.

Алекс подошёл к двери, когда назвали его фамилию. Мануэл посмотрел паспорт, билет, потом на Алекса.

— Один?

— Один.

— Багаж?

— Один рюкзак.

— Проходите.

Алекс поднялся на ступеньку и вдруг почувствовал на себе взгляды тех, кто ещё стоял снаружи.

Он мог бы сказать: возьмите кого-то другого. Мог бы выйти из очереди. Мог бы сделать красивый жест, который потом сам бы себе простил.

Но у него была Анна. Были дети. Была Вега, написанная в телефоне, в голове, на карте и теперь уже где-то под кожей.

Он прошёл в салон.

Место у окна, десятый ряд.

Он сел, положил сумку на колени и не стал смотреть наружу.

Но всё равно слышал.

— У меня мать в Мадриде!

— У всех кто-то где-то!

— Я заплатил!

— Мы все заплатили!

— Не трогайте меня!

Что-то ударилось о бок автобуса. Мануэл вышел из-за руля, снова спустился вниз. Его голос стал ниже:

— Если ещё раз ударите автобус, не поедет никто.

Это подействовало лучше, чем просьбы.

Через двадцать минут двери закрылись.

На платформе осталось больше десяти человек. Они стояли почти неподвижно, словно не верили, что отказ может иметь такую простую форму: дверь, стекло и человек по ту сторону.

Женщина с детским рюкзаком всё-таки попала внутрь. Пожилой мужчина в плаще — нет.

Алекс видел его в окне, когда автобус начал сдавать назад.

Мужчина всё ещё держал билет двумя пальцами, аккуратно, за уголок.

Будто боялся помять доказательство.

Наверху вокзал «Ориенте» светился, как огромная стеклянная раковина. Автобус выехал на ночную улицу, миновал ряд такси, пустую остановку, полицейскую машину с мигающим синим светом.

Лиссабон не спал.

Он делал вид, что просто задержался.

У банкоматов стояли очереди. Возле круглосуточного магазина двое мужчин спорили из-за упаковки воды. На остановке люди смотрели на автобус с таким выражением, будто он ехал не в Мадрид, а в последнее место, где ещё можно было объяснить происходящее.

Мануэл включил радио.

Голос диктора был спокойным, почти раздражающе ровным:

— Правительство призывает граждан сохранять порядок и избегать распространения непроверенной информации. Ситуация находится под контролем. Медицинские службы работают в усиленном режиме. Ограничения на отдельных направлениях носят временный санитарный характер…

Кто-то в салоне громко фыркнул.

— Временный, — сказал мужчина через проход от Алекса. — Всё временно, пока не становится навсегда.

Водитель выключил радио.

Салон погрузился в шёпот.

Свет телефонов вспыхивал то тут, то там. Люди читали новости друг другу, но никто уже не знал, что считать новостями. На одном экране показывали горящую улицу где-то в России. На другом — карту заражений, раскрашенную так, будто болезнь была погодой. На третьем — человека в белом халате, который уверенно объяснял, что всё это психоз и рынки успокоятся к понедельнику.

Жоана сидела через проход, на ряд впереди. Она достала маленькую бутылку воды, сделала глоток и протянула её пожилой женщине рядом с собой.

— Мне не надо, — сказала женщина.

— Вам надо, просто вы экономите.

Женщина взяла бутылку.

Алекс открыл атлас на коленях. Лиссабон, мост, трасса на восток, Эвора, Элваш, Бадахос, потом Мадрид. Толстая красная линия казалась простой. Почти оскорбительно простой.

Он провёл пальцем дальше: Сарагоса, Барселона или севернее, через Францию, потом Германия, Дания, Швеция, Норвегия. Бумага не показывала блокпостов, паники, заражённых, людей с билетами, оставшихся на платформе.

Она показывала только дороги.

И в этом было утешение.

Первые сорок минут ехали быстро.

За окнами потянулась тёмная земля. Городские огни закончились, и автобус вошёл в ту часть ночи, где мир казался пустым, если не знать, сколько людей сейчас двигалось по нему в разные стороны.

Потом начались заправки.

Первая была закрыта. На въезде стоял пластиковый бак, заполненный песком, и лист бумаги на двери магазина:

«ТОПЛИВА НЕТ»

Вторая работала, но перед ней стояла очередь из машин. Мануэл не остановился.

— Нам нужно топливо? — спросил мужчина с кожаной папкой.

— Мне тоже, — ответил водитель.

— Тогда почему не остановились?

— Потому что там мы встретим утро.

На третьей заправке свет горел только в магазине. Топливные колонки были обмотаны красно-белой лентой. Перед входом стоял охранник с фонарём и дубинкой.

Мануэл остановил автобус у края стоянки.

— Десять минут. Туалет, вода, наличные. Карты могут не проходить. Не разбредаться. Кто не вернётся — я не жду.

— Вы же не можете уехать без пассажира!

Мануэл повернулся.

— Я уже сегодня оставил двенадцать человек с билетами.

Больше вопросов не было.

Алекс вышел вместе со всеми. Воздух пах холодной пылью, выхлопом и жареным кофе из автомата, который почему-то ещё работал.

В магазине полки были наполовину пустыми. Не было воды, батареек, консервов, дешёвых ножей, влажных салфеток. Остались сладкие батончики, автомобильные ароматизаторы, вино, дорогой шоколад и игрушечные машинки.

Кассир сидел за стеклом и принимал только наличные. Над ним висела рукописная табличка:

«ОДНА БУТЫЛКА В ОДНИ РУКИ»

Мужчина впереди Алекса попытался купить четыре.

— У меня семья.

— У всех семья, — сказал кассир.

— У меня в автобусе дети.

— У меня дома тоже.

Они смотрели друг на друга через стекло, и в этом коротком молчании было больше правды, чем во всех объявлениях правительства.

Алекс купил маленькую бутылку воды, два батончика и пачку бумажных носовых платков. Потом увидел рядом с кассой дорожные карты Испании и Франции. Не атлас, тонкие складные карты, старомодные, с глянцевой обложкой.

Он взял обе.

— Вам это зачем? — спросил кассир. — Телефон же есть.

Алекс посмотрел на экран, где значок связи снова исчез.

— Телефон тоже так думает.

Кассир впервые улыбнулся. Улыбка получилась короткой и усталой.

Когда Алекс вернулся к автобусу, возле передней двери уже спорили.

Мужчина лет пятидесяти стоял на ступеньке, подняв руки, чтобы его не трогали. На запястьях и шее у него были красные шелушащиеся пятна. Рядом с ним стояла женщина с короткими тёмными волосами и говорила слишком громко:

— Это псориаз! У него это двадцать лет! Двадцать лет, понимаете?

— Откуда мы знаем? — спросил кто-то.

— Посмотрите документы!

Она трясла медицинской справкой, сложенной в прозрачный файл.

— Сейчас любые документы можно напечатать, — сказал мужчина с кожаной папкой.

— Это болезнь кожи, — вмешалась Жоана. — Я медсестра. Это похоже на псориаз.

— Похоже? — переспросил кто-то сзади. — Вот именно.

Мужчина с пятнами молчал. Его звали Мигель. Жена называла его по имени снова и снова, будто этим можно было удержать его в человеческом виде для остальных.

— Мигель не заражён. Мигель не кашляет. У Мигеля нет температуры.

— А если оно начинается с кожи?

— А если у вас начинается с головы? — резко сказала Жоана.

Несколько человек одновременно заговорили. Кто-то потребовал измерить температуру. Кто-то сказал, что не поедет в одном автобусе с «таким». Кто-то наоборот просил не устраивать безумие.

Алекс стоял у багажного отсека с бутылкой воды в руке и чувствовал, как всё вокруг смещается на несколько миллиметров в сторону дикости.

Не резко.

Не так, чтобы один человек вдруг стал зверем.

Просто каждый сделал маленький шаг в сторону от другого человека.

Мануэл вышел из автобуса с аптечкой. В ней лежал бесконтактный термометр.

— Лоб.

Мигель послушно наклонился.

— Тридцать шесть и семь, — сказал водитель.

— Видите? — сказала его жена.

Но облегчения не произошло.

Потому что дело уже было не в температуре.

Люди смотрели на пятна.

На дорогу.

На часы.

На себя.

Вдалеке, где трасса уходила к границе, мигали синие огни.

Мануэл молча убрал термометр.

— Он едет, — сказал водитель. — У него билет и нет температуры.

— А ответственность на вас? — спросил мужчина с кожаной папкой.

— На мне руль.

— Если он нападёт?

Мануэл посмотрел на него.

— Тогда вы первым покажете, как надо спасать автобус.

Мужчина отвернулся.

Мигель поднялся в салон. Его жена прошла за ним, сжимая справку так крепко, что пластик хрустел.

Алекс вернулся на своё место. Когда автобус тронулся, он увидел в окне охранника заправки. Тот стоял под жёлтым фонарём и смотрел им вслед с выражением человека, которому тоже хотелось уехать, но он был привязан к месту ключами от магазина.

Дальше дорога стала медленнее.

Появились первые встречные машины. Они ехали не в Лиссабон и не к морю, а куда-то назад от границы. У некоторых были включены аварийные огни. На крыше одного автомобиля матрас был привязан ремнями, как доказательство окончательного решения.

В салоне никто уже не спал.

Мигель сидел в середине автобуса у окна. Рядом жена положила руку ему на колено. Люди вокруг старались смотреть в телефоны, в потолок, куда угодно, только не на него. От этого он стал ещё заметнее.

Жоана пересела ближе к нему.

— Если кто-то будет приставать, зовите, — сказала она.

— Спасибо, — ответила жена Мигеля.

Сам Мигель всё ещё молчал.

Через час автобус остановили.

Это был не пограничный пункт. Просто на трассе поперёк полос стояли две полицейские машины, грузовик дорожной службы и переносные прожекторы. На асфальте лежали шипованные ленты. Людей в форме было немного, но держались они так, будто давно перестали объяснять свои действия.

Один из них поднялся в автобус.

На нём была маска, прозрачный щиток и жёлтый жилет поверх бронежилета. В руках — фонарь и электронный термометр.

— Документы приготовить. Рукава поднять. Головные уборы снять.

— Мы едем в Мадрид, — сказал мужчина с кожаной папкой.

Полицейский даже не посмотрел на него.

— Рукава поднять.

Проверка двигалась медленно.

Сначала паспорт.

Потом лицо.

Потом лоб.

Потом фонарём в глаза.

Потом руки.

Это было страшнее обычной проверки документов. Паспорт говорил о том, кто ты. Глаза, кожа и температура — о том, чем ты можешь стать.

Когда полицейский дошёл до Алекса, тот протянул паспорт. Руки у него были сухими.

— Куда?

— В Норвегию.

Полицейский на секунду поднял взгляд.

— Через Мадрид?

— Через всё, что будет открыто.

Ответ вышел сам собой.

Полицейский не улыбнулся.

— Рукава.

Алекс поднял рукава. Фонарь скользнул по коже.

— Дальше.

У Мигеля всё остановилось.

Полицейский посветил на его руки, шею, лицо. Потом подозвал второго.

Жена Мигеля сразу заговорила:

— У него псориаз. Есть справка. Температуры нет. Его уже проверяли.

Второй полицейский взял справку, посмотрел на неё так, будто бумага была старой открыткой.

— Выйдите из автобуса.

— Зачем?

— Дополнительная проверка.

— Он не заражён!

— Выйдите из автобуса.

Жоана поднялась.

— Я медсестра. Это хроническое заболевание. Оно не заразно.

— Вы врач?

— Медсестра.

— Сядьте.

— Вы не можете забрать человека только потому, что он выглядит…

— Сядьте.

Голос был негромкий, но в нём уже не было места разговору.

Алекс встал не сразу. Он сам не понял, когда оказался на ногах.

— У него нет температуры, — сказал он по-португальски. — Мы все это видели.

Полицейский повернулся к нему.

— Вы кто?

Алекс открыл рот.

Муж? Нет.

Друг? Нет.

Врач? Нет.

Чиновник? Нет.

Человек, который просто не хотел смотреть, как другого человека выводят из автобуса?

Для этого не было графы.

— Никто, — сказал Алекс.

— Тогда сядьте.

И он сел.

Это оказалось хуже, чем промолчать с самого начала.

Мигель поднялся сам. Его жена пошла за ним.

— Только он, — сказал полицейский.

— Нет, — сказала она.

— Сеньора, если вы выйдете, автобус может уехать без вас.

— Тогда пусть уезжает.

Мигель наконец заговорил:

— Тереза, не надо.

— Молчи.

Она сказала это нежно, почти ласково.

И вышла за ним.

Через окно Алекс видел, как их поставили под прожектором возле грузовика дорожной службы. Не били, не тащили, не кричали. Просто отделили от остальных.

И этого было достаточно.

Проверка продолжилась.

Когда полицейские вышли, водитель закрыл дверь, но не тронулся.

— Подождём, — сказал он.

— Сколько? — спросил мужчина с кожаной папкой.

Мануэл не ответил.

Прошло пять минут.

Десять.

За окном Тереза спорила с человеком в жёлтом жилете. Мигель стоял рядом, опустив голову. Потом их повели к маленькой палатке за грузовиком. На входе палатки висела лампа, и тени людей внутри двигались по брезенту, как в немом театре.

В салоне становилось всё жарче.

— Мы не можем здесь стоять, — сказал кто-то.

— Можем, — ответил Мануэл.

— А если нас закроют вместе с ними?

— Тогда закроют.

— У меня дети в Испании.

— У всех кто-то где-то, — повторил водитель чужую фразу, и теперь она прозвучала совсем иначе.

На пятнадцатой минуте к автобусу подошёл полицейский и постучал в дверь.

Мануэл открыл.

Они поговорили вполголоса. Алекс не слышал слов, только видел лицо водителя. Сначала раздражение, потом усталость, потом что-то похожее на бессильную злость.

Мануэл вернулся за руль.

— Едем.

— А они? — спросила Жоана.

— Их оставляют на обследование.

— На сколько?

— Мне не сказали.

— Мы можем оставить им вещи?

Мануэл посмотрел в зеркало.

— Их вещи уже выгрузили.

Он включил передачу.

Автобус тронулся.

Никто не сказал «так надо».

Никто не сказал «иначе нельзя».

Никто не сказал вообще ничего.

Это молчание было хуже оправданий, потому что в нём каждому оставалось слышать только себя.

Алекс достал атлас и нашёл место, где они примерно находились. Поставил точку шариковой ручкой.

Дороге это не помогало.

Зато у поступка появлялась координата.

После блокпоста люди в салоне изменились.

Не сильно. Никто не начал кричать, драться или молиться вслух. Просто разговоры стали короче. Вопросы — практичнее. Взгляды — осторожнее.

Мужчина с кожаной папкой теперь сидел тихо, положив папку на колени обеими руками, как щит.

Жоана пересела назад и остановилась рядом с Алексом.

— Можно?

Он убрал сумку с соседнего сиденья.

Она села и посмотрела на карту.

— Вы правда в Норвегию?

— Да.

— Семья?

— Жена должна выехать из Москвы. Дети уже там.

— Где там?

— Вега.

Жоана нахмурилась.

— Это далеко.

— Я знаю.

— Нет, — сказала она. — Вы пока не знаете.

Алекс хотел возразить, но не стал.

Она была права.

Он знал расстояние. Километры, города, дороги, переправы. Но это было не то же самое, что знать путь.

За окнами начало светлеть.

Сначала небо просто перестало быть чёрным. Потом на горизонте появилась серая полоса. Земля стала плоской, сухой, редкой. Вдоль дороги тянулись заборы, оливковые рощи, пустые поля. В свете раннего утра всё выглядело мирно, и от этого становилось особенно неприятно.

Потому что мир не обязан был выглядеть разрушенным, чтобы быть сломанным.

У поворота на Эвору стояла очередь машин. Она начиналась ещё до съезда и уходила куда-то за холм. Люди выходили из автомобилей, курили, ругались, открывали багажники. По обочине шёл мужчина с канистрой. У девочки в красной куртке на шее висела клетка с попугаем.

Мануэл проехал мимо, не снижая скорости.

— Нам туда не надо? — спросила Жоана.

— Нам надо туда, где меньше людей, — ответил водитель.

Перед Элвашем трасса снова встала.

На этот раз не из-за полиции.

Впереди, насколько хватало глаз, стояли машины, автобусы, грузовики, мотоциклы. Часть людей пыталась развернуться прямо через разделительную полосу. Несколько автомобилей стояли с открытыми капотами. Из одного грузовика кто-то продавал воду через приоткрытую дверь кабины.

Дальше над дорогой поднимался чёрный дым.

— Авария? — спросил кто-то.

Мануэл молчал.

Он съехал на обочину, медленно продвинулся метров двести, потом остановился. Водители соседних машин смотрели на автобус с ненавистью, как на существо, которое пытается пролезть вперёд не по праву.

Мануэл открыл окно и спросил что-то у дальнобойщика в зелёной куртке.

Тот ответил, махнул рукой вперёд, потом назад, потом провёл ладонью по горлу. Жест был не угрозой. Скорее описанием дороги.

Водитель закрыл окно.

— Главный переход забит.

— Но не закрыт? — спросил мужчина с папкой.

Мануэл посмотрел на него в зеркало.

— Вы всё ещё любите слова, да?

Он достал из ящика у руля старую карту с заломленными краями. Развернул её на коленях, но бумага была порвана на сгибе.

Алекс поднялся со своим атласом.

— У меня есть подробная.

Все сразу посмотрели на него так, будто он достал не карту, а топливо.

Мануэл махнул рукой:

— Идите сюда.

Алекс прошёл вперёд. Атлас разложили на панели рядом с рулём. Жоана встала за его плечом.

— Здесь Элваш, — сказал Мануэл. — Здесь старая дорога. Здесь деревня. Если не перегородили, можно выйти к малому мосту.

— Это не для автобуса, — сказала Жоана.

— Для автобуса сейчас ничего не для автобуса.

Алекс смотрел на тонкие жёлтые линии. На бумаге они выглядели невинно. В реальности это могли быть стены, канавы, местные жители с ружьями, военные, пустота.

— Если поехать здесь, — сказал он, проводя пальцем, — можно выйти к дороге южнее Бадахоса.

— Можно, — сказал Мануэл. — Или можно засесть между двумя полями и стать гостиницей.

— А назад? — спросила женщина с детским рюкзаком.

Водитель посмотрел в зеркало на очередь машин позади.

Назад уже не было.

Это стало понятно всем без ответа.

Мануэл свернул с трассы через аварийный проезд, который кто-то уже успел сбить. Автобус накренился, люди вскрикнули, чемоданы в нижнем отсеке глухо ударились о стенки. Потом колёса вышли на узкую дорогу между полями.

Салон ожил.

Кто-то начал подсказывать по телефону, хотя связь почти не работала. Кто-то молился шёпотом. Мужчина с кожаной папкой требовал вернуться на «официальный маршрут». Это слово прозвучало так смешно, что даже он сам замолчал.

Через пятнадцать минут дорогу перегородили тракторы.

Три трактора стояли поперёк, ковшами к автобусу. Между ними были натянуты цепи. На обочине — человек десять местных. У двоих охотничьи ружья. У остальных палки, фонари, собаки на поводках.

Мануэл остановился.

— Не выходить, — сказал он.

— Это полиция? — спросил кто-то.

— Нет.

Один из местных подошёл к двери. На нём была зелёная куртка, резиновые сапоги и маска, сшитая, кажется, из кухонного полотенца.

Мануэл приоткрыл дверь только наполовину.

— Дорога закрыта, — сказал мужчина в сапогах.

— Кем?

— Нами.

— Нам нужно к границе.

— Всем нужно.

— Мы не остановимся в деревне.

— Никто не остановится в деревне.

— У нас нет больных.

Мужчина в сапогах посмотрел на окна автобуса. Люди внутри сразу отвели глаза.

— Откуда знаете?

Мануэл не ответил.

Снаружи залаяли собаки.

Жоана наклонилась к Алексу:

— Если они не пропустят, мы потеряем часы.

— А если пропустят?

— Тогда потеряем что-нибудь другое.

Местные совещались у тракторов. Один молодой парень снимал автобус на телефон. Другой кричал, что из Лиссабона никого нельзя пускать. Слово «Лиссабон» прозвучало почти как диагноз.

Мануэл вышел один.

Алекс видел через стекло, как водитель говорил с мужчиной в сапогах. Спокойно, без жестов. Потом достал сигареты, предложил. Тот отказался. Мануэл закурил сам. Разговор длился несколько минут.

Наконец мужчина в сапогах подошёл к автобусу и крикнул:

— Через деревню не ехать. Свет не включать. Окна не открывать. Если остановитесь — дальше пойдёте пешком.

Цепь опустили.

Автобус медленно проехал между тракторами. Один из местных ударил ладонью по борту, не сильно, просто чтобы оставить на металле своё право.

Дорога стала ещё уже.

Мануэл выключил дальний свет. Автобус полз через деревню почти в темноте. Дома стояли плотно, окна были закрыты ставнями. За одной занавеской мелькнуло лицо ребёнка. На площади перед церковью горел костёр, вокруг него сидели мужчины. У колодца стояли пластиковые канистры в ряд, каждая подписана фамилией.

Никто не вышел.

И это было страшнее, чем если бы вышли.

Деревня провожала автобус молчанием, в котором ясно говорилось: вы нам не люди, вы нам риск.

За последним домом дорога пошла вниз, к сухому руслу. Колёса попали в выбоину. Автобус тряхнуло так, что несколько пассажиров вскрикнули.

Потом раздался короткий металлический звук.

Мануэл выругался.

Автобус проехал ещё метров сто и остановился.

— Только не это, — сказал кто-то.

Водитель вышел. Несколько мужчин поднялись за ним, но он велел оставаться внутри.

Алекс всё равно вышел через минуту. Помочь он едва ли мог; оставаться в салоне было ещё труднее.

Снаружи пахло сырой землёй и горячим металлом. Утро уже поднялось. Где-то вдалеке кричала птица.

Мануэл лежал на спине под передней частью автобуса. Рядом стоял худой парень с маленьким рюкзаком, которого Алекс раньше не замечал. Он держал фонарь.

— Что случилось? — спросил Алекс.

— Не знаю, — сказал парень по-испански. — Но звук был плохой.

Мануэл выбрался из-под автобуса, вытирая руки тряпкой.

— Дальше он поедет, — сказал он. — Но медленно. И только если дорога будет дорогой, а не козьей тропой.

— Сколько до границы?

— По карте — мало. По жизни — посмотрим.

Парня звали Матео. Он был из Мадрида, учился в Лиссабоне на архитектурном факультете. Домой ехал с одним рюкзаком и тубусом с чертежами, который теперь выглядел самым бесполезным предметом на земле.

— Я думал, город — это то, что держит людей вместе, — сказал он, глядя на автобус. — Нас так учили. Площади, улицы, транспорт, общие места.

— И что теперь думаете? — спросил Алекс.

Матео пожал плечами.

— Теперь думаю, что город — это то, что первым начинает бояться соседнего города.

Мануэл хлопнул ладонью по борту.

— Философы, внутрь. Если встанем здесь, будете строить новый город из чемоданов.

Они поехали дальше.

Дорога вывела их к широкой низине. За ней уже виднелись вышки, прожекторы и неподвижная линия машин. Там, где раньше граница была условностью, теперь выросло временное государство из бетона, фар, оружия, пластиковых барьеров и людей, которые не знали, кому подчиняются через час.

Мануэл остановил автобус за поворотом, не доезжая до основной дороги.

Впереди, метрах в пятистах, толпа двигалась в обе стороны. Одни шли к прожекторам с сумками, другие возвращались от них без сумок. Несколько человек сидели прямо на земле. Женщина тащила за руку мальчика, у которого на одной ноге не было обуви.

В салоне поднялся шум.

— Почему стоим?

— Надо ехать!

— Если сейчас не пройдём, потом не пройдём вообще!

Мануэл выключил двигатель.

Тишина после мотора ударила по ушам.

— Дальше автобус не пойдёт, — сказал он.

Сначала никто не понял.

Потом поняли все сразу.

— Что значит не пойдёт?

— То и значит.

— Вы обещали до границы!

— Вот граница.

— Мы ещё не у пункта!

— Там автобус заберут, развернут, закроют или поставят в очередь на сутки. Вы хотите сидеть в нём сутки — сидите. Я не хочу быть вашей стеной.

— Вы обязаны…

Мануэл резко обернулся.

— Я обязан был довезти вас, пока дорога даст. Дорога дала вот столько.

Он показал рукой вперёд.

На лобовом стекле всё ещё висела бумага:

«МАДРИД»

Теперь она выглядела почти неприлично.

Люди начали выходить.

Не сразу. Сначала каждый ждал, что кто-то другой найдёт решение. Потом кто-то открыл багажный отсек. Потом чемоданы оказались на дороге. Потом автобус перестал быть транспортом и стал просто большим белым предметом у обочины.

Алекс вышел последним из своего ряда.

Он достал рюкзак. Проверил паспорт. Телефон. Воду. Атлас. Карты Испании и Франции. Билет до Мадрида он тоже проверил, хотя тот уже ничего не значил.

Жоана стояла рядом с сумкой через плечо.

— Я пойду к пункту, — сказала она. — Мне нужно понять, пропускают ли медицинских работников.

— Думаете, это поможет?

— Нет. Но у меня есть удостоверение, и мне надо чем-то пользоваться, пока оно ещё похоже на власть.

Матео подтянул ремень рюкзака и посмотрел на толпу впереди.

— Там говорят, пеших иногда пускают быстрее.

— Кто говорит?

— Люди, которые возвращаются.

От основной дороги к ним шёл мужчина с разбитой губой. Он нёс в руках ботинок. Второго ботинка не было.

Мануэл остановил его.

— Что там?

Мужчина посмотрел на автобус, на людей, на бумагу «Мадрид» за стеклом и коротко засмеялся.

— Там? Там уже не граница.

— А что?

— Сортировка.

Он сплюнул кровь в пыль.

— Документы смотрят потом. Если потом есть.

— Что смотрят сначала? — спросила Жоана.

Мужчина поднял руку к лицу.

— Глаза. Рот. Кожу. Кто дрожит. Кто злится. Кто слишком тихий. Кто слишком громкий. Кто похож на больного. Кто похож на того, кто может заболеть.

— Пропускают?

— Кого-то.

— А остальных?

Мужчина посмотрел назад.

Оттуда донёсся хлопок. Потом ещё один. Не похожий на фейерверк.

Птицы поднялись с поля.

— Остальные ждут, — сказал он.

И пошёл дальше, в сторону, откуда приехал автобус.

Алекс раскрыл атлас прямо на капоте придорожного электрического ящика. Ветер пытался перевернуть страницы. Он прижал ладонью Португалию, локтем Испанию.

От Лиссабона до этой точки линия была уже прожита.

Дальше начиналось то, чего карта не знала.

Он посмотрел на северо-восток. Там, за прожекторами, за дымом, за людьми, которые уже не верили билетам, лежали Испания, Франция, Германия, Дания, Швеция, Норвегия.

И где-то там — Вега.

Мануэл снял с лобового стекла бумажную табличку «Мадрид», сложил её пополам и сунул в карман.

— Не оставляйте красивую ложь на виду, — сказал он ни к кому конкретно.

Алекс убрал билет в атлас между страницами Испании.

Потом поднял рюкзак на плечо и пошёл к прожекторам.

Прожекторы казались ближе, пока к ним не шли.

С дороги они выглядели как край пункта пропуска: несколько мачт, палатки, машины, люди в жилетах. Через десять минут ходьбы Алекс понял, что это не край, а только первый слой. За ним были ещё мачты, ещё палатки, ещё ограждения, ещё ряды людей, которые стояли, сидели на сумках, спорили, молчали, держали на руках детей, перебирали документы и всё время смотрели вперёд.

Дорога под ногами была покрыта мелкой серой пылью. Она поднималась от каждого шага и оседала на обуви, на штанинах, на пластиковых пакетах. В воздухе висел запах дизеля, холодного кофе и мокрого брезента.

Где-то работал генератор.

Он гудел ровно, без пауз, и от этого всё вокруг казалось временным лагерем, который поставили на одну ночь, а потом забыли разобрать.

По громкоговорителю что-то произнесли сначала на португальском, затем на испанском. Слова разлетались по полю обрывками:

— …сохраняйте порядок…

— …документы приготовить заранее…

— …не фотографировать…

— …лица не закрывать…

Никто не сохранял порядок.

Порядок был нарисован флуоресцентной лентой на металлических стойках, но люди давно перестали помещаться в эти линии. Очередь расползалась на обочину, за машины, к сухому руслу, вдоль забора. Там, где лента провисала, кто-то поддерживал её рукой, будто от этого зависела сама граница.

Алекс шёл рядом с Жоаной и Матео.

Они не договаривались держаться вместе. Просто после автобуса и дороги рядом с ними оставалось меньше неизвестного.

Матео нёс рюкзак на одном плече, тубус с чертежами держал под мышкой. На тубусе была длинная царапина после автобуса. Он время от времени проводил по ней пальцами, как по ране.

— Испанских граждан, наверное, пустят быстрее, — сказала Жоана.

— Наверное, — ответил Матео.

— Это ваш шанс, — сказала она.

— Шанс попасть в очередь для испанских граждан.

Впереди люди начали расходиться по коридорам.

Таблички были написаны маркером на кусках картона и приклеены к стойкам скотчем:

«ГРАЖДАНЕ ИСПАНИИ»

«ТРАНЗИТ»

«МЕДИЦИНСКИЙ ОСМОТР»

«ОЖИДАНИЕ»

Последнее слово висело криво. Скотч отлипал с одного угла, и табличка тихо хлопала от ветра.

Возле развилки стояла девушка в оранжевом жилете. Её волосы были убраны под медицинскую шапочку, но несколько прядей прилипли ко лбу. Она держала в руках пачку одноразовых масок и раздавала их тем, кто проходил мимо.

Очередь перед ней почти не двигалась. Люди подходили по одному, иногда по двое, пытались объяснять, показывали папки, брачные свидетельства, брони гостиниц, письма на телефонах.

Девушка слушала не больше нескольких секунд.

— Испания — налево. Транзит — прямо. Медицинские работники — в синий коридор. Симптомы — к палатке.

Мужчина в мятом пиджаке сказал, что жена ушла в другую очередь и у неё все их документы. Девушка повторила:

— Транзит — прямо.

Женщина в больничной куртке пыталась объяснить, что едет не работать, а за матерью. Её отправили в синий коридор. Она ещё что-то говорила, но за ней уже протискивался следующий.

Жоана опустила папку с документами ниже.

— У вас медицинское удостоверение? — спросил Алекс.

— Да.

— Оно поможет?

— Или заберёт в сторону.

— Вы всё равно покажете?

Жоана посмотрела на прожекторы, на девушку в жилете, на людей, которых разворачивали без злости и почти без голоса.

— Если спросят. Врать здесь глупо. Они не верят даже правде.

Очередь дёрнулась вперёд. Их плечи на секунду соприкоснулись. Жоана пахла дезинфектором, холодным кофе и пылью с дороги.

— В Норвегии жена? — спросила она.

— Жена должна выбраться из Москвы. Дети уже там.

— Как её зовут?

— Анна.

Жоана кивнула.

— У меня отец в Вальядолиде. После операции. Телефон молчит с ночи.

Она сказала это без просьбы, просто положила рядом с его историей свою.

Алекс не стал отвечать сразу. Здесь любое сочувствие казалось либо маленьким, либо лишним.

— Если спросят адрес в Испании, — тихо сказала Жоана, — не начинайте рассказывать всю дорогу. Они цепляются за пустые места.

— У меня правда нет адреса.

— Тогда коротко. Без истории.

— Гражданство?

— Испания, — сказал Матео.

— Туда.

Она указала на левый коридор.

Матео задержался на полшага.

— Бадахос, у дороги, если выйду первым, — быстро сказал он.

— Не задерживайте проход.

Он пошёл в левый коридор и быстро потерялся среди людей с испанскими паспортами.

Жоана шагнула к девушке.

Девушка увидела удостоверение в прозрачном кармане папки.

— Медицинский работник?

— Медсестра. Я еду к отцу.

— Вам в синий коридор.

За спиной уже нажимали следующие.

Она посмотрела на Алекса всего секунду и свернула в сторону синего коридора.

Алекс остался один в очереди «транзит».

Очередь двигалась рывками. На каждом шаге люди доставали документы, прятали, снова доставали. Мужчина впереди Алекса держал распечатку гостиничной брони так крепко, что бумага начала рваться на сгибе. Женщина с двумя подростками пересчитывала документы: три паспорта, две справки, один билет. Старший держал младшего за рукав, а младший всё время смотрел на палатки медицинского осмотра.

Они стояли справа, за двойным рядом ограждений. Белый пластик стен был натянут плохо. Ветер нажимал на него, и палатки дышали: надувались, проваливались, снова надувались. По швам стекали капли воды. Откуда бралась вода, Алекс не видел. Дождя не было.

У входа в первую палатку висел распылитель. Он шипел каждые несколько секунд, выпуская тонкое облако жидкости. Под ним образовалась лужа. Люди проходили через неё, оставляя мокрые следы на резиновом покрытии.

Следы уходили внутрь.

Не все возвращались наружу.

Возле ближайшего бака с водой капало из плохо закрученного крана. Капля собиралась на металлической губе, вытягивалась, падала в грязь. Снова собиралась. Снова падала.

Алекс поймал себя на том, что ждёт следующую.

Раз.

Два.

Три.

Кап.

Очередь продвинулась на несколько метров.

У первого стола сидели два человека: португальский полицейский и испанский офицер гражданской гвардии. Между ними лежали пачки цветных пластиковых браслетов.

Зелёные.

Жёлтые.

Красные.

Синие.

Паспорта они смотрели быстро. Гораздо дольше задавали вопросы и смотрели на лицо.

Когда дошла очередь до Алекса, португальский полицейский протянул руку.

— Паспорт.

Алекс отдал.

— Гражданство?

Он ответил.

— Откуда прибыли?

— Лиссабон.

— Цель въезда в Испанию?

— Транзит.

— Куда?

— Норвегия.

Испанский офицер поднял глаза.

— Через Испанию?

— Другого пути сейчас нет.

— Адрес в Испании?

— У меня нет адреса. Я не остаюсь.

Офицер перевернул паспорт, посмотрел визу, штампы, фотографию.

— Транспорт дальше?

— Найду.

— Подтверждение?

— Нет.

— Контакты в Испании?

Алекс вспомнил: они цепляются за пустые места.

— В Мадриде есть знакомые.

— Адрес?

Пауза получилась длиннее, чем нужно.

Офицер взял жёлтый браслет.

— Дополнительный осмотр.

— У меня нет симптомов.

— Это проверят отдельно.

— Я могу пройти обычную проверку.

— Вы её и проходите.

Жёлтый пластик щёлкнул на запястье. Звук был маленький, почти детский. Алекс посмотрел на браслет и подумал, что с этого момента он стал цветом.

Не именем.

Не паспортом.

Цветом.

— Следуйте по жёлтой линии.

Линия была нарисована на земле аэрозольной краской. Она уходила к палатке медицинского осмотра, пересекала лужу у бака и исчезала под пластиковым пологом.

Алекс пошёл.

Внутри палатки было теплее. Пластиковые стены приглушали голоса снаружи, превращая их в неразборчивое гудение. Под ногами лежал чёрный резиновый настил. Он был мокрым и слегка липким.

На полу белой краской были нанесены круги.

В каждом круге должен был стоять один человек.

— На отметку, — сказала женщина в защитном костюме.

Голос за маской звучал глухо.

Алекс встал в ближайший круг.

Перед ним была прозрачная перегородка, за ней ещё один круг, пустой. Справа висел пластиковый занавес. За ним двигалась чья-то тень.

Капли стекали по внутренней стороне плёнки.

Одна остановилась на уровне глаз Алекса. Свет прожектора снаружи застрял в ней маленькой белой точкой. Капля дрожала от работы генератора, но не падала.

— Температура.

Женщина поднесла прибор к его лбу.

— Тридцать шесть и шесть.

Она записала что-то на планшете.

— Рукава.

Алекс поднял рукава.

Фонарь прошёл по коже. Потом по ладоням. Потом женщина попросила открыть рот.

Он подчинился.

В соседнем отсеке кто-то кашлянул.

Не громко.

Сухо, один раз.

Потом послышался скрип, будто ноготь провели по пластиковой стене.

Женщина с фонарём замерла на долю секунды. Только на долю. Потом продолжила осмотр.

— Были контакты с заболевшими?

— Нет.

— Посещали медицинские учреждения?

— Нет.

— Кашель, сыпь, боли, тошнота?

— Нет.

Скрип повторился.

Теперь ниже.

Пластиковый занавес справа чуть втянулся внутрь, словно за ним кто-то медленно провёл рукой сверху вниз.

Женщина сделала вид, что не видит.

— Оставайтесь на отметке.

Она отошла к столу.

Алекс стоял в белом круге. Капля на плёнке наконец сорвалась и упала на край его ботинка.

Из-под правого занавеса показались пальцы.

Сначала кончики.

Потом вся ладонь.

Она лежала на мокром настиле серой стороной вверх. На запястье был красный браслет. Пластик впивался в кожу так глубоко, что вокруг него набухла белёсая складка.

Пальцы согнулись.

Разогнулись.

Ноготь на указательном пальце был сорван. На его месте темнела узкая влажная полоска.

Алекс не двигался.

За столом женщина в защитном костюме говорила с кем-то по рации. Её плечи были прямые, но ручка в руке ходила слишком быстро.

Ладонь поползла ближе.

Она не хватала. Не бросалась. Просто искала край, за который можно зацепиться.

Из-за занавеса донеслось дыхание.

Короткое.

Частое.

С таким звуком ребёнок дышит через забитый нос. Только это было ниже, мокрее, с тонким щелчком в конце каждого вдоха.

Алекс медленно отступил на полступни.

— Оставаться на отметке, — сказала женщина, не поворачиваясь.

Пальцы дотянулись до белой линии круга.

Ладонь остановилась.

Из-за пластика раздался шёпот:

— Тише.

Слово вышло почти обычным.

И от этого кожа на руках стала холодной под поднятыми рукавами.

Занавес дрогнул.

На уровне груди в пластик упёрлось лицо.

Сначала только пятно. Потом проступили лоб, нос, губы. Черты расплющились о плёнку, будто человек приложился к стеклу, но губы были слишком растянуты, а глаза не совпадали по высоте. Один смотрел прямо, другой уходил вверх, под веко.

Женщина в костюме резко обернулась.

— Назад! — крикнула она уже не Алексу.

Лицо за плёнкой улыбнулось.

Радости в этой улыбке не было. Пластик просто натянул губы по зубам.

Потом кто-то снаружи ударил по стенке палатки.

Не кулаком.

Чем-то тяжёлым.

Занавес справа сорвался с верхнего крепления.

Внутри одновременно случилось слишком много звуков: хруст пластика, женский крик, треск рации, топот, глухой удар тела о металлическую стойку. Свет мигнул. На одну секунду палатка стала серой, почти тёмной.

Когда свет вернулся, женщина в защитном костюме стояла уже у выхода и махала Алексу.

— Вон! Вон!

Он не спросил куда.

Полог перед ним распахнулся. Снаружи люди в жёлтых браслетах смешались с теми, кто ещё ждал своей очереди. Кто-то падал на мокром настиле. Кто-то пытался пролезть под лентой. Офицер бил ладонью по капоту машины и кричал, чтобы перекрыли второй коридор.

Слева хлопнула дверь контейнера.

Из палатки донёсся звук, похожий на то, как рвут мокрую ткань.

Алекс оказался у ограждения, сам не помня, как дошёл. Его прижали к металлической сетке. Чужой локоть упёрся ему под рёбра. Женщина рядом повторяла:

— Мой сын там, мой сын там, мой сын там…

Её никто не слушал.

За сеткой, на соседней полосе, прошёл Матео.

Он увидел Алекса не сразу. Потом остановился, поднял руку и показал куда-то вниз, за санитарные кабины.

Алекс не понял.

Матео повторил жест. Потом приложил палец к губам и исчез за грузовиком.

Очередь впереди остановилась окончательно. По громкоговорителю снова сказали «сохраняйте порядок», но голос сорвался на середине фразы. Где-то рядом заплакал ребёнок. Над палатками поднялась стая птиц, чернея на белёсом утреннем небе.

Алекс посмотрел на жёлтый браслет на запястье.

Дополнительный осмотр.

Ожидание.

Если он сейчас вернётся в очередь, его посадят куда-нибудь за ленту, за сетку, в белый пластиковый отсек, где капли собираются на швах и чьи-то пальцы ищут край занавеса.

Он пригнулся и пошёл вдоль ограждения, не поднимая головы.

Никто не остановил его. Все смотрели в сторону палатки.

Санитарные кабины стояли в два ряда за грузовиком с водой. Между ними и внешним забором оставался проход шириной с человека. Там пахло хлоркой, мочой и мокрой землёй. Под ногами хлюпала грязь.

Матео ждал за последней кабиной.

— Быстро, — сказал он.

— Куда?

— Здесь сервисный проход. Рабочие носят баллоны к генератору. Я видел, когда нас вели.

— Это ещё Португалия?

— Это уже всё сразу.

Он показал на низкий участок забора. Металлическая сетка была приподнята над землёй, под ней протекал узкий дренажный ручей. Вода уходила в бетонную трубу под насыпью.

Труба была низкая. Взрослый человек мог пролезть только согнувшись почти пополам.

— Там куда?

— Под дорогой. За дорогой склады. Дальше поле. Потом второстепенная дорога к Бадахосу.

— Откуда знаешь?

Матео поднял тубус.

— Архитекторы иногда смотрят не туда, куда надо.

Сзади раздались шаги.

Они оба замолчали.

За кабинами прошли двое. Один говорил по рации, другой ругался и требовал найти людей с жёлтыми браслетами. Через щель между пластиковыми стенками Алекс видел только их ботинки. Один ботинок наступил в лужу, вода брызнула на серую стенку кабины.

Шаги удалились.

Матео опустился на колени и полез под сетку. Рюкзак зацепился. Он выругался шёпотом, снял его, протолкнул вперёд. Потом исчез в трубе.

Алекс оглянулся на палатки.

Издалека они снова выглядели почти спокойно. Белые стены, яркие лампы, люди в очередях. Только одна секция медицинского коридора провисла, и на ней расползалось тёмное пятно, как вода на бумаге.

Он снял рюкзак, просунул под сетку, лёг на живот и пополз.

Грязь была холодной. Камни царапали локти. Жёлтый браслет скребнул по металлу, и звук показался слишком громким.

Труба встретила его запахом стоячей воды.

Внутри было темно.

Свет от входа тянулся всего на несколько метров, потом растворялся. Потолок давил на спину. Где-то впереди Матео дышал коротко и часто, проталкивая рюкзак перед собой.

— Тише, — прошептал он.

Это слово вернуло палатку.

Пальцы под занавесом.

Лицо в пластике.

Алекс остановился на секунду, уперев ладонь в мокрый бетон.

Под ладонью что-то шевельнулось.

Он убрал руку.

По пальцам пробежало маленькое холодное тело. Крыса юркнула в сторону, плеснула водой и исчезла в темноте.

Матео впереди сдавленно выдохнул:

— Ненавижу всё, что бегает без паспорта.

Алекс едва не рассмеялся. Смех застрял в горле и стал кашлем. Он зажал рот рукавом.

Сверху, над трубой, загудела машина. По бетону пошла вибрация. Где-то близко лязгнула цепь.

Они поползли дальше.

Вода стекала по стенке тонкими нитями. Капли падали с потолка неравномерно: одна на шею, другая на рюкзак, третья куда-то в темноту, где ответом было тихое «плк».

Через несколько метров труба расширилась. Там можно было присесть на корточки. Матео включил телефон на минимальную яркость и сразу прикрыл экран ладонью.

— Карта не грузится, — сказал он.

— Выключи.

— Я только…

— Выключи.

Свет погас.

И в темноте сразу стало слышно, что они не одни.

Сначала Алекс решил, что это вода. Потом звук повторился с другой стороны расширения.

Скребок.

Пауза.

Скребок.

Что-то твёрдое медленно проводили по бетону.

Матео перестал дышать вслух.

Скребок приблизился.

В темноте, где труба уходила под дорогу, кто-то сидел или лежал. Видно не было ничего, но пространство там стало другим: плотным, занятым.

— Кто здесь? — прошептал Матео по-испански.

Ответ пришёл не сразу.

— Воды.

Голос был мужской.

Обычный.

Почти обычный.

Матео потянулся к бутылке.

Алекс поймал его за запястье.

Скребок снова прошёл по бетону.

Ближе.

Теперь к нему добавилось дыхание. Такое же, как в палатке: короткое, мокрое, с маленьким щелчком в конце.

— Воды, — повторил человек.

В темноте что-то блеснуло.

Не глаза. Пластик.

Браслет.

Красный.

Матео медленно отступил назад, но каблук скользнул по мокрому бетону. Его тубус сорвался с плеча, ударился о стенку и покатился вперёд.

Гулкий звук прошёл по трубе.

Красный браслет дёрнулся.

Человек в темноте бросился не на них, а на звук.

Он двигался низко, слишком быстро для того, кто секунду назад просил воды. Ладони шлёпали по мокрому бетону. Колени или ступни били по стенкам. Матео отшатнулся, врезался спиной в Алекса. Они оба упали в мелкую воду.

Тубус докатился до пятна света у дальнего выхода.

Там фигура наконец стала видна.

Мужчина был в синей куртке дорожной службы. На спине у него сохранилась светоотражающая полоса. Одна штанина была разорвана от колена до бедра. Лицо казалось чужим не из-за крови, а из-за неподвижности: всё двигалось отдельно — рот, глаза, мышцы щёк, шея. Под кожей у горла что-то перекатывалось мелкими толчками, словно он глотал живую рыбку и она не хотела идти вниз.

Он схватил тубус обеими руками.

Зубы щёлкнули по пластиковому краю.

Сверху послышался окрик.

— Там! Под дорогой!

Свет фонаря ударил в дальний выход.

Мужчина в синей куртке поднял голову.

На секунду он стал похож на человека, которого застали за стыдным делом.

Потом бросился к свету.

Матео дёрнул Алекса за рукав.

— Назад нельзя.

Они поползли не назад и не вперёд, а в боковой отвод, который Алекс до этого не видел. Узкая щель уходила под углом, туда, где вода текла быстрее. Рюкзак застрял. Алекс вывернул плечо, протолкнул его, услышал, как ткань рвётся о бетонный край.

За спиной раздался выстрел.

Один.

Второй.

Потом собака залаяла и сразу заскулила.

Матео выругался уже не шёпотом.

Они ползли по боковой трубе, пока бетон не закончился металлической решёткой. Решётка была приподнята: кто-то до них подложил под неё камень.

Снаружи пахло травой.

Не дизелем, не хлоркой, не палатками.

Травой и влажной землёй.

Матео вылез первым. Помог Алексу поднять решётку выше. Они выбрались в неглубокую канаву за дорогой. Над ними проходила насыпь, по ней двигались тени людей с фонарями. Прожекторы остались с другой стороны, но их свет всё ещё доставал сюда, ломаясь о кусты и бетон.

Они лежали в канаве, пока шаги не ушли.

У Алекса болели локти. На ладони была содрана кожа. Жёлтый браслет испачкался грязью, но не порвался.

Матео сидел рядом и смотрел на свои пустые руки.

— Чертежи, — сказал он.

— Тубус?

— Там были не только чертежи.

— Что ещё?

— Диплом. Фотографии. Письма. Глупости.

Он вытер лицо рукавом, оставив на щеке грязную полосу.

— Все говорят брать только нужное. А потом нужным оказывается то, что ничего не весит.

С той стороны дороги донёсся ещё один выстрел.

Они оба посмотрели на насыпь.

— Пойдём, — сказал Алекс.

— Куда?

Алекс достал атлас. Края страниц размокли, но карта была цела. Он раскрыл Испанию на колене. В свете далёких прожекторов линии казались бледными.

— Здесь должна быть старая сервисная дорога. Если выйдем к ней, можно обойти основной пункт и добраться до Бадахоса.

— А если там патруль?

— Тогда не выйдем.

Матео посмотрел на него.

— Вы быстро учитесь.

Они пошли вдоль канавы, пригибаясь за кустами. Земля здесь уже была испанской, но ничего в ней не изменилось. Та же пыль, те же камни, те же сухие стебли у дороги. Граница осталась позади не линией, а шумом.

Через двадцать минут они вышли к асфальту.

Это была узкая дорога без разметки. На обочине стоял перевёрнутый пластиковый конус. Рядом лежала пачка одноразовых масок, разорванная и разнесённая ветром. Одна маска зацепилась за куст и шевелилась там, как белая рыбья жабра.

Вдалеке виднелся дорожный указатель. На нём чёрными буквами было написано:

«БАДАХОС — 18»

Алекс достал телефон.

Связи не было.

Сообщение Анне всё ещё висело неотправленным:

«Я выезжаю. Люблю. Вега».

Он не стал стирать его.

Пусть ждёт момента, когда мир снова на секунду вспомнит, как передавать слова.

Матео сел прямо на асфальт и начал снимать с ботинка грязь деревянной палочкой.

— Я дома, — сказал он.

Он посмотрел на пустую дорогу, на кусты, на далёкие прожекторы за спиной.

— И впервые в жизни не знаю, что это значит.

Алекс сложил карту.

С севера тянул слабый ветер. Он шёл по дороге, шевелил сухую траву у обочины и приносил откуда-то далёкий, едва слышный вой сирены.

Они двинулись к Бадахосу пешком.

До Бадахоса оставалось восемнадцать километров.

Первые два они прошли молча.

Дорога шла вдоль низких полей и сухих канав. Слева тянулась полоса кустарника, за ней иногда блестела вода — не река, скорее грязная речушка, которая собирала стоки с полей и уходила под дорогу через бетонную трубу. Вода была тёмная, с зелёной плёнкой у берегов. У травы плавали сухие листья. Ниже по течению кусок пенопласта застрял между камнями, а у самой трубы медленно крутилась пустая бутылка без крышки.

Матео остановился первым.

— Надо смыть грязь.

Алекс посмотрел на воду.

— Этим?

— Лучше, чем идти так.

Он был прав.

На их одежде засохла грязь из дренажной трубы. На рукавах остались тёмные пятна. Колени у Матео были в серой корке. У Алекса на запястье всё ещё висел жёлтый браслет, теперь уже не просто отметка, а объяснение, которого лучше было никому не давать.

— И эту хрень надо убрать, — сказал Матео.

Они спустились к воде по осыпающемуся склону.

Берег был вязкий. Под ногами чавкала глина. Вода пахла тиной, удобрениями и чем-то кислым. Алекс присел, зачерпнул ладонью и сразу увидел, как по поверхности расходится радужная плёнка.

Матео смотрел на воду слишком долго.

— Так пить хочется, — сказал он. — Я бы и из лужи выпил.

— Ага, — ответил Алекс. — И подхватил бы инфекцию.

Они отмыли руки, лица, рукава, насколько получилось. Грязь не уходила полностью, только размазывалась светлыми разводами. Алекс сжал зубами край рукава и тёр запястье большим пальцем, пока кожа под браслетом не стала красной.

Матео достал из рюкзака канцелярский нож.

— Давайте.

Алекс протянул руку.

Пластик оказался плотнее, чем выглядел. Лезвие сначала скользнуло, оставив белую царапину. Матео выругался по-испански, прижал браслет к камню и резанул второй раз. Браслет щёлкнул и разошёлся.

На коже осталась красная полоса.

Алекс опустил рукав.

Матео срезал со своего запястья такой же браслет.

— В воду? — спросил Алекс.

— Нет. Они яркие. Зацепятся у берега — любой увидит.

Матео завернул оба куска в мокрую салфетку и сунул в боковой карман рюкзака.

Они поднялись обратно на дорогу.

Их одежда стала влажной, но не чистой. Ветер быстро забирал воду с ткани. Рукава липли к коже, потом начинали сохнуть и твердеть складками. Алекс шёл и чувствовал, как на спине под рюкзаком собирается неприятный холодок.

Минут десять они снова молчали.

Потом Матео сказал:

— В трубе был человек с красным браслетом.

Алекс посмотрел на него.

— Я видел.

— Нет, я не про то. Я про браслет. Красный. Значит, его уже проверяли. Его уже куда-то отделили. И всё равно он оказался там.

Матео говорил тихо, без прежней скорости. Слова давались ему не сразу.

— В палатке тоже был красный, — сказал Алекс.

Матео повернул голову.

— В медицинской?

Алекс кивнул.

Перед глазами снова встала прозрачная плёнка, капля на уровне глаз, пальцы на мокром настиле.

— Я стоял на отметке. Сбоку был отсек за занавесом. Оттуда сначала скребли по стенке. Потом под занавесом появилась рука. Красный браслет на запястье. Женщина в костюме делала вид, что всё под контролем.

— А было?

— Нет.

Они прошли ещё несколько шагов.

По дороге ветер гнал пыль. Она забивалась в мокрые складки на штанах.

— Он разговаривал? — спросил Матео.

— Кто?

— Тот, в палатке.

— Кажется, сказал «тише». Или мне показалось.

Матео выдохнул через нос.

— В трубе он просил воды. А через секунду бросился на звук.

Алекс и сам это слышал. Именно это было хуже всего: голос ещё оставался человеческим.

Алекс вспомнил женщину на заправке, Мигеля, людей, которые уже смотрели не на документы, а на кожу. Вчера это ещё казалось жестокостью. Теперь он уже не был уверен ни в чём.

— Что это вообще такое? — спросил Матео.

Алекс не ответил сразу.

— Не знаю.

— Голос был нормальный.

— Я слышал.

— А потом...

Матео замолчал и посмотрел на дорогу перед собой, будто там мог быть ответ.

Алекс подумал об Анне. Он не знал, где она сейчас: в дороге, на каком-нибудь военном аэродроме, в другом автобусе, в очереди у очередного поста. Хотелось верить, что она уже далеко от Москвы, что её колонна движется к северу, что каждый час приближает её к Веге и детям. Если связь снова появится, он всё равно не сможет написать ей это. Нельзя написать жене: «Я видел человека, который просил воды, а потом бросился на звук». Нельзя отправить такое и ждать ответа.

— Надо держаться дальше от проверок, — сказал Матео.

— И от тех, кто без проверок.

Матео усмехнулся устало.

— Значит, от всех.

Алекс не ответил.

Через несколько минут телефон коротко завибрировал.

Связь появилась одной тонкой полоской.

Сообщение Анне ушло.

«Я выезжаю. Люблю. Вега».

Рядом появилась отметка.

Алекс остановился на обочине. Экран показал сеть ещё секунду, потом значок исчез. Ответа не было.

Матео посмотрел на телефон, потом на дорогу.

— Пойдём. Может, дальше поймаем машину.

Алекс убрал телефон.

Первая машина прошла мимо, даже не снижая скорости. Вторая притормозила, но водитель увидел их лица, мокрые рукава и снова нажал на газ. Третья была белым фургоном без окон; он объехал их по встречной полосе, будто люди на обочине могли прыгнуть под колёса.

Они шли ещё около получаса.

Матео начал отставать. Сначала на пару шагов, потом на десять. У него заплеталась правая нога. Он держался бодро, но глаза всё чаще закрывались на ходу.

— Сядем на пять минут? — спросил Алекс.

— Если сяду, засну.

— Тогда идём медленнее.

— Мы и так еле идём.

Сказал он это без улыбки.

За поворотом послышался мотор.

Старая серебристая машина появилась на дороге и покатила к ним не быстрее сорока. Двигатель работал неровно, с хрипом. За лобовым стеклом сидел пожилой мужчина в светлой рубашке. На приборной панели у него лежала сложенная тканевая кепка.

Алекс поднял руку.

Машина проехала мимо, потом остановилась метрах в двадцати. Несколько секунд ничего не происходило. Потом задний ход коротко пискнул, и автомобиль медленно сдал назад.

Водитель опустил стекло.

— Вам в город, ребята?

Матео ответил по-испански. Голос у него стал сразу ровнее.

Мужчина выслушал, посмотрел на Алекса, потом на их мокрые рукава и грязные штанины.

— Садитесь, — сказал он. — До центра не обещаю, но к окраине довезу.

— Нам хватит, — сказал Матео.

— Только осторожно, сиденье не порежьте. Машина старая, но моя.

Он открыл заднюю дверь изнутри.

Салон пах старой обивкой, табаком и лекарственной мазью. На заднем сиденье лежала пачка газет, пластиковая бутылка воды и пакет с апельсинами. Матео сел за водителем и почти сразу прислонился головой к стеклу. Алекс устроился справа, рюкзак поставил между ног.

— Я Рамон, — сказал водитель, трогаясь с места. — Вода там, если надо. Только немного оставьте, ладно?

— Матео.

— Алекс.

— Давно идёте?

— С утра, — сказал Матео.

— Понятно.

Рамон посмотрел на них в зеркало.

— Отдохните. До города минут пятнадцать, если дорога пустая.

Машина набрала скорость. За окном потянулись поля, редкие дома, бетонные столбы, выцветшие указатели. На одном перекрёстке стоял пустой полицейский автомобиль. Дверь у него была открыта. Рядом валялся пластиковый дорожный конус, смятый пополам. Рамон посмотрел туда, но не остановился.

Матео уснул минут через пять.

Сначала он просто замолчал. Потом голова у него съехала по стеклу, рот приоткрылся, дыхание стало хриплым и коротким. Машину слегка трясло на неровностях, но он не просыпался.

Алекс смотрел вперёд между сиденьями.

На дороге появилась девушка.

Сначала он подумал, что она идёт по обочине. Потом понял, что она идёт по самой полосе, почти по центру. Медленно, неровно. Одна нога ступала нормально, другая волочилась, будто колено не слушалось. Волосы прилипли к лицу. На ней была короткая светлая куртка, вся передняя часть которой потемнела от крови.

Рамон сбросил скорость.

— Не останавливайтесь, — сказал Алекс.

Водитель не понял или сделал вид, что не понял.

— Она ранена.

— Не останавливайтесь.

Матео шевельнулся во сне, но не проснулся.

Девушка подняла голову.

Лицо было молодое. Лет двадцать, может меньше. На подбородке засохла кровь. Рот открывался и закрывался без звука. Правая рука висела вдоль тела, пальцы на ней подёргивались отдельно, быстро, как у человека, который пытается стряхнуть воду.

Рамон остановил машину.

— Сеньор, езжайте, — сказал Алекс уже громче.

Рамон включил аварийку.

— Нельзя бросать человека на дороге.

Он открыл дверь.

Алекс схватил его за рукав.

— Подождите. Закройте дверь.

Рамон выдернул руку.

— Сидите.

Он вышел.

Алекс тоже выбрался из машины, оставив дверь открытой. Он сам не знал, зачем именно: остановить Рамона, оттащить его, увидеть ближе. Воздух снаружи был сухой, пах пылью и горячим мотором.

— Девочка! — крикнул Рамон. — Вы меня слышите?

Девушка остановилась.

На секунду всё стало почти обычным: пожилой человек на дороге, раненая девушка, машина с включённой аварийкой, два коротких жёлтых всплеска света на асфальте.

Потом девушка сорвалась с места.

Не побежала как человек, который решился. Её тело просто дёрнулось вперёд, сразу слишком быстро. Голова откинулась, плечи пошли первыми, ноги догоняли движение с задержкой.

— Назад! — крикнул Алекс.

Рамон успел сделать один шаг.

Девушка ударилась в него всем телом. Старик упал на спину. Его затылок стукнул об асфальт. Девушка уже была сверху. Она не кричала. Только мотала головой у его лица, будто пыталась найти место, куда вцепиться.

Рамон закричал.

Звук разбудил Матео.

— Что? Что такое?

Алекс бросился к ним, но остановился через два шага.

Девушка вцепилась зубами Рамону в щёку. Старик бил её ладонью по плечу, потом по голове, но движения у него быстро слабели. Под его рукой на асфальте растекалась тёмная полоса.

Алекс отступил.

Не из решения. Ноги сделали это раньше головы.

Девушка подняла лицо.

Рот у неё был красный. Глаза смотрели мимо Рамона, прямо на Алекса.

Он побежал к машине.

— За руль! — крикнул Матео изнутри.

Алекс сел на водительское место. Ключи торчали в замке, двигатель работал. Он захлопнул дверь, но не сразу попал ногой на педаль. Машина дёрнулась, заглохла.

— Заводи! — крикнул Матео.

Алекс повернул ключ. Двигатель кашлянул, схватил. Девушка уже была у капота. Она ударила ладонями по стеклу, оставив кровавые отпечатки. Потом полезла на капот, скользя коленом по металлу.

Алекс нажал на газ.

Машина рванула вперёд.

Девушка скатилась с капота, ударилась о правое крыло и исчезла под линией стекла. Колёса подскочили два раза — сначала передние, потом задние.

Матео зажал рот рукой.

Алекс не смотрел в зеркало.

Он гнал, пока дорога не стала изгибаться к пригородам Бадахоса. Руки держали руль слишком крепко. Пальцы не разгибались. Аварийка всё ещё мигала; он понял это только через несколько минут по зелёным стрелкам на приборной панели.

— Выключи, — сказал Матео.

Алекс нажал кнопку.

В салоне стало тише.

Матео повернулся назад.

— Старик…

— Я знаю.

— Может, он ещё…

— Я знаю.

На этом разговор закончился.

Пригород начался неожиданно: низкие дома, автомойка, заправка, склад стройматериалов, длинный забор с облезшей рекламой плитки. На дороге появились машины. Некоторые ехали к городу, некоторые от него. У многих были открыты окна, из них высовывались руки, кто-то кричал соседним водителям.

Потом включилась сирена.

Не полицейская, не скорая. Длинный ровный вой, который шёл откуда-то из города и висел над крышами, не меняя высоты. Через несколько секунд к нему присоединился второй, дальше. Потом третий.

Матео сел прямее.

— Это не учебная.

Впереди, у перекрёстка, люди выбегали из супермаркета. Один мужчина тащил тележку, полную воды, но колесо попало в выбоину, и вся тележка перевернулась. Бутылки покатились по асфальту. Кто-то кинулся их собирать, кто-то просто перепрыгнул через него.

Слева хлопнули выстрелы.

Сначала три одиночных.

Потом очередь.

Алекс нажал на тормоз.

Из боковой улицы выбежали люди. Не все в одну сторону. Часть бежала к центру, часть от центра, кто-то тащил ребёнка за капюшон, кто-то нёс на руках собаку. За ними выскочил мужчина без рубашки. На груди у него были полосы крови, кожа на животе ходила странными волнами, словно под ней что-то сокращалось. Он налетел на женщину с пакетом, сбил её на землю и упал вместе с ней.

Машины впереди начали разворачиваться прямо на дороге.

Одна врезалась в столб.

Другая сдала назад и ударила бампером старый фургон.

Матео вцепился в ручку над дверью.

— Назад!

Алекс включил заднюю передачу, но сзади уже сигналили. Он крутанул руль вправо, заехал на тротуар, ударил колесом о бордюр. Машину тряхнуло. Что-то снизу скрежетнуло.

— Туда! — крикнул Матео.

Справа был проезд между автомастерской и низким складом. Ворота мастерской были открыты наполовину. Над ними висела вывеска с выцветшей надписью на испанском, но Алекс не успел её прочитать. Внутри темнел гаражный бокс.

Он повернул туда.

Машина влетела во двор, проскочила мимо ряда старых шин и остановилась почти у самого бокса. Алекс дал газ ещё раз и загнал её внутрь. Передний бампер упёрся в деревянный верстак. С полки посыпались банки, тряпки и пластиковая коробка с болтами.

Матео выскочил первым.

— Дверь!

Гаражные ворота были откатные, на ржавом рельсе. Алекс и Матео потянули их вдвоём. Металл шёл тяжело, с хрипом. Снаружи уже слышались крики ближе. Сирена не прекращалась. Где-то совсем рядом стреляли короткими очередями.

Ворота сошлись не до конца. Между створками осталась щель шириной в ладонь.

— Замок! — сказал Алекс.

На стене висела связка ключей, но ни один не подходил к воротам. Матео нашёл цепь под верстаком. Алекс поднял с пола навесной замок, открытый, с ключом прямо в скважине.

— Держи.

Они протянули цепь через ручки створок. Замок щёлкнул.

Снаружи кто-то пробежал мимо ворот так близко, что по металлу ударило плечом или локтем. Створка дрогнула. Цепь натянулась.

Они замерли.

Шаги удалились.

— Ещё, — сказал Матео.

Они начали закрывать всё, что можно было закрыть.

Алекс опустил жалюзи на маленьком окне, но одна планка застряла. Он отломил кусок картона от коробки с запчастями и засунул его в щель. Матео подпер боковую дверь металлической стойкой от домкрата. Потом они перетащили к воротам два мешка с цементом, ящик с инструментами и стопку шин.

В боксе пахло машинным маслом, старой резиной, пылью и мышами. Под потолком дрожала лампа дневного света. Она включалась и гасла, не решаясь окончательно погаснуть.

За воротами город ломался на отдельные звуки.

Крики.

Тормоза.

Стекло.

Сирена.

Выстрелы.

Потом топот.

Не один человек. Много. Очень много. Бегущие ноги били по асфальту не в такт, и от этого казалось, что по улице катится мешок с камнями.

Алекс нашёл узкую щель между створками и осторожно приблизил лицо.

Снаружи по улице бежали люди.

Первые были обычные: женщина в офисной юбке, мальчик с рюкзаком, мужчина в поварской куртке, который потерял один башмак и всё равно бежал. За ними — другие. Их движение отличалось. Они не оглядывались, не выбирали дорогу, не пытались обойти препятствия. Один врезался в припаркованную машину, упал, поднялся и снова побежал, оставляя на дверце кровавую полосу. Второй ударился лицом о дорожный знак и продолжил двигаться, уже с перекошенной челюстью.

За углом появилась военная машина.

Не танк — броневик на колёсах. Он ехал задом, медленно, прикрывая людей в форме, которые отступали по улице. Один солдат стрелял короткими очередями. Другой тащил третьего за разгрузку. У раненого волочились ноги.

Кто-то кричал команды, но сирена съедала слова.

Матео тоже подошёл к щели.

— Не стой у света, — прошептал он.

Алекс отступил.

Снаружи один из заражённых остановился перед воротами.

Их разделял металл и узкая тёмная линия щели.

Алекс видел только часть лица: щёку, глаз, край рта. Глаз двигался быстро, не задерживаясь ни на чём. Рот открывался и закрывался, выпуская влажный щелчок. Потом заражённый наклонил голову, будто слушал.

В гараже что-то капнуло.

С потолка или с машины.

Капля ударила в металлическую крышку банки.

Звук получился маленький, но чистый.

Заражённый резко повернул лицо к воротам.

Матео схватил Алекса за рукав и потянул вниз.

Они присели за машиной.

Снаружи по металлу медленно провели ладонью.

Сначала сверху вниз.

Потом обратно.

Пальцы скребли по краске. Не сильно. И от этого было хуже, чем если бы били.

Алекс видел, как у Матео ходит горло. Тот держал рот закрытым обеими руками.

Ладонь исчезла.

Через несколько секунд мимо пробежали ещё люди. Кто-то ударился о ворота плечом, цепь звякнула. Потом всё смешалось: топот, крики, короткие очереди, вой сирены и глухой удар где-то в конце улицы.

Они просидели за машиной, пока ноги не затекли.

Когда поднялись, лампа под потолком уже не горела. Гараж освещался только тонкими полосками через щели.

Матео нашёл в углу люк.

Он был деревянный, почти вровень с полом, присыпанный пылью. Под ним оказалась короткая лестница вниз — не настоящий подвал, а узкая смотровая яма, расширенная сбоку под хранение инструмента. Там стояли канистры, коробки, старый аккумулятор и сложенная брезентовая ткань.

— Если начнут ломать ворота, сюда, — сказал Матео.

— Если они войдут, яма не поможет.

— Но сверху нас сразу не увидят.

Алекс кивнул.

Они перетащили вниз воду из машины Рамона, пакет с апельсинами, газеты и аптечку из бардачка. В бардачке лежали документы на машину, очки в твёрдом футляре и фотография женщины на пляже. Алекс закрыл бардачок сразу, как увидел фотографию.

Матео заметил, но ничего не сказал.

Они спустились в яму уже ближе к вечеру.

Сверху город всё ещё шумел, но иначе. Меньше машин. Больше одиночных криков. Иногда стреляли. Иногда что-то взрывалось так далеко, что земля под спиной только слегка вздрагивала.

В яме пахло сыростью, маслом и старым железом. Матео сидел напротив, поджав ноги. Алекс держал телефон в ладони. Связи не было. Экран показывал неотправленных сообщений больше, чем отправленных, но последнее к Анне всё ещё стояло с отметкой.

Это было единственное, что сегодня дошло куда нужно.

Над ними по полу гаража кто-то прошёл.

Они оба подняли головы.

Шаги были медленные.

Один.

Пауза.

Второй.

Потом тишина.

Сквозь щель люка упала пыль.

Алекс выключил телефон.

В темноте Матео прошептал:

— Не дышите громко.

Сверху снова шагнули.

И они замолчали.

После выезда из Москвы Анна долго не могла понять, стало ли тише или просто автобус начал глушить город.

За окнами ещё были дома, вывески, заправки, остановки. В них не было ничего разрушенного. Но всё двигалось не так. Машины стояли в странных местах: на тротуарах, у разделительных ограждений, поперёк выездов из дворов. У одной аптеки очередь уходила за угол, и люди в ней держались не по одному, а семьями, сцепившись руками или ремнями сумок. Возле заправки мужчина пытался перелить бензин из канистры в маленький пластиковый бак для воды; полицейский что-то кричал ему, но мужчина не останавливался.

В автобусе никто уже не спрашивал, куда они едут.

Первый час спрашивали все.

Потом устали.

Анна сидела ближе к передней двери, на складном сиденье для сопровождающего. На коленях у неё лежала папка со списком. Бумага стала мягкой от пальцев. Некоторые фамилии были подчёркнуты дважды, рядом с другими стояли маленькие галочки, номера мест, пометки о детях, лекарствах, гражданстве.

Эрик стоял у водителя, держась за поручень. Он не садился даже тогда, когда автобус резко тормозил. С его стороны это выглядело не героизмом, а привычкой: если сядешь, кто-нибудь сразу решит, что можно подойти и спросить то, на что ответа нет.

— Маршрут меняли? — спросил он у водителя.

Водитель, крепкий мужчина с короткой стрижкой, не отвёл глаз от дороги.

— Мне передали новую точку.

— Кто передал?

— Сопровождение.

— Какая точка?

— Сборная.

— Где?

Водитель помолчал.

— Севернее.

Эрик посмотрел на Анну. Она поняла этот взгляд: не давить. Не сейчас.

За первым автобусом шёл второй. Между ними держалась машина полиции с синим маяком, впереди ехал микроавтобус без опознавательных знаков. Через заднее стекло Анна видела лица пассажиров второго автобуса. Они казались ближе, чем были на самом деле: свет салона отражался в стекле и накладывал их на темноту дороги.

Ева Халворсен сидела через проход. Нора спала у неё на коленях, прижавшись щекой к куртке матери. Время от времени девочка вздрагивала, но не просыпалась. Ева держала одну руку на её плече, другой сжимала телефон.

Связи не было.

Анна проверяла свой телефон каждые несколько минут, хотя понимала, что это бессмысленно. Сообщение Алексу ушло. Новых от него не было. Мать тоже молчала. Последний разговор с Вегой был коротким, почти деловым: дети дома, окна закрыты, продукты есть, соседи спокойны, паром ходит, но расписание уже меняют.

«Не геройствуй», — сказала мать.

Анна тогда чуть не рассмеялась.

Сейчас эта фраза лежала в ней тяжело и неудобно.

На выезде к северной трассе колонну остановили.

Это был не обычный пост. Дорога была перегорожена бетонными блоками, между ними оставили узкий проезд. По обе стороны стояли грузовики с песком и армейские палатки. На асфальте светили переносные прожекторы. Их белый свет резал лица и делал всех одинаково бледными.

В автобус вошёл офицер.

На нём была маска, поверх формы — светоотражающий жилет. В руках планшет и папка. Он поднялся на две ступеньки и сразу сказал:

— Паспорта приготовить. Российские документы тоже, если есть. Не только иностранные.

По салону пошёл шорох.

Анна поднялась.

— У нас дипломатическая колонна. Списки переданы.

— Я вижу, — сказал офицер. — Сейчас будет сверка.

— Повторная?

— Да.

Он сказал это без раздражения. Просто устало.

Анна протянула список.

Офицер взял его, пробежал глазами первую страницу.

— Сколько в двух автобусах?

— Восемьдесят шесть.

— В заявке восемьдесят восемь.

— Двое не прибыли. На предыдущем посту отметили.

— Здесь отметим ещё раз.

Он начал идти по салону. Пассажиры показывали паспорта. Кто-то протягивал сразу два, кто-то — только иностранный, пока офицер не повторял: «российский тоже». У людей с двойным гражданством лица менялись одинаково: на секунду они становились детьми, которых поймали на том, что они спрятали плохую оценку.

Когда офицер дошёл до Анны, она показала оба паспорта и дипломатическое удостоверение.

Он посмотрел сначала норвежский паспорт, потом российский.

— Вы выезжаете как кто?

— Сотрудник миссии.

— Гражданство Российской Федерации есть.

— Есть.

— Регистрация?

Анна назвала московский адрес.

Офицер сверил что-то в планшете.

Эрик сделал шаг ближе.

— Она в списке посольства.

— Я вижу, — сказал офицер, не поднимая головы.

Он задержал документы на несколько секунд дольше, чем нужно. Анна смотрела на его перчатки. На правой, у большого пальца, была надорвана резина.

Наконец он вернул паспорта.

— Дальше вас разделят по категориям. Не теряйте документы.

— Где разделят?

— На сборном пункте.

— Это аэропорт?

Офицер впервые посмотрел ей в глаза.

— Нет.

Больше он ничего не объяснил.

Проверка заняла двадцать минут. За это время за автобусами собрались гражданские машины. Их не пропускали. Люди выходили, подходили к бетонным блокам, показывали документы, телефоны, детей. Солдаты оттесняли их обратно к машинам.

Один мужчина в серой куртке подошёл слишком близко. Его остановили двое. Он не сопротивлялся, только всё время говорил:

— У меня жена там. У меня жена иностранка. Позвоните, пожалуйста. Просто позвоните.

Солдат повторял:

— Назад.

Мужчина не слышал.

— Я не прошу место. Я только узнать.

— Назад.

Анна отвернулась первой.

Ей было не всё равно. Именно поэтому смотреть стало невозможно. В её списке уже были восемьдесят шесть человек, и каждое чужое лицо за стеклом превращалось в девяносто седьмую фамилию, для которой не было строки.

Колонну пропустили.

После поста дорога стала темнее. Водитель выключил верхний свет в салоне. Остались только маленькие лампы над дверями и голубой экран навигатора, на котором маршрут был закрыт серым прямоугольником. Анна заметила это и ничего не сказала.

Через полчаса они свернули с широкой трассы на дорогу между складскими комплексами.

Здесь было много света.

Слишком много для ночи.

Прожекторы стояли на крышах фур, на временных мачтах, на кабинах погрузчиков. Огромный логистический центр, где раньше, наверное, разгружали продукты и бытовую технику, теперь был разделён на сектора металлическими ограждениями. На воротах висели новые таблички, распечатанные на белой бумаге и вложенные в прозрачные файлы:

«ИНОСТРАННЫЕ МИССИИ»

«МЕДИЦИНСКАЯ ПРОВЕРКА»

«ОЖИДАНИЕ»

«ТРАНСПОРТ СЕВЕР»

Под табличками мелом вывели стрелки, и люди всё равно спрашивали у каждого встречного, куда идти.

Автобусы остановились у бокового входа.

Двери открыли не сразу.

Сначала к машине сопровождения подошли двое в форме и один человек в гражданском пальто. Они говорили с водителем, потом с Эриком. Анна видела только их спины и пар от дыхания в холодном воздухе.

Пассажиры начали подниматься.

— Сидим, — сказала Анна.

— Что там?

— Сейчас скажут.

— Почему не открывают?

— Потому что ещё не сказали.

Ей не понравилось, как прозвучала собственная фраза. Слишком резко. Она повернулась к людям и повторила спокойнее:

— Пожалуйста, оставайтесь на местах. Так быстрее.

Эрик вошёл первым.

— Все выходят с документами и одной сумкой. Остальное остаётся в автобусе до команды. Группу не растягивать. Анна, ты со списком впереди.

— Куда нас ведут?

— Внутрь.

— Дальше?

Он покачал головой.

— Пока внутрь.

Они вышли в холодный свет прожекторов.

Асфальт был мокрым, хотя дождя не было. Видимо, его недавно поливали или обрабатывали. От земли поднимался запах хлорки и дизеля. На входе стояли пластиковые корыта с серой жидкостью. Людей просили наступать в них обеими ногами. Некоторые спотыкались. Нора проснулась и заплакала без звука: рот открыт, слёз почти нет.

— Это просто обработка обуви, — сказала Ева ей на ухо.

Девочка кивнула, хотя по лицу было видно, что она не поняла.

Внутри логистического центра было холоднее, чем снаружи.

Под потолком висели промышленные лампы. Большая часть не горела. На полу жёлтой лентой были размечены коридоры. В одном секторе сидели люди с табличкой «ШВЕЦИЯ», в другом — «ГЕРМАНИЯ», дальше — «ФРАНЦИЯ». Где-то плакал ребёнок. Где-то спорили сразу на трёх языках. Из громкоговорителя периодически просили не покидать сектора, но звук хрипел так, что слова распадались.

Анну остановили у стола регистрации.

За столом сидела женщина в форме МЧС и молодой сотрудник в медицинской маске. Перед ними стояли две коробки с браслетами: белые и синие.

— Страна?

— Норвегия.

— Количество?

— Восемьдесят шесть.

— Руководитель группы?

Анна оглянулась на посла. Тот подошёл, назвал фамилию и должность.

Женщина отметила что-то в журнале.

— Северный сектор. Браслеты синие. Без браслета из сектора не выходить.

— Куда дальше? — спросил посол.

— Ожидание.

— Ожидание чего?

Женщина подняла глаза. Под ними были тёмные круги.

— Транспорта.

— Авиация?

— Мне не сообщали.

Она сказала это так, что стало ясно: если бы сообщали, это тоже ничего бы не изменило.

Анна помогала надевать синие браслеты детям и пожилым. После жёлтого браслета у мальчика в автобусе, после слов офицера на посту, после всех сортировок за последние сутки сам пластик вызывал у неё почти физическое отвращение. Но она застёгивала его ровно, не слишком туго, проверяла, чтобы не давил.

Людмила Соколова села на пластиковый стул в секторе и сразу закрыла глаза.

— Вам плохо? — спросила Анна.

— Нет. Я просто не хочу видеть ещё одну очередь.

Оксана села рядом и взяла её за руку.

В секторе «Норвегия» им отвели прямоугольник пола между металлическим ограждением и стеной склада. На стене остались старые таблички с номерами погрузочных ворот. Под одной из них стояли штабелем пустые паллеты. Пассажиры устроились кто как мог: кто-то на сумках, кто-то прямо на полу, кто-то стоя у ограждения, потому что садиться означало признать, что это надолго.

Анна проверила телефон.

Связь появилась на одну секунду и исчезла.

От Алекса ничего.

От матери — тоже.

Она набрала сообщение и не отправила:

«Мы на сборном пункте. Не знаю, куда дальше».

Потом стёрла.

Мать не должна была получать такие сообщения. Алекс — тоже. Эта правда ничего не давала, кроме страха.

Рядом с ограждением остановился мужчина в форме без нашивок. Он говорил с Эриком тихо, но Анна стояла достаточно близко.

— Ваша группа идёт в северный коридор. Время отправления не подтверждено.

— Направление?

— Тверь, дальше по обстановке.

— Граница?

— Дальше по обстановке.

Эрик медленно вдохнул.

— Нам нужно сообщить людям хотя бы страну назначения.

— Сообщите: северный коридор.

— Это не страна.

Мужчина посмотрел на него. Не зло. Скорее с усталостью человека, который за последние сутки уже слышал все разумные возражения и ни на одно не имел ответа.

— Сейчас это маршрут.

Он ушёл к следующему сектору.

Анна почувствовала, как внутри поднимается злость, и сразу задавила её. Злость требовала действий. А действий не было. Были только списки, браслеты, вода, дети, пожилые, телефоны без связи и люди, которые смотрели на неё так, будто она должна знать больше остальных.

Через ограждение к ней подошла женщина из соседнего сектора. На груди у неё висел бейдж с немецким флагом. Она говорила по-английски, но Анна ответила по-русски, когда услышала акцент.

— Вы из норвежской группы?

— Да.

— У вас есть врач?

— Нет. Только аптечки.

— У нас мужчина потерял сознание. Медики не идут уже двадцать минут.

Анна посмотрела на Эрика. Тот отрицательно качнул головой: нельзя выводить людей из сектора.

Она всё равно взяла аптечку и подошла к ограждению.

— Он дышит?

— Да.

— Температура?

— Не знаю.

— Судороги?

— Нет. Он просто упал.

Анна передала через ограждение маленький термометр и пакет с сахаром.

— Если он диабетик, спросите про инсулин. Если нет сознания — на бок. Не давайте воду, пока не очнётся.

— Вы врач?

— Нет.

Женщина посмотрела на неё.

— Тогда почему вы знаете?

— Курсы первой помощи в посольстве. И двое детей.

Женщина кивнула, будто и этого было достаточно.

В дальнем конце склада что-то произошло.

Сначала изменился звук. Общий гул людей провалился на секунду, как будто кто-то резко убавил громкость. Потом раздался крик. Не длинный, а короткий, оборванный. За ним второй.

Все в секторе подняли головы.

У медицинской зоны забегали люди в защитных костюмах. Один из столов перевернулся. На пол посыпались белые браслеты. Они раскатились по бетону маленькими полукольцами.

— Всем оставаться на местах! — прохрипел громкоговоритель.

Никто не двинулся. Приказ тут был ни при чём: люди просто не понимали, куда двигаться.

Анна увидела, как двое военных закрывают створку металлических ворот внутри склада. За створкой кто-то бился. Металл дрожал. Удары были неровные: три быстрых, пауза, один сильный, снова пауза. Один из военных держал автомат, но не поднимал его. Второй кричал в рацию.

Нора проснулась окончательно.

— Мама?

Ева прижала её к себе.

Анна стояла со списком в руках и смотрела, как по бетону катится белый пластиковый браслет. Он докатился до жёлтой линии, качнулся, остановился.

Через минуту к норвежскому сектору вернулся мужчина без нашивок.

— Ваша группа готовится к перемещению.

— Куда? — спросил посол.

— В другой зал.

— Почему?

Мужчина посмотрел в сторону медицинской зоны.

— Этот зал закрывают.

Эрик спросил:

— На карантин?

Мужчина не ответил.

И этого хватило.

Анна подняла список.

— Все берут вещи. Дети в центре группы. Никто не отстаёт. Паспорта в руках.

Люди начали подниматься.

На этот раз никто не спрашивал, надолго ли.

Их вывели не через главный проход.

Главный проход остался за спинами, за белой лентой, за двумя рядами людей в масках и за воротами, которые закрыли так быстро, будто внутри начался пожар. Никто не говорил этого слова. Никто вообще не называл вещи прямо. Просто один человек в форме поставил ладонь на плечо пожилому дипломату, который попытался вернуться за оставленной сумкой, и сказал:

— Нельзя.

— Там лекарства.

— Нельзя.

— Вы не поняли, там лекарства.

Форменный посмотрел на него устало, без злости.

— Я понял.

И всё.

Анна шла рядом с женщиной из консульского отдела. Ту звали Ингрид, и она сжимала в руках детскую куртку, хотя ребёнок был рядом, живой, одетый, просто куртку не отдавала. Перед ними двигались семьи: чемоданы на колёсиках, рюкзаки на одном плече, пластиковые пакеты с документами, бутылки воды, детские игрушки, засунутые под ремни сумок. Колёса стучали по бетонному полу так неровно, будто каждый вёл за собой маленькую неисправную тележку.

Коридор был служебный. Серые стены, трубы под потолком, пожарные щиты, таблички с номерами выходов. Лампы горели через одну. На полу местами тянулись мокрые следы от ботинок и колёс. Пахло пылью, разогретым пластиком и чем-то больничным, едким, от чего першило в горле.

— Держимся группой, — сказала Анна.

Она сказала это негромко, но несколько человек обернулись.

— Дети в середине. Паспорта не убираем. Если кто-то отстал, не кричим через весь коридор, говорим ближайшему.

— А куда нас ведут? — спросила женщина с младенцем.

Анна не знала.

— К автобусам.

Это было единственное, что она услышала от сопровождающего и могла повторить без вранья.

В конце коридора их остановили перед широкими металлическими воротами. С той стороны доносился гул моторов. Холодный воздух поддувал снизу, шевелил бумажки у стены. Люди замерли, прижались друг к другу плотнее, как это делают в метро перед прибытием поезда, только здесь никто не смотрел в телефоны.

Телефоны уже почти не помогали.

Анна всё равно достала свой.

Сеть то появлялась, то исчезала. В верхнем углу мелькнула одна полоска, потом пропала. Сообщение от Алекса висело последним: короткое, старое, полученное ещё до выезда. Она перечитала его, хотя знала каждую букву. Потом открыла чат с матерью. Там было ещё хуже: два серых кружка рядом с её последним сообщением, отправленным почти сутки назад.

«Мы выехали. Если сможешь, не звони. Береги детей. Вега».

Ответа не было.

Она убрала телефон. Смотреть на него становилось физически тяжело.

Ворота поднялись.

Снаружи была ночь.

Не совсем ночь — московская, мутная, с оранжевым небом над промзоной и белыми прожекторами по периметру. Но после закрытого зала темнота ударила в глаза. На площадке стояли автобусы, грузовики, две машины с красными крестами на бортах и броневик у дальнего забора. Двигатели работали. Выхлоп стелился у земли. Люди в форме направляли группы руками, короткими жестами, не повышая голоса.

— Норвегия, Швеция, Дания — сюда! — крикнул кто-то.

Анна подняла руку.

— Норвегия здесь! Идём.

Их автобус оказался не тем, на котором они приехали из посольства. Этот был старее, с трещиной на лобовом стекле, заклеенной прозрачной лентой. На дверях висела бумага с надписью «СЕВЕР-3», приклеенная криво. Под ней кто-то маркером дописал: «СМЕШАННАЯ».

Смешанная группа означала, что внутри уже сидели люди.

Когда двери открылись, тёплый воздух из салона вышел наружу вместе с запахом мокрой одежды, усталости и дешёвого кофе. На первых рядах сидели двое мужчин из шведской миссии. За ними — семья с тремя детьми, кажется, датчане. Один ребёнок спал на коленях у отца с открытым ртом; второй смотрел в окно, не моргая.

— Проходите глубже, — сказал водитель.

Он говорил по-русски и не смотрел на лица.

— Сумки наверх не кладём. Только под ноги. Проход не забиваем.

— У нас список, — сказал Эрик, подойдя к двери.

— У всех списки.

— Нам надо убедиться, что все сели.

Водитель наконец посмотрел на него.

— Убедитесь быстро.

Анна встала у дверей и начала пропускать своих. Не как контролёр — просто считала по лицам. Без этого кто-нибудь мог остаться между автобусами, между командами, между чужими решениями.

Ингрид. Мальчик с астмой. Его мать, Сольвейг. Посол. Помощник посла с разбитой губой. Две женщины из визового отдела. Пожилая пара, которая до этого почти не говорила. Русский переводчик Сергей Рогов, работавший с ними на временном контракте. Синий браслет ему выдали только после короткого спора в первом зале: его фамилия была в списке сотрудников.

Сергей поднялся по ступенькам последним из своей маленькой группы и вдруг остановился.

— Что?

Он посмотрел назад, на площадку.

— Моя жена.

У Анны внутри всё сжалось.

— Она с нами не была.

— Я знаю. Она должна была подъехать сюда сама. Её не пустили к посольству, она сказала, что попробует через центр.

— Сергей...

Он не слушал. Вглядывался в людей между автобусами, в чужие спины, в белые маски, в пар от выхлопа.

— Я сойду.

— Если ты выйдешь, тебя обратно могут не пустить.

— Если она приедет сюда и меня не будет, я тоже обратно не попаду.

Анна хотела сказать, что у неё двое детей в Норвегии, муж неизвестно где между Португалией и дорогой на север, мать не отвечает. Но это не было ответом. Чужая беда не становилась меньше от того, что рядом стояла твоя.

— Позвони ей, — сказала Анна. — Сейчас.

— Сети нет.

— Попробуй.

Сергей достал телефон. Пальцы у него дрожали так сильно, что он два раза нажал не туда. В салоне стало тихо. Даже водитель не торопил.

Вызов не пошёл.

Он попробовал ещё раз.

Опять ничего.

С площадки послышался свисток. Один из сопровождающих махнул водителю.

— Закрываемся! — сказал водитель.

Сергей стоял на ступеньке, зажав телефон в кулаке.

— Оставь ей сообщение, — сказала Анна. — Скажи, где ты.

Он записал быстро, почти не двигая губами:

— Лена, я на северном посту. Меня не пустили дальше. Если услышишь — не иди к медзоне. Ищи ворота с вывеской «Север». Я буду здесь. Я...

Голос сорвался, и он оборвал запись. Отправка зависла серым значком.

Сергей посмотрел на серый кружок, потом на Анну.

— Она бы осталась.

Это прозвучало не как спор. Скорее как объяснение самому себе.

Анна кивнула. Больше у неё ничего не было.

Сергей спустился с автобуса.

Двери закрылись.

Автобус дёрнулся, пропуская вперёд броневик, и медленно покатил по площадке. За окном отступали прожекторы, люди в масках, железные ворота, открытые боксы складов, где на паллетах лежали коробки с водой и одеялами. Анна успела увидеть, как возле дальнего забора двое тащили третьего под руки. Тот не сопротивлялся, просто волочил ноги. Один ботинок у него слетел и остался на мокром асфальте.

Сергей остался у ворот, маленький, нелепо прямой в своём тёмном пальто, с телефоном в руке.

Потом автобус повернул, и площадка исчезла.

Сергей ещё несколько секунд смотрел вслед.

Он не сразу понял, что стало тише. Автобусы ушли, и вместе с ними исчез гул большой человеческой массы: плач детей, колёса чемоданов, команды сопровождающих, короткие споры, чужие шаги. На площадке остались прожекторы, мокрый асфальт, несколько военных у поста и низкий вибрирующий звук генератора.

— Гражданский, отойдите от ворот, — сказал солдат.

Сергей повернулся.

Солдат был молодой, с красными глазами и слишком большой каской. На бронежилете у него висела липкая полоска пластыря, на которой ручкой было написано «Белов». Рядом стоял человек постарше — без шлема, в расстёгнутом бронежилете, с серой щетиной и лицом, на котором усталость уже стала выражением, а не состоянием.

— Моя жена должна приехать, — сказал Сергей.

— Все ждут кого-то, — ответил Белов.

Старший поднял руку, и солдат замолчал.

— Фамилия? — спросил старший.

— Лена Рогова. Елена. Она на машине. Красная «Киа». Номер...

Сергей назвал номер и сам удивился, как легко он вышел из памяти. Он не помнил, выключил ли плиту утром. Не помнил, где оставил запасной ключ от квартиры. Но номер машины произнёс без запинки.

Старший слушал и смотрел не на него, а на ворота.

— Я майор Гущин, — сказал он. — Вы сейчас встанете за бетонный блок. Если машина придёт — посмотрим.

— Мне надо к дороге.

— Нет.

— Вы не понимаете.

Гущин наконец посмотрел на него.

— Понимаю. Поэтому и говорю: не к дороге.

С левой стороны площадки ударили по металлу.

Не сильно. Глухо. Будто кто-то приложил ладонь к листу железа.

Сергей обернулся.

За дальними грузовыми воротами был тёмный проход между складами. Его перегораживала высокая решётка, накрытая сверху сеткой. За решёткой двигались люди. Тени проходили вдоль забора, исчезали, появлялись снова. Один человек остановился прямо напротив прожектора, и Сергей увидел лицо: бледное, испачканное, с открытым ртом. Рот двигался, но слов не было слышно.

— Там люди, — сказал Сергей.

Белов коротко усмехнулся, без веселья.

— Уши прикройте.

— Что?

— Уши. Ладонями.

— Зачем?

Гущин снял с пояса рацию.

— Сейчас узнаете, почему ваши автобусы так быстро отправили дальше.

За решёткой стало больше движения. Сначала двое. Потом пятеро. Потом из тёмного прохода вышла вся передняя линия — люди в куртках, медицинских халатах, форме охраны, обычных пальто. Они не бежали прямо. Они метались, сталкивались плечами, цеплялись за сетку пальцами, отскакивали и снова бросались вперёд. Кто-то упал, и по нему прошли остальные.

Сергей не закрыл уши.

Первый автомат ударил с вышки.

Звук оказался не таким, как в кино. Не отдельные хлопки, а рвущийся металлический треск, от которого воздух сжался в груди. Второй ствол подхватил с земли, совсем близко, из-за бетонных блоков. Сергей согнулся и только тогда прижал ладони к ушам. Поздно. В голове зазвенело так, будто внутрь черепа положили тонкую проволоку.

Решётка дрожала.

Тени за ней падали, поднимались, снова падали. Одна женщина в белом халате цеплялась за сетку обеими руками уже после того, как её грудь дёрнуло назад. Лицо оставалось повернутым к площадке. Сергей видел, как её губы складываются в слово, похожее на «пусти».

Потом прожектор моргнул.

На секунду всё исчезло.

Когда свет вернулся, у решётки уже лежали тела. Некоторые ещё шевелились. Один мужчина полз вдоль забора, не на площадку, а просто куда-то в сторону, волоча ногу. Белов выстрелил одиночным. Мужчина ткнулся лицом в мокрый бетон и затих.

Сергей стоял за блоком. Ладони всё ещё были на ушах. Он понял это не сразу.

Гущин положил рацию на плечо.

— Сектор три. Контакт снят. Проверить левый рукав. Снайперы, доклад.

Из рации ответили с треском:

— Первый верх чисто.

Пауза.

— Второй верх чисто. У сетки движение есть, добираем.

Ещё два одиночных выстрела прозвучали где-то сверху.

Сергей опустил руки.

— Они были из медзоны?

— Не все.

— Кто тогда?

Гущин посмотрел на решётку. Потом на него.

— Сотрудники склада. Охрана. Один водитель. Трое из очереди. Две медсестры. Может, ещё кто-то. Сейчас уже не разобрать.

— Но их же проверяли.

— Проверяли.

— У них браслеты были.

— Были.

Сергей почувствовал, как внутри что-то проваливается. Не живот. Глубже.

— Тогда какой смысл?

Гущин молчал так долго, что Сергей решил: ответа не будет.

Но майор вдруг сказал:

— Смысл в том, чтобы люди продолжали стоять в очереди, а не давили друг друга у ворот. Чтобы отдавали паспорта, проходили термометрию, слушали команды, сажали детей в автобусы, не дрались за канистру воды. Чтобы водитель ехал туда, куда ему сказали, а не разворачивал колонну посреди трассы. Вот и весь смысл.

— То есть это всё...

— Не всё. Документы нужны. Списки нужны. Коридоры нужны. Без них через сутки останутся только те, у кого оружие и бензин. Но контроля, о котором вам говорят, нет.

Сергей посмотрел на ворота, через которые ушёл автобус Анны.

— В них тоже есть заражённые?

Гущин вытер ладонью лицо. Ладонь осталась серой от пыли.

— В каждом автобусе есть. Скорее всего, в вашем — больше половины. На ранней стадии человек может выглядеть здоровым. Температуры нет. Кашля нет. Пятен нет. Сидит, держит ребёнка за руку, показывает паспорт. А внутри уже началось.

— Тогда зачем их везут?

— А что ещё делать?

Ответ был таким простым, что Сергей не сразу смог его принять.

— Запереть всех?

— Где? Кем кормить? Кто будет решать, кого запереть, если признаки появятся через день, через три, через неделю? Кто будет стрелять по матери с ребёнком, если у неё только головная боль?

Сергей услышал, как где-то капает вода. После стрельбы этот звук казался неприлично мелким.

— Они знают? — спросил он.

— Кто?

— Люди. В автобусах.

Гущин посмотрел на него почти с раздражением, но усталость была сильнее.

— Нет. И не должны знать вот так, на площадке. Им говорят про проверку, про коридор, про временную изоляцию. Это последняя форма нормальности, которая ещё работает.

— Вы называете ложь нормальностью?

— Я называю нормальностью момент, когда человек ещё не бьёт соседа камнем за место у двери.

Сергей не нашёл, что сказать.

У решётки снова кто-то зашевелился. Белов поднял автомат, прицелился, выдохнул и выстрелил. Потом не сразу опустил оружие. Стоял так, будто боялся, что рука без автомата начнёт трястись сильнее.

— Почему вы мне это рассказываете? — спросил Сергей.

Гущин криво усмехнулся.

— Вы всё равно выйдете наружу за своей женой.

— Вы не знаете.

— Знаю. У вас лицо такое. Я сегодня уже видел это лицо раз восемь. Никого не удержали.

Сергей сглотнул.

— И вы просто...

— Не просто. Я могу вас связать. Могу посадить в бытовку до следующей колонны. Могу сдать медикам. Но если ваша жена подъедет к воротам и вы услышите её голос, вы всё равно полезете. Через окно, через крышу, через трупы. Так что лучше пусть вы понимаете, что там не улица. Там смерть ходит кругами.

Сергей посмотрел на него.

— Тогда зачем вы здесь?

Гущин не ответил сразу. Из кармана бронежилета он достал помятую пачку сигарет, посмотрел на неё и убрал обратно. Курить на посту, видимо, было нельзя. Или уже не хотелось.

— Кто-то должен открывать ворота, пока есть кому ехать.

Потом он добавил тише:

— И надоело врать. Даже сейчас все врут. В сводках, по рации, людям в глаза. «Ситуация под контролем». «Очаг локализован». «Ожидайте дальнейших указаний». Ничего не локализовано. Контроль — это мы с Беловым, два магазина у него, четыре у меня, снайпер на крыше и генератор, который глохнет каждые двадцать минут. Вот и весь контроль.

Рация зашипела.

— Северный рукав чист. Тепла нет. Машины на подходе, три легковых и микроавтобус. Пускать?

Гущин взял рацию.

— Первый пост, это четвёртый. Периметр очищен. Пускайте до нас по одной. Без толпы. Фары на ближний. Окна закрыты. Если кто-то выходит без команды — разворачиваете обратно.

— Принял.

Гущин убрал рацию и посмотрел на Сергея.

— Стойте здесь. Никуда не шагать, пока я не скажу.

За воротами появился свет фар.

Сначала один луч, низкий и дрожащий, потом второй. Машина ехала медленно, будто водитель боялся задеть невидимое препятствие. Перед воротами она остановилась. Солдат у шлагбаума подошёл сбоку, не выходя перед капот. Посветил внутрь.

— Документы! Руки на руль!

В машине сидел мужчина с девочкой лет двенадцати. Мужчина держал раскрытый паспорт у стекла. Девочка смотрела прямо перед собой. На её щеке была грязная полоска, но глаза двигались нормально. Их пропустили к боковой линии, где уже ждал медик.

Вторая машина была синяя, с разбитой фарой. В ней оказались двое стариков и собака на заднем сиденье. Собака рычала на фонарь, старуха плакала и всё повторяла:

— Он не кусался, он не кусался, он просто испугался.

Их увели в сторону.

Третья машина вынырнула из темноты почти без звука.

Сергей сначала увидел наклейку на заднем стекле. Маленький белый кит, которого Лена купила на заправке под Ярославлем два года назад. Он тогда смеялся: зачем клеить кита на московскую машину? Она сказала, что кит спокойный и будет за ними присматривать.

Потом он увидел номер.

Красная «Киа» подкатилась к шлагбауму. Правая сторона была в царапинах, зеркало висело на проводах. Лобовое стекло пересекала трещина, похожая на ветку. Дворники размазывали по стеклу воду и что-то тёмное.

— Лена, — сказал Сергей.

Гущин сразу схватил его за плечо.

— Стоять.

— Это она.

— Стоять.

Солдат у шлагбаума поднял фонарь.

Водитель сидел, низко склонив голову. Волосы закрывали лицо. На пассажирском сиденье лежала женская сумка с оторванной ручкой. Сергей знал эту сумку. Он сам покупал её Лене на день рождения, слишком дорогую для них обоих, и потом месяц делал вид, что не считает деньги до зарплаты.

— Лена! — крикнул он.

Голова за стеклом дрогнула.

Медленно поднялась.

Фонарь скользнул по лицу женщины, и Сергей сделал шаг вперёд, несмотря на руку майора.

Он не успел понять, кровь это или грязь у неё на подбородке.

Зато он увидел глаза.

Лена смотрела прямо на него.

И улыбнулась.

Не широко. Почти как раньше, когда находила его в толпе у метро и показывала: вижу, иду.

— Открывайте, — сказал Сергей.

Гущин сжал его плечо так, что стало больно.

— Подождите.

В машине что-то ударило изнутри по задней двери.

Один раз.

Потом ещё.

Сергей увидел, как на заднем стекле, из темноты салона, медленно распласталась чужая ладонь.

Пальцы были без ногтей.

* * *

Автобус уже вышел с территории поста и уходил на север вместе с колонной.

В салоне не включали верхний свет. Горели только тусклые лампы у дверей и синие точки зарядок над сиденьями, которые всё равно не работали. Люди сидели с телефонами в ладонях, как с маленькими камнями, которые уже не греют.

Анна нашла место рядом с Сольвейг и её сыном. Мальчику было лет девять. Он дышал коротко, через рот, и держал ладонь на груди.

— Ингалятор при тебе? — спросила Анна.

Мать кивнула слишком быстро.

— Да. Да, конечно.

Но через минуту начала искать в сумке.

Сначала спокойно. Потом быстрее.

Анна сразу поняла.

— В какой сумке?

Сольвейг побледнела.

— В красной. Её положили в багаж. На первом автобусе. Я думала, мы поедем на нём же.

Мальчик посмотрел на мать.

— Мам?

— Всё нормально.

Она продолжала рыться в сумке, хотя там уже ничего не было. Пальцы цепляли салфетки, зарядный провод, паспорт, маленький пакет печенья.

Анна поднялась и пошла к водителю, держась за спинки сидений. Автобус уже выезжал с территории. Перед воротами стоял последний пост: бетонные блоки, шлагбаум, двое военных с фонарями.

— Остановите, пожалуйста.

— Нельзя.

— У ребёнка астма. Ингалятор в багажном отсеке другого автобуса.

Водитель покосился в зеркало.

— И что я сделаю?

— Свяжитесь с сопровождающим.

— Связь занята.

— Тогда откройте дверь на посту, я поговорю сама.

— Вы не выйдете.

— Я не собираюсь бежать.

— Мне это не проверить.

Анна вдохнула. Спокойно. Не громче. Громче здесь не помогало.

— Если мальчик начнёт задыхаться через двадцать минут, вы всё равно остановите колонну. Только уже ночью на дороге, без света и без врачей рядом.

Водитель молчал.

Автобус подкатывал к шлагбауму.

— Его зовут Оскар, — сказала Анна. — Девять лет. Гражданин Норвегии. В списке. Его мать рядом. Ингалятор в красной сумке, которая осталась в автобусе посольства. Вам не нужно решать, кто прав. Вам нужно передать это человеку у шлагбаума.

Водитель выругался себе под нос.

— Сядьте на ступеньки. Не выходить.

Он нажал кнопку. Передняя дверь открылась ровно настолько, чтобы холодный воздух вошёл внутрь. Военный у поста подошёл сразу, фонарь ударил Анне в лицо.

— Двери закрыть.

— У нас ребёнок с астмой. Ингалятор остался в багаже первого автобуса посольства Норвегии. Красная сумка. Мальчик Оскар Халворсен. Сектор Норвегии.

Военный смотрел на неё через маску.

— Назад.

— Проверьте по рации.

— Назад.

Анна не двинулась.

Сзади кто-то прошептал:

— Анна...

Она слышала дыхание Оскара. Не громкое, ещё не опасное, но уже неровное. Слышала, как Сольвейг повторяет ему что-то на норвежском, тихо и быстро.

Военный поднял рацию.

— Пост четыре. У «Севера-3» запрос по медикаментам. Ребёнок, астма. Ингалятор в багаже посольского автобуса... Да, Норвегия.

Пауза.

Где-то далеко ударил одиночный выстрел.

Никто в автобусе не сказал ни слова.

Военный слушал рацию, потом махнул рукой водителю:

— К обочине. Две минуты.

Автобус встал у бетонного блока. Двери закрылись. Снаружи побежал человек в жёлтом жилете. Потом ещё один. Анна видела только их спины и фонари, прыгающие по мокрому асфальту.

— Спасибо, — прошептала Сольвейг.

— Рано.

Мальчик посмотрел на Анну.

— Мы опоздаем?

Анна присела у его сиденья.

— Нет.

Это было, возможно, неправдой. Но ребёнку сейчас не нужна была большая честность. Ему нужен был человек, который скажет одно короткое слово и не дрогнет лицом.

Через три минуты человек в жёлтом жилете подбежал к двери и поднял красную сумку. Водитель открыл. Сумку передали внутрь, не входя в автобус.

Сольвейг выхватила ингалятор так, будто вытаскивала из огня руку сына. Оскар сделал вдох. Потом ещё один. Плечи у него начали опускаться.

Автобус тронулся.

Анна вернулась на своё место и только тогда поняла, что у неё болит челюсть. Всё это время она сжимала зубы.

Колонна вышла на широкую дорогу.

Москва не закончилась сразу. Сначала были развязки, заправки с выключенными вывесками, торговые центры с пустыми парковками, стеклянные остановки, где сидели люди с сумками и смотрели на проезжающие автобусы. Некоторые вставали, когда видели колонну, поднимали руки, но автобусы не останавливались.

Один мужчина побежал вдоль полосы, размахивая паспортом. Он бежал долго, неожиданно быстро для человека с чемоданом. Потом споткнулся, чемодан перевернулся, из него высыпалась одежда. В окно было видно, как он сел на асфальт и начал собирать рубашки прямо на дороге, хотя колонна уже уходила.

Ингрид отвернулась.

— Мы же не можем всех, — сказала она.

Никто не ответил.

За городом стало темнее. Дорога сузилась до двух полос, потом снова расширилась у поста. Их проверяли несколько раз. Иногда военные заходили внутрь, светили фонарём в лица, сверяли браслеты и паспорта. Иногда просто считали людей по рядам и уходили. На одном посту автобус держали почти сорок минут.

Водитель не глушил двигатель.

Стекло рядом с Анной запотело. Она протёрла его рукавом и увидела поле, чёрное, плоское, с редкими огнями где-то далеко. На обочине стояли три гражданские машины. У первой была открыта дверь. У второй — разбитое заднее стекло. Третья стояла поперёк, будто её бросили в попытке развернуться. Между ними ходили двое военных, заглядывали внутрь фонарями.

Потом один резко отступил.

Другой поднял оружие.

Автобус дёрнулся вперёд, и пост остался сзади.

— Что там было? — спросил Эрик через ряд.

— Не видела.

Она соврала слишком быстро, но он не стал уточнять.

Ближе к утру колонна остановилась без поста.

Просто остановилась на дороге.

Сначала замедлился броневик. Потом первый автобус. Потом остальные, один за другим, будто дорога перед ними стала мягкой и вязкой. Фары погасили почти сразу. В салоне остался только тусклый аварийный свет у двери.

Водитель поднял руку, не оборачиваясь.

— Тихо.

Слово прошло по автобусу, как холод.

Снаружи ничего не было видно. Только тёмная дорога, чёрные деревья по обеим сторонам и редкие белые столбики обочины. Где-то впереди работал двигатель тяжёлой машины. Потом он тоже заглох.

Анна услышала лес.

До этого она не думала, что на дороге можно услышать лес из автобуса. Но когда замолчали моторы и люди перестали шуршать пакетами, стало слышно, как по крыше бьют мелкие капли. Не дождь — скорее вода с веток. Слышно было, как кто-то дышит носом в соседнем ряду. Как Оскар тихо кашляет после ингалятора. Как где-то в салоне коротко завибрировал телефон и сразу умолк.

Потом впереди, очень далеко, что-то глухо хлопнуло.

Ещё раз.

Не похоже на фейерверк. Слишком сухо.

Водитель выключил даже маленький экран у себя на панели.

В темноте кто-то начал молиться. На датском или шведском — Анна не поняла. Голос был почти беззвучный, одни губы и дыхание.

Снаружи прошли люди.

Не рядом с автобусом. Чуть дальше, по другой полосе или по обочине. Несколько фигур, судя по шагам. Сначала быстрых, потом одна неровная, с волочением. Металл тихо звякнул: ремень, карабин, цепь — что-то ударилось о что-то.

Ребёнок на заднем сиденье всхлипнул.

Его мать сразу закрыла ему рот ладонью. Не грубо. Просто быстро.

Анна сидела неподвижно. Рука сама нашла телефон в кармане. Она не включала экран, только держала его. Пластик был тёплый.

Шаги прошли мимо.

Потом впереди коротко зашипела рация. Так тихо, что слов разобрать было нельзя. Водитель наклонился к приборной панели, слушал, не отвечал.

— Что происходит? — прошептала Ингрид.

— Тихо, — сказал водитель.

Минуты тянулись неправильно. Анна пыталась считать до шестидесяти, чтобы понимать время, но сбивалась на двадцати трёх, на сорока, на одном и том же вдохе Оскара. В какой-то момент ей показалось, что рядом с автобусом кто-то остановился. Было не видно. Только ощущение присутствия снаружи, за тонкой стенкой металла и стекла.

По стеклу у задней двери медленно скользнула вода.

Потом кто-то коснулся борта.

Один раз.

Едва слышно.

Как если бы ладонь проверила поверхность в темноте.

Салон перестал дышать.

Ещё один удар прозвучал впереди, уже ближе. После него — очередь. Короткая, срывающаяся, будто стреляли не по мишени, а в панике по чему-то, что слишком быстро меняло направление.

Снаружи раздался крик.

Не долгий. Обрывок.

Водитель повернулся к салону.

— На пол.

Он сказал это шёпотом, но все услышали.

Люди начали сползать с сидений. Без крика, без вопросов. Чемоданы мешали проходу, колени били о пластик, кто-то придавил руку, кто-то зашипел от боли. Анна помогла Сольвейг опустить Оскара между сиденьями. Ингрид легла рядом с детской курткой под грудью, будто всё ещё боялась её потерять.

Анна не легла сразу.

Она посмотрела в окно.

В темноте между деревьями мелькнул свет фонаря. Потом второй. Фонари двигались резко, вниз-вверх, как при беге. На секунду луч выхватил обочину, мокрые кусты, дорожный знак с чёрной стрелкой. Потом на дороге появилась фигура.

Человек бежал к колонне.

На нём была форма, но без шлема. Он держал автомат одной рукой, второй прижимал к шее что-то тёмное. За ним из леса выскочили ещё двое. Один упал почти сразу, будто его толкнули в спину. Второй обернулся и выстрелил в деревья.

Фигура у дороги подняла руку к автобусу.

Анна не поняла, просил ли он открыть или показывал оставаться на месте.

Потом броневик впереди завёлся.

Его фары вспыхнули белым, ударили по дороге, по мокрым стволам, по лицу бегущего. В этом свете стало видно, что за ним кто-то есть.

Не толпа.

Три или четыре тела между деревьями. Быстрые, низкие, неправильные в движении. Один нёсся почти на четвереньках, но иногда поднимался на ноги. Другой бился плечом о ствол, как будто не видел его, потом отскочил и снова пошёл вперёд.

Броневик выстрелил.

Стекло автобуса дрогнуло.

Анна упала между сиденьями уже после первого выстрела. Сольвейг схватила её за рукав и потянула вниз. Оскар лежал с закрытыми глазами, прижимая ингалятор к груди.

Автобус завёлся.

Сначала один. Потом второй. Потом их.

Водитель включил передачу, не включая свет. Машина пошла вперёд рывком. Кто-то ударился головой о сиденье. Чемодан выскользнул в проход и поехал назад, пока Эрик не поймал его ногой.

Снаружи стреляли ещё несколько секунд. Потом звук остался позади.

Автобусы ехали в темноте, почти без фар, только по слабым красным огням машины впереди. Дорога петляла. Ветки били по бокам. Один раз автобус задел что-то зеркалом, пластик хрустнул, люди одновременно втянули воздух, но водитель не остановился.

Через несколько минут он включил ближний свет.

Никто не поднялся сразу.

— Можно? — спросил кто-то.

Водитель не ответил.

Люди сами начали садиться обратно. Медленно, проверяя руки, сумки, детей. Кто-то тихо плакал. Кто-то смотрел в пол, будто потерял там что-то важное.

Анна села на сиденье и почувствовала, что её пальцы мокрые. Она подумала, что порезалась, но это была вода с пола. Или чей-то разлитый чай. Никакой крови.

Она посмотрела на Оскара.

— Дышишь?

Он кивнул.

— Хорошо.

Сольвейг прижала сына к себе и впервые за всё время заплакала. Без звука. Просто лицо изменилось, и слёзы пошли вниз.

Анна вспомнила Сергея у ворот. Он остался там совсем недавно, но теперь это казалось частью другой жизни: светлая площадка, мокрый асфальт, телефон в руке, человек, который не мог себе позволить уехать один.

Анна достала свой телефон.

Сеть появилась на одну полоску.

Сообщений от Алекса не было.

Она открыла чат с матерью.

Серый кружок под её сообщением исчез. Значит, ушло.

Ответа всё ещё не было.

Она хотела написать ещё одно сообщение, но не знала какое. «Ты жива?» было слишком страшно. «Дети в порядке?» — тоже. «Мы едем» уже было сказано. «Я люблю вас» выглядело как прощание, а прощаться она не собиралась.

В итоге она написала:

«Мы севернее Москвы. Я с группой. Если связь появится — напиши одно слово».

Сообщение зависло.

Она не стала смотреть, уйдёт ли.

Утро началось серым.

Не рассветом, а просто постепенным проявлением мира за окном. Сначала стекло стало не чёрным, а мутным. Потом появились деревья, мокрая обочина, дорожный знак, тёмная вода в канавах и прибитая к траве дорожная пыль. Потом — деревня, через которую они проехали не останавливаясь.

В деревне не было людей.

Только собака стояла посреди дороги и смотрела на колонну. Худая, рыжая, с ошейником. Она не лаяла и не бежала за автобусом. Просто повернула голову вслед, пока машины проходили мимо.

У магазина висела вывеска «ПРОДУКТЫ». Стекло двери было разбито. На крыльце лежала перевёрнутая корзина, вокруг неё рассыпались яблоки. Одно яблоко укатилось почти до самой проезжей части, и колесо броневика раздавило его без звука.

За деревней дорога снова стала шире.

На первом большом указателе было написано: «ТВЕРЬ — 42».

Анна смотрела на эти буквы дольше, чем нужно.

Сорок два километра.

Не дом. Не безопасность. Не Вега. Просто следующая точка, до которой их ещё могли довезти.

Телефон коротко завибрировал.

Она почти испугалась этого звука.

На экране было сообщение от матери.

«Дети спят. Мы дома. Связь плохая».

Анна прочитала его один раз. Потом ещё. Потом закрыла глаза, прижав телефон к губам, и сидела так, пока автобус шёл на север, мимо мокрых полей, пустых остановок и первых военных грузовиков, которые двигались навстречу Москве.

В смотровой яме пахло маслом, мокрым бетоном и яблочными огрызками.

Сначала этот запах казался Алексу невыносимым. Потом стал просто частью темноты, как холод от пола, как металлический край над головой, как дыхание Матео в двух шагах от него. Через сутки перестало быть ясно, что хуже: запах или ожидание очередного звука снаружи.

Они почти не разговаривали.

В первые часы говорить было невозможно. Над гаражом ходили. Бегали. Один раз кто-то ударился о металлические ворота так, что цепь звякнула и осыпалась ржавая пыль. Потом долго скребли по нижнему краю, медленно, будто ногтями искали щель. Алекс тогда сидел в яме, прижимая к груди бумажный атлас, хотя никакого смысла в этом не было. Просто в руках должно было быть что-то своё.

Матео лежал рядом на боку и держал кухонный нож, найденный в маленькой комнате при мастерской. Нож был тупой, с пластиковой чёрной ручкой. Им, видимо, резали хлеб или колбасу. В темноте он выглядел как игрушка.

Снаружи кто-то дышал.

Не у ворот. Где-то ближе к окну под потолком. Сухо, неровно, с короткими остановками. Потом стекло треснуло. Не разбилось — только дало тонкую линию, и по ней медленно пополз свет от пожара где-то на улице.

Они не шевелились.

К утру стрельба стала дальше. Иногда рядом проезжали машины: быстро, с визгом шин, иногда без глушителя, иногда с людьми внутри, которые кричали друг на друга. Один раз кто-то остановился прямо у гаража. Дверь машины хлопнула. Мужчина сказал:

— Здесь.

Другой ответил:

— Не открывай. Слышишь?

Они постояли меньше минуты и уехали.

После этого Алекс долго смотрел на полоску света между бетонным краем ямы и днищем машины. Пытался понять, слышал ли он за воротами шаги, или это кровь стучит в ушах.

На второй день звуки стали редкими.

Город ещё жил, но уже не как город. Где-то далеко завыла сирена и сорвалась на хрип, словно у неё села батарея. Потом долго били колокола. Не церковные, а электронные — один и тот же сигнал тревоги из какого-то здания. Он повторялся через каждые несколько минут, пока ночью не исчез. Стрельба ещё была, но короткая. Очередь. Пауза. Один выстрел. Пауза длиннее.

На третий день пришла тишина.

Она не успокаивала.

В нормальном городе тишина тоже состоит из звуков: машин за окном, воды в трубах, голосов во дворе, шагов наверху. Здесь ничего не было. Иногда капало с крыши. Иногда металл машины тихо щёлкал, остывая и нагреваясь. Один раз в стене зашуршала мышь, и Матео так резко поднялся, что ударился затылком о край.

— Живая? — прошептал он.

— Кто?

— Мышь.

Алекс не сразу понял, что это почти шутка.

— Надеюсь.

Больше они тогда не сказали ничего.

Воды оставалось меньше половины бутылки. Ещё была маленькая бутылка, найденная в кармане двери Рамоновой машины, но она пахла пластиком и солнцем. Яблоки кончились утром. Два последних они разрезали ножом на неровные половины, хотя делить было нечего: каждый видел, сколько там осталось. Матео съел свою часть вместе с семечками, потом долго держал огрызок в руке и только после этого положил в пакет из-под тряпок.

— Сколько прошло? — спросил он.

Алекс включил телефон.

Экран загорелся слишком ярко. Оба зажмурились. Батарея показывала восемь процентов. Сети не было.

— Почти трое суток.

Матео усмехнулся одними губами.

— Я думал, больше.

— Я тоже.

Алекс выключил телефон.

В темноте снова стало тесно.

Он думал об Анне.

Сначала мысли пытались строить маршрут за неё: Москва, север, граница, потом Норвегия. Но это были не знания, а попытка навести порядок в пустоте. Он понятия не имел, где она сейчас. Успела ли уехать. Есть ли у неё связь. Может ли она вообще читать его сообщения. Он ловил себя на одной и той же надежде: пусть с ней всё хорошо. Пусть она уже далеко от Москвы. Пусть рядом есть люди, которые знают, что делать.

Потом он вспоминал детей в Веге и видел не лица, а мелочи: кружку с отбитой ручкой, которую младший всё равно выбирал на завтрак; резинку для волос на батарее; старую фотографию на холодильнике у Анниной матери. Такие вещи держались в памяти упрямее, чем голоса.

— Нам надо выходить, — сказал Матео.

Алекс не ответил.

— Если мы ещё день здесь просидим, всё равно выйдем. Только слабее.

Это было правдой.

Они подготовились как могли.

Сначала подняли из ямы всё, что собирались взять: атлас, бутылки, нож, небольшой фонарь из ящика с инструментами, моток прозрачного шланга, пустую пластиковую канистру, старую куртку, которой Матео накрыл плечи, когда ночью начал дрожать. В маленьком офисе мастерской Алекс нашёл пачку влажных салфеток, две шоколадные плитки с белым налётом и аптечку, где почти всё было просрочено, но бинты и пластырь оставались бинтами и пластырем.

На стене офиса висел календарь с видом моря. На июне кто-то обвёл дату красным маркером. Под ней было написано: «Мария — экзамен». Рядом, на полке, стояла кружка с засохшим кофе, и в неё уже упали две мухи.

Матео взял шоколад и сразу положил один батончик обратно.

— Зачем?

— Не знаю. Вдруг хозяин придёт.

Алекс посмотрел на него.

Матео сам понял, как это прозвучало.

— Ладно.

Он забрал второй батончик тоже.

Перед тем как открывать ворота, они осмотрели машину Рамона.

Это был старый тёмно-синий универсал с выцветшей крышей и потёртым рулём. На коврике у водительского сиденья засохла грязь с их обуви. На переднем бампере осталась вмятина после той девушки на дороге. В решётке радиатора застрял кусок ткани. Алекс увидел его и отвернулся.

— Надо убрать, — сказал Матео.

— Я знаю.

Но никто сразу не двинулся.

В бардачке лежали документы на машину, квитанции за ремонт, маленькие леденцы в бумажном пакетике и фотография. Рамон, женщина примерно его возраста, двое детей у каменной стены, у всех в руках мороженое. На обратной стороне было написано: «Летом у моря».

Алекс положил фотографию обратно.

В боковом кармане двери нашёлся маленький блокнот с оторванными первыми страницами. На обложке были следы масла. Внутри — номера телефонов, суммы, какие-то пометки о ремонте. Алекс перевернул страницу и достал ручку из того же бардачка.

Ручка сначала не писала. Он потряс её, расписал на краю ладони, оставив синюю линию на коже, потом наклонился над блокнотом.

— Что вы пишете? — спросил Матео.

— Чтобы кто-нибудь знал.

Он писал медленно, простыми словами, смешивая испанский с португальским там, где не помнил нужного:

«Спасибо Рамону за то, что он был хорошим человеком.

Он подобрал двух людей, которым нужна была помощь. Он хотел помочь девушке на дороге, но она напала на него и укусила за шею.

Это произошло на дороге перед въездом в Бадахос, у съезда к складам. Точного адреса мы не знаем.

Спасибо всем, кто его знал. Он был хорошим человеком.

Мы не угоняли машину. Мы спасались бегством.

Простите, что не смогли ему помочь».

Алекс перечитал написанное. Последняя строка получилась кривой, буквы полезли вниз.

Он положил блокнот в бардачок поверх документов и фотографии.

Матео смотрел на него молча.

— Закройте, — сказал Алекс.

Матео закрыл бардачок аккуратно, двумя пальцами, будто внутри лежала не бумага, а чья-то рука.

Ворота открывались тяжело.

Сначала Алекс снял цепь. Она звякнула слишком громко. Оба замерли. Ничего не произошло. Потом Матео поднял край створки на ладонь, и снизу вошёл серый свет. Он был густой, как дым. Через щель видно было только асфальт, мусор у порога и колесо чужой машины, стоявшей поперёк улицы.

Они ждали.

Минута.

Две.

Снаружи ни шагов, ни голосов.

Только где-то далеко металлический лист стучал на ветру: неровно, с паузами.

Алекс лёг на пол и посмотрел в щель.

Справа — тротуар, у стены перевёрнутая пластиковая корзина, битое стекло. Слева — пустая улица и задняя часть белого фургона. Фургон стоял с открытыми дверями. Внутри темнели какие-то коробки.

— Поднимаем, — сказал Алекс.

Они подняли ворота до середины. Ролики скрипели так, будто будили весь город. Матео стиснул зубы, Алекс держал створку плечом. Когда она наконец зафиксировалась, оба стояли несколько секунд, слушая.

Город молчал.

Туман висел ниже балконов. Не плотный, не белый — серый, грязный, с запахом дыма и горячего камня, который слишком быстро остыл. Он сглаживал края домов, прятал дальний перекрёсток и делал улицу короче, чем она была. Над асфальтом кружили мухи.

Алекс вышел первым.

Под ногой хрустнуло стекло.

Он остановился.

На улице перед гаражом лежали три тела. Двое у фургона, одно почти у стены. Лицом вниз. На одном был рюкзак. На другом форма частной охраны, без куртки, только рубашка и бронежилет, расстёгнутый на груди. Третье тело было маленьким, и Алекс не стал смотреть туда второй раз. Просто понял, что дорога к машине свободна, и ненавидел себя за эту мысль.

Матео вышел следом.

Он увидел то же самое.

— Не смотрите, — сказал Алекс.

— Я уже.

Они не стали спорить.

Сначала Алекс протёр лобовое стекло машины влажными салфетками. Кровь на стекле засохла тонкими коричневыми полосами. Салфетки быстро стали грязными. Матео вынес из мастерской ведро с серой водой и тряпку. Вода пахла железом. Алекс мыл стекло, пока перед ним снова не появилась дорога, пусть мутная, с разводами.

Ткань из решётки радиатора Матео вытащил пассатижами.

Он не сказал ни слова. Просто бросил её в пластиковый мешок, завязал и сунул под верстак в гараже.

Алекс проверил бензин.

Стрелка стояла чуть выше четверти бака.

— До Мадрида не хватит, — сказал Матео.

— Нам сначала надо выбраться из города.

— А потом?

Алекс развернул атлас на капоте. Бумага размякла по сгибам, на одной странице осталось жирное пятно от яблока. Они нашли Бадахос, потом дорогу на северо-восток. Мадрид выглядел слишком большим, слишком очевидным и слишком опасным. Но все другие варианты превращались в цепочку мелких дорог, где топлива могло не хватить уже к вечеру.

— Едем пока можем, — сказал Алекс.

Матео провёл пальцем по карте.

— Здесь, если уйти севернее, есть дорога к Касересу. Потом дальше.

— Знаешь эти места?

— Нет.

— Тогда будем смотреть по указателям.

— Если они ещё есть.

Алекс сложил атлас.

Перед тем как сесть за руль, Алекс открыл бардачок ещё раз.

Блокнот лежал поверх документов. Фотография торчала из-под него краем: Рамон у моря, мороженое в руке, женщина рядом смеётся куда-то за кадр.

Алекс закрыл бардачок.

Двигатель завёлся со второго раза.

Звук показался неприлично громким.

Алекс держал ногу на тормозе, не включая передачу. Ждал, что из тумана кто-то бросится на капот, что из окон появятся лица, что улица вдруг вспомнит, как звучать. Но ничего не вышло. Только мухи взлетели с тела у фургона и снова опустились.

Они выехали медленно.

Сначала по улице с мастерскими и складами. Потом через небольшой перекрёсток, где светофор мигал жёлтым. На остановке стоял автобус с открытыми дверями. Внутри никого не было видно, но на ступеньках лежала детская обувь — один кроссовок, ярко-зелёный, чистый снаружи и грязный внутри. Матео отвернулся к своему окну.

— Не надо быстро, — сказал он.

— Я и не собирался.

Колёса шли по битому стеклу, по пластиковым обломкам, по листовкам, раздавленным в грязи. На одной листовке крупными буквами было напечатано: «СОХРАНЯЙТЕ СПОКОЙСТВИЕ». Ниже — адреса пунктов помощи и стрелки. Кто-то наступил на бумагу грязным ботинком, и половину текста уже нельзя было прочитать.

За поворотом начались жилые дома.

В окнах висели простыни. Не белые флаги, не знаки капитуляции — обычные простыни, выкинутые наружу, чтобы кто-то заметил. На одном балконе стоял детский велосипед. Колесо медленно вращалось от ветра. На другом балконе сидел мужчина в кресле, опустив голову на грудь. Сначала Алекс подумал, что он спит. Потом увидел птиц на перилах и не стал смотреть дольше.

Ни одной живой фигуры.

Только город, который ещё не успел стать руинами, но уже перестал быть местом для людей.

У аптеки лежала очередь людей.

Именно лежала. Люди стояли когда-то вдоль стены, под навесом, один за другим, и так там остались: кто на асфальте, кто на коленях, кто наполовину в дверях. Стекло аптеки было выбито наружу, не внутрь. На двери висела табличка «ЗАКРЫТО», аккуратная, красная, совершенно невозможная в этой улице.

— Не останавливайтесь, — сказал Матео.

Алекс и не думал останавливаться.

На следующем перекрёстке дорога была перекрыта двумя автобусами. Их поставили поперёк, почти борт к борту. Между ними оставили проход для людей, но машина там не пролезала. На крыше одного автобуса лежал человек в форме. Рука свисала вниз, пальцы двигались от ветра, будто он всё ещё пытался что-то показать.

Алекс сдал назад.

— Справа, — сказал Матео.

— Вижу.

Они ушли в узкую улицу между домами. Там туман был гуще, запах сильнее. Машина едва проходила между припаркованными автомобилями. Одна дверь была открыта, Алекс задел её боковым зеркалом; металл скрипнул, зеркало сложилось, но осталось висеть. Он не остановился.

Из подъезда слева вдруг донёсся звук.

Не крик.

Смех.

Короткий, детский, почти счастливый.

Матео резко повернул голову.

— Слышали?

Алекс остановил машину.

Звук повторился. Потом стало ясно: это игрушка. Где-то в подъезде села батарейка, и маленький электронный голос снова и снова выдавал одну и ту же фразу. Смех. Музыка на две ноты. Смех.

На ступеньках лежала пластиковая кукла без руки.

— Едем, — сказал Алекс.

Матео кивнул не сразу.

В конце улицы они выехали к широкому проспекту. Здесь когда-то пытались устроить пункт эвакуации. Палатки стояли рядами, синие и белые, часть повалена, часть ещё держалась на растяжках. На асфальте валялись бутылки, маски, разорванные упаковки бинтов, оранжевые конусы. У одной палатки лежали браслеты — жёлтые, красные, белые. Их было так много, что издалека они казались цветными проводами.

Алекс сбросил скорость.

— Не останавливайтесь, — снова сказал Матео.

— Я ищу выезд.

— Здесь не надо искать.

Он сказал это тихо, но в голосе было что-то такое, что Алекс послушал.

Они объехали пункт по встречной полосе.

За палатками стояла полицейская машина. Дверь водителя была открыта. На крыше уже не мигали огни, только тускло светилась одна синяя лампа, умирая. Рядом лежал человек в форме, лицом к колесу. Кобура пустая.

Алекс проехал мимо.

Потом остановился.

— Что? — спросил Матео.

— Рация.

Матео посмотрел на полицейскую машину.

— Вы серьёзно?

— Если она работает, мы хотя бы будем что-то слышать.

— Там человек.

— Я вижу.

Алекс не хотел выходить. В этом и была правда. Он смотрел на открытую дверь, на синюю лампу, на руку у колеса и не хотел даже двигаться.

Матео отстегнул ремень.

— Я быстрее.

— Нет.

— Я моложе.

— И что?

— И если побегу, не буду думать три минуты перед каждым шагом.

Это было грубо, но не зло.

Алекс хотел возразить, но Матео уже открыл дверь.

Он двигался быстро, почти приседая. Добежал до полицейской машины, заглянул внутрь, отшатнулся, потом снова полез в салон. На секунду его плечи исчезли за дверью. Алекс держал руку на клаксоне, хотя понимал, что клаксон здесь поможет только привлечь всё, что ещё способно бежать.

Матео выскочил обратно с маленькой чёрной рацией и проводом, который волочился по асфальту.

За его спиной в палатке что-то шевельнулось.

Алекс увидел не человека. Только ткань палатки, которая выгнулась изнутри, будто кто-то провёл по ней спиной.

— Матео.

Тот уже бежал.

— Быстрее.

Матео прыгнул в машину, не закрыв дверь до конца.

Алекс нажал на газ.

Дверь хлопнула сама, когда машина набрала скорость.

Рация шипела. Матео крутил колесико, нажимал кнопки, но сначала слышал только треск. Потом сквозь шум прорезался голос, очень далёкий:

— ...сектор юг... не подтверждаю... повторите...

Снова треск.

Потом другой голос, ближе:

— Все гражданские транспортные средства направлять к точке приёма. Самостоятельное движение запрещено. Повторяю...

Связь оборвалась.

Матео посмотрел на Алекса.

— Точка приёма — это хорошо или плохо?

— Не знаю.

— Ничего другого вы сегодня не говорите.

Алекс хотел ответить, но промолчал. Матео был прав.

Они двигались дальше.

Город менялся квартал за кварталом. В центре было больше стекла, больше разбитых витрин, больше тел. У банка на ступеньках лежала охранная рамка, вырванная из пола. У маленького кафе столики остались на улице, на одном стояли две чашки, в одной ещё плавала ложка. У мусорного контейнера сидела женщина в красном платье, прислонившись спиной к стене. На коленях у неё лежала сумка. Она была мертва, но выглядела так спокойно, что Алекс почти поднял руку, чтобы поздороваться.

Потом они увидели первый танк.

Он стоял у круговой развязки, носом к торговому центру. Гусеница слетела с одного катка и лежала на асфальте тяжёлой чёрной лентой. Рядом горела когда-то машина, теперь от неё остался каркас. На башне танка сидели птицы. У дороги валялись гильзы, много, целыми россыпями, как жёлтая щебёнка.

— Здесь был бой, — сказал Матео.

Алекс объехал танк по краю развязки.

— Держись.

Машина перескочила через бордюр. Внутри что-то стукнуло. Рация упала Матео на ноги и снова зашипела.

— ...движение на северной артерии... один гражданский автомобиль... проверить...

Матео схватил рацию.

— Это про нас?

— Не знаю.

— Серьёзно?

— Я не знаю, Матео.

Голос у Алекса сорвался громче, чем он хотел.

Матео замолчал.

Через несколько минут они нашли дорогу к выезду.

Указатель был погнут, но слова ещё читались: «Касерес», «Мадрид», «Португалия». Стрелки показывали в разные стороны, как будто город предлагал выбор, хотя выбора почти не осталось. Дорога на Португалию была перекрыта военными грузовиками. Дорога на Мадрид уходила к широкой трассе, где в тумане стояли машины, много машин, брошенных в обе стороны. Дорога на Касерес выглядела свободнее.

— Туда, — сказал Матео.

— Касерес?

— Да.

— Почему?

— Потому что там меньше машин.

Это было лучшее объяснение из возможных.

Алекс повернул.

Перед самым выездом они остановились у заправки.

Не возле колонок. Там было слишком открыто. Алекс подвёл машину к ряду брошенных автомобилей за мойкой. У одного фургона крышка бака была открыта. Вокруг пахло бензином, резиной и гниющим мусором из переполненного контейнера.

— Пять минут, — сказал Алекс.

— У нас есть пять?

— Нет. Поэтому быстро.

Они работали молча.

Шланг, канистра, чужой бак. Матео первый втянул бензин и сразу закашлялся, согнувшись пополам.

— Выплюнь.

— Я выплюнул.

— Воду не трать.

— Я знаю.

Он вытер рот рукавом. Глаза покраснели, но он снова взял шланг. В канистру пошла тонкая струя.

Алекс стоял рядом с ножом в руке и смотрел на мойку.

Внутри, за мокрыми прозрачными полосами, что-то висело. Сначала он решил, что это тряпки. Потом понял, что это человек. Ремень безопасности от машины был перекинут через металлическую балку, ноги почти касались пола. Под ним стояло ведро.

Алекс отвернулся.

На стекле магазина при заправке висела бумага: «ТОЛЬКО ПО КАРТАМ». Ниже кто-то написал маркером: «БЕРИТЕ И БЕГИТЕ».

— Полная, — сказал Матео.

Они залили бензин в бак. Канистру наполнили ещё раз наполовину и поставили в багажник, обложив тряпками, чтобы не каталась.

Когда Алекс садился за руль, из магазина вышел человек.

Он не выбежал. Просто появился в дверях.

Мужчина лет сорока, в серой футболке, босиком. Одна рука висела вдоль тела, другая была прижата к животу. Лицо обычное. Усталое. Такое лицо могло быть у человека, который не спал двое суток и вышел попросить воды.

Матео замер с открытой дверью.

— Алекс.

Мужчина повернул голову.

Его глаза были пустые не как у мёртвого. Скорее как у человека, который смотрит внутрь себя и оттуда слышит приказ.

Он сделал шаг.

Потом ещё.

Не быстро.

Алекс завёл двигатель.

Мужчина услышал звук и вдруг сорвался.

Это не было похоже на бег. Тело пошло вперёд целиком, без подготовки, словно кто-то дёрнул его за грудь. Босые ноги ударили по асфальту. Рот открылся так широко, что стало видно тёмное горло.

— Садись!

Матео захлопнул дверь.

Мужчина ударился в заднее стекло, когда машина уже тронулась. Удар был глухой, мясной. Стекло выдержало. Он остался позади, но не упал. Просто развернулся и побежал следом, пока скорость не стала для него слишком большой.

Матео смотрел назад.

— Он был нормальный.

— Нет.

— Я имею в виду сначала.

Алекс не ответил.

Они выехали из города.

Не сразу. Ещё были склады, пустые парковки, ряды новых домов без занавесок, мост через сухой канал, под которым лежали машины, съехавшие вниз одна за другой. Но город уже отпускал их. Дома становились ниже. Между ними появлялись пустыри, затем поля. Туман держался над землёй, и дорога исчезала в нём через каждые сто метров.

Алекс впервые за несколько дней нажал на газ сильнее.

Машина дрожала после удара, тянула немного влево, но ехала. За спиной оставался Бадахос — живой на картах, мёртвый в окнах, с открытыми аптеками, пустыми автобусами и игрушечным смехом в подъезде.

Матео держал рацию на коленях.

Она молчала почти полчаса.

Потом зашипела.

— ...объект вышел из городской зоны... направление северо-восток...

Алекс сбросил скорость.

— Это точно про нас, — сказал Матео.

В небе сзади появился звук.

Сначала Алекс принял его за грузовик на соседней дороге. Низкий, тяжёлый, с вибрацией в груди. Потом звук поднялся выше. Стал шире. По зеркалу пробежала тень.

— Вертолёт, — сказал Матео.

Алекс посмотрел в зеркало.

Из тумана сзади вышла тёмная машина с винтами. Она летела низко, вдоль дороги, почти по их полосе, и за ней закручивалась пыль. Вертолёт быстро догнал их, прошёл над крышей так близко, что машину качнуло воздушным ударом, и ушёл вперёд.

Голос ударил снаружи, сверху, через громкоговоритель. Слова ломались в шуме винтов, но смысл был понятен.

— Синий универсал на дороге северо-восточного направления. Остановите машину. Выйдите с поднятыми руками.

Рация на коленях у Матео ожила резким треском и повторила тот же приказ уже ближе, плоско, почти без человеческого голоса.

Матео побледнел.

— Что делать?

Вертолёт развернулся впереди и завис над трассой, носом к ним. Под брюхом что-то блеснуло. Алекс не знал, камера это, прожектор или оружие.

Громкоговоритель повторил, и рация почти сразу догнала его:

— Остановите машину. Выйдите с поднятыми руками.

Алекс медленно убрал ногу с газа.

Машина покатилась по пустой дороге, между серыми полями и туманом, прямо к тени вертолёта.

Алекс остановил машину не сразу.

Он убрал ногу с газа, потом нажал на тормоз так осторожно, будто под педалью было стекло. Универсал прокатился ещё несколько метров и встал у края дороги. Двигатель продолжал работать. Руль мелко дрожал под ладонями.

Матео всё ещё держал рацию на коленях. Пальцы у него легли на кнопку, будто он собирался что-то ответить.

— Рацию не трогай, — сказал Алекс.

— Я не собирался.

— Тогда убери руки.

Матео отпустил рацию так быстро, будто она обожгла его.

— Они будут стрелять?

Алекс посмотрел на вертолёт.

Тот висел впереди над трассой, чуть выше линии тумана. Винт сбивал пыль с обочины и гнал её по асфальту низкой серой волной. Из-за шума казалось, что земля дрожит не только под машиной, а вообще везде.

— Если дёрнемся — могут.

— Отлично. Очень успокаивает.

— Я не успокаиваю. Я говорю, что делать.

— И что делать?

Алекс хотел ответить, но громкоговоритель снова хрипнул:

— Заглушите двигатель. Ключи на приборную панель. Открыть двери. Выходить медленно. Руки держать на виду.

Теперь приказ был понятен полностью.

Алекс повернул ключ. Двигатель захлебнулся и затих. Сразу стало слышно, как внутри салона щёлкает остывающий пластик, как Матео дышит через нос, как на заднем сиденье перекатывается канистра.

— Слушай меня, — сказал Алекс, не поворачивая головы. — Дверь открываешь медленно. Сначала руки. Не говори, что ты испанец, пока не спросят. Не объясняй про Рамона, про гараж, про трубу. Ничего сам не начинай.

— А если они спросят?

— Тогда говори правду.

— Всю?

Алекс на секунду закрыл глаза.

— Ту, от которой нас не застрелят сразу.

Матео коротко выдохнул. Почти смех, но сломанный.

— У вас ужасный талант выбирать слова.

— Зато ты меня понял.

Он положил ключи на панель. Открыл дверь левой рукой и вышел, держа правую поднятой. Ноги после трёх дней в яме и часа за рулём слушались плохо. Колено дрожало так заметно, что он разозлился на него, как на отдельного человека.

Матео вышел с другой стороны слишком быстро, спохватился уже на полпути и резко поднял обе руки. Дверь осталась открытой за его спиной, покачиваясь от ветра.

— Руки выше! — крикнули с дороги.

Из тумана справа появились двое военных. Потом ещё двое слева. Они шли не прямо к машине, а дугой, держась на расстоянии. Лица закрыты масками, поверх касок натянуты прозрачные щитки. На автоматах — фонари. Свет прыгал по дверям, по багажнику, по лицу Алекса.

— На колени!

Алекс опустился на асфальт. Колени сразу намокли. Матео рядом выругался шёпотом и тоже опустился.

— Руки за голову!

Они подчинились.

Один из военных подошёл к машине и заглянул внутрь, не касаясь дверцы. Второй держал их под прицелом. Третий обошёл багажник и посветил на номер. Четвёртый остановился позади Алекса.

— Имена.

— Алекс.

— Полностью.

Алекс назвал имя, фамилию, гражданство. Слова вылетели сухо, как на паспортном контроле.

— Второй.

— Матео Ривера. Испания.

— Откуда машина?

Алекс повернул голову чуть в сторону.

— Нас подобрал мужчина. Рамон. На дороге. На него напали.

— Не поворачиваться.

Алекс снова смотрел в асфальт.

— Где мужчина?

— Он погиб.

— Вы его видели мёртвым?

Пауза получилась слишком длинной.

— Нет.

Военный ничего не сказал. Только щёлкнул ручкой по планшету.

Второй полез в салон. Сначала достал рацию, потом канистру, потом рюкзак Матео. Положил всё на асфальт. Из бокового кармана рюкзака выпала мокрая салфетка, в которую были завернуты срезанные жёлтые браслеты.

Солдат развернул её двумя пальцами.

— Это что?

Матео молчал.

— Это что? — повторил солдат.

— Браслеты, — сказал Алекс.

— Их надели на границе.

— Почему сняты?

Алекс услышал, как Матео вдохнул рядом.

— Мы ушли оттуда.

— Ушли?

— Через дренажную трубу.

Солдат посмотрел на другого. Тот коротко сказал в рацию:

— Два самовольных выхода из первичной зоны. Контакт неизвестен. Одна гражданская машина, кровь на передке, внутри канистра, полицейская рация.

Рация ответила треском.

Вертолёт начал уходить в сторону, но не улетел. Просто сместился выше дороги и повис там, как тяжёлое насекомое.

У Алекса проверили руки, шею, лицо. Попросили открыть рот. Светили фонарём в глаза. Один солдат провёл пластиковым щупом вдоль рукавов, потом по штанинам, не прикасаясь ладонями.

— Укусы?

— Нет.

— Царапины?

— Были. В трубе. Об бетон.

— Покажите.

Алекс поднял рукав. На предплечье была длинная подсохшая полоска. Солдат наклонился, посмотрел, не приблизив лицо.

— Второй.

У Матео была содранная кожа на костяшках пальцев и синяк на скуле. На колене — грязная повязка из салфетки и изоленты.

— Укус?

— Нет.

— Покажите колено.

Матео поднял край повязки. Кожа под салфеткой была содрана, грязная по краям, но без следов зубов.

Солдат посветил фонарём, задержал луч на несколько секунд и опустил его.

— Встанете только по команде.

Через десять минут приехал грузовик.

Не скорая и не военный броневик. Обычный белый грузовик с высоким кузовом, только окна кабины были закрыты сеткой, а на борту краской написано: «ПРИЁМ». Под надписью кто-то приклеил новую бумагу: «КАРАНТИННАЯ ДОСТАВКА».

Их посадили внутрь.

В кузове уже сидели люди.

Шесть человек на металлических лавках, друг напротив друга. Мужчина с забинтованной рукой. Женщина в деловом костюме, босиком, туфли стояли у неё на коленях. Два парня в рабочих жилетах, оба в пыли, один с рассечённой бровью. Старик с маленькой собакой в сумке. Собака не лаяла, только дрожала так сильно, что сумка шевелилась.

Матео сел слишком резко, лавка звякнула.

— Осторожнее, архитектор, — сказал Алекс.

— Я теперь без тубуса. Могу официально быть кем угодно.

Женщина в костюме подняла на них глаза.

— Если будете кем угодно, выберите врача.

— Не получится, — сказал Матео. — Я падаю в обморок от вида крови.

Мужчина с повязкой посмотрел на его грязную одежду, на лицо, на колени.

— Плохо выбрали неделю.

Матео хотел что-то ответить, но только устало улыбнулся.

Двери закрылись снаружи.

Грузовик тронулся.

Внутри не было окон, только узкие вентиляционные прорези под потолком. Через них входил серый свет и запах дизеля. На полу между лавками лежала пластиковая бутылка без крышки. Она каталась при каждом повороте, стукаясь то о ботинок Алекса, то о металлическую стенку.

Женщина в костюме посмотрела на них. Тушь у неё размазалась под одним глазом, но осанка оставалась такой, будто она всё ещё сидела в переговорной.

— Вас где взяли?

— На дороге, — сказал Матео.

— Всех на дороге.

— А вас?

— В офисе продаж. Я продавала квартиры, которых больше, возможно, нет. Очень перспективная работа.

Она снова уставилась в свои туфли.

— Зато обувь дорогая, — сказал парень с рассечённой бровью.

— Можете забрать. Размер тридцать восемь.

— Мне жмёт даже смотреть.

Мужчина с повязкой спросил:

— Там город ещё стоит?

Алекс понял не сразу.

— Бадахос?

— Да.

Матео ответил:

— Стоит.

Мужчина кивнул, будто это было хоть чем-то.

— А люди?

На этот вопрос никто не ответил.

Грузовик ехал недолго. Минут двадцать, может, полчаса. Время без окон стало условным. Иногда они останавливались. Снаружи слышались голоса, команды, металлический лязг ворот. Один раз кто-то ударил по кузову ладонью:

— Не вставать!

Старик прижал сумку с собакой к груди.

— Она привитая, — сказал он неизвестно кому.

Собака высунула нос из сумки и лизнула молнию.

— У неё документы лучше моих, — добавил старик. — Паспорт, прививки, печать. Если кого и выпускать, так её.

Женщина в костюме тихо засмеялась. Не от веселья. Просто звук вышел сам, как кашель. Один из парней в жилете тоже фыркнул, но тут же замолчал, будто смех мог привлечь внимание снаружи.

Когда двери открылись, день стал ярким до боли.

Их выгрузили на площадке перед старым логистическим комплексом. Раньше здесь, наверное, были склады и стоянка грузовиков. Теперь стояли палатки, бетонные блоки, заборы в два ряда, цистерны с водой, генераторы, прожекторы, медицинские контейнеры. По заборам шла колючая спираль. На воротах висел плакат: «ЗОНА НАБЛЮДЕНИЯ. ПРОХОД ПО РАЗРЕШЕНИЮ».

За плакатом начиналась очередь.

Не такая, как у аптеки. Эта ещё двигалась.

Люди стояли в размеченных мелом квадратах. Кто-то держал документы над головой, чтобы их не намочили из распылителей. Кто-то уже потерял обувь. У одного мужчины на груди висела табличка с номером, написанным маркером. У девочки рядом с ним был такой же номер, только меньшими цифрами.

Всех прибывших поставили вдоль жёлтой линии.

— Вещи перед собой. Карманы вывернуть. Документы в правую руку. Телефоны отдельно. Оружие, ножи, инструменты — на стол.

Говорил не испанский полицейский. Военный врач, судя по красному кресту на рукаве и по усталости, с которой он даже не пытался звучать доброжелательно.

Алекс положил на стол нож, фонарь, атлас, телефон, паспорт, мокрые карты. Когда дошло до атласа, женщина в перчатках подняла брови.

— Бумажный?

— Да.

— Оставить.

Она поставила на обложке красный штамп: «ПРОВЕРЕНО». Штамп расплылся по мокрой бумаге.

Телефон вернули после короткого осмотра. Сети всё равно не было. Паспорт отсканировали и тоже вернули. Нож забрали. Фонарь забрали. Рацию положили в отдельный чёрный ящик.

— Это не наше, — сказал Алекс.

Женщина даже не посмотрела.

— Теперь ничьё.

Потом был душ.

Не душ, а коридор из пластиковых стенок. Холодная вода с химическим запахом ударила сверху и сбоку. Одежду не сняли, только велели поднять руки, повернуться, закрыть глаза. Матео закашлялся. Кто-то в соседнем проходе начал ругаться, и его сразу оборвали:

— Молчать. Рот закрыть.

После воды им выдали серые мешки для мокрых вещей и тонкие бумажные полотенца. Одежду возвращали не сразу: её трясли, просвечивали, что-то записывали. Ботинки поставили на отдельный ряд, рядом с десятками других пар. Алекс всё время смотрел на свои, боясь, что они исчезнут. Без ботинок дорога становилась невозможной ещё до начала.

На шее у каждого появился картонный номер на верёвке.

У Алекса — «С-17-482».

У Матео — «С-17-483».

— Не терять, — сказала женщина за столом.

— Что будет, если потеряем? — спросил Матео.

Женщина впервые посмотрела ему в лицо.

— Станете никем.

Это не было угрозой. Просто инструкция.

Матео опустил глаза на свой номер.

— Хорошо, что предупредили. Я думал, это уже случилось.

Алекс посмотрел на него.

— Не сейчас.

— Я очень стараюсь.

Потом их посадили к интервьюерам.

Столы стояли под навесом. За каждым — человек в маске, планшет, бутылка воды, коробка с ручками, пачка одноразовых термометров. Между столами лежали кабели. По ним все спотыкались, но никто не убирал.

Алекс сел первым.

— Имя.

Он назвал.

— Гражданство.

Назвал.

— Откуда прибыли?

— Лиссабон.

— Цель перемещения?

— Норвегия. Вега.

Интервьюер поднял глаза.

— Это где?

— Коммуна на побережье. Там семья.

— Маршрут?

— Лиссабон, автобус к границе, потом пешком, потом Бадахос.

— Почему не через официальный пункт?

Алекс посмотрел на его руки. На перчатках были пятна от чернил.

— Нас отделили. Мы испугались. Сбежали.

— Контакт с заражёнными?

Пауза.

— Да.

Ручка зависла над бумагой.

— Вид контакта?

— В дренажной трубе. Один человек. Он говорил. Потом напал. Мы убежали.

— Физический контакт?

— Он схватил меня за ботинок. Кажется. Не кожу.

— Укус?

— Нет.

— Другие контакты?

Алекс увидел Рамона на дороге. Девушку, которая шла по полосе, словно её вёл невидимый поводок. Увидел гаражную щель, тени, открытый рот мужчины на заправке.

— Да.

Интервьюер перестал писать.

— Сколько?

— Не знаю.

— Примерно.

— Несколько.

Тот посмотрел на него так, будто хотел сказать что-то человеческое, но не нашёл времени.

— Первичное наблюдение десять суток с момента последнего возможного контакта. При появлении симптомов — перевод в медицинский сектор. Самовольный выход — нарушение режима. Попытка покинуть зону — предупреждение один раз, потом огонь.

Он говорил ровно. Как человек, которому за день пришлось произнести это уже сто раз.

— Мне нужно на север, — сказал Алекс.

— Всем нужно.

— У меня семья.

Интервьюер поставил галочку.

— У всех кто-то есть.

Алекс хотел ответить резко. Не ответил. Слова сейчас могли закрыть больше дверей, чем открыть.

Матео сидел за соседним столом. Алекс слышал обрывки:

— Мадрид.

— Студент.

— Архитектура.

— Семья в Мадриде.

— Связи нет.

— Нет, я не знаю, живы ли они.

На последней фразе Матео замолчал так резко, что интервьюер поднял голову.

После интервью их отправили в сектор «С».

Сектором оказалась половина склада, разделённая сеткой и лентами. На полу белой краской ещё были нарисованы старые номера парковочных мест. Между ними лежали тонкие матрасы. У стены стояли пластиковые туалетные кабины. Рядом — бак с водой, стол с одноразовыми стаканами, коробка с сухими пайками.

Люди занимали места, как в аэропорту при задержке рейса. Сначала аккуратно: сумка справа, обувь у матраса, документы под куртку. Потом кто-то ложился прямо в проход, кто-то садился на чужое место, кто-то начинал спорить из-за розетки, которая всё равно не работала.

На сетке висели листы:

«ВЫХОД ТОЛЬКО ПО ВЫЗОВУ».

«ПРОВЕРКА УТРОМ И ВЕЧЕРОМ».

«НЕ СКРЫВАТЬ СИМПТОМЫ».

Под ними, прямо на сетке, кто-то написал маркером: «А ЕСЛИ НЕ ЗНАЕМ?» Надпись пытались стереть, но буквы остались серыми.

Алекс и Матео нашли два матраса у бетонной колонны. Слева от них лежала семья из Севильи: мать, отец, мальчик лет шести и бабушка, которая всё время перекладывала из одного пакета в другой пачку сахара, как драгоценность. Справа — водитель грузовика из Португалии. Он представился Нуну и сразу сказал:

— Я не заражён. Просто кашель от сигарет.

Никто его ни о чём не спрашивал.

— Я бросил, — добавил Нуну через секунду. — Сегодня. Примерно в тот момент, когда у меня отобрали зажигалку.

Мальчик из Севильи посмотрел на него с уважением.

— Это считается?

— В наше время всё считается, малый.

Вечером им дали суп.

Тёплая вода, рис, несколько кусочков моркови. Люди ели молча. Ложек не хватало, поэтому часть пила прямо из пластиковых мисок. Один мужчина потребовал хлеба. Ему сказали, что хлеб будет утром. Он спросил, какое сейчас вообще число. Никто рядом не смог ответить сразу.

После супа Матео увели на дополнительный опрос. У него был испанский паспорт и мадридский адрес, а таких в секторе собирали отдельно: сверяли районы, спрашивали про родных, записывали телефоны, которые всё равно не дозванивались.

— Я вернусь, — сказал Матео, поднимаясь.

— Я никуда не денусь.

— Это здесь самая плохая шутка.

Он попытался улыбнуться, но не получилось. Охранник ждал у прохода и постукивал пальцами по ремню.

Первую ночь Алекс не спал.

Свет в секторе не выключали полностью. Лампы под потолком горели тускло и дрожали от генератора. Каждые полчаса проходил патруль: два человека с фонарями, один медик. Они светили не в лица, а на руки, на шею, на простыни. Искали пятна, кровь, странные позы, неестественную неподвижность.

Где-то за стеной кричала женщина.

Долго.

Сначала словами, потом просто голосом.

Потом голос оборвался. Не резко — как радио, у которого убрали громкость.

Матео вернулся только утром, перед проверкой температуры. Волосы у него слиплись на лбу, под глазами легли серые тени. Он сел на край матраса, не снимая куртки.

— Вы слышали женщину? — спросил он.

— Да.

— Я думал, это у нас в отсеке. Потом понял, что за стеной.

Алекс поднялся на локте.

— Что у тебя спрашивали?

— Район. Улицу. Телефоны родителей. Телефон соседа. Телефон деканата. Как будто я справочная служба перед концом света.

— Дозвонились?

Матео покачал головой.

— Один номер начал гудеть. Я даже обрадовался. Потом женский голос сказал, что абонент недоступен. Никогда раньше так не ненавидел вежливых женщин.

Он потёр лицо ладонями.

— Вы думаете, Мадрид ещё держится?

Алекс посмотрел на людей в очереди к термометрам. Кто-то уже спорил с медиком, что температура поднялась от одеяла. Кто-то пытался разбудить ребёнка и не мог найти второй ботинок.

— Мадрид большой, — сказал он.

— Это не ответ.

— Другого у меня нет.

Матео кивнул. Без благодарности и без обиды.

— Ладно. Большой — уже лучше, чем ничего.

На второй день они узнали распорядок.

В шесть утра — проверка температуры. Очередь к столам, термометр в ухо, фонарь в глаза, вопрос: «Боль? Тошнота? Запахи? Слышите голоса? Есть желание причинить вред?» Последний вопрос сначала казался диким. Потом перестал.

В восемь — вода.

В десять — списки на стенде. Тех, кого переводили, вызывали по номерам. Иногда люди радовались, думая, что это выход. Иногда возвращались за вещами молча и уходили с медиками за сетку. Иногда не возвращались.

Днём — ожидание.

Ожидание оказалось работой. Люди занимались им по-разному. Кто-то молился. Кто-то составлял на бумаге маршрут домой. Кто-то ругался с охраной до хрипоты. Одна девушка каждый день мыла пластиковый стакан так тщательно, будто от этого зависел порядок в мире. Мальчик из Севильи строил из пустых коробок город и ставил на крышу маленькую машинку. Бабушка с сахаром сторожила его постройки, пока он спал.

Алекс ходил к информационному столу.

Сначала раз в день. Потом два. Потом его начали узнавать.

— Норвегия? — спрашивала женщина с короткими волосами, не поднимая глаз.

— Да.

— Международные запросы принимаются. Перемещение иностранных граждан приостановлено до решения санитарного штаба.

— Когда?

— Следите за стендом.

На стенде каждый день появлялись новые листы, но ни один не был про Норвегию. Были списки номеров, просьба экономить воду, предупреждение о наказании за драки, схема медицинского сектора, которую тут же заклеили другой бумагой. Один раз вывесили карту безопасных коридоров, но через час сняли.

На третий день в секторе «С» забрали Нуну.

Он кашлял с первого вечера, и все делали вид, что верят в сигареты. Утром он стоял в очереди к термометру, шутил с мальчиком из Севильи, что грузовики хуже любой болезни. Потом у него из носа пошла кровь.

Не много.

Одна тонкая струйка.

Но медик увидел.

Нуну попытался вытереть рукавом и сказал:

— Давление.

Его попросили отойти к жёлтой линии.

— Я водитель, — сказал он. — У меня документы в машине.

— Отойдите.

— Это давление. У меня всегда.

Двое охранников подошли не спеша. Один держал пластиковый щит. Второй — длинную петлю на металлической ручке, как у людей, которые ловят бродячих собак.

Сектор замолчал.

Нуну увидел петлю и перестал спорить.

— Не надо так, — сказал он.

Именно это было хуже всего. Не крик, не драка. Он просто сказал: «Не надо так», нормальным голосом.

Его увели.

Через час матрас Нуну забрали, пол протёрли хлоркой, а его сухой паёк положили обратно в общую коробку.

Матео смотрел на пустое место.

— Он курил?

— Не знаю.

— Я видел у него сигареты.

— Значит, курил.

— Тогда, может...

Он не договорил.

На четвёртый день Матео нашёл Рауля.

Это случилось у стенда, где вывешивали списки переводов. Туда постоянно подходили люди из разных секторов, и охрана отгоняла их назад. В тот день через центральный проход вели группу из сектора «М». На их картонках были номера с другой буквой, а на рукавах — синяя полоска. Алекс стоял рядом с Матео, когда тот вдруг перестал дышать.

— Что?

Матео шагнул к сетке.

— Рауль.

В группе шёл высокий худой мужчина с седой щетиной и перевязанной ладонью. Он нёс коробку с пластиковыми трубками. Услышав голос, повернулся не сразу. Потом увидел Матео и замер.

— Матео?

Охранник между ними поднял руку.

— Назад.

— Это мой племянник, — сказал мужчина.

— Назад.

Матео вцепился пальцами в сетку.

— Ты видел маму?

Рауль посмотрел на охранника, потом на Матео.

— Нет.

Слово ударило хуже, чем если бы он начал объяснять.

— А отец?

— Не видел.

— Они в Мадриде?

Рауль открыл рот, но охранник толкнул его дальше.

— Проходите.

— Рауль!

Мужчина успел только сказать:

— Я в ремонтной бригаде! Сектор «М»!

Потом его увели за контейнеры.

Матео долго стоял у сетки. Охранник сказал ему отойти. Матео отошёл, но как-то не весь: тело ушло, глаза остались там, где исчез Рауль.

Вечером Рауль пришёл к их сектору.

Не один. С сопровождающим. На нём была серая жилетка ремонтной бригады и та же картонка с номером. В руках — ящик с инструментами. Формально он проверял протекающий кран у бака с водой. Фактически охранник позволил ему десять минут разговора через сетку.

— Мадрид закрыт, — сказал Рауль тихо, подкручивая гайку, которая не нуждалась в подкручивании. — Не весь, но для нас — закрыт. Кольцевые дороги стоят. Людей выводят секторами, если могут. Я был на южном пункте. Потом нас сюда.

— Мама?

— Я не видел её, Матео.

— Ты можешь узнать?

— Пытаюсь. У меня есть доступ к ремонтным спискам, не к людям.

— А телефон?

Рауль покачал головой.

— Там связь умерла раньше, чем здесь.

Матео смотрел на его перевязанную ладонь.

— Что с рукой?

— Дурак один полез к генератору без команды. Мы вытаскивали кабель.

Это было явно не всё, но Матео не стал давить.

Рауль посмотрел на Алекса.

— Это он?

— Алекс. Он в Норвегию.

Рауль коротко кивнул. Сейчас любая страна звучала одинаково далеко.

— Северные коридоры сейчас закрывают и открывают каждый час. Если он будет ждать разрешения, может не дождаться.

Алекс поднял глаза.

Матео сказал:

— Не начинай.

— Я ничего не сказал.

— Сказал лицом.

Рауль затянул гайку и включил воду. Кран закашлял, выплюнул ржавую струю, потом пошла нормальная.

— Я вернусь завтра, — сказал он Матео.

— Меня переведут к тебе?

— Попробую.

Охранник стукнул ладонью по сетке.

— Время.

Рауль поднял ящик.

— Держись, мальчик.

Матео поморщился.

— Мне двадцать четыре.

— Тогда держись, мужчина.

Матео впервые за день чуть улыбнулся.

На пятый день Алекс перестал спрашивать у информационного стола.

Он не смирился. Просто понял, что там нет дороги. Там были формулировки, которые заменяли дорогу: «ожидайте», «будет объявлено», «следите», «запрос принят». Они не врали прямо. Они просто не двигались.

Вечером в медицинском секторе началась тревога.

Сначала погасла половина ламп. Потом включился красный свет над контейнерами. Из динамиков попросили всех оставаться на местах. Никто не остался. Люди поднялись, потянулись к сетке, пытаясь увидеть, что происходит.

За двумя рядами ограждений бежали медики.

Один контейнер закрыли щитами. Изнутри били по стенам. Удары шли не хаотично, а сериями: три справа, пауза, два снизу, пауза, снова три. Будто человек внутри пытался найти слабое место.

Потом послышался голос:

— Откройте! Я нормальный!

Сектор «С» застыл.

Голос был нормальный.

Испуганный, злой, живой.

— Я нормальный! Слышите? Откройте!

Матео стоял рядом с Алексом. Его лицо стало таким же, как в трубе под дорогой.

— Как тот, — сказал он.

Алекс не ответил.

Удары продолжались ещё несколько минут. Потом хлопнуло. Один раз. Второй. Третий.

Голос исчез.

Красный свет погас не сразу.

Ночью Алекс сказал:

— Я уйду.

Матео лежал на своём матрасе, не открывая глаз.

— Я так и понял.

— Когда?

— Когда найду как.

— То есть плана нет.

— Пока нет.

Матео открыл глаза.

— Просто хотел уточнить, насколько всё плохо.

— Всё плохо.

— Спасибо. Очень подробно.

Алекс сел. Пол был холодный даже через тонкий матрас.

— Анна в Москве. Или уже не в Москве. Я не знаю. Дети в Веге. Если я останусь здесь ждать разрешения, я могу потерять неделю, две, месяц. А потом мне скажут, что коридор закрыт или меня переводят обратно.

Матео повернулся к нему.

— До Мадрида нам было по пути.

Алекс кивнул.

— Да.

— А дальше уже нет. Рауль здесь. Если он правда может узнать про моих родителей, я должен остаться рядом. Хотя бы пока он что-то ищет.

— Оставайся с ним.

Матео кивнул.

— Останусь.

Они помолчали.

В соседнем ряду кто-то во сне закашлялся. Сразу вспыхнул фонарь патруля, посветил на лицо, на руки, на одеяло. Человек проснулся, испугался и начал оправдываться ещё до вопроса:

— Вода попала. Я подавился.

Патруль ушёл дальше.

Матео дождался, пока шаги отойдут.

— Если я сейчас побегу к Мадриду, а мама потом окажется в каком-нибудь списке у Рауля, я себе этого не прощу.

— Тогда не беги.

— А вы всё равно пойдёте.

— Да.

Матео посмотрел на него и тихо выдохнул.

— Упрямый.

— Да.

Матео подтянул куртку к плечу.

— Я помогу вам выбраться, если смогу.

— Не надо рисковать из-за меня.

— Не попрощаемся же мы никак. Я помогу вам, а потом попробую помочь себе.

На шестой день они начали смотреть на лагерь иначе.

Не как люди, которые ждут вызова, а как люди, которые ищут щель.

Щелей почти не было.

Внутренние ворота охраняли постоянно. На вышках стояли по двое. Между первым и вторым забором ходили патрули. Днём через служебный коридор проходили медики, ремонтники, водовозы, машины с едой. Ночью движение почти прекращалось, кроме одного места: заднего двора, куда вывозили грязное бельё, использованные матрасы, мешки из медицинского сектора и мусор из всех палаток.

Это был не выход. Просто самое неприятное место в лагере, поэтому туда смотрели меньше.

Рауль подтвердил это вечером, когда снова пришёл чинить кран. Теперь кран действительно тёк, и вода собиралась под баком в коричневую лужу.

— Нельзя, — сказал он сразу.

— Мы ещё ничего не сказали, — ответил Матео.

— У тебя лицо твоей матери, когда она собиралась сделать глупость.

Матео молчал.

Рауль посмотрел на Алекса.

— За внешним двором тоже забор. Потом канава. Потом дорога к старому мусорному узлу. По ней ночью ходит грузовик. Один раз, иногда два. Водитель не останавливается за периметром. Его сопровождают до ворот, дальше он едет к яме сжигать всё, что можно сжечь.

— Яма далеко? — спросил Алекс.

— Километра три.

— Там охрана?

— Двое. Иногда один. Иногда никого, если привезли только бытовой мусор.

— Можно спрятаться в грузовике?

Рауль перестал крутить гайку и посмотрел на него долго, без удивления — скорее с усталой злостью.

— Там мешки из медицинского сектора.

— Я видел.

— Издалека. Этого мало.

Рауль наклонился к крану, сделал вид, что проверяет прокладку.

— Если мешок порвётся, ты будешь ехать в этом.

Алекс промолчал.

— Если тебя найдут на воротах, тебя не вернут в сектор. Тебя уведут в медицинский. Или пристрелят, если решат, что ты уже вышел из режима.

— Другого выхода я не вижу.

Рауль тихо выругался.

— Вот это я и боялся услышать.

Матео сказал:

— Помоги ему.

Рауль посмотрел на племянника, потом на Алекса. Несколько секунд он молчал. Потом кивнул один раз.

— Завтра ночью.

На седьмой день Алекс ел медленно.

Суп был такой же, но теперь он считал не ложки, а то, что сможет унести. Половину сухого пайка он оставил. Пакет галет, сахар, маленький сыр в фольге. Матео достал из-под матраса вторую шоколадку из гаража, ту самую, с белым налётом.

— Ты её сохранил?

— Как чувствовал, что пригодится.

— Спасибо.

— Не благодарите. Я всё ещё считаю, что это глупость.

Он отдал шоколад, маленькую бутылку воды и свой канцелярский нож. Тот самый, которым они срезали жёлтые браслеты. Лезвие было короткое, с зазубриной у края.

— У тебя что останется?

— Рауль достанет.

— Уверен?

— Нет.

Алекс взял нож.

— Я верну.

Матео посмотрел на него.

— Не надо говорить ерунду.

Это было сказано без злости.

Ночью они не прощались заранее.

Так было легче.

В два часа погасла одна из ламп над дальним проходом. Не случайно: Рауль днём что-то делал в распределительном щите, и теперь эта часть сектора стала темнее остальных. Патруль прошёл в два тридцать. Медик посветил на матрасы, задержался у мальчика из Севильи, потому что тот спал с открытым ртом, потом ушёл.

Матео поднялся первым.

Он не взял рюкзак. Только куртку, чтобы прикрыть Алекса, когда тот проходил между матрасами. Люди спали плохо, поверхностно. Кто-то мог проснуться от любого шороха. Но в лагере было столько шорохов, что один лишний не сразу становился событием.

У сетки их ждал Рауль.

На нём была ремонтная жилетка. В руках — пустой ящик для инструментов и две свёрнутые серые куртки. За его спиной охранник разговаривал с кем-то по рации, отвернувшись к проходу.

Рауль открыл маленькую сервисную калитку у пола. Днём через неё просовывали шланг для воды, чтобы не открывать весь проход. Человеку пролезть было трудно, но можно, если снять куртку и не думать о том, как это выглядит.

— Быстро, — сказал Рауль.

Алекс лёг на живот и протиснулся под нижней перекладиной. Металл содрал кожу на спине. Картонный номер на шее зацепился за сетку. Матео успел придержать его, чтобы верёвка не порвалась.

Когда Алекс оказался снаружи сектора, он хотел встать, но Рауль прижал ладонь к его плечу.

— Не выше пояса.

Они прошли вдоль стены склада за рядами пустых ящиков. Рауль шёл первым, Алекс — за ним, Матео — последним. В одном месте пришлось остановиться: по коридору вели человека в пластиковых наручниках. Человек шёл сам, но голова у него дёргалась вправо каждые несколько секунд, как от внутреннего толчка. Медик рядом повторял:

— Смотрите на меня. На меня. Не туда.

Они переждали за стопкой матрасов.

Потом дошли до служебной двери.

За ней был задний двор.

Здесь лагерь пах по-другому.

Не супом, хлоркой и людьми, а мокрой тканью, гнилыми остатками еды, пластиком и чем-то сладким, больничным. Под навесом стояли большие контейнеры на колёсах. На каждом была бумажная наклейка: «БЕЛЬЁ», «ПИЩЕВЫЕ», «МЕДИЦИНСКИЕ», «СЖЕЧЬ». Часть наклеек размокла, буквы потекли.

Грузовик уже стоял у ворот.

Маленький, с высоким бортом и тентом. Двигатель работал. Водитель курил у кабины, несмотря на знаки. Двое рабочих в масках кидали мешки в кузов. Делали это быстро, не глядя, что берут.

Рауль сунул Алексу серую куртку.

— Надень.

На спине куртки было написано: «ХОЗБЛОК». Буквы потрескались от стирки.

— Если спросят?

— Не отвечай. Кашляй.

Матео тихо сказал:

— Ужасный совет.

— Лучший из плохих, — ответил Рауль.

Они подошли к контейнерам. Рауль поднял крышку пустого бака, предназначенного для белья. Внутри на дне лежали две мокрые простыни.

— Туда.

Алекс посмотрел на бак.

— Он поедет?

— Его поднимут в кузов с остальными. Когда выедете за второй забор, не вылезай. Жди остановки у ямы. Там шум, дым, люди отходят от кузова. Тогда вылезешь через задний край. Беги не к дороге, а в канаву. Дорога просматривается.

— А если бак перевернут?

— Тогда молись, чтобы сверху было бельё, а не другое.

Матео снял с себя куртку и протянул Алексу.

— Сверху.

— Тебе холодно будет.

— Вы правда сейчас об этом?

Алекс взял куртку.

Они посмотрели друг на друга.

Слова кончились. Сказать было можно слишком многое, но почти ничего из этого не помещалось в нормальную фразу.

— До Мадрида доберись, — сказал Алекс.

Матео кивнул.

— До Веги доберитесь.

Рауль отвернулся к воротам.

— Быстрее.

Алекс залез в бак.

Внутри было тесно. Колени пришлось подтянуть к груди. Мокрая простыня сразу прилипла к штанам. Матео накрыл его своей курткой, потом двумя простынями. Последним Алекс увидел его лицо сверху: бледное, усталое, совсем молодое.

— Матео.

— Что?

— Спасибо.

— Потом.

Он закрыл крышку.

Темнота стала пластиковой.

Бак покатили почти сразу. Колёса громко стучали по неровному бетону. Алекс ударился плечом о стенку, потом головой. Куртка съехала на лицо, пахла дымом, потом, речной водой и чем-то химическим после душа. Он держал атлас под животом, прижимая его обеими руками.

Снаружи говорили.

— Этот тоже?

— Бельё.

— Лёгкий какой.

— Там половина пустые. Не умничай, грузим.

Бак наклонился.

На секунду Алекс потерял направление. Кровь бросилась к голове. Потом его вместе с баком втянуло вверх, ударило о металлический борт, поставило криво. Сверху бросили мешок. Потом ещё один. Первый был мягкий. Второй тяжёлый и мокрый. Он лёг на крышку, продавив пластик внутрь.

Алекс не мог глубоко вдохнуть.

Грузовик тронулся.

Сначала медленно, по двору. Остановился у первых ворот. Снаружи лязгнул металл. Кто-то заговорил с водителем. Слова были неразборчивы. Потом хлопнула ладонь по борту.

— Открыть тент.

В кузов попал свет.

Алекс видел его не глазами, а через тонкую щель у крышки: сероватую полоску, которая появилась и исчезла.

Кто-то залез на подножку.

Борт просел.

Сапог наступил рядом с баком. Пластик скрипнул. Алекс перестал дышать. Рука снаружи сдвинула мешок, потом другой. Что-то металлическое ткнуло в крышку его бака.

— Бельё?

— Бельё, говорю.

— Воняет не как бельё.

— Тут всё воняет.

Сапог ушёл.

Тент опустили.

Грузовик проехал первые ворота.

До вторых было, наверное, меньше минуты. Для Алекса — целый день.

На вторых воротах проверяли дольше. Он слышал рацию, голоса, кашель водителя. Потом вдруг где-то сбоку завыла сирена. Не общая, а короткая, внутри лагеря. Люди снаружи задвигались быстрее.

— Что там?

— Пятый сектор.

— Опять?

— Езжай уже.

Металл заскрежетал. Грузовик рванул вперёд.

Алекс понял, что они выехали, не по свободе, а по звуку. Колёса перестали стучать по бетонным плитам и пошли мягче, по старому асфальту. Ветер под тентом стал холоднее. Запах хлорки начал уступать запаху земли и дыма.

Он ждал.

Считал повороты. Один направо. Долгая прямая. Яма на дороге. Ещё одна. Поворот налево. Остановка.

Когда грузовик наконец затормозил, сверху зашумели люди.

— Быстро разгрузили и назад!

— Подожди, маску поправлю.

— Дым туда тянет.

Запах стал резким. Горел пластик, мокрая ткань, бумага, что-то сладковатое и густое, от чего желудок сжался. Бак качнули. Алекс приготовился к падению, но его не подняли сразу. Сначала выгружали мешки.

Один упал рядом так тяжело, что крышка бака подпрыгнула.

Потом второй.

Кто-то выругался.

— Порвался!

— Не трогай руками!

— Я и не трогаю!

Началась суета. Шаги отошли от борта. Голоса сместились к задней части кузова.

Алекс поднял крышку на палец.

Свет был серый. За бортом — дым, низкая земля, ржавый контейнер, канава с жёлтой травой. Человека рядом не было.

Он вылез неуклюже, почти выпал. Сначала сел на край бака, потом спустился между мешками, потом через задний борт. Нога соскользнула, он упал на колено, но не вскрикнул.

Рабочие спорили у порванного мешка.

Один стоял к нему спиной.

Другой смотрел вниз.

Алекс пригнулся и пошёл к канаве.

Не побежал. Бежать означало привлечь взгляд. Он сделал десять шагов. Потом ещё пять. Трава скрыла ноги. Канава оказалась глубже, чем выглядела. Он сполз вниз, поскользнулся в грязи, ударился локтем о камень и только тогда позволил себе вдохнуть.

Сверху кто-то крикнул:

— Эй!

Алекс замер.

— Маску надень, идиот!

Другой ответил руганью.

Шагов к канаве не было.

Алекс пополз.

Грязь сразу забилась под рукава. Атлас под курткой намок у края. Вода в канаве была тёплой и стоячей. В ней плавали травинки, пепел, куски бумаги. Над головой проходил дым от ямы. Он прикрывал его лучше любого тумана.

Через несколько минут канава свернула к оливковой посадке.

Там Алекс поднялся.

Лагерь остался позади — не далеко, но уже за деревьями, за дымом, за двумя заборами, которые теперь не были между ним и дорогой. С той стороны всё ещё выла короткая сирена. Потом по громкоговорителю объявили что-то о пятом секторе. Слова рассыпались в ветре.

Алекс снял серую куртку «Хозблока» и бросил её в траву. Потом передумал, поднял и засунул под куст. Если найдут сразу — поймут, куда ушёл.

Он достал из-за пазухи атлас.

Страница Испании размокла, но ещё держалась. Мадрид был закрыт тёмным пятном от воды. Севернее линии дорог сходились и расходились, будто кто-то нарисовал трещины на стекле.

Алекс провёл пальцем вверх.

Не к Мадриду.

Севернее.

За спиной хлопнул далёкий выстрел. Потом ещё один.

Он сложил атлас, убрал под куртку и пошёл через оливковые деревья, стараясь не наступать на сухие ветки.

До Твери они доехали к полудню, но самого города Анна почти не увидела.

Автобусы свернули с трассы раньше, чем начались обычные улицы. За окнами пошли складские заборы, пустые стоянки, ряды фур без водителей и бетонные ангары с номерами на воротах. На одном перекрёстке стоял светофор и честно менял цвета, хотя машин вокруг не было. Красный. Жёлтый. Зелёный. Потом снова красный.

Водитель автобуса смотрел только вперёд.

Никто уже не спрашивал, куда именно их везут. После ночной остановки в лесу люди научились молчать быстрее, чем получали ответы.

Анна сидела у окна, держа телефон в ладони. Сообщение от матери она перечитывала так часто, что экран успевал погаснуть между словами.

«Дети спят. Мы дома. Связь плохая».

Больше ничего.

От Алекса не было ни одного нового сообщения.

Она не знала, успел ли он выбраться из Лиссабона. Не знала, едет ли он вообще. Не знала, жив ли его телефон. Она ловила себя на том, что злится на пустой экран, как на человека, который упрямо не отвечает. Потом сразу становилось стыдно.

Автобус остановился у грузовой станции.

Сначала Анна решила, что это обычный сортировочный двор: рельсы, платформы, контейнеры, краны, серые служебные здания. Потом увидела людей. Их было много, но они не стояли общей толпой. Их держали кусками: группа у цистерн, группа под навесом, группа возле старых вагонов, ещё одна за металлической лентой. На каждой группе висел свой цвет — ленточки на рукавах, картонки на груди, полоски скотча на чемоданах.

На дальнем пути стоял пассажирский состав.

Старый, длинный, зелёный, с облезлой краской у дверей. Часть окон была заклеена крест-накрест прозрачной лентой. На двух вагонах мелом написали «СЕВЕР». На третьем — «МЕД». У последнего вагона стояли люди в защитных костюмах.

Когда двери автобуса открылись, холодный воздух снаружи пах железной пылью, мокрыми шпалами и супом из полевой кухни.

— Все с вещами, — сказал Эрик. — Документы в руках. Сначала дети и пожилые.

Анна поднялась, пропуская Сольвейг с Оскаром. Мальчик выглядел лучше после ингалятора, но держался за мать обеими руками. Ингрид несла ту самую детскую куртку, теперь уже перекинутую через локоть. У посла сел голос. Он пытался разговаривать с сопровождающим и кашлял после каждой второй фразы.

На платформе их встретила женщина в форме железнодорожной службы. На ней поверх куртки был оранжевый жилет, на жилете — бумажная табличка «СОПРОВОЖДЕНИЕ». Табличка намокла, буквы расползались, но женщина держалась так, будто от её голоса зависит движение поездов по всей стране.

— Норвегия, Швеция, Дания — вагон семь и восемь. Багаж крупный не брать.

— Что значит не брать? — спросил кто-то из датской группы.

— Значит, не брать.

— Там документы.

— Документы берите. Чемодан нет.

— Там одежда ребёнка.

Женщина посмотрела на ребёнка.

— Достаньте одежду ребёнка.

— У нас нет времени перебирать.

— Тогда несите ребёнка без чемодана.

Она говорила резко, но не зло. Просто у неё закончились мягкие варианты.

Люди начали открывать чемоданы прямо на мокром бетоне. Куртки, лекарства, зарядки, пакеты с документами, детские вещи, свёртки еды — всё вынимали руками, торопливо, роняя, поднимая, снова роняя. Одна женщина плакала над косметичкой, как будто сама не понимала почему. Мужчина рядом молча вынул из большого чемодана маленький пакет с фотографиями и сунул за пазуху.

Анна помогла Сольвейг вытянуть из сумки ингалятор, сменную кофту для Оскара и небольшой пакет печенья.

— Больше не надо, — сказала она.

— Там его игрушка.

— Какая?

Сольвейг открыла рот и не ответила. Она не помнила.

Оскар тихо сказал:

— Синяя машина.

Сольвейг полезла обратно в чемодан. Руки у неё дрожали. Анна опустилась рядом, нашла пластиковую машинку у самого дна и вложила мальчику в ладонь.

— Теперь всё.

Оскар кивнул так серьёзно, будто ему выдали паспорт.

Их повели к вагонам.

У дверей стояли двое военных и врач. Врач смотрел не на документы, а на лица. На губы. На глаза. На шею. Иногда просил поднять рукав. Иногда разворачивал человека в сторону медицинского вагона.

Перед Анной остановили пожилую датчанку.

— Температура.

— У неё давление, — сказал её муж.

Врач не спорил.

— В медицинский вагон.

— Мы вместе.

— Вы — вагон семь. Она — медицинский.

— Она не говорит по-русски.

— Там переводчик.

Старик вдруг растерялся. Не возмутился, не закричал. Просто растерялся, как человек, который всю жизнь знал, где его жена, а теперь кто-то одним движением руки разделил мир на два вагона.

Анна подошла к женщине железнодорожной службы.

— Их нельзя разлучать. Он ей нужен.

Женщина даже не повернулась.

— Тогда он идёт с ней. Но обратно к вам может не вернуться.

Анна перевела старику.

Он слушал, держа жену за локоть.

— Я с ней, — сказал он.

— Вы уверены?

Старик посмотрел на Анну почти удивлённо.

— Конечно.

И пошёл за женой к вагону с надписью «МЕД».

Анна проводила их взглядом. На секунду ей стало легче от того, что кто-то ещё мог сказать «конечно» без паузы.

Вагон семь пах пылью, старым отоплением и людьми, которые слишком долго не спали.

Купе не распределяли как раньше. Просто заполняли от начала к концу. На полках сидели по трое. В проходе стояли сумки. У окна кто-то уже спал, прижав лоб к стеклу. В туалете не было воды, но дверь хлопала на каждом толчке, пока кто-то не привязал её ремнём.

Анна оказалась в купе с Ингрид, Сольвейг, Оскаром и пожилым шведом по имени Бьёрн. Бьёрн сразу снял ботинки, аккуратно поставил их под нижнюю полку и сказал:

— Если поезд перевернётся, я хочу умереть в носках.

Ингрид посмотрела на него.

— Это шведский обычай?

— Нет. Личный протест против хаоса.

Оскар впервые за долгое время почти улыбнулся.

Поезд тронулся не сразу.

Сначала по составу шли люди с планшетами. Проверяли номера, фамилии, группы, детей. Потом прошёл врач с переносным термометром. Потом два военных прошли по коридору, заглядывая в купе. Потом состав стоял ещё час, и всё это время на соседней платформе люди пытались попасть к вагонам.

Они не бросались.

Просто подходили к ленте, показывали документы, говорили, объясняли, просили. Женщина с мальчиком лет десяти держала над головой паспорт и какой-то заламинированный лист. Мужчина в кожаной куртке повторял одно и то же человеку в форме, пока тот не перестал отвечать. Несколько подростков стояли отдельно, без взрослых, с одинаковыми школьными рюкзаками. Один из них ел сухую лапшу из пачки.

Когда поезд наконец дёрнулся, люди на платформе пошли рядом.

Не сразу отстали. Несколько секунд они шли вместе с вагонами, как провожающие. Потом кто-то побежал. Потом ещё двое. Женщина с мальчиком ударила ладонью по стеклу вагона восемь. Мальчик не плакал. Он смотрел внутрь так внимательно, будто пытался запомнить лица людей, которые уезжают.

Сольвейг закрыла Оскару глаза.

— Не надо, — сказал он.

Она убрала руку.

Поезд вышел со станции медленно, проходя мимо рядов грузовых вагонов, пустых платформ, цистерн и людей в форме. Потом начались леса, низкие поля, редкие дома. Где-то горел сарай или склад — чёрный дым поднимался прямо, без ветра.

В коридоре кто-то спросил:

— До Петербурга?

Ему ответили:

— Сначала до северного узла.

— Это где?

— Там скажут.

— Кто скажет?

— Кто-нибудь.

Бьёрн тихо сказал:

— Великолепная транспортная система.

Ингрид сидела напротив Анны и считала людей по памяти.

— У нас минус двое датчан. Плюс швед из вагона шесть. Старики в медицинском. Сергей...

Она замолчала.

Сергей остался на посту у Москвы. Анна не знала, что с ним. Она видела его в последний раз маленькой фигурой у ворот, с телефоном в руке. Теперь это казалось не ночью, а событием из другого времени.

— Сергей не с нами, — сказала Анна.

— Я знаю.

Ингрид зачеркнула что-то в блокноте, потом сразу провела линию обратно, будто зачёркивание было предательством.

Анна достала телефон.

Сеть появилась на две полоски и сразу пропала.

Она открыла чат с Алексом и написала:

«Я в поезде. Едем на север. Дети в Веге. Я люблю тебя».

Палец завис над кнопкой отправки.

Сеть исчезла окончательно.

Анна несколько секунд смотрела на написанное, но отправлять не стала. Заблокировала экран и убрала телефон.

К вечеру поезд остановился посреди леса.

Сначала никто не испугался. За день они уже привыкли к остановкам: проверка пути, встречный состав, военный пост, неизвестная причина. Но эта остановка была другой. Двигатель заглох. В коридоре погас свет. За окнами стояла синяя темнота, деревья почти касались вагонов.

Через несколько минут по проходу прошёл проводник.

Не тот проводник, который проверяет билеты. Мужчина лет пятидесяти в старой железнодорожной форме, с рацией на ремне и лицом, где усталость давно победила служебную улыбку.

— Окна закрыть. Свет не включать. В коридор не выходить.

— Что случилось? — спросил Бьёрн.

— Проблема на пути.

— Какая?

Проводник посмотрел на него.

— Сидите в купе. Окна не открывать.

И пошёл дальше.

В купе стало тесно.

Оскар залез к матери на колени, хотя уже был слишком большим для этого. Сольвейг гладила его по волосам. Ингрид держала сумку с документами обеими руками. Бьёрн сидел в носках и смотрел на свои ботинки под полкой, будто они могли подсказать ему, что делать.

Снаружи прошли люди.

Не по вагону. По земле рядом с поездом. Шаги были слышны через закрытое окно: мокрые, мягкие, несколько пар. Потом кто-то задел металлическую лестницу у соседнего вагона, и она звякнула. Очень тихо. Но в темноте звук стал огромным.

Оскар прошептал:

— Это проверка?

Анна не знала, что ответить.

Бьёрн ответил за неё:

— Наверное.

— Тогда почему они идут снаружи?

— Не знаю.

Сольвейг закрыла сыну рот ладонью. На этот раз он не спорил.

Где-то в хвосте состава ударили по двери.

Один раз.

Потом несколько раз подряд.

В коридоре кто-то вскочил и тут же получил шёпотом:

— Сидеть!

Удары повторились. Потом послышался голос, но слов разобрать было нельзя. Не крик. Скорее просьба. Или человек разговаривал через стекло. Или с самим собой.

Анна почувствовала, как Ингрид коснулась её колена.

— Не открывай, — прошептала Ингрид.

Анна посмотрела на неё.

— Я и не собиралась.

Но, честно, мысль уже успела появиться. Если там кто-то живой. Если кто-то отстал. Если за дверью ребёнок. Если...

Снаружи хлопнул выстрел.

Один.

Удары прекратились.

В купе никто не дышал громко.

Через десять минут двигатель снова завёлся. Свет в коридоре моргнул, но не включился полностью. Поезд тронулся так резко, что сумка Ингрид упала на пол. Документы рассыпались веером.

Все сразу наклонились помогать.

Паспорта, справки, списки, медицинские карточки, детские свидетельства. Бумаги собирали молча, торопливо, как будто ещё один порыв воздуха мог унести личности людей под полку.

Оскар протянул Анне её телефон.

— Ваш.

— Спасибо.

Экран горел.

Сообщение Алексу всё ещё не ушло.

Зато пришло новое от матери.

«Дети спрашивают, когда ты приедешь».

Анна смотрела на эти слова так долго, что Оскар успел спросить:

— Плохое?

— Нет.

— Тогда почему у вас лицо плохое?

Сольвейг тихо сказала:

— Оскар.

Анна улыбнулась ему, насколько смогла.

— Потому что хорошее тоже иногда тяжёлое.

Он подумал и кивнул. Видимо, принял это как взрослую странность.

Анна написала матери:

«Скоро. Не обещай им день. Просто скажи, что я еду».

Это сообщение ушло.

Она увидела две маленькие отметки и впервые за сутки поверила телефону.

Утром поезд пришёл на северный узел.

Так его называли все, но на табличке станции было другое имя. Табличку закрыли брезентом, и никто не стал уточнять. Платформа была длинная, низкая, с деревянным навесом и военными палатками вдоль путей. За станцией начинался лес. На другом пути стоял грузовой состав с закрытыми вагонами. У одного вагона на двери изнутри были царапины.

Пассажиров выводили по группам.

Сначала медицинский вагон. Потом семьи с детьми. Потом иностранные миссии. Старика-датчанина с женой Анна увидела у санитарной палатки. Он сидел на ящике, держал её за руку и что-то рассказывал ей очень серьёзно. Женщина слушала с закрытыми глазами. Они оба были живы. Этого хватило.

У выхода с платформы всем раздали новые маски и маленькие бумажные пакеты с сухим пайком. В пакете было печенье, пакетик сахара, влажная салфетка и крошечная банка паштета. На банке не было этикетки.

Бьёрн повертел её в руках.

— Если это рыба, я приму как знак.

— Какой? — спросила Ингрид.

— Что Швеция ещё существует.

На этот раз засмеялась даже Сольвейг.

За станцией ждали автобусы.

Не те, что в Москве. Меньше, грязнее, часть с разбитыми зеркалами. На первом стояла бумага «ГРАНИЦА». На втором — «МЕД». На третьем ничего не было, только след от сорванной таблички.

Посол подошёл к человеку в форме, говорил с ним долго. Вернулся бледнее, чем уходил.

— Российское сопровождение дальше не идёт, — сказал он. — Нас передают на пограничный участок. Там будет новая проверка и пересадка.

— Куда? — спросила Ингрид.

Посол посмотрел на автобусы.

— На финскую сторону, если всё останется открыто.

После фразы «если всё останется открыто» никто сразу не заговорил.

Анна снова проверила телефон.

От Алекса ничего.

Она открыла чат, увидела неотправленный текст про поезд и стёрла его. Потом набрала только одно слово:

«Еду».

Но и оно осталось в строке ввода. Значок сети мигнул и исчез.

Анна заблокировала экран.

— Ему? — спросила Ингрид.

— Не ушло.

Ингрид не стала говорить ничего утешительного. Хорошо сделала.

Граница оказалась не линией, а дорогой между двумя рядами заборов.

Автобусы ехали медленно. Слева тянулся лес, справа — серое поле, за ним вышки, прожекторы, грузовики, люди в разной форме. На российской стороне их остановили трижды. На последнем посту водитель вышел, отдал папку, получил другую папку и вернулся уже без разговора.

Никто не объявлял, что они покидают страну.

Просто в какой-то момент форма у людей за окном стала другой, а над будкой появился флаг, который Анна узнала раньше, чем успела подумать.

Финские солдаты не кричали.

Они открывали двери, считали людей, проверяли документы, задавали короткие вопросы через переводчика. У них были такие же маски, такие же усталые глаза и такие же руки на оружии. Разница была только в языке на табличках и в том, что российский сопровождающий остался за шлагбаумом.

Когда автобус тронулся дальше, Анна обернулась.

За ними закрывали ворота.

Медленно, без драматизма. Просто створка шла к створке, пока между странами не осталась узкая вертикальная полоска дороги. Потом исчезла и она.

Оскар спросил:

— Мы теперь в безопасности?

Никто не ответил сразу.

Бьёрн посмотрел в окно на финский пост, на палатки, на санитарный коридор, на людей, которые ждали за следующей лентой.

— Мы теперь в другом месте, — сказал он.

Оскар подумал.

— Это лучше?

Бьёрн не успел ответить. Сольвейг притянула сына к себе и поцеловала в макушку.

— Всё будет хорошо, малыш.

Анна достала телефон.

Сеть появилась не сразу.

Сначала в углу мигнула одна полоска и пропала. Потом вернулась. Телефон завибрировал несколько раз подряд, но без порядка: системное предупреждение, старое уведомление, два письма с работы, которой уже не существовало. Следом пришло сообщение от матери. По времени оно было отправлено почти час назад:

«Я сказала, что ты едешь. Они ждут у окна».

Анна приложила телефон к груди.

Потом открыла чат с Алексом.

Последним оставалось старое сообщение:

«Выезжаем. Береги заряд. Вега».

Ни одного ответа.

Автобус ехал дальше, к новому пункту приёма, по ровной северной дороге. Лес подступал близко к обочине, а небо оставалось низким и светлым даже поздно вечером.

Оливковые деревья росли ровными рядами, и в темноте это мешало.

Алексу всё время казалось, что он идёт по одному и тому же месту. Ствол, низкие ветки, сухая земля под ногами, снова ствол. Он держался каны, которая уходила от мусорного узла, пока она не стала совсем мелкой и не исчезла в траве. Тогда пошёл между деревьями, стараясь не задевать ветки плечами.

Серая куртка «Хозблока» лежала под кустом позади, но запах всё равно остался на нём. Мокрая ткань, дым, хлорка, сладковатый мусор. Он чувствовал его каждый раз, когда наклонял голову. Казалось, что если кто-то подойдёт ближе, сразу поймёт, откуда он вылез.

За спиной ещё некоторое время слышалась сирена.

Потом она стихла.

И вот тогда стало хуже.

Пока сирена выла, лагерь был настоящим местом: заборы, люди, свет, грузовик, Рауль, Матео, чей-то голос у ворот. Когда сирена исчезла, всё это осталось где-то за деревьями, а впереди была только темнота и дорога, которую он ещё не нашёл.

Алекс остановился, прислушался.

Ничего.

Не совсем ничего. Где-то скрипела ветка. В траве щёлкали насекомые. Вдалеке проехала машина или ему показалось. Но человеческих голосов не было. И выстрелов тоже.

Он достал телефон.

Связи не было. Заряда — пять процентов.

Последнее отправленное Анне сообщение всё ещё стояло с отметкой. Ответа не было.

Алекс выключил экран.

В темноте телефон стал маленьким мёртвым предметом.

Он шёл до рассвета.

Ноги сначала болели, потом перестали болеть и стали просто чужими. В одном месте пришлось лечь в сухую канаву: по просёлочной дороге прошли два грузовика без фар, только с красными огнями сзади. Они ехали медленно, гружёные чем-то тяжёлым. На борту первого сидели люди в масках и держали оружие на коленях. Алекс лежал лицом в пыль, пока звук не ушёл.

Перед утром он вышел к насосной станции.

Небольшое бетонное здание, металлическая дверь, бак на опорах, пластиковые трубы, уходящие в поле. На стене висела табличка «КООПЕРАТИВ ОЛИВА». У двери стоял велосипед с погнутым колесом. Рядом валялась одна перчатка.

Алекс обошёл здание.

Окно было разбито. Не недавно: на подоконнике уже собралась пыль. Он постоял, слушая, потом залез внутрь.

Внутри пахло машинным маслом, сыростью и старой одеждой. На стене висели ключи с бумажными бирками. Под ними — календарь, на котором кто-то зачеркнул несколько дней подряд и остановился на пустой клетке. В углу стоял шкафчик. На полу — грязные сапоги, две пластиковые бутылки, пачка соли, открытая банка фасоли, уже покрытая плёнкой.

Алекс нашёл кран.

Сначала оттуда вышел воздух. Потом ржавая вода. Потом тонкая струя стала чище. Он подставил ладони и ждал, пока уйдёт металлический запах. Пить хотелось так, что горло почти болело, но он заставил себя сначала умыться. Вода была холодная. Она стекала по лицу, по шее, забиралась под воротник.

Он мыл руки долго.

Под ногтями была чёрная грязь из канавы. На запястье саднила старая полоса от браслета. На локте, где он ударился у мусорного узла, кожа разбухла и потемнела. Он нашёл в шкафчике кусок хозяйственного мыла, почти стёртый до тонкой пластинки, и тёр им руки, пока они не начали щипать.

Потом пил.

Медленно. Сначала маленькими глотками, потом уже не выдержал и пил, пока желудок не стал тяжёлым.

В шкафчике лежала рабочая рубашка, выцветшая, с чужим запахом пота и порошка. Ещё старые штаны, слишком широкие в поясе. Алекс переоделся. Свою одежду он не выбросил, только завернул в грязный пакет и оставил за шкафом. Не из сентиментальности. Просто если кто-то зайдёт и увидит мокрые вещи посреди комнаты, сразу поймёт, что здесь был человек.

На столе нашлась карта района, заляпанная кофе. На ней были отмечены насосные линии и просёлочные дороги. Он положил её рядом с атласом. Большие дороги на атласе выглядели красными и уверенными. Местные — тонкими, серыми, почти случайными. Теперь ему нужны были именно они.

Ключи с бирками он проверил все.

Первый — от двери. Второй — от склада. Третий — от старого трактора во дворе, который не завёлся даже после трёх попыток. Четвёртый — от белого фургона, стоявшего за зданием под навесом.

Фургон был небольшой, с надписью «ТЕХНИЧЕСКАЯ СЛУЖБА» на боку. На задней двери висела цепь, но не закрытая, просто наброшенная. Внутри лежали ящики с фитингами, моток шланга, инструментальный чемодан и две канистры. Одна пустая. Во второй плескалось немного дизеля.

Алекс сел за руль.

В кабине пахло пылью, пластиком и апельсиновой коркой. На панели лежали тёмные очки, чек с заправки и маленький крестик на верёвке. Ключ вошёл туго. Алекс повернул.

Двигатель кашлянул и замолчал.

Он попробовал ещё раз.

Кашель. Пауза. Металлический стук.

— Ну давай, — сказал Алекс.

Голос прозвучал хрипло. Он не говорил несколько часов и сам удивился, что произнёс это вслух.

На четвёртой попытке двигатель схватил. Фургон задрожал, выплюнул из трубы чёрный дым и остался работать на неровных оборотах. Алекс сидел, держась за руль, пока стрелка топлива медленно поднялась чуть выше первой отметки.

Мало.

Но не ноль.

Он заглушил двигатель, вышел, закрыл капот, хотя не открывал его, и вернулся в здание.

В комнате отдыха нашлись две пачки сухарей, пакет риса, три бутылки воды и жестяная банка с кофе. Кофе он не взял. Хотел, но не знал, что с ним делать. Взял воду, сухари, рис, мыло и карту района. В столе нашёл карандаш, короткий, обгрызенный. Засунул в карман.

Перед уходом он посмотрел на ключи на стене.

Вернуть ключ от фургона было бы правильно.

Он оставил остальные. Этот взял.

Дорога от станции вывела его к пустой двухполосной трассе.

Солнце поднялось, но тепла от него почти не было. Небо висело бледное, выгоревшее. Вдоль дороги тянулись поля, редкие фермы, линии электропередачи. Несколько раз Алекс видел дым — не большие пожары, а тонкие столбы, как от костров или сожжённого мусора.

Он ехал медленно.

Не из осторожности даже. Фургон тянул влево, руль дрожал после шестидесяти, а в зеркале заднего вида всё время казалось, что кто-то есть. Но сзади была только дорога.

Через час он подъехал к первой деревне.

Деревня встретила его трактором поперёк улицы.

За трактором стояли ещё две машины, бочки, деревянные поддоны и низкий прицеп с камнями. На крыше ближайшего дома сидел мужчина с ружьём. У обочины — женщина в жёлтой куртке и резиновых сапогах. Она подняла руку, требуя остановиться.

Алекс остановился заранее, метров за тридцать.

Женщина не подошла ближе.

— Дальше нельзя! — крикнула она.

— Мне нужно на север!

— Ты не болен?! Руки покажи!

Это прозвучало неожиданно нормально. Алекс даже порадовался: это ещё не означало автоматического «дальше не пройдёшь».

Алекс выключил двигатель, медленно поднял руки и повернул ладони к лобовому стеклу.

Мужчина на крыше сразу поднял ружьё чуть выше.

— Не выходить из машины! — крикнула женщина.

— Не выхожу!

— Мне нужна вода. И дорога в обход.

Женщина посмотрела на крышу. Мужчина что-то сказал ей, но Алекс не расслышал.

— Откуда едете?

— С юга.

— Из зоны?

Пауза была слишком заметной.

— Мимо неё.

Женщина усмехнулась без улыбки.

— Мимо теперь никто не ездит.

Алекс не ответил.

У дома напротив открылась занавеска. За стеклом мелькнуло лицо ребёнка и сразу исчезло.

— Через деревню нельзя, — сказала женщина. — Разворачивайтесь до старого элеватора. Там дорога направо. Она плохая, но выедете к мосту.

— Мост открыт?

— Если не упал за ночь.

— Вода?

Женщина посмотрела на его лицо, потом на фургон, потом снова на крышу.

— Поставим у камня. Вы не выходите, пока мы не отойдём.

Через минуту из-за трактора вышел мальчик лет четырнадцати с двумя бутылками. Он держал их вытянутыми руками, как что-то неприятное. Поставил у белого камня на обочине и бегом вернулся за баррикаду.

Женщина махнула:

— Теперь.

Алекс вышел, не закрывая дверь. Медленно подошёл к камню, взял бутылки.

— Спасибо.

Женщина не ответила.

Когда он уже садился обратно, она крикнула:

— За элеватором направо! Там старая дорога между полями.

— Проеду?

— На таком — должны. Только не стойте нигде долго.

Мужчина на крыше что-то сказал ей, не отрывая взгляда от фургона.

— И окна держите закрытыми.

Он развернулся до элеватора и ушёл направо, на разбитую дорогу между полями.

Мост был через сухое русло.

Внизу лежали покрышки, пластиковые бутылки, старый диван без подушек. На въезде к мосту стояла сгоревшая машина. Стекло в ней оплавилось, крыша просела. Рядом на асфальте белой краской нарисовали стрелку и слово «НАЗАД».

Алекс прибавил газ ещё до стрелки.

Сначала внизу ничего не двигалось. Только тень от моста лежала поперёк русла, густая, как провал в земле. Потом рядом со старым диваном поднялся мужчина без рубашки.

Спина у него выгнулась бугром, кожа на плечах висела мокрыми складками, а локти торчали в стороны так, будто руки вставили неправильно. Он не побежал сразу. Он повернулся на звук фургона всем корпусом, резким рывком, и замер на полусогнутых ногах.

Из-под моста выскочили ещё двое. Они не лезли наверх по склону, а взлетали по нему рывками: ладони ударяли в бетон, ноги цеплялись за выступы, тела подбрасывало слишком резко для нормального тела.

Алекс держал руль двумя руками и смотрел только вперёд. Не на них. Не вниз. Вперёд.

Первый удар пришёлся в правый борт. Фургон дёрнуло к встречной полосе. По металлу прошлись пальцы — быстро, зло, с визгом, будто кто-то тащил гвозди по двери.

Второй прыгнул.

Алекс увидел его уже над капотом: серое лицо, раскрытый рот, слишком длинные руки. Тело ударило в крышу так, что внутри хлопнул воздух. Металл над головой прогнулся, обивка вздрогнула и осыпала его пылью. Существо заскребло сверху, пытаясь найти край, за который можно зацепиться.

Алекс не закричал. Он просто вдавил педаль до пола.

Фургон проскочил мост, подпрыгнул на стыке асфальта и снова ударился всеми колёсами о дорогу. С крыши что-то сорвалось, прокатилось назад с тяжёлым мокрым стуком и исчезло за задним стеклом.

Третий бежал следом ещё несколько секунд. Он выбрасывал вперёд руки, почти касаясь пальцами дороги, и отталкивался ногами так резко, что каждый прыжок казался падением, которое не успело закончиться.

Потом он отстал.

По другую сторону моста дорога стала хуже. Фургон подбрасывало на ямах. Один раз он так ударился днищем о камень, что Алекс выругался и несколько секунд ждал, не потечёт ли что-нибудь важное. Не потекло.

Днём он заправился первый раз.

На стоянке у закрытого придорожного кафе стояли три грузовика. В кафе разбили стекло, но внутрь почти не заходили: за стойкой всё ещё лежали пакеты с сахаром и пластиковые мешалки. На стене висело меню, где кто-то зачеркнул цены и написал: «НЕ РАБОТАЕМ».

Алекс выбрал грузовик с открытой крышкой бака.

Шланг из насосной станции подошёл. Он втянул воздух, потом дизель. Горькая жидкость попала на язык, и он едва не вырвал прямо на колесо. Канистра наполнялась медленно. Всё это время он слушал.

В кафе щёлкал холодильник.

Раз. Пауза. Раз.

Электричества не было, но где-то работал маленький аварийный блок. Щелчок повторялся так упрямо, будто техника не понимала, что продукты уже никому не сохранить.

Когда канистра наполнилась, из кухни донёсся удар.

Алекс замер.

Ещё один.

Не громкий. Словно кто-то толкнул шкаф плечом.

Он взял канистру, медленно закрыл бак грузовика и пошёл к фургону. Не побежал. На бег реагируют все, даже те, кто уже почти не человек.

У двери кафе показалась рука.

Пальцы вцепились в раму разбитого стекла. Потом появилось лицо мужчины в белом поварском кителе. Нижняя челюсть у него была вся чёрная от засохшей крови. Глаза двигались быстро, но не останавливались на Алексе. Он словно искал не человека, а звук.

Холодильник щёлкнул.

Мужчина резко повернул голову на кухню и исчез обратно.

Алекс сел в фургон, поставил канистру на пол и только потом позволил себе закрыть дверь.

Двигатель завёлся сразу.

Он уехал, не включая радио.

К вечеру дорога вывела его к широкой трассе.

Там всё стояло.

Машины занимали обе полосы и обочины. Некоторые были пустые. В некоторых сидели люди — живые или уже не совсем. Многие сидели спокойно, и от этого становилось только хуже: Алекс не понимал, кто просто ждёт, кто в шоке, а кто повернётся на первый резкий звук.

Алекс видел мужчину, который лежал на капоте и смотрел в небо. Женщину в минивэне, закрывшую лицо шарфом. Старика за рулём маленького красного автомобиля; тот держал руки на десяти и двух, как на экзамене, и медленно поворачивал голову вслед за каждым звуком. В синем автобусе у окна сидела девочка с распухшими губами и водила пальцем по стеклу изнутри.

Фургон стукнул о выбоину, и сразу несколько голов повернулись.

Алекс убрал ногу с газа.

На разделительной полосе стоял военный грузовик. Кузов был пустой. На кабине белой краской написали «КАРАНТИН ЗАКРЫТ». Ниже кто-то добавил: «ДАЛЬШЕ САМИ».

Алекс не стал выезжать на трассу.

Он заглушил фургон за рекламным щитом, где его закрывали две брошенные фуры, и несколько минут просто слушал. На шум здесь реагировали сразу. Где-то хлопнула дверца, и мужчина на капоте сел, свесив ноги, хотя до этого казался мёртвым. В автобусе девочка перестала водить пальцем и прижалась лбом к стеклу.

Фургон был плохим выбором. Высокий, помятый, с дизельным кашлем, который слышно за полкилометра. И главное — не единственным.

Алекс вышел с рюкзаком и атласом. Дверь придержал рукой до самого щелчка, чтобы не хлопнула. Первые машины он проверял почти без надежды: одна была заперта, в другой на переднем сиденье лежал человек с распоротой щекой, третья пахла сладко и густо ещё до того, как он дотронулся до ручки.

Он брал только то, что можно было быстро забрать и не жалеть потом о весе. Две бутылки воды. Пачку крекеров из детского рюкзака. Аптечку из багажника. Маленький фонарь. Зарядный провод. Дождевик в прозрачном пакете. Деньги не трогал. Украшения тоже. В одном бардачке нашёл пистолет, но магазин был пустой, а искать патроны между машинами, где на каждый звук поворачивались головы, было слишком глупо даже для отчаяния.

Когда он случайно задел бутылкой дверь минивэна, женщина с шарфом подняла лицо.

Алекс замер.

Женщина не закричала. Не ударила в стекло. Просто смотрела на него сквозь грязное окно, и под шарфом у неё что-то двигалось, будто она пыталась жевать ткань.

Алекс медленно отступил.

Серебристый «приус» стоял наискось у разделительной полосы, передними колёсами в траве. Стёкла целые. В салоне никого. На центральной консоли лежал брелок, а рядом — открытая упаковка мятных леденцов.

Он сел, закрыл дверь до первого щелчка и нажал кнопку.

Панель ожила почти беззвучно.

Алекс не сразу понял, что машина готова ехать. После фургона, после грузовиков, после всей этой дрожащей железной грубости тишина казалась ошибкой.

Топлива было чуть больше половины бака.

Он перенёс из фургона воду, аптечку, сухари, атлас и карту насосных дорог. Канистру с дизелем оставил там же. Теперь от неё была только тяжесть и запах.

Он открыл атлас на пассажирском сиденье и начал искать мелкие дороги. До Мадрида оставалось далеко, но он уже знал, что к Мадриду не поедет. Матео остался с Раулем. Для Алекса большой город теперь был не точкой маршрута, а чёрной дырой на карте, вокруг которой нужно делать круг.

Выбрав тонкую серую линию, Алекс съехал с асфальта в траву. «Приус» качнуло на кочке, по днищу сухо прошуршали стебли. Он не прибавлял газ. Машина ползла почти бесшумно вдоль затора, мимо людей в салонах, мимо открытых багажников, мимо чужих вещей, которые ещё утром, наверное, казались кому-то самым важным.

Он поехал севернее, через маленькие дороги, имена которых не успевал запоминать.

Ночевал в машине за зданием закрытой автомойки.

Перед сном он съел сухари и половину шоколадки Матео. Остаток завернул обратно в фольгу. Вода из деревни была тёплая, но чистая. Он пил маленькими глотками и смотрел на выключенный телефон.

Включать не стал.

Если там не было ответа, он просто снова увидит пустоту. Если ответ был, телефон всё равно не поймает сеть. Он положил его в карман куртки и попробовал уснуть.

Сон пришёл кусками.

То он снова лежал в баке для белья и сверху давил мокрый мешок. То ехал в машине Рамона, а старик сидел рядом, живой, и всё время спрашивал, почему Алекс не остановился раньше. То слышал Анну, но не слова — только дыхание в трубке.

Утром он проснулся от стука по стеклу.

Открыл глаза и увидел птицу.

Маленькая серая птица сидела на боковом зеркале и била клювом в своё отражение. Раз за разом. Настойчиво, зло, будто в зеркале был враг, которого можно победить, если не останавливаться.

Алекс смотрел на неё несколько секунд.

— Удачи, — сказал он.

Птица улетела.

Следующие два дня стали дорогой.

Он ехал утром, пока хватало света и нервов. Днём прятался, если впереди были блокпосты, заторы, дым или слишком много людей. Вечером снова ехал. Заправлялся из брошенных легковых машин, иногда из канистр в чужих багажниках. Один раз нашёл работающую колонку на маленькой фермерской заправке, но она выдала только шесть литров и умерла с низким электрическим стоном.

На третий день он видел город издалека.

Большой. Не Мадрид, другой. Над ним стоял коричневый дым. По объездной дороге двигались колонны машин, но не в одну сторону. Кто-то пытался въехать, кто-то выехать, кто-то стоял поперёк полосы. На развязке горел автобус.

Алекс остановился на холме и смотрел недолго.

Потом развернулся.

В одном посёлке у церкви работал колокол.

Не звонил празднично и не бил тревогу. Просто повторял один удар каждые несколько минут. На площади перед церковью стояли пустые стулья, разложенные рядами. На каждом стуле лежал лист бумаги и маленький пластиковый стакан. У входа в храм висела надпись «РЕГИСТРАЦИЯ СЕМЕЙ». Внутри никого не было.

Алекс зашёл только за водой.

В ризнице нашёл коробку с бутылками, взял две и оставил на столе карандашом написанную записку: «Взял воду. Простите».

Потом подумал, что это глупо. Всё равно оставил.

К концу четвёртого дня он вышел к северным дорогам.

Пейзаж изменился. Поля стали зеленее, холмы выше, воздух холоднее. «Приус» шёл тихо и упрямо. На малой скорости он почти не звучал, и это спасало там, где у домов стояли люди с неподвижными лицами и слишком быстро поворачивали головы на любой хлопок. Но низкое днище не любило просёлки. Алекс объезжал глубокие колеи, дважды выходил и убирал с дороги камни, один раз долго проталкивал машину через участок жидкой грязи, чувствуя, как под подошвами чавкает земля.

На карте впереди была граница.

Не толстая линия, как раньше, а место, где все дороги внезапно становились вопросом.

Главный переход он увидел издалека.

Очередь начиналась за несколько километров до поста. Машины стояли плотно, без просветов. Некоторые бросили на обочине. Люди ходили между рядами, неся пакеты, детей, клетки с животными, канистры. Над постом висел вертолёт. Не низко, как тот, что остановил Алекса, а выше, кругами. Время от времени из громкоговорителя что-то объявляли, но ветер относил слова.

Алекс свернул до того, как его могли заметить.

Он поехал вдоль линии холмов, по дороге, которая на карте была тонкой и серой. Асфальт кончился. Начался гравий. Потом просто утрамбованная земля между каменными стенками. «Приус» шёл медленно, осторожно цепляя днищем сухие стебли.

Вечером он нашёл старый пограничный проезд.

Когда-то здесь, наверное, стоял маленький пост. Теперь остался домик с выбитыми окнами, ржавый шлагбаум, будка без двери и знак, закрашенный чёрной краской. Дорога уходила дальше между деревьями, но через двести метров её перегородили бетонными блоками. Между блоками можно было пройти человеку. Машина — нет.

Алекс остановил машину перед блоками.

Сидел несколько минут, не выключая машину.

Дальше машина не шла.

Он знал это сразу, но всё равно сидел. Все эти дни машина была стеной между ним и дорогой, крышей, запасом воды, способом не чувствовать каждый километр ногами. Теперь она превращалась в железо, которое надо оставить.

Он нажал кнопку, и панель погасла.

Тишина вернулась сразу.

Не пустая — лесная. С ветром в листьях, с птицами, с далёким гулом главного перехода где-то за холмами. Но после даже слабого шума вентиляции она казалась огромной.

Алекс собрал вещи.

Атлас. Вода. Сухари. Половина шоколадки. Канцелярский нож Матео. Карандаш. Мыло. Маленькая карта насосных дорог, уже ненужная, но он всё равно не выбросил. Взял лишнюю бутылку воды, понял через пять шагов, что рюкзак и так режет плечи, и поставил её у будки.

В бардачке лежал крестик на верёвке.

Он не взял.

Брелок оставил на сиденье.

Бетонные блоки были холодные, когда он опёрся на них ладонью. Между ними росла трава. Кто-то уже проходил здесь раньше: земля была примята, на ветке висел обрывок серой ткани, в грязи отпечатались разные подошвы.

Алекс пролез боком.

За блоками дорога ещё метров сто шла прямо, потом сворачивала вниз к ручью. На другой стороне ручья стоял старый указатель. Краска облупилась, половина букв исчезла, но язык был уже другой.

Алекс не стал разбирать слова.

Он перешёл ручей по камням. Один камень качнулся, вода залилась в ботинок. Он выругался, удержался за ветку и вышел на другой берег.

Позади осталась Испания.

Впереди была Франция.

Никакого ощущения перехода не случилось. Не стало легче. Не стало страшнее. Просто дорога продолжалась между деревьями, а идти теперь снова нужно было пешком.

Алекс поправил рюкзак, сунул руку в карман и нащупал телефон.

Телефон был полностью заряжен: пока он ехал на «приусе», он держал его подключённым к зарядному устройству и почти не включал экран.

Не достал.

Он пошёл дальше, пока свет окончательно не ушёл из леса.

Первую ночь во Франции Алекс провёл под бетонной плитой старого водосброса.

Укрытие было плохое, но сил искать другое не осталось. Дорога ушла в темноту, деревья сомкнулись плотнее, ботинок всё ещё был мокрый после ручья, а плечи под лямками рюкзака начали гореть так ровно и зло, будто кто-то положил туда нагретые металлические полосы.

Водосброс был неглубокий. Две бетонные стенки, плита сверху, сухие листья в углу, узкая полоса воды по дну. Алекс пролез внутрь боком, снял рюкзак и сел, прижав колени к груди. Пахло мокрым камнем, землёй и старой тиной. Где-то рядом, совсем близко, в листьях шуршало что-то маленькое. Мышь, ящерица, птица — он не знал и не хотел знать.

Он достал телефон.

Экран осветил руки слишком ярко. Кожа на костяшках была сбита, под ногтями засохла грязь. Заряд — 97%. Сети не было.

Алекс несколько секунд смотрел на пустую строку связи.

Можно было написать Анне. Можно было набрать длинное сообщение, объяснить всё: Лиссабон, границу, Бадахос, Матео, карантин, Францию. Написать, что он идёт. Что он ещё жив. Что всё равно доберётся.

Он не написал.

Он уже знал, что будет потом: серый значок отправки, ожидание и пустой экран. Сейчас сил на это не было.

Алекс выключил звук, погасил экран и убрал телефон во внутренний карман. Потом достал атлас, но в темноте линии дорог сливались. Бумага шуршала слишком громко. Он сложил карту обратно и просидел так до утра, то проваливаясь на несколько минут, то просыпаясь от собственного движения.

Один раз ему показалось, что над плитой кто-то прошёл.

Шаги были лёгкие. Не военные. Не бег. Просто хруст листьев, остановка, ещё два шага.

Алекс задержал дыхание.

Снаружи кто-то вдохнул носом. Долго, с мокрым присвистом.

Потом листья снова хрустнули, и звук ушёл в сторону ручья.

До рассвета Алекс больше не спал.

Утро оказалось серым и холодным. Не мёрзлым, но уже другим: не испанская сухая пыль, не жар асфальта, а влажный воздух, от которого рубашка липла к спине. Алекс вылез из-под плиты, размял ноги и долго стоял, слушая лес.

Ничего.

Только птицы, вода внизу и далёкий гул главного перехода, который то появлялся, то пропадал за холмами.

Он пошёл по старой дороге.

Через час вышел к заброшенному санитарному посту. Вернее, к тому, что от него осталось: палатка без одной стенки, пластиковый стол, две перевёрнутые стойки с лентой, коробка одноразовых масок, размокшая от росы. На столе лежал бесконтактный термометр. Алекс поднял его, нажал кнопку. Экран не загорелся.

На доске висел лист под прозрачной плёнкой. Дождь затёк внутрь, чернила расплылись. Французского Алекс не знал, поэтому слова оставались для него пятнами и острыми чужими буквами; смысл приходилось угадывать по пиктограммам, стрелкам и тому, как всё было расставлено. Если перевести грубо, заголовок был такой: «ВРЕМЕННАЯ ПРОВЕРКА. ДОКУМЕНТЫ ПРИГОТОВИТЬ ЗАРАНЕЕ».

Ни людей, ни машин рядом не было.

Только за палаткой, у канавы, лежали три белых пластиковых стула. Все три были сломаны одинаково — спинки вывернуты назад, ножки торчали вверх.

Алекс не стал задерживаться.

К полудню дорога вывела его к ферме.

Дом стоял на склоне, в стороне от основной дороги. Каменный, низкий, с красной черепицей. На дворе — трактор, прицеп с синим тентом, штабель дров, открытый гараж. В гараже Алекс увидел велосипед.

Не детский, не спортивный, а дорожный: тёмная рама, багажник, широкое седло, сумка под рамой. На руле висел маленький насос.

Алекс остановился у ворот.

Он не хотел заходить. Не хотел снова становиться человеком, который берёт чужое и объясняет это дорогой. Но до ближайшего крупного города были десятки километров, до севера — сотни, а пешком он уже начал проигрывать.

Он вошёл во двор, держа руки на виду.

Из дома почти сразу вышел мужчина с ружьём.

Лет шестьдесят, может больше. Серый свитер, резиновые сапоги, лицо давно небритое. Он не кричал. Просто поднял ружьё и сказал что-то коротко, по-французски.

Алекс замер.

— Я не понимаю, — сказал он.

Мужчина повторил. Потом ткнул стволом вниз, к рукам.

Алекс понял. Медленно повернул ладони, потом закатал рукава до локтей. Мужчина смотрел не на лицо, а на кожу: кисти, запястья, сгибы локтей. И только потом чуть опустил ружьё.

Алекс достал атлас двумя пальцами, чтобы тот видел каждое движение. Открыл на странице, где север Франции был ещё далеко, и ткнул в дорогу.

— Север, — сказал он. — Норвегия.

Слово ничего не изменило.

Мужчина подошёл ближе, но держался так, чтобы между ними оставался трактор. Посмотрел на карту, нахмурился, потом взял с верстака огрызок карандаша. Перечеркнул жирную дорогу. Постучал по ней ногтем. Покачал головой.

Потом провёл кривую линию вдоль тонкой дороги, уходящей к каналу, и ткнул карандашом в велосипед.

Смысл был понятен: бери, уезжай, не задерживайся.

— Спасибо, — сказал Алекс.

Мужчина не ответил. Он снял с гвоздя запасную камеру, бросил её на землю рядом с велосипедом, потом так же бросил маленький набор ключей. Не в руки. На землю.

Алекс поднял вещи, закрепил рюкзак на багажнике и вывел велосипед со двора. Уже у ворот он обернулся.

Мужчина всё ещё стоял у трактора. Ружьё смотрело в землю, но палец оставался рядом со спуском.

Алекс кивнул.

Мужчина не кивнул в ответ.

Первые километры велосипед казался спасением. Потом — отдельной пыткой. Ноги, которые за последние дни привыкли только идти, не понимали нового движения. Колени ныли. Спина тянула. Рюкзак на багажнике всё время смещался вбок, и Алекс останавливался, поправлял ремни, снова ехал.

Но велосипед был тихим.

Это оказалось важнее удобства.

Он ехал по дороге вдоль канала. Вода стояла низко, зелёная, с плёнкой у берега. На другом берегу тянулись поля, редкие дома, линии деревьев. Иногда попадались машины, брошенные на обочине. Иногда — велосипеды, детские коляски, тележки из магазинов, будто люди в какой-то момент решили, что любое колесо лучше ног.

У одного моста стояла табличка. Французские слова Алекс не разобрал, но красная полоса, перечёркнутый силуэт человека и металлическая лента поперёк прохода объясняли достаточно: «ПЕРЕХОД ЗАКРЫТ». Рядом кто-то маркером написал ещё одну фразу. Её Алекс тоже не понял. Если бы понял, прочитал бы: «НЕ ВЕРЬТЕ ПОСТАМ».

Алекс не стал разбираться, каким постам.

После полудня дорога вывела его к небольшому городку.

Он увидел его не сразу. Сначала — водонапорную башню, потом крыши, потом зелёный крест аптеки над улицей. Колокольня была низкая, квадратная. На площади перед ней стояли столики кафе. У одного столика сидели трое.

Алекс остановился за углом дома и посмотрел.

Трое не разговаривали. Двое сидели прямо, положив руки на колени. Третий склонился над пустой чашкой. На расстоянии они могли быть просто уставшими людьми, которым больше некуда идти. Так теперь часто и было: самое опасное сначала выглядело обычным.

По улице прокатился пластиковый пакет.

Один из сидящих поднял голову.

Алекс не пошевелился.

Пакет зацепился за ножку стула, зашуршал. Мужчина у пустой чашки медленно повернулся к нему и ударил ладонью по столику. Один раз. Потом ещё. Не сильно, будто проверял, откуда идёт звук.

Алекс отступил назад, к велосипеду.

И в этот момент телефон ожил.

Сначала он завибрировал во внутреннем кармане. Резко, как насекомое под тканью. Алекс прижал ладонь к груди, но было поздно: экран загорелся, и из кармана раздался короткий, режущий сигнал.

Он был уверен, что выключил звук.

Оповещение сработало поверх настроек.

Алекс вытащил его. На экране висело красное окно. Текст был по-французски; Алекс не разобрал фразы, но формат был понятен без слов: государственное предупреждение, приказ, опасность. Если перевести, там было:

«ЭКСТРЕННОЕ ОПОВЕЩЕНИЕ. ОСТАВАЙТЕСЬ В УКРЫТИИ. НЕ ПРИБЛИЖАЙТЕСЬ К ЗАРАЖЁННЫМ. НЕ ОТКРЫВАЙТЕ ДВЕРИ».

Сигнал повторился.

На площади сразу повернулись три головы.

Алекс большим пальцем давил на боковую кнопку, потом на экран, потом снова на кнопку. Руки стали чужими, слишком грубыми для маленьких значков. Оповещение не исчезало. В углу появилась одна слабая полоска сети.

Новых сообщений от Анны не было.

Это он успел увидеть тоже.

Трое у кафе поднялись почти одновременно.

Стулья заскребли по плитке. Один упал. Мужчина с пустой чашкой двинулся первым. Он шёл неровно, но быстро набирал скорость, и рот у него открывался шире с каждым шагом, пока лицо не стало просто дырой с глазами над ней.

Сигнал прозвучал в третий раз.

Из аптеки ударили по стеклу изнутри.

Алекс сунул телефон в карман, схватил велосипед и побежал рядом с ним, не пытаясь сразу сесть. Переднее колесо прыгало по камням, рюкзак бил по багажнику. Сзади послышался грохот — кто-то опрокинул столик. Потом другой звук: быстрые босые шаги по плитке.

Он вскочил на седло на ходу.

Педаль провернулась пусто, потом цепь поймала зубья, и велосипед рванул вперёд.

Алекс не смотрел назад.

Улица пошла вниз. Слева мелькнула булочная с выбитой витриной, справа — почта, двери которой были забиты досками изнутри. На окнах висели одинаковые листы с официальной рамкой. Алекс не читал их, но такие листы в любой стране означали одно и то же: «ЗАКРЫТО ДО РАСПОРЯЖЕНИЯ». Один лист оторвался наполовину и бился о стекло.

Сзади кто-то завизжал.

Не от боли. От звука.

Телефон снова завибрировал в кармане, но сигнала уже не было. Только короткие удары в грудь, один за другим. Может, оповещение повторялось. Может, пришли старые уведомления. Может, сеть пыталась вернуть ему мир по кускам, не понимая, что сейчас это может его убить.

В конце улицы стояло серое здание с широкими металлическими воротами. Над воротами висела вывеска с двумя французскими словами. Алекс не понял её; смысл дошёл уже внутри, по запаху кислого винограда и рядам металлических ёмкостей: винный кооператив. Одна створка была приоткрыта.

Алекс свернул туда.

Заднее колесо занесло на песке. Он едва удержался, плечом ударился о край ворот и влетел внутрь вместе с велосипедом. В помещении было темно и прохладно. Пахло кислым виноградом, пылью и железом. Справа высились круглые металлические ёмкости, слева стояли пластиковые ящики, сложенные до потолка.

Алекс бросил велосипед, схватился за створку ворот и потянул.

Металл пошёл с визгом.

Снаружи на этот звук ответили сразу.

Первый больной ударился в ворота, когда щель оставалась ещё шириной с ладонь. Алекс увидел пальцы — грязные, ободранные, слишком быстрые. Они вцепились в край створки. Он ударил по ним ногой. Один палец хрустнул, но рука не ушла.

Второй удар пришёлся выше. Ворота дрогнули.

Алекс навалился всем телом.

Створка наконец дошла до упора. Он нашёл засов, поднял его, но тот не хотел входить в паз. Снаружи били уже трое или четверо. Металл выгибался внутрь короткими толчками. Где-то у пола кто-то скрёб ногтями по бетону, пытаясь найти щель.

Засов вошёл.

Алекс отступил, поскользнулся на чём-то липком и сел прямо на пол.

Ворота дрожали.

Он вытащил телефон.

Экран всё ещё горел. Красное окно висело поверх всего. Алекс держал кнопку выключения, пока пальцы не заболели. Наконец экран потемнел.

В темноте сразу стало слышно, как он дышит.

И как снаружи дышат другие.

Не вместе. Не в один ритм. Кто-то хрипел у самой щели. Кто-то бил ладонями по металлу редко, с паузами, будто забывал, зачем пришёл, и вспоминал только тогда, когда внутри шевелился Алекс.

Он сидел на полу между велосипедом и ящиками, прижимая телефон к груди. Перед тем как экран погас, он успел увидеть в углу одну слабую полоску сети.

Новых сообщений всё равно не было.

Алекс убрал телефон в карман, подтянул к себе велосипед и пополз глубже в помещение, туда, где ряды металлических ёмкостей уходили в темноту. Колесо тихо щёлкало спицами. Он остановил его рукой.

Снаружи ворота ударили ещё раз.

Потом ещё.

Потом тише.

Алекс нашёл между ящиками узкий проход, протиснулся туда и сел, закрыв велосипед собой, будто тот тоже мог испугаться и выдать его.

Глаза привыкали медленно.

Сначала он видел только чёрные круги ёмкостей. Потом — лестницу на маленькую площадку, шланги на стене, разбитую бутылку у стока. Потом — следы на пыльном полу.

Не его.

Следы были свежие. Узкие, человеческие. Они шли от дальнего ряда ящиков к служебной двери и обратно.

Алекс перестал дышать так громко.

В глубине кооператива что-то очень тихо скрипнуло.

Алекс сидел неподвижно.

Скрип повторился.

Не снаружи. Не ворота. Где-то за рядами ёмкостей, там, где темнота была плотнее и пахла не виноградом, а мокрой тряпкой.

Потом появился свет.

Тонкая жёлтая полоска легла на пол, дрогнула, ушла вверх по круглому боку металлической ёмкости. Это был не фонарь в руке — скорее лампа за дверью, открытой совсем чуть-чуть.

Алекс медленно опустил ладонь на переднее колесо велосипеда. Спицы всё ещё чуть звенели после падения.

Дверь в глубине раскрылась шире.

Из служебного помещения вышла женщина.

Сначала Алекс увидел только рабочий фартук, тёмный, испачканный у живота. Потом — резиновые сапоги. Потом руки. Плечи у женщины ушли вперёд, локти смотрели в стороны, и из-за этого руки казались слишком длинными. Пальцы были разбиты до мяса, будто она долго скребла ими по бетону или по металлу. На груди болтался пластиковый пропуск. Фото на нём осталось человеческим: круглое лицо, короткие волосы, улыбка.

Женщина из пропуска и та, что стояла сейчас между ёмкостями, уже не совпадали.

Она не бросилась сразу.

Она подошла к стене, где висели шланги, взяла один, уронила, подняла снова. Движения были знакомые, рабочие, но сломанные. Взять шланг. Проверить вентиль. Поднести к ёмкости. Только она всё путала: поднесла конец шланга ко рту, вдохнула через него, поморщилась и бросила на пол.

Шланг ударил по бетону.

Снаружи ворота ответили глухим ударом.

Женщина повернула голову к звуку.

Поворачивала долго. Сначала лицо, потом плечи, потом весь корпус. Глаза у неё были открыты, но смотрели не туда, где находился звук, а чуть выше, в темноту. Нижняя губа распухла и треснула посередине. Из трещины тянулась тонкая тёмная нитка.

Алекс не дышал.

С теми, кто бежал за ним по улице, всё было проще. Увидели — бросились. Услышали — побежали. Эта стояла в нескольких метрах и делала вид, что всё ещё занята делом.

Колесо велосипеда тихо повернулось под его ладонью.

Один щелчок втулки.

Женщина застыла.

Она не посмотрела на него сразу. Сначала наклонила голову, потом приоткрыла рот и сделала короткий вдох. Воздух прошёл через горло с мокрым звуком. Её плечи поднялись.

Алекс отпустил колесо и очень медленно потянул велосипед на себя.

Педаль задела пластиковый ящик.

Тот сдвинулся на сантиметр.

Женщина ударила ладонью по ближайшей металлической ёмкости.

Глухой удар прокатился по помещению и отозвался в груди. Снаружи сразу завыли. Не хором, а разными голосами, в разных местах у ворот.

Женщина ударила ещё раз.

Теперь она смотрела прямо в проход между ящиками.

Алекс схватил первый попавшийся предмет — пустую бутылку без этикетки — и бросил влево, под лестницу.

Бутылка разбилась.

Женщина сорвалась туда так быстро, что ящики под лестницей разлетелись раньше, чем Алекс успел увидеть её движение целиком. Она врезалась плечом в пластик, упала на колено и сразу же поднялась, уже царапая воздух перед собой.

Алекс поднялся, прижал велосипед к боку и пошёл в противоположную сторону, к служебной двери. На секунду захотелось бросить его здесь, но без велосипеда он снова становился пешим человеком на чужой дороге.

Ноги хотели сорваться сами, но бег превратил бы велосипед в грохочущую железяку.

Дверь, из которой вышла женщина, вела в маленький коридор. Там горела аварийная лампа, слабая, жёлтая. На стене висел план здания под стеклом. Под ним — ряд крючков с ключами. Пол был в пыли, но вдоль стены виднелась свежая полоса, как от подошвы или от волочащейся ноги.

Алекс взял ключи все сразу.

Связка звякнула.

Женщина за ёмкостями издала короткий звук — не крик, скорее кашель, в котором было слишком много слюны.

Алекс сунул ключи в карман и открыл первую дверь.

За ней оказалась кладовая: швабры, коробки, пустые канистры.

Вторая дверь вела в туалет.

Третья была заперта.

Он вставил первый ключ. Не тот. Второй. Не тот. Снаружи в помещении снова ударили по металлу. Один раз. Другой. Быстрее.

Третий ключ повернулся.

Алекс открыл дверь и сразу понял, что это офис.

Стол, стул, шкаф с папками, маленький холодильник. На подоконнике — кружка с засохшим чаем. На стене висела карта района, вся в красных и синих линиях. Французские названия ничего ему не говорили, но дороги, каналы и железная дорога были нарисованы ясно. В углу кто-то обвёл толстым маркером участок вдоль канала и поставил стрелки на север.

Алекс сорвал карту со стены вместе с кнопками.

В шкафу нашёл светоотражающий жилет, пачку батареек, старый складной нож и две упаковки сухого печенья. Не стал разбирать, что пригодится. Просто сгреб всё в рюкзак и затянул молнию.

В соседней комнате что-то упало.

Потом по коридору прошли шаги.

Женщина больше не бежала. Она шла. Быстро, неровно, ударяясь плечом о стену. Каждый шаг сопровождался влажным вдохом.

Алекс увидел вторую дверь в офисе. Узкую, серую, с маленьким окном из матового стекла. За стеклом был дневной свет.

Он дёрнул ручку.

Закрыто.

Ключи.

Связка снова звякнула, и на этот звук женщина ударила в косяк снаружи. Не вошла, но ладонь показалась в проёме. Пальцы загребли воздух, оставили на белой краске четыре бурые полосы.

Алекс нашёл нужный ключ только с пятой попытки.

Дверь открылась во двор.

Он выкатил велосипед наружу, вышел следом боком и сразу развернулся, чтобы закрыть дверь. Женщина ударилась в неё изнутри, когда щель оставалась ещё с ладонь. Матовое стекло треснуло. Через трещину показался один глаз, мутный, неподвижный, не моргающий.

Алекс захлопнул дверь.

Ключ повернулся тяжело.

Он не стал проверять, выдержит ли замок.

Двор оказался задним проездом между кооперативом и длинным кирпичным сараем. Здесь стояли пустые пластиковые ящики, два поддона, заржавленный погрузчик и ряд бочек под навесом. За сараем уходила узкая грунтовая дорога. Она была заросшая, но на велосипеде пройти можно.

Алекс сел не сразу.

Сначала он достал уже тёмный телефон, завернул его в дождевик и убрал глубоко в рюкзак, между печеньем и картой.

Ему хотелось держать телефон под рукой, но после городка любое включение стало не связью, а шумом.

Он выехал со двора, пригнув голову.

Сзади, за стеной кооператива, женщина снова ударила по двери. Один раз. Потом ещё. Ответили ворота впереди — глухими ударами с улицы. Звук пошёл по стенам и долго не отпускал, даже когда Алекс уже крутил педали.

Грунтовая дорога вывела к каналу.

Алекс ехал медленно, почти без звука. Ветер шёл навстречу. Новая карта торчала из-под ремня рюкзака, и угол бумаги бил его по спине. Он остановился только через несколько километров, когда городок исчез за деревьями и вместо домов остались поля, вода и длинная полоса неба.

Там, под мостом для тракторов, он впервые позволил себе открыть рюкзак.

Телефон лежал в дождевике холодным прямоугольником.

Алекс не включил его.

Он достал карту, разгладил на колене и долго смотрел на линии. Не читал названий. Просто искал направление, мосты, места, где канал пересекал железную дорогу, маленькие дороги без толстых красных обозначений. Ногтем отметил поворот, который уводил дальше к северу, свернул карту, убрал её в атлас и снова поехал.

К вечеру начался дождь.

Мелкий, частый, без грозы. Он не шумел, а покрывал всё тонкой холодной сеткой. Дорога стала мягкой. Колёса оставляли в грязи две узкие линии. Алекс ехал, пока пальцы на руле не начали неметь, потом остановился у старого автобусного навеса.

Навес был стеклянный. Две панели разбиты, третья держалась на трещинах. На скамейке лежали чужие вещи: детский плащ, пакет с лекарствами, раскрытая книга с набухшими страницами. Рядом на земле стояла переноска для кошки. Пустая. Дверца открыта.

Алекс убрал вещи в угол, насколько мог аккуратно, и сел.

Дождь стекал по стеклу тонкими дорожками. За полем, далеко, работала сирена. Не выла непрерывно, как в Бадахосе, а подавала короткие сигналы через равные промежутки. Может, пост. Может, завод. Может, просто автоматика, которую никто не отключил.

Он достал печенье из кооператива, съел два сухих квадрата и запил водой. Потом всё-таки вынул телефон из дождевика.

Не включил.

Просто держал в ладони.

Он почти включил телефон, чтобы проверить, нет ли хоть чего-нибудь. Не включил. Если сообщение от Анны было, оно никуда не денется. Если не было, он не хотел узнавать это под дождём.

Алекс убрал телефон обратно.

Ночь опускалась на поля.

Сирена продолжала работать.

Через некоторое время с той стороны, откуда шёл звук, раздались первые крики.

Финский пункт приёма оказался ледовой ареной.

Анна поняла это не сразу. Снаружи здание выглядело как обычный спортивный комплекс: низкая коробка из серого металла, стеклянный вход, флаги у парковки, дорожка для инвалидных колясок, автоматы с водой за дверями. Только парковка была забита автобусами, санитарными машинами, армейскими грузовиками и легковушками, брошенными без всякого порядка. На одном автомобиле багажник оставили открытым. Внутри лежали детские лыжи, две подушки и клетка для хомяка. Хомяка не было.

У входа людей снова посчитали.

Не по именам — по головам.

Документы проверяли уже потом, в тёплом тамбуре, где на полу лежали резиновые коврики с серой жидкостью. Людей просили наступать обеими ногами, поднимать руки, показывать ладони, шею, лицо. Не раздевали. Не грубили. Всё делали быстро и почти вежливо, но эта вежливость не успокаивала. Она просто означала, что здесь ещё хватает сил говорить нормальным голосом.

Анна закатала рукава.

Медсестра в прозрачном щитке посмотрела на кожу, провела фонариком по запястьям, задержалась на красной полосе от старого браслета.

— Пластик, — сказала Анна по-английски. — Сортировка. Россия.

Медсестра кивнула так, будто слышала это уже много раз, поставила на карточке Анны синюю точку и махнула дальше.

За тамбуром начинался белый зал.

Лёд закрыли толстыми резиновыми матами. По краям всё равно тянуло холодом, и воздух над полом казался ниже, чем должен быть. На трибунах сидели люди. На площадке стояли раскладушки, столы, коробки с одеялами, пластиковые контейнеры с масками и перчатками. Над центральным кругом висел куб с табло. На нём всё ещё светились цифры старого матча: хозяева — 3, гости — 2, время — 00:17.

Семнадцать секунд до конца.

Табло никто не выключил.

Анну с их группой провели в сектор у борта, где раньше, наверное, сидели запасные игроки. Скамейки убрали, вместо них поставили раскладушки. На стекле, защищавшем зрителей от шайбы, маркером написали номера групп. Норвежскую миссию поставили рядом с семьями из Эстонии, двумя шведскими инженерами и финской женщиной с тремя детьми, которая всё время пересчитывала рюкзаки.

— Ночуем здесь? — спросила Ингрид.

Посол попытался ответить, но только закашлялся.

Голос у него сел ещё на границе. Сначала он говорил хрипло, потом шёпотом. Теперь каждое слово давалось ему так, будто горло ободрали наждачной бумагой.

Бьёрн снял ботинки, поставил их под раскладушку и посмотрел на табло.

— Если это счёт, я рад за хозяев.

Ингрид села рядом, держа сумку с документами на коленях.

— Если это время, нам осталось семнадцать секунд.

— Тогда я потрачу их на носки.

Он достал из кармана пару сухих носков, развернул, понюхал и удовлетворённо кивнул.

Оскар почти улыбнулся.

Анна увидела это и поняла, что теперь замечает даже такие маленькие вещи. Улыбка ребёнка стала событием. Глоток воды — удачей. Розетка — ресурсом. Закрытая дверь — угрозой или спасением, в зависимости от того, с какой стороны ты стоишь.

Телефоны просили заряжать по очереди.

У стены поставили длинный стол с удлинителями. Над ним висел лист на финском, шведском и английском: «ПЯТНАДЦАТЬ МИНУТ НА УСТРОЙСТВО». Рядом стоял волонтёр лет двадцати с кухонным таймером. Он заводил его каждому, кто подключал телефон, и, когда таймер звонил, мягко просил освободить место.

Анна подключила свой телефон на семь минут.

Больше не выдержала.

Она всё время смотрела на экран, хотя знала, что это ничего не изменит. Связь прыгала: одна полоска, пусто, одна полоска, снова пусто. От матери новых сообщений не было. От Алекса — тоже. Последним в чате всё ещё стояло старое:

«Выезжаем. Береги заряд. Вега».

Анна не стала писать.

Она выключила экран и уступила место женщине с разбитой переноской, из которой торчал ошейник.

Волонтёры разносили суп.

Не в тарелках — в бумажных стаканах. Суп был горячий, солёный, с кусками картофеля и чем-то похожим на мясо. Люди брали его обеими руками, грели пальцы, пили, обжигались и всё равно не ждали, пока остынет.

Оскар держал стакан перед собой и смотрел на пар.

— Пахнет школой, — сказал он.

— Какой школой? — спросила Сольвейг.

— Не знаю. Просто школой.

Сольвейг прикоснулась губами к его волосам.

Анна ела медленно. После первых ложек желудок сжался, будто не поверил, что еда настоящая. Она заставила себя допить до конца. Нужно было держаться на ногах. Нельзя было превращаться в человека, которому всё равно, что происходит вокруг.

У дальнего борта стояла прозрачная перегородка из плёнки.

За ней был медицинский сектор.

Туда заводили тех, кто кашлял, у кого шла кровь из носа, кто не мог ответить на вопросы или отвечал слишком медленно. Иногда человека выводили обратно с зелёной наклейкой. Иногда не выводили. Плёнка висела внахлёст, и через неё всё выглядело расплывчато: белые рукава, тени, поднятые руки, свет фонарей, силуэты на стульях.

Анна старалась туда не смотреть.

Потом всё равно посмотрела.

Внутри сидел мужчина в коричневой куртке. Лет сорок. Обычный. Усталый. Руки на коленях. Голова чуть опущена. Перед ним стояла врач и что-то говорила, наклонившись ближе. Мужчина не отвечал. Только медленно поворачивал ладони вверх и вниз, будто проверял, его ли это руки.

Анна отвернулась.

— Ты видела? — спросила Ингрид.

— Что?

— У него лицо.

Анна не хотела смотреть снова, но посмотрела.

Мужчина поднял голову.

Лицо было очень бледное. Не больнично-бледное, не от усталости. Словно из кожи ушла вся тёплая часть цвета, оставив только серый тон вокруг губ и глаз. На фоне прозрачной плёнки он казался не человеком за перегородкой, а фотографией, которую слишком долго держали на солнце.

Врач отступила на шаг.

Мужчина улыбнулся.

Не широко. Почти вежливо.

Потом ударил лбом в пластиковую перегородку.

Плёнка вздрогнула.

Люди рядом с медицинским сектором повернулись.

Врач подняла руки, сказала что-то спокойным голосом. Второй медик подошёл сбоку. Мужчина ударил ещё раз. На этот раз сильнее. Лоб оставил на плёнке тёмное влажное пятно.

Охранник у входа в сектор шагнул внутрь.

— Сидим, — сказал кто-то по-английски. — Не встаём.

Эту фразу повторили на финском, потом на русском, потом на норвежском.

Люди всё равно начали вставать.

Мужчина в коричневой куртке вдруг перестал биться. Он отступил, опустил голову и замер. Врач тоже замерла. В этом было что-то хуже крика: все ждали следующего движения и не знали, откуда оно придёт.

Следующее движение пришло не от него.

За плёнкой, справа, женщина на стуле согнулась пополам и упала на пол. Медик бросился к ней. Мужчина в коричневой куртке повернулся на звук так резко, что Анна увидела движение даже через мутную плёнку. Он оказался возле медика в два шага.

Крик был коротким.

Не киношным. Не длинным. Просто звук человека, который ещё не успел понять, что с ним сделали.

Медик упал на бок.

Плёнка дёрнулась, когда охранник схватил мужчину сзади. В ту же секунду женщина, упавшая со стула, поднялась на четвереньки. Слишком быстро. Голова у неё висела вниз, волосы закрывали лицо. Потом она прыгнула на второго медика, не вставая на ноги полностью, как животное из-под стола.

Теперь закричали уже снаружи сектора.

Сначала один человек. Потом сразу много.

— К выходу не идти! — крикнул волонтёр у зарядного стола.

Его почти не услышали.

Люди поднялись волной. Кто-то схватил ребёнка, кто-то сумку, кто-то только телефон, забыв обувь у раскладушки. Стаканы с супом падали на маты. Горячая жидкость растекалась по резине, пар поднимался над ногами.

Анна схватила папку и повернулась к Сольвейг.

— Оскар!

— Он здесь!

Мальчик стоял между ними, прижимая к груди ингалятор. Он не плакал. Он смотрел на плёнку.

Там теперь было несколько теней.

Охранник выскочил из медицинского сектора спиной вперёд, упал, поднялся на локтях. Из-под плёнки за ним вылезла рука. Пальцы ухватились за его ботинок. Он ударил ногой, сорвал ботинок с ноги и пополз дальше уже в одном носке.

Бьёрн сказал:

— Все за мной.

И пошёл не к главным дверям, куда уже давила толпа, а вдоль борта, к маленькой калитке для игроков.

— Откуда ты знаешь? — спросила Ингрид.

— Я старый. Я видел раздевалки.

Он не шутил.

Калитка скрипнула, но открылась. За ней был узкий проход между бортом и стеной. Там пахло резиной, потом и старой водой из холодильной системы. Бьёрн шёл первым в носках, ботинки держа в руке. Посол закашлялся и отстал на несколько шагов. Анна взяла его под локоть. Он хотел возразить, но голоса не было.

Сзади рухнула стойка с удлинителями.

Свет моргнул.

На секунду весь белый зал стал чёрным.

В темноте люди звучали иначе. Не как толпа, а как множество отдельных тел: шаги, хрипы, падения, удары коленей о маты, детский визг, чужое дыхание у самого уха. Потом включились аварийные лампы, красные, низкие, и зал стал похож на помещение под водой.

Анна оглянулась.

Плёнка медицинского сектора уже висела оборванными полосами. Через неё выбегали люди — не все заражённые, не все здоровые. Отличить было невозможно. Кто-то держал руку на шее, кто-то хромал, кто-то просто бежал, ничего не видя перед собой. Мужчина в коричневой куртке стоял посреди площадки и поворачивал голову от звука к звуку. На его лице уже не было улыбки.

Один из бегущих задел его плечом.

Мужчина схватил его за затылок и ударил лицом о борт.

Анна отвернулась слишком поздно.

Они вошли в коридор раздевалок.

Двери там были синие, одинаковые. На каждой — номера команд и маленькие таблички, которые Анна не успевала читать. Бьёрн открыл первую. Внутри были лавки, крючки, душевые, запах мокрой формы. Тупик.

Вторая дверь вела в склад.

Третья — к лестнице.

— Наверх нельзя, — сказала Ингрид.

— Почему?

Сверху донёсся топот.

— Поэтому.

Они побежали дальше по коридору.

Оскар начал кашлять.

Сольвейг сразу остановилась, но Анна толкнула её вперёд.

— Не здесь.

— Ему нужен вдох.

— За дверью.

Они свернули в технический проход. Там было тесно. Трубы шли вдоль стены, под потолком гудела вентиляция. В конце прохода горела зелёная лампа аварийного выхода.

Дверь оказалась заперта.

Бьёрн дёрнул ручку.

— Конечно, — сказал он.

Иногда его спокойствие раздражало бы. Сейчас оно удерживало людей от крика.

Ингрид уже рылась в сумке с документами.

— Что ты ищешь? — спросила Анна.

— Ничего полезного.

Она достала металлическую ручку, просунула в щель между дверью и косяком, попыталась отжать язычок. Ручка согнулась.

За спиной в коридоре хлопнула дверь.

Кто-то вышел из раздевалки.

Не побежал. Пошёл.

Шаги были босые и мокрые.

Анна почувствовала запах раньше, чем увидела человека. Кислый, телесный, с железом. Посол обернулся, поднял руку, показывая всем молчать.

Оскар закашлял снова.

Звук получился маленький, но в техническом проходе он ударил по трубам.

Шаги остановились.

Сольвейг прижала ингалятор к губам сына. Один вдох. Второй. Мальчик пытался кашлять тихо, но организм не понимал правил.

Из-за угла показалась женщина в форме волонтёра.

На ней всё ещё был жёлтый жилет. Одна рука висела неправильно. Лицо было бледное, с серыми пятнами у рта. Она посмотрела на них, потом на зелёную лампу, потом снова на них. На груди у неё болтался бейдж с улыбающейся фотографией.

Бьёрн бросил в неё ботинок.

Не сильно. Точно.

Ботинок ударил по трубе рядом с её головой и упал в сторону. Женщина метнулась к звуку. Ударилась плечом о стену, развернулась, вцепилась пальцами в трубу и начала трясти её, будто труба была живой.

Ингрид тем временем снова ударила ручкой в замок.

Ручка сломалась.

Дверь не открылась.

Анна увидела на стене красный пластиковый короб. Под ним была надпись на финском и маленькая схема: разбить крышку, потянуть рычаг.

Она ударила короб локтем.

Пластик треснул не сразу. Второй удар отдался болью до плеча. На третьем крышка лопнула. Анна потянула рычаг вниз.

Аварийная дверь щёлкнула.

Открылась не наружу, а внутрь.

Это едва не погубило их.

Посол успел схватить край и потянуть на себя. Ингрид протиснулась первой, потом Сольвейг с Оскаром, потом Анна. Бьёрн отступал последним, уже без одного ботинка.

Женщина в жилете отпустила трубу и бросилась к ним.

Посол захлопнул дверь.

Она ударилась в неё всем телом. Потом ещё раз. Дверь дрожала, но держалась.

Они оказались на улице, в узком дворе между ареной и хозяйственным корпусом.

Шёл дождь.

Не сильный, но холодный. Он сразу прибил волосы ко лбу и сделал асфальт чёрным. У мусорных контейнеров стояли двое финских солдат. Один курил, второй говорил по рации. Увидев людей из аварийного выхода, они подняли оружие.

— Назад! — крикнул один по-английски.

— Там заражённые! — сказала Анна.

Солдат не опустил оружие.

— Руки!

Все подняли руки.

Даже Оскар поднял одну, второй держась за ингалятор.

Дверь за их спинами снова ударили изнутри.

Солдат с рацией посмотрел на дверь, потом на них. Лицо у него было мокрое от дождя, и Анна на секунду подумала, что он совсем мальчик.

— К стене. По одному.

— Ребёнку нужен врач, — сказала Сольвейг.

— К стене.

Сольвейг открыла рот, но Анна взяла её за руку.

— Делай.

Их поставили лицом к стене хозяйственного корпуса. Осмотрели руки, шею, лица. Посол закашлялся так сильно, что один солдат отступил на шаг и поднял автомат выше.

— У него горло, — сказала Анна. — Он говорил весь день.

— Молчать.

Посол поднял ладони выше.

Из арены донёсся длинный глухой звук, как если бы внутри опрокинули трибуны.

Потом закричали уже у главного входа.

Солдат с рацией сказал что-то по-фински. Второй выругался.

Они больше не знали, кого держать под прицелом: людей у стены или то, что происходило внутри белого зала.

Решение принял не офицер.

Из-за угла хозяйственного корпуса вышла женщина в синем плаще. На ней не было каски, только вязаная шапка и медицинская маска, спущенная под подбородок. В руках — планшет и связка ключей. Она посмотрела на Анну, на Оскара, на посла, на дверь, которая снова дрогнула за их спинами.

— Этих в северный автобус, — сказала она по-английски.

— Проверка не закончена, — ответил солдат.

— Через пять минут здесь не будет проверки.

Солдат хотел возразить, но из главного входа арены выбежал человек без куртки. За ним ещё двое. Потом толпа.

Женщина в синем плаще схватила Оскара за плечо, развернула к себе, быстро посмотрела ему в глаза.

— Дышишь?

Он кивнул.

— Тогда бежишь.

Она повела их вдоль стены к служебным воротам.

За воротами стояли автобусы.

Не те, на которых они приехали. Меньше, старше, с запотевшими окнами. На первом лобовое стекло пересекала трещина. На втором не было таблички. У третьего дверь держали открытой вручную, потому что механизм не работал.

— Северный коридор! — кричал мужчина у автобусов. — Только отмеченные группы! Без багажа! Без багажа!

Слова сразу стали ложью.

Люди не бросали багаж. Они тащили чемоданы, сумки, пакеты, клетки, свёрнутые одеяла. Один мужчина пытался занести в автобус микроволновку. Водитель молча вырвал её у него из рук и поставил на асфальт.

Анна поднялась в третий автобус.

Внутри уже сидели люди. Мокрые, бледные, злые от страха. Кто-то сразу спросил, есть ли у них отметка. Никто не ответил. Сольвейг протиснулась к середине салона и посадила Оскара у окна. Ингрид села рядом с проходом, сумку поставила на колени. Бьёрн поднялся последним, в одном ботинке и одном мокром носке.

— Второй я всё равно не любил, — сказал он.

Водитель захлопнул дверь вручную.

Автобус не сразу тронулся.

Снаружи люди били ладонями по стеклу. Не заражённые. Обычные. Те, кто не успел попасть внутрь. Женщина с переноской прижимала к стеклу паспорт. Мужчина в серой куртке показывал на ребёнка у себя за спиной. Солдат отталкивал их от двери, но без злости, почти устало.

Анна увидела через окно волонтёра с таймером у зарядного стола.

Он стоял на парковке, один, без куртки. В руке всё ещё держал кухонный таймер. Таймер звенел. Волонтёр смотрел на него и не понимал, что делать.

Потом из дверей арены выбежал мужчина в коричневой куртке.

Тот самый.

Теперь его лицо было не бледным, а мокрым от крови. Он остановился под дождём, повёл головой и бросился не к ближайшим людям, а к звону.

К волонтёру.

Автобус дёрнулся.

Анна не увидела, чем это закончилось.

Они выехали с парковки через боковые ворота. За спиной остались белый зал, красные аварийные лампы, люди у главного входа и табло с семнадцатью секундами до конца.

Никто в автобусе долго не говорил.

Оскар дышал ровнее после ингалятора. Сольвейг держала его обеими руками, как в первые минуты после рождения, когда мать ещё не верит, что ребёнок отделился от неё и может исчезнуть. Ингрид смотрела в окно. Посол сидел, закрыв глаза, и держал пальцы на горле. Бьёрн снял оставшийся ботинок, поставил его рядом с босой ногой и сказал очень тихо:

— Теперь у меня симметрия.

На этот раз никто не улыбнулся.

Ночь за окном была северная, светлая по краям и чёрная внутри леса.

Автобус шёл без фар почти десять минут, только с маленькими габаритными огнями. Потом водитель включил ближний свет, и дорога появилась перед ними узкой мокрой полосой.

Через час они остановились у придорожного склада.

Там им раздали сухие носки, воду и новые маски. Не всем хватило. Анна взяла одну пару носков и отдала Бьёрну. Он хотел отказаться, но она просто положила их ему на колени.

— Это приказ? — спросил он.

— Да.

— Тогда дипломатия снова работает.

Утром их пересадили ещё раз.

Теперь без объявлений. Человек в синем плаще, та самая женщина из двора арены, прошла по салону с планшетом и карандашом. У планшета треснул экран, но она всё равно отмечала фамилии.

— Норвежские граждане и семьи, — сказала она. — Северный маршрут. Остальные — ждать следующей группы.

Анна поднялась.

Ингрид тоже.

Посол попытался сказать что-то женщине в плаще, но вместо слов вышел только хрип.

Она посмотрела на него и записала его фамилию без вопроса.

— Вы тоже.

— Почему? — спросила Ингрид.

Женщина даже не подняла головы.

— Потому что если я начну объяснять, автобус уйдёт без вас.

Это был первый честный административный ответ за всё время.

Новый автобус был почти пустой.

На сиденьях лежали одеяла. У водителя на панели стояла бумажная чашка с кофе, давно холодным. На лобовом стекле скотчем приклеили лист: «СЕВЕР». Анна прочитала английскую подпись ниже и только тогда поняла, что слово на финском над ней означает то же самое.

Когда автобус тронулся, она достала телефон.

Связи не было.

Она открыла чат с матерью и не стала писать. Потом открыла чат с Алексом. Старое сообщение всё ещё лежало последним, как маленький кусок прежнего мира:

«Выезжаем. Береги заряд. Вега».

Анна выключила экран.

За окном шёл лес.

Не российский, не финский, не норвежский — просто лес, одинаково чужой, если ты не знаешь, кто ждёт тебя на другой стороне.

После финской границы дорога перестала быть маршрутом.

Её больше не рисовали на карте. Её объявляли кусками: до следующего пункта, до следующей школы, до следующего вокзала, до места, где есть вода, связь, переводчик, врач, топливо. Никто не говорил «дальше всё понятно». Даже люди в форме перестали делать вид, что знают весь путь целиком.

Анна запоминала не названия, а помещения.

Спортивный зал с синими матами у стены, где пожилые люди спали под баскетбольными кольцами. Школьную столовую, в которой на столы поставили коробки с бананами, а дети ели их молча, будто это лекарство. Зал ожидания маленькой станции, где табло работало, но показывало только слово «ОТМЕНЕНО» на трёх языках. Коридор муниципального центра, заставленный кроватями, между которыми ходили волонтёры в шерстяных носках поверх бахил.

Порядок ещё существовал.

Он просто уменьшался.

Сначала у каждого была группа, номер, карточка, направление. Потом карточки намокли, номера перестали совпадать со списками, а направления стали менять карандашом прямо на полях. Люди не спорили с этим так громко, как в Москве. Они стояли тише, но глаза у них были такие же.

Анна всё ещё держала папку со списками, хотя официального смысла в ней становилось всё меньше.

Посол потерял голос окончательно. Он говорил шёпотом и всё время пил воду маленькими глотками. Ингрид носила сумку с документами так, будто в ней лежали не бумаги, а чьи-то органы. Сольвейг перестала отходить от Оскара дальше чем на два шага. Бьёрн однажды исчез на сорок минут и вернулся с пакетом яблок, двумя парами сухих носков и банкой кофе.

— Не спрашивайте, — сказал он.

— Мы и не собирались, — ответила Ингрид.

— Тогда я разочарован.

Оскар улыбнулся. Совсем чуть-чуть, но Сольвейг увидела и сразу отвернулась, будто улыбка сына была слишком хрупкой, чтобы смотреть на неё прямо.

Вечером второго дня их привезли в портовый город.

Анна не поняла его названия. Таблички за окнами автобуса мелькали быстро, да и усталость уже съедала буквы раньше, чем глаза успевали собрать их в слово. Она видела только мокрые улицы, низкие дома, витрины с погашенным светом, очередь у аптеки и людей у банкомата, который давно ничего не выдавал. На дверях магазина висела бумага с аккуратным текстом. Рядом кто-то приклеил вторую, написанную от руки: «НАЛИЧНЫХ НЕТ. ЕДЫ НЕТ. НЕ СТУЧИТЕ».

Автобус остановился у здания паромного терминала.

Внутри пахло мокрой шерстью, кофе из автомата и морем, которое просачивалось даже через закрытые двери. На стене висела карта побережья. Большая, цветная, с островами, фьордами, тонкими линиями дорог и паромных маршрутов. Люди стояли перед ней так же, как раньше стояли перед информационными табло: надеялись, что если смотреть достаточно долго, карта объяснит, что делать.

Анна нашла взглядом север.

Потом — Вегу.

Маленькое пятно среди других островов. До него оставалось совсем немного по карте и слишком много по тому, как теперь работал мир.

— Тебе туда? — спросила Ингрид.

Анна кивнула.

— Мать и дети?

— Да.

Ингрид посмотрела на карту, потом на людей у стоек регистрации.

— Тогда не стой с нами.

— Что?

— Иди к местным направлениям. Сейчас. Пока они ещё кого-то берут.

Анна хотела ответить, что она не бросит группу. Что у них списки, посольские документы, люди, которых она вела с Москвы. Но это было уже не то время, когда можно было спасать всех одинаковым движением.

Ингрид поняла её лицо.

— Анна. У тебя дети на острове.

Посол стоял рядом. Он слышал. Говорить ему было трудно, но он всё-таки сказал:

— Иди.

— А вы?

Он поднял папку.

— Мы станем другой очередью.

Это было не смешно, но Бьёрн тихо фыркнул.

— Лучшее описание дипломатии, которое я слышал.

Прощание получилось коротким.

Сольвейг обняла Анну одной рукой, второй удерживая Оскара за плечо. Оскар протянул ей пластиковую машинку, ту самую, которую она нашла в чемодане.

— Нет, — сказала Анна. — Она твоя.

— Чтобы вы вернули потом.

Анна посмотрела на него.

Мальчик был бледный, губы сухие, ингалятор торчал из кармана куртки. Он говорил серьёзно, без детской игры. В его «потом» было больше упрямства, чем надежды.

Анна взяла машинку.

— Хорошо. Потом.

У стойки местных направлений стояла женщина в тёмной куртке без формы. На груди у неё висел бейдж, но бейдж был перевёрнут, и Анна не увидела имени. Женщина говорила быстро, по-норвежски, с северным выговором. Анна понимала не всё, но достаточно.

— Вега? — переспросила женщина.

— Да. У меня там мать. И дети.

— Документы.

Анна положила паспорт, служебный пропуск, карточку эвакуации и распечатку с адресом матери. Бумаги стали мягкими по краям. Женщина проверяла их дольше, чем Анне нравилось. Потом взяла рацию.

— Фамилия матери?

Анна назвала.

Женщина повторила в рацию, дождалась ответа. Рация трещала, слова рвались. Анна разобрала только «Вега», «родственники», «двое детей».

Женщина вернула документы.

— Последний паром на Игерёй. Дальше машина. Если дорогу не закроют.

— Сегодня?

— Через сорок минут. Если капитан выйдет.

— Если?

Женщина впервые посмотрела на неё не как на пункт в списке.

— Нам сейчас очень тяжело заниматься организационными мероприятиями. Делаем всё возможное.

— Я понимаю. Не хотела наседать.

— Ничего страшного.

Она поставила на карточку Анны синий штамп и указала на боковой выход.

Снаружи ветер ударил в лицо.

У причала стояли машины: пикапы, легковушки, маленький грузовик с продуктами, санитарный автомобиль без сирены, два фургона с закрытыми окнами. Между ними ходили люди в дождевиках. Кто-то закреплял ящики ремнями. Кто-то спорил у рампы. На мокром асфальте белой краской были нарисованы полосы для очередей, но машины уже стояли не по ним.

Паром был меньше, чем Анна ожидала.

Белый, низкий, с открытой палубой для машин и маленькой надстройкой. На борту краска облупилась у ватерлинии. В нормальный день он, наверное, выглядел бы рабочим и надёжным. Сейчас — слишком маленьким для всех, кто смотрел на него с берега.

У рампы мужчина в оранжевой куртке проверял карточки.

— Только жители, близкие родственники, медицина и грузы, — повторял он. — Без карточки не проходить.

Перед ним стояла семья из четырёх человек. Мужчина держал на руках девочку лет пяти, женщина прижимала к себе пакет с документами. Их карточка была другого цвета.

— У нас там сестра, — говорил мужчина. — Позвоните. Она подтвердит.

— Связи нет.

— Тогда как я подтвержу?

Мужчина в оранжевой куртке не ответил.

Анна стояла в трёх шагах и ненавидела себя за то, что проверяла свою карточку снова и снова. Синий штамп расплылся от дождя, но ещё был виден.

Семью не пустили.

Не грубо. Не с криком. Их просто отодвинули от рампы двое местных, и следующий человек показал карточку, прошёл, не поднимая глаз. Женщина с пакетом документов не плакала. Она только открыла рот, будто хотела вдохнуть, и не смогла.

Анна прошла мимо них.

Девочка на руках у мужчины смотрела на паром поверх его плеча.

На палубе Анну разместили не в пассажирском салоне, а у стены за санитарным автомобилем. Места внутри не было. Люди стояли между машинами, держась за поручни, ремни, борта пикапов. Капитан что-то объявил по громкой связи. Слова разнесло ветром. Все поняли только одно: оставаться на местах.

Рампа поднялась.

Берег начал отходить.

Анна стояла под навесом у мокрой стены и держала одной рукой сумку, другой — телефон. Сети не было. От матери оставалось последнее сообщение про детей у окна. От Алекса — старое: «Выезжаем. Береги заряд. Вега».

Она перечитала его и выключила экран.

Море было серым.

Не красивым. Никаких открыток, никакого северного величия. Просто вода, ветер и холодные брызги, которые перелетали через борт и оседали на лицах. Чайки шли за паромом, но не кричали, только висели в воздухе над кормой, выжидая.

Минут через десять санитарный автомобиль качнулся на волне, и изнутри кто-то ударил по двери.

Один раз.

Люди рядом сразу замолчали.

Водитель санитарной машины стоял у кабины, курил мокрую сигарету, которую почти сразу задуло. Он посмотрел на задние двери и сказал:

— Носилки.

Никто не спросил.

Изнутри ударили ещё раз.

Не сильно. Так мог сдвинуться ящик. Так мог упасть баллон. Так мог человек в сознании попытаться привлечь внимание.

Водитель бросил сигарету в воду, подошёл к дверям и проверил ремень, которым они были перетянуты снаружи. Потом достал из кармана второй ремень и затянул поверх первого.

Анна увидела его руки.

Они не дрожали.

Это было хуже, чем если бы дрожали.

Пожилая женщина рядом с Анной прошептала:

— Там больной?

Водитель повернул голову.

— Там груз.

Женщина опустила глаза.

Анна не стала смотреть на санитарную машину. Она смотрела на воду.

Острова появлялись постепенно.

Сначала тёмные полосы на горизонте. Потом отдельные камни, низкие берега, редкие домики, причалы, лодки, поднятые на берег. Вода между островами казалась спокойнее, но паром всё равно шёл медленно, осторожно, как человек, который пробирается через комнату, где спят больные.

На Игерёе их встретили без объявлений.

Рампа легла на мокрый бетон. Машины выезжали по одной. У причала стояли трое в светоотражающих жилетах и двое с ружьями. Не военные. Местные. На одном была вязаная шапка с помпоном, на другом — старый охотничий жилет поверх непромокаемой куртки.

Анна показала карточку.

— Пешком нельзя, — сказал мужчина в жилете. — Дорога закрыта для одиночных.

— Мне в Вегу. К матери.

— Фамилия?

Она назвала.

Мужчина обернулся к водителю у пикапа.

— Это та из Москвы.

Водитель посмотрел на Анну внимательнее.

— Мать твоя у школы дежурит. Детей оставила у соседки.

У Анны внутри что-то провалилось.

— Что с детьми?

— Ничего. У школы пункт. Всех взрослых по очереди поставили. Садись.

Он открыл пассажирскую дверь пикапа.

Анна села.

В салоне пахло мокрой собакой, рыбой и дизелем. На панели лежали перчатки, фонарь, нож в пластиковых ножнах и пачка солёных крекеров. Водителю было лет сорок, он был широкоплечий, с красными от ветра щеками и короткой щетиной. Он выехал с причала, не представившись.

Дорога шла по низким островам, соединённым мостами и насыпями.

В нормальном мире это, наверное, было бы красиво. Море слева, море справа, камни, трава, низкое небо. Сейчас Анна видела только то, что могло стать преградой: узкие мосты, одинокие дома, повороты без обзора, машины, брошенные у обочины. На одном мосту стоял трактор с ковшом, развернутым поперёк дороги. Рядом горела бочка. Мужчины у бочки подняли руки, когда увидели пикап, и сразу опустили.

— Они не пускают чужих? — спросила Анна.

— Они не пускают никого без причины.

— Многое здесь поменялось.

Водитель коротко посмотрел на неё и снова перевёл взгляд на дорогу.

— Я сам порой удивляюсь. И всё это за какие-то несколько дней. Чертовщина какая-то творится в мире.

Он приоткрыл окно, достал сигарету и закурил не с первой попытки. Пальцы у него были мокрые, и зажигалка дважды щёлкнула впустую.

Перед въездом на главный остров стоял ещё один пост. Здесь уже были бетонные блоки, цепь, прожектор и стол под тентом. На столе лежали термометр, блокнот, коробка с перчатками и старая школьная рация. Водитель опустил окно до конца.

— Из парома. Родня к детям.

Мужчина у стола посветил фонарём Анне в лицо, потом на руки.

— Рукава.

Анна закатала рукава.

Он осмотрел кожу быстро, но внимательно. На запястье у неё был след от старого браслета, красная полоска, натёртая за дни дороги. Мужчина задержал на ней свет.

— Это от пропуска, — сказала Анна.

Он ничего не ответил. Только сделал отметку в блокноте.

— До дома и не ходить по посёлку, — сказал он водителю.

— Я знаю.

— У школы не останавливайтесь. Там сейчас смена дежурных.

— Понял.

Он поднял цепь.

Пикап проехал.

Вега началась не как убежище.

Она началась как место, которое изо всех сил пыталось не стать следующим пунктом на карте бедствия. У школы горел свет. На парковке стояли машины, некоторые с открытыми багажниками. Люди носили внутрь коробки, одеяла, канистры. На двери висела большая бумага с расписанием дежурств. Рядом — список домов, где были пожилые, лекарства, дети, генераторы, лодки, оружие. Всё написано от руки, разными почерками.

Анна смотрела во все стороны сразу.

Узнавала и не узнавала. Поворот к магазину. Низкий забор у школьного двора. Остановку, где дети летом ели мороженое, пока ждали бабушку. Дорогу к воде, уходящую вниз между домами. Всё было на месте, но от этого не становилось легче. Пока она не увидит детей сама, ни один знакомый дом ничего не значил.

Она искала детей в каждом маленьком силуэте у школы. Искала Алекса в каждом мужчине, который стоял спиной, нёс коробку, поднимал руку, поворачивал голову на звук пикапа. Сердце несколько раз дёрнулось раньше, чем глаза успевали понять: не он.

Она была уже почти дома, и от этого руки холодели сильнее.

Анна увидела мать у входа.

Не сразу узнала.

На ней была чужая большая куртка, резиновые сапоги и шерстяная шапка, надвинутая почти до бровей. Из-под шапки выбились седые волосы. Лицо осунулось, губы потрескались, под глазами лежали тёмные круги. Анна привыкла видеть её другой: с аккуратно заколотыми волосами, в чистом свитере, с чашкой кофе у кухонного окна, где всё всегда было на своём месте. Сейчас мать стояла у школы с термосом и коробкой бинтов в руках, говорила с мужчиной у двери, кивала слишком часто и явно не слушала до конца.

Потом повернулась на звук пикапа.

Коробка выпала у неё из рук.

Анна открыла дверь ещё до того, как машина остановилась.

Мать шла к ней быстро. Последние несколько шагов почти бежала.

Они столкнулись посреди двора и обнялись так крепко, что у Анны хрустнула лямка сумки.

Мать сразу начала говорить ей в плечо:

— Ох, милая моя... Господи, Анна. Я так за тебя переживала. Просто кошмар какой-то. Я каждую машину слушала, каждый звонок, каждый шум у школы. Они говорили, что паром могут закрыть, потом что дорогу перекроют, потом вообще никто ничего не знал...

Она отстранилась на полшага, взяла Анну за лицо обеими руками и посмотрела так, будто пыталась убедиться, что перед ней не ошибка и не сон.

— Ты живая, — сказала она тише. — Ты доехала.

Анна накрыла её руки своими. Пальцы у матери были холодные, с красными трещинами у ногтей.

— Дети? — спросила Анна. — С ними всё? Алекс вернулся?

— Дети в порядке, — быстро сказала мать. — У Ханны, через дорогу. Я сама их отвела. Они ели, потом младший уснул на диване, старшая всё ходила к окну.

— Ты их видела?

— Час назад. Они знают, что ты едешь. Не знают, что ты уже здесь. Я не сказала, что ты близко. Не смогла. Боялась сглазить, понимаешь? Глупость, а всё равно боялась.

— Алекс?

Мать не ответила сразу, и этой паузы хватило.

— Нет, — сказала она. — Он не возвращался.

Анна сглотнула.

— Веди.

До соседнего дома было меньше минуты пешком.

Дорога казалась длиннее всего пути от Москвы.

На крыльце горел маленький жёлтый фонарь. Дверь открыла женщина с седыми волосами и кухонным полотенцем в руках. За её спиной в коридоре кто-то шевельнулся.

Сначала показалась старшая.

Она стояла босиком, в слишком большой кофте, с распущенными волосами. Несколько секунд смотрела на Анну без выражения, будто не доверяла лицу, которое слишком долго было только на экране.

Потом побежала.

Младший появился следом, споткнулся о коврик, упал на колени, вскочил и врезался в Анну так, что она отступила к стене.

Они заговорили одновременно, но слов почти не было. Только «мама», «ты», «где», «правда», и всё сбивалось в плач.

Анна опустилась прямо на пол в прихожей. Сумка сползла с плеча, кто-то наступил ей на ремень, но она даже не повернулась. Она прижала к себе обоих, сначала неловко, потом крепче, закрывая ладонью затылок младшего и удерживая старшую за плечо.

— Мои хорошие, — говорила она. — Мои родные. Я здесь. Всё, я здесь.

Она целовала их куда попадало: в волосы, в мокрые щёки, в лоб, в маленькие холодные пальцы, которые вцепились в её куртку. Отодвигала на секунду, снова притягивала, смотрела на лица, на руки, на колени.

— Ты ел? — спросила она младшего. — А ты? Ты спала? Почему босиком? Где носки?

— Я не хотела носки, — сказала старшая и вдруг заплакала сильнее, будто именно носки всё и сломали.

— Ладно, не надо носки, — быстро сказала Анна. — Потом. Сейчас не надо.

Младший поднял лицо.

— А папа?

Анна прижала его к себе, поцеловала в макушку и только потом ответила:

— Папа очень старается к нам добраться.

— Он придёт?

— Мы будем его ждать, малыш.

— Сегодня?

Анна закрыла глаза на секунду.

— Я не знаю, когда. Но мы будем здесь. Все вместе. И бабушка здесь. И я теперь здесь.

Старшая уткнулась ей в плечо.

— А если он нас не найдёт?

— Найдёт, — сказала Анна и сама услышала, как дрогнул голос. Она сразу поцеловала дочь в висок. — Мы оставим свет. Хорошо? И будем рядом. Никуда не уйдём.

Ночью дети уснули по обе стороны от неё.

Не в своих кроватях, а на матрасе в гостиной, где окна были закрыты одеялами. Мать сидела у стола и переписывала дежурства из школьного списка в тетрадь. Радио работало тихо. Голоса в нём были ровные, северные, усталые. Сообщали о временных ограничениях на перемещение между островами, о прекращении части паромных рейсов, о необходимости сообщать о людях с необычным поведением. Слово «паника» не произносили.

Анна достала телефон.

Сети почти не было. Одна полоска появлялась у окна, пропадала у стола, возвращалась, если поднять телефон выше плеча. Она открыла чат с Алексом.

Последним всё ещё стояло:

«Выезжаем. Береги заряд. Вега».

Анна набрала:

«Я в Веге. Дети со мной. Мы ждём тебя».

Сообщение не ушло.

Она не стёрла его.

Просто положила телефон на подоконник, туда, где иногда появлялась слабая связь, и оставила экран тёмным.

За окном ветер шёл с моря.

Дом тихо скрипел, как лодка.

Анна сидела между спящими детьми и слушала, как на другом конце острова, у школы, заводится генератор.

Перед поворотом к гавани Алекс посмотрел в зеркало заднего вида.

Не на дорогу — на себя.

Лицо стало чужим. Щёки и подбородок заросли густой неровной щетиной, усы слиплись от дождя, под глазами лежала серая тень. Он отвёл взгляд почти сразу.

Удар пришёлся в капот.

Алекс увидел тело уже после того, как оно влетело в машину. До этого были только мокрая дорога, низкий каменный забор справа, красная крыша склада впереди и стрелка на указателе, где он успел разобрать знакомое слово: гавань.

Потом из боковой улицы выскочил человек.

Или то, что осталось от человека.

Он ударился в капот грудью, раскинул руки и на секунду распластался на металле лицом к лобовому стеклу. Лицо было белым, почти без губ, с тёмными провалами вокруг глаз. Алекс дёрнул руль. Машину понесло вправо. Колёса ударили в бордюр, капот подпрыгнул, тело соскользнуло в сторону, но пальцы ещё успели скрести по стеклу.

Двигатель взвыл.

Потом заглох.

Алекс нажал на газ. Ничего. Повернул ключ. Стартер щёлкнул один раз и затих. На приборной панели загорелись сразу три лампочки. Машина больше не отвечала.

За спиной, в улице, поднялся крик.

Не один голос. Много.

Теперь он посмотрел в зеркало уже на дорогу.

По дороге бежали люди. Часть — на ногах, часть почти на четвереньках, отталкиваясь руками от мокрого асфальта. У одного голова была завалена набок так, что щёка касалась плеча, но он всё равно не падал. Другой бежал босиком, оставляя за собой тёмные следы. Они были далеко только первые две секунды.

Алекс дёрнул рюкзак с пола у пассажирского сиденья, закинул одну лямку на плечо и схватил портфель.

В портфеле остались документы, телефон, сложенная карта, пачка сухарей, маленький фонарь и нож Матео. Нож лежал во внутреннем кармане, завёрнутый в старую салфетку. Алекс уже не помнил, когда перестал думать о нём как о чужой вещи.

Он открыл дверь.

Сразу ударил запах моря.

Соль, мокрое дерево, дизель, гниющие водоросли. Где-то рядом кричала чайка. Звук был такой обычный, что на мгновение показался издевательством.

Алекс выбрался из машины и побежал.

Левая нога слушалась хуже правой. Последние километры он ехал почти вслепую, с температурой, с треснувшими губами, с руками, которые сами держали руль, пока голова считала повороты: ещё один мост, ещё одна развилка, не на главный пост, к малой гавани, к старым складам, к причалу, где когда-то летом они с Анной оставляли лодку.

Он не знал, сколько осталось до дома по воде.

Он знал только, что по суше уже не пройти.

Первый больной ударился в заднюю дверь машины, когда Алекс был уже у склада. Металл хлопнул. Второй врезался в боковое стекло. Стекло выдержало, но звук заставил Алекса прибавить, хотя прибавлять было почти нечем.

Гавань была за складом.

Низкий бетонный причал, две линии лодок, красные буи, домик администрации с выбитым окном. На флагштоке висел мокрый обрывок флага. Вода между лодками шла мелкой рябью. Некоторые суда били бортами о причал. Где-то звенел свободный трос.

Алекс увидел свою лодку сразу.

Белая, низкая, с синей полосой по борту. Носом к выходу из гавани. Тент сорвало с одной стороны, но корпус был цел. На борту ещё держалось имя, выведенное Анной несколько лет назад криво, но упрямо. Тогда она смеялась, что буквы получились слишком серьёзные для такой маленькой лодки.

Сейчас буквы были покрыты солью.

Алекс не сбавил шаг у причала.

Лодка качнулась, когда он прыгнул внутрь.

Нога попала не на дно, а на мокрый борт. Он рухнул на колено, боль прошла вверх до бедра. Портфель ударился о сиденье. Алекс схватился за поручень и перевалился внутрь полностью.

Ключ был в лодке.

Они с Анной спорили из-за этого несколько лет назад. Она говорила, что это глупость. Он отвечал, что секретка есть секретка, а если ключ понадобится срочно, он не будет бегать за администратором. Тогда это звучало как семейная мелочь, почти шутка.

Алекс сорвал подушку с задней лавки, сунул пальцы под пластиковую крышку сухого ящика и нащупал приклеенный изолентой маленький пакет. Изолента не хотела отрываться. Он дёрнул, сломал ноготь, выругался и наконец вытащил запасной ключ.

Ключ вошёл в замок зажигания не сразу.

Руки дрожали.

С причала уже бежали двое. За ними ещё. Те, кто был у машины, теперь высыпали к воде на шум.

Алекс повернул ключ.

Стартер застонал.

Двигатель не схватил.

Он повернул ещё раз.

Опять.

Мотор кашлянул, выплюнул короткий хрип и замолчал.

— Давай, — сказал Алекс.

Он не узнал свой голос.

Повернул ключ снова. Ничего. Только сухой щелчок и слабое дрожание корпуса.

Первая больная спрыгнула на причал у самой лодки. Женщина в серой куртке, волосы прилипли к лицу, одна рука вывернута наружу. Она не разбежалась. Просто шагнула с края причала на нос лодки, слишком уверенно, как человек, который много раз садился в лодки раньше.

Алекс ударил её веслом.

Не сильно. Неловко. По плечу и шее. Она упала на колено, но рукой успела схватиться за носовой леер. Лодка просела, ударилась бортом о причал.

Швартовочный конец держал крепко.

Алекс бросился к носу.

Верёвка была заведена через ржавое кольцо на причале и затянута мокрым узлом. Он дёрнул. Узел не пошёл. Попробовал поднять кольцо, чтобы сбросить петлю. Кольцо не шевельнулось. Ржавчина приросла к бетону. Сзади что-то скребло по борту.

Он достал нож Матео.

Лезвие открылось не до конца. Алекс дёрнул сильнее, порезал большой палец, наконец зафиксировал. Стал пилить верёвку.

Волокна были мокрые и плотные. Нож вяз в них, уходил в сторону. Женщина на носу снова поднялась. Алекс ударил её локтем, не глядя, и продолжил резать. Один жгут лопнул. Потом второй. Верёвка вытянулась белыми нитями.

На причал выбежали ещё трое.

Один упал между лодкой и бетоном, ударился грудью о край и повис, болтая ногами над водой. Второй прыгнул на корму, но промахнулся, пальцами зацепил только край борта. Лодка качнулась так резко, что Алекс едва не упал.

Верёвка наконец разошлась.

Он оттолкнулся веслом от причала.

Лодка отошла на полметра.

Женщина на носу вцепилась в поручень и потянулась к нему. Алекс ударил её веслом в грудь. Она не отпустила. Он ударил ещё раз, теперь в лицо. Поручень выскользнул из её пальцев, и она ушла за борт почти без всплеска, только вода поднялась тёмным кругом.

Алекс грёб.

Не сразу в нужную сторону. Лодку развернуло боком к причалу. Он ударил веслом по воде, вторым движением задел буй, третьим наконец поймал направление. С берега тянулись руки. Кто-то упал в воду и сразу начал молотить по ней ладонями, не плывя, а пытаясь бежать дальше.

Лодка выходила из гавани медленно.

Слишком медленно.

Алекс грёб так, что через минуту у него потемнело в глазах. Плечи не болели — они горели. Ладони скользили по мокрому дереву. Порез на пальце оставлял тёмные мазки на весле. Он слышал собственное дыхание, хриплое и короткое, и удары воды о борт.

На выходе из гавани волна ударила сильнее.

Лодку подняло, потом опустило. Алекс выронил одно весло, успел поймать за ручку и прижал коленом. Берег уже был дальше, но не настолько, чтобы чувствовать себя живым. На причале бегали фигуры. Несколько стояли у самой кромки и смотрели на него. Не прыгали. Просто смотрели.

Алекс сел на дно лодки.

Не лёг. Если лечь, он мог уже не подняться.

Он снова повернул ключ.

Стартер хрипел дольше.

Двигатель не завёлся.

Алекс подождал несколько секунд, как когда-то учил механик в этой же гавани: не мучай мотор, дай ему вдохнуть. Тогда это звучало как мелочь из нормальной жизни. Сейчас он сидел в открытой воде, а за спиной на берегу шевелилась толпа.

Он проверил топливный кран.

Открыл.

Ручной насос под пальцами был жёсткий. Он нажал один раз. Второй. Третий. Где-то внизу булькнуло. Алекс повернул ключ.

Мотор кашлянул.

Не завёлся.

Он нажал насос ещё раз, потом ещё. Повернул ключ.

На этот раз двигатель схватил.

Сначала неровно, с рывками, будто хотел тут же умереть. Потом звук стал плотнее. Лодка дрогнула всем корпусом. Алекс сидел, не веря, что слышит мотор, и держал руку на ключе, словно мог удержать работу двигателя пальцами.

Потом включил передачу.

Лодка пошла вперёд.

Гавань стала отступать.

Склады, мачта с мокрым обрывком флага, домик администрации, машина у каменного забора — всё сжалось в одну серую полосу. За этой полосой оставалась дорога, по которой он ехал, люди, от которых бежал, материк, чужие города, чужие поля, французский дождь, испанская пыль, Бадахос, карантин, Лиссабон.

Алекс не смотрел назад долго.

Впереди были острова.

Он знал эту воду лучше любой дороги, но за двадцать восемь дней мир успел сделать незнакомым даже море. Буи не все горели. На одном маленьком островке у причала лежала перевёрнутая лодка. На другом дымился дом, и дым шёл низко, стелясь по траве. Два раза Алекс менял курс, обходя плавающие обломки. Один раз увидел в воде тело в оранжевом спасательном жилете. Не стал смотреть, лицом вверх оно лежит или вниз.

Ветер бил справа.

Мотор работал неровно, но держался.

Алекс сидел у руля, наклонившись вперёд, и время от времени проверял портфель ногой, чтобы убедиться, что он ещё там. Телефон был внутри, но он не доставал его. Если Анна была в Веге, он увидит её раньше, чем поймает связь. Если её там не было, телефон не скажет ничего, что он сможет выдержать посреди воды.

Он шёл домой.

На двадцать восьмой день Анна перестала говорить детям «может быть завтра».

Слова истёрлись. Дети уже сами знали, когда не спрашивать. Младший всё равно каждый вечер подходил к окну, смотрел на воду и говорил, что моторы звучат по-разному. Старшая делала вид, что читает, но переворачивала страницы слишком быстро.

В доме теперь жили внизу.

На втором этаже было холодно, и окна там закрыли одеялами. В гостиной стояли три матраса, коробка с консервами, ведро с водой, фонарь, аптечка, школьная рация и список дежурств, который мать Анны переписывала каждый раз, когда кто-то заболевал, уезжал на пост или не возвращался.

Вега держалась.

Спокойно здесь уже не было. Просто каждый знал, что делать следующие два часа.

В тот вечер генератор у школы молчал.

Топливо берегли. Дом сидел в сером сумраке. На плите остывала кастрюля с рыбным супом. Дети лежали под одеялом на матрасе, но не спали. Мать Анны штопала перчатку у окна, хотя света почти не было.

Анна стояла у двери.

Она услышала мотор раньше остальных.

Сначала решила, что показалось. Ветер часто приносил звуки с воды: скрип причалов, удары лодок о швартовы, далёкий трактор, если кто-то запускал его у школы. Но этот звук шёл иначе. Неровно, с провалами, как старый мотор на малом ходу.

Младший сел на матрасе.

— Это лодка?

Анна подняла руку, чтобы он молчал.

Мотор пропал.

Потом появился снова.

Ближе.

Мать Анны отложила перчатку. Старшая уже стояла рядом с братом, босая, с одеялом на плечах.

— В кладовую, — сказала Анна.

— Мам…

— Сейчас.

Она не кричала. Поэтому они пошли.

Мать поднялась, взяла детей за плечи и повела к узкой двери под лестницей. Младший оглядывался до последнего.

— Закройте изнутри, — сказала Анна.

— Ты куда? — спросила старшая.

— Посмотрю.

У двери лежало ружьё Ханны. Старое, охотничье, слишком тяжёлое для Анны. Она взяла его обеими руками, проверила предохранитель так, как ей показывали, и вышла.

Ветер сразу ударил в лицо.

Море было тёмное. Низкое небо висело над островами, и линия воды почти сливалась с ним. У причала горел один фонарь, закрытый жестяным козырьком. Свет падал узкой полосой на мокрые доски.

Мотор снова провалился.

Анна пошла к воде.

Не побежала. Ноги сами хотели, но она заставила себя идти. На берегу теперь не бегали к каждому звуку. Сначала смотрели. Сначала слушали. Сначала держали оружие так, чтобы успеть поднять.

Из темноты вышла лодка.

Маленькая белая лодка с синей полосой по борту.

Анна остановилась.

Ружьё опустилось само.

Лодка шла криво, не по обычной линии к причалу. Мотор кашлял, корму сносило ветром. Внутри сидел человек. Худой, сгорбленный, в чужой куртке, с лицом, которое в слабом свете казалось почти таким же белым, как у тех, кого теперь боялись на дорогах.

Анна не сразу поверила, что это он.

Потом человек поднял руку.

Не высоко. Просто оторвал ладонь от руля и снова схватился за него, будто на большее сил уже не было.

Анна сделала шаг к воде.

— Алекс, — сказала она.

Голос получился тихий. Ветер тут же унёс его.

Из-за двери дома донёсся приглушённый детский голос:

— Мама?

Анна не ответила.

Лодка подходила ближе.

Мотор ещё раз кашлянул, захлебнулся и почти заглох, но Алекс удержал его, повернул нос к причалу и медленно пошёл домой.