Античный мир

© Старшов Е.В., 2024

© ООО «Издательство «Вече», 2024

История Римской Британии по каким-то странным, неисповедимым путям до сих пор остается для русского читателя чем-то неведомым. Порой в разговорах на эту тему с людьми, даже довольно близкими к истории Древнего мира, приходится слышать нечто вроде «А что там было интересного? Там же не было грандиозных битв, как с македонянами или карфагенянами… Памятников, подобных турецким и североафриканским, тоже особо не видно…» В лучшем случае о Римской Британии вспоминают разве что в связи с Галльской войной великого Цезаря и, еще реже, с восстанием Боудикки в I в. н. э., оперативно подавленным завоевателями. Но такой взгляд не просто поверхностен – он глубоко ошибочен. Военные операции римских наместников Паулина, Агриколы и иных, осуществляемые в труднодоступных гористых местностях Уэльса и Шотландии, или умелое противостояние малым числом гигантским бриттским ордам (в битве с царицей Боудиккой, например, на одного римлянина «официально» пришлись 23 бритта – все равно, гигантское превосходство налицо, даже если Дион Кассий преувеличил цифру) – не менее яркие образцы военного искусства Античности. И это – лишь одна, далеко не главная грань Римской Британии. На протяжении нескольких веков она являлась объектом пристального внимания как античных ученых и историков, так и римских императоров со всеми вытекающими для нее благими и печальными последствиями, один впечатляющий список которых напоминает оглавление труда Светония Транквилла (кстати, несостоявшегося британского трибуна) «Жизнь двенадцати цезарей» или позднеантичных «Жизнеописаний Августов»! Цезарь, Октавиан Август, Калигула, Клавдий, Нерон, Веспасиан, Тит, Адриан, Антонин Пий… – вплоть до Константина Великого, провозглашенного императором именно на британской земле, в римском Эборакуме – нынешнем Йорке. Если оставить в стороне роль личности в истории, Римская Британия явила миру не просто удивительную кельтско-латинскую амальгаму (это не было особым уникумом, для примера можно вспомнить хотя бы ту же Галлию). История Римской Британии – причудливое смешение народов, культур, а также вер, поскольку наложение на упомянутую амальгаму христианства привело в итоге к уникальнейшему в мировой истории феномену – ирландскому миссионерству, охватившему весь западный мир, от Британии до Италии, от Галлии до Киева и Новгорода: а дал ему импульс не кто иной, как крещеный бритт Патрик, сын то ли римского декуриона, то ли диакона, попавший в плен к ирландским язычникам… Это все не было бы возможным, если бы бритты со всей пылкостью своих душ не приняли бы новую веру. И это пока мы говорим только об одной вере, а в историю Римской Британии (и даже шире, берем и Галлию) внесли свой вклад и таинственные друиды, чей религиозный центр был на острове Англси; римские легионеры принесли с собой таинственный восточный культ быкоборца Митры, а недавние археологические изыскания поведали о серьезном повороте бриттов к своим древним богам, что выразилось в создании в IV в. н. э. храмов бога Нодонта близ устья Северна и неизвестного божества с быком и тремя богинями в Дорсете. Конечно, великий остроумный Черчилль в чем-то лукавил – как всегда и везде, однако стоит обратить внимание на данную им оценку истории Римской Британии, как «самые спокойные и просвещенные времена, когда-либо выпадавшие на долю ее обителям». В общем, остается только скорбно гадать о том, каким бы диковинным цветком распустилась на скрижалях истории Древняя Британия, не положи ей насильственного и скорого конца англосаксонское завоевание.

Период, отпущенный для расцвета христианской Британии, был непомерно короток – немногим более века, поскольку, с выводом оттуда римских войск в начале V в., молодое христианское государство на окраине мира оказалось предоставленным сначала междоусобию местных правителей, а потом – вторгшимся германским язычникам: англам, саксам, ютам и фризам. Гибель Римской Британии была не менее трагичной и кровавой, чем гибель того же Карфагена – просто она совершенно не на слуху. Британия была просто утоплена в крови ее кельтских обитателей, лишь малая часть из которых нашли прибежище у соплеменников в горах Шотландии, Уэльса и Корнуолла, а также в Ирландии и на галльском побережье, дав его части свое имя, – это нынешняя Бретань, прежде звавшаяся Арморикой. Варвары-германцы практически уничтожили прежнюю культуру и христианство в стране, само имя которой они изменили на Englaland – «землю англов», позже несколько сократившееся до всем известной England – Англии. И в то время как отдельные романо-британские землевладельцы – такие, например, как Амброзий Аврелиан, ставший прототипом легендарного короля Артура – с оружием в руках пытались защитить свою родину, другие в эмиграции пытались дать религиозно-философское осмысление всему происшедшему, как святой Гильда Премудрый. Но усилия ни тех, ни других не спасли Римскую Британию от того ада, в который ее погрузили чужеземные захватчики. К 600 г. бриттское сопротивление было окончательно подавлено. Римские города, форты, виллы, бани – все пришло в запустение, поскольку англосаксы весьма недоверчиво относились к римско-британской городской культуре, предпочитая селиться в привычных им деревнях в стороне от этих разрушавшихся построек, которые казались им жилищем злых духов. Потребуется еще не один век, прежде чем Англия подвергнется централизации и христианизации, постепенно подходя к утраченным достижениям Римской Британии – но это будет уже совсем другая страна, прочно входящая в орбиту северогерманского мира, окруженная с севера, запада и юго-запада враждебными осколками уничтоженного ею кельтско-британского мира. О вековечной вражде англичан с шотландцами, ирландцами, валлийцами широко известно всем. Но об истоках ее задумываются редко. А они – все в той же гибели Римской Британии. То, что для нас – разные слова, «бритт» («валлиец») и «раб», для англосаксов обозначалось одним словом – wilisc/wylisc или wealh[1] (мн. ч. wealas).

Потом и англосаксонская Англия станет жертвой захвата и геноцида со стороны нормандских завоевателей (1066 г.), хотя, откровенно говоря, даже кровавые походы Вильгельма Завоевателя на север страны, приведшие к тому, что он почти обезлюдел, меркнут по сравнению с резней, учиненной англосаксами бриттам. И дальше, довольно неожиданно, в «новой», англо-нормандской Англии вдруг возникнет интерес к римским корням своего государства. Поэты и хронисты позднего Средневековья будут писать о том, что Лондон основал не кто иной, как некий Брут Троянский, прямой потомок троянского героя Энея – фактически прародителя римлян (это придумал Гальфрид Монмутский), иначе – просто римский консул (как сочинил Ненний, который даже переделывает его имя в эпоним – «Бритт»), в котором также нередко даже видели реального Брута Старшего, свергнувшего последнего римского царя Тарквиния Гордого; великий Чосер в «Рассказе Юриста» делает византийского императора Маврикия сыном английского короля Нортумберленда Аллы (Аэллы). И так далее. Широко разовьется раннехристианская тема, которая просто неотделима от римской Античности: святой Грааль, мистическая чаша, которую искали рыцари короля Артура, – не что иное, как чаша, из которой Иисус Христос потчевал своих апостолов на Тайной вечере перед Страстями, а привез ее в Британию его тайный ученик, библейский Иосиф Аримафейский, заодно ставший предком самого Артура. Устойчивым станет предание о британском происхождении св. Елены – матери императора Константина. Уже в эпоху Ренессанса английские драматурги будут обращаться к полулегендарной истории Британии, начиная с Нортона и Сэквилла с их «Горбодуком» и кончая великим Шекспиром с его «Цимбелином, королем Британии» (реальном королем тринобатов начала н. э. Кунобелине) и знаменитейшим «Королем Лиром» (Леиром Гальфрида Монмутского, кстати, прапрапрапрапрадедом Горбодука).

С течением веков перейдя от этой англо-нормандской мифологии к практическому изучению своих древностей, английские лорды и сквайры с подлинным энтузиазмом начнут раскопки в своих владениях, не без доли хорошего снобизма демонстрируя затем свои находки знакомым и соседям. «Пионером» в этом деле был Джон Обри, друг философа Т. Гоббса, с увлечением копавшийся в Уилтшире, пока вокруг бушевало пламя гражданской войны, и опубликовавший по поводу своих раскопок книгу в год казни короля Карла I (1649). И это повальное увлечение до сих пор приносит интереснейшие плоды: только в 2023 г. были найдены несколько кладов римской эпохи, 2000-летний деревянный мост на границе Англии и Уэльса, прекрасно законсервировавшийся в грязи, и потрясающее мозаичное изображение безбородого Христа в одеянии римского патриция (уже не первое, одно из подобных уже хранится в Британском музее). Словно трудолюбивые кроты, отдельные энтузиасты с металлоискателями и целые общества таковых неустанно перепахивают земли Британии, внося свои лепты в историю отечества (читатель может не поверить, но зачастую этих копателей наводят на след древних поселений настоящие кроты, в процессе землепроходческой деятельности выбрасывающие на поверхность древние монеты и осколки керамики).

Естественно, учитывая все новонайденное и новооткрытое, англичане скрупулезно вносят коррективы и дополнения в издания, посвященные истории своей страны, благо, у автора есть возможность щедро черпать из этого кладезя (см. библиографию, из новейших исследований интересны работа профессора Д. Хардинга о железном веке в Северной Британии, книга лектора Бирмингемского университета Э. Клиари о конце Римской Британии и прекрасная хрестоматия античных текстов, надписей и римско-британских монет С. Айрлэнда – старшего лектора Уорикского университета). Часть подобной литературы переведена на русский язык, из солидных работ стоит отметить книги С. Пиготта, Э. Росс, Т. Пауэлла и свежайший труд М. Адамса «Первое королевство. Британия во времена короля Артура» (издан в Англии в 2021 г., в России – в 2023-м), хотя данный автор порой как-то чересчур уж своевольно обращается с хронологией и горазд на остроумные гипотезы, нуждающиеся, однако, в более серьезной аргументации. Наша историческая литература, в целом, обходит эту тему молчанием, не считая обзорных упоминаний в трудах по общей истории Англии или в жизнеописаниях Юлия Цезаря (см.: С.Л. Утченко, В.С. Дуров и др.), и отдельных статей разного рода объема и качества; исключение составляет работа Н.С. Широковой «Римская Британия. Очерки истории и культуры». Труд капитальный, глубоко научный, объемно представляющий этапы овладения римлянами Британией вплоть до деятельности наместника Агриколы (несколько глав ранее публиковались в виде статей в альманахе «Мнемон», журнале «Проблемы истории, филологии и культуры»), но после этого полностью прекращающий хронологически излагать дальнейшую историю Римской Британии, которой предстояло существовать еще почти три с половиной века, и освещающий лишь отдельные культурологические вопросы, не давая всеобъемлющей картины, что, однако, и отображено в его названии. (Впрочем, после выхода указанной работы продолжают появляться новые статьи автора, частью освещающие совершенно новые религиозно-культурологические аспекты жизни Римской Британии, частью дополняющие прежние публикации.) Также есть ряд работ, посвященных отдельным вопросам – например, жизни и творчеству Гильды Премудрого с переводом его произведений и житий (Н.Ю. Чехонадская). Еще существует небезынтересная в некоторых отношениях, но довольно жестко критикуемая работа А.В. Речкина «Королева железного века против Рима», посвященная восстанию Боудикки; она основана на трудах Диона Кассия и Тацита, затрагивая попутно много смежных тем.

Не претендуя на всестороннее освещение жизни Римской Британии, автор постарался приблизиться к этой цели, насколько возможно. Как всегда, бесценные сведения по многим вопросам предоставили греко-римские классики – в первую очередь сам Гай Юлий Цезарь, изложивший хроники своих походов в Британию, также Гай Корнелий Тацит – автор не только знаменитых «Анналов» и «Истории», но и куда менее известного жизнеописания Гнея Юлия Агриколы – британского наместника и, по совместительству, тестя Тацита (так что, в исторической перспективе, Агриколе не менее повезло с зятем, чем Тациту – с тестем); ну и, конечно, Гай Светоний Транквилл, Дион Кассий, Плутарх, Страбон, Павсаний, Диодор Сицилийский, Плиний Старший, Геродот, Фронтин, Афиней, Геродиан, Аммиан Марцеллин, Лукан, Евсевий Кесарийский, Евтропий, Аврелий Виктор, Зосим, Прокопий Кесарийский, Клавдиан, Иордан, равно как и древние местные историки, в первую очередь – свидетель гибели Британии св. Гильда Премудрый и «отец английской истории» св. Беда Достопочтенный, а также анонимные авторы ирландских эпических саг. Они «заговорили» с нами благодаря трудам таких переводчиков, как М.М. Покровский, Г.А. Стратановский, С.Н. Кондратьев, А.С. Бобович, Г.С. Кнабе, М.Л. Гаспаров, А.В. Махлаюк, М.Н. Ботвинник, И.А. Перельмутер, А.Б. Ранович, Н.Т. Голинкевич, Ю.А. Кулаковский, А.И. Сонни, Л.Е. Остроумов, А.И. Донченко, В.С. Соколов, Н.Н. Болгов, И.Ю. Шабага, Р.Л. Шмараков, Е.Ч. Скржинская, Н.Ю. Чехонадская, В.В. Эрлихман, А.А. Смирнов, В.Г. Тихомиров, Н.А. Богодарова, С.Лопухова и др., а также автор этой книги.

Отдельное предуведомление касается географических названий; здесь автор счел возможным последовать примеру предшественников, употребляющих в равной степени названия древние и современные. В принципе, этот подход хотя и не идеален, но лучше других: употребление исключительно древних наименований затруднит читателю ориентировку на современной карте, употребление исключительно современных будет выглядеть явным анахронизмом (что-то вроде «это было, когда половцы напали на Советский Союз»), постоянное дублирование лишь увеличит и без того немалый объем книги; каждый раз выбор формы диктовался отдельными соображениями, не говоря уже о том, что топонимы в цитатах править не принято. Это же касается употребления названия самого острова, поскольку в сочинениях древних авторов оно фигурирует и как «Британия», и вместе с тем – «Бретания» (не путать со французской Бретанью, которая тоже порой будет упоминаться) и «Британния», не говоря уж об эллинизированных формах типа «Вретания», «вританнийский» и т. п.

Именовать Британию Англией ранее ее захвата англосаксами не только исторически неверно, но и полного осмеяния достойно. Не могло быть Англии до англичан. А вот в случае с «добриттской Британией» нам все же придется так поступить. Ведь кельты, в том числе бритты, были далеко не первыми завоевателями или, если угодно, мигрантами, ступившими на далекие островные берега и впоследствии давшими Британии ее имя. А вот как звалась Британия до них – мы не узнаем никогда. Ибо письменная история Британии началась уже при кельтах, и то – благодаря грекам и римлянам! Как метко, хотя и не очень верно (как мы увидим) заметил П. Сэлуэй, «Цезарь поместил Британию на римскую карту». А что же до этого?..

Покопавши, получаем, что одно из древних имен будущей Великобритании все же известно: как ни парадоксально это звучит на первый взгляд, – Альбион. Почему парадоксально? Потому что общеизвестно (а так всегда говорят, когда хотят придать правдивый вид устоявшемуся заблуждению), что это наименование дали римляне, узрев белые скалы Дувра (alba по-латыни – «белая»). Так – да не так. Ибо еще задолго до римлян остров по-кельтски назывался Альбайнн (фактически – Альбион), о чем нам поведали еще древние эллины, ибо вообще нельзя сказать, что для античного мира Британия была совсем неведомой областью.

Грекоязычный «Массалиотский перипл» (руководство к мореплаванию), датированный примерно 600 г. до н. э., от которого дошли лишь отрывки, упоминает острова Иерну (Ирландию – сравните староирл. Eriu и совр. ирл. Eire) и наш Альбион, а заодно и иберийских кельтов, «отобравших землю у лигуров». Т. Пауэлл предполагает, таким образом, что греками зафиксировано Albu – слово, которым Британию называли ирландцы еще до Х в. н. э. (вообще Albainn – «горная земля»), что идет вразрез с общепринятой теорией о том, что это римляне так назвали Британию, завидя ее белые берега. Впрочем, не исключено, что римляне просто подвели свою этимологию под туземное слово.

Эти же два топонима, а главное – впервые упомянул острова именно как Британские, видимо, Аристотель (384–322 гг. до н. э.) – или Псевдо-Аристотель – в своем произведении «О мире» – «(к северу от континента) есть два очень больших острова: Британские острова, Альбион и Иерне».

«Отец истории» Геродот Галикарнасский (484–425 гг. до н. э.) писал в V в. до н. э. о Касситеридских островах, именуемых также Оловянными (в переводе с греческого κασσίτερος и есть «олово»), имея в виду Британию: «Что же до самых отдаленных стран Европы, именно на западе, то я не могу сообщить о них ничего определенного. Я-то ведь не верю в существование реки, называемой у варваров Эриданом, которая впадает в Северное море (оттуда, по рассказам, привозят янтарь). Я ничего не знаю также, существуют ли действительно острова Касситериды, откуда к нам привозят олово. Ведь само название «Эридан» оказывается эллинским, а не варварским и придумано каким-нибудь поэтом. С другой стороны, несмотря на все мои старания, я не мог ни от одного очевидца узнать подробности об этом море на севере Европы. Впрочем, верно то, что олово и янтарь привозят из самых далеких стран. На севере же Европы, по-видимому, есть очень много золота. Как его там добывают, я также не могу определенно сказать. Согласно сказанию, его похищают у грифов одноглазые люди – аримаспы. Но я не верю, что от природы вообще существуют одноглазые люди, а в остальном естество у них, как и у прочих людей. Во всяком случае кажется, что эти окраины ойкумены, окружающие остальные земли, обладают продуктами, которые у нас считаются весьма ценными и редкими» («История», III, 115–116).

Олово, особо ценимое для изготовления бронзового оружия, охотно скупали еще финикийцы, о чем свидетельствует библейский пророк Иезекииль, передавая слова Бога насчет финикийского Тира: «Фарсис, торговец твой, по множеству всякого богатства, платил за товары твои серебром, железом, свинцом и оловом» (Иез. 27: 12). Ф. Хитти полагает, что финикийцы приобретали его в Испании (упомянутый Фарсис, по его мнению, – это испанский Таршиш у устья Гвадалквивира, он же Тартесс, в переводе с финикийского – «шахта» или «плавильня»), куда его вполне могли привозить с Британских островов. Тароватые карфагеняне, потомки финикийцев, также переправляли олово из Британии через Тартесс (ранее, ок. 530 г. до н. э., они уничтожили там торговые пункты своих конкурентов-греков), и вообще на всем участке от Нового Карфагена (совр. Картахены) до Гадеса (совр. Кадис), в Восточное Средиземноморье. Диодор Сицилийский (90–30 гг. до н. э.) пишет уже вполне конкретно о другом маршруте (пер. с англ. Е.С.): «Олово также встречается во многих частях Иберии, однако находят его не на поверхности, как о том постоянно пишут некоторые сочинители в своих повествованиях, но выкапывают из-под земли и выплавляют таким же образом, как серебро и золото. Есть много шахт для добычи олова в стране, располагающейся над Лузитанией и на островках в океане, лежащих неподалеку от Иберии, по каковой причине они и называются Касситеридами. Олово в больших количествах также доставляется с острова Британия, [расположенного] напротив Галлии, где купцы нагружают им лошадей и везут через Кельтику к массилийцам[2] и в город Нарбон – так его называют. Этот город – колония римлян, и благодаря своему удобному месторасположению обладает самым лучшим рынком в тех местах» («Историческая библиотека», V, 38, 4–5; сообщение Диодора о добыче олова в Британии и торговле им с Галлией – см. ниже). П.-Р. Жио аргументировано полагает, что этот альтернативный маршрут (от Ла-Манша до Массилии через Корбилон в устье Луары и Сену) был разработан греческими купцами Массилии в качестве контрмеры атлантической блокаде карфагенян. Некоторые ученые определенно видят в Касситеридах Корнуолл, Ф. Хитти и английские комментаторы Диодора – еще более конкретно – острова Силли неподалеку от оконечности Корнуолла; некоторые, напротив, полагают, что речь идет не о Британии, а о неких частях Франции или Испании. Преобладает первая точка зрения, а в защиту карфагенско-британской торговли приводят свидетельство греко-римского писателя Страбона (63 г. до н. э. – 21 г. н. э.), повествующее о доблести финикийского капитана и благодарности ему его государства: «Если плыть отсюда (с Книда и Родоса. – Е.С.) в южном направлении, то там лежит Ливия. Самая западная часть побережья этой страны только на незначительное расстояние простирается за Гадиры, далее это побережье образует узкий мыс, отступая к юго-востоку, и затем постепенно расширяется до того пункта, где достигает области западных эфиопов. Этот народ живет дальше всего к югу от территории Карфагена, и [его область] достигает параллели через Страну корицы. Но если плыть от Священного мыса в противоположном направлении до так называемой страны артабров, то плавание пойдет к северу, причем Луситания (теперь Португалия. – Е.С.) останется справа. Тогда весь остальной путь будет лежать на восток, образуя с прежним курсом тупой угол, до мысов Пиренеев, простирающихся до океана. Западная часть Бреттании лежит против этих мысов к северу; точно так же острова под названием Касситериды, находящиеся в открытом море, приблизительно на широте Бреттании, лежат к северу напротив артабров. Отсюда ясно видно, насколько сильно западные и восточные оконечности обитаемого мира сближены по длине омывающими их морями» («География», II, 5, 15). «Олово добывают как в стране варваров, живущих за Луситанией, так и на Касситеридских островах; и с Бреттанских островов его ввозят также в Массалию (совр. Марсель. – Е.С.)» («География», III, 2, 9). «Касситеридских островов 10; они лежат поблизости друг от друга в открытом море к северу от гавани артабров. Один из них пустынный, на остальных же обитают люди, которые носят черные плащи, ходят в хитонах длиной до пят, опоясывают груди, гуляют с палками подобно богиням мщения в трагедиях. Они ведут кочевой образ жизни, по большей части питаясь от своих стад. У них есть оловянные и свинцовые рудники; эти металлы и шкуры скота они отдают морским торговцам в обмен на глиняную посуду, соль и изделия из меди. В прежние времена только одни финикийцы вели эту торговлю из Гадир, так как они скрывали ото всех путь туда. Когда римляне однажды пустились преследовать какого-то финикийского капитана корабля, чтобы самим узнать местонахождение торговых портов, то этот капитан из алчности намеренно посадил свой корабль на мель, погубив таким же образом своих преследователей. Сам, однако, он спасся на обломках разбитого корабля и получил от государства возмещение стоимости потерянного груза. Тем не менее римляне после неоднократных попыток открыли этот морской путь. После того как Публий Красс переправился к ним и увидел, что металлы добываются на небольшой глубине и люди там мирные, он тотчас сообщил сведения всем, кто желал вести с ними торговлю за морем, хотя это море шире того моря, которое отделяет Бреттанию от материка» («География», III, 5, 11).

Есть еще фраза Плиния Старшего (23–79 гг. н. э.) о том, что «Мидакрит первым привез олово с Касситерид», причем в его Мидакрите видят искаженное финикийское «Мелькарт». И если эти свидетельства довольно туманны, то Руф Фест Авиен в своей поэме «Морские берега», как полагает А.В. Волков в своей работе «Карфаген. “Белая” империя “черной” Африки», цитировал не дошедший до нас отчет мореплавателя Гимилькона, брата «африканского» мореплавателя Ганнона – автора знаменитого «перипла» – описания морского путешествия в Западную Африку, чудом сохранившегося в греческом переводе. Считается, что Гимилькон доплыл до Южной Англии и Уэльса. Одна беда – совершенно ничего из карфагенско-финикийских артефактов в Туманном Альбионе доныне не найдено, по крайней мере – того времени, поскольку Ф. Хитти пишет: «Единственная финикийская надпись, найденная до сих пор в Британии[3], вероятно, сделана легионером-ремесленником, очевидно карфагенянином, и датируется первым веком римской оккупации»[4]. Однако далее он пишет, приводя интереснейшее свидетельство в пользу древних ирландско-финикийских связей: «Питри нашел в древней Газе крученые золотые серьги ирландского, по его мнению, происхождения, которые он датирует 1450 г. до н. э.». Все же финикийская торговля с Туманным Альбионом стала настолько хрестоматийным утверждением, что редко какой страноведческий опус без него обходится, – например, Л.Е. Кертман пишет: «В древнейшие времена разработки велись главным образом в юго-западных и западных горных районах, в особенности в Корнуэлле. Залежи олова здесь так велики, что местные племена торговали им с мореплавателями из далекой Финикии. Торговле с финикийцами способствовали благоприятные географические условия. Окружающие Великобританию моря не замерзают благодаря теплому Северо-Атлантическому течению, а берега ее изобилуют удобными заливами и бухтами».

Видимо, финикийцам же или карфагенянам мы обязаны появлением в Британии в VI в. до н. э. грозных молосских греческих псов, прославленных еще знаменитым киником Диогеном Синопским (412–323 гг. до н. э.) – тем самым, который жил в бочке. Он любил называть себя собакой (само название школы киников происходит от афинского местечка «Киносарг», «Зоркий пес»). По свидетельству его тезки, историка античной философии Диогена Лаэртского (180–240 гг. н. э.), «его спросили: “Если ты собака, то какой породы?” Он ответил: “Когда голоден, то мальтийская (т. е. добрая. – Е.С.), когда сыт, то молосская (т. е. злая. – Е.С.), из тех, которых многие хвалят, но на охоту с ними пойти не решаются, опасаясь хлопот; так вот и со мною вы не можете жить, опасаясь неприятностей”» («О жизни, учениях и изречениях знаменитых философов», VI, 2 (55). Так вот, эти молосские псы стали предками мастифов и, как следствие, знаменитого гротескного английского бульдога. Его добродушная внешность обманчива – занятные складки на морде, равно как и вздернутый нос, появились с течением веков, чтоб кровь быков (а «бульдог» в переводе с английского – «бычья собака», т. е. собака для боя с быками) и медведей, с которыми он вступал в единоборство, не затрудняла ему дыхание, а стекала по этим самым складкам с морды. Бритты брали этих огромных свирепых псов с собой на поле боя, о чем писал Страбон: «(Из Британии вывозятся) породистые собаки для охоты; кельты используют этих и туземных собак и на войне» («География», IV, 5, 2). О торговле ими в начале нашей эры свидетельствует в своем трактате о собаках Грацций (пер. с англ. Е.С.): «Но если ты достигнешь Моринских проливов, омываемых колышущимся морем, и изберешь путь средь бриттов? Как велика будет твоя торговля, насколько твои доходы превысят издержки! Если ты не зациклишься на внешнем виде и обманчивой красоте – а только этого одного британским щенкам и не хватает – тогда, когда дело дойдет до тяжкого труда и надо будет явить храбрость, когда пылкий Марс призовет в страшной опасности, ты даже молосскими псами так не будешь восхищаться!» («Кинегетика», 174—81).

Римлянин Клавдиан (370–404 гг. н. э.) писал о «британской собаке, которая прижимает огромный бычий лоб к земле», упоминая, что она может переломить шею быку («На консульство Стилихона», III, 301), а его современник Симмах, рассказывая о семерых ирландских бульдогах, которые, впервые появившись на арене цирка, поразили римлян своей отвагой и свирепостью, привел поверье о том, что их перевозят в железных клетках. Интересно описание, сделанное в начале III в. н. э. Оппианом, в котором, пожалуй, можно вполне видеть уже типичного бульдога, исключая лохматость (пер. с англ. Е.С.): «Есть сильная порода охотничьих псов, размера малого, но достойная чрезвычайной похвалы. Их разводят дикие племена бриттов с татуированными спинами и именуют агассианами. Размер их – как у ничего не стоящих жадных домашних собачек, [питающихся] со стола: они приземистые, поджарые, лохматые, дурны на вид, но имеют лапы, вооруженные могучими когтями, и пасть с близко поставленными, хищными терзающими зубами. Но особенно агассианов ценят за их нюх, и они – непревзойденные там, где надо выследить добычу, ибо у них просто талант отыскивать следы всего, что передвигается по земле, также они умелы и в унюхивании распространяемых по воздуху запахов» («Кинегетика», I, 468—80). Немезиан в то же время написал (пер. с англ. Е.С.): «Британия присылает нам быстрых собак, приспособленных к охоте в нашем мире» («Кинегетика», фр. 225).

Гораздо позже, в 1707 г., англичан Гай Мьеж гордо писал: «Наши мастиффы, в особенности те, которые называются бульдогами, отличаются непревзойденной отвагой. Такая собака пойдет в одиночку на кого угодно, будь то медведь, тигр или лев, и будет драться до последнего – победы или смерти». Есть мнение, что именно римляне «перепрофилировали» британских боевых псов для своих кровавых игр на аренах, выстроенных ими в Британии, – одна из гримас романизации![5] Известно, что одна из них, лондонский амфитеатр (а их в Лондиниуме было, кстати, несколько), перепрофилированный в «Беар-Гарден» (дословно – «Медвежий сад», где показывали травлю бульдогами медведей), обвалилась в январе 1583 г. из-за наплыва болельщиков, многие из которых, включая женщин и детей, нашли тогда там свой конец.

Приводимая Н.С. Широковой версия о том, что описанные Цезарем корабли галльских кельтов-венетов – прямое наследие карфагенских торговцев, вряд ли заслуживает серьезного внимания – раз была вода, по ней плавали со времен доисторических, пусть сначала на бревнах или досках, да и вряд ли пунийцы конопатили широкие швы мхом[6]; П.-Р. Жио приводит примеры изображений кораблей с мачтами и даже порой парусами в т. н. коридорных гробницах кельтской Арморики (будущей французской Бретани) эпохи неолита, т. е. нового каменного века – весьма интересно, особенно если учесть, что обычно приоритет в изобретении паруса предоставляют критским минойцам. Ирландцы плавали на карэхах, весьма похожих на «классические» древние корабли, однако обшивкой их деревянного каркаса служили не доски, а шкуры; при этом карэхи также имели мачту с парусом. «Плавание св. Брендана» повествует о строительстве подобного судна ирландскими монахами в более позднее время – но тогда технологии могли не меняться веками, особенно в подобных медвежьих углах (правда, в тексте сказано «коракл», это ошибка, о нем см. чуть ниже): «Здесь монахи и построили свой коракл по образцу, принятому в тех местах. Остов соорудили из сосен и покрыли сначала дубовой корой, а уже сверху положили воловьи шкуры. Все швы были пропитаны жиром. Поставили мачту с прямым парусом, установили руль (надо полагать, конечно, большое рулевое весло по правому борту. – Е.С.) и весла. Корабль загрузили запасами воды и провизии на 40 дней дороги, захватив еще шкуры, жир, инструменты и прочие необходимые вещи». А вот теперь можно заодно вспомнить и британские кораклы – еще более удивительное одноместное круглое судно; оно изготовлялось также из деревянного каркаса, обшитого шкурами, к которому «прилагались» лавка и короткое весло-гребушка – на таких вот «судах» древние обитатели Альбиона ловили рыбу на реках и озерах.

Рассказывая о Британии, Страбон использовал труды предшественников, до нас, к сожалению, не дошедшие, – купца-грека из Массилии (совр. Марселя) Пифея (380–310 гг. до н. э.) и историка, философа и астронома Посидония Родосского (135—51 гг. до н. э.), учителя Цицерона. Особо чувствительна утрата сочинения Пифея («Об океане»), которого порой именуют первооткрывателем Британии; по данным Т. Пауэлла, Пифей почти точно наименовал Британские острова этим их именем, правда, в кажущейся нам слегка искаженной форме – «Пританские»; однако похоже, что эта форма как раз аутентична, предполагая обозначение местных обитателей, как pretani/preteni, подтверждением чего служит валлийское обозначение Британии – Prydain; Пауэлл предполагает, что это римляне, в силу законов латинского языка, произвели озвончение первого звука, отчего и произошли «Британия» и «британцы/бритты». Но как тогда быть с этим топонимом у (Псевдо-)Аристотеля? Тут никакое латинское озвончение не действует… А если вспомнить, как это делает Г. Хьюз, валлийские слова brith – «разноцветный, пятнистый», и brethun – «ткань», то Британия может быть обязана своим названием ярким раскрашенным одеждам (вроде шотландского тартана) кельтов. Поэтому вопрос оставляется открытым. Пифей не только побывал в Британии около 325 г. до н. э., но и оставил ее описание «в виде треугольника», поведал о ее жителях и т. п., причем завершил свое путешествие, добравшись до таинственного Туле (Фулы) – очевидно, Скандинавии (возможно, даже точнее – Исландии)[7]. Оставив в стороне исчисления Страбоном расстояний и т. п., приведем пересказанные им из труда Пифея данные о Британии IV в. до н. э.: «Пифей заявил, что прошел всю доступную для путешественников Бреттанию, он сообщил, что береговая линия острова составляет более 40 000 стадиев, и прибавил рассказ о Фуле и об областях, где нет более ни земли в собственном смысле, ни моря, ни воздуха, а некое вещество, сгустившееся из всех этих элементов, похожее на морское легкое; в нем, говорит Пифей, висят земля, море и все элементы, и это вещество является как бы связью целого: по нему невозможно ни пройти, ни проплыть на корабле. Что касается этого, похожего на легкое вещества, то он утверждает, что видел его сам» («География», II, 4, 1). Надо полагать, греческий купец пишет о скандинавских туманах и льдах, но не они нас сейчас интересуют.

«Бреттания по форме представляет треугольник; ее самая длинная сторона простирается параллельно Кельтике, которую она не превосходит длиной, но и не уступает ей; каждое из двух побережий по длине составляет приблизительно 4300 или 4000 стадиев; как кельтское побережье от устьев Рена до северных оконечностей Пиренеев близ Аквитании, так и побережье Бреттании от Кантия, прямо напротив устьев Рена, самого восточного пункта Бреттании, вплоть до западной оконечности острова, лежащей против Аквитании и Пиренеев, – это, конечно, самое короткое расстояние от Пиренеев до Рена, так как, как я уже сказал, наибольшее составляет около 5000 стадиев. Но, вероятно, имеет место некоторое отклонение от того параллельного положения, которое река и горы занимают в отношении друг друга, так как на концах, там, где они приближаются к океану, есть некая кривизна.

Существует 4 пункта переправы, которыми обычно пользуются при переезде с материка на остров: от устья рек Рена, Секваны, Лигера и Гарумны. Но те, кто выходит в море из областей Рена, совершают путешествие не от самого устья, но с берега моринов, соседей менапиев. На их берегу находится также Итий, которым воспользовался как якорной стоянкой Божественный Цезарь для переправы на остров. Он вышел в море ночью и высадился на следующий день около четвертого часа, пройдя 320 стадиев морского пути; и он застал хлеба еще на полях. Остров большей частью является равниной, поросшей лесом, хотя во многих местах встречаются и холмы. Остров производит хлеб, скот, золото, серебро и железо. Отсюда вывозятся эти предметы, а также кожи, рабы и породистые собаки для охоты; кельты используют этих и туземных собак и на войне. Жители Бреттании более рослые, чем кельты, и менее светловолосые, но более хрупкого телосложения. Доказательством их рослости может служить следующее: я видел сам в Риме бреттанских подростков, возвышавшихся на полфута выше самых высоких мужчин в городе, хотя они были кривоногими и не отличались стройностью телосложения. Обычаи бреттанцев отчасти похожи на кельтские, отчасти же более простые и варварские, так что некоторые при изобилии молока не умеют приготовлять из него сыр; бреттанцы неопытны и в садоводстве, и в прочих земледельческих занятиях. У них есть племенные вожди. На войне у них большей частью в ходу колесницы, как и у некоторых кельтов. Города бреттанцев – это леса, ибо они огораживают поваленными деревьями широкое пространство в виде круга и там устраивают для себя хижины и стойла для скота, однако не надолго. У них чаще идут дожди, чем снег, и даже в погожие дни туман держится так долго, что за целый день солнце видно только 3 или 4 часа около полудня. Эти [явления] происходят и у моринов, менапиев и всех их соседей» («География», IV, 5, 1–2). Интересно отметить, что Страбон подмечает уже определенные отличия бриттов от собственно кельтов, что вполне можно объяснить смешением последних с прежними обитателями Британии.

Диодор Сицилийский дает свое описание Британии, восходящее к Пифею также отдельными фрагментами (пер. с англ. Е.С.): «Напротив той части Галлии, которая простирается к океану от самого так называемого Герцинианского леса, как его называют, величайшего из известных в Европе, в океане есть много островов, из которых самый большой – Британия. В древние времена на остров не высаживались чужеземные войска, ибо ни Дионис, как повествует нам традиция, ни Геракл, ни какой-либо иной герой или предводитель не ходил туда войной; в наше время, однако, Юлий Цезарь, названный богом благодаря своим деяниям, стал первым человеком, о котором записано, что он завоевал Британию; подчинив бриттов, он принудил их платить дань. Но мы дадим детальное описание того, как происходило это завоевание, в свое время (к сожалению, Диодор не успел исполнить эту часть своего замысла. – Е.С.), а сейчас поговорим об острове и олове, которое на нем добывают.

Британия по форме [представляет собой] треугольник, во многом подобный Сицилии, но его стороны не равны. Остров простирается наискось вдоль Европы, и тот выступ, где он наиболее близко подходит к материку на расстояние в 100 стадиев, именуют Кантиум (т. е. Передняя Земля, иначе – Кент. – Е.С.), а там, где сток у моря (т. е. где Северное море впадает в океан. – Е.С.) – второй выступ, именуемый Белериум (т. е. Конец Земли. – Е.С.), до которого, как говорят, надо плыть 4 дня от материка; а последний [выступ], простирающийся, как нам говорят писатели, прямо в открытое море, называется Орка (Данкансбей Хэд на северной оконечности Шотландии; там, на севере, доныне острова, называемые Оркнейскими. – Е.С.). Из сторон Британии та, что идет вдоль Европы, – самая короткая, 7500 стадиев; вторая, от пролива к северной оконечности – 15 000 стадиев, а последняя – 20 000 стадиев, так что общая окружность острова составляет 42 500 стадиев (английские комментаторы Диодора сообщают, что эта цифра вдове превышает реальную и заимствована Диодором у Пифея. – Е.С.).

Британия, как нам сообщают, населена автохтонными племенами, сохраняющими свой древний образ жизни. Например, во время войны они используют колесницы, так же, как, согласно традиции, ими пользовались греческие герои во время Троянской войны; жилища их скромные, большей частью выстроенные из бревен и камыша. Урожай они собирают следующим образом: отрезают лишь верхнюю часть, с зернами и хранят их в покрытых крышами амбарах, и затем они каждый день забирают оттуда спелые колосья, мелют и таким вот образом получают еду. Что касается их привычек, они (бритты) просты и далеки от злобы, столь характерной для людей нашего времени. Живут они скромно, поскольку лишены роскоши, происходящей от [излишнего] богатства. Остров довольно густо населен, а его климат чрезвычайно холодный, что, впрочем, ожидаемо, раз он располагается прямо под [созвездием] Большой Медведицы. Им владеют множество королей и вождей, живущих, по большей части, в мире друг с другом (интересно, что последнее утверждение идет вразрез с общепринятым мнением, справедливо основывающимся на таких свидетельствах, как это, из Корнелия Тацита (58—117 гг. н. э.): «Прежде британцы повиновались царям; теперь они в подчинении у вождей, которые, преследуя личные цели, вовлекают их в междоусобные распри. И в борьбе против таких сильных народов для нас нет ничего столь же полезного, как их разобщенность. Редко когда два-три племени объединятся для отражения общей опасности; таким образом, каждое из них сражается в одиночку, а терпят поражение – все» («Жизнеописание Юлия Агриколы», 12). – Е.С.).

Но мы дадим более детальный отчет об обычаях бриттов и иных присущих острову особенных чертах, когда дойдем до описания предпринятой Цезарем против них кампании (опять приходится сожалеть, что Диодору не было суждено довести свой замысел до конца! – Е.С.), а пока поговорим об олове, добываемом на острове. Обитатели Британии, живущие на выступе Белериум (почти наверняка это совр. мыс Св. Михаила в Корнуолле. – Е.С.) особенно гостеприимны к странникам и приобщились к цивилизованному образу жизни благодаря контактам с чужеземными купцами. Они-то и добывают олово, копая залежи простым способом. Почва там каменная, в которой есть пласты земли, и вот в них-то и содержится руда. Ее выплавляют, очищая от примесей. Затем они отливают олово [в формы], напоминающие [конские] бабки, и отправляют на лежащий около Британии остров, именуемый Иетис; во время отливов этот остров соединяется с сушей, и можно провезти туда олово в тележках (весьма интересно, что та же вещь происходит на соседних островах меж Британией и Европой, там прилив настолько силен, что все проходы меж ними [и материком] заливаются водой, и они выглядят как настоящие острова, а когда во время отлива море отступает, они становятся полуостровами). На острове Иетис олово скупают местные купцы и перевозят через Галльский пролив; наконец, пройдя 30 дней пешком по Галлии, в устье Роны они грузят свою поклажу на лошадей» («Историческая библиотека», V, 21–22).

Вот, собственно, все, что мы знаем о Британии «до Цезаря»[8], и то, за исключением Геродота, это более поздние источники, пересказывающие древних авторов. Восполнить лакуны отчасти помогают данные археологии. О «коренных» обитателях Британии известно крайне мало, разве что это были палеолитические охотники и рыболовы, следы которых обнаружены в речных наносах и пещерах (примечательно обнаруженное в 1823 г. в валлийском Дифеде палеолитическое захоронение молодого охотника – останки были покрыты охрой, и рядом с ними положены кости мамонта, явное свидетельство неких заупокойных обрядов). Кроме мамонтов, обнаружены останки съеденных бизонов, шерстистых носорогов, оленей и лошадей. В ту пору будущая Британия даже еще не была отделена от Европейского континента, будучи объединенной с ним не только льдами, но и сушей, с тысячелетиями последняя сократилась до узкого перешейка, в итоге также исчезнувшего. Это отделение состоялось постепенно между 8000 и 3000 гг. до н. э. Люди мезолита приручили собак и владели искусством мореходства (найдены остатки их челнов). Известно, каков был их мясной рацион: его составляли как крупные, так и довольно мелкие разнообразные животные, такие как косули, лоси, маралы, бизоны, свиньи, лисы, зайцы, бобры, ежи и барсуки. Весьма интересны и пока необъяснимы находки в виде обработанных оленьих рогов и черепов, чьи формы были намеренно изменены. Вполне вероятно, речь идет о первобытной магии охотничьих обрядов. Неолитические обитатели острова оставили по себе на юге довольно многочисленные каменные могильники, полные различных артефактов; известно, что к охоте и рыболовству они прибавили скотоводство и мотыжное земледелие. По данным В.В. Штокмар, к этому периоду уже вполне можно отнести существование первых британских дорог – Икнилд и Дорогу Пилигрима. Находка статуэтки типичной пышной «Венеры» возле Тетфорда – свидетельство общечеловеческого культа Богини-Матери.

Около 2000 г. до н. э. будущие Британские острова захватывают иберы, или иберийцы, оставившие по себе мегалитические и длинные курганные могильники (до 60 м). Таинственный Стоунхендж в Уилтшире, состоящий из нескольких каменных кругов (он строился в три этапа), чье истинное назначение неизвестно доныне (святилище, могильник – но найденные там останки гораздо младше самого сооружения – или астрономическая обсерватория – а может, все это вместе?) – это их работа. И это – лишь один из самых известных примеров, притом – частично реконструированный. Куда менее «разрекламирован» подобный, но более крупный памятник в Эйвбери, о котором Массингем свидетельствует, что многие его камни растащены фермерами, однако и то, что осталось, привело в восхищение посетившего его короля Карла II. Сравнивая его со Стоунхенджем, Массингем образно выразился, что Эйвбери относится к нему, как кафедральный собор – к приходской церквушке. 15 его монолитов возвышаются доныне, а общее число камней должно было составлять порядка 500–100 во внешнем круге, 30 – для северного круга, 12 – для его внутреннего круга, по 30 – для двух южных кругов, один – для центрального обелиска первого из них и три – для свода в другом, один круглый камень меж этих кругов, 200 – для оформления священного пути оттуда к Овертон-Хилл, 40 – для внешнего круга наверху Хэкпен-Хилл, 18 – для внутреннего, три – в составе так называемых Колец дьявола в Бекхэмптоне, и еще камни на вершине Овертон-Хилл, где, кстати, были обнаружены захоронения. Для того чтоб сдвинуть большой монолит высотой в 6–7 м, требовались силы ста человек. Обычно наличие подобных памятников обусловлено расположением неподалеку залежей гранита, известняка и т. п., хотя для Стоунхенджа, к примеру, знаменитые «голубые камни» (они находятся в центре каменных кругов и покрыты плитами, окружая жертвенник из зеленого слюдяника) доставляли из Пембрукшира – а это почти 400 км, наверняка для такого тяжкого труда была особая мотивация, которой мы, к сожалению, не знаем.

Также с деятельностью иберов связывают добычу золота в Ирландии и оживленную торговлю с Испанией (недаром она расположена на полуострове, называемом Иберийским, явно там имелись «родственники»), начинается «имущественное расслоение». В 1800–1750 гг. до н. э. на востоке и юго-востоке их теснят родственные им так называемые альпийские «народы чаш», принесшие с собой умение изготовления предметов и оружия из бронзы (в районе эстуария Темзы найдены прекрасные бронзовые мечи Х в. до н. э. т. н. прирейнской формы, в Великобритании и Ирландии имеются многочисленные находки бронзовых топоров, практикуется изготовление предметов из листового металла). Начинается ткачество из льна и шерсти. Продолжается экспорт золота из Ирландии, около 1000 г. до н. э. вовсю идет упомянутая ранее торговля драгоценными металлами с Финикией, а затем – с Карфагеном. Первыми ласточками кельтской экспансии на юг и юго-восток будущей Британии двумя волнами проникают беженцы из Северной Франции, согнанные со своих мест экспансией людей «культуры погребальных урн» (IX–VIII вв. до н. э.), а также жители берегов швейцарских озер, изгнанные гальштатскими воинами (VII в. до н. э.). Эти гальштатцы и проникли завоевателями на Альбион, распространяясь к северу и западу. Их успеху, судя по данным археологии, способствовали не только более совершенное оружие – длинные мечи, но и конница – в захоронениях кельтских завоевателей обнаружены лошадиные сбруи. Так, примерно в это время, ок. 800–700 гг. до н. э., начинается эпоха кельтского завоевания будущей Британии[9]. Редкие остатки укреплений, датируемые этим временем (напр., у Мэйден-Касл), свидетельствуют о предполагаемом отпоре чужеземцам. Вместе с тем А. Мортон полагает, что, несмотря на последовавшую череду завоеваний, именно иберийцы стали родоначальниками большей части населения Британских островов. Здесь к иберийским племенам относят пиктов (хотя название этого племени севера Британии – чисто латинское и означает «раскрашенные», и, судя по всему, римляне относили пиктов все-таки к кельтам-бриттам), атекоттов и каледонцев.

Кельтская экспансия заслуживает отдельного подробного разговора, который здесь не вполне уместен; отметим лишь, что ее история, как и прочие подобного рода явления, весьма наглядно иллюстрируют теорию Л.Н. Гумилева о пассионарности народов. Их своеобразный «очаг» – гальштатская культура (900–400 гг. до н. э.), на относительно небольшом участке территории – там, где сходятся нынешние Австрия, Германия, Швейцария и Франция. 500 г. до н. э. застает «разлив» кельтов оттуда по Европе – на современной карте он был бы обозначен за границами Рейна, на подступах к Скандинавии, занял бы юг Австрии, временно был бы огражден Альпами, занял бы почти всю Францию (кроме Бретани), две трети Испании, Португалию, юго-восток Англии. Примерно в это время их несколько раз упоминает Геродот в своей «Истории»: «Река Истр начинается в стране кельтов у города Пирены и течет, пересекая Европу посредине. Кельты же обитают за Геракловыми столпами по соседству с кинетами, живущими на самом крайнем западе Европы» («История», II, 33); «Истр течет через всю Европу, начинаясь в земле кельтов – самой западной народности в Европе после кинетов. Так-то Истр пересекает всю Европу и впадает в море на окраине Скифии» («История», IV, 49).

За век до нашей эры наша карта расселения кельтов изменилась бы еще более радикально, и мы б увидели, что кельты овладели всей Великобританией и Ирландией, преодолели Альпы и заняли Северо-Восточную Италию, двинулись через Венгрию и будущую Болгарию на Балканы, а оттуда – в Малую Азию. Лишь стойкое сопротивление римлян, греков, македонцев и эллинистических царей Малой Азии – Атталидов и Селевкидов – положило конец разливу этого потопа, а ведь кельтами в свое время был взят Рим (390 г. до н. э.), чуть не разорены Дельфы (279 г. до н. э.) и т. п.! Знаменитейший Пергамский алтарь Зевса, изображавший борьбу богов-олимпийцев с земнородными чудовищами-гигантами – как раз памятник одной из таких побед, одержанных царем Атталом I над вторгшимся кельтским врагом (240 г. до н. э.), и на фризах пергамского храма Афины Никефоры («Победоносицы») было изображено трофейное кельтское оружие. В центре Малой Азии (совр. Турции) образовалась целая кельтская страна – Галатия, обитателям которой в свое время адресовал свое послание апостол Павел, сохранившееся в корпусе писаний Нового Завета. Но мы обратим свое внимание лишь на племена, попавшие на Британские острова.

Кельты прибывали на новое островное место жительства разными племенами и в разное время, своеобразными волнами, о чем доныне свидетельствуют вымершие или существующие доныне кельтские языки английских соседей. По Б.А. Ильишу, Т. Пауэллу, Э. Росс, С. Пиготту, А. Паламарчуку и мн. др., они четко делятся на две ветви: Р-кельтскую (иначе бриттскую, представлена древневаллийским – кимрийским, запад Англии, корнским (вымер только в XVIII в., Корнуолл, юго-запад Англии; сейчас производятся судорожные попытки общественности возродить его), бретонским (в Бретани, север Франции), западнобриттским и северобриттским языками) и Q-кельтскую (иначе – гэльскую или гаэльскую (об этом слове – чуть ниже), более архаичную, представлена древнеирландским, мэнским (именуемом Manx, на острове Мэн меж Великобританией и Ирландией[10]) и шотландским гэльским (именуемом Erse) языками), имея также параллели в топонимах Галлии и Испании[11]. При этом кельтские языки вообще делятся на две основные группы: галло-бретонскую и гаэльскую. Последней соответствует Q-кельтская ветвь, а первая включает не только Р-кельтскую ветвь, но и галльский язык, на котором говорили кельты континентальной Галлии. Вообще даже ставится вопрос о том, насколько далеко разошлись в своем развитии эти две ветви и могли ли их носители вообще на момент римского завоевания понимать друг друга.

Первыми, в 800–700 гг. до н. э., на Британские острова прибыли гэлы (гаэлы, не следует путать их с галлами!), иначе – гойдели. Остановимся немного на этих названиях. Гэлы, гэльский – английские формы, служащие для обозначения ирландцев и всего ирландского. Это – производное от «гойделы» или «гойдели», которое, в свою очередь, происходит от валлийского названия Ирландии – Gwyddel. Т. Пауэлл ставит вопрос о характере проникновения этих гальштатцев в будущую Британию и отвечает на него следующим образом: «Путешествовали ли они целыми общинами, с женщинами, владевшими бытовыми ремеслами, или переправлялись на острова небольшими отрядами в поисках приключений? Последнее представляется более вероятным, поскольку в Британии и Ирландии археологи повсюду находят предметы, которые можно назвать воинскими украшениями гальштатского типа, но нигде не обнаружено связанных с их обладателями остатков бытовой материальной культуры, присущей их континентальным сородичам. Это безусловно спорный вопрос, и ответ на него не так уж прост. Возглавляя медленный процесс миграций и обладая большей мобильностью, чем простые переселенцы, гальштатские воины имели возможность создавать отряды помощников, куда входили представители покоренных ими народов. Таким образом, мигранты могли принести в Британию и Ирландию не только оружие и украшения, но и новые принципы социальной организации».

В 400 г. до н. э. с берегов совр. Нидерландов и Северной Франции на острова попадают родственные гэлам бритты – тоже не по своей воле, но сдвинутые с насиженных мест представителями новой, латенской культуры, также кельтской. Бритты, отпрыски североальпийской культуры «полей погребальных урн», принесли с собой культуру железных орудий; последнее обстоятельство вкупе с легкими двухколесными боевыми колесницами позволило им вытеснить пользовавшихся бронзовым оружием «родственников» с плодородного юга и востока в гористый Уэльс, Шотландию, Ирландию[12] и холмистые местности Девона и Пеннина. Как видим, обе народные волны говорили на разных ветвях кельтских языков. Примечателен тот факт, что переселение бриттов позволило резко увеличить численность жителей острова, и вовсе не из-за массовости пришельцев: просто они принесли с собой новые железные орудия труда, что позволило сильно повысить урожайность; как следствие – при этаких благоприятных условиях и население расплодилось, даже с учетом разного рода кровавых событий. В середине III в. до н. э. латенские завоеватели «догнали» бриттов и высадились на территории совр. Суссекса. Они были, правда, немногочисленны, поэтому, с одной стороны, не смогли одержать какой-то крупной победы и заняли йоркширские пустоши и юго-запад совр. Шотландии – однако, с другой стороны, они оказались достаточно сильны, чтоб не быть истребленными островитянами и где-то через полвека занять выгоднее для торговли с континентом место у Бристольского залива. Последняя волна – белгов (включая катувеллаунов – главных противников Цезаря) и примкнувших к ним тевтонов[13], проникших в Кент с берегов Рейна, Сены и Марны, датируется примерно 200 г. до н. э. и связывается с неуклонной экспансией римлян в Галлию – напомним, что древняя Галлия лишь в некоторой своей части соответствует современной Франции, ее «историческая граница» с Римом проходила неподалеку от города Ариминум (совр. итал. Римини) по реке Рубикон, всем известной благодаря крылатой фразе Цезаря «Жребий брошен!»[14] Есть мнение, что во II–I вв. до н. э. Британию прибыла и часть кельтов-паризиев, о чем свидетельствуют их типичные погребальные обряды (захоронение мужчин с колесницами или женщины с зеркалом, шкатулкой, булавкой и… половиной свиньи) – их «столицей» стала Петуария в Восточном Йоркшире. Некоторые историки полагают, что миграция отдельных кельтских племен продолжалась аж до 50 г. до н. э., т. е. после походов Цезаря, и связывают ее с именем атребатского вождя Коммия – друга Цезаря, впоследствии предавшего его (подробнее о нем – позже, в следующей главе).

Кельты известны гораздо лучше более древних «добриттских» племен, поскольку, с одной стороны, им уделяли большое внимание античные авторы, а с другой – несмотря на трагическую гибель древнебританской культуры и геноцид ее населения, осуществленный англосаксами, родственная ей культура прекрасно себя чувствовала и развивалась в Ирландии, оставив бесценное наследие в виде эпоса, сборников законов и т. д. – как справедливо указывает Т. Пауэлл, «кельтское литературное наследие, сохраненное с давних времен в Ирландии и Уэльсе, – древнейшее в Европе после греческого и латинского. Оно представляет собой зеркало, отражающее нравы и обычаи архаического общества умеренной климатической зоны Европы, колыбели европейской культуры… Язык и литература, не замутненные влиянием Римской империи и имеющие прямое отношение к древним кельтам, сохранились только в Ирландии». Иронично-лапидарно, как это вообще ему свойственно, С. Пиготт так обозначил особенность ирландского эпоса: «Литература эта (древнеирландская. – Е.С.) не только отличается от цивилизованной изысканности классических (т. е. греко-римских. – Е.С.) текстов своей безыскусностью и сельской простотой, но также представляет нам кельтское общество изнутри, а не снаружи. Поэтому она не одушевлена желанием анализировать, изучать и объяснять. Она ни в коей мере не стесняется самой себя, принимает кельтское общество как данность и одобрительно глядит вокруг глазами варвара из высших слоев своего мира». Это наследие прекрасно порой помогает понять обычаи, верования и психологию кельтов, несмотря, конечно, на определенные племенные и затем уже временные отличия.

Британские кельты жили родо-племенным строем: племена (ирл. tuath, впоследствии этот термин стал обозначать кроме самого племени еще и территорию его проживания) делились на кланы, те, в свою очередь – на роды (ирл. fine), составлявшиеся из семей (ирл. derbfine, связи внутри семьи простирались до троюродных братьев по мужской линии) – и периодически вступали меж собой в весьма непрочные союзы, часто распадавшиеся. Связи меж родами были крепче, нежели меж племенами, существовал святой обычай обмена пищей и – как следствие – невестами. Широко был распространен обряд взаимного усыновления, чтобы, в случае истребления врагами того или иного рода или семьи, обязательно уцелел бы наследник; дети мужского пола оставлялись в приемных семьях до 17 лет, женского – до 14, при этом принимавшая сторона была обязана обучить приемышей, в зависимости от пола, воинскому искусству, ремеслам, рукоделию и т. п. и получала за это плату. Убийца внутри рода становился изгоем, межродовые конфликты решались либо уплатой пени, либо кровной враждой в случае отказа от ее выплаты (надо отметить, что на обломках кельтско-бриттского мира законы родо-племенного уклада держались весьма долго, в Ирландии они живут практически до сих пор (несмотря на яростные попытки английских завоевателей)[15], а в Шотландии были (и то не окончательно) «выкорчеваны» английской администрацией в XVII–XIX вв.). Продолжалось усиление имущественного неравенства, из общинных земель век от века все активнее выкраивались поместья воинской аристократии, отдельные представители которой уже стремились подчинять окрестные земли и их население, являя своего рода «корольков» – одним из них, например, был известный по запискам Цезаря Кассивелаун, властитель, как полагают, Камулодунума (название поселения некоторые связывают с именем кельтского бога войны). Прежнее население, порой сосуществовавшее с кельтами в одних и тех же поселениях, находилось, по определению А. Мортона, на положении полурабов. Таким образом, выделялись три класса населения – «благородные» (с этими все ясно), «свободные» (подразделявшиеся на владельцев частной собственности и, соответственно, на не владевших ею; они имели определенные политические права на ежегодных собраниях (oenach), обычно приуроченных к ярмаркам), и рабы (последняя категория была очень пестрой, она включала не просто рабов в привычном нам понимании, как таковых, но и различные деклассированные элементы, порой высокого происхождения, включая покоренных прежних местных жителей и деградировавшие семьи самих кельтов). Вожди племен (короли) за верную службу и определенные услуги даже гарантировали подданным своего рода политическую и социальную защиту и поддержку (celsine), которые вне tuath’а, разумеется, уже ничего не стоили. При удачном стечении обстоятельств властитель мог поставить в такое положение своего более слабого соседа со всем его народом. Военная аристократия, правда, не всегда была бессловесным орудием королей, и Цезарь отмечает, что, например, в части Галлии – Кельтике – именно злоупотребление вождей celsine привело к захвату реальной власти «верховными магистратами», вергобретами. В Аквитании и Белгике, напротив, власть королей была еще сильна.

Возвращаемся, однако же, в Британию. Жизнь текла своим чередом, дома бритты предпочитали строить круглые в плане – с одним (как в Бэннокберне, Йоркшире и Дареме) или двумя (как в Йоркшире, Дамфрисшире и Вигтауншире) входами-выходами, а хозяйственные постройки – прямоугольные (о чем свидетельствуют материалы раскопок в Уилтшире, Норфолке и др.), в районе современной англо-шотландской границы нередки были деревни и горные форты, сплошь состоявшие из круглых зданий, обнесенных укреплениями, чаще всего – палисадами; зерно хранили в силосных ямах, выложенных изнутри плетеными соломенными циновками (из-за большой влажности такие ямы в Британии быстро приходили в негодность, тогда вырывали новые, а старые служили для свалки мусора, ныне бесценного для археологов). В Ирландии и Шотландии обживали озера, сооружая кранноги – круглые жилища на природных или даже искусственно создаваемых островках или деревянных платформах. На холмах пасли скот, на равнинах расцветало хлебопашество, которое, благодаря введению в хозяйства сначала т. н. легкого плуга (без резака и отвала, просто лемех, взрезающий поверхность почвы), а потом и тяжелого плуга (способного взрезать и переворачивать плотную влажную глубинную землю, в него впрягали 4, а то и 8 волов!) позволило еще более повысить урожайность и более того – превратить зерно в экспортный продукт. Уже в середине I тысячелетия до н. э. Британия знала четырехпольную систему земледелия с паром и применением удобрений, широкое распространение которой на ее юге застали римляне. Также в Европу (а через нее – и в Азию) по-прежнему поставлялись олово, золото, серебро и другие металлы, а также жемчуг. О последнем упоминает Тацит: «Доставляет Британия также золото, серебро и другие металлы – дань победителям. Да и Океан порождает жемчужины, правда, тусклые и с синеватым отливом. Иные находят, что виной этому – неумелость тех, кто их добывает, ведь в Красном море раковины отдираются от подводных скал еще живыми и дышащими, а тут подбирают лишь выброшенные прибоем; я же склонен считать, что скорее здешним жемчужинам недостает их природных качеств, чем нам – корысти» («Жизнеописание Юлия Агриколы», 12). Аммиан Марцеллин (330–395 гг.) также не обошел своим вниманием британский жемчуг, посетовав насчет его качества; интересны и наивны его рассуждения о происхождении жемчуга: «Остается сказать лишь несколько слов о происхождении жемчуга. Его находят у индийцев и персов в твердых белых морских раковинах. Он зарождается от присоединения росы в определенное время года. Живущие в раковинах улитки чувствуют как бы половой позыв и, быстро открываясь и закрываясь, принимают влагу, пропитанную лунным светом. Становясь от этого беременными, они зачинают по два или по три маленьких шарика, или один, как наблюдается это иногда в выловленных раковинах. Такой шарик бывает больше размерами, отсюда и происходит название unio. Подтверждением тому, что жемчужины происходят скорее из эфира, чем от питания из моря, может служить то, что если на них брызнут капли утренней росы, то они становятся светлыми и круглыми, а капли вечерней росы делают их угловатыми и рыжеватыми, а иногда даже пятнистыми. Маленькими или большими делаются они из-за различных случайностей соответственно качеству воспринятой влаги. Закрытые улитки часто засыхают от страха перед молниями, или дают плохой жемчуг, или, наконец, у них происходит выкидыш. А то, что ловля их весьма трудна и опасна и цены на них столь высоки, объясняется тем, что они избегают посещать людные берега из-за замыслов рыбаков и, как предполагают, скрываются у труднодоступных утесов и пристанищ морских псов. Небезызвестно, что в уединенных бухтах британского моря также водятся эти раковины и что там их собирают, хотя они много ниже по качеству» («Римская история», XXIII, 6, 85–88).

Вывозом из Британии занимались финикийско-карфагенские купцы, за ними проторили себе пути греки, которых позже сменили римляне. Наряду с экспортом появился и импорт: в Британию ввозили итальянское вино, галльскую керамику, средиземноморское стекло; главным портом ввоза был Хенгистбери Хед (в Дорсетшире; название его, к сожалению, явно более позднего времени, т. к. связано с именем одного из двух первых англосаксонских завоевателей Британии – Хенгистом). Соответственно с развитием торговли пошли в ход деньги – не только всевозможные импортные, но и специфические отечественные – найдены железные деньги бриттов в виде мечей с загнутыми на одном конце краями – причем порядочной длины, 49 см, а также золотые по греко-македонскому образцу (те и другие упоминает Цезарь, описывая свой поход в Британию, см. позже)[16]. При этом характерно, что доримская Британия не имела своей письменности, и, по мнению английских исследователей (напр., П. Сэлуэя, с чем согласна и Н.С. Широкова), эти золотые, чеканка которых прекратилась с падением самой Римской Британии, осуществлялись римскими мастерами (по крайней мере, в царствование сыновей Коммия и их соперника Таскиована) – еще до завоевания Клавдия! На это можно возразить, однако, что изображения на этих монетах не сделали бы чести римским чеканщикам денежных знаков: на них явно видно причудливое кельтское влияние, можно даже сказать, переосмысление (в стиле знаменитой фразы «я – художник, я так вижу», достаточно вспомнить портрет Клетчатого из х/ф «Приключения принца Флоризеля»): лица македонских монархов схематичны, одни их части (напр., волосы) гипертрофированы в ущерб другим, лик бога Аполлона, подвергшись первоначальной деградации у континентальных чеканщиков-галлов, у их бриттских коллег вообще целиком превратился в составной орнамент; ноги у лошади галлами отчеканены отделенными от ее туловища (однако характерно, что бритты, боготворившие лошадь как образ богини Эпоны, «вернули» ей на монетах нормальный облик) и т. п. Кельтское происхождение псевдомакедонских золотых отстаивают Р. Коллингвуд, Н.С. Широкова и др. Опять же эти «золотые местного разлива», равно как и железные деньги в форме мечей, датированы не старше I в. до н. э., и надписи стали появляться только на более поздних из них. Вместе с тем отмечено, что эти «контрафактные копии» привели к тому, что кельты начали ценить золото именно благодаря его покупной способности, в то время как ранее они рассматривали его не более чем удобный, красивый и привлекательный металл для изготовления ювелирных украшений и символов власти (искусные мастера являлись у кельтов в их «социальной пирамиде» прослойкой между воинами и земледельцами, но все же приближались к первым). Золото олицетворяло бессмертие, оттого-то его доныне находят в больших количествах в погребениях кельтской знати. Вожди и их жены носили золотые обручи (воинам за доблесть выдавали бронзовые; в Трихтингене (Вюртемберг) найден железный, покрытый серебром, весом в 13 фунтов), то же касалось представителей жречества; весьма интересный золотой обруч жрицы (ок. 489 г.), украшенный явно греческими крылатыми конями-пегасами[17], был найден во французской деревне Викс. В 350 г. до н. э. кельтский мастер изготовил прекрасный шлем в виде идеальной девичьей груди, украсив его позолоченными бронзовыми полосками, инкрустировав кораллами и выполнив нащечники в виде извивавшихся рогатых змей: животные молитвы вообще были одними из излюбленнейших у кельтов. Интересен кинжал хохбургского вождя (ок. 500–550 гг. до н. э.) – очевидно, после смерти его владельца и перед тем как положить оружие в захоронение, золотых дел мастер сделал на него 16 высокохудожественных золотых накладок с гравировкой. Впрочем, подобные драгоценные накладки были нередки не только на оружии, но и на одеяниях. Немало золотых украшений находят и при раскопках святилищ – очевидно, это были приношения богам. Типичные образцы роскошных шейных обручей (гривен, иначе – торков), изображавшие переплетенные существа с человеческими руками и звериными ушами и рогами, найдены около перевала Сен-Готард; считается, что кельты принесли их в жертву своим богам перед набегом на Италию (ок. 380 г. до н. э). Роскошны образцы из погребения «княгини» у Саарбрюккена. Британия представлена золотыми торками из «снеттисгеймского сокровища» в Норфолке. Есть мнение, что, в то время как мужчины носили их на шеях[18] (тут можно вспомнить типично кельтскую мужскую прическу, когда длинные волосы зачесывались за лоб[19] и прическа закреплялась известняковым раствором («словно вылизанная коровой»), а также «ежиную» прическу (если ее можно так назвать) в виде длинных, скрепленных тем же раствором игл[20], на которые, по ирландскому свидетельству, можно было бы накалывать яблоки – т. о., прически кельтов-мужчин мало способствовали ношению торков в виде диадем, а равно, что очень важно, и шлемов), женщины носили их на головах наподобие диадем[21] (прекрасный образец женской кельтской прически есть в «Похищении быка из Куальнге»: «Три пряди золотистых волос девушки были уложены вокруг головы, а четвертая вилась по спине до икр»). Существовали и «настоящие» диадемы – как найденная в захоронении «княгини» из Викса у Шатийон-сюр-Сен. Много находят застежек-фибул (они золотые на бронзовом щитке, порой с инкрустацией кораллом или эмалью), обычно парных, исполненных в виде человеческих и птичьих масок. Не менее интересны многочисленные серебряные изделия (по свидетельству римского историка Флора, царь арвернов Битуит, попавший в плен к римлянам в 121 г. до н. э., сражался на колеснице, отделанной серебром), а также редкие бронзовые образцы предметов военного дела, найденные в Великобритании, – например, бронзовый щит из реки Уитхем (около Линкольна) с некогда прикрепленным изображением крайне длинноногого вепря (ранее I в. до н. э.), другой (возможно, церемониальный) бронзовый щит высотой 0,9 м (350—50 гг. до н. э.), инкрустированный алыми стеклышками, единственный дошедший до нашего времени ото всей Европы шлем с рогами из листовой бронзы и растительным орнаментом (150—50 гг. до н. э.), поднятый со дна Темзы у моста Ватерлоо в начале 1860-х гг., парадный шлем для лошади с двумя изогнутыми рогами на лбу (II в. до н. э., Шотландия) и раструб кельтской боевой трубы (найден в 1916 г. в торфянике в Банффшире) в виде головы кабана, также исполненный из листовой бронзы в середине I в. н. э.; удивительно, но, несмотря на потерю глаз (должно быть, выполненных из цветного стекла или эмали), ушей и гривы (восстановлены по изображению на триумфальной арке в Оранже I в. до н. э., на серебряной кельтской чаше из датского торфяника близ Гундеструпа и др. подобным), он на момент нахождения сохранил движущийся деревянный язык – сложно представить, какие какофонические звуки он издавал в свое время! Диодор Сицилийский писал о боевых трубах кельтов – карниках, что они «необычайные» и «варварские».

Девять изумительных бронзовых женских зеркал обнаружены на юге Британии – в Корнуолле, Глостершире, Бедфордшире, Нортхэмптоншире и Эссексе, причем глостерширское – с эмалью, по которой бритты были большие мастера: считается, что это именно они изобрели метод т. н. выемчатой эмали, когда в специально сделанные углубления помещали растертую в порошок субстанцию, которую затем плавили (сначала красную, из окиси меди, а позже научились делать и иные цвета). Интересны и занимательны бронзовые фигурки животных и птиц из Девоншира.

В Керкабратшире найдены украшенные орнаментами бронзовые рога для питья – как правило, хороший пир завершал удачную войну, поход или битву. В огромных котлах варили пиво, главным блюдом была жареная или вареная свинина; как правило, ирландский король получал свиную ногу, королева – бедро, возница – голову; целая свинья считалась порцией, достойной героя: согласно «Пиру Брикриу, или Словесной битве прекрасных жен Улада», «доля победителя» на пиру составляла: много вина, «семилетний боров, с рождения кормленный одним молоком», некая вкусная еда весной, творог со сладким медом – летом, орехи с хлебом – осенью, мясо с супом – зимой; вдобавок к этому – «семилетний бычок, вскормленный материнским молоком и сладкой травой», и 5 дюжин сладких медовых пирогов. Так что в словах обжоры-кельта Обеликса из французского фильма «Астерикс и Обеликс против Цезаря» о том, что это только его пятый кабан на пиру, оказывается, есть определенная доля истины.

Если серьезнее, то можно вспомнить древнюю ирландскую раблезианскую «Повесть о кабане Мак-Дато». Вот несколько фрагментов из нее: «Был у лагенов знаменитый король по имени Месройда, прозванный Мак-Дато… Замок Мак-Дато имел семь ворот, к которым вели семь дорог. Внутри его было семь очагов с семью котлами на них, и в каждом котле варились бычатина и соленая свинина. Всякий, кто приходил по одной из дорог, опускал вилку в котел. Если он попадал с одного удара в кусок мяса, то и съедал его: если же не попадал с первого раза, то не получал ничего… Для гостей был заколот кабан Мак-Дато, который семь лет кормился молоком шестидесяти коров. Видно, ядом вскормили его, ибо великое побоище между мужами Ирландии произошло из-за него. Итак, подали им кабана, обложенного кругом сорока быками, не считая всякой другой снеди кроме того. Сам Мак-Дато распоряжался пиршеством… “Даю слово, – сказал он, – других таких быков и кабанов не найти во всем Лагене. Если всего этого вам окажется сегодня мало, то завтра мы заколем для вас еще новых”. “Добрый кабан”, – сказал Конхобар. “Поистине добрый”, – сказал Айлиль… Конал принялся делить кабана. Но прежде всего он сам впился зубами в его хвост. Девять человек нужно было, чтобы поднять этот хвост; и, однако же, Конал быстро съел его весь без остатка. Коннахтам при дележе Конал дал лишь две передние ноги. Мала показалась им эта доля. Они вскочили с мест, улады тоже, и все набросились друг на друга. Началось такое побоище, что груда трупов посреди дома достигла высоты стен. Ручьи крови хлынули через порог. Затем вся толпа ринулась наружу. С великим криком стали они там резаться. Поток крови, лившейся во дворе, мог бы привести в движение мельницу. Все избивали друг друга. Фергус вырвал дуб, росший посреди двора, вместе с корнями, и вымел им врагов за ограду двора. Побоище продолжалось за воротами». Вот и попировали, что называется. Также употребляли соленую свинину, копченую рыбу, говядину и баранину. Трапеза сопровождалась пением бардов. Своих высокопоставленных покойников бритты тоже не оставляли без горячительных напитков, причем в приличных количествах, как отмечает С. Пиготт: «В ряде могил непосредственно доримской бельгийской (точнее – белгской, но таков уж «знаменитый» центрполиграфский перевод. – Е.С.) Британии заготовлена не только провизия для загробного пира вождя, но и двойные железные подставки для котла и амфоры, объем которых соответствует содержимому нескольких дюжин современных бутылок».

Греко-египетский писатель Афиней (170–223 гг. н. э.) процитировал в своем «Пире мудрецов» философа Посидония Родосского (135—51 гг. до н. э.), оставившего следующие колоритные зарисовки кельтских пиршеств: «Стоик Посидоний, сочинивший свою «Историю» не без влияния философии той школы, приверженцем которой он был, описывает в ней много обычаев и установлений различных народов: «Кельты, – пишет он, – принимают пищу за деревянными столами, под которые подкладываются охапки сена так, чтобы они лишь немного возвышались над землей. Пища их – немного хлеба и много мяса, вареного и зажаренного на углях или рожнах. Едят они опрятно, но с каким-то львиным неистовством: двумя руками хватают кусок животного и обгрызают мясо зубами; если же кусок жесткий, то отрезают от него мясо ножичком, который нарочно лежит у них в ножнах. Те из них, что живут по рекам и по побережью внутреннего и внешнего моря, питаются печеной рыбой, приправляя ее солью, уксусом и тмином; тмин они кладут и в питье. Оливковым маслом они не пользуются, оно редко и с непривычки кажется им невкусным. Когда обедают большой компанией, то усаживаются в круг, а в середину как предводитель хора садится самый влиятельный, превосходящий всех или военным умением, или знатностью, или богатством. Рядом усаживается гость, а затем по обе стороны, согласно своему достоинству, занимают места остальные. Позади них становятся телохранители с длинными щитами, а напротив, усевшись в круг по примеру господ, пируют копьеносцы. Прислужники разносят питье в сосудах, похожих на наши чаши с носиком, глиняных или серебряных. Таковы же и подносы, на которых подают кушанья; а иные пользуются медными, деревянными или плетенными из прутьев корзинками. На богатых пирах пьют неразбавленное привозное вино из Италии или Массалии и только изредка добавляют в него воды. На более скромных трапезах пьют пшеничную брагу, приправленную медом, а народ ее пьет и без приправ; называется она кормой. Отпивают они ее почасту, но понемногу, не более киафа из одной и той же чаши. Питье это разносит раб по кругу слева направо и обратно, как у них принято, богам же они поклоняются, поворачиваясь в правую сторону». В рассказе о Луернии, отце того Битуита, что был убит римлянами, Посидоний пишет, что, добиваясь народной любви, он разъезжал по полям на колеснице, разбрасывая золото и серебро десяткам тысяч сопровождавших его кельтов; огородив прямоугольное пространство стороной в двенадцать стадиев, он поставил там чаны, наполненные дорогим вином, снеди же заготовил такие горы, что помногу дней подряд мог угощать всех желающих, не испытывая ни в чем недостатка. Когда же подошел назначенный им конец празднества, вдруг явился к нему припозднившийся варварский поэт (бард) и принялся оплакивать свое опоздание и воспевать величие вождя; тому это так понравилось, что, приказав подать мешок с золотом, он бросил его бежавшему за колесницей поэту. А тот, подхватив подарок, стал петь, что даже следы, оставляемые на земле его колесницей, несут людям золото и благодеяния…

В двадцать третьей книге своей «Истории» Посидоний пишет: «На пирах кельты часто устраивают поединки. Приходят они с оружием и бьются или с мнимым противником, или, шутя, друг с другом; но иногда случаются и ранения, тогда они приходят в ярость, и, если не вмешаются окружающие, дело может дойти до убийства. В древности, – продолжает он, – за трапезой подавались цельные окорока и самому сильному воину вручалось бедро; если же кто-либо начинал спорить, то они вступали в поединок и бились насмерть» («Пир мудрецов», IV, 36–37, 40). Все это вполне согласуется с «Повестью о кабане Мак-Дато».

Из кельтских развлечений известны, кроме обжорства, музыки и поножовщины, охота, различные игры, спортивные и интеллектуальные (например, «фидхелл» – некий аналог шахмат, и «брандуб» («черный ворон») – настольная игра с применением фишек и костей).

Часть укрепленных бриттских поселений ко времени прихода в Британию римлян уже имела характерные черты протогородов (oppida) – прямоугольную планировку, деревянные стены и т. п., а кельты прекрасно знали искусство каменной кладки. Примеры – фундаменты жилищ и храмов, и даже знаменитые «Атлантические круглые дома», как двустенные – да еще с галереями меж стенами – в Мусе на Шетландских островах или двухэтажный в Льюисе, некогда выложенные из камня целиком, опять же шетландские «дома-колеса» (каменные перегородки, словно спицы колеса, разбивали такой круглый дом на отсеки), также в Аргайле, Гленельге, Инвернессшире, Стирлингшире, Сазерленде, на Оркнейских островах и др.; затейливые каменные колодцы со спуском в цистерны на Оркнейских островах, ритуальный гранитный бассейн в галльском Бибракте. Наконец, если говорить о стенах укреплений, – весьма своеобразная murusgallicus, т. е. галльская стена, сложенная из камней и деревянных балок, скрепленных меж собой железными гвоздями. В Бибракте она тянулось 5 км, окружая 335 акров городской площади. Более того, зная о способности некоторых камней плавиться и спекаться в стекловидную массу, галлы нарочно подвергали свои крепостные стены воздействию огня снаружи, отчего такие камни и спекались внутри стен от сильного жара в безвоздушном пространстве. Пример «галльской стены» в Великобритании – в Абернети (Пертшир), а также довольно поздний бургхедский форт в Моришире, датированный V в. н. э. (зато выстроенный вне зоны римского влияния и, следовательно, в отеческих традициях); форты Аргайла и Шетландских островов – полностью каменные, зачастую весьма сложной формы, предусматривающие не одну линию обороны и особой формы крепостные ворота, затруднявшие проникновение противника. Установлено, что часть городов, прежде считавшихся исконно римскими, возникли отнюдь не на пустом месте, но являются развитием протогородов-крепостей бриттов – таковы в первую очередь Лондиниум (Лондон), Камулодунум (Колчестер), Веруламиум (Сент-Олбанс), а также Каллева (Силчестер), Вента (Винчестер), Сегсбери, порт Хенгистбери, корнуолльский Тингатель, ирландский Дан Энгус и др.(примечательно, что Колчестер и Силчестер еще с конца II в. до н. э. являются центрами чеканки местных монет – «наследие» переселенцев-белгов). При раскопках на территории лондонского Тауэра нашли много интересных артефактов доримского времени (черепки, кремневые наконечники – в части внутреннего двора у башни Лэнторн), включая захоронение подростка 40 г. н. э. – белга из племени триновантов или катувеллаунов (отметим, что походы Цезаря были все же явлением эпизодическим, а завоевание Британии состоится только 3 года спустя). О Камулодунуме, столице Кассивелауна, Юлий Цезарь (100—44 гг. до н. э.) пишет так, упоминая себя всегда в третьем лице: «(От послов Цезарь) узнал, что недалеко отсюда находится город Кассивеллаун[22], защищенный лесами и болотами, и что в нем сосредоточено довольно большое количество людей и скота. Городом британцы называют всякое место в труднопроходимом лесу, защищенное валом и рвом; туда они обыкновенно спасаются от неприятельских набегов. Он двинулся туда с легионами. Местность оказалась отлично защищенной природой и человеческим искусством» («Записки о Галльской войне», VI, 21). Недаром римляне, овладев Британией, немедленно займутся обустройством своих городов именно на основе бриттских «опидов» – поджимали время и обстоятельства, и лишь немного позже приступят к оригинальному градотворчеству в тех местах, в которых сочтут это нужным для себя. Но об этом – позже.

Ранее уже была отмечена крайняя ценность ирландских сведений о культуре, нравах, обычаях кельтов, тем более что кельты Британии рассматриваются почти исключительно через призму греко-римских авторов. Излишне рассуждать по поводу того, к каким искажениям все это приводит. Вполне естественно, что, встречая некий феномен и желая его обрисовать доступно для понимания своих читателей, средиземноморский автор будет оперировать известными его кругу понятиями, проводить соответствующие аналогии и т. д. и т. п. И посему архиверно указывает А.А. Смирнов, что «самым крупным очагом кельтской культуры в Средние века была именно Ирландия. Это была единственная страна на западе Европы, куда не ступала нога римского легионера». Соответственно, ирландские сведения куда более аутентичны, хотя, опять же повторим свою раннюю мысль, надо делать определенные поправки на прошедшие века и на то, что ирландцы и бритты – это разные ветви кельтов. Как продолжает тот же автор, «нравы населения были чрезвычайно грубы и жестоки. Обычными занятиями всех “благородных” были война и охота. Покорение туземных племен (пиктов, атекоттов) на севере Ирландии еще не было закончено. Было много и других причин для войн и распрей. Постоянно совершались всякие правонарушения и взаимные обиды. Низшие князья восставали против высших. Грабежи происходили ежедневно. Так как главным богатством был скот, то распространеннейшей формой разбоя был угон скота. Такие “угоны коров” (или быков) прославлены во многих сагах. Один из них является темой великой ирландской эпопеи “Угон быка из Куальнге”. Вдобавок к этому ирландские пираты непрестанно грабили берега Англии и Шотландии, увозя жителей, чтобы обратить их в рабство: одним из таких бриттских пленников-рабов и был святой Патрик, старавшийся обратить Ирландию в христианство. Предпринимались и более далекие экспедиции, отголоски которых звучат в сагах о Кухулине. В результате таких набегов, принявших со временем более организованную форму, Западная Шотландия была колонизована ирландцами – предками части нынешних горных шотландцев. Способ ведения войны отличался большой жестокостью. Население целых поселков иногда сплошь избивалось, посевы уничтожались, весь скот угонялся. Каждый “свободный” был воином. Любопытно, что сражались и женщины. Лишь в 697 году, по настоянию аббата Адамнана, был принят закон, освобождающий женщин от военной повинности. Иногда водили в бой специально обученных боевых псов, которые грызли врага. Был обычай отрезать головы убитых врагов и сохранять черепа в качестве трофеев. Про одного из героев, Кета, сына Матаха, в сагах рассказывается, что он не мог уснуть, иначе как подложив под колено голову убитого им в тот день врага[23]. Более упрощенным способом было отрезание и хранение языков, как это описано в начале саги “Болезнь Кухулина”».

Речь идет об этом тексте: «Любимым же делом собравшихся воинов было похваляться своими победами и подвигами. Чтобы подтвердить свои рассказы, они приносили с собой в карманах отрезанные концы языков всех убитых ими врагов; многие же, чтобы увеличить число, еще прибавляли к ним языки четвероногих. И начиналась похвальба, причем каждый говорил по очереди».

Характерно, что обычай отрезания кельтами вражьих голов засвидетельствован Диодором Сицилийским, когда он рассказывает о галлах (пер. с англ. Е.С.): «Когда враги падают [убитыми], они (галлы. – Е.С.) отрубают им головы и привязывают к шеям своих лошадей; передавая своим сопровождающим оружие врагов, все покрытое кровью, они относят их (из контекста далее видно, что речь идет о головах. – Е.С.) в качестве трофея, распевая над ними пэан (греческую военную песнь, так это видится греку Диодору. – Е.С.) и песнь победы; [затем] они прибивают эти плоды победы гвоздями к своим домам, как это делают некоторые люди после охоты с головами диких зверей, которых они добывают. Головы своих самых выдающихся врагов они бальзамируют в кедровом масле и тщательно хранят в ящике и показывают иностранцам, торжественно повествуя о том, что кто-то из их предков, или отец, или он сам отказались от огромной суммы денег в качестве выкупа [за эту голову]. А некоторые люди среди них, как нам рассказали, хвастают, что они не приняли золота, весом равного той голове, которую они показывают, выказывая таким образом своего рода варварское благородство души, ибо не следует продавать то, что является свидетельством воинской доблести, однако, с нашей точки зрения, продолжать вражду с убитым – это опуститься на уровень зверей» («Историческая библиотека», V, 29).

Об этом же пишет и Страбон (см. ниже, когда речь пойдет о друидах). Этот обычай, однако, объясняют тем, что, согласно повериям кельтов, голова есть вместилище души[24]. Возможно, так они «овладевали» душой убитого, его доблестью и славой. Отсюда совсем недалеко, кстати, до людоедского обычая, когда считалось, что, поедая своего врага, трапезующий вместе с его плотью принимает в себя его дух и силу.

Наконец, свое веское слово по этому поводу сказала и археология. Своего рода общим местом было упоминание о том, что отрезанные головы кельты не только вешали на дышла колесниц и держали в домах, но и прибивали к стенам домов, и даже посвящали в храмы. Вот два последних утверждения и были подтверждены. В обнаруженных древних черепах в Галлии нашли и большие гвозди, однако еще более впечатлили находки из галльских святилищ: их камни примерно в IV в. до н. э. были использованы повторно при возведении галло-греческих зданий, и благодаря этому они и сохранились. Стилизованные фигурки лошадей и всадников из Моуриса (департамент Буш-де-Рон) датируются по меньшей мере V в. до н. э., но, вероятнее всего, они еще древнее. Но сейчас интерес не в них, а в дверном каменном косяке из Сен-Блэза (департамент Альп-Маритимс), в котором располагались ниши для хранения черепов или забальзамированных голов, что доказали подобного рода находки в других местах. С. Пиготт пишет: «В Рокепертузе (департамент Буш-де-Рон) такое святилище располагалось на вершине пятиступенчатой лестницы, а перемычки поддерживались столбами с нишами для черепов, которые увенчивались большим скульптурным изображением птицы. В нем содержатся статуи сидящих на корточках людей (в натуральную величину). Такая поза соответствует кельтской традиции, что отмечает Посидоний и что видно на кельтских и романо-кельтских монументах. Такие же столбы с нишами для черепов и перемычками находились и в Провансе (Франция). Там они были связаны с пещерой и родником и были повторно использованы во II веке до н. э. В Салувии (Прованс) в оппидуме существовало весьма примечательное святилище. Его вход украшала украшенная резными изображениями человеческих голов старинная колонна, в нишах которой находилось пятнадцать черепов взрослых людей. Некоторые из них были отсечены от высохших тел, а в нескольких даже сохранились большие железные гвозди, которыми они были ранее прибиты к какой-то деревянной конструкции. Это святилище было разграблено в 123 году до н. э., так что оно, а также остатки ряда крупных каменных скульптур с изображениями воинов и отрубленных голов должны были быть гораздо более древнего происхождения. Монументальные каменные скульптуры, созданные около VI века до н. э., встречаются то тут, то там в кельтском мире и несколько позже в долине Рейна. Например, так называемый Хиршландский воин из окрестностей Штутгарта. Существование культа отрубленной головы и черепа, в частности, подтверждается находками в других местах, в крепостях на холмах в Галлии и Британии, о чем свидетельствуют классические авторы. Любопытно отметить, что такие же варварские святилища в двадцати милях от Массалии почему-то остались незамеченными… В повествовании Ливия, на которое ссылается Силий Италийский, рассказано, что тело Постумия было отнесено бойями в их “самый почитаемый храм”, там обезглавлено, а из оправленного в золото черепа сделана чаша».

В Британии жертвенные черепа найдены среди прочих вотивных (т. е. посвящаемых божеству) даров в колодце богини Коввентины у вала Адриана. С. Пиготт отмечает, что в кельтских верованиях культ отрубленной головы связан с колодцами, родниками и источниками. Сразу вспоминается параллель со скандинавской мифологией, где отсеченная глава вещего старца Мимира дает мудрые советы у священного источника мудрости. Характерно, что и на территории Галлии, в ритуальном пруду у истока Сены, где располагалось святилище богини этой реки Секваны, среди разнообразных вотивных деревянных статуэток (порядка 200) обнаружена весьма любопытная, высотой в 90 см, представляющая три головы, последовательно насаженные на вертикальный шест – явно отображение реального трофея. Но довольно об этом.

Положение женщины в кельтском обществе было довольно свободным. Вот весьма бесхитростный диалог богатырши Скатах со своей дочерью: «(Кухулин) дошел до замка и стукнул в дверь древком копья так, что оно пробило ее насквозь. Сообщили об этом Скатах.

– Поистине, – сказала она, – это некто, совершивший уже раньше славные подвиги.

И она выслала свою дочь Уатах посмотреть, что это за юноша. Та вышла, чтобы побеседовать с Кухулином, но не могла вымолвить ни слова – так восхитила ее красота юного воина. Она вернулась к матери и стала восхвалять ей достоинства пришельца.

– Полюбился тебе человек этот? – спросила ее мать.

– Да. В эту ночь он разделит мое ложе и будет спать рядом со мной.

– Не возражаю против твоего желания, – отвечала ей мать.

Уатах подала Кухулину воды, чтобы умыться, затем принесла ему пищу и вообще оказала наилучший прием, прислуживая ему» («Сватовство к Эмер»).

Никто не отменял традиционное овладение понравившейся женщиной: «Айфе вызвала на бой Скатах, но вместо той вызвался с нею биться Кухулин. Перед боем он спросил Скатах, что любит Айфе больше всего на свете. Та сказала ему:

– Больше всего на свете Айфе любит своих двух коней, колесницу и возницу.

Кухулин и Айфе ступили на тропу подвигов, и начался их поединок. Айфе раздробила оружие Кухулина, и его меч сломался у самой рукояти. Тогда он воскликнул:

– Увы! Возница Айфе с обоими конями и колесницей опрокинулись в долине, и все они погибли!

На этот возглас Айфе обернулась. Кухулин тотчас же набросился на нее, схватил за бока под обеими грудями, закинул себе за спину, словно мешок, и отнес так к своему войску. Там он бросил ее на землю и занес над ней обнаженный меч.

– Жизнь за жизнь, о Кухулин! – вскричала Айфе.

– Обещай исполнить три моих требования! – сказал он.

– Назови их, и они будут исполнены, – отвечала она.

– Вот три моих требования, – сказал Кухулин. – Ты должна дать Скатах заложников и никогда больше с ней не воевать. Ты должна стать моей женой в эту же ночь перед твоим замком. И, наконец, ты должна родить мне сына.

– Обещаю тебе все это! – сказала Айфе.

Все так и произошло. Айфе сказала Кухулину, что зачала от него и родит ему сына» («Сватовство к Эмер»).

Цезарь указывает на свальный брак бриттов: «Жен они, человек по десять или по двенадцать, имеют общих, особенно братья с братьями и родители с сыновьями» («Записки о Галльской войне», V, 14), а Страбон ворчливо отмечает касательно ирландцев: «Около Бреттании есть также другие небольшие островки и, кроме того, большой остров Иерна, расположенный на севере параллельно Бреттании; ширина его больше длины. Об этом острове я не могу сказать ничего определенного, кроме того, что обитатели его более дикие, чем бреттанцы… у них считается делом похвальным… открыто вступать в сношения, помимо любых других женщин, с матерями и сестрами. Я передаю это, понимая, что у нас нет достойных доверия свидетелей подобных обычаев» («География», IV, 5, 4).

Весьма распространенными были т. н. парные браки и браки «на время», но если для женатого мужчины было дозволено иметь наложницу (а то и несколько законных жен, из которых, правда, всегда выделялась старшая – cetmuinter, имевшая законное право (!) безнаказанно бить прочих), измена жены каралась сожжением на костре. Но, опять же, «что дозволено Юпитеру, то не дозволено быку»: легендарная королева Медб, жена короля Эйлиля, соблазняя героев на подвиги, запросто сулила им в числе прочих благ «дружбу своих ляжек». Да последняя и дешевле могла достаться. Даре, сын Фиахна, получил, например, такое предложение от скорохода королевы за то, чтоб на год добыть Бурого быка из Куальнге: «Ты же получишь за это… славную награду: пятьдесят телушек и вдобавок к ним самого Бурого из Куальнге. А хочешь – можешь получить от нас еще одно предложение: приходи к нам сам со своим быком, и ты получишь взамен своей земли, какую имеешь здесь, равный ей надел на сладостной равнине Маг Ай, колесницу стоимостью в трижды семь невольниц и в придачу ко всему этому дружбу ляжек Медб» (сага «Угон быка из Куальнге», глава «Разговор перед отходом ко сну»). У кельтов существовал «выкуп чести», аналогичный скандинавскому[25] «утреннему дару», когда новобрачная девственница получала дар от супруга за соблюдение себя.

Франсуаза Леру пишет о том, что кельтской женщине было по плечу и исполнение роли друида: «Было также замечено, что упоминания о женщинах в составе друидического жречества относятся к позднему времени, из чего был сделан вывод о том, что появление их может служить признаком упадка. Такое заключение неправомерно в некоторых отношениях – по крайней мере, в том, что касается Галлии: первая упоминаемая друидесса[26], согласно Вописку у Нумериана, в III веке в Тонгре предсказала Диоклетиану, что тот сделается императором, если убьет вепря, – и ему действительно довелось единовластно царствовать с 284 по 305 г., после того как он своими руками убил Апера («Вепря»), префекта претории. Следует заметить, что эта друидесса пребывала на постоялом дворе… В то время как поздняя дата этого свидетельства еще не позволяет сделать заключения о том, что ничего подобного ранее не существовало, не менее достоверным остается и тот факт, что в кельтском обществе женщинам всегда было отведено вполне почетное место, и в лучших фрагментах ирландских и валлийских циклов легенд, где привкус язычества наиболее аутентичен, обычным персонажем является поэтесса (banfile) или друидесса (bandrui). В этом нет ничего удивительного, если речь идет о стране, в которой вплоть до VII века женщины, владевшие имениями, привлекались на военную службу наравне с мужчинами». Диодор Сицилийский вообще отмечает, что галльские женщины не уступали мужчинам ростом и мощным телосложением, равно как и отвагой, а Аммиан Марцеллин (330–400 гг. н. э.) так описывает кельтскую даму в драке: «Почти все галлы высоки ростом, белы телом, русоволосы; взгляд у них живой и угрожающий; они страшно сварливы и чрезвычайно заносчивы. Когда один из них поссорится с другим и ему станет помогать eгo жена, которая сильнее eгo (!!! – Е.С.) и голубоглаза, то целая толпа чужеземцев не справится с ними, особенно когда та, гневно откинув голову, скрежеща зубами и размахивая белоснежными и могучими руками, начнет наносить кулаками и ногами удары не слабее снарядов катапульты, выбрасываемых при помощи скрученных жил» («Римская история», XV, 12, 1). При этом, как пишет Афиней, «женщины их (кельтов. – Е.С.) очень красивы; и нередко спят они даже с двоими на постелях из звериных шкур» («Пир мудрецов», XIII, 79).

Разберем теперь до конца вопрос о римских императорах и женщинах-друидках, как их взаимоотношения представлены в «Жизнеописаниях Августов». О первом случае пишет Элий Лампридий в биографии Александра Севера (208–235 гг., правил с 222 г.), убитого мятежными легионерами в Галлии: «Когда он проходил, женщина-друидесса крикнула ему по-галльски: “Иди, но не надейся на победу и не верь своим воинам!”» («Александр Север», 40, 6). О втором сообщает Флавий Вописк Сиракузянин в биографии Аврелиана (214–275 гг., правил с 270 г.): «Может быть, кому-либо кажется удивительным то, что Асклепиодот, как передают, узнал от Диоклетиана и сообщил Цельзину, своему советнику; но об этом будут судить потомки. Он утверждал, что Аврелиан обратился как-то к галльским друидессам с вопросом, останутся ли у власти его потомки. Те, по его словам, ответили, что в государстве не будет более славного имени, чем имя потомков Клавдия (II, прозванного Готским. – Е.С.). И уже есть император Констанций, человек той же крови, а его потомки, думается, достигнут той славы, какая была предсказана друидессами. Я включил это в жизнеописание Аврелиана потому, что такой ответ был дан самому Аврелиану на поставленный им вопрос» («Божественный Аврелиан», 44, 3–4).

И только теперь подходим к случаю, упомянутому Леру, вот подлинный фрагмент сочинения Флавия Вописка Сиракузянина: «Считаю любопытным и не слишком распространенным рассказ, который будет здесь уместным, относительно данного ему знамения ожидавшей его императорской власти. Дед мой рассказал мне то, что он слышал от самого Диоклетиана. Когда Диоклетиан, сказал он, находился в харчевне в Тунграх в Галлии, имел еще небольшой военный чин и подводил вместе с какой-то женщиной-друидессой итог своим ежедневным расходам, она сказала ему: “Ты слишком скуп, Диоклетиан, слишком расчетлив”. На это, говорят, Диоклетиан не серьезно, а в шутку ответил: “Буду щедрым тогда, когда стану императором”. После этих слов друидесса, говорят, сказала: “Не шути, Диоклетиан, ведь ты будешь императором, когда убьешь кабана”. В душе Диоклетиана всегда жила жажда императорской власти, и об этом знали Максимиан и мой дед, которому он сам рассказал об этих словах друидессы. Затем, заняв высокое положение, он стал смеяться над этим и перестал об этом говорить. Тем не менее на охоте он всегда, когда представлялась возможность, сам убивал кабанов. Наконец, когда императорскую власть получил Аврелиан, затем Проб, затем Тацит, затем и Кар, Диоклетиан сказал: “Кабанов всегда убиваю я, а лакомым куском пользуется другой”. Известен и широко распространен рассказ о том, как, убив префекта претория Апра, он сказал: “Наконец-то я убил назначенного роком кабана!” («вепрь», «кабан» по-латыни и есть «aper». – Е.С.). Все тот же дед мой рассказывал, будто сам Диоклетиан сказал, что у него не было никакой другой причины убивать Апра собственной рукой, кроме желания осуществить предсказание друидессы и сделать прочной свою власть. Ведь он не захотел бы с первых дней своей власти прослыть столь жестоким, если бы необходимость не заставила его прибегнуть к этому безжалостному убийству» («Кар, Карин и Нумериан», 14–15).

Впрочем, С. Пиготт остается, как всегда, при своем ехидном мнении, считая появление «друидесс» не традицией или закономерностью, как прочие авторы, и в первую очередь Леру, а безусловной деградацией: «Несомненно, статус тех, кого называли друидами, в позднейших текстах снизился и стал совсем неясным. По словам некоего сомнительного автора IV века (он пишет об этом в своем «Scriptores Historiae Augustae»[27]), общее отношение выражали такие фразы, как «обычное бегство к оракулам» и тайнам. Бытовали рассказы о женщинах-друидах, что лишь доказывало, как низко пали «mulier dryas»[28]: они превратились в нечто, подобное той галльской хозяйке постоялого двора, которая предсказала Диоклетиану его судьбу, когда он «посеребрил ей ручку», расплачиваясь по счету за проживание». Однако похоже, что при всем своем ехидстве он упускает из виду знаменитую Федельм из «Похищения быка из Куальнге», и хоть произведение сохранено христианскими писцами, оно, без сомнения, отображает многие обычаи и реалии языческой Ирландии как полноправной представительницы кельтского мира.

Переходя к древней кельтской религии, следует сразу оговориться: из осколков сведений ирландских саг, упоминаний античных авторов, скульптурных изображений и поздних кельтских монет при всем старании не создать ничего связного, подобного известнейшей книге Куна о древнегреческой мифологии. По ходу дела, каждое племя имело своих богов, схожих или отличных от других, и, таким образом, получается невообразимый винегрет, из которого каждый реконструирует свое видение в меру сил, знаний, разума и фантазии. И над всем этим висит роковой диагноз: новодел. Мало помогает и тот факт, что некоторые кельтские божества донесли до нас свой облик через каменные статуи, мелкие статуэтки, произведения ювелирного искусства, монеты и т. д.; особо стоит отметить, что британские и ирландские торфяники сохранили достаточное количество деревянных статуй кельтских божеств, по естественным причинам давно погибших в континентальной Европе.

Так что, не претендуя на истину в последней инстанции, наметим основные образы, более-менее выдающиеся из тумана истории. При этом, ввиду малой сохранности именно бриттских данных, придется широко привлечь «родственных» божеств Ирландии и Галлии; никакой преступной антинаучной натяжки в этом нет, тем паче что главные божества (например, Луг) были общекельтскими, созвучие имен и образов других (рогатый Кернунн-Герн) заставляет и в их отношении видеть явное родство. Изначальной, видимо, была вера в некое мужское божество, позднее получившее имя Дандру, вступавшее в союз с той или иной местной богиней, обычно – персонификацией реки или иного водного источника (например, с Боанд – богиней ирландской реки Бойн; были еще Латис – богиня пруда (или пива), Коввентина – морская богиня Северной Британии, Сулис – богиня термальных источников будущего города Бата; также известны такие галльские богини, как Нантосвелта – «Дева извилистого потока», Секвана – богиня реки Сены, Матрона – реки Марны, Икауна – реки Ионны, Дивиона – источника около Бордо, и заодно добавим Ардуэнну – богиню Арденнского леса); эта богиня природы с течением времени превратилась в зловещую богиню призраков – Морриган, и прочих богинь войны, список которых будет дан ниже. Далее кельтские божества пошли ветвиться и размножаться, образовав своеобразный пантеон, подчеркнем еще раз, вовсе не единый[29]. Явно, что собрание древних кельтских богов было достаточно велико и разнообразно, варьируясь по племенам и временам, – как пишет С. Пиготт, «подсчет, проведенный несколько лет назад, показал, что из надписей были извлечены имена 374 кельтских божеств, причем 305 встречались лишь однажды и только четыре или пять из них – от 20 до 30 раз. Еще сильнее вопрос запутывает то обстоятельство, что варварские и греко-римские божества могли иметь признаки нескольких кельтских божеств. Одних имен у кельтских богов, связанных одним родом деятельности с Марсом, было 69». В общем, что касается богов ирландских, в итоге их прародительницей стали считать богиню-мать Данан (Дану), принесшую в Ирландию 4 великих сокровища – меч Нуады, неисчерпаемый котел Дагды, копье Луга и камень чистоты и невинности Лиа Файл. Итак, из изложенного еще возникает серьезнейший вопрос, какие верования первичны – патриархальные (в Дандру) или матриархальные (в Данан), и очевидного решения не существует. Есть лишь обычный намек победы первых над вторыми, обративший богинь природы в зловещих Ворон войны; кстати, это повальное осеменение верховным богом местных богинь – тоже явный признак замены матриархата патриархатом; давно признано, что именно этим способом, напропалую сочетаясь с богинями и смертными женщинами (из которых многие тоже были в прошлом богинями), древнегреческий Зевс «утверждал» себя в землях, где некогда главенствовал культ Богини-матери. Остатком очень древних верований было ожидание от правителя магических функций, обеспечивавших благополучие, урожай и т. п., и, как оборотная сторона медали, отмечалась неспособность короля к таковым функциям, за чем следовали различные беды. Что характерно, изначально эти верования были чисто матриархальными, когда супруг Богини-матери, обычно – божественный бык или, чуть реже, змей (хотя второй мог быть потусторонней ипостасью первого), осуществив свое прямое назначение, приносился в жертву; прекрасную картину подобных мифов и обрядов дает минойский Крит. Позже Великая Матерь была потеснена супругом, исполнявшим свои прежние функции, но уже избегающим растерзания, – разве что он мог быть убит за дисфункцию, проистекающую из физического или сакрального недостатка. Так вот, в применении к Ирландии с удивлением видим, что здесь матриархат практически не уступил! С одной стороны, ирландский король брал на себя эротические функции верховного бога, мистически беря в сожительницы Этайн или Медб, которые, как легко догадаться, делегировали свои функции смертной женщине – вполне в духе месопотамского ритуального брака вавилонского царя. Энн Росс шокирует своим сообщением, кто еще мог заменить собой богиню в этом обряде: «Есть весьма достоверные данные (хотя некоторые ученые это горячо отрицают), что во время обряда инаугурации король действительно соединялся с богиней земли, которую символизировала чисто белая кобыла. В Индии, где такая практика также существовала, соединение было чисто символическим, в то время как в Ирландии на каком-то этапе оно, очевидно, было вполне реальным, а уже потом стало символическим. Этот обряд описывает Гиральд Камбрийский, утверждая, что он, видимо, еще существовал в eгo время в одном из северных королевств, и это явно пережиток такой практики. Считалось, что это мерзкая, позорная выдумка писателя-валлийца, задуманная с целью дискредитировать ирландцев. Однако ранние данные достаточно убедительны, чтобы считать наблюдение Гиральда правильным, хотя он, конечно, не мог понять древней ритуальной сути этого обряда. Он описывает eгo как «варварский и отвратительный обычай». Племя, о котором идет речь, обитало в Ульстере, и ритуал все еще практиковался в 1185 году, если, конечно, Гиральду дали правильные сведения. Перед всем племенем выводили белую кобылу, король шел к ней на четвереньках и соединялся с нею. «Тот, кто должен быть помазан на царство не как князь, но как скотина, не как король, но как преступник, выходит перед народом на четвереньках, признавая себя зверем с не меньшим бесстыдством, нежели безрассудством. Кобылу немедленно убивают, разрезают на куски и варят, и для него приготовляется ванна в наваре. Сидя там, он поедает мясо, которое приносят ему, люди же стоят кругом и также едят eгo. Он также должен пить тот навар, в котором он помылся, и не набирая eгo в какой-либо сосуд или даже в руку, но хлебая eгo. Исполнив должным образом все эти нечестивые дела, он подтверждает свое королевское достоинство и владение». Этому обряду существует параллель в индийском жертвоприношении лошади по подобному же случаю; однако здесь с силами плодородия соединялся не сам король, а eгo супруга».

Но, с другой стороны, – и в этом важнейшее отличие и наличие пережитка матриархата, – когда король старел и терял потенцию, его божественная супруга вполне предсказуемо превращалась в злобную ведьму, и, чтоб умилостивить ее и превратить обратно в добрую богиню, срочно подыскивали молодого короля. В этом видели залог процветания королевства. Потерявшего же мужскую силу властителя без раздумий зарубали, топили, сжигали заживо или варили в племенном котле в присутствии его «божественной» жены, друидов и верхушки племени[30]. В случае если короля соблазняла блудница, требовалось принести в жертву сына добродетельной четы, чтоб отвратить несчастья от племени; впоследствии такой жертвой стала корова. Если все с мудрым и справедливым королем и его силой было нормально, наступало буквально благорастворение воздухов и изобилие плодов земных: «Хорошо было жить в Ирландии при этом короле. Нельзя было и пить воду из рек из-за обилия рыбьей икры; с трудом можно было ходить по лесам из-за обилия плодов; нелегко было путешествовать по равнинам из-за обилия меда, и все это было даровано ему с неба ради истины eгo правления».

Теперь вернемся к реконструируемому пантеону. Из прочих кельтских божеств известны бог-скотовод Белен – возможно, один из древнейших, затем – Нуад (Нуада) – видимо, верховный бог. Он потерял в бою руку, отчего носил прозвание Аргатлам – Серебряная Рука (видимо, речь о протезе), и был вынужден передать правление Бресу (вариант – Лугу); мог появиться позднее, с развитием кельтского общества, когда королевская власть стала сильнее в некогда простом пастушеском обществе). Был и бог-обжора Дагда, орудующий палицей; Луг – бог света, искусств и ремесел (вероятно, более поздний бог, сменивший Трограйна), также с прозвищем Ламфада (Длинная Рука) – покровитель воинов-копейщиков и пращников; Огме (Огма) – брат Нуада, бог мудрости и письменности, создатель своеобразного ирландского алфавита огама (IV в. н. э.), который можно условно представить в виде вертикального шнура или шеста (часто его высекали на кромках больших камней), на который нанизаны «буквы»: согласные обозначались горизонтальными и диагональными чертами, а гласные – точками; Лер (Лир) и его сын Мананнан – боги моря; Дайансехт – бог врачебного искусства; Мидер – мастер превращений и совращений смертных женщин; Нейт – бог сражений; Кредне – искусный мастер; Гойбниу – божественный кузнец (вместе с богом Курои варит пиво); к Гойбниу и Кредне примыкает еще один божественный мастер, Лухта; Кернунн был рогатым богом-оленем, покровителем животных (у кентских бриттов – Герн, Герне или Гернуннос; родственным ему был Антеноцитик (Аноцитик) римского времени – в Бенуэлле (вал Адриана) найден его храм и голова юного бога с проступающими под локонами лба оленьими рожками; более интересен Кернунн в окружении зверей с серебряного рельефа гундеструпского котла – у бога раскидистые рога оленя, в его руках ожерелье-торк и змея, а сам он сидит в йогической позе между волком и оленем среди прочих зверей, по большей части – львов; не исключено, что каменный фаллос из Мэрипорта со змеей и человеческим лицом – его же ипостась[31]; часто его спутница-змея имеет баранью голову). Был у кельтов еще один рогатый бог, неизвестный по имени, но он не был таким благостным, как Кернунн: рога его были бараньи или бычьи, и он был фаллическим богом войны; галльский бог-кабан Мокк, бриттский бог-кабан Бако и британский Ветерий (Витирий), связанный с этим же животным; ирландский бог Нодонт, связанный с собакой и могший обращаться в пса.

Теперь – о богинях. Бригитта (Огненная Стрела) – дочь Дагды, великая и справедливая богиня (ее лицо разделялось на две половины – уродливую и прекрасную[32]), знавшая секреты врачевания, кузнечного дела и изобретательница свистка, с течением веков преобразившаяся в уникальную христианскую ирландскую святую Бригитту Килдарскую, женщину-епископа (что немыслимо по христианским канонам, но вполне естественно, учитывая наличие друидок, – о ней позже будет особый разговор); Морриган (она же Ворона Сражений) и иные богини войны (все женского пола), такие как Бадб – богиня сражений (тоже могла превращаться в кровожадную ворону Катху), Маха – съедавшая головы убитых в боях воинов (напомним еще раз, что для кельтов голова – вместилище души), родственные ей Медб («Опьяняющая», позднее «разжалованная» в королеву, но сохранившую много демонических функций), и Мэва (символом всех трех являлась кобыла); дочери Дагды Эйре (давшая свое имя Ирландии), Фодла и Банба; Эадон – «нянька» бардов; Эпона – вновь богиня-кобылица (не исключено, что Этайн, Медб, Маха, Сирона, Росмерта и Рианнон – ее ипостаси); Немайн – коррелят Морриган и Бадб; Таильтиу – видимо, подруга Луга; Флидас – покровительница зверей и млекопитательница, которая «каждую седьмую ночь утоляла молоком жажду любого ирландца, будь то король, королева и люди их рода или поэты да мудрецы»; Ратис – богиня крепости; упомянутые чуть выше водные богини Латис, Коввентина и Сулис; более поздние Кармен и Тлахтга, каждая родила троих сыновей-близнецов; анонимная кельтская богиня с совой (на изделии из саарбрюккенского погребения). По свидетельству Диона Кассия, царица Боудикка перед боем с римлянами взывала к богине Андрасте – вероятнее всего, кельтской богине победы Андате («Римская история», LXII, 6, 2). Так ее называет тот же автор, добавляя, что во время этого восстания творимые ими бесчинства (о них будет подробно рассказано в соответствующем месте) бритты сопровождали «жертвоприношениями, трапезами и распутством в различных святилищах своих богов, более же всего в священной роще Андаты. Так именуют они богиню победы, которой поклоняются с наибольшим усердием» («Римская история», LXII, 7, 3).

От римской, более поздней, эпохи до нас дошли имена или эпитеты многих кельтских богов – упомянутые поэтом Луканом Таранис, Тевтат и Езус (Эзус, в котором, конечно, из-за созвучия не следует видеть Иисуса – известен интересный барельеф эпохи Тиберия, на котором этот бог срезает священную омелу), Суцелл, Нантосвельта, анонимный трехголовый или трехликий бог с колонн Юпитера – с колесом, змеем или на лошади, попирающий великана, британский Мабон, британский же Ноденс (Нодонт), имеющий, судя по всему, ирландские (Нуаду) или валлийские (Нудд) «корни». Не говоря о том, что многие античные писатели (в первую очередь, тот же Цезарь) называли кельтских богов греко-римскими именами, отождествляя их – порой весьма произвольно – по функциям, положению и т. д., получилось огромное количество т. н. двойных богов, о чем свидетельствует археология. Например, Н.-М. Фюстель де Куланж и А. Бертран приводят такие имена из собрания надписей Сен-Жерменского музея – Марс-Кумул, Марс-Коцер, Марс-Рудиан[33], Аполлон-Тутиорикс, Аполлон-Коблетулитав, Аполлон-Веротут, Юпитер-Багинат, Меркурий-Вассокалет, Меркурий-Атусмерий, Меркурий-Артай, Меркурий-Циссоний, Меркурий-Думий и др. Средь «чисто» галльских божеств (однако в латинских языковых формах, с окончаниями типа – io, – us и т. п.!) там упомянуты боги Абеллион, Абиний, Белен, Борво, Цернунн, Эделат, Эрга, Эзус, Эзум, Эрум, Гранн, Иликсон, Лаварат, Лагерен, Луссой, Майур, Оревай, Рудиоб, Сегомон, Сингваат, Суцелл, Таран, Тевтат, Винтий; богини Ационна, Эрекура, Атубодуя, Белизама, Бормона, Бриция, Клутонда, Дамона, Эпона, Лаге, Розмерта, Сиронна, Сойон, Ура.

Надо отметить, что зачастую в ирландских сказаниях боги и богини выступают вовсе не в роли всесовершенных существ, что, разумеется, является переносом на их жизнь реалий земной людской жизни. Как и греческие олимпийцы, они обременены семьями, склоками, более того – могут получить увечья в бою или даже погибнуть (что роднит их более со скандинавскими богами). Скорее, это просто волшебники, которым порой надо прибегать к определенным ухищрениям, чтоб сохранить свое могущество и силу, – впрочем, и греческие боги употребляли нектар и амброзию, и скандинавские питались «молодильными яблоками» богини Идунн. Для ирландских богов напиток силы для борьбы со злобными духами-фоморами варил кузнец-колдун Гойбниу: опять – даже скорее всего – просто пиво (или эль как его разновидность), видимо, любимое британцами испокон веков, – найдены интереснейшие кельтские пивные кружки и узорчатые ручки от них в Сомерсете, Мерионете, Дорсете. Нередок сюжет, когда бог или богиня нуждаются в помощи смертного (впрочем, так и Геракл оказался нужен олимпийцам для гигантомахии).

Многие кельтские боги и богини были «привязаны» к праздникам – Самайну (1 ноября, кельтский Новый год, основанный на скотоводческом цикле, соединение верховного бога Дандру с богиней природы Морриган, посев зерна, глухие указания на человеческие жертвоприношения в сказании о сватовстве к деве из Бри Эле); Бельтайну (Сетсамайну, 1 мая, время перевода скота на подножный корм, ритуальная проводка скота между костров, связан с богом Беленом); Имболку (1 февраля, праздник начала дойки овец, связан с Бригиттой); Лугназаду (1 августа, праздник перевода овец на пастбища, связан с Лугом, как видно из названия; он же древний Брон Трограйн – «неистовство Брона», когда приносили в жертву животных). Впрочем, эти даты – не аксиома, не исключено, что календарь друидов был лунным, и дни считали они не собственно «днями», а «ночами» – кстати говоря, во Франции был найден друидский календарь времен Августа с указанием благоприятных и неблагоприятных месяцев, их «светлых» и «темных» половин и т. п. (известен теперь как «календарь Колиньи» и хранится в Лионском дворце искусств), и вообще, друиды были весьма сведущи в астрономии, долго смешивавшейся с астрологией, – но, отметим особо, ни о каком «новодельном» друидском гороскопе деревьев и речи быть не может.

Британские святилища железного века довольно многочисленны, хотя их идентификация порой затруднена позднейшим возведением на их месте т. н. кельтско-римских святилищ; кроме того, сильна скептическая тенденция, склонная видеть в считающихся культовыми сооружениях сугубо бытовые, исходя из отсутствия каких-либо решающих доказательств. Одно из таких святилищ железного века обнаружено в Фрилфорде (Беркшир). Оно представляет собой 6 больших ям, в которые когда-то были врыты столбы; ямы расположены в 2 ряда, вход был напротив двух рядов столбов. Считается, что они не исполняли служебную функцию поддержания крыши, но сами были объектами поклонения – в этом случае это вполне могли быть примитивные деревянные идолы, порой находимые в британских и ирландских торфяниках или описанные античными авторами. У основания одного из них найден железный лемех – приношение божеству. Святилище было уничтожено римлянами, но впоследствии на его месте бритты соорудили каменный круглый фундамент, на котором покоилось деревянное строение, предположительно конической формы (как в кельтском святилище в Санкт-Маргаретен-ам-Зильберберг, в Австрии), впоследствии также сгоревшее. Впрочем, С. Пиготт предполагает, что все могло быть гораздо прозаичнее, и аналогичные ямы – вовсе не «истуканы», а всего-навсего… детали зернохранилищ на сваях. Подобными, круглыми или многоугольными (6-, 8-угольными) в плане, являются святилища в Мэйден-Касле (Дорсет), Колливестон-Грейт-Вуде (Нортантс), Бригстоке (Нортхемптоншир), где поздние святилища также возведены над доримскими постройками, – вероятно, к ним можно отнести круглый храм Марса Тингса у вала Адриана в Хаустедсе (Нортумберленд), такой же формы святилище в Рутланде и двойное круглое святилище (в нем меньший круг в одной части соединялся с большим) в Уингертоне (Линкольншир) с 4 постаментами колонн в середине – не совсем ясно, существуют ли под ними более ранние структуры, однако подражание древним образцам налицо.

Другое интереснейшее британское святилище того же периода, раскопанное прямо под знаменитым аэропортом Хитроу (Миддлсекс), было прямоугольным и деревянно-земляным. Оно находилось в селении IV в. до н. э., состоявшем из 11 круглых бревенчатых домов, окруженных квадратной земляной оградой размером 450×450 футов. Храм стоял несколько на отшибе и являл собой двойной прямоугольник: центральный был размером 18×15 футов (от него остались ямы под столбы и массивный фундамент), внешний являл собой колоннаду 36×30 футов. Он имеет много аналогов, обычно позднее застроенных кельтско-римскими святилищами: как в Британии (около Ворта (Кент), так и на континенте – во Франции в Сен-Жермен-ле-Рошё (Шатильон-сюр-Сен), Кот-д’Ор, в департаменте Марны, в Германии – около Трира, в Нидерландах и т. д. Специфика марнских святилищ в том, что там есть погребения, чего нет в храмах Британии – например, Хитроу и Фрилфорда. Это интересно и несколько странно, поскольку захоронения вообще-то типичны для священных и общественных мест кельтов – считалось, что предки благоприятствуют делам живых. Но их хватало в т. н. священных оградах, широко известных от Чехии до Ирландии, где имелись и алтари, и места кремации, и следы активных жертвоприношений (в т. ч. человеческих), и ритуальные чаши из человеческих черепов, и захоронения жриц – много чего. Примеры в Британии – на пересечении старой римской дороги и дамбы Бокерли (граница Уилтшира и Дорсета), в Каслри («крепость на холме» в Уилтшире), в Хертфордшире, на востоке Йоркшира, в Фокс-Фурлонге (Лонг-Уиттенхем в Беркшире) – примечательно, что в последнем случае каждая «священная ограда» (а их там три) содержит еще и ритуальные шахты – они же похоронные колодцы или жертвенные ямы, известные и на континенте, содержащие, помимо костей людей, кости животных, керамику, вотивные фигурки и т. п., а иногда (как в Суэнуике в Хантсшире) – длинный кол, вбитый в дно и окруженный «веществом, которое было определено анализом как продукт распада органических веществ, таких, как плоть и кровь» (С. Пиготт), что наталкивает на подозрительные размышления о некоем чудовищном ритуале, который, возможно, иллюстрирует одна из серебряных плит т. н. гундеструпского котла из Дании (I в. н. э.), вполне кельтского по происхождению, как давно доказано (в Дании вообще кельтское влияние было весьма серьезным, подозревают, что из-за кимвров неясного – то ли германского, то ли кельтского – происхождения). Также подобного рода ограды «видят» в таких земляных сооружениях железного века юга Англии, как в Хитроу, т. н. беседка Робин Гуда в Мэйденхеде (Беркшир), «холм Быка» в Уффингтоне; дюны Роден в Комптоне также сочетают следы «ограды» и ритуальные шахты.

Гораздо более важно отметить в целом веру кельтов не столько именно в богов, сколько в духов – самых разнообразных, населявших весь окружающих их мир и стихии: землю, леса, воду, воздух… Соответственно особо почитались водоемы – см. приведенный ранее пантеон галльских речных богинь; обнаружено огромное число вотивных кладов, утопленных кельтами, в т. ч. в Ллин-Керриг-Бах на острове Англси – центре друидизма, в Южной Шотландии (в Карлингворте, Блэкберн-Милле и Экфорде) и др., причем это не обязательно злато-серебро или оружие: на Англси обнаружены рабские оковы – например, ошейник шириной 17,5 см, с обрывком цепи, и длинная цепь с несколькими ошейниками. Также почитались леса и рощи (nemeton), чье название отражено в древней топонимике – Друнеметон (галатская Малая Азия), Неметоюригу (Галисия), Неметак (Галлия), Анрнеметон (Британия), Медионеметон (Шотландия) – об этих рощах уже было упомянуто, и впереди о них тоже будет особый разговор. Священными животными почитались кабан и бык – за их силу и плодовитость, что, кстати, совершенно не мешало кельтам употреблять их в пищу (см. выше раздел о кельтских пирах; кельтский шлем нередко украшала фигурка кабана, с ним ассоциировался галльский бог Мокк и британский Ветерий), а также – лошадь как воплощение богини Эпоны: к чему это приводило на обряде коронации, было рассказано выше; заодно можно отметить многочисленные монеты с изображением лошади, а также гигантское изображение белой лошади в Эффингтоне, вырезанное белгами на склоне меловых холмов. Лосось почитался как хранитель мудрости потустороннего мира. Духи же были самые разнообразные – к примеру, «козловидные», «бледноликие», ополовиненные существа, девушки-птицы и др. Еще в кельтско-ирландском фольклоре отмечали племя полубогов-сидов, о которых неизвестно даже, были ли они бессмертны или просто отличались долголетием; они могли становиться невидимками, мстить или помогать в людям – в зависимости от их отношения к ним, охотно вступали в половую связь со смертными (сиды были обоего пола). К числу многочисленных потомков таких смешанных браков относилась большая часть ирландских героев, например Кухулин. За морем на севере жили зловредные духи-фоморы.

Мир духов весьма осложнял кельтское бытие, поскольку был тесно связан с «гейсами» – многочисленными личностными зароками. Например, Кухулин, чье имя переводится как «Пес Кулана», не имел права есть собачье мясо, Диармайд – охотиться на кабанов (естественно, что от кабана он и погиб), а король Конайр не мог выходить из дома после захода солнца[34]. В итоге несколько заклятий, наложенных подряд на Кухулина, которым он был обязан подчиниться, привели его к гибели. «Вот мой совет, – отвечал Эрк. – Вы все родом из четырех разных пятин Ирландии. Соединитесь же в одно тело в бою. Сомкните ваши щиты, чтобы образовать как бы единую стену со всех сторон, и с боков и сверху. На каждом из углов выдвиньте вперед по три человека; двое из них должны быть из числа сильнейших воинов, и пусть они бьются друг с другом, третьим же пусть будет возле них заклинатель. Он попросит Кухулина одолжить его копье, по имени Славное из Славных. Просьба заклинателя будет иметь такую силу, что Кухулин не сможет отказать в копье, и тогда оно будет пущено в него. Есть пророчество, что копье это должно поразить короля. Если мы выпросим это копье у Кухулина, то не в ущерб нам исполнится пророчество. Испустите крик тоски и крик призыва на помощь – и пыл Кухулина и его коней помешает ему запеть и начать вызывать нас на единоборство поодиночке, как он делал это в боях за быка из Куальнге» – так у Кухулина несколько раз выпросили копье (заклинатели угрожали, что в случае отказа они сложат «злую песню» против рода Кухулина), каждый раз убивая им его помощников – возницу, волшебного коня, а потом и его самого («Смерть Кухулина»). Характерно, что погребальные дары, помещаемые с усопшим, намеренно приводились в негодность.

Воюя с бриттами, Юлий Цезарь оставил следующие зарисовки о них в своих знаменитых «Записках»: «Внутренняя часть Британии населена племенами, которые, на основании древних преданий, считают себя туземцами, а приморские – выходцами из Бельгии, переправившимися для грабежей и войны (все они носят здесь названия тех племен, от которых они происходят); после войны они там остались и стали заниматься земледелием. Население здесь чрезвычайно густо, дворы находятся очень близко друг от друга и большею частью похожи на галльские; скота очень много. У них в ходу золотая монета или же вместо денег железные палочки определенного веса. Здесь встречается олово во внутренней части острова, в прибрежной – железо, но его мало; что касается меди, то она у них привозная. Лес растет всякий, как в Галлии, кроме бука и ели. Есть зайцев, кур и гусей считается грехом, однако их держат для забавы. Климат мягче, чем в Галлии, ибо холода не так сильны. Остров имеет форму треугольника, одна сторона которого расположена против Галлии. Один ее угол, где лежит Кантий (Кент. – Е.С.) и куда пристают почти все корабли, приходящие из Галлии, обращен на восток, а другой, нижний – на юг. Эта сторона имеет в длину около пятисот миль. Другая, западная, сторона обращена к Испании; в этом направлении лежит Иберния (Ирландия. – Е.С.); как полагают, она вдвое меньше Британии; она находится в таком же расстоянии от Британии, как Британия от Галлии. На полпути лежит остров по имени Мона; полагают, что там же есть и еще несколько небольших островов; о некоторых из них многие писатели сообщают, что там во время зимнего солнцеворота тридцать суток продолжается ночь. Но мы в своих расспросах таких сведений не получали и только на основании точных измерений посредством водяных часов видели, что ночь там короче, чем на материке. Длина этой стороны, по мнению вышеупомянутых писателей, семьсот миль. Третья сторона обращена на север; против нее нет никакой земли, но ее угол обращен главным образом к Германии. Она простирается будто бы на восемьсот миль в длину. Таким образом, весь остров в окружности имеет две тысячи миль.

Наиболее цивилизованные из всех этих народов – жители Кантия, местности целиком береговой, и их образ жизни немногим отличается от галльского. Жители внутренней части Британии большей частью не засевают полей, а питаются молоком и мясом и одеваются в шкуры[35]. А все британцы вообще красятся вайдой, которая придает их телу голубой цвет, и от этого они в сражениях страшней других на вид. Волосы они отпускают, но все тело бреют, кроме головы и верхней губы. Жен они, человек по десять или по двенадцать, имеют общих, особенно братья с братьями и родители с сыновьями; родившиеся от таких союзов считаются детьми тех, кто взял за себя их мать девицей» («Записки о Галльской войне», V, 12–14).

Напоследок интересно привести сведения Тацита из биографии его тестя Агриколы, британского наместника; во-первых, это необходимо, поскольку Тацит дает, по сравнению с предшественниками, обновленную гео- и этнографию (что подчеркивает сам автор), особо ценную тем, что он мог получить информацию от высокопоставленного родственника, практически, что называется, из первых рук. Во-вторых, надо отдать должное наблюдательности Тацита или Агриколы, которые явно видят среди бриттов родственников иберов и галлов: «О местоположении Британии и об обитающих в ней народах сообщалось уже у многих писателей; остановлюсь на этом и я, но не с тем, чтобы состязаться с ними в учености и дарованиях, а потому, что только тогда (т. е. при Агриколе. – Е.С.) было завершено ее покорение. Итак, располагая более точными данными, я поведу речь о том же, о чем с таким блеском и красноречием писали мои менее осведомленные предшественники. Британия – наибольший из известных римлянам островов, с востока по своему положению и по разделяющему их расстоянию ближе всего к Германии, с запада – к Испании, с юга – к Галлии, откуда она даже видна; у северного ее побережья, против которого нет никакой земли, плещется беспредельное открытое море. Исходя из общих ее очертаний, красноречивейшие писатели, среди древних – Ливий, среди новейших – Фабий Рустик, сравнили Британию с продолговатым блюдом и обоюдоострой секирой. Таков, действительно, ее облик вплоть до границ Каледонии (совр. Шотландии. – Е.С.), из-за чего утвердилась эта молва. Но для проплывших огромное расстояние вдоль ее изрезанных берегов, образующих длинный выступ, которым кончается суша, Британия как бы суживается клином. Впервые обогнув эту омываемую последним морем оконечность земли, римский флот доказал, что Британия – остров; тогда же им были открыты и покорены дотоле неизвестные острова, прозывающиеся Оркадскими. Уже виднелась и Фула, но было приказано дойти только до этого места, и к тому же приближалась зима. Утверждают, что море там неподвижное и очень плотное, вследствие чего трудно грести; да и ветры не поднимают на нем волнения, полагаю, из-за того, что равнины и горы, в которых причина и происхождение бурь, здесь очень редки; к тому же и громада глубокого и безграничного моря медленно и с трудом раскачивается и приходит в движение. Задерживаться на рассмотрении природных свойств океана и приливов в отливов на нем не входит в задачу настоящего сочинения; да и многие уже писали об этом; я бы только добавил одно: нигде море не властвует так безраздельно, как здесь; оно заставляет множество рек течь то в одну, то в другую сторону; оно не только вспухает и опадает у побережья, но также вливается и прокрадывается в глубь суши и проникает даже к подножиям горных кряжей и гор, как если б то были его владения.

Кто населял Британию в древнейшие времена, исконные ли ее уроженцы или прибывшие сюда чужестранцы, как обычно у варваров, никому не известно. Внешность же у британцев самая разнообразная, и отсюда обилие всевозможных догадок. Русые волосы и высокий рост обитателей Каледонии говорят об их германском происхождении; смуглые лица силуров, их чаще всего курчавые волосы и места поселения против Испании дают основание предполагать, что они – потомки некогда переправившихся оттуда и осевших на этих землях иберов; живущие в ближайшем соседстве с Галлией похожи на галлов, то ли потому, что все еще сказывается общность происхождения или одинаковый климат в этих расположенных друг против друга странах придал их обитателям те же черты. Взвесив все это, можно считать вероятным, что в целом именно галлы заняли и заселили ближайший к ним остров. Из-за приверженности к тем же религиозным верованиям здесь можно увидать такие же священнодействия, как у галлов; да и языки тех и других мало чем отличаются; больше того, британцы так же отважно рвутся навстречу опасностям и, столкнувшись с ними, столь же малодушно норовят от них уклониться. Правда, в британцах больше упорства и дикости, ибо их еще не укротил длительный мир. Но мы знаем, что и галлы также славились доблестью, но, с той поры как у них установилось спокойствие и вместе со свободою ими было утрачено мужество, угасла и их воинственность. То же произошло и с теми британцами, которых мы уже давно покорили, тогда как все прочие и ныне остаются такими, какими были когда-то галлы.

Их главная сила – в пеших; впрочем, некоторые народности сражаются и с колесниц. Начальствует возничий; подчиненные ему воины оберегают его от врагов. Прежде британцы повиновались царям; теперь они в подчинении у вождей, которые, преследуя личные цели, вовлекают их в междоусобные распри. И в борьбе против таких сильных народов для нас нет ничего столь же полезного, как их разобщенность. Редко когда два-три племени объединятся для отражения общей опасности; таким образом, каждое из них сражается в одиночку, а терпят поражение все. Климат в Британии отвратительный из-за частых дождей и туманов, но жестокой стужи там не бывает. Продолжительность дня больше, чем в наших краях; ночи светлые и в оконечной части – короткие, так что вечерняя и утренняя заря отделяются лишь небольшим промежутком времени. И если небо не заволокли тучи, то и ночью можно видеть, как утверждают, сияние солнца, и оно там не заходит и не восходит, но перемещается по небосклону. Пространства на краю круга земного, без сомнения, плоские и поэтому отбрасывают ничтожно малую тень, которая не обволакивает тьмою, из-за чего и ночь не достигает неба и звезд. Кроме оливы, виноградной лозы и других растений теплых краев, почва пригодна для прочих плодов земных и хорошо их родит; они медленно созревают, но стремительно идут в рост; причина того и другого – обилие влаги в земле и с неба. Доставляет Британия также золото, серебро и другие металлы – дань победителям. Да и океан порождает жемчужины, правда, тусклые и с синеватым отливом. Иные находят, что виной этому – неумелость тех, кто их добывает; ведь в Красном море раковины отдираются от подводных скал еще живыми и дышащими, а тут подбирают лишь выброшенные прибоем; я же склонен считать, что скорее здешним жемчужинам недостает их природных качеств, чем нам – корысти.

Теперь о самих британцах. Они не уклоняются от наборов в войско, столь же исправны в уплате податей и несении других налагаемых Римским государством повинностей, но только пока не чинятся несправедливости; их они не могут стерпеть, уже укрощенные настолько, чтобы повиноваться, но еще недостаточно, чтобы проникнуться рабскою покорностью» («Жизнеописание Юлия Агриколы», 10–13).

«Духовно-нравственное просвещение», как принято говорить ныне, находилось в руках представителей трех групп кельтского общества – друидов, бардов и филидов. К сожалению, образ друида лишком популяризирован, и оттого затерт и обесценен современной массовой культурой, а если еще и «друидский гороскоп» сюда приплести, предмет исследования вообще может показаться несерьезным. От стереотипа мудрых, но непрактичных старцев-«древоведов», срезающих золотыми серпами чудодейственные травы и сходящихся время от времени на своеобразные ассамблеи, следует, конечно же, в целом отказаться, хоть он и возник отчасти на записках Цезаря и, еще менее, сведениях Плиния. Изначально друид – это жрец, в дословном переводе (согласно тому же Плинию, см. позже) – «человек дуба» (кельты, как и многие иные народы, почитали это дерево священным), имевший также функции судьи и хранителя мифических и героических преданий[36]. При этом он живет полноценной жизнью: вступает в брак (многие кельтские вожди и короли хвалились тем, что они – сыновья друидов), владеет собственностью, занимается разного рода деятельностью. Друиды – ближайшие советники вождей и королей, чем, разумеется, злоупотребляют, как все духовенство всегда и везде, отчего в итоге нарастает напряжение в отношениях меж двумя властями, «светской и церковной». Впоследствии это весьма оригинально скажется в массовом и бескровном принятии ирландцами христианства – как пишет П. Воляк, «распространение христианства сильно опиралось на вождей и местную знать, и весьма вероятно, что друиды своим консерватизмом стесняли действия аристократии. Последняя использовала христианство как противовес господствующему культу. Здесь можно провести параллель с Индией: почти сразу после возникновения буддизм широко распространился среди кшатриев, тяготившихся властью браминов». В принципе, о том же пишет А. Демченко в работе «Святой Патрик и Христианство»: «Бескровная смена идеологии была в это время как никогда выгодна королям и воинской аристократии, которые стремились выйти из-под власти друидов (магов-прорицателей), налагавших на королей и воинов сакральные обязательства-гейсы (см. примеры выше. – Е.С.), которые ограничивали правителей в решениях». Античное свидетельство тому – 49-я речь Диона Хризостома (40—120 гг. н. э.), в которой он сказал: «У кельтов есть люди, называемые друидами, которые занимаются прорицаниями и всеми отраслями мудрости. И без их совета даже короли не осмеливались ни замыслить какое-либо дело, ни осуществить его, так что в действительности правили именно они, а короли, восседая на золотых тронах и пируя в своих роскошных дворцах, являлись лишь исполнителями воли друидов». Принятие христианства резко оставило ирландских друидов не у дел, и часть из них подались в священство новой религии, другие регрессировали в местных колдунов и знахарей. Ранее было указано, что в сословии друидов могла быть и женщина.

Поскольку исполнять столь многообразный круг обязанностей было сложно, у друидов имелись помощники по некоторым частям, исключая священнодействие и обучение юношества, – филиды. Они были законоведами, предсказателями, государственными деятелями, составляли родословные вождей и королей, вели летописи, являлись поэтами и рассказчиками. Последнее сближало их с бардами, являвшимися поэтами, певцами и музыкантами. Их своеобразные школы существовали многие века, вплоть до XVII. Нередки были случаи, когда талантливых мальчиков ослепляли, что объясняется по-разному: либо чтоб они яснее видели мир духовный, не затеняя свой взор несчастьями и искушениями этого мира, либо таким образом приносили в жертву божествам часть себя в обмен опять же на возможность стать духовидцем и обрести небесную мудрость (можно вновь обратиться к скандинавским аналогиям и вспомнить легенду о боге Одине, добровольно расставшемся с одним глазом ради постижения мудрости).

Здесь следует оттенить и темную сторону друидизма, которую высветила археология. В частности, страшная находка в пещере Глостершира, возможно, подтвердила сведения Плиния о ритуальном каннибализме друидов (он же упоминает о священных для друидов дубе и омеле, но об этом – позже) (пер. с англ. Е.С.): «Колдовство обрело убежище в двух галльских провинциях, и это еще на моей памяти. В принципат Тиберия Цезаря было покончено с их друидами, этим племенем провидцев и врачевателей. Но к чему мне говорить об этих всех вещах, когда этот обман пересек океан и достиг [всех] пустот Природы (т. е. распространился повсюду. – Е.С.)? Даже сегодня Британия практикует столь ужасное колдовство, что кажется, будто она передала его персам. И так культ магии распространился по Вселенной, хотя народы не согласны или незнакомы друг с другом. Неисчислим долг перед римлянами, которые смели прочь ужасающие обычаи, согласно которым убить человека – величайшая религиозная заслуга, а съесть его – обрести путь к здоровью» («Естественная история», XXХ, 13). Итак, в середине I в. н. э. 150 человек, в т. ч. женщины, были убиты топором или мечом, а бедренные кости расколоты ради извлечения костного мозга. Напомним, что это было как раз время римского завоевания, так что, вероятно, это мог быть именно случай «экстренного» обращения к богам для защиты Британии – а может, все гораздо проще, люди скрывались от римлян или были блокированы ими, вот и прибегли к людоедству.

Об этом размышляет и Страбон, передавая сплетни о каннибализме ирландских кельтов: «(Обитатели Иерны, т. е. Ирландии) более дикие, чем бреттанцы, так как они людоеды и отличаются обжорством; у них считается делом похвальным после смерти родителей поедать их и открыто вступать в сношения, помимо любых других женщин, с матерями и сестрами. Я передаю это, понимая, что у нас нет достойных доверия свидетелей подобных обычаев, хотя то, что касается людоедства, как говорят, также скифский обычай, и в случае необходимости во время осады кельты, иберы и многие другие народы, по рассказам, также применяли его» («География», IV, 5, 4).

Также в римскую эпоху (около 119 г. н. э.) был принесен в жертву молодой знатный бритт, найденный в торфяных болотах Чешира («человек из Линдоу»): тело сохранилось настолько прекрасно, что позволило восстановить всю картину происшествия: жертву сначала оглушили, потом задушили, перерезали горло и столкнули в воду. Факт, что в желудке нашли пыльцу омелы, священного растения, позволяет сделать вывод об участии в этом деле друидов (свидетельство Диодора Сицилийского будет приведено ниже). Подобная ритуальная «тройная смерть» напоминает некоторые сказания о бриттском колдуне Мерлине, однако еще интереснее возможная параллель с «Фарсалией» римского поэта Лукана (39–65 гг. н. э.) – если только Т. Пауэлл не подгоняет желаемое под действительное, хотя историк не пишет о «человеке из болота» и обстоятельствах его смерти. Поэт просто рассказывает о галлах,

Пауэлл же предполагает, что, поскольку Езус – повешение, Таранис – сожжение, а Тевтат – утопление, они вдобавок символизируют три первоэлемента. Немного света на все это проливает С. Пиготт, упоминая о позднеантичных схолиях к поэме «Фарсалия» анонима из Берна – становится ясно, где Пауэлл мог почерпнуть подобного рода сведения; там, в частности, пишется насчет жертвоприношения Тевтату: «Inplenum semicupium homo incaput demittitur, utibisuffocetur» – (пер. с лат. Е.С.) «В наполненный [водой] котел[37] помещают человека головой, и он там задыхается». Совсем как в не раз упомянутом на страницах данной книги кельтском котле из Гундеструпа в Ютландии.

Можно упомянуть и о страшной находке на континенте во французской Шампани, где на раскопках галльского поселения у Аси-Романс найдены 19 скелетов юношей в неестественных позах: спины покойников согнуты, головы зажаты меж ног. Считается, что такими вещами в то время и в тех местах могли заведовать только друиды.

Ранее уже было упомянуто о священных рощах друидов. Тот же поэт Лукан в «Фарсалии» дает описание подобного места около Массилии, которую осаждал Цезарь, – довольно жутковатое, и вопрос о том, насколько его художественная картина соответствует действительности, на самом деле неразрешим. Однако фрагмент весьма интересен:

О человеческих жертвоприношениях друидов пишет Корнелий Тацит, повествуя о разорении римлянами оплота друидов – острова Моны (Англси): «В описываемое время (61 г. н. э. – Е.С.) британцами правил Светоний Паулин, знанием военного дела и славой в народе, который для всякого находит соперника, состязавшийся с Корбулоном и стремившийся укрощением неприятеля сравняться в заслугах с покорителем Армении. Итак, он решает напасть на густонаселенный и служивший пристанищем для перебежчиков остров Мону и с этой целью строит плоскодонные корабли, не боящиеся мелководья и подводных камней. На них он и перевез пехотинцев; всадники же переправились следуя по отмелям, а в более глубоких местах – плывя рядом с конями. На берегу стояло в полном вооружении вражеское войско, среди которого бегали женщины, похожие на фурий, в траурных одеяниях, с распущенными волосами, они держали в руках горящие факелы; бывшие тут же друиды с воздетыми к небу руками возносили к богам молитвы и исторгали проклятия. Новизна этого зрелища потрясла наших воинов, и они, словно окаменев, подставляли неподвижные тела под сыплющиеся на них удары. Наконец, вняв увещаниям полководца и побуждая друг друга не страшиться этого исступленного, наполовину женского войска, они устремляются на противника, отбрасывают его и оттесняют сопротивляющихся в пламя их собственных факелов. После этого у побежденных размещают гарнизон и вырубают их священные рощи, предназначенные для отправления свирепых суеверных обрядов: ведь у них считалось благочестивым орошать кровью пленных жертвенники богов и испрашивать их указаний, обращаясь к человеческим внутренностям» («Анналы», XIV, 29–30).

Отсюда – и не только – ясно, что друиды, своим авторитетом консолидировавшие многочисленные и порой враждебные друг другу бриттские племена, являлись духовной опорой сопротивления римлянам, его организаторами. Тот же Тацит приводит интересный образец пропаганды друидов среди галлов в 70 г. н. э.: «Но больше всего радовал их (галлов. – Е.С.) пожар Капитолия. Одержимые нелепыми суевериями, друиды твердили им, что Рим некогда был взят галлами, но тогда престол Юпитера остался нетронутым, и лишь потому империя выстояла; теперь, говорили они, губительное пламя уничтожило Капитолий, а это показывает, что боги разгневаны на Рим и господство над миром должно перейти к народам, живущим по ту сторону Альп» («История», IV, 54).

Но это, что называется, дело будущего, а пока предоставим слово самому Юлию Цезарю, оставившему следующие записи о друидах – правда, галльских, но сути это не меняет, тем более что он ссылается на Британию как «школу» друидизма: «Во всей Галлии существуют вообще только два класса людей, которые пользуются известным значением и почетом, ибо простой народ там держат на положении рабов: сам по себе он ни на что не решается и не допускается ни на какое собрание. Большинство, страдая от долгов, больших налогов и обид со стороны сильных, добровольно отдается в рабство знатным, которые имеют над ними все права господ над рабами. Но вышеупомянутые два класса – это друиды и всадники. Друиды принимают деятельное участие в делах богопочитания, наблюдают за правильностью общественных жертвоприношений, истолковывают все вопросы, относящиеся к религии; к ним же поступает много молодежи для обучения наукам, и вообще они пользуются у галлов большим почетом. А именно: они выносят приговоры почти по всем спорным делам, общественным и частным; совершено ли преступление или убийство, идет ли тяжба о наследстве или о границах, решают те же друиды; они же назначают награды и наказания; и если кто – будет ли это частный человек или же целый народ – не подчинится их определению, то они отлучают виновного от жертвоприношений. Это у них самое тяжелое наказание. Кто таким образом отлучен, тот считается безбожником и преступником, все его сторонятся, избегают встреч и разговоров с ним, чтобы не нажить беды, точно от заразного; как бы преступник того ни домогался, для него не производится суд; нет у него и права на какую бы то ни было должность. Во главе всех друидов стоит один, который пользуется среди них величайшим авторитетом. По его смерти ему наследует самый достойный, а если таковых несколько, то друиды решают дело голосованием, а иногда спор о первенстве разрешается даже оружием. В определенное время года друиды собираются на заседания в освященное место в стране карнутов, которая считается центром всей Галлии. Сюда отовсюду сходятся все тяжущиеся и подчиняются их определениям и приговорам. Их наука, как думают, возникла в Британии и оттуда перенесена в Галлию; и до сих пор, чтобы основательнее с нею познакомиться, отправляются туда для ее изучения («друидской академией» Британии как раз считают остров Англси, о разорении которого только что поведал Тацит. – Е.С.).

Друиды обыкновенно не принимают участия в войне и не платят податей наравне с другими [они вообще свободны от военной службы и от всех других повинностей]. Вследствие таких преимуществ многие отчасти сами поступают к ним в науку, отчасти их посылают родители и родственники. Там, говорят, они учат наизусть множество стихов, и поэтому некоторые остаются в школе друидов по двадцати лет. Они считают даже грехом записывать эти стихи, между тем как почти во всех других случаях, именно в общественных и частных записях, они пользуются греческим алфавитом. Мне кажется, такой порядок у них заведен по двум причинам: друиды не желают, чтоб их учение делалось общедоступным и чтобы их воспитанники, слишком полагаясь на запись, обращали меньше внимания на укрепление памяти; да и действительно со многими людьми бывает, что они, находя себе опору в записи, с меньшей старательностью учат наизусть и запоминают прочитанное. Больше всего стараются друиды укрепить убеждение в бессмертии души: душа, по их учению, переходит по смерти одного тела в другое; они думают, что эта вера устраняет страх смерти и тем возбуждает храбрость. Кроме того, они много говорят своим молодым ученикам о светилах и их движении, о величине мира и земли, о природе и о могуществе и власти бессмертных богов…

Все галлы чрезвычайно набожны. Поэтому люди, пораженные тяжкими болезнями, а также проводящие жизнь в войне и в других опасностях, приносят или дают обет принести человеческие жертвы; этим у них заведуют друиды. Именно галлы думают, что бессмертных богов можно умилостивить не иначе как принесением в жертву за человеческую жизнь также человеческой жизни. У них заведены даже общественные жертвоприношения этого рода. Некоторые племена употребляют для этой цели огромные чучела, сделанные из прутьев, члены которых они наполняют живыми людьми; они поджигают их снизу, и люди сгорают в пламени. Но, по их мнению, еще угоднее бессмертным богам принесение в жертву попавшихся в воровстве, грабеже или другом тяжелом преступлении; а когда таких людей не хватает, тогда они прибегают к принесению в жертву даже невиновных… (Богу войны) после победы приносят в жертву все захваченное живым» («Записки о Галльской войне», VI, 13–14, 16, 17).

Диодор Сицилийский добавляет, опять же, о галлах, поминая и бардов, и человеческие жертвоприношения, и еще много чего интересного (пер. с англ. Е.С.): «Среди них есть лирические поэты, которых они зовут бардами. Эти люди поют под аккомпанемент инструментов, похожих на лиры, и песни их либо хвалебные, либо злословные. Философы, как бы мы их назвали, и люди, сведущие в религиозных делах, чрезвычайно ими почитаются и именуются друидами[38]. Галлы часто используют пророков и воздают им соответствующие почести, и эти люди предсказывают будущее по полету или крику птиц, забиванию жертвенных животных, и все общество им подчиняется. Также они соблюдают обычай, наиболее поражающий и невероятный, когда им предстоит решать дело чрезвычайной важности (вспомним массовое жертвоприношение в пещере и жертву из болота. – Е.С.): в подобном случае они избирают человеческую жертву и наносят удар кинжалом в район выше диафрагмы, и когда жертва валится [наземь], по тому, как она упала и как движутся ее члены, они предсказывают будущее, так же, как и по кровоиспусканию, исходя из доверия к многолетней практике своих наблюдений. Также в обычае, чтоб никто не приносил жертву без участия такого «философа», ибо благодарность богам следует воздавать, как они говорят, через руки людей, знакомых с божественной природой и которые говорят на языке богов; так, через посредство таких людей, они снискивают себе благословение [богов]. И не только в обстоятельствах мира, но и на войне они прежде всего подчиняются этим людям и поющим бардам, и это подчинение отмечают не только их друзья, но и враги; много раз, к примеру, когда сходились два войска для боя, обнажив мечи и выставив копья, эти люди выходили между ними и принуждали к миру, укрощая их словом, словно диких зверей» («Историческая библиотека», V, 31, 2–5).

В том же ключе пишет и Страбон: «У всех галльских племен, вообще говоря, существует группы людей, которых особенно почитают: барды, предсказатели и друиды. Барды – певцы и поэты; предсказатели ведают священными обрядами и изучают природу, друиды же вдобавок к изучению природы занимаются также и этикой. Друидов считают справедливейшими из людей и вследствие этого им вверяют рассмотрение как частных, так и общественных споров. Поэтому в прежние времена они улаживали военные столкновения и заставляли противников останавливаться, когда те уже собирались сразиться друг с другом; дела об убийствах преимущественно отдавались на их решение. Большое количество этих дел сопровождается, как они считают, и обилием благ в стране. Не только друиды, но и другие утверждают, что души и вселенная неразрушимы; но все же в конечном счете огонь и вода одержат верх над ними. Вдобавок к простодушию и храбрости у них еще много глупости и хвастовства, а также страсти к украшению, ибо они не только носят золотые украшения – ожерелья вокруг шеи и браслеты на руках и запястьях, но и сановники носят разноцветную расшитую золотом одежду. В силу такой душевной пустоты они нестерпимы как победители и выглядят совершенно растерянными, потерпев поражение. Кроме того, к их глупости присоединяется еще варварский и экзотический обычай, свойственный большинству северных народов, возвращаясь после битвы, вешать головы врагов на шеи лошадям и, доставив эти трофеи домой, прибивать их гвоздями напоказ перед входом в дом. Посидоний говорит, что ему самому пришлось наблюдать подобное зрелище во многих местах, хотя сначала он чувствовал отвращение, но потом, привыкнув, спокойно переносил его. Головы знатных врагов галлы [сохраняли] в кедровом масле, показывали чужеземцам и не соглашались отдавать их [за выкуп] даже на вес золота. Римляне отучили их от обычаев, жертвоприношений и гаданий, противоположных тем, что в ходу у нас. Они наносили человеку, обреченному в жертву, удар в спину и гадали по его судорогам. Однако они не приносили жертв без друидов. Упоминаются еще и другого рода человеческие жертвоприношения; они расстреливали свои жертвы из лука, или распинали их в святилищах, или же сооружали огромную статую из сена и дерева, затем бросали туда скот и всевозможных диких животных, а также людей, и все это вместе сжигали» («География», IV, 4, 4–5).

Марк Туллий Цицерон (106—43 гг. до н. э.) свидетельствует: «Значением дивинации (предсказанием. – Е.С.) не пренебрегают даже в варварских странах. Так, в Галлии этим занимаются друиды, с одним из них я сам познакомился, с Эдуем Дивитиаком, который был у тебя в гостях и позже очень тебя хвалил. Он претендовал на знание естественных наук – греки это называют физиологией – и, частью основываясь на авгуриях, частью на толковании примет, предсказывал будущее» («О дивинации», I, 41, 90). Очень интересный момент – этот друид около 61 г. до н. э. побывал в Риме с посольской миссией, не очень удачно ходатайствуя там о помощи своему племени. Позже он появляется на страницах «Записок о Галльской войне» Цезаря, где выступает на стороне римлян, давая ценные советы по географии и общественному устройству Галлии и руководит войском союзных эдуев.

Приведем теперь уникальные свидетельства Плиния Старшего о друидском колдовстве посредством био- и зоологии (пер. с англ. Е.С.): «Нельзя не отметить почитание этого растения (омелы. – Е.С.) галлами. Друиды – а так они зовут своих колдунов – не считают ничего более священным, как омелу[39] и то дерево, на котором она растет, то есть дуб. Они растят дубы целыми рощами, и ни один их религиозный обряд не проходит без использования их ветвей; вполне вероятно, что и сами жрецы получили свое имя от греческого наименования дуба (Δρὖς. – Е.С.). Они считают, что все, что произрастает на них (т. е. дубах. – Е.С.), ниспосылается небом, и омела – знак того, что бог избрал дерево в знак своего особого расположения. Однако омела в действительности редко встречается на дубах, и когда ее находят – срезают, преисполненные религиозного трепета. Это происходит обычно в пятый лунный день, знаменующий начало отсчета их месяцев и лет, а также и их века, равняющегося человеческому возрасту, составляющему 30 лет. Этот день они выбирают, потому что луна, хотя еще и не полная, уже обладает значительной силой и влиянием; они зовут ее на своем языке всеисцеляющей. Сделав все необходимые приготовления к жертвоприношению и пиршеству под деревьями, они приводят туда двух белых быков, чьи рога связаны впервые. Облаченный в белые ризы жрец забирается на дерево и срезает омелу золотым серпом, которую прочие [друиды] подбирают в белую материю. Затем они умерщвляют жертвы, вознося богу молитвы за преуспевание того, кто их пожертвовал. Они верят, что, если дать выпить настой омелы бесплодным животным, те принесут потомство, кроме того, он служит средством против всех ядов» («Естественная история», XVI, 249).

«Подобным сабине (род можжевельника. – Е.С.) является растение селаго[40]. Его собирают, не применяя железных [орудий] правой рукой, продетой под туникой сквозь выход для левой руки, так, словно собирающий крадет. Он должен быть одет в белое, а его босые ноги – чисто вымыты. Перед сбором [селаго] он должен совершить жертвоприношение хлебом и вином. Растение заворачивают в новый платок. Галльские друиды записали, что оно охраняет человека от всех неприятностей судьбы, а дым от него лечит все глазные болезни. Те же источники рассказывают о самолусе[41] (сорняке у ручьев. – Е.С.), растении, произрастающем во влажных областях, которое, как они говорят, надо собирать левой рукой по соблюдении поста, и оно очень помогает свиньям и быкам от болезней. Когда его собирают, на него нельзя смотреть, а класть исключительно в корыто, где его надо растолочь для того, чтобы споить скоту» («Естественная история», XXIV, 103–104).

«Есть такого рода яйцо, которое весьма знаменито среди галлов, в то время как греки о нем не упоминают. Змеи, свиваясь друг с другом в огромном количестве, производят этакие яйца из слюны, истекающей из их челюстей, и пены, образуемой их телами. Его еще называют яйцом ветра. Друиды говорят, что от змеиного шипения они поднимаются кверху, и его следует поймать в военный плащ, пока оно не упало [обратно] на землю. Поймавший [яйцо], как они говорят, должен вскочить на лошадь и мчаться [без оглядки], потому что змеи будут преследовать его, до тех пор пока их не разделит какая-нибудь непреодолимая [для змей] река. Подлинность яйца проверяется тем, что оно всегда плывет против течения, хоть оправь его в золото. И такова умная хитрость этих колдунов, наводящих тень на плетень, что они говорят, будто ловить его надо только в определенный лунный день, словно воля человека может установить согласие меж змеями и луной. Мне лично довелось увидеть такое яйцо, подобное круглому яблоку среднего размера, примечательное своей твердой поверхностью и множеством хрящеобразных полых чашечек, подобных тем, что есть у осьминога на щупальцах (т. е. присосок. – Е.С.). Друиды высоко его ценят за [способность] даровать победу в суде и получить легкий доступ к правителям. Так что на них лежит вина за обман, из-за которого римский всадник из рода Воконциев, держа его за пазухой во время судебного процесса, был за это казнен покойным императором Клавдием – и не по какой иной причине» («Естественная история», XXIX, 52–54)[42].

Заодно Клавдий, как свидетельствует Гай Светоний Транквилл, «богослужение галльских друидов, нечеловечески ужасное и запрещенное для римских граждан еще при Августе… уничтожил совершенно» («Жизнь двенадцати цезарей», V – «Божественный Клавдий», 25, 3).

Отсчет истории Римской Британии всегда ведется с двух походов на остров Гая Юлия Цезаря в 55 и 54 гг. до н. э., осуществленных им в период его знаменитой Галльской войны. В целом справедливо, хотя это были походы отнюдь не завоевательные, а, скажем так, разведывательно-превентивные: такой же характер имела предпринятая перед тем Цезарем военная экспедиция за Рейн против германцев. Просто и германцы, и бритты (а еще точнее – белги) изрядно мешали римскому полководцу в покорении и умиротворении Галлии. Германцы – потому что сами зарились на богатые галльские земли и периодически атаковали различные галльские племена, в том числе, что важно, – союзные римлянам, а британские белги – выручая своих континентальных сородичей. В частности, в 56 г. до н. э. бриттские дружины открыто воевали на континенте против Цезаря в его войне с бретонскими (точнее, армориканскими, Бретани как таковой тогда еще не было) венетами. Юлий писал о них в связи с Британией: «Это племя пользуется наибольшим влиянием по всему морскому побережью, так как венеты располагают самым большим числом кораблей, на которых они ходят в Британию, а также превосходят остальных галлов знанием морского дела и опытностью в нем. При сильном и не встречающем себе преград морском прибое и при малом количестве гаваней, которые, вдобавок, находятся в руках именно венетов, они сделали своими данниками всех плавающих по этому морю… Для совместного ведения этой войны (против Цезаря. – Е.С.) они принимают в союзники осисмов, лексовиев, намнетов, амбилиатов, моринов, диаблинтов, менапиев, а вспомогательные войска берут из противолежащей Британии» («Записки о Галльской войне», III, 8, 9). Страбон, рассказывая о войне Юлия с венетами, упоминает, что те располагали собственным портом в Британии: «Венеты… сражались с Цезарем в морской битве; они пытались помешать его высадке в Бреттании, владея портом на острове» («География», IV, 4, 1). Так же много хлопот доставляли полководцу галльские беженцы, целыми ордами переправлявшиеся в Британию; там же скрывались его враги, как засвидетельствовал ходатайствовавший перед ним за восставших белловаков уже знакомый читателю друид-эдуй Дивитиак: «Белловаки… всегда соблюдали верность и дружбу по отношению к общине эдуев; они изменили эдуям и пошли войной на римлян только по подстрекательству своих князей, которые говорили, что эдуи порабощены Цезарем и терпят от него всевозможные возмутительные оскорбления. Действительные зачинщики, понимая, какую беду они навлекли на свой народ, бежали в Британию. Просят не только белловаки, но за них и эдуи проявить по отношению к ним свойственную ему милость и кротость. Этим он увеличит влияние эдуев у всех белгов, а их сильною помощью эдуи пользовались во всех войнах, которые им случалось вести» («Записки о Галльской войне», II, 14). Также Цезарю были ведомы крепкие торговые связи Британии с Галлией, опять же финансово подпитывавшие местное сопротивление, да и баснословные британские богатства, включая драгоценные металлы и жемчуг, не могли оставить Юлия равнодушными (Светоний пишет, например: «В Британию он вторгся будто бы в надежде найти там жемчуг: сравнивая величину жемчужин, он нередко взвешивал их на собственных ладонях» («Жизнь двенадцати цезарей», I – «Божественный Юлий», 47): разумеется, он не был алчным человеком, скорее совсем наоборот, но, как свидетельствуют его античные биографы, для своей популистской гражданской политики с юности постоянно отчаянно нуждавшийся в деньгах. Интересны оставленные им записи разговора с послами племени ремов, которые поведали Цезарю о своих соседях-сцессионах: «Еще в наше время у них был царем Дивитиак (не путать с друидом-эдуем! – Е.С.), обладавший наибольшим в Галлии могуществом: в его руках была власть не только над значительной частью этой местности, но и над Британией» («Записки о Галльской войне», II, 4).

Суровый английский марксист в лице А. Мортона подчеркивает, что Цезарь был вынужден совершить карательную экспедицию против Британии, поскольку изложенные выше обстоятельства мешали римским купцам и ростовщикам грабить завоеванную Галлию. Что ж, и в этом есть своя доля истины. Историки другого направления (например, П. Сэлуэй) видят в этом акте часть борьбы Цезаря за власть над Римом. В исторической перспективе и это было справедливо, С.Л. Утченко показывает, например, урожай политических дивидендов, обильно сжатых Юлием после первого вторжения (см. ниже). В общем, Цезарь собрался напасть на Британию, и его собственным описанием этих событий мы, безусловно, и будем пользоваться в первую очередь. Итак, даже не передохнув после разгрома германцев за Рейном, он приступил к новой задаче:

«Полагая, что им достаточно сделано для славы и пользы римского народа, он после восемнадцатидневного пребывания за Рейном вернулся в Галлию и снес мост. Хотя лето уже подходило к концу, и в этих местах ввиду северного положения Галлии зимы наступают рано, однако Цезарь решил предпринять поход в Британию, так как знал, что почти во все войны с Галлией оттуда посылались подкрепления нашим врагам; если бы даже остаток лета оказался недостаточным для ведения регулярной войны, то он все-таки считал очень полезным для себя хотя бы только вступить на этот остров, познакомиться с его населением и добыть сведения о его местностях, гаванях и удобных для высадки пунктах. Все это галлам было почти неизвестно. И действительно, туда не заходит без крайней нужды никто, кроме купцов, да и они знакомы исключительно с морским побережьем и местностями, лежащими против Галлии. Поэтому хотя он пригласил к себе отовсюду купцов, но не мог дознаться от них, как велик остров, какие народности его населяют и насколько они многочисленны, какова их боевая опытность и каковы учреждения, наконец, какие гавани в состоянии вместить более или менее значительный флот.

Чтобы осведомиться обо всем этом до начала своего предприятия, он предварительно послал туда с военным кораблем Г. Волусена, которого считал подходящим для этой цели. Ему он поручил произвести необходимую разведку и затем как можно скорее вернуться[43]. А сам со всем войском двинулся в страну моринов, так как оттуда была кратчайшая переправа в Британию (Цезарь отплыл из Ития, отождествляемой с совр. Булонью, хотя в Античности она звалась Гизеринаком. – Е.С.). Здесь он назначил сбор всех кораблей из соседних местностей и флота, построенного им прошлым летом для войны с венетами.

Тем временем его планы стали известными и через купцов дошли до британцев. Тогда от многих общин явились к нему послы с обещанием дать заложников и подчиниться римской власти. Выслушав их, он отпустил их с дружественными обещаниями и с советом остаться при этом своем решении. Вместе с ними он послал Коммия, которого после победы над атребатами назначил им в цари: он ценил его храбрость и ум и считал преданным себе[44]; к тому же Коммий пользовался в этих местах большим личным влиянием. Он приказал Коммию посетить возможно большее количество племен и посоветовать им отдаться под покровительство римского народа, а также сообщить им о скором прибытии самого Цезаря. Волусен осмотрел все пункты, насколько это было для него возможно, так как он не решался сойти с корабля и довериться варварам. На пятый день он вернулся к Цезарю и доложил обо всех своих наблюдениях.

В то время как Цезарь занят был в этих местах изготовлением кораблей, от значительной части моринов пришли к нему послы с извинением за свое поведение в прошлом году, именно: что по своей дикости и незнанию наших порядков они начали войну против римского народа. Вместе с тем они обещали исполнять на будущее время все его требования. Для Цезаря это было очень кстати, так как он не хотел оставлять у себя в тылу врага, а воевать с ним по времени года не имел возможности; наконец, он не считал необходимым интересоваться такими мелочами предпочтительно перед британской экспедицией. Поэтому он потребовал от них большого количества заложников и по выдаче их принял этот народ под римское покровительство. Ему удалось собрать и сосредоточить в одном месте около восьмидесяти грузовых судов, которых, по его мнению, было достаточно для перевоза двух легионов, а все находившиеся сверх того, что в его распоряжении, военные суда он распределил между квестором, легатами и префектами. Сверх того у него были еще восемнадцать грузовых судов, которые задерживались ветром в восьми милях от сборного пункта и не могли достигнуть гавани; они были определены им на перевоз конницы. Остальное войско он поручил легатам Кв. Титурию Сабину и Л. Аурункулею Котте отвести в области менапиев и те округа моринов, от которых у него не было послов, а легату П. Сульпицию Руфу он приказал занять гавань с достаточным отрядом.

Отдав эти распоряжения, Цезарь дождался удобной для плавания погоды и около третьей стражи снялся с якоря (25 или 26 августа. – Е.С.); при этом коннице он приказал отправиться к дальней гавани, сесть на корабли и следовать за ним. Она, однако, несколько запоздала. Сам он достиг с первыми кораблями около четвертого часа дня Британнии (если точнее – Дувра. – Е.С.) и заметил, что там на всех холмах стоят вооруженные неприятельские отряды. Естественные особенности этого пункта таковы, что горы очень близко подходят к морю и суживают его; таким образом, с этих высот возможен обстрел всего берега. Находя, что высадка здесь совершенно неудобна, Цезарь простоял до девятого часа на якоре в ожидании подхода остальных кораблей. Тем временем он созвал легатов и военных трибунов, познакомил их со сведениями, полученными от Волусена, и со своими собственными намерениями и предупредил, что они должны все выполнять по первому его мановению и вовремя, как это вообще требуют правила войны, особенно же на море, где все быстро меняется. Едва Цезарь отпустил их, как начался благоприятный ветер и прилив. Тогда он дал сигнал и приказал сняться с якоря. Пройдя затем отсюда около семи миль, он пристал к открытому и плоскому берегу» («Записки о Галльской войне», IV, 19–23).

Подытожим: Цезарь высадил в Британии два легиона, VII и IX (отряды кавалерии, как будет сказано далее, испытали множество злоключений и на остров так и не попали); примерно это дает нам 10 000—12 000 человек, исходя из того, что численность легиона того времени составляла 6000 человек, но во время ведения относительно пассивных боевых действий примерно 1000 следует вычесть за счет больных, раненых, пропавших без вести или плененных при разведке, фуражировании и т. п. (конницы же полагалось по 900 всадников на легион, итого ее было бы 1800). Состоялась первая схватка. Интересно отмеченное Цезарем геройство орлоносца знаменитого IX легиона, чья история столь тесно будет соединена с историей Римской Британии:

«Но варвары поняли намерения римлян. Они выслали вперед конницу[45] и боевые колесницы, употребляемые ими почти во всех сражениях[46], сами с остальными силами последовали за ними и начали мешать нашей высадке. Она представляла много больших затруднений: наши корабли по своим размерам могли держаться на якоре только на глубоких местах; солдаты же, не знавшие местности, с несвободными руками и обремененные сложным вооружением, должны были единовременно спрыгивать с кораблей, стараться стать твердой ногой в воде и сражаться с врагами, в то время как последние или оставались на сухом месте, или лишь немного входили в воду и при отличном знакомстве с местностью и полной свободе движения храбро стреляли в наших[47] и налетали на своих хорошо обученных конях. Все это приводило наших в полное замешательство, и за отсутствием опытности в подобного рода боях они не проявляли в этой борьбе той бодрости и рвения, которые были им свойственны в сухопутных сражениях.

Заметив это, Цезарь приказал отвести в сторону от грузовых судов военные (которые и по своему виду были очень необычными для варваров и по быстроходности более подходили для подобных операций), дать им быстрый ход на веслах, поставить против незащищенного фланга врагов и на этой позиции отбивать и оттеснять их пращами, стрелами и метательными снарядами. Это распоряжение оказалось для наших очень полезным: самый вид кораблей, движение весел и непривычное действие метательных машин – все это произвело на варваров сильное впечатление; они остановились и несколько подались назад. Но наши солдаты все еще колебались, особенно вследствие глубины моря. Тогда орлоносец 9-го легиона обратился с мольбой к богам, чтобы его поступок принес счастье легиону, и сказал солдатам: “Прыгайте, солдаты, если не хотите предать орла врагам; а я во всяком случае исполню свой долг перед республикой и императором” (полководцем. – Е.С.). С этим громким призывом он бросился с корабля и пошел с орлом на врагов. Тогда наши ободрили друг друга и, чтобы не навлекать на себя великого позора (потеря орла вела к расформированию легиона и навлекала на всех его воинов несмываемый позор. – Е.С.), все до одного спрыгнули с корабля; когда это заметили солдаты, находившиеся на ближайших кораблях, они также последовали этому примеру и двинулись на врага.

Обе стороны сражались ожесточенно. Но наши были в большом замешательстве, так как не могли ни держать строя, ни стать твердой ногой, ни собираться у своих знамен; люди, сходившие каждый с разных кораблей, приставали к первым попавшимся частям. Наоборот, враги, которым были известны все мели, нападали, пустив в галоп коней, на наших каждый раз, как замечали с берега, что наши поодиночке оставляли корабли и первое время были в затруднении; при этом они в большом количестве окружали немногих, а другие обстреливали всю нашу линию на ее незащищенном фланге. Заметив это, Цезарь приказал посадить солдат на шлюпки военных кораблей, а также на разведочные суда и стал посылать подкрепления туда, где наших теснили. Но как только наши стали твердой ногой на сушу и к ним присоединились все другие их товарищи, они атаковали врагов и обратили их в бегство. Впрочем, они не могли слишком далеко их преследовать, так как конница не была в состоянии держаться намеченного курса и достигнуть острова. Только этого недоставало до полной удачи, до сих пор всегда сопутствовавшей Цезарю.

Как только разбитые враги после своего бегства пришли в себя, они тут же отправили к Цезарю послов с просьбой о мире и с обещанием дать заложников и исполнить все его требования. Вместе с этими послами вернулся к Цезарю атребат Коммий, который, как я выше указал, был им послан вперед в Британию. Когда он сошел с корабля и уже отправился к ним, чтобы в качестве уполномоченного сообщить им поручение Цезаря, они схватили его и заключили в оковы. Теперь, после сражения, они отпустили его назад. В своих просьбах о мире они сваливали вину на народную массу и просили извинения за свою необдуманность. Цезарь выразил им свое возмущение тем, что сначала они по собственному почину отправили к нему на материк послов для ходатайства о мире, а затем без причины пошли на него войной. Однако он заявил им, что прощает их необдуманность, и потребовал заложников. Часть их они дали немедленно, другую обещали вызвать из отдаленных мест острова и выдать через несколько дней. А тем временем они приказали своим людям вернуться в деревни; их князья стали собираться со всех сторон и отдаваться под покровительство Цезаря» («Записки о Галльской войне», IV, 24–27).

Сложно сказать, было ли все столь благостно, как описывает Цезарь, – похоже, он отлично понимал, что все это двуличное затишье – не к добру, отчего, как будет рассказано им самим ниже, он заблаговременно озаботился ремонтом кораблей, запасал провизию и все время был начеку. Ему приходится признать большие трудности, ибо силы природы явно выступили на стороне его врагов; кроме того, следующий фрагмент примечателен тем, что Юлий описывает бриттскую тактику колесничного боя:

«Когда, таким образом, мир был упрочен, на четвертый день после прибытия в Британию те восемнадцать кораблей, которые, как выше было указано, перевозили конницу, вышли при тихом ветре из верхней гавани. Когда они уже приближались к Британии и были видны из лагеря, вдруг поднялась такая буря, что ни один из них не был в состоянии держаться курса, но одни были отнесены к месту своего выхода, а другие выбросились с большой для себя опасностью к нижней части острова, которая лежала ближе к западу. Но, когда они стали на якорь и их стало заливать водой, они по необходимости должны были, несмотря на темную ночь, выйти в открытое море и направиться к материку.

В ту же ночь случилось полнолуние; а этот день обыкновенно вызывает в океане сильнейшие приливы, что нашим не было известно. Таким образом единовременно и военные корабли, на которых Цезарь организовал переправу войска и теперь приказал вытащить их на берег, заливало волнами, и стоявшие на якоре грузовые бросало в разные стороны бурей, так что у нас не было возможности ни управлять ими, ни подавать, где нужно, помощь. Значительное число кораблей разбились, остальные же, лишившись канатов, якорей и прочих снастей, сделались непригодными к плаванию; а это, как и надо было ожидать, вызвало большую панику во всем войске. Действительно, других кораблей для обратного перевоза не было; равным образом совершенно недоставало нужных материалов для починки судов; и, наконец, так как все были уверены, что придется зимовать в Галлии, то в этой местности не заготовили провианта на зиму.

Британские князья, бывшие у Цезаря после сражения, обо всем этом узнали. Они заметили, что у римлян нехватает ни конницы, ни кораблей, ни хлеба, и из малых размеров лагеря заключили о малочисленности войска; лагерь же был мал, между прочим, потому, что Цезарь переправил легионы без обоза. Тогда они вступили в переговоры и признали самым лучшим возобновить войну, отрезать наших от хлеба и подвоза и затянуть дело до зимы, в полной уверенности, что если это наше войско будет побеждено или отрезано от возвращения, то после этого уже никто не захочет переправляться в Британию с враждебными целями. Поэтому они снова составили заговор и начали мало-помалу уходить из нашего лагеря и тайно собирать свой народ из деревень.

Хотя Цезарь еще не знал их намерений, но из несчастия со своими кораблями и из приостановки выдачи заложников делал такие предположения, которые и оправдались. Поэтому он на всякий случай принимал необходимые меры: ежедневно свозил хлеб с полей в лагерь; дерево и медь с тех кораблей, которые получили особенно тяжелые повреждения, приказал употребить на починку остальных, а другой необходимый материал привезти с материка. Таким образом, при чрезвычайно ревностной работе солдат, он лишился только двенадцати кораблей, а остальные снова были приведены в достаточную пригодность.

Во время этих работ один легион, именно 7-й, был по обыкновению послан за хлебом. До сих пор покамест не было никаких оснований предполагать возобновление войны, так как часть населения оставалась в деревнях, а некоторые даже продолжали посещать наш лагерь. Вдруг с передовых постов, стоявших у лагерных ворот, Цезарю дали знать, что в том направлении, в котором выступил легион, показалось необыкновенно большое облако пыли. Заподозрив у варваров какой-то особый умысел (что и было в действительности), Цезарь приказал этим караульным когортам отправиться с ним в этом направлении, двум другим сменить их, а остальным вооружиться и спешно следовать за ним. Отойдя немного от лагеря, он заметил, что враги теснят наших и последние с трудом держатся, а так как легион сбился в кучу, то его обстреливают со всех сторон. Дело в том, что хлеб был везде сжат и оставался только один участок. В предположении, что наши придут сюда, враги спрятались ночью в лесах; и вот, когда наши солдаты сняли с себя оружие и, рассеявшись в разные стороны, были заняты жатвой, британцы внезапно напали на них, несколько человек убили, а остальных привели в замешательство, тем более что они не могли построиться в ряды; вместе с тем они окружили их конницей и боевыми колесницами.

Своеобразное сражение с колесниц происходит так. Сначала их гонят кругом по всем направлениям и стреляют, причем большей частью расстраивают неприятельские ряды уже страшным видом коней и стуком колес; затем, пробравшись в промежутки между эскадронами, британцы соскакивают с колесниц и сражаются пешими. Тем временем возницы мало-помалу выходят из линии боя и ставят колесницы так, чтобы бойцы, в случае если их будет теснить своей многочисленностью неприятель, могли легко отступить к своим. Таким образом в подобном сражении достигается подвижность конницы в соединении с устойчивостью пехоты. И благодаря ежедневному опыту и упражнению британцы достигают умения даже на крутых обрывах останавливать лошадей на всем скаку, быстро их задерживать и поворачивать, вскакивать на дышло, становиться на ярмо и с него быстро спрыгивать в колесницу.

Все эти маневры и необычайный способ сражения привели наших в большое замешательство, и Цезарь весьма кстати подоспел к ним на помощь: при его приближении враги остановились, а наши оправились от страха. Несмотря на это, Цезарь счел неудобным напасть в этот момент на врага с целью завязать с ним сражение, но остался на своей позиции и немного спустя отвел легионы в лагерь. Тем временем, когда все наши были этим заняты, британцы, еще оставшиеся в деревнях, ушли из них. Затем несколько дней подряд были бури, которые и наших удерживали в лагере и врагам не давали нападать. Между тем варвары разослали во все стороны гонцов, всюду выставляли на вид, что наших солдат мало, и указывали на то, какой удобный случай представляется попользоваться добычей и навсегда закрепить за собой свободу, если удастся выбить римлян из их лагеря. Этим путем они быстро собрали многочисленную пехоту и конницу и двинулись на наш лагерь.

Цезарь предвидел, что и на этот раз произойдет то же, что было в предыдущие дни, то есть что враги если и будут разбиты, то все-таки избегнут гибели благодаря своему проворству. Тем не менее, имея при себе только тридцать всадников, которых перевез с собою вышеупомянутый атребат Коммий, он выстроил легионы перед лагерем. В завязавшемся сражении враги не могли долго устоять перед натиском наших солдат и обратились в бегство. Наши преследовали их настолько, насколько позволяли силы и быстрота ног, и многих из них перебили; затем, предав пламени все их дворы всюду, где они попадались, они вернулись в лагерь.

В тот же день к Цезарю пришли послы от неприятелей с просьбой о мире. Цезарь потребовал от них вдвое большего числа заложников, чем прежде, и приказал доставить их на материк, так как, ввиду приближения равноденствия и дурного состояния кораблей, не считал благоразумным подвергать свои войска опасностям плаванья в период зимних бурь. А сам он выждал подходящей погоды и вскоре после полуночи снялся со своим флотом с якоря. В общем, все его суда благополучно достигли материка, и только два грузовых не дошли до тех же гаваней, что и остальные, но были отнесены несколько ниже… На следующий день Цезарь послал легата Т. Лабиэна с перевезенными обратно из Британии легионами против возмутившихся моринов» («Записки о Галльской войне», IV, 28–36, 38).

Итак, Юлий предпочел не рисковать и эвакуировать войска; стратегической цели – разгрома бриттских союзников галлов – он не достиг, а о завоевании и говорить не приходится, хотя неизвестно, входило ль оно в его планы (надо ж не просто завоевать, а еще и удержать, а на это требовались внушительные силы, позже будут приведены размышления Страбона по этому поводу), но для задела ему и этого показалось вполне достаточно, тем более что он наверняка уже раздумывал о второй попытке, требовалось только проделать «работу над ошибками». А вот в Риме этот его трехнедельный поход (по В.С. Дурову; Р. Этьен несколько увеличивает его хронологические рамки, с 27 августа по 29 сентября) вкупе с удачными действиями против галлов и германцев обеспечил ему большой, как сейчас принято говорить, пиар. Как пишет С.Л. Утченко, «эта первая британская экспедиция в военном отношении ничего не дала, скорее оказалась неудачной. Однако общественный ее резонанс, как и впечатление от похода за Рейн, был весьма велик. Сенат по отчету Цезаря за истекший год назначил двадцатидневное благодарственное молебствие. И хотя Катон и его сторонники, видимо, именно в это время попытались привлечь Цезаря к ответственности… но то была попытка с явно негодными средствами, а успехи Цезаря, блеск его побед, романтика его походов вызвали восторженные отзывы даже таких людей, как Катулл или Цицерон, которых никто не мог заподозрить в особых симпатиях к Цезарю». По крайней мере, в этом походе он четко и неоднократно доказал силой своего стратегического искусства, предусмотрительности и мудрости, что безвыходных положений не бывает.

Уехав на зиму в Италию, как это было у него в обычае, Цезарь, однако, приказал «легатам, которых он поставил во главе легионов, озаботиться во время зимы постройкой возможно большего количества новых судов и ремонтом старых. Он указал также, какой они должны быть конструкции и формы. Чтобы их можно было скорее нагрузить и легче вытащить на сушу, он приказал сделать их несколько ниже тех кораблей, которые ходят у нас в Нашем море (т. е. Средиземном. – Е.С.), тем более что, по его наблюдениям, там вследствие частой смены приливов и отливов волны не так высоки. С другой стороны, эти корабли должны быть несколько шире кораблей, плавающих в остальных морях, чтобы вмещать возможно большее количество грузов и вьючного скота. Все они должны быть быстроходными гребными судами, чему много способствует их низкая конструкция. Материалы для их оснастки Цезарь приказал привезти из Испании» («Записки о Галльской войне», V, 1). Таким образом, он распорядился приготовить гигантский флот вторжения. Вернувшись в следующем году (54 г. до н. э.) к войску в Ближнюю Галлию, он «нашел, что благодаря необыкновенному рвению солдат, несмотря на нужду в предметах первой необходимости, построены около шестисот кораблей указанного типа, а двадцать восемь военных судов уже настолько оснащены, что через несколько дней их можно спустить на воду. Похвалив солдат и руководителей работ, он дал им необходимые указания и приказал собраться всем к гавани Итию, откуда, как он знал по опыту, была самая удобная переправа в Британию, находившуюся в этом пункте приблизительно в тридцати милях от материка. Для этого он оставил достаточное количество солдат» («Записки о Галльской войне», V, 2). Однако экспедиция была отложена из-за восстания треверов, подстрекаемых зарейнскими германцами, и Цезарю пришлось отправиться на усмирение во главе внушительной силы, часть которой он хотел было уже переправить в Британию, – 4 легиона и 800 всадников. Треверы оперативно сдались, и «Цезарь прибыл с легионами к гавани Итию (т. е. снова в Булонь, как в прошлом году. – Е.С.). Здесь он узнал, что шестьдесят судов, построенных в стране мельдов, были отброшены бурей и, будучи не в состоянии держаться курса, вернулись на место своего выхода; остальные суда он нашел готовыми к плаванью и вполне снаряженными. Сюда же собрались вся галльская конница в количестве четырех тысяч человек, а также князья от всех племен. Цезарь решил лишь очень немногих из них, преданность которых была для него очевидна, оставить в Галлии, а остальных взять с собой (в Британию. – Е.С.) в качестве заложников, так как иначе опасался восстания в Галлии в свое отсутствие» («Записки о Галльской войне», V, 5). Этим воспользовался вождь эдуев Думнориг, начавший распространять слухи, что «не без основания лишают Галлию всей знати; что Цезарь намерен увезти в Британию и там умертвить всех тех, кого он боится убить на глазах галлов» («Записки о Галльской войне», V, 6). По приказу Цезаря Думнориг был казнен, и ничто не препятствовало отправляться в новый поход в начале августа.

«После этого Цезарь оставил на материке Лабиэна с тремя легионами и двумястами всадников, чтобы прикрывать гавань, заготовлять хлеб, а также наблюдать за ходом событий в Галлии, принимая нужные меры сообразно с требованиями момента и обстоятельств. А сам он с пятью легионами и с таким же количеством всадников, какое он оставил на материке, при заходе солнца снялся с якоря и вышел при легком юго-западном ветре. Но после полуночи ветер прекратился. Цезарь не мог поэтому держаться курса, но был очень далеко отнесен в сторону течением, так что на рассвете увидал Британию далеко от себя налево. Затем он воспользовался наступившим в свою очередь обратным течением и приказал усиленно грести, чтобы достигнуть той части острова, которая была ему известна по прошлому лету как самая удобная для высадки. Солдаты обнаружили при этом весьма похвальную выдержку. Тяжелые грузовые суда при их неустанной гребле сравнялись ходом с военными кораблями. Вся эскадра достигла Британии около полудня, но врага там пока еще не было видно. Как Цезарь узнал впоследствии от пленных, там собрались было большие полчища, но затем они оставили берег и удалились на высоты, так как устрашены были множеством кораблей; вместе с прошлогодними и теми судами, которые частные лица построили для своей надобности, их показалось на горизонте единовременно более восьмисот» («Записки о Галльской войне», V, 8). Примерный подсчет показывает, что в распоряжении Цезаря было порядка 25 000—30 000 легионеров. Конница была малочисленна, и ее точное количество установить нельзя: если выше Цезарь пишет о ее равенстве оставленной на материке (200 человек), то ниже он пишет уже о 300.

«Цезарь высадил войско и выбрал удобное место для лагеря (считается, что около Дувра или Ричборо, недалеко от Кентербери, которых тогда как таковых не существовало, но было бриттское укрепление в Бигбери. – Е.С.); как только он узнал от пленных, где находится позиция, занятая врагами, он оставил на берегу десять когорт (т. е. как раз легион, разделявшийся на 10 когорт = 30 манипул = 60 центурий. – Е.С.) и триста всадников для прикрытия эскадры, а сам в третью стражу двинулся на неприятеля, тем менее беспокоясь за свои корабли, что оставил их на якоре у слегка поднимающегося и открытого берега. Командиром прикрытия и кораблей он оставил Кв. Атрия. Пройдя в течение ночи около двенадцати миль, он заметил неприятельские войска. Враги с конницей и с боевыми колесницами дошли до реки (Большой Стур. – Е.С.) и со своей высокой позиции начали задерживать наших и завязывать сражение, но были опрокинуты нашей конницей и укрылись в лес. Там они нашли отлично укрепленную природой и человеческим искусством позицию, которую они, казалось, заранее оборудовали на случай внутренней войны (в Бигбери. – Е.С.), по крайней мере всякий доступ к ней был закрыт частой засекой из срубленных деревьев. Сами они небольшими группами выскакивали из леса для обстрела наших и не давали им проникнуть в засеку. Но солдаты 7-го легиона образовали «черепаху», подвели к их укреплению плотину, заняли это место и выбили неприятелей из леса, понеся небольшой урон ранеными. Но Цезарь не позволил слишком далеко преследовать бегущих, так как не был знаком с местностью и, потеряв значительную часть дня, хотел сберечь некоторое время на укрепление лагеря (по Ш.Фреру, Юлий возвел лагерь в Харблдауне на 150 акрах. – Е.С.).

На следующий день Цезарь разделил свою конницу и пехоту на три колонны и с утра послал в погоню за бежавшими. Когда они достаточно продвинулись вперед и был виден издали только их арьергард, прибывшие от Кв. Атрия к Цезарю всадники доложили ему, что в прошлую ночь поднялась очень сильная буря, которая повредила почти все корабли и выбросила их на сушу, так как ни якоря, ни канаты не могли ее выдержать, ни матросы с кормчими – справиться с ее порывами; таким образом, благодаря столкновению кораблей эскадра понесла очень большой урон.

При известии об этом Цезарь приказал отозвать легионы и конницу назад и давать отпор врагу по мере отступления, а сам вернулся к флоту. Здесь он собственными глазами увидел то, что он узнал из письменных и устных донесений; около сорока судов погибло, а остальные, по-видимому, еще можно было починить, но с большим трудом. Поэтому он отобрал из всех легионов мастеров, кроме того, приказал выписать их с материка, а также написал Лабиэну, чтобы он при помощи своих легионов изготовил как можно больше судов. А сам он счел наиболее целесообразным – хотя это требовало большого труда и хлопот – вытащить все корабли на берег и окружить их и лагерь общим укреплением. На это было затрачено около десяти дней, причем солдаты работали без отдыха даже по ночам. Когда корабли были вытащены и лагерь отлично укреплен, он оставил для их прикрытия те же силы, что и в прошлый раз, а сам снова вернулся к оставленному им пункту. Ко времени его прихода туда уже успели собраться большие, чем прежде, силы британцев, предоставивших по общему решению верховную власть и высшее командование Кассивеллауну. Его область отделяется от приморских общин рекой Тамесисом (т. е. Темзой. – Е.С.), находящейся приблизительно в восьмидесяти милях от моря. В прежнее время у него были постоянные войны с соседними племенами, но наш приход побудил всех британцев поручить ему верховное руководство войной» («Записки о Галльской войне», V, 9—11).

Первой задачей Юлия стал разгром этого вражеского короля, резиденция которого предположительно находилась в современном Колчестере, о чем уже было упомянуто ранее; опять же примечательны замечания и мысли Цезаря по поводу вражеской стратегии и малопригодности к противостоянию с ней римских войск: «Неприятельские всадники и колесницы атаковали нашу конницу на походе и вступили с ней в жаркий бой, в котором, однако, наши повсюду вышли победителями и отбросили неприятеля в леса и на высоты. Впрочем, перебив много неприятелей и увлекшись погоней, они сами понесли некоторые потери. Но те спустя некоторое время, когда наши ничего не подозревали и были заняты укреплением лагеря, вдруг выскочили из лесу, напали на караульные посты, стоявшие перед лагерем, и завязали ожесточенное сражение. Цезарь послал нашим на помощь две когорты, и притом первые от двух легионов, и они выстроились на небольшом расстоянии одна от другой. Но так как невиданные боевые приемы врага привели наших в полное замешательство, то неприятели с чрезвычайной отвагой прорвались сквозь них и отступили без потерь. В этот день был убит военный трибун Кв. Лаберий Дур. Только тогда, когда было прислано в подкрепление большее число когорт, неприятель был отброшен.

В продолжение этого своеобразного сражения, которое происходило у всех на глазах и перед самым лагерем, выяснилось, что наша пехота со своим тяжелым вооружением не вполне пригодна для действий против подобного врага, так как она не в состоянии преследовать отступающих и не решается выходить из строя; а для конницы такое сражение даже прямо опасно, потому что неприятели большей частью нарочно отступают, а как только отвлекут наших всадников несколько в сторону от легионов, то соскакивают с колесниц и сражаются пешими, что делает бой неравным (а регулярное конное сражение создавало одинаковую опасность и для отступавших, и для преследовавших). К тому же враги никогда не сражались густыми массами, но обыкновенно маленькими группами и на большом расстоянии одна от другой. Повсюду у них были расставлены сторожевые посты, так что одни регулярно сменяли других и место уставших заступали неутомленные бойцы со свежими силами.

На следующий день враги остановились далеко от нашего лагеря на высотах. Они показывались лишь небольшими партиями и нападали на нашу конницу с меньшим задором, чем накануне. Но в полдень, когда Цезарь послал за фуражом три легиона и всю конницу под начальством легата Т. Требония, они вдруг со всех сторон налетели на фуражиров и не побоялись даже приблизиться к легионам, стоявшим в боевом порядке. Наши энергичной атакой отбросили их и продолжали преследовать, до тех пор пока и всадники, опираясь на поддержку следовавших за ними легионов, не опрокинули их окончательно; перебив их большое количество, они не дали им возможности собраться, остановиться и соскочить с колесниц. После этого поражения все вспомогательные отряды британцев, собравшиеся со всех сторон, немедленно рассеялись, и с того времени враги уже ни разу не вводили в сражение с нами слишком больших сил.

Поняв план врагов, Цезарь двинулся со своим войском к реке Тамесису в страну Кассивеллауна. Эту реку можно перейти вброд только в одном месте, и то с трудом. Когда Цезарь пришел туда, он заметил, что на другом берегу реки стоят в боевом порядке большие неприятельские силы. А берег был укреплен острыми кольями, вбитыми перед ним; такие колья были вбиты в воде и ею маскировались. Узнав об этом от пленных и перебежчиков, Цезарь выслал вперед конницу и приказал легионам спешно идти за ней. Хотя солдаты были по шею в воде, но они пошли с такой быстротой и стремительностью, что враги не могли выдержать общей атаки конницы и пехоты, но оставили берег и пустились бежать[48].

Кассивеллаун, как мы сказали выше, отказался от всякой надежды на успешный исход генерального сражения. Поэтому он распустил значительную часть своих войск и оставил при себе только около четырех тысяч боевых колесниц. С ними он следил за нашими передвижениями, держась несколько в стороне от дороги и скрываясь в труднопроходимых и лесистых местах; там, где, по его сведениям, должны были наши идти, он сгонял скот и население в леса, и каждый раз, как наша конница, с целью поживиться и пограбить, слишком смело забиралась в леса, он выпускал из лесу всеми дорогами и тропинками боевые колесницы и завязывал с ней весьма опасные для нее сражения и этой угрозой не давал ей делать далекие набеги. Цезарю не оставалось ничего иного, как держать конницу в непосредственной связи с легионами и вредить врагу только опустошением его полей и поджогом дворов, насколько это могла сделать легионная пехота во время своих трудных походов» («Записки о Галльской войне», V, 15–19).

Итак, налицо применение бриттами партизанских действий, и довольно успешное. Но тут – повезло ли Цезарю, или то был плод его дипломатических усилий в общеизвестном римском идейном русле «Разделяй и властвуй!» – но ему удалось расколоть бриттов на две партии, что было тем легче, что Кассивеллаун правил коалицией племен белгов, главным из которых тогда были катувеллауны (кстати, можно предположить, исходя из схожести слов, что цезарев Кассивеллаун вполне мог быть вовсе и не личным именем, а просто обозначением племенной принадлежности вождя – но не будем нарушать устоявшейся традиции), в то время как ему противостояли бриттские племена небелгского происхождения, и это в итоге привело к капитуляции Кассивеллауна и определенному успеху Цезаря: «Тем временем тринованты, едва ли не самый сильный из тамошних народов, отправили к Цезарю послов с обещанием сдаться и исполнить все его требования, а также с просьбой защитить Мандубракия от обид со стороны Кассивеллауна и возвратить его согражданам, с тем чтобы он стал во главе своего народа и принял верховное командование. Отец этого Мандубракия был царем триновантов и был убит Кассивеллауном, а молодой Мандубракий спасся от гибели бегством и, ища покровительства Цезаря, прибыл к нему на материк. Цезарь потребовал от них сорока заложников и хлеба для армии и послал к ним Мандубракия. Они быстро исполнили его требование и прислали хлеб и заложников в указанном количестве.

Таким образом, Цезарь принял их под свою защиту и оградил их от всяких обид со стороны своих солдат. Тогда кеномагны, сегонтиаки, анкалиты, биброки и кассы отправили к Цезарю послов и сдались ему. От них он узнал, что недалеко отсюда находится город Кассивеллауна, защищенный лесами и болотами, и что в нем сосредоточено довольно большое количество людей и скота. Городом британцы называют всякое место в труднопроходимом лесу, защищенное валом и рвом; туда они обыкновенно спасаются от неприятельских набегов. Он двинулся туда с легионами. Местность оказалась отлично защищенной природой и человеческим искусством. (Возможно, именно к этому периоду похода можно отнести краткое сообщение Плутарха <46—120 гг. н. э.> о случае в британских болотах – хотя, конечно, их на острове везде в избытке: “В Британии однажды передовые центурионы попали в болотистые, залитые водой места и подверглись здесь нападению противника. И вот один на глазах Цезаря, наблюдавшего за стычкой, бросился вперед и, совершив много удивительных по смелости подвигов, спас центурионов из рук варваров, которые разбежались, а сам последним кинулся в протоку, и где вплавь, где вброд перебрался на другую сторону, насилу преодолев все препятствия и потеряв при этом щит. Цезарь и стоявшие вокруг встретили его криками изумления и радости, а воин в большом смущении, со слезами бросился к ногам Цезаря, прося у него прощения за потерю щита” (“Цезарь”, 16. – Е.С.). Однако он поспешил атаковать ее с двух сторон. Враги после короткого сопротивления не вынесли нашего натиска и бросились из своего города с другой его стороны. Там оказалось большое количество скота, и много народа во время бегства было захвачено и перебито.

Во время этих происшествий Кассивеллаун отправил послов в Кантий, лежавший, как выше сказали, у моря, к его четырем царям – Кингеторигу, Карвилию, Таксимагулу и Сеговаку – с приказом собрать все боевые силы и внезапно двинуться на штурм стоянки римских кораблей. Когда они подошли к лагерю, то наши сделали вылазку, перебили много врагов, взяли даже в плен знатного вождя Луторига и вернулись без потерь. При известии об этом сражении Кассивеллаун, вследствие стольких поражений, опустошения страны, а главное – отпадения общин, отправил через атребата Коммия послов к Цезарю с предложением сдачи. Ввиду неожиданных восстаний в Галлии Цезарь решил провести зиму на материке, и так как лето подходило к концу и его остаток мог бы пройти без пользы, то он потребовал заложников и определил размеры дани, которую Британия должна ежегодно платить римскому народу; при этом он строго запретил Кассивеллауну вредить Мандубракию и триновантам.

По получении заложников он отвел войско назад к морю; там он нашел корабли отремонтированными и спустил их на воду. Так как у него было много пленных и несколько кораблей погибло от бури, то он решил перевозить войска на материк в два приема. По счастливой случайности из всего огромного количества кораблей, несмотря на частые переправы за текущее и прошлое лето, не погиб вообще ни один корабль, имевший на борту солдат, но зато из тех судов, которые должны были возвратиться к нему с материка порожними после высадки в Галлии солдат первой партии, а равно из тех шестидесяти, которые впоследствии были построены Лабиэном, только немногие достигли места назначения, и почти все остальные были отброшены бурей. Цезарь долго и напрасно ждал их. Но, чтобы самое время года, именно близость равноденствия, не помешало ему отплыть, он по необходимости посадил солдат теснее, и, когда наступило полное затишье, он в начале второй стражи снялся с якоря и на рассвете благополучно достиг суши со всей своей эскадрой» («Записки о Галльской войне», V, 20–23) – 20 сентября.

Итак, Цезарь отступил, сохранив лицо, хотя историки единодушно признают, что никаких сведений о выплате бриттами обусловленной дани нет. Да и хоть, согласно его «Запискам», римляне постоянно побеждали, однако ни завоевания острова, ни даже разгрома противника в генеральном сражении осуществлено все же не было. Кроме того, если у Цезаря и был расчет на громадную добычу, он тоже совершенно не оправдался. Страбон довольно скептически и немногословно подводит итог этим экспедициям великого Юлия: «Божественный Цезарь дважды переправлялся на остров; однако ему пришлось быстро возвратиться назад, не совершив ничего великого и не проникнув далеко в глубь страны из-за вспыхнувших в стране кельтов восстаний среди варваров и его собственных воинов и по причине гибели множества его кораблей во время полнолуния, так как приливы и отливы в это время усиливаются. Тем не менее Цезарь одержал 2 или 3 победы над бреттанцами, хотя переправил на остров только 2 легиона из своей армии; он увел с собой заложников, рабов и много другой добычи» («География», IV, 5, 3).

Плутарх несколько более воодушевлен, но придает упоминанию Британских походов довольно романтический ореол, хотя при этом не забывает подчеркнуть, что в смысле добычи Цезарь весьма обманулся: «Поход против британцев доказал исключительную смелость Цезаря. Ибо он был первым, кто вышел в Западный океан и переправился с войском через Атлантическое море, кто расширил римское господство за пределы известного круга земель, попытавшись овладеть островом столь невероятных размеров, что многие писатели утверждают, будто его и не существует, а рассказы о нем и самое его название – одна лишь выдумка. Цезарь дважды переправлялся на этот остров с противолежащего берега Галлии, но, после того как он нанес более вреда противнику, чем доставил выгоды своим войскам (у этих бедных и скудно живущих людей не было ничего, что стоило бы захватить), он закончил эту войну не так, как желал: взяв заложников у царя варваров и обложив их данью, он покинул Британию» («Цезарь», 22). Характерно, что и Цицерон, первоначально ожидавший видеть в Британии «пряники и рай», весьма разочаровался; когда «бриллиантовый дым» рассеялся, он в 54 г. до н. э. желчно писал своему другу Аттику: «Известно также, что там (в Британии. – Е.С.) нет ни крупинки серебра и никакой надежды на добычу, разве только на рабов; но ты, я думаю, не ждешь, что кто-нибудь из них окажется обученным науке или музыке» («Письма к Аттику», IV, 16). Просто ему не суждено было дожить до разработки римлянами в Британии свинцовых сребросодержащих руд… Еще один его друг, Требатий, очевидно, находился в Британии с Цезарем; ему Цицерон писал в то же время (пер. с англ. Е.С.): «Слышу, что нет в Британии ни золота, ни серебра. Если это и вправду так, добудь там хоть боевую колесницу да поспеши назад» («Письма к друзьям», VII, 7, 1). Вообще Цицерон был в курсе британских дел Цезаря, поскольку не только этот Требатий его информировал, но также родной брат оратора, Квинт, был легатом в войсках Юлия и принимал непосредственное участие во втором его походе в Британию (пер. с англ. Е.С.): «Письмо от моего брата Квинта заставляет полагать, что он сейчас в Британии. С нетерпением жду узнать, чем он там занимается» («Письма к Аттику», IV, 15, 10); «Из твоего письма я вижу, касательно британских дел, что нам нечего ни бояться, ни радоваться» («Письма к брату», III, 1, 10 – поздний август 54 г. до н. э.); «24 октября я получил письма от моего брата Квинта и от Цезаря, которые были отправлены с ближайшей точки британского побережья 25 сентября. Кампания там завершена; заложников взяли, добычи нет; дань, однако, была наложена, и теперь войска выводятся из Британии» («Письма к Аттику», IV, 18, 5).

Однако современный английский историк П. Сэлуэй оценивает плоды британских походов Цезаря более позитивно: «Последствия этих экспедиций для будущего в данном случае играют более важную роль. Если рассматривать их непосредственно военные результаты, то они были скромными, хотя после них уже не было слышно о жителях Британии, сражающихся в Галлии. Так как положение в последней оставалось взрывоопасным, Цезарь не был в состоянии довести до конца свои победы и воспользоваться преимуществом капитуляции временной конфедерации британских племен. Римский историк, писавший в следующем столетии, даже приводил слова вождя одного из британских племен, который заявлял о том, что его предки дали «отпор» Цезарю. Как бы то ни было, смелое предприятие Цезаря в отношении Британии оказало длительное воздействие на Рим. Британия была отдаленным, почти сказочным островом за «Океаном», пугающим морем для римлян, все еще не привыкших к приливно-отливному режиму вне Средиземного моря. Британия находилась за границами познанного мира. За две короткие кампании Цезарь поместил Британию на римскую карту. Сохранив свою загадочную ауру, она с того времени всегда служила предметом соблазна для тех, кто стремился реализовать свои военные амбиции, – Цезарь создал цель и прецедент для последующих членов семьи Юлиев. Кроме того, его опыт – он несколько раз попадал в весьма опасное положение благодаря не только британцам, но и своим солдатам – послужил практическим уроком для будущих командующих экспедиционными силами. Цезарь создал также важные прецеденты для интервенции в Британию. Он принял капитуляцию одних влиятельных местных королей и наладил дружбу с другими. На остров была наложена дань, или ежегодный налог. Кроме того, Цезарь утвердил королем племени триновантов в Эссексе молодого принца, который затем бежал с ним в Галлию. Отец этого принца был убит Кассивеллауном, бриттом, которого избрала конфедерация британских племен, чтобы возглавить ее борьбу с Цезарем, и которому ныне было запрещено вмешиваться в дела триновантов. В результате Рим получил возможность претендовать в определенном смысле на статус высшего арбитра, а также на право сбора дани и защиты своих друзей тогда, когда он этого пожелает. (На деле Рим редко поступал подобным образом, если это не соответствовало его интересам: множество небольших государств, находившихся под его номинальной защитой, смогло в достаточной мере оценить этот основной факт жизни Древнего мира, с несчастливыми последствиями для себя.) Но прецеденты, как мы помним, были очень важны для римлян, и после Цезаря у них таковых было множество».

Впоследствии имя Цезаря стало в Британии-Англии легендарным, Гальфрид Монмутский (1100–1155 гг.) сочинил целую апокрифическую переписку Юлия с Кассивеллауном и дал свою версию войны меж ними; последнее ранее него сделали Беда Достопочтенный (672–735 гг.) и Ненний (770–829 гг.). Резонно предположить, что Ненний опирался на Беду, а Гальфрид – на них обоих; в то же самое время там есть интересный эпизод, который, пожалуй, не следует рассматривать как всего лишь передаваемую друг другу фантазию, поскольку это, возможно, действительный исторический факт. Речь идет о кольях в Темзе, которые были набиты для воспрепятствования переправе войск Цезаря и о которых сам Юлий упоминает (см. выше – «Записки…», V, 18), но свидетельство о них Беды тем более интересно, что он еще видел их остатки собственными глазами. Итак: «Во втором сражении Цезарь, хоть и с немалыми потерями, одолел бриттов и обратил их в бегство, подойдя к реке Таменсе. На другом ее берегу собралось бесчисленное множество врагов под предводительством Кассовеллауна. Берег реки и брод под водой были утыканы заостренными кольями, остатки которых можно увидеть даже сейчас; каждый из них толщиной с бедро взрослого мужчины и обит свинцом, и они неподвижно укреплены в речном дне. Но римляне, заметив колья, обошли их; варвары же, не в силах противиться легионам, укрылись в лесах и беспрестанно тревожили римлян нападениями, нанося им значительный урон» («Церковная история народа англов», I, 2).

При этом нельзя не отметить, что авторы последующих веков одновременно, с одной стороны, и воздают Цезарю хвалу, а с другой – подчеркивают понесенное им поражение, становясь предтечами английского национализма. Не брезговали и подтасовками, как Уильям Фиц-Стефен в 1174 г., представивший уничижительные речи Помпея в поэме Лукана «Фарсалия» за подлинный факт[49]. А так – Цезарю еще приписывали как минимум основание лондонского Тауэра, если не Лондона в целом (по крайней мере, еще в англосаксонские времена там стояла некая полуразвалившаяся «башня Юлия»), который при нем уже существовал, а после этих походов быстро стал крупным торговым центром. Получилось это оттого, что, на самом деле, римскому правительству Британия поначалу оказалась как бы и не нужна – время было такое вот смутное, а купцы воспользовались протоптанной Цезарем дорожкой. Из Британии вывозили, как и ранее, в первую очередь драгоценные металлы, а также хлеб, скот, кожи и рабов. Импортировали, по свидетельству Страбона (см. чуть ниже), стекло, керамику, ювелирные украшения. В Камулодунуме (Колчестере) нашли большое количество золотых и серебряных монет того времени, равно как и предметов роскоши.

Характерно, что Коммий, известный читателю по его миссии среди бриттских племен, предал Цезаря во время войны с галлами: «Этот самый Коммий, как мы выше упоминали, оказал Цезарю в качестве верного союзника важные услуги в Британии. За это Цезарь освободил его народ от всякой дани, утвердил за ним прежние права и законы и даже подчинил ему моринов. Но так велико было согласие всей Галлии в деле завоевания свободы и восстановления прежней воинской славы, что Коммий и не думал об этих милостях и дружбе, да и вообще все галлы и телом и душой отдавались этой войне» («Записки о Галльской войне», VII, 76). Вместе с прочими галлами Коммий отправился деблокировать Верцингеторикса в Алессии, а далее Гирций, написавший дополнительную книгу к запискам Цезаря (считающуюся восьмой), рассказывает о том, как Коммий отправлялся к германцам, чтоб привести на помощь их отряды, и привел 500 всадников; после очередного поражения он бежал к тем самым германцам, среди которых вербовал добровольцев. Сдаться он опасался, так как за год до того пытался устроить покушение на Цезаря, но сам был ранен в голову, римляне даже полагали, что смертельно. Он и в дальнейшем продолжал чинить римлянам пакости, осуществляя полуграбительские-полупартизанские рейды, пытался вновь договориться с ними – и вновь не решил довериться им. В итоге он пропадает с римских глаз в Галлии, чтобы довольно неожиданно появиться в Британии (ок. 50 г. до н. э.).

Секст Юлий Фронтин (30—103 гг. н. э.), римский военный деятель, инженер и писатель (кстати, наместник Британии, о чем еще будет отдельный разговор в соответствующем месте), в своем сборнике военных хитростей «Стратегемы» пишет, как Коммий обманул Цезаря: «Коммий Атребат, побежденный божественным Юлием, бежав из Галлии в Британию, прибыл к океану, когда ветер был как раз попутный, но начался отлив. Хотя его корабли застряли на обмелевшем берегу, он тем не менее распорядился поднять паруса. Преследовавший его Цезарь издали увидел надутые паруса, полные ветра, и, решив, что враг от него ускользнул по благоприятному курсу, отошел» («Стратегемы», II, 13, 11). Н.С. Широкова приводит мнение таких ученых, как Р. Коллингвуд, Ш. Фрер и др., насчет того, что Коммий не просто прибыл «сам по себе», а привел с собой очередную – и последнюю – волну мигрантов-белгов. Весьма быстро он стал там королем белгов-атребатов (Коммий ведь был вождем их континентальных сородичей) и основал целую династию! Все это выглядит менее «чудесно», если допустить приводимую Н.С. Широковой гипотезу, что он явился не беглецом, а фактически завоевателем, с приличным белгским войском (ведь и Фронтин говорит о его кораблях). Государство его было расположено к югу от средней Темзы, и там доныне находят монеты с его именем. Известно, что, опасаясь римлян, он активно возводил новые укрепления и чинил старые – но вот, налицо парадокс полного отсутствия интереса правительства римлян к нему, несмотря на то, что он был их серьезный враг. Правда, Октавиан (63 г. до н. э. – 14 г. н. э., официально правил единолично с 27 г. до н. э.) – будущий Август, по объяснениям некоторых современников и историков, ревнуя к подвигам великого дяди, в 34 г. до н. э. подумывал было о повторении его Британских походов, но затея не воплотилась ввиду восстаний и обострения очередной гражданской войны, как о том свидетельствует Дион Кассий (155–235 гг. н. э.) (пер. с англ. Е.С.): «Подражая примеру своего [приемного] отца, он выступил, чтобы лично возглавить экспедицию в Британию, и прибыл уже в Галлию в ту зиму, когда Антоний (во второй раз) и Луций Либон стали консулами, когда восстали недавно завоеванные народы, а вместе с ними – далматы» («Римская история», XLIX, 38, 2). В 26 г. до н. э. Август вновь собирается покорять Британию, и снова восстания в Иберии и в Альпах срывают его планы: «(Около 26 г. Август) намеревался предпринять поход в Британию, но, прибыв в галльские провинции, дальше не пошел, так как британцы склонны были заключить с ним договор, а дела галлов оставались еще неулаженными, поскольку сразу после их покорения начались гражданские войны. Он произвел среди местных жителей перепись и упорядочил условия их жизни и управления. Из Галлии он направился в Иберию и там тоже навел порядок» («Римская история», LIII, 22, 5). Однако идея не была оставлена: «В том же году [26 г. до н. э.]… Август намеревался предпринять военный поход в Британию, так как британцы не пожелали заключить с ним договор, но ему помешали восстание салассов и война с кантабрами и астурами. Первые обитают… в предгорьях Альп, а два других народа занимают ту наиболее труднодоступную часть Пиренеев, что обращена к Иберии, и расположенную ниже равнину» («Римская история», LIII, 25, 1–2). В итоге Коммий мирно скончался на троне примерно в 20 г. до н. э. Конечно, надо полагать, что, захоти Август в самом деле завоевать Британию, он бы это, пожалуй, и сделал бы. Поэтому вряд ли стоит искать объяснение несостоявшихся походов его какими-то личными амбициями. Надобности не было, вот в чем суть, и похоже, что Страбон как раз в это время выразил общую господствующую точку зрения: к чему такие затраты средств и сил, когда можно просто получать налоги с прибыли, не вводя войска?.. «В настоящее время, однако, некоторые племенные вожди на острове заключили договор о дружбе с Цезарем Августом, отправив к нему посольства и оказывая знаки уважения; они посвятили дары в Капитолии и сделали весь остров фактически достоянием римлян[50]. Они так легко выносят тяжесть пошлин на товары, ввозимые в Кельтику и вывозимые оттуда (браслеты и ожерелья из слоновой кости, янтарные геммы, стеклянную посуду и другую мелочь такого рода), что нет нужды в охране острова; ведь потребовался бы по крайней мере один легион и некоторое количество конницы для сбора дани на острове и издержки на содержание армии покрыли бы доходы от сбора дани; обложив население данью, пошлины неизбежно пришлось бы уменьшить и в то же время столкнуться с некоторой опасностью в случае применения силы»

(«География», IV, 5, 3). «А для правительственных нужд нет никакой пользы от знакомства с такими странами и их обитателями, особенно если последние живут на таких островах, что не могут ни вредить нам, ни приносить пользы в чем-либо при отсутствии сношений с ними. Ведь римляне, хотя они и могли владеть Бреттанией, пренебрегли этим, так как видели, что им нечего бояться бреттанцев (ибо те не настолько сильны, чтобы переправиться и напасть на них) и что не было бы значительной пользы, если они завладеют страной. Ведь теперь, по-видимому, доходы, получаемые с пошлин от торговли, больше, чем могла бы принести подать, если вычесть расходы на содержание армии для охраны острова и сбор податей. И невыгода завладения островом оказалась бы еще больше в случае занятия других островов около Бреттании» («География», II, 5, 8).

Однако прошло не так уж много времени, и эта позиция изменилась; следствием стало завоевание Британии Римом в 43 г. н. э.

Гай Светоний Транквилл прямо указывал, что до Клавдия (10 г. до н. э. – 54 г. н. э., правил с 41 г.) на Британию после Юлия Цезаря никто не посягал. Что же там происходило такого, начиная со смерти Коммия, что в итоге заставило римлян пересмотреть свое отношение к Альбиону? Ясно, что завоевание Британии столь же смехотворно объяснять личными желаниями Клавдия, как и, чуть ранее, ревностью Октавиана Августа к подвигам дяди Юлия. Клавдий был далеко не так беспросветно глуп[51], как пытались показать сплотившиеся вокруг его волчицы-жены Агриппины[52] и ее зловещего пасынка Нерона его недоброжелатели, в числе которых – знаменитый философ Сенека, спровадивший отравленного Клавдия на тот свет сатирическим трактатом «Отыквление» (параллельно-уничижительное от «Обожествление», суть придворного остроумия в том, что по смерти Клавдий стал не богом, как принято у цезарей, а тыквой). Судьбу Британии решила, как это и следовало предполагать, экономика, концентрированным выражением которой, по мудрому выражению В.И. Ленина, является политика. Неурядицы в Британии, начавшиеся по смерти Коммия, в конце концов привели к угрозе обвала взаимной торговли и, как следствие, сокращению доходов империи, показавшемуся Риму более катастрофичным по сравнению с затратами на завоевание и связанными с ним издержками удержания покоренной страны.

Ранее уже было отмечено противостояние бриттских белгских племен небелгским, в итоге сыгравшее на руку Цезарю. Но мало того что эти трения никуда не исчезли, междоусобный «разлом» произошел вдобавок среди самих белгов, власть над которыми стали оспаривать потомки Коммия и Кассивеллауна. У Коммия были три сына – Тинкомм (Тинкоммий), Эппилл и Верика, из которых наследником стал Тинкомм[53], – известно, что противники (или собственные братья) изгнали его, так что он в 7 г. н. э. был вынужден бежать в Рим и просить помощи у Августа (тот сам отмечает в своей знаменитой биографии, высеченной на плитах малоазийского храма Августа в Анкаре: «Ко мне прибегали с мольбой… цари британов Думнобеллаун и Тим…» (или «Тин…») – в последнем и видят Тинкомма); наследником Кассивеллауна был его сын или внук (мнения ученых расходятся) Таскиован. Интересно, что он – первый из бриттских королей, начавший чеканить монеты со своим именем и титулом «рикон», фактически – «самодержец», в противоположность королям атребатов на южном побережье, покорившимся Риму и получившим за это иноземный титул «rex» (на реверсе чеканилась божественная лошадь Эпона). Поскольку имеются редкие монеты Таскиована, отчеканенные не в его столице Веруламиуме, а в Камулодунуме, это делает возможным предположение о захвате города – «вотчины» своих предков – этим королем, однако всего лишь на время; Н.С. Широкова предполагает, что это могло случиться в 17 г. до н. э., когда римляне потерпели тяжелое поражение на Рейне, чем немедленно воспользовался бриттский король, однако появление лично Августа в Галлии привело к тому, что Таскиован предпочел вывести свои войска из Камулодунума. Но прецедент нарушения клятвы Юлию Цезарю уже был налицо!

Таскиовану между 5 и 15 гг. н. э. наследовал его сын Кунобелин (прототип шекспировского Цимбелина). Вновь нарушив обещание деда, данное Цезарю, он со своими катувеллаунами напал на триновантов и овладел Камулодунумом[54]. К тому времени это был уже важный торговый центр, владением им фактически давало контроль на рейнским экспортом. Река Темза стала пограничной меж внуком Кассивеллауна и сыновьями Коммия. Несмотря, однако, на противостояние сторонников этих двух династий, а также на подчинение ряда мелких королевств (как все тех же триновантов Думновеллауна (Дубновеллауна), второго беглеца к Августу) вместе белги оттесняли прочих бриттов к Уэльсу. Демонстрируя, с одной стороны, вполне независимое от римлян поведение, Кунобелин, тем не менее, не шел на осознанное обострение – например, в 16 г. н. э., видимо, именно он выручил попавших в беду на море воинов Германика, как о том упоминает Тацит: «Насколько Океан яростнее прочих морей и климат в Германии суровее, чем где бы то ни было, настолько и это бедствие выдавалось небывалыми размерами. Кругом были враждебные берега или такое бесконечное и глубокое море, что казалось, будто она на краю света и земли больше не будет. Часть кораблей поглотила пучина, большинство были отброшены к лежащим вдалеке островам; и, так как они были необитаемы, воины, за исключением тех, кого поддержали выкинутые прибоем конские трупы, погибли от голода. Только трирема Германика причалила к земле хавков; дни и ночи проводил он на прибрежных утесах или вдававшихся в море мысах, называя себя виновником этого бедствия, и приближенные с большим трудом удержали его от того, чтобы он не нашел себе смерть в том же море. Наконец, вместе с приливом и попутным ветром вернулись разбитые корабли с немногочисленными гребцами и одеждой, натянутой взамен парусов, иные – влекомые менее пострадавшими. Поспешно починив корабли, Германик отправил их обойти острова; благодаря этой его заботливости было подобрано немало воинов; многие были возвращены недавно принятыми под нашу власть ангривариями, выкупившими их у жителей внутренних областей; некоторые были увезены в Британию и отпущены тамошними царьками. И каждый, вернувшись из дальних краев, рассказывал чудеса о невероятной силе вихрей, невиданных птицах, морских чудовищах, полулюдях-полузверях – обо всем, что он видел или во что со страху уверовал» («Анналы», II, 24). Смерть Кунобелина, последовавшая в 40 г., ввергла его государство в смуту, что, однако, не принесло облегчения сыновьям Коммия.

Вообще это время характеризуется интересными изменениями в бриттском обществе, и произошли они не без влияния Рима. Помимо расцветшей буйным цветом торговли, наблюдается тенденция к укреплению династической наследственности; если до того власть переходила из рук в руки к самым доблестным, теперь вожди и короли стремились закрепить наследование своими отпрысками, для чего начали посылать их в Рим! Очевидно, что не только «в науку» и не для приобретения имперского лоска, но и чтобы заручиться поддержкой тамошних влиятельных людей в случае смут в своем владении. Так эта тенденция накладывалась на экспансионистские стремления Кунобелина, подмявшего в итоге под себя практически весь юго-восток Британии, а также на амбиции отпрысков Коммия.

Светоний рассказывает о том, как один из сыновей Кунобелина, изгнанный отцом, решил искать поддержки против него у римлян в правление Калигулы (12–41 гг. н. э., правил с 37 г.): «Войной и военными делами занялся он (Калигула. – Е.С.) один только раз, да и то неожиданно… Ему… пришло в голову предпринять поход в Германию… Однако за весь этот поход он не совершил ничего: только когда под его защиту бежал с маленьким отрядом Адмоний, сын британского царя Кунобеллина, изгнанный отцом, он отправил в Рим пышное донесение, будто ему покорился весь остров, и велел гонцам не слезать с колесницы, пока не прибудут прямо на форум, к дверям курии, чтобы только в храме Марса, перед лицом всего сената, передать его консулам» («Жизнь двенадцати цезарей», IV – «Гай Калигула», 43–44). Вроде бы Калигула всерьез готовился было к походу в Британию, однако то ли отменил решение по свойственному ему капризу, хотя штабная работа велась уже вовсю, то ли тому воспрепятствовало волнение в войсках, однако убийство сумасбродного императора на пару лет сделало этот вопрос вообще неактуальным. В изложении Диона Кассия эта авантюра выглядит следующим образом: «К этому времени Гай уже потратил практически все деньги, какие только мог достать в Риме и в остальной Италии, и, поскольку здесь нельзя было найти сколько-нибудь надежный и значительный источник доходов, а расходы его чрезвычайно угнетали, он отправился в Галлию под тем предлогом, будто бы взволновались недружественные германские племена, на деле же – с целью извлечь деньги из богатств и изобилия Галлии, а также Испании. Он, однако, открыто не объявил о том, что отправляется в поход, но уехал сначала в одно из поместий, а затем неожиданно покинул Рим, взяв с собой толпу актеров, многочисленных гладиаторов и женщин. Прибыв на место, он никому из врагов не нанес никакого ущерба, ибо, продвинувшись за Реном на некоторое расстояние, он вернулся назад, а потом выступил в новый поход, как будто бы намереваясь вторгнуться в Британию, но непосредственно от берега Океана повернул назад, причем сильно рассердился на тех своих военачальников, которые добились некоторых успехов…

Дойдя до Океана, якобы с намерением начать вторжение в Британию, и выстроив все войско на берегу, он взошел на борт триремы, однако, отплыв на небольшое расстояние, вернулся обратно[55]. После этого, усевшись на высоком помосте, Гай подал воинам сигнал, как будто к началу сражения, подгоняя их в атаку звуками труб, а затем неожиданно отдал приказ собирать раковины на берегу. Собрав такие трофеи (ясно ведь, что он нуждался в добыче, которую надо было показать во время триумфа), Гай весьма гордился собой, как будто он покорил сам Океан, а воинам раздал немалые подарки. Раковины он привез с собой в Рим, чтобы и жителям Города показать свою добычу. А сенат не знал, как ему поступить по этому поводу: как можно было проявить безразличие после известия о том, насколько сам Гай горд своими деяниями, и как, с другой стороны, можно было воздать ему хвалу? Ведь если ты превозносишь кого-нибудь до небес и жалуешь чрезвычайными почестями за деяние ничтожное либо вообще несуществующее, то навлекаешь на себя подозрение в том, что издеваешься и насмехаешься над этим поступком. Тем не менее, вступив в Город, Гай едва не перебил весь сенат за то, что сенаторы не удостоили его почестей, подобающих богам. Зато простым людям, собрав народ, он стал разбрасывать с некоего возвышения золотые и серебряные монеты в большом количестве, при этом многие погибли в схватках за золото и серебро, тем более что Гай, как сообщают некоторые, перемешал монеты с маленькими кусочками железа. Благодаря такому своему бесстыдству он неоднократно провозглашался императором и, словно покоритель всей Германии и Британии, получил почетные имена Германика и Британика» («Римская история», LIX, 21, 1–3; 25, 1–5).

О раковинах повествует и Светоний, добавляя одну существенную деталь, задавшую работу любителям порассусоливать, – о маяке: «Наконец, словно собираясь закончить войну, он выстроил войско на морском берегу, расставил баллисты и другие машины, и, между тем, как никто не знал и не догадывался, что он думает делать, вдруг приказал всем собирать раковины в шлемы и складки одежд – это, говорил он, добыча Океана, которую он шлет Капитолию и Палатину. В память победы он воздвиг высокую башню, чтобы она, как Фаросский маяк, по ночам огнем указывала путь кораблям. Воинам он пообещал в подарок по сотне денариев каждому и, словно это было беспредельной щедростью, воскликнул: “Ступайте же теперь, счастливые, ступайте же, богатые!”» («Жизнь двенадцати цезарей», IV – «Гай Калигула», 46). Мнения некоторых английских историков насчет того, что действия Калигулы с маяком имели какой-то особый, чуть ли не ритуальный смысл (типа он ритуально-символично осветил путь к завоеванию римлянам Британии), кажутся (а точнее – являются) полной ерундой; они б еще про раковины порассуждали бы в этом же ключе. Гораздо логичнее концепция Ч. Старра, который видит в этом факте указание на расширение и благоустройство Булони как военной гавани с целью использовать ее как базу для флота вторжения в Британию. Но и эти труды были не напрасны: ими прекрасно воспользовался Клавдий!

По смерти Кунобелина двое его сыновей – Каратак и Тогодумн – атаковали отпрысков Коммия, и уже тем, в свою очередь, пришлось бежать в Рим (по крайней мере, точно – Верике, свергнутому брату свергнутого еще раньше Тинкомма, причем, извиняемся за тавтологию, считается, что своего среднего брата, Эппилла, Верика ранее сам сверг), уже к Клавдию. Один этот факт позволяет предполагать, как это и делает К. Дэниел, что сыновья Кунобелина занимали антиримскую позицию. Тогда-то и пошла торговля Рима с Британией терпеть убытки, тем более что эта ситуация начал распространяться и за пределы Британии, на континент, где молодые бриттские принцы стремились найти себе союзников. Вместе с тем известно об учиненной в Британии резне галло-римских купцов. Клавдий решил, что настало самое время вмешаться и окончательно наложить руку на богатства Британии, уже, как говорится, гарантированно, вне зависимости от капризов рынка и разного рода вождей. Кроме того, скорее всего, у него «под рукой» могли находиться определенные части потребных для этого войск, собранных было для отмененного британского похода Калигулы.

Вторжение осуществила сорока- или пятидесятитысячная римская армия, состоявшая из 4 легионов – II Августа (из Страсбурга), XIV Сдвоенного (из Майнца), XX Валериева (из Кёльна) и IX Испанского (из Паннонии) и примерно стольких же вспомогательных войск из провинциалов под командованием римских офицеров; как видим, большую часть ее составляли отведенные с правого берега Рейна войска (ситуация позволяла, учитывая просто перегруженность тамошнего, довольно замиренного региона римскими войсками). Особо примечательно большее количество вспомогательных войск по сравнению со второй экспедицией Цезаря: поскольку это были, по большей части, конники-варвары (по Ф. Хэверфилду, примерно до 70 г. н. э. основу пеших римских легионов составляли уроженцы Апеннин), значит, римляне учли опыт Юлия, которому в схватке с британскими всадниками и колесничими явно не хватало конницы (также подмечено, что, за исключением места решающей битвы, кампания 43 г. словно велась «по стопам» второго похода Цезаря). Армия римлян переправилась из Галлии (как всегда, из Булони) в Кент; нарождающийся римский британский флот из типичных средиземноморских трирем и либурн осуществлял постоянные перевозки частей и грузов через пролив (Булонь была связана с дорогой, ведущей к Рейну, и римский британский флот базировался на ней со времен Клавдия до VI в., там найдены многочисленные круглые флотские штампы), проводил разведывательную деятельность и, вероятно, поддерживал наступавшие части с воды там, где это было возможно. Общепринято, что римляне высадились в южной и восточной частях Кента тремя подразделениями – в Ричборо (Сануидж, в нескольких милях от места второй высадки Юлия), Дувре и Лимпне (меж Фолкстоном и Садгитом), дороги из всех трех пунктов сходились в Кентербери; однако против этой канонической версии свидетельствует отсутствие соответствующих археологических военных артефактов из всех поименованных пунктов, кроме первого, где действительно обнаружены остатки большого римского лагеря эпохи Клавдия в форме полумесяца длиною более 700 ярдов, «рога» которого уходят в море. В общем, если б не свидетельство Диона (см. ниже), можно было бы предполагать единое место высадки (как это и делает Р. Коллингвуд) и только позже – удар от него по трем направлениям. Археология также свидетельствует, что кельты поспешно пытались привести в порядок свои укрепления на холмах, но не успели: отсюда вывод, что вторжение было внезапным, что делает честь его организаторам. Более того, известно, что молниеносный удар был нанесен сразу в трех направлениях – на запад, северо-запад и север. Весь юго-восток страны был быстро захвачен, поскольку небольшая воинско-аристократическая прослойка бриттов вкупе с основной массой ополченцев явно не могла оказать достойного сопротивления римским войскам, которые применили слонов – эти «танки Античности», и разнообразные полевые метательные орудия вроде «скорпионов» (археологи доныне находят их «жала» в черепах и позвоночниках бриттов), а многие племена были только рады вторжению, подорвавшему засилье потомков Кассивеллауна, – сыновья Кунобелина были разбиты при реке Медуэй Рочестера (Тогодумн погиб чуть позже, а с Каратаком нам еще предстоит встретиться), римляне форсировали Темзу и подчинили себе множество городов и селений (Камулодунум капитулировал), и летом того же 43 г. на остров «на все готовое» пожаловал лично Клавдий[56] в сопровождении преторианцев и воинов VIII легиона из Паннонии, чтоб принять капитуляцию 11 бриттских вождей, – об этом сообщала ныне утраченная надпись на триумфальной арке в Риме, подчеркивая, что Клавдий сделал это без потерь и первым привел под власть римского народа варварские племена за Океаном – CIL VI. 920 = ILS. 216. Вот как она, частично реконструированная, приведена в хрестоматии Айрлэнда (пер. с англ. Е.С.): «Тиберию Клавдию Цезарю Августу Германику, сыну Друза, Верховному Первосвященнику, в 11-й год обладания властью Трибуна (51 г. н. э. – Е.С.), 5 раз Консулу, 22 раза провозглашенному Императором, Цензору, Отцу Отечества, Сенат и Римский Народ (посвятили эту арку. – Е.С.), потому что он подчинил 11 бриттских царей, разгромив без какого-либо ущерба, и был первым, кто привел варварские племена за Океаном под римскую власть». Н.С. Широкова полагает, что в число этих 11 входили царь регнов Когидубн (его подданные обитали в совр. Западном Суссексе), царь иценов Прасутаг (с территории позднейших т. н. Восточных графств) и царица бригантов Картимандуя, предавшая римлянам Каратака (об этом – позднее; бриганты жили на огромном пространстве между реками Хамбер на юге и Тайн на севере). Император весьма эффектно обставил свой триумфальный въезд в Камулодунум, поскольку привлек для этой цели привезенных в Британию слонов.

Прискорбно, что соответствующие книги «Анналов» Тацита утрачены, он мог бы сообщить много интересных деталей о завоевании острова, судя по тому, что сохранилось от его описания последующих событий в Британии, однако довольно приличный по объему и весьма связный рассказ (единственный, дошедший до нас с античных времен), оставил Дион Кассий; он ценен не только своими подробностями, но и, в частности, дает полезную информацию о древней тактике боя, подчеркивая роль германцев в римском завоевании Британии; в принципе, ничего необычного в последнем нет – и до римлян (например, персы, македоняне), и после (монголы, турки) – вспомните янычар! – Наполеон, англичане (сикхи, гурки, АНЗАК), русские контингенты уже покоренных народов участвовали в покорении других:

«Авл Плавтий, видный сенатор, предпринял поход в Британию в связи с тем, что некий Берик, изгнанный с этого острова в результате смуты, убедил Клавдия послать туда войска. Приняв командование при таких обстоятельствах, Плавтий столкнулся, однако, с трудностями при отправке войск из Галлии, ибо его солдаты стали возмущаться тем, что им предстоит воевать за пределами известного мира. Повиновались они Плавтию лишь после того, как посланный Клавдием Нарцисс, поднявшись на трибунал командующего, попытался обратиться к ним с речью. Разгневанные из-за этого еще больше, чем прежде, они, не дав Нарциссу сказать ни слова, неожиданно прокричали хором известный возглас «Ио, Сатурналия!» (имея в виду, что рабы справляют Сатурналии, переодевшись в одежды господ)[57] и тотчас добровольно и дружно последовали за Плавтием. Итак, с некоторым опозданием из-за этой задержки войска выступили, разделившись на три части, чтобы не встретить такого отпора, который ожидал бы их, если бы вся армия высадилась в одном месте. В море они сначала пришли в замешательство, так как их суда чуть было не развернуло назад, но потом, воодушевленные тем, что вспыхнувший на востоке свет устремился на запад – туда, куда они плыли, войска все же пристали к острову, не встретив при этом никакого противодействия. Видимо, британцы, полагаясь на имевшиеся у них сведения, не ожидали прибытия римлян и поэтому не сосредоточили заранее свои силы. Однако и потом они не стали вступать в открытое сражение, а укрылись в лесах и болотах, надеясь, что римляне только напрасно потратят время и, как это уже было с Юлием Цезарем, так и уплывут ни с чем.

Плавтий, со своей стороны, приложил немало усилий, разыскивая британцев, но когда все же их обнаружил, то одного за другим разбил Каратака и Тогодумна, двух сыновей уже умершего к тому времени царя Кунобеллина (британцы ведь не управляли сами собой, а находились под властью разных царей). После того как оба эти вождя бежали, Плавтий привлек на свою сторону часть добуннов (на территории Глостершира; ими, судя по найденным монетам, правил царь Бодуок. – Е.С.), подвластных катуэлланам. Заключив с ними соглашение и оставив у них гарнизон, он устремился дальше и вышел к какой-то реке (Медуэй в Кенте. – Е.С.). Варвары, считая, что римляне не смогут переправиться через нее без моста, в полной беспечности расположились на противоположном высоком берегу. Однако Плавтий отрядил для переправы германцев, которые умели в полном вооружении легко преодолевать вплавь самые бурные потоки. Внезапно атаковав противника, они не стали целиться в людей, а принялись наносить раны лошадям, которые влекли неприятельские колесницы, из-за чего поднялась такая суматоха, что даже бойцам на колесницах не оставалось пути к спасению. Тогда Плавтий послал на тот берег Веспасиана Флавия (того самого, который получил впоследствии императорскую власть), назначив ему в помощники его брата Сабина. Переправившись через реку каким-то образом, они перебили множество застигнутых врасплох варваров. Впрочем, уцелевшие враги не стали спасаться бегством, но на следующий день снова вступили в бой[58]; и сражение шло с переменным успехом, до тех пор пока Гней Госидий Гета (пропретор, в 42 г. воевал в Мавретании, сменив там Светония Паулина – будущего наместника Британии, победителя Боудикки в 61 г. – Е.С.), который вначале чуть было не угодил в плен, но нанес им сокрушительный удар, одержав столь блистательную победу, что получил за нее триумфальные украшения, несмотря на то что еще не был консулом. После этого британцы отступили к реке Тамесе, в то место, где она впадает в Океан и, разливаясь, образует заболоченное озеро, и без труда переправились через нее, прекрасно зная броды и удобные проходы в этих местах. Римляне же, попытавшиеся их преследовать, потерпели неудачу в этом предприятии. Лишь после того, как германцы снова преодолели реку вплавь, а некоторые другие отряды перешли через нее по мосту немного выше по течению, они одновременно с разных сторон напали на варваров и многих уничтожили, но в ходе опрометчивого преследования остальных неприятелей угодили в непроходимые болота и понесли серьезные потери.

Вскоре после этого погиб Тогодумн, однако британцы не сдались, но, напротив, еще теснее сплотились, чтобы отомстить за него. Это [обстоятельство], как и потери на реке, испугало Плавтия, и он, прекратив дальнейшее наступление, сосредоточился на удержании уже захваченных земель и вызвал Клавдия, ибо имел приказ поступить таким образом, если он встретит особенно упорное сопротивление. На этот случай для похода были загодя приготовлены в большом количестве силы и средства, в том числе и слоны. Получив это известие, Клавдий доверил управление делами внутри страны, включая и командование войсками, Луцию Вителлию, который был его товарищем по консульству (ему он позволил исполнять обязанности консула наравне с самим собой в течение целого полугодия, а сам отправился на войну. Спустившись по реке до Остии, он оттуда проследовал в Массалию, а затем, совершая путь то по суше, то по рекам, прибыл к Океану и, переправившись в Британию, присоединился к легионам, ожидавшим его на берегах Тамесы.

Приняв над ними командование, он перешел через реку, вступил в сражение с варварами, которые при его приближении объединили свои силы, разбил их и взял город Комулодун, столицу Кунобеллина. После этого, приведя к покорности многие племена – одни с помощью мирных переговоров, другие силой, – он был несколько раз провозглашен императором вопреки обычаю предков, согласно которому это звание нельзя получить за одну и ту же войну более одного раза. Разоружив покоренные племена и подчинив их Плавтию, он поставил ему задачу покорить также и остальные области, а сам поспешил обратно в Рим, куда уже отправил со своими зятьями Магном и Силаном (мужем Октавии, дочери Клавдия, впоследствии изгнанного из сената и покончившего с собой. – Е.С.) весть о победе.

Узнав о его свершениях, сенат дал ему почетное прозвище Британика и предоставил право отпраздновать триумф. Сенаторы также приняли решение установить по случаю победы ежегодное празднество и воздвигнуть триумфальные арки – одну в Городе, другую в Галлии, [в том месте,] откуда он отплыл, направляясь в Британию. Такое же почетное имя даровали и его сыну, которого поэтому стали называть просто Британиком. Мессалине же была дарована привилегия пользоваться двуколкой и право занимать на зрелищах то же почетное место в переднем ряду, какое имела в своем время Ливия. Таких вот почестей сенат удостоил членов императорской семьи…

Итак, часть Британии была тогда завоевана, как описано выше. Вслед за тем, когда консулами уже стали Гай Крисп во второй раз и Тит Статилий [44 г.], Клавдий прибыл в Рим, где отсутствовал в течение шести месяцев (из которых в самой Британии он находился всего лишь шестнадцать дней), и справил свой триумф, исполнив при этом и различные установленные обычаем обряды. В частности, он на коленях взошел по ступеням на Капитолий, причем его поддерживали с обеих сторон зятья. Триумфальными украшениями он наградил также и лиц сенаторского звания, сопровождавших его в походе, причем не только бывших консулов [, но и прочих]. Такого рода награду он вообще присуждал очень щедро и по самым незначительным поводам, а Руфрия Поллиона, префекта [преторианской гвардии], он наградил статуей и правом сидеть на особом месте в сенате всякий раз, когда он сопровождал императора на сенатских заседаниях. Чтобы не казалось, будто он вводит какое-то новшество, он заявил, что еще Август поступил таким же образом в отношении некоего Валерия Лигура. Более того, такими же почестями, а вдобавок еще и знаками консульского достоинства он отличил Лакона, который прежде командовал ночной стражей, а в то время был прокуратором Галлий.

Покончив с этими делами, Клавдий устроил празднества по случаю триумфа, приняв для этого некоторые полномочия консула. Празднование проходило одновременно в двух театрах, поэтому во время зрелищ сам он часто отсутствовал и вместо него распоряжались другие лица. Он объявил, что конные заезды будут проведены в таком количестве, сколько можно успеть за день, но состоялось их не более десятка, поскольку в перерывах между заездами устраивались травли медведей и состязались атлеты, а приглашенные из Азии мальчики исполнили пиррический танец. Еще один праздник, также в честь победы, устроили с согласия сената актеры. Так были отмечены успехи в Британии» («Римская история», LX, 19–22 (1–3), 23 (1–6). Эпитома LXIII книги сообщает, что «Плавтий за свое умелое и успешное ведение войны в Британии удостоился от Клавдия похвал и получил овацию… В гладиаторских боях участвовало большое число людей – не только отпущенники из чужеземцев, но и британские пленники. Клавдий очень гордился тем, что использовал в этом виде зрелищ столь огромное множество бойцов» («Римская история», LXIII, 30 (2–3).

Позднеримский историк Евтропий (320–400 гг.) добавляет следующие подробности триумфа и называет имя еще одного участника покорения Британии: «Он (Клавдий. – Е.С.) объявил войну Британии, до которой никто из римлян после Цезаря не добирался, и, победив ее через Гая Сенция и Авла Плавция, мужей знатных и выдающихся, отпраздновал он пышный триумф. Также некие острова, расположенные в Океане за Британией, присоединил он к Римскому государству. Потому и сына своего назвал Британиком. И столь доброжелателен он был в отношении некоторых своих друзей, что во время триумфа знатного мужа Плавция, который совершил много славного во время похода в Британию, сам он шел сзади за его колесницей к Капитолию вместе со всеми зрителями» («Краткая история от основания Рима», VII, 13, 2–4).

Разного рода подробности сообщает Светоний: «Поход он (Клавдий. – Е.С.) совершил только один, да и тот незначительный. Сенат даровал ему триумфальные украшения, но он посчитал их почестью, недостойной императорского величия, и стал искать почетного повода для настоящего триумфа. Остановил свой выбор он на Британии, на которую после Юлия Цезаря никто не посягал и которая в это время волновалась, не получая от римлян своих перебежчиков. Он отплыл туда из Остии, но из-за бурных северо-западных ветров два раза едва не утонул – один раз у берегов Лигурии, другой раз близ Стойхадских островов. Поэтому от Массилии до Гезориака (Булони. – Е.С.) он следовал по суше; а затем, совершив переправу, он за несколько дней подчинил себе часть острова без единого боя или кровопролития, через несколько месяцев после отъезда возвратился в Рим и с великой пышностью отпраздновал триумф. Посмотреть на это зрелище он пригласил в столицу не только наместников провинций, но даже некоторых изгнанников. На крышу своего палатинского дворца он среди остальной вражеской добычи повесил и морской венок рядом с гражданским в знак того, что он пересек и как бы покорил Океан. За его колесницей следовала жена его Мессалина в крытой двуколке, следовали и те, кто в этой войне получил триумфальные украшения, все пешком и в сенаторских тогах – только Марк Красс Фруги, удостоенный этой почести вторично, ехал на разубранном коне в тунике, расшитой пальмовыми ветками… (Позже) на Марсовом поле он дал военное представление, изображавшее взятие и разграбление города, а потом покорение британских царей, и сам распоряжался, сидя в плаще полководца… Из вольноотпущенников особенное внимание он оказывал евнуху Посиду, которого при британском триумфе даже пожаловал почетным копьем, словно воина»[59] («Жизнь двенадцати цезарей», V – «Божественный Клавдий», 17–18, 21, 28).

Из жизнеописания Гальбы (5 г. до н. э. – 69 г. н. э., правил с 68 г.) узнаем еще одну небольшую деталь, касающуюся Британского похода Клавдия: «При известии об убийстве Гая (Калигулы. – Е.С.) многие советовали ему воспользоваться случаем (занять трон. – Е.С.), но он предпочел остаться в стороне. Этим он снискал великое расположение Клавдия, был принят в круг его друзей и достиг такого почета, что из-за его внезапной и тяжкой болезни был отсрочен даже поход в Британию» («Жизнь двенадцати цезарей», VII – «Гальба», 7).

Биография Вителлия (15–69 гг. н. э., правил в 69 г.) сообщает касательно его отца Луция, подтверждая сведения Диона: «При императоре Клавдии он еще два раза был с ним консулом и один раз цензором, а во время его британского похода принимал на себя заботу о государстве» («Жизнь двенадцати цезарей», VII – «Вителлий», 2).

О Веспасиане (9—79 гг. н. э., правил с 69 г.) Светоний также упоминает, добавляя интересные подробности о протекции вольноотпущенника Нарцисса и о том, что Веспасиан участвовал в завоевании Британии с самого начала похода, еще при Плавтии: «В правление Клавдия он по милости Нарцисса был направлен в Германию легатом легиона, а потом переведен в Британию, где участвовал в тридцати боях с неприятелем и покорил два сильных племени, более двадцати городов и смежный с Британией остров Вектис (совр. Уайт. – Е.С.), сражаясь под началом то Авла Плавтия, легата консульского звания, то самого императора Клавдия[60]. За это он получил триумфальные украшения, затем вскоре – два жреческих сана и, наконец, – консульство: в этой должности он был два последних месяца в году. После этого до самого своего проконсульства жил он на покое и в уединении, опасаясь Агриппины, которая была еще в силе при сыне и ненавидела друзей уже умершего Нарцисса» («Жизнь двенадцати цезарей», VIII – «Божественный Веспасиан», 4). От свидетельства Ксифиллина, пересказывавшего несохранившиеся части труда Диона, следует отказаться ввиду того, что сын Веспасиана Тит, хотя и действительно одно время сражался в Британии (об этом позже приведем свидетельство Светония), но не вместе с отцом, ибо в 43 г. ему был всего порядка 4 лет, отчего и не мог совершить то, что ему приписывает пересказчик Диона: «Когда однажды Веспасиан в Британии был окружен варварами и находился на волосок от гибели, его сын Тит в тревоге за отца с удивительной отвагой прорвался сквозь кольцо врагов, а затем преследовал и уничтожил обратившегося в бегство неприятеля» (эпитома LXI книги «Римской истории», 30, 1) – впрочем, никто не утверждает, что Веспасиан действительно не мог тогда подвергнуться подобного рода опасности[61], но, повторим, участие в этом эпизоде Тита из-за его почти младенческого возраста невозможно, что, к сожалению, упускает из внимания Н.С. Широкова, цитируя Диона. Иосиф Флавий (37—100 гг. н. э.) относится к Веспасиану с большим личным уважением (в благодарность за свое спасение им во время Иудейской войны) и, поминая его подвиги в Британии, пишет о нем как о «человеке, выросшем и поседевшим в сражениях… возвратившем Риму потрясенный германцами Запад, подчинившем силой оружия римскому скипетру неведомую до той поры Британию и доставившем, таким образом, отцу[62] Нерона, Клавдию, триумф, не заслуженный им собственными подвигами» («Иудейская война», III, 1, 2). Конкретно Веспасиан командовал II Августовым легионом и частью вспомогательных войск на западе и юго-западе Британии. Вообще за британскую службу он пользовался всеобщим уважением, как сообщает Дион: «Люди ведь были настроены к нему (Веспасиану. – Е.С.) весьма благожелательно, ибо и приобретенная в Британии известность, и слава, пришедшая к нему в связи с нынешней (Иудейской. – Е.С.) войной, и его справедливость, и благоразумие в замыслах – все это склоняло людей к его правлению» («Римская история», LXIV, 8 (3–6).

Тацит передает беседу, состоявшуюся в 47 г. у Клавдия с Луцием Вителлием (отцом будущего императора, упомянутым чуть ранее Светонием) насчет Публия Валерия Азиатика, вдохновителя убийства Калигулы (41 г.), консула 46 г., любовника Поппеи Сабины – матери тезки жены Нерона. Он владел садами Лукулла, на которые позарилась развратная Мессалина – третья жена Клавдия, и потому Азиатик был обречен. Из этого разговора выясняется его участие в покорении Британии: «Но когда Клавдий спросил Вителлия, не оправдать ли им Азиатика, тот, упомянув об их давней дружбе, о том, как они оба окружали мать принцепса Антонию своими заботами, перечислив даже заслуги Азиатика перед Римской державою и указав на его участие в последнем походе против британцев и еще кое-что другое, что, казалось, должно было бы привлечь к нему милосердие, кончил тем, что предложил предоставить ему самому избрать для себя род смерти, и Клавдий подтвердил дарование ему этой милости. Немногим друзьям, убеждавшим его тихо угаснуть, воздерживаясь от пищи, Азиатик ответил, что отказывается от оказанного ему принцепсом благодеяния; проделав обычные гимнастические упражнения, обмыв тело и весело пообедав, он напоследок сказал, что для него было гораздо почетнее погибнуть от коварства Тиберия или от вспышки ярости Гая Цезаря, чем из-за того, что его оболгали женщина и мерзостный рот Вителлия, и затем вскрыл себе вены, осмотрев, однако, до этого свой погребальный костер и приказав перенести его на другое место, дабы от его жара не пострадала густая листва деревьев: таково было его самообладание в последние мгновения перед концом» («Анналы», XI, 3).

Завершая сбор крупиц сведений античных авторов о завоевании Британии, вновь следует возвратиться к Диону, который отметил одну важную деталь, повествуя об антиримском восстании Боудикки 60–61 гг. н. э., что «поводом… к войне стала конфискация тех денежных сумм, которые еще Клавдий ссудил вождям британцев, и теперь их надлежало, как утверждал Дециан Кат, прокуратор острова, вернуть назад. Поэтому-то они и подняли восстание» («Римская история», LXII, 2, 1). Хотелось бы знать об этом больше; можно предположить, что ссуда, судя по римскому обычаю закабаления новых территорий, была небеспроцентной, да и Кат «прославился» серьезным выколачиванием недоимок; доказательства можно извлечь из следующего за этим сообщения о том, что «Сенека в расчете на хорошую прибыль одолжил островитянам по их просьбе десять миллионов [денариев], а потом потребовал сразу всю эту сумму и прибег к насильственным мерам для взыскания долга» («Римская история», LXII, 2, 1). Следует обратить серьезное внимание на слова, что наш философ-моралист одолжил бриттам деньги «в расчете на хорошую прибыль». Это характерно для превращения римлянами Британии в очередную дойную корову, оно объясняет и цель захвата, и отчаянное сопротивление захватчикам, последовавшее за завоеванием.

Интересен дошедший до нашего времени памятник победе Клавдия над Британией, причем искать его надо совсем не в тех частях света, где ожидалось бы: он находится не в Британии и не в Риме, а на западе Малой Азии (ныне – Турция), в археологическом музее древнего города Афродисиас. Последний вообще славился своей скульптурной школой, равной пергамской (с ее алтарем Зевса) и родосской (из ныне существующих памятников можно вспомнить знаменитейшие статуи Лаокоона, казнь Дирки и Нику Самофракийскую). И вот там доныне стоит мраморный Севастион – украшенный трехэтажными портиками священный путь, ведущий к храму Афродиты (легендарной прародительницы Юлия Цезаря) и всех императоров его рода (Августа, Тиберия, Клавдия и Нерона, трое последних этот грандиозный памятник и возводили). Разумеется, он был чрезвычайно роскошно украшен статуями и барельефами, прославлявшими культы их личностей и даже культы без личностей, как это чаще бывает. Статуи и 80 обнаруженных при раскопках барельефов (из общего числа 200!) перенесены для сохранности в специально оборудованный при раскопках музей (на Севастионе установлены копии). И вот на одном из них изображен император Клавдий, все одеяние которого составляют шлем, плащ и перевязь (и более ничего). В левой руке он держит круглый щит, а правой замахивается – очевидно, мечом, ныне утраченным – на полулежащую у его ног Британию. Левой рукой, на которой она возлежит, она пытается прикрыть наготу своей левой груди, в то время как правая грудь совсем открыта, а правая рука – протянута к Клавдию в мольбе о пощаде. Лик ее скорбен (у Клавдия, правда, не лучше, словно он только что ел лимон), волосы распущены, тело облачено в тунику. Под барельефом красуется греческая подпись, не оставляющая сомнения в том, какие персонажи изображены, – ΤΙΒΕΡΙΟΣ ΚΛΑΥΔΙΟΣ ΚΑΙΣΑΡ и ΒΡΕΤΑΝΝΙΑ.

Есть там еще один интересный барельеф, косвенно отражающий ту же тему: Клавдий – повелитель Земли и Моря (достаточно вспомнить славословия ему, приведенные выше, по поводу овладения Океаном). Император наг, стоит, широко расставив ноги, одной из них попирая сушу, другой – воду, которые персонифицированы соответственно одетой женщиной, которая протягивает ему наполненный всяческими плодами рог изобилия, и нагой русалкой-тритонидой с шикарной прической, протягивающей Клавдию руль корабля. Обе богини коленопреклоненны (если можно говорить о коленях у русалки, ну там роль ног выполняет столь же преклоненный раздвоенный хвост), и по этой причине император вдвое выше их. Вздымающийся за фигурой полукругом плащ изваян не просто так, в нем можно увидеть прообраз византийской мандорлы – круга божественного света, в который иногда включаются Христос или Богоматерь. Считается, что подобное изображение Клавдия, да вдобавок с присутствующими богиньками, – это образ вселенского спасителя, божественного защитника. Но лик его при этом, увы, все столь же кислый. Как и на барельефе с Агриппиной, его четвертой – и последней женой, но там хоть понятно, что от супруги ему нечего ждать чего-то хорошего, разве что знаменитых отравленных грибов.

Итак, можно четко датировать начало завоевания и довольно успешный первый его этап, завершившийся слоновьим триумфом Клавдия. Ввиду утраты части труда Тацита, который продолжает свое повествование с 47 г., обычно эта дата и указывается как окончание завоевания Британии Клавдием. Иногда – 45 г. В обоих случаях это неоправданно, и можно лишь условно говорить о некоей первой фазе завоевания, ибо дальнейшая история Британии даже в ближайшие годы, описанная Тацитом, представляет нам лишь череду военных кампаний римлян, то завоевательных, то карательных по отношению к уже, казалось бы, завоеванным землям. Не говоря уж о восстаниях Каратака, Боудикки, тяжелом поражении при Адриане, приведшем к созданию знаменитого вала… Общая картина между 43 и 47 гг. еле-еле вырисовывается. «Легкой прогулки» у римлян явно не получилось, Дион Кассий упоминает (см. выше) о боевых действиях Веспасиана и захвате им острова Уайт. Его противниками в 44–45 гг. выступили дуротриги. Долгое и упорное сопротивление римлянам при их движении на запад оказала большая (площадью 45 акров) и сильная крепость в Дорсете, известная ныне как Мэйден Касл, но в конце концов пала и она. Как и другая мощная крепость – Ход Хилл. Грозным очагом сопротивления стал остров Англси (Мона) – гнездо друидов, тем более опасное, что, как было показано в первой главе, именно эти могущественные жрецы были в состоянии объединить враждебные друг другу племена бриттов против римлян. Другой вопрос – почему все же не смогли и дождались кровавого прихода римлян в 60 г., но об этом – позже. К 47 г. римляне прошли до реки Северн на западе и Трента в центре; они вышли на линию Северный Уэльс – Хамбер, где им оказали сильное сопротивление горные племена, в то время как многие жители юго-востока предпочли массово эмигрировать в Ирландию. Особенно упорно сражались валлийцы (силуры и ордовики) под началом сына Кунобелина Каратака, иначе – Карадока. Появление его в Уэльсе было обусловлено, конечно, тем, что лишь там он мог найти себе верное войско: на юго-востоке часть царьков поддержали римлян, а среди многих тамошних племен жесткая завоевательная политика предков Каратака не могла не оставить черной памяти, так что они вряд ли бы поддержали его. Кроме того, сам по себе гористый Уэльс был природной крепостью, о которую, как свидетельствует история, веками разбивались усилия самых разных завоевателей – римлян, англосаксов, нормандцев… Так мы снова входим в период «писаной истории», предоставляя слово Тациту. Но перед этим отметим, что далеко не все бритты предпочли смерть, эмиграцию или партизанские действия. Многие, что называется, нюхнули римской жизни, смогли сговориться с завоевателями, а те, в свою очередь, проводили активную политику романизации – практически с самого что ни на есть начала. Лондонский акведук, снабжавший город питьевой водой, распределявшейся затем по трубам, например, датировался 43 г. Удачное расположение города на важной речной артерии было мгновенно оценено и купцами, и администраторами; немедленно из Лондиниума, как из центра паутины, пошли расходиться по подвластной части Британии знаменитые римские дороги – истинные артерии государства. Главные вели в два других больших города – Камулодунум и Веруламиум. Один из «милевых камней», отмечавших расстояния от этого города, был обнаружен во время разборки руин храма Святого Свитина, уничтоженного фашистскими бомбардировками, теперь он известен как Лондонский камень. Город на Темзе все больше становился торговым центром провинции, хотя административным оставалась прежняя столица Кассивеллауна – Камулодунум; правда, прокуратор Классициан, назначенный в 61 г., умер и был похоронен уже в Лондиниуме, что свидетельствует о постепенном «переползании» туда управленческого аппарата, да и местная надпись второй половины I в. свидетельствует о местопребывании в Лондиниуме совета провинции. Самый первый форум, уничтоженный потом Боудиккой, располагался на месте нынешнего Лиденхоллского рынка. Расцветали и прочие города. К 50 г. Веруламиум, один из прежних бриттских «оппидов», настолько разросся, приняв в свои недра колонистов, купцов и т. п., что получил право римского муниципия, что означало самоуправление и предоставление его жителям римского гражданства – еще не обесцененного Каракаллой. К этому же времени относится начало освоения – вернее, окультуривания – римлянами термальных источников в Сулии, ныне известном как Бат (а ведь Bath означает по-английски не что иное, как баню!). Высшие классы, и прежде не чуждые римского духа и имперской роскоши, немедленно стали коллаборационистами, и Британия начала покрываться сетью грубых подобий римских вилл, которыми властвовали местные «господа» под сенью римского орла. Клавдий инициировал появление верных себе «королей-клиентов» на подвластных и приграничных территориях – так, бывшим королевством Верики на юге овладел некий верный римлянам иценский вождь Когидубн, он же Когидумн (пожалованный римским гражданством и титулом «Царь и легат Августа в Британии», принявший смешанное римско-британское имя Тиберий Клавдий Когидумн, выстроивший в своей столице (Чичестере) храм Нептуна и Минервы, где предписал молиться о здравии и спасении императорского дома[63], и отстроивший себе в Фишборне шикарный дворец[64]), ицены с территории совр. Норфолка получили статус «союзников», королева бригантов Картимандуя гарантировала завоевателям помощь в отражении атак с севера (о них всех скоро поведает Тацит). Подчеркнем еще раз, что все это произошло всего через 7 лет после высадки Плавтия.

Прекрасные администраторы, римляне тут же привнесли этот свой талант на прежде девственную от засилья бюрократии британскую почву, причем опять же создавая штаты управленцев, активно пользовались коллаборационистами из местных. Племена реформировались в своего рода общины (civitates), знать которых формировала управленческий совет и органы местного самоуправления. Во главе новой провинции стоял пропретор – императорский наместник, первым из которых стал победоносный Плавтий; довольно большими полномочиями обладал прокуратор Британии (procurator provinciae, можно сказать, военно-финансовый секретарь), непосредственно подотчетный лишь императору и надзиравший за множеством важных для Рима вещей – переходом земель по вынужденным завещаниям и открытым конфискациям, действиями монополий, военных, судей, политикой местных вождей и др.

Заподозрить в римском завоевании лишь некую цивилизаторскую миссию было бы крайне смехотворно: как любая захваченная территория во все времена, Британия была обречена стать «дойной коровой». К 47 г. на государственном уровне были налажены добыча и вывоз полезных ископаемых, в первую очередь, естественно, металлов (пример – госконтроль на серебряных рудниках Мендипса, где серебро добывалось из залежей среброносного свинца). Все в том же году, как рассказывает Тацит (см. ниже), начались активные вылазки непокорных бриттов на территорию Римской Британии и ее сателлитов, в ответ новый наместник Осторий Скапула пошел на такую меру, как разоружение бриттов. Поскольку в категорию неблагонадежных попали все местные обитатели без исключения – включая т. н. союзников, это вызвало у местных друзей Рима серьезные вопросы, приведшие к недовольству. Восстали ицены – и были разбиты. К 49 г. XX легион (впоследствии – Валериев Победоносный) был выведен из Камулодунума – нужны были силы для решающего удара на запад, по Каратаку – и заменен отслужившими свое ветеранами – таким способом римское правительство планировало усилить свое влияние в провинции, превратив ее столицу (отныне именовавшейся «Клавдиевой победной колонией») в центр императорского культа (умершие благочестивые императоры объявлялись божествами, чье чествование сопровождалось возведением им храмов, назначением жрецов и жриц, установлением различных празднеств, совершением жертвоприношений и т. п., что якобы консолидировало общество – в общем, почти то же, что сейчас у нас, с одной небольшой, но важной разницей – до упадка империи только калигулы и домицианы объявляли себя богами при жизни), и кроме того, на случай мятежа ветераны были бы более действенной силой, нежели рядовые легионеры[65]. Дополнительный импульс им давало осознание владения землей, которой их наделило правительство, – каждый получал 50 югеров, что равняется 12,59 га. До наших дней оттуда дошли два уникальных памятника – сильно поврежденный 40-летнего дупликария (воина на двойном жалованье) Первой алы галло-фракийцев Лонгина, сына Сдапецематига из Сардики (совр. Софии), который невозможно датировать, и захоронение центуриона Марка Фавония Фацилиса, поставленное его вольноотпущенниками Верекундом и Новицием примерно в 50–60 гг. Сохранилась не только его статуя, изображающая воина с непокрытой головой, но в доспехах, с мечом и кинжалом на поясе, и держащего в руках виноградную палку (витис) – символ власти центуриона, которой он колотил своих подчиненных; сохранилась сама урна с его прахом и вотивная чаша. По всем признакам, захоронение было совершено еще до восстания Боудикки (некоторые исследователи, например Н. Филдс, полагают, что полученное памятником повреждение, от которого он раскололся надвое, было нанесено повстанцами Боудикки). Забегая немного вперед, отметим, что также до 60–61 гг. явно были выстроены храм почившего в 54 г. Клавдия, курия, театр, проведен акведук, вымощены дороги, выстроены дома в средиземноморском стиле, устроены мастерские, гончарные печи и т. д. А вот укрепления, разрушенные при взятии города в 43 г., отстроить как раз не успели… К сожалению. Но об этом – в соответствующем месте.

Теперь же обратимся к Тациту. Уже было отмечено, что часть его «Анналов» утрачена, однако в жизнеописании своего тестя Агриколы он дает кое-какую интересную информацию по интересующим нас вопросам: здесь и оценка британской политики Цезаря и его преемников, а также деятельность римских правителей Британии (в цитируемом отрывке – до восстания Боудикки). Подчеркнем особо, что информация Тацита заслуживает тем больше доверия (по сравнению с Дионом, например, которому мы в дальнейшем будем несомненно предпочитать Тацита), что он мог получить ее практически из первых рук – своего тестя, римского наместника Британии, начавшего свою военную службу на острове еще при наместнике Светонии Паулине, разбившем Боудикку:

«Итак, первым римлянином, вступившим с войском на землю Британии, был божественный Юлий, и хотя, выиграв сражение, он устрашил ее обитателей и захватил побережье, все же в нем следует видеть не столько завоевателя этой страны, сколько того, кто указал на нее потомкам. Затем последовали гражданские войны, когда вожди партий подняли оружие на республику, и о Британии, даже после установления мира, надолго забыли: божественный Август называл это государственной мудростью, Тиберий – наказом Августа. Хорошо известно, что о вторжении в Британию помышлял Гай Цезарь (т. е. Калигула. – Е.С.), и такая попытка была бы предпринята, если бы не его легко воспламеняющаяся и так же быстро остывающая душа и оказавшиеся бесплодными огромные приготовления против Германии. Божественный Клавдий задумал и осуществил повторное завоевание этого острова: он переправил туда легионы и вспомогательные войска и привлек к участию в походе Веспасиана, что положило начало будущему его возвышению: были покорены народы, пленены цари и всесильным роком впервые замечен Веспасиан.

Первым правителем Британии был назначен бывший консул Авл Плавтий; непосредственно за ним ту же должность занял Осторий Скапула, оба – выдающиеся военачальники; ближайшая к нам часть Британии, претерпев преобразования в управлении, в конце концов стала римской провинцией, и в ней была основана колония ветеранов. Некоторые племена были отданы в подчинение царю Когидумну (еще на нашей памяти он хранил безупречную верность по отношению к нам) в силу древнего и давно усвоенного римским народом обыкновения – иметь и царей орудиями порабощения. В дальнейшем Дидий Галл удержал завоеванное предшественниками и продвинул вперед весьма небольшое число укреплений, рассчитывая снискать себе похвалу за выполнение большего, чем требовалось его обязанностями. Преемником Дидия стал умерший в том же году Вераний. Далее здесь в течение двух лет кряду успешно действовал Светоний Паулин, покоривший несколько племен и усиливший укрепления; понадеявшись на них и напав на остров Мону, откуда оказывалась помощь еще не укрощенным народам, он тем самым создал в своем тылу благоприятную обстановку для мятежа» («Жизнеописание Юлия Агриколы», 13–14).

Далее – подробный рассказ Тацита из «Анналов» о деятельности римского пропретора Остория и борьбе Каратака (параллельный рассказ Диона Кассия практически не сохранился, за исключением одного фрагмента).

«Назначенный пропретором Британии (вместо Плавтия. – Е.С.) Публий Осторий нашел ее охваченною брожением, ибо враги, сочтя, что новый военачальник, не ознакомившись со своим войском и ввиду наступившей зимы, не решится противодействовать им, с тем большей дерзостью вторглись в пределы наших союзников. Но Осторий, хорошо зная, что страх или самоуверенность в неприятеле порождаются успешностью или неудачею первых боевых действий, незамедлительно устремляется во главе легковооруженных когорт на противника; истребив оказавших сопротивление и преследуя разбежавшихся, дабы они снова не собрались вместе и ненадежный мир не угрожал постоянными осложнениями полководцу и воинам, он решает отобрать оружие у подозрительных и, разбив лагерь, держать в узде область между реками Авоною и Сабриной. Первым воспротивилось сдаче оружия сильное племя иценов, не испытавшее разгрома на поле битвы, ибо оно добровольно заключило с нами союз. По их наущению обитавшие по соседству народы, задумав сразиться с нами, избрали местом расположения своего войска огороженное земляной насыпью поле с настолько узким проходом в него, что он был недоступен для нашей конницы. Римский военачальник, невзирая на то что вел за собою лишь отряды союзников и не имел при себе основных сил легионов, подступает к вражеским укреплениям с намерением овладеть ими и, расставив когорты для приступа, велит и всадникам изготовиться к бою в пешем строю. Затем по данному знаку его воины преодолевают насыпь и приводят в смятение неприятеля, стесненного своими же заграждениями. Понимая, что их ждет заслуженное возмездие за мятеж, и так как пути к бегству были для них отрезаны, они свершили тут много доблестных и славных деяний. В этой битве сын легата Марк Осторий заслужил боевое отличие за спасение римского гражданина»[66] («Анналы», XII, 31).

В Кембриджшире археологами раскопано бриттское укрепление близ Стоуниэ Кэмп, и Н. Филдс допускает, что оно могло быть тем самым, что со своими легковооруженными воинами штурмовал Скапула в 47 г. Там обнаружена не только иценская монета, но и в большом числе человеческие останки со следами рубящих ударов на костях, и в том числе размозженные детские черепа – страшные свидетели жестокой бойни. Так усмиряли иценов!

«Поражение иценов образумило тех, кто колебался между войною и миром, и Осторий повел войско на декангов. Были опустошены их поля, захвачена повсюду добыча, но враги так и не решились на битву, а сели и пытались порою исподтишка нападать на наш походный порядок, то их коварство не оставалось без наказания. И наши уже приблизились к морю, омывающему остров Гибернию (Ирландию. – Е.С.), когда вспыхнувшие у бригантов раздоры принудили римского полководца повернуть вспять, ибо он твердо решил не предпринимать новых завоеваний, пока не закреплены старые. Бригантов удалось усмирить, истребив небольшое число взявшихся за оружие и даровав прощение остальным; но ни строгостью, ни снисходительностью нельзя было удержать от открытых военных действий племя силуров, и для его подавления нужно было располагать находящимся поблизости укрепленным лагерем. Стремясь возможно скорее достигнуть этого, Осторий под прикрытием значительного отряда ветеранов выводит на захваченные им земли колонию в Камулодун, чтобы создать оплот против мятежников и внушить союзникам покорность законам» («Анналы», XII, 32). Кроме того, считается, что знаменитый Фосс Уэй, дословно – путь земляного рва (или ям), дорога, идущая меж римских фортов от Бристоля до Хамбера, – плод трудов Остория. Впрочем, эти форты с гарнизонами по 500 человек были неплохи для несения спокойной пограничной службы, но противостоять потоку повстанцев с Уэльса, а тем более остановить его, оказались явно не в силах. Поэтому уже после открытия военных действий линия была усилена рядом мощных крепостей, таких как Глостер (построена ок. 50 г. н. э. для размещения в ней целого легиона – II) и Линкольн, позволивших частично парализовать активность Каратака, перенаправив ее в северную часть Уэльса.

Дело в том, что довольно успешные походы римского правителя против отдельных племен или их союзов и создание им «засечной линии» привели в итоге к консолидации бриттского сопротивления вокруг потомка Кассивеллауна – Каратака, которому и Тацит отдает должное в рассказе о его сопротивлении: «Затем был предпринят поход против силуров, чью воинственность поддерживали надежды на силы Каратака, которого выдвинули многочисленные, не завершившиеся нашей победою битвы и столь же многочисленные успехи в действиях против нас, так что он затмил своей славою остальных полководцев Британии. Превосходя нас в том, что вследствие пересеченности местности мог использовать ее в своих целях, но уступая нам в силе войска, Каратак переносит войну в страну ордовиков и, соединившись с теми, кто страшился установления мира с нами, готовится дать решительное сражение, избрав для него место, подход к которому и отступление от которого, равно как и все прочее, были неудобны для нас и выгодны для его воинов: с одной стороны его прикрывали крутые горы, а где, продвигаясь по более отлогому склону, на них можно было взобраться, там он навалил камни наподобие вала; с другой стороны перед нами протекала река с ненадежным руслом и за укреплениями стояли толпы вооруженных врагов.

К тому же вожди племен обходили своих с увещаниями, укрепляли их дух, стремясь рассеять в них страх и воспламенить их надеждою и боевым пылом; сам Каратак носился взад и вперед, провозглашая, что этот день, эта битва положат начало либо отвоеванию ими свободы, либо вечному рабству; при этом он называл имена предков, изгнавших диктатора Цезаря, тех, чья доблесть избавила их от римского топора и от податей и сохранила им неоскверненными тела их жен и детей. И когда он говорил это и подобное этому, толпа отвечала ему криками одобрения и каждый клялся верой своих отцов, что ни копья, ни раны не заставят его отступить.

Это воодушевление в стане врага смутило римского военачальника; вместе с тем его страшили и преграждавшая ему путь река, и вновь возведенное неприятелем укрепление, и нависавшие над головой горы – все это, казавшееся ему грозным препятствием и обороняемое многочисленными защитниками. Но римские воины рвались в бой: они кричали, что доблесть все преодолевает; им вторили префекты и трибуны, укрепляя в войске боевую решимость. Тогда Осторий, определив на глаз, что действительно неприступно и где можно пройти, ведет за собою воодушевленных отвагой воинов и без труда переправляется через реку (исходя из этого, Р. Коллингвуд предполагает, что римский полководец разделил свои войска на несколько штурмовых колонн. – Е.С.). Когда наши подошли к валу и пока бой велся при помощи метательных копий и стрел, наши потери ранеными и убитыми превышали потери врага; но, после того как, построившись черепахою, они раскидали кое-как сложенные и лишенные связи каменные завалы и разгорелась рукопашная схватка в равных условиях, варвары начали отступать на горные кручи. Но и туда устремились наши застрельщики и тяжеловооруженные воины, одни – осыпая противника стрелами, другие – наступая сомкнутым строем, между тем как ряды британцев, не прикрытых ни панцирями, ни шлемами, пришли в расстройство; если они оказывали сопротивление воинам вспомогательных войск, их разили мечи и дротики легионеров; а если оборачивались к легионерам, их поражали обоюдоострые мечи и копья воинов вспомогательных войск. Победа была полной; наши взяли в плен жену и дочь Каратака и принудили его братьев сдаться на милость победителя.

Сам Каратак бежал к царице бригантов, по имени Картимандуя, рассчитывая найти у нее пристанище, но, так как поверженный беззащитен, он был закован в цепи и выдан победителям. Это произошло на девятый год после начала войны в Британии[67]. Отсюда молва о нем, перекинувшись на острова и распространившись в ближних провинциях, достигла также Италии, и здесь все хотели увидеть того, кто в течение стольких лет презирал наше могущество. Имя Каратака не оставалось безвестным и в Риме; и Цезарь (т. е. Клавдий. – Е.С.), превознося свой успех, тем самым возвеличил славу побежденного. Итак, созвали народ, словно его ожидало чрезвычайное зрелище: преторианские когорты в полном вооружении стояли на поле, простиравшемся перед их лагерем. Сначала провели клиентов царя, потом пронесли фалеры и ожерелья, добытые им в войнах с другими народами, затем показали его братьев, жену и дочь, и наконец его самого. Униженными были внушенные страхом мольбы всех остальных, но Каратак не взывал к милосердию ни опущенным взором, ни речами, но, когда подошел к трибуналу и встал подле него, сказал так:

“Если б я был, пока мне сопутствовала удача, столь же умерен в своих притязаниях, как знатен и взыскан судьбою, я бы прибыл в ваш город скорее в качестве друга, чем пленника, и ты бы, Цезарь, не погнушался заключить мир и союз с потомком прославленных предков и повелителем многих народов. И если мой нынешний жребий для меня унизителен, то тебе, напротив, он прибавил величия. У меня были кони, воины, оружие, власть; нужно ли удивляться, что всего этого я лишился не по своей воле? Если вы хотите всеми повелевать, то следует ли из этого, что все обязаны безропотно становиться рабами? Если бы я беспрекословно и сразу отдался под твою руку, то и моя участь не обрела бы известности и ты не обрел бы новой славы победою надо мной. Моя казнь вскоре будет забыта, но, если ты оставишь мне жизнь, я навеки стану примером твоего милосердия”. В ответ на это Цезарь даровал прощение и Каратаку, и его жене, и братьям. После того как с них сняли оковы, они те же хвалы и выражения благодарности, с какими перед тем обратились к принцепсу, воздали и Агриппине, которую увидели невдалеке на другой трибуне. Пребывание женщины перед строем римского войска было, конечно, новшеством и не отвечало обычаям древних, но сама Агриппина не упускала возможности показать, что она правит вместе с супругом, разделяя с ним добытую ее предками власть. Созванные затем сенаторы произнесли много высокопарных речей о захвате в плен Каратака, утверждая, что это событие не менее достославно, чем пленение Публием Сципионом Сифака, или Луцием Павлом Персея, или другими полководцами прочих царей, представших в оковах перед римским народом. Осторию определяются триумфальные отличия» («Анналы», XII, 33–38).

Как видим, передаваемая Тацитом речь пленного вождя местами не просто свободна, но даже дерзка. Можно предполагать, что, поскольку она была произнесена в Риме, да еще при стольких свидетелях, в ней есть больше исторического зерна, чем при иных подобных случаях (к вопросу аутентичности подобных речей следует вернуться позже, касаясь, например, патетического выступления Боудикки перед соплеменниками, «воспроизведенного» Дионом Кассием). Эта черта Каратака отражена в одном историческом анекдоте (в хорошем, подлинном смысле этого слова – как забавном или поучительном действительном случае или употребленном к месту изречении), существующем в двух вариантах: один – из эпитомы сочинения Диона[68], другой – более объемный, подчеркивающий заодно, что семья Каратака жила вместе с ним в Риме: «Предводитель британцев Каратак был взят в плен и отправлен в Рим. Его судил Клавдий, одетый в хламиду и восседающий на трибунале; тот, однако, получил помилование и жил в Италии со своей женой и детьми. Осматривая однажды Город и дивясь его размерам и великолепию зданий, он воскликнул: “Как вы, обладая столь огромными богатствами, можете зариться еще и на наши лачуги?”» (Petr. Patr. Exc. Vat. 42, p. 208 sq. Mai. = p. 191, 12–19 Dind.).

Сведений о его дальнейшей судьбе не сохранилось, ясно одно: он навсегда выбыл из игры, хотя события на его родине продолжали развиваться все более бурно и все менее благоприятно для римлян, так что, надо полагать, были б у него возможность и/или желание вернуться и возглавить сопротивление, он бы это сделал. Интересно, что память о нем не угасла на протяжении всех последующих веков. В более древние времена он был своеобразным мистическим героем валлийских сказаний под именем Карадога, сына короля Брана Благословенного и племянника исторического Кассивеллауна (который на самом деле приходится ему прадедом или прапрадедом). А в I Мировую войну один из английских легких крейсеров типа «Каледон» получил имя в его честь – в форме «Карадок» (служил в 1917–1946 гг., приняв участие в обеих Мировых войнах). Что интересно, он активно участвовал в интервенции против Советской России: на его счету – позорнейшее для нашего флота и руководства пленение на Балтике двух эсминцев – «Спартак» (с «красным адмиралом» Ф.Ф. Раскольниковым на борту) и «Автроил», на Черном море – обстрелы Каффской бухты, Феодосии, Николаева, Очакова, а на Азовском – боевые действия против махновцев.

Археология, как всегда, добавляет очень важные и живые детали к описываемым событиям времен Каратака: семьи белгских беженцев скрывались от римлян на западе Британии, доказательством чего стали многочисленные бытовые предметы, извлеченные из торфяника Ллин-Керриг-Бах, а также железная подставка для дров из Кейпел-Гармона и пивная кружка из Траусфинидда. Баснословная средневековая валлийская традиция приписала происхождение династии своих королей от рода Кассивеллауна, что, кстати, вполне можно связать с пребыванием там Каратака.

Однако пленение Каратака вовсе не означало прекращения бриттского сопротивления, даже наоборот: самоуспокоенность римлян, беспристрастно зафиксированная Тацитом, привела к ряду тяжелых и позорных поражений, в т. ч. – целого легиона; римляне с трудом удержали ситуацию под контролем, им даже пришлось спасать царицу-коллаборационистку, выдавшую им Каратака. Положение в начале этого этапа противостояния усугубило распыление сил II легиона, продолжавшего возводить форты и застигнутого врагом. Изложение событий 52–58 гг. н. э. у Тацита выглядит следующим образом:

«Его (Остория. – Е.С.) до этого успешные действия сменяются в дальнейшем частичными неудачами, то ли потому, что после устранения Каратака наши сочли, что война окончена, и повели ее не в полную силу, то ли потому, что, скорбя об утрате такого царя, враги возгорелись жаждою мщения. Они окружают префекта лагеря, оставленного вместе с когортами легионов для возведения крепостей на земле силуров. И если бы из ближних укреплений не отправили с известием об этом гонцов и осажденным не пришли спешно на выручку, они были бы полностью истреблены. Тем не менее в этих боях пали префект, восемь центурионов и наиболее отважные из рядовых воинов. Немного спустя неприятель снова разгромил наших, занимавшихся заготовкою продовольствия и фуража, и высланные для их поддержки отряды вспомогательной конницы.

Тогда Осторий бросил на помощь когорты легковооруженных, но и это не остановило бы бегства, если бы не вступили в бой легионы. Их мощь уравняла положение сражающихся сторон, и вскоре наши стали брать верх. Враги, понеся незначительные потери, ибо день был уже на исходе, бежали. С той поры следовали одна за другою бесконечные, чаще похожие на грабительские, набеги, стычки то среди горных лесов, то среди топей, куда кого приводили случай или отвага, опрометчивая попытка или продуманный замысел, жажда мщения или поиски добычи, по приказанию, а иной раз и без ведома военачальников. В этих схватках силуры дрались с невиданным дотоле упорством, ибо их распаляла распространившаяся молва о словах римского полководца, заявившего во всеуслышание, что, подобно тому как некогда было частью истреблено, частью переправлено в Галлию племя сугамбров, так должно искоренить даже самое имя силуров. Захватив врасплох две когорты вспомогательных войск, неосторожно увлекшихся грабежом из-за жадности начальствовавших над ними префектов, враги принялись щедро распределять трофеи и пленных и подстрекать другие народы к возмущению против нас; и случилось так, что именно в эти дни, не выдержав бремени тяжких забот, умер Осторий; его кончина немало обрадовала врагов, считавших, что, если это отнюдь не заслуживавший презрения полководец и не был умерщвлен в битве, его все же умертвила война.

Узнав о смерти легата, Цезарь, чтобы не оставлять провинцию без правителя, назначил вместо него Авла Дидия. Прибыв со всей возможной поспешностью, тот, однако, застал там тревожное положение, ибо, пока он находился в пути, враги нанесли поражение легиону, которым начальствовал Манлий Валент; молву об этом событии они всячески раздували, чтобы устрашить прибывающего к ним римского полководца, а он, в свою очередь, преувеличил дошедшие до него слухи, чтобы снискать себе большую славу, если ему удастся положить конец беспорядкам, и большую снисходительность, если они затянутся. Этот урон причинили нам те же силуры, и они наседали на нас во многих местах, пока не были рассеяны стремительным наступлением Дидия. После пленения Каратака наиболее сведущим в военном деле среди врагов был Венуций из племени бригантов, о чем я упоминал выше (в не дошедшей части «Анналов». – Е.С.), долгое время хранивший нам верность и поддерживаемый римским оружием, пока он состоял в браке с царицею Картимандуей, но после происшедшего между ними разрыва, а затем и войны ставший проявлять враждебность и в отношении нас. Впрочем, вначале борьба шла лишь между ними самими, и Картимандуя, прибегнув к хитрости, захватила брата и родственников Венуция. Это особенно распалило ее врагов, считавших бесчестьем подчиняться владычеству женщины, и отборные воины с их стороны предпринимают нападение на царский дворец. Мы предвидели это заранее, и высланные на помощь царице когорты вступили в ожесточенный бой с неприятелем, протекавший вначале с переменным успехом, но в конце концов увенчавшийся нашей победой. С таким же успехом сразился и легион, которым начальствовал Цезий Назика; и вообще, обремененный преклонным возрастом и осыпанный почетными наградами, Дидий полагал достаточным сдерживать неприятеля, действуя через своих подчиненных. Хотя сообщенное мною было выполнено в течение нескольких лет и двумя пропреторами, я объединил их деяния вместе, дабы, отдаленные друг от друга, они не подверглись незаслуженному забвению» («Анналы», XII, 38–40).

Переходя к описанию восстания Боудикки, Тацит дает еще некоторые сведения, предшествовавшие ему: «В консульство Цезенния Пета и Петрония Турпилиана (61 г. н. э. – Е.С.) нам пришлось понести в Британии тяжелое поражение; Авл Дидий, как я упоминал выше, сохранил в ней только старые приобретения, а его преемник Вераний, незначительными набегами разорявший силуров, умер, не успев расширить военные действия; пользуясь при жизни славою мужа строгих нравственных правил, он выказал себя в завещании суетным честолюбцем: расточив Нерону обильную лесть, он заявлял, что окончательно подчинил бы его власти эту провинцию, доведись ему прожить еще хотя бы два года» («Анналы», XIV, 29).

Восстание королевы иценов Боудикки (в латинизированной форме – Боадицеи) – несомненно, одна из самых ярких страниц британской истории, несмотря на его относительную краткость[69] и печальный конец. Массовый взрыв народного недовольства имел несколько причин, из которых, в принципе, каждая могла бы «сыграть» и по отдельности, а раз уж так сложились обстоятельства… По крайней мере, недальновидность и виновность римлян в некоторых позициях налицо, хотя кое-что было ими сделано из благих (для них) целей.

Персональная вина лежит на новом наместнике, Светонии Паулине, и прокураторе Кате Дециане. Первый, заняв пост, решил, как салтыковский медведь на воеводстве, «отменных кровопролитиев» учинить. Впрочем, именно этого от него и ожидали. Это был опытнейший заслуженный воин, прославившийся своими действиями в Мавретании, особенно когда он провел свои войска через Атласские горы далеко в Сахару[70], т. е. он имел опыт войны в горах, который как раз был необходим для покорения Уэльса и выхода к Ирландскому морю. Н. Филдс предполагает, что некогда он командовал XIV легионом и, возможно, на момент своего назначения британским наместником уже служил на острове. Как отмечает Тацит, «далее здесь (в Британии. – Е.С.) в течение двух лет кряду успешно действовал Светоний Паулин, покоривший несколько племен и усиливший укрепления; понадеявшись на них и напав на остров Мону, откуда оказывалась помощь еще не укрощенным народам, он тем самым создал в своем тылу благоприятную обстановку для мятежа» («Жизнеописание Юлия Агриколы», 14).

В 1-й главе данной работы уже был упомянут этот поход Паулина на валлийский остров Мону (Англси), неспроста вызвавший такой резонанс: дело было в друидах, с 43 г. фактически превративших свой духовный центр в оплот борьбы с завоевателями; было сказано и о той пропаганде, которую они вели. Поэтому представляется просто несомненным, что поход Паулина имел сугубо политическое значение, а не религиозное (борьбу римлян с друидизмом, требовавшим человеческих жертвоприношений, античные историки и некоторые из современных часто подавали как нечто религиозно-нравственное, один из последних в полемическом запале даже употребил термин «Крестовый поход»!)[71]. По этому поводу хорошо пишет Н.С. Широкова: «Что же касается религии, то когда римляне вырубали священные рощи друидов и уничтожали их святилища на острове Моне (Англси), они это делали не по религиозным, а по политическим мотивам: римляне считали, что центр друидизма на острове был оплотом политической оппозиции римскому режиму в Британии. Запрещение человеческих жертвоприношений друидов (сначала в Галлии – при императоре Клавдии, затем в Британии – после восстания Боудикки) тоже восходит к мерам политической безопасности, а не религиозной нетерпимости. Друиды, совершая человеческие жертвоприношения, совмещали религиозные функции с приведением в исполнение приговоров о смертной казни; по мнению же римлян, одна только римская верховная власть имела право распоряжаться жизнью и смертью людей».

Некоторые английские исследователи, кроме всего прочего и выше уже указанного, видят в экспедиции против Моны и экономическую составляющую, лишний раз подтверждая слова Ленина о политике как концентрированном отображении экономики. Энн Росс пишет: «Фокс, говоря о природе торговли и тех путях, по которым проходил обмен товарами, о факторах, которые определяли расположение кельтских мастерских в Британии, о том, что было причиной богатств иценов в Восточной Англии, и так далее, весьма четко это акцентирует. «Но есть и другая возможность, – пишет Фокс. – Не исключено, что торговля золотом по этим торговым путям была организована иерархией друидов в первую очередь для собственных ритуальных целей. Это отчасти может объяснить, почему отдаленный остров Мона оказался центром этого бриттского культа, и позволяет предположить, что порт для торговли золотом с континентом находился где-то в Норфолке. Фанатическая вражда к Риму, которая проявилась в пугающих сценах на Англси в 59 году, когда легионеры под командованием Светония уничтожали священные рощи, могла подпитываться не только религиозными и политическими, но и экономическими мотивами».

Тацит так описывает поход Паулина: «В описываемое время (61 г. н. э. – Е.С.) британцами правил Светоний Паулин, знанием военного дела и славой в народе, который для всякого находит соперника, состязавшийся с Корбулоном и стремившийся укрощением неприятеля сравняться в заслугах с покорителем Армении. Итак, он решает напасть на густонаселенный и служивший пристанищем для перебежчиков остров Мону и с этой целью строит плоскодонные корабли, не боящиеся мелководья и подводных камней. На них он и перевез пехотинцев; всадники же переправились, следуя по отмелям, а в более глубоких местах – плывя рядом с конями. На берегу стояло в полном вооружении вражеское войско, среди которого бегали женщины; похожие на фурий, в траурных одеяниях, с распущенными волосами, они держали в руках горящие факелы; бывшие тут же друиды с воздетыми к небу руками возносили к богам молитвы и исторгали проклятия. Новизна этого зрелища потрясла наших воинов, и они, словно окаменев, подставляли неподвижные тела под сыплющиеся на них удары. Наконец, вняв увещаниям полководца и побуждая друг друга не страшиться этого исступленного, наполовину женского войска, они устремляются на противника, отбрасывают его и оттесняют сопротивляющихся в пламя их собственных факелов. После этого у побежденных размещают гарнизон и вырубают их священные рощи, предназначенные для отправления свирепых суеверных обрядов: ведь у них считалось благочестивым орошать кровью пленных жертвенники богов и испрашивать их указаний, обращаясь к человеческим внутренностям; И вот, когда Светоний был занят выполнением этих дел, его извещают о внезапно охватившем провинцию возмущении» («Анналы», XIV, 29–30).

Итак, вот одна из составляющих восстания Боудикки: кровавая расправа с оплотом бриттского друидизма. Хотя в «Анналах» Тацит не проводит параллелей между этими двумя событиями, отчасти он это делает в биографии своего тестя, упоминая об отлучке легата (да еще с двумя легионами из Роксетера – XIV и XX) как одном из поводов брожения, – но этот фрагмент будет приведен позже, пока же рассмотрим деятельность прокуратора, которую Дион Кассий также представляет как одну из причин восстания: «В то время… на Британию обрушилось страшное бедствие. Два города подверглись опустошению, были перебиты восемьдесят тысяч римлян и их союзников, и остров был потерян для Рима. И случилось все это с римлянами по вине одной женщины, что само по себе покрыло их величайшим позором, а ведь божество наперед предвещало им несчастье. Так, из здания сената ночью доносились варварский боевой клич и хохот, а из театра – громкие вопли и причитания, хотя никто из людей не издавал ни звука, ни стона; в реке Тамесе видели какие-то дома, погрузившиеся под воду, а Океан между островом и Галлией однажды во время прилива окрасился в кроваво-красный цвет. Поводом же к войне стала конфискация тех денежных сумм, которые еще Клавдий ссудил вождям британцев, и теперь их надлежало, как утверждал Дециан Кат, прокуратор острова, вернуть назад. Поэтому-то они и подняли восстание. Еще одной причиной стало то, что Сенека в расчете на хорошую прибыль одолжил островитянам по их просьбе десять миллионов [денариев], а потом потребовал сразу всю эту сумму и прибег к насильственным мерам для взыскания долга. Но более всего к возмущению и войне против римлян подвигла туземцев Будуика (такая форма – у Диона. – Е.С.), британская женщина царского рода, обладавшая отнюдь не женским умом, которая была признана достойной начальствования и взяла на себя все военное руководство» («Римская история», LXII, 1, 2(1–2).

Итак, прокуратор взыскивал какие-то недоимки, причем неизвестно, справедливо ли, да и не он один активно тянул жилы из новой провинции. Более того – судя по всему, именно его бестолковая расправа и ограбление Боудикки подвигло последнюю на бунт. Пока же процитируем Тацита, как он отображает печальные размышления бриттов, зажатых, что называется, меж крокодилом и львом: «Осмелев в связи с отлучкой легата, британцы принимаются толковать между собою о тяготах рабства, обмениваться сообщениями о творимых римлянами насилиях и своими рассказами и пояснениями разжигать друг в друге негодование: от терпения ни малейшей пользы, больше того, не встречая отпора, римляне возлагают на них бремя, еще невыносимее прежнего. Раньше каждый имел над собой одного властителя, теперь над ним ставят двоих; легат свирепствует, проливая их кровь, прокуратор – грабя их достояние. Для подчиненных одинаково пагубны как раздоры между начальниками, так и единодушие их; прислужники одного – центурионы, другого – рабы, только и знают, что чинить насилия и надругательства. И уже ничто не ограждает от их жадности и любострастия. В бою снимает доспехи с поверженного более доблестный, а ныне чаще всего трусливые и малодушные изгоняют их из домов, отнимают у них детей, принуждают служить по набору в войске у римлян, как будто единственное, за что они не умеют отдать свою жизнь, – их родина. Не покажутся ли ничтожною горсткой переправленные к ним римские воины, если британцы сопоставят их с собственной численностью? Ведь Германия сбросила с себя римское иго, хотя ее ограждает не Океан, а река. Британцы ведут эту войну, защищая родину, жен и близких, римляне – побуждаемые алчностью и распутством. И как удалился божественный Юлий, так удалятся и остальные, лишь бы британцы отважились на состязание в доблести со своими предками. И пусть их не пугает неудачный исход одной, другой битвы: у одержавших успех больше воодушевления, у терпящих бедствия – больше упорства. Да и боги уже пожалели британцев: ведь это они услали прочь римского полководца, и они же удерживают его войско на другом острове, как если бы оно было отправлено туда в ссылку; а британцы между тем – что было труднее всего – начали размышлять; наконец, быть застигнутым на сходке такого рода еще опаснее, чем дерзнуть. Распаляя друг друга такими и подобными речами, они под предводительством женщины царского рода Боудикки (ведь применительно к верховной власти над войском они не делают различия между полами) все как один поднялись против нас» («Жизнеописание Юлия Агриколы», 15–16).

Теперь же – главное, как королева оказалась во главе восстания. Тацит повествует: «Царь иценов Прасутаг, славившийся огромным богатством, назначил в завещании своими наследниками Цезаря и двух дочерей, рассчитывая, что эта угодливость оградит его царство и достояние от насилий. Но вышло наоборот, и царство стали грабить центурионы, а достояние – рабы прокуратора, как если бы и то и другое было захвачено силой оружия. Прежде всего была высечена плетьми жена Прасутага Боудикка и обесчещены дочери; далее у всех видных иценов отнимается унаследованное от предков имущество (словно вся эта область была подарена римлянам), а с родственниками царя начинают обращаться как с рабами. Возмущенные этими оскорблениями и страшась еще худших, поскольку их земля стала частью провинции, ицены хватаются за оружие и привлекают к восстанию тринобантов, а также всех тех, кто, еще не сломленный порабощением, поклялся на тайных собраниях отвоевать утраченную свободу, питая особую ненависть к ветеранам (поселенным в Камулодуне, административном центре Римской Британии. – Е.С.). И в самом деле, недавно выведенные в колонию Камулодун, они выбрасывали тринобантов из их жилищ, сгоняли с полей, называя пленниками и рабами, причем воины потворствовали своеволию ветеранов и вследствие сходства в образе жизни, и в надежде на то, что им будет дозволено то же. К тому же возведенный божественному Клавдию храм представлялся тринобантам как бы оплотом вечного господства над ними, а назначенные его жрецами разоряли их под предлогом издержек на отправление культа. Между тем восставшим казалось делом отнюдь не трудным уничтожить колонию, не имевшую никаких укреплений, ибо наши военачальники об этом не позаботились, думая более о приятном, чем о полезном (!!! – Е.С.). При таком положении дел статуя Виктории в Камулодуне безо всякой явной причины рухнула со своего места и повернулась в противоположную сторону, как бы отступая перед врагами. И впавшие в исступление женщины стали пророчить близкую гибель: в курии камулодунцев раздавались какие-то непонятные звуки, театр оглашался воплями, и на воде в устье Тамезы явилось изображение поверженной в прах колонии; Океан стал красным, как кровь, и на обнаженном отливом дне виднелись очертания человеческих трупов. Все это толковалось как знамения, благоприятные для британцев, зловещие для ветеранов» («Анналы», XIV, 31–32). Раскопки Камулодунума периода до его уничтожения Боудиккой частично подтверждают слова римского историка о невыносимом положении местных бриттов: они изготовляли в печах черепицу для покрытия крыш римских домов и общественных зданий, добывали камень для строительства, а в устрашение непокорных на кольях торчали отрубленные римлянами головы – изо рва крепости были выкопаны черепа шестерых бриттов, обследование которых показало именно то, что их головы были отсечены, а затем насажены на колья.

В отличие от Тацита, Дион приводит точную цифру восставших, заодно картинно описывая саму предводительницу: «Собрав войско почти в сто двадцать тысяч человек, она поднялась на возвышение, сделанное из земли на римский манер (трибунал. – Е.С.). Обладала она статью величавой, обликом грозным, взором пронизывающим, голосом грубым; густые ярко-рыжие волосы ниспадали ниже пояса; на шее было у нее огромное золотое ожерелье (т. е. торк. – Е.С.); поверх развевающейся туники надет плотный плащ, скрепленный застежкой. Она всегда одевалась таким образом. Теперь же, к всеобщему изумлению взяв копье, она сказала так…» («Римская история», LXII, 2 (3).

Несмотря на любовь автора данной книги к цитатам греко-римских классиков, на сей раз сочтено за благо длинную, на несколько страниц современного печатного текста, речь королевы опустить. По двум причинам, переходящим из одной во вторую. Во-первых, всем давно известно, что подобные речи исторических персонажей на 95 % создаются самими историками еще со времен Фукидида, который честно признался: «Речи составлены у меня так, как, по моему мнению, каждый оратор, сообразуясь всегда с обстоятельствами данного момента, скорее всего мог говорить о настоящем положении дел, причем я держался возможно ближе общего смысла действительно сказанного». Это все понятно. Но беда Диона в данном случае заключается в том, что его откровенно «понесло». Увлекшись, он полностью потерял из виду, кому адресована сочиненная им речь Боудикки. Разумеется, Дион писал для образованных греко-римлян – в то время как в реальности царица-то обращалась к бриттам железного века! Поэтому отдельные удачные патетические находки просто изничтожатся, когда варварская королева обращается к своим же варварам, рассуждая о древних царицах Нитокрии и Семирамиде, египтянах и т. п. Поэтому, в отличие от «нормальных» и сжатых речей, воспроизведенных Тацитом, эта будет пропущена (так же потом будет сделано с не менее длинной, в трех частях, речью Паулина). Единственное, что стоит отметить, – это действо с зайцем, прервавшее пленарное выступление Боудикки, и последовавшее затем ее обращение к кельтской богине войны: «Сказав это, она обратилась к гаданию и достала из-за пазухи платья зайца, и, когда тот пустился бежать в ту сторону, которая считается у них благоприятной, вся толпа восторженно закричала, и Будуика, воздев руку к небу, сказала: “Благодарю тебя, Андраста, и обращаюсь к тебе как женщина к женщине…”» («Римская история», LXII, 6 (1–2). Видимо, древнему автору стало несколько стыдно за свой возвышенной полет фантазии, и он отметил: «В таких примерно (!!! – Е.С.) словах обратилась Будуика к народу, после чего повела свое войско на римлян» («Римская история», LXII, 7 [1]).

Итак, хотя говорить о каком-то плане военной кампании со стороны Боудикки, пожалуй, не приходится, это был именно британский «бунт, безжалостный и беспощадный», первой целью восставших стал Камулодунум – центр ненавистной римской власти, хотя, по счастливому для наместника и прокуратора стечению обстоятельств, их обоих там не было – как отмечает Дион, «те (т. е. римляне. – Е.С.) в это время оказались без командования, потому что их командующий Паулин выступил в поход на Мону – остров, расположенный рядом с Британией. Это обстоятельство позволило ей (Боудикке. – Е.С.) разрушить и разграбить два римских города[72], учинив… неописуемую резню» («Римская история», LXII, 7 (1). Боевые действия, как повествует Тацит, начались с римских застав и крепостей: «Истребив рассеянных по заставам воинов и захватив приступом крепости, они ворвались в колонию (т. е. Камулодунум. – Е.С.), видя в ней оплот поработившего их владычества римлян, и, упиваясь яростью и своим торжеством, расправились с побежденными, не упустив ни одной из жестокостей, какие только в ходу у варваров» («Жизнеописание Юлия Агриколы», 16). Об этом позже будет приведено свидетельство Диона. Совершенно не подготовленный к обороне город пал так: «И так как Светоний был далеко, (ветераны из Камулодуна. – Е.С.) обратились за помощью к прокуратору Кату Дециану. Тот прислал не более двухсот человек, и к тому же без надлежащего вооружения; стоял в Камулодуне и малочисленный отряд воинов. Уповая на храм (Клавдия. – Е.С.) как на неприступную крепость и встречая противодействие в осуществлении разумных мероприятий со стороны тех, кто был тайным сообщником восставших, они не провели вала и рва и не отослали женщин и стариков, с тем чтобы оставить при себе только боеспособных; и вот тьма варваров окружает их, столь же беспечных, как если бы кругом царил мир. Напавшие разграбили и сожгли все, кроме храма, в котором сосредоточились воины и который после двухдневной осады был также захвачен врагами» («Анналы», XIV, 32).

Немного данных археологии: фундамент храма Клавдия обнаружен вмонтированным в основание более позднего нормандского замка, стоящего доныне, хотя и сильно уменьшившегося с веками по высоте, – некогда он не уступал лондонскому Тауэру; также для его сооружения нормандцы использовали большое количество останков римских сооружений, в т. ч. опять же храма Клавдия. Исследования показали, что это был классический римский храм коринфского ордера, стоявший на подиуме размером 32×24,4 м, его фасад украшали 8 колонн высотой в 9 м[73]. К нему примыкал алтарь (хотя обычно его ставили отдельно, как в Пергаме, Эфесе, Приене и т. п.) – найдены его фундамент, а также одна из двух стоявших по его бокам статуй богини победы Виктории. Храм был окружен мощной стеной, образующей храмовый двор размером 180×160 м. Он-то и стал той самой единственной «крепостью», которую отчаянно обороняли ветераны. Более того, возможно, что бронзовая голова Клавдия от его конной статуи, найденная в 1907 г. в реке Альд и ныне хранящаяся в Британском музее, происходит из Камулодунума. Самое интересное в ней, что она была грубо отсечена (Н. Филдс предполагает, что как раз во время разорения города Боудиккой) и в «лучших» кельтских традициях собирания голов-трофеев доставлена в Рендэм (около Саксмундэма в Саффолке). Альд – река, очерчивающая одну из границ владений иценов. Уничтожение города было тотальным. Мощный слой пепла, перемешанный с разного рода останками и битой черепицей, известен у археологов как «горизонт Боудиккина уничтожения». Также были осквернены и разграблены захоронения – ранее было упомянуто о возможном преднамеренном разрушении надгробного памятника римскому центуриону Марку Фацилию, да и второй обнаруженный памятник, фракийцу Лонгину, дошел до нашего времени в сильно разбитом состоянии – на 6 частей, да еще без головы – по счастливой случайности в 1996 г. ее нашли и водрузили на место.

Однако у мятежных бриттов вторая удача немедленно последовала за первой: «Победители-британцы, выйдя навстречу шедшему на выручку Камулодуну легату девятого легиона Петилию Цериалу (он шел из Линда – Линкольна, где квартировал этот легион; был зятем Веспасиана, руководя частью его войск, в 69 г. взял Рим, что привело к воцарению его тестя; впоследствии – наместник Британии (71–74 гг.). – Е.С.), рассеяли его легион, перебив всех пехотинцев[74]; сам Цериал с конницей ускользнул в лагерь (в том же Линкольне или в Лонгторпе на реке Нин около Питерборо (расстояние от Линкольна до Питерборо небольшое, менее 100 км), где, как показали раскопки, внутри большего лагеря был возведен меньший – очевидно, чтоб вместить остатки легиона. – Е.С.) и укрылся за его укреплениями. Устрашенный этим разгромом и ожесточением провинции, которую его корыстолюбие ввергло в мятеж, Кат переправился в Галлию» («Анналы», XIV, 32).

Как видим, отчаянная и самоотверженная попытка командира IX легиона спасти Камулодунум, предпринятая им по собственной инициативе, не удалась, более того – с этого момента легион, потеряв большую часть своего состава (прочая охраняла лагерь), фактически вышел из игры. Если учесть, что потом II легион из Глостера проигнорировал приказ Паулина прибыть в Лондиниум (см. ниже), из 4 легионов в распоряжении Светония остались лишь 2. Наместник, разумеется, проявил себя совершенно иначе, нежели бежавший на континент прокуратор, хотя положение его было незавидным. Тацит отдает ему должное: «И если б Паулин, узнав о восстании в провинции, не поспешил к ней на помощь, Британия была бы нами потеряна. Одной удачною битвой он принудил ее к прежней покорности, хотя очень многие не сложили оружия, отчасти – так как сознавали тяжесть своей вины, а больше – из страха перед легатом, который, несмотря на врожденное великодушие, мог, как они полагали, отнестись к сдавшимся с высокомерной суровостью и подвергнуть их беспощадной каре, мстя за нанесенные как бы лично ему оскорбления» («Жизнеописание Юлия Агриколы», 16). Однако не все было так просто и благостно – в частности, исходя из стратегической необходимости, наместник в итоге решил пожертвовать Лондиниумом. Н.С. Широкова считает, что первоначально у него, видимо, было иное намерение, ибо, понимая, что его воинство за неделю от Моны туда не дойдет, отправился в Лондиниум с конницей и заодно распорядился послать туда II легион из Глевума (Глостера), должный прибыть на место дня через 3–4; однако префект Пений Постум, видимо, не выполнил приказа, из-за чего потом покончил с собой – об этом несколько туманно повествует Тацит (см. позже; интересно, что он был третьим по старшинству в легионе, следовательно, легат и трибун, в котором Н. Филдс видит Агриколу, на месте отсутствовали). По крайней мере, такова реконструкция событий, и она кажется весьма убедительной. Так или иначе, в Лондиниуме, к которому уже приближался несметный враг, наместник со своим небольшим конным отрядом мог оказаться в ловушке, посему он оставил город, вполне по-кутузовски рассуждая, что с его потерей не потеряна Британия, зато собираемая им армия будет сохранена для будущих действий и не скована вражеской инициативой. Вопрос, насколько Лондиниум был укреплен и готов к обороне, дискутируется давно, рьяно и безрезультатно. Н.С. Широкова описывает его как широко раскинувшийся торговый город без стен. Так же считает Н. Филдс, полагая, что, подобно Камулодунуму, во время восстания город не был укреплен. Это с одной стороны. С другой – логично предположить, что, если наместник планировал его удерживать, город все же был защищен. Р. Коллингвуд предполагает, что хорошо укрепленным местом в Лондиниуме мог быть огромный продовольственный склад: он считает наличие в нем определенного гарнизона, ограждения из вкопанных кольев и траншей. Самый главный момент – рассчитывая сделать город базой для сбора войск, наместник имел бы превосходную возможность получать подкрепления с континента по Темзе. Так или иначе, город был фактически сдан. В Лондоне археологи также нашли пепельный «горизонт Боудикки», как и в Камулодунуме. При этом потеря Лондиниума повлекла за собой и потерю Веруланиума, к тому времени уже вполне романизованного муниципия, также практически неукрепленного. Считается, что на Веруламиум ее орда выступила, преодолев Темзу у нынешнего Вестминстерского моста. Излишне говорить, что и там нашли «горизонт Боудикки», но он несколько отличен от двух других – в частности, в нем не обнаружены зерно, монеты и т. д., что позволяет предполагать, что у жителей города было какое-то время на то, чтоб припрятать самое ценное и необходимое, что, однако, не спасло их самих от бойни.

Насколько тяжело далась римлянам потеря двух городов, читаем у Тацита: «Светоний, с поразительной стойкостью пробившийся среди врагов, достиг Лондиния, города, хотя и не именовавшегося колонией, но весьма людного вследствие обилия в нем купцов и товаров. Здесь, размышляя над тем, не избрать ли его опорою для ведения дальнейших военных действий, он, учтя малочисленность своего войска и пример Петилия, которому дорого обошлась его опрометчивость, решает пожертвовать этим городом ради спасения всего остального. Ни мольбы, ни слезы взывавших к нему о помощи горожан не поколебали его решимости, и он подал сигнал к выступлению, взяв с собою в поход пожелавших ему сопутствовать; те, кого удержали от этого пол или преклонный возраст или привлекательность этого места, были истреблены врагами. Такая же участь постигла и муниципий Веруламий, так как варвары, обрадованные возможностью грабежа и не расположенные к бранным трудам, обходя стороною крепости и гарнизоны, накидывались на то, что сулило особенно богатую добычу и недостаточно охранялось защитниками. Известно, что в упомянутых мною местах погибло до семидесяти тысяч римских граждан и союзников[75]. Ведь восставшие не знали ни взятия в плен, ни продажи в рабство, ни каких-либо существующих на войне соглашений, но торопились резать, вешать, жечь, распинать, как бы в предвидении, что их не минует возмездие, и заранее отмщая себя» («Анналы», XIV, 33).

Дион Кассий рисует все происходившее еще более черными красками: «Не было такого надругательства, которому бы не подвергли бритты захваченных в плен. Они творили самые бесчеловечные и ужаснейшие зверства: благороднейших и красивейших женщин вешали обнаженными, отрезали у них груди и пришивали к их устам так, чтобы казалось, будто они поедают их; потом насаживали тела своих жертв на острые колья, пронзавшие их насквозь по всей длине. Все эти [бесчинства] сопровождали они жертвоприношениями, трапезами и распутством в различных святилищах своих богов, более же всего – в священной роще Андаты. Так именуют они богиню победы, которой поклоняются с наибольшим усердием» («Римская история», LXII, 7 [1–3]). Это свидетельство дает, возможно, право видеть в бриттском восстании не просто грабеж и месть, но и своего рода «священную войну» против захватчиков, которую вполне могли возглавить некоторые уцелевшие друиды, коль скоро расправа с римлянами принимала вид кровавого священнодейства.

Правда, на это страшное свидетельство есть разные интересные точки зрения. Обвинения Диона в его фабрикации все же беспочвенны, и это рассмотрению подлежать не будет. Некоторые ученые (Н. Филдс, например), отмечая кровавое живописание им зверств над женщинами, полагают, что он умолчал о пытках мужчин, потому что ориентировался как раз на мужскую аудиторию – не в том смысле, что он «пожалел», но, напротив, считая, что мужчинам тогдашнего общества гораздо интереснее будет читать об издевательствах над женщинами. Это не какой-то садизм Филдса или Кассия – пусть читатель вспомнит, какое это было время и нравы, – один кровавый римский цирк чего стоит. Опять же интересна гипотеза, выдвигаемая Н.С. Широковой, представляющей это не как бессмысленное зверство или «священную войну», а как своеобразный ритуал, свершаемый для бриттской богини войны Андрасты: «М. Грин обращает внимание на то, что Дион Кассий ничего не рассказывает о том, что происходило с пленниками-мужчинами. По ее мнению, это означало, что женщины были отобраны как подходящие жертвы, которые женщина – военный лидер приносила женскому божеству. Изуверская жестокость, сопровождавшая убийство пленниц, представляла собой специфический кровавый ритуал, посвященный свирепой богине битвы… Существовала тесная связь между Боудиккой и Андрастой: в каком-то смысле они, кажется, представляли две грани одной и той же личности, одна из которых пребывала в мире сверхъестественного, а другая выступала как земной военный лидер» – более того, утверждается даже, что Боудикка считалась земным воплощением Андрасты, точно так же, как хитрая дипломатка царица Картимандуя – другой бриттской богини-правительницы, Бригантии».

Оба наших рассказчика, Тацит и Дион, имеют разные версии, приведшие Паулина к решающему столкновению с Боудиккой. Кассий представляет это как своего рода вынужденную меру: «Тем временем Паулин, к счастью, уже покорил Мону и, узнав о несчастье в Британии, тотчас же отплыл туда с Моны. Он, однако, не хотел немедленно вступить в бой с варварами, опасаясь их многочисленности и неистовства, но предпочитал отложить битву до более подходящего момента. Но когда Паулин, неотступно теснимый варварами, стал ощущать нехватку хлеба, то вопреки собственному замыслу он вынужден был вступить с ними в сражение» («Римская история», LXII, 8 (1). Тацит излагает дело иначе – как венец кутузовской политики пропретора: «Светоний перестал выжидать и решился дать сражение неприятелю лишь после того, как в его распоряжении оказались четырнадцатый легион с вексиллариями двадцатого и подразделения вспомогательных войск из размещенных поблизости – всего около десяти тысяч вооруженных» («Анналы», XIV, 34). Н. Филдс считает, что в распоряжении Светония было порядка 11 000 воинов – спорить с Тацитом бессмысленно, однако нас интересует распределение: Филдс «выделяет» наместнику около 7000 легионеров (шесть когорт) и 4000 человек из вспомогательных войск (2 алы), предполагая, что это были батавы[76] – впрочем, кого там только не было! Ранее упоминалась надпись, оставленная пунийским легионером, а Ф. Хитти упоминает пальмирских стрелков, служивших римлянам в Британии. «Для сражения он избирает местность с узкой тесниною перед нею и с прикрывавшим ее сзади лесом, предварительно уверившись в том, что враг только пред ним на равнине и что она совершенно открыта и можно не опасаться засад. Итак, легионеров он расставил сомкнутым строем, по обе стороны от них – легковооруженных, а на крайних флангах – конницу в плотных рядах. А у британцев в каждом отряде конных и пеших шло ликование; их было такое множество, как никогда ранее, и они были преисполнены такой самоуверенности, что взяли с собою жен, дабы те присутствовали при их победе, и посадили их на повозки, находившиеся у краев поля» («Анналы», XIV, 34).

Дион добавляет (примечательно, что он вновь приводит численность бриттов; другой вопрос, насколько она достоверна, но подавляющее их превосходство над римлянами, по-любому, несомненно): «Сама Будуика, имевшая войско до двухсот тридцати тысяч человек, выехала вперед на колеснице и расположила своих воинов отдельными отрядами. Паулин, лишенный возможности растянуть свой строй на всю ширину ее боевых порядков, – его воинов не хватило бы для этого, даже если бы он построил их в одну шеренгу: настолько римляне уступали в численности множеству врагов, – не решился нанести удар сразу всем своим войском из опасения быть окруженным и изрубленным на куски и разделил свои силы на три части, с тем чтобы одновременно вести сражение в разных местах, и уплотнил строй каждой части так, что его нелегко было прорвать» («Римская история», LXII, 8 (2–3). Следующая за этим у Диона речь наместника в трех частях здесь опускается, вполне достаточно будет ее краткого изложения Тацитом. Вот как он описывает последний бой Боудикки, произошедший где-то к северо-западу от Лондона (точное место установить не представляется возможным, предполагают, что это могло быть недалеко от Хай Кросс в Лестершире, в Мэнсеттере (древн. Мандуэссэдум – «место колесниц») в Уорикшире, у Каттл-Хилл или Чёрч-Стоув в Нортхэмптоншире, у Арбэри-Бэнкс в Хертфордшире, в долине реки Энкер у Уайт Фарм и т. д.):

«Боудикка, поместив на колеснице впереди себя дочерей, когда приближалась к тому или иному племени, восклицала, что британцы привыкли воевать под предводительством женщин, но теперь, рожденная от столь прославленных предков, она мстит не за потерянные царство и богатства, но, как простая женщина, за отнятую свободу, за свое избитое плетьми тело, за поруганное целомудрие дочерей. Разнузданность римлян дошла до того, что они не оставляют неоскверненным ни одного женского тела и не щадят ни старости, ни девственности. Но боги покровительствуют справедливому мщению: истреблен легион, осмелившийся на битву; остальные римляне либо прячутся в лагерях, либо помышляют о бегстве. Они не выдержат даже топота и кликов столь многих тысяч, не то что их натиска и ударов. И если британцы подумают, сколь могучи их вооруженные силы и за что они идут в бой, они убедятся, что в этом сражении нужно победить или пасть. Так решила для себя женщина; пусть же мужчины цепляются за жизнь, чтобы прозябать в рабстве.

Не молчал в столь решительный час и Светоний; убежденный в доблести своих воинов, он, тем не менее, обратился к ним с увещаниями и просьбами презреть вопли и пустые угрозы варваров; все видят, что среди них больше женщин, чем боеспособных мужей; малодушные, кое-как вооруженные, столько раз битые, они сразу же побегут, как только узнают доблесть и мечи своих победителей. Даже при большом числе легионов судьбу сражений решают немногие, и им достанется тем больший почет, если столь малый отряд покроет себя славою, выпадающей на долю целого войска. Только пусть они не расстраивают рядов и, метнув дротики, продолжают непрерывно поражать и уничтожать неприятеля выпуклостями щитов и мечами и не думают о добыче. После того как они одержат победу, все достанется им. Эти слова полководца вызвали такое воодушевление, и старые испытанные в походах воины с такой ловкостью изготовились метнуть дротики, что, уверившись в успешном исходе, Светоний подал сигнал к началу сражения.

Сначала легион, не двигаясь с места, стоял за тесниною, заменявшей ему укрепления, но, выпустив все свои дротики в подступивших на расстояние верного удара врагов, бросился на них в боевом порядке наподобие клина. Столь же стремительным был натиск воинов вспомогательных войск; ринулись на неприятеля и всадники с копьями наперевес, смявшие преграждавших им путь и оказывавших сопротивление. После этого остальные враги обратились в бегство, которому, однако, мешали расставленные повсюду и загромождавшие проходы телеги. Наши воины истребляли противника, не щадя и женщин; к грудам человеческих тел добавлялись и трупы пронзенных дротиками и копьями лошадей. Одержанная в тот день победа не уступает в блеске и славе знаменитым победам древности. Ведь было истреблено, как утверждают некоторые, немногим менее восьмидесяти тысяч британцев, тогда как мы потеряли лишь около четырехсот убитыми и не намного более ранеными. Боудикка лишила себя жизни ядом. А префект лагеря второго легиона Пений Постум, узнав об успешных действиях воинов четырнадцатого и двадцатого легионов, сразил себя мечом, ибо лишил свой легион той же славы, не выполнив, вопреки воинскому уставу, приказа полководца»[77] («Анналы», XIV, 35–37).

Дион в приводимом им описании скромнее, но это, вероятнее всего, из-за того, что данный раздел его труда известен только в извлечениях – эпитоме: «Он (Светоний. – Е.С.) подал знак к битве. Вслед за этим противники устремились друг на друга – варвары с громким криком и грозными песнопениями, римляне же в молчании и сохраняя порядок до тех пор, пока не приблизились к неприятелю на бросок копья. Тогда римляне, в то время как враги еще двигались на них шагом, по условному сигналу перешли на бег, атаковали их на полной скорости и, вступив в схватку, легко прорвали вражеский строй, но, окруженные множеством неприятелей, стали сражаться сразу на всех направлениях. И битва эта приобрела разные формы: легковооруженные обстреливали друг друга метательными снарядами, тяжеловооруженные бились с тяжеловооруженными, всадники сшибались с всадниками, а против варварских колесниц действовали римские лучники. Варвары опрокидывали римлян, атакуя их стремительным натиском своих колесниц, но, так как сражались они без защитных доспехов, их самих сдерживали выстрелы лучников. Конный опрокидывал пешего, а пеший сбрасывал наземь всадника; часть римлян, плотно сомкнув ряды, встречали колесницы, другие рассеивались перед ними; одни британцы, вступив в схватку с лучниками, обратили их в бегство, другие на расстоянии увертывались от их стрел. И все это происходило не в одном только месте, но одновременно на всех трех участках битвы. Так сражались они долгое время, причем обе стороны бились с равным рвением и отвагой. Но в конце концов, почти на закате дня, римляне одолели, уничтожив множество врагов в сражении, разгоревшемся возле повозок и в лесу, и многих захватили живыми. Впрочем, немалое их число спаслись бегством и готовы были сразиться снова. Однако в это время Будуика умерла от болезни. Британцы горько ее оплакали и устроили ей пышное погребение, но, решив, что теперь они и в самом деле потерпели поражение, разбрелись по домам» («Римская история», LXII, 12 (1–6).

Такой предстает история восстания Боудикки на основании трех сочинений двух авторов. Кроме них, можно обнаружить лишь крохи – например, свидетельство историка Светония о тех же двух уничтоженных городах, что упоминает и Дион, – Камулодунуме и Веруланиуме, даже не названных им: «К злоключениям и бедствиям, виновником которых был Нерон, судьба прибавила и другие: чуму, которая за одну осень тридцать тысяч человек внесла в погребальные списки; поражение в Британии, где два города были разорены и множество граждан и союзников перебито; бесславные дела на Востоке, где в Армении легионы прошли под ярмом, а Сирия еле держалась» («Жизнь двенадцати цезарей», VI – «Нерон», 39).

Гораздо интереснее, что некоторая информация по восстанию Боудикки сохранилась в сочинении древнего британского автора – Гильды Премудрого (500–570 гг.), и она, судя по всему, прошла мимо почти всех исследователей (кроме Н. Филдса, как убедился автор после своего открытия). По крайней мере, переводчик и комментатор Гильды Ю.Н. Чехонадская не ассоциирует упоминаемую Гильдой львицу с Боудиккой (отмечая, что источник этого эпитета неизвестен), хотя во всех прочих частях нижеприведенной цитаты видит отсылки именно к событиям 60–61 гг., в т. ч. избиение друидов на Моне, позволение некоторым царькам чеканить монеты и т. п. Тем более что в конце этого пассажа Гильда переходит к Рождеству Христову (прибегнуть к доказательствам заставляет то, что впоследствии Гильда именует львицей землю саксов, отправившую своих «детенышей» на завоевание Британии). Итак, Гильда пишет: «Когда цари римлян добились власти над миром и подчинили соседние области или острова по направлению на восток, они укрепили силами доброй славы первый мир с парфянами на границе индов. Когда это свершилось, почти по всей земле прекратились войны, однако некий непреклонный ход к западу блеска пламени нельзя было остановить или погасить бурей голубого океана, – но, переправившись на остров для его обустроения, они привезли законы и подчинили народ, невредный, но неверный, не столько железом, огнем и машинами, как другие народы, как одними только угрозами или судебными преследованиями, который только на поверхности, с нерешительным видом и со скорбью в глубине сердца, показывал свою покорность приказам. Но, когда они почти немедленно отправились в Рим, как говорили, тоскуя по родине и нисколько не подозревая восстания, правителей, оставленных ими для возвещения или более полного утверждения римского правления, истребила коварная львица (!!! – Е.С.).

Когда сенату возвестили, что они сотворили такое, то он поторопился с соответствующим войском отомстить «хитрым лисичкам», как они их называли. А те не подготовили в море флот, который мог бы мужественно сражаться за отечество, и не собрали на берегу какое-нибудь каре, правый фланг или другое военное построение, но вместо щитов в бегстве подставляли свои спины и шеи мечам, и «трепет холодный их пронизывал до костей» они по-женски протягивали руки (чтобы их связали), так что это разнеслось в поговорку и в насмешку далеко и надолго, что бритты ни в войне не сильны, ни в мире не верны (именно в этом эпизоде Ю.Н. Чехонадская подразумевает истребление женского «воинства» друидов на Англси. – Е.С.). Таким образом, римляне, истребив многих предателей и многих обратив в рабство и сохранив в качестве зависимых, – дабы земля не обезлюдела совершенно, – покинув отечество, не ведающее о вине и оливках, отбыли в Италию, оставив некоторых своих управителей, – плети для спин туземцев и ярмо для их загривков, намереваясь прилепить к почве имя римского рабства и не столько военной силой, сколько плетью собирались укротить лукавое племя, и, если дело того требовало, как говорится, меч, опустошив ножны, привесить сбоку, чтобы считалась она не Британией, а Романией и сколько бы она не могла иметь меди, серебра или золота, отмечалось изображением Цезаря.

Между тем как остров оцепенел от ледяного холода и словно очень дальним удалением земель не был близок к видимому солнцу, воистину не временное солнце с небесного свода, но с самой вышины небесной тверди, превосходя все времена, представляя всему миру пресверкающее солнце во времена, как нам известно, Тиберия Цезаря, при котором Его религия распространялась без всякого препятствия (принцепс при противлении сената угрожал смертью доносчикам на Его воинов), впервые пожертвовал Свои лучи, то есть Свои предписания, Христос» («О погибели Британии», 5–8).

В историческом смысле «коварной львице» все же повезло. С веками ее образ «перековался» из грубой варварки в патриотку, приобретя глубокий трагический оттенок из-за несчастья самой королевы и ее дочерей; особенно это ярко выразилось в правление королевы Виктории, когда услужливые историографы истолковали, что имя «Боудикка» переводится именно как Victoria на латынь, откуда и английская Victory. Доля правды в этом, кстати, есть, «победа» по-кельтски – «boudda», отсюда и современное валлийское имя Buddug. В 1905 г. Боудикке и ее дочерям был установлен памятник около знаменитого лондонского Биг-Бена, в чем прослеживается определенная трагическая ирония: национальная героиня получила памятник в городе, который сожгла, перебив его обитателей.

К прискорбию, научные степени, должности в университетах и изданные книги вовсе не могут гарантировать, что тот или иной современный автор не городит чепуху. Примеров много. Относится ли к их числу Майлз Рассел, старший лектор по археологии Бурнемутского университета, соавтор произведения «Неримская Британия: представляя миф о Британии», сказать сложно. Просто, всячески изучая творение Гальфрида Монмутского с целью представить его не таким вруном и фантазером, каким, собственно, он остался во всемирной памяти со своей «Историей бриттов», Рассел, среди прочего, на основании его текста в 2014 г. сделал вывод о том, что южнобриттские вожди помогли римлянам разбить Боудикку. Ход его мысли таков, что это восстание для Гальфрида – событие однозначно негативное, и вот он пишет, как бриттский король с типично римским именем Марий выиграл несколько сражений и убил Содерику – королеву скифов. Рассел без сомнений видит в Содерике Боудикку, равно как и ее ицены превращены всего лишь в шотландцев – исходя из того, что «скифы» Гальфрида – это «скотты»; наши ученые полагают, что Гальфрид вслед за Бедой Достопочтенным называет Скифией Скандинавию, так что особой натяжки в этом нет, да и переводе (см. ниже) говорится о пиктах – опять же шотландском[78] племени. Построение интересное, но вот незадача: в русском переводе королева Содерика «превращается» в короля Родрика, меняя при этом пол: «Позднее в правление этого Мария некий король пиктов по имени Родрик, прибыв с большим флотом из Скифии, высадился в северной части Британии, которая зовется Альбанией, и принялся разорять эту страну. Собрав свой народ, Марий пошел против Родрика и, вступив с ним в битву, убил его и одержал решительную победу» («История бриттов», 70). Разумеется, в рукописях возможны разночтения, но в итоге получается слишком уж зыбкое основание для того, чтобы строить на нем какую-то вразумительную версию.

Еще одна гипотеза происходит от эксперта по кельтскому фольклору Льюиса Спенса, выдвинута им в 1937 г.: основываясь на том, что лондонская станция Кингс-Кросс стоит на месте деревни Бэттл-Бридж, он утверждал, ни много ни мало, что тело Боудикки должно покоиться под железнодорожной платформой № 10. Согласно «памяти народной», битва произошла в той самой долине, которую занимают станции Кингс-Кросс и Св. Панкратия; там же Боудикку оплакали и предали земле.

Но вернемся от странных спекуляций к последствиям ее восстания: ее гибель и поражение войска еще вовсе не означали конец. Разъяренный Светоний считал, что надо и впредь действовать решительно, однако в Риме с течением непродолжительного времени возобладала иная точка зрения. Тезка полководца, историк Светоний, вообще отмечает насчет Нерона, что «даже из Британии он подумывал вывести войска, и не сделал этого лишь из стыда показаться завистником отцовской славы» («Жизнь двенадцати цезарей», VI – «Нерон», 18). И пока Паулин продолжал воевать с бриттами, получая поддержку от Нерона, «наверху» постепенно готовилось его низвержение, как об этом подробно пишет Тацит: «Затем для завершения войны все войско было сосредоточено в одном месте, где содержалось в зимних палатках. Цезарь усилил его, направив из Германии подкрепление – две тысячи легионеров, восемь когорт вспомогательных войск и тысячу всадников. Легионеры были использованы для пополнения девятого легиона, а когорты и конница размещены на зимовку во вновь устроенном лагере, и земли всех подозрительных или открыто враждебных народов римское войско подвергло опустошению огнем и мечом. Но больше всего британцы страдали от голода, ибо своевременно не позаботились о посевах, и потому, что и старые и молодые отправились на войну, и потому, что рассчитывали на захват наших продовольственных складов. И все же эти неукротимые племена затягивали сопротивление, так как присланный взамен Ката Юлий Классициан, неприязненно относясь к Светонию, из личной вражды препятствовал общему благу, сея слухи о том, что вскоре должен прибыть новый легат, который без злобы к противнику и свойственного победителю высокомерия милостиво отнесется к сдавшимся. Одновременно он писал в Рим, чтобы там не ждали скорого прекращения боевых действий, если не будет назначен преемник Светония, чьи неудачи он объяснял его непригодностью, а успехи – благоприятствованием судьбы» («Анналы», XIV, 38).

Н. Филдс полагает, что во главе присланных Светонию войск вполне мог стоять молодой Тит (39–81 гг., правил с 79 г.), сын Веспасиана. Действительно, историк Светоний пишет: «Войсковым трибуном он (Тит. – Е.С.) служил и в Германии и в Британии, прославив себя великой доблестью и не меньшей кротостью, как видно по статуям и надписям, в его честь в изобилии воздвигнутым этими провинциями» («Жизнь двенадцати цезарей», VIII – «Божественный Тит», 4).

Важно отметить, что еще при Паулине начинает свою деятельность в Британии Юлий Агрикола, столь часто поминаемый в данной книге тесть Тацита, оказавшийся впоследствии (не только своими действиями, но и, возможно, благодаря талантливому перу зятя) самым известным римским наместником Британии: «Свое военное поприще он начал в Британии и произвел настолько хорошее впечатление на Светония Паулина, полководца деятельного и осторожного, что тот отметил его и приблизил к себе. И Агрикола, вопреки обыкновению знатных юношей, превращающих военную службу в непрерывный загул, не распустился и не проводил времени в праздности, используя свое трибунское звание, чтобы предаваться утехам, и уклоняясь от дела под предлогом неопытности; напротив, он старался как можно лучше узнать провинцию, добиться, чтобы его знали в войсках, учиться у сведущих, следовать во всем самым лучшим; ни на что он не напрашивался из похвальбы, ни от чего не отказывался из страха и любое поручение выполнял осмотрительно и вместе с тем не щадя себя. В те дни Британия была охвачена смутою и положение в ней было тревожным, как никогда: ветераны перебиты, колонии сожжены, воинские части разгромлены; тогда наши сражались, чтобы спастись от гибели, несколько позднее – ради победы. И хотя все делалось в соответствии с решениями и под начальством другого, и слава за удачный поход и возвращение этой провинции досталась военачальнику, все же юный Агрикола вынес из этих событий знания, опыт и честолюбивое стремление выдвинуться, и его обуяло желание покрыть себя боевой славою, весьма неблагодарною в те времена, ибо все выдающиеся люди подозревались в самых злостных намерениях и благожелательная молва в городе была чревата не меньшей опасностью, чем дурная» («Жизнеописание Юлия Агриколы», 5). После этого Агрикола отбыл в Рим, где женился, и продолжил свою деятельность в других землях империи, содействовав в том числе захвату Веспасианом власти, но и Британия еще не раз его увидит, только позже. Пока же возвращаемся к падению Светония:

«Итак, чтобы обследовать положение в Британии, туда был направлен вольноотпущенник Поликлит (один из самых ненавистных временщиков Нерона. – Е.С.), на которого Нерон возлагал большие надежды, рассчитывая, что его влияние сможет не только установить согласие между легатом и прокуратором, но и внести успокоение в непокорные души варваров. Поликлит не замедлил отправиться в путь; на Италию и Галлию он произвел впечатление пышностью и многочисленностью сопровождавших его, а переплыв Океан, внушил страх и нашим воинам: но враги, у которых тогда еще царила никем не стесняемая свобода и которым было неведомо могущество вольноотпущенников, смеялись над ним и поражались тому, что полководец и войско, завершившие такую войну, повинуются каким-то рабам. Однако обо всем он доложил императору в смягченных выражениях; за Светонием было оставлено руководство делами, но, так как после этого он потерял на берегу несколько кораблей с гребцами, что было сочтено свидетельством продолжающейся войны, ему было приказано сдать войско закончившему срок своего консульства Петронию Турпилиану (впоследствии – в 66 г. – Паулин стал консулом и счастливо пережил как террор Нерона, так и чехарду императоров 69 г., покомандовав армией у Отона и доживая свой век частным лицом. – Е.С.). Тот, не раздражая врагов и не тревожимый ими, пребывал в ленивом бездействии, которому присвоил благопристойное наименование мира» («Анналы», XIV, 38–39). За свою деятельность в Британии, однако, этот деятель получил триумфальные украшения, но позже казнен Гальбой в «год четырех императоров» (69 г.).

Однако в биографии своего тестя Тацит не столь ядовит по отношению к новому британскому наместнику, сообщая и о прочих: «И вот в Британию был прислан Петроний Турпиллиан, так как считалось, что, менее непреклонный и непосредственно не задетый преступлениями врагов, он проявит больше снисходительности к раскаявшимся. Восстановив былое спокойствие и ни на что помимо этого не отважившись, Турпиллиан передал власть над провинцией Требеллию Максиму. Тот, еще менее деятельный и в военном деле совершенно несведущий, удерживал провинцию благодаря своеобразному добродушию, с каким управлял ею. Варвары стали уже свыкаться с его столь приятными для них недостатками, да и возобновившиеся гражданские распри доставляли законное оправдание для его бездеятельности. Но положение осложнилось смутой в самом римском войске, так как длительная праздность развратила привыкших к походам воинов. Требеллий, бежав и надежно укрывшись, спасся от гнева возбужденного войска и в дальнейшем, после того как между ними было заключено своего рода молчаливое соглашение, по которому войску предоставлялось безнаказанно своевольничать, а полководцу обеспечивалась личная безопасность, обесславленный и униженный сохранял лишь видимость власти; что касается мятежа, то он заглох сам собою без пролития крови. В последующем и Веттий Болан из-за все еще не утихших гражданских войн не докучал Британии строгостью: такая же бездеятельность по отношению к неприятелю, такая же разнузданность в лагерях, и единственное отличие, пожалуй, лишь в том, что безупречно честный, не повинный ни в малейших злоупотреблениях и поэтому не возбудивший личной ненависти Болан все же снискал любовь, хотя и не внушил к себе должного уважения» («Жизнеописание Юлия Агриколы», 16).

Видимо, в последнем случае Тацит не совсем справедлив – по крайней мере, существует свидетельство Стация о триумфе Волана над британцами в обращении поэта к сыну наместника, Криспину (пер. с англ. Е.С.): «Какая слава превознесет равнины Каледонии, когда некий старец из местных скажет тебе: “Таков вот был обычай твоего отца вершить правосудие; с этого холма он и направил свою конницу. Далеко и повсюду установил он наблюдательные посты – ты видишь их? – и стены эти обнес рвом. Вот дары, которые он посвятил богам войны, – ты все еще видишь их. Эти доспехи он сам надел, когда начал битву, а эти – снял с бриттскогго вождя”» («Сильвы», V, 2, 142—9).

Нужно сказать несколько слов и о прокураторе Гае Юлии Альпине Классициане, «свалившем» Паулина. Несмотря на то что Тацит описывает его довольно макиавеллистически, многие современные историки оценивают его деятельность весьма высоко (напр., П. Сэлуэй, Р. Коллингвуд, Н.С. Широкова), практически утверждая, что он спас Британию от большого кровопролития, сместив Светония и не позволив ему продолжать устраивать кровопролития, – по словам Колингвуда, он «противостоял Светонию в час его победы как защитник британского народа». Сам по происхождению варвар-тревер, Классициан был представителем новой, «служилой» римской аристократии, прекрасно знавшей нужды своих народов и умевшей отводить или хотя бы смягчать карающие и нередко слепые удары Рима. Характерно, что и его тесть, галл Юлий Инд, командовал конным подразделением – алой Индианой – в Британии. Классициан и умер на своем посту в Лондиниуме, его надгробие обнаружено и теперь хранится в Британском музее[79] – ранее уже было упомянуто, что это служит признаком постепенного переноса

в Лондиниум из Камулодунума хотя бы части управленческих институтов Римской Британии. У нас недостаточно данных, чтобы однозначно приписать ему в заслугу, что кровавая смута «года четырех императоров» практически миновала Британию, однако вполне вероятно, что так оно и было.

Правда, у Диона Кассия есть упоминание о восстании в Британии в 68 г., однако плачевное состояние данного раздела его труда заставляет с осторожностью относиться к этому известию, нигде и никем более не подтвержденному, – возможно, фрагмент просто «не на своем месте»: «Когда Нерон был еще в Греции, иудеи подняли открытое восстание, и он послал против них Веспасиана. Также и жители Британии и Галлии, угнетенные налогами, все больше негодовали и волновались» («Римская история», LXIII, 1-а). Есть мнение, что эти сведения могут относиться к волнениям в Британии 69 г., связанным с династическими проблемами в племени бригантов, потребовавших вмешательства вышеупомянутого наместника Марка Веттия Болана, но об этом позже.

Теперь мы входим в эпоху, последовавшую за смертью Нерона, когда войска на окраинах, едва успев присягнуть одному императору, с удивлением обнаруживали, что он уже мертв и надо присягать другому. Гальба сверг Нерона, Отон – Гальбу, Вителлий – Отона, а Веспасиан – Вителлия. И все – за год с небольшим. Тацит отмечал воцарившееся в Британии после восстания Боудикки «спокойствие». Ничто лучше его не характеризует, как возрождение из пепла сожженных Боудиккой городов – причем резкое и быстрое! Особенно Лондиниума, полностью «воскресшего» еще при Нероне (туда ведь и прокуратор Классициан переехал), а к концу века весьма широко распространившегося; уже тогда Темзу пересекал огромный мост – примерно на месте знаменитейшего Лондонского моста, ставшего визитной карточкой города, были отстроены форум, большая базилика, бани; порт был обнесен каменной стеной, на месте Внешнего двора будущего Тауэра обустроены верфи, а на месте главного здания Тауэра – нормандской Белой башни – также были возведены какие-то каменные постройки, рядом с которыми шла мощеная римская дорога. Фраза липкая, но верная: бизнес любит покой. И если Лондон расцвел, значит, определенный покой для торгашей действительно был. Тем паче что горестный опыт их предшественников был налицо. Сохранились обрывки делового послания тароватого лондонца I в. н. э. (примерно эпохи Флавиев), написанного на латыни: «Товар продал… из своей лавки… корабль должен быть построен, и дал позволения… сделать руль». Язык послания не должен удивлять – ранее уже было отмечено, что язык бриттов был бесписьменным, а употребление латыни корреспондентом из древнего Лондона совершенно не означает того, что это был римлянин. Анализируя большое количество бриттских надписей у вала Адриана, С. Пиготт вполне справедливо пишет: «Нам не следует забывать, что практически все они на греческом и латинском языках, и каждая в какой-то степени является переводом оригинального устного кельтского религиозного утверждения. Мы имеем дело с ситуацией, которую часто называют “условной грамотностью”, когда умение писать ограничено, то есть им обладают немногие, и применяется оно лишь для некоторых целей, а потому выражается, за крайне редкими исключениями, лишь на латинском языке. Джексон, говоря о Римской Британии, сформулировал свое мнение о кельтском (бриттском) языке таким образом: “Это не был письменный язык… единственным языком письма была латынь. Никому не пришло бы в голову писать на бриттском, да они и не знали бы, как это сделать… В Римской Британии те, кто получил достаточное образование, чтобы знать алфавит, владели некоторым знанием латыни, а те, кто не владел, не писали вовсе”. То же самое относится к Римской Галлии, где, как написал Уотмаф, “не было принято писать что-либо до появления латинского языка, а с ним и искусства письма. Поэтому, когда здешние люди стали писать, они делали это, за редчайшими исключениями, на латыни, используя латинский алфавит”. Однако на юге Галлии встречается некоторое число надписей, выполненных греческими буквами. Неудивительно поэтому видеть разноречия в написании имен и другие несоответствия, ведь их никогда не писали на родном языке: в кельтском мире, как и в остальной варварской Европе, существовала лишь устная традиция, утвержденная временем и принятая обществом, для сохранения и передачи следующим поколениям законов, генеалогии, историй, песен и легенд… Друиды были особенно озабочены именно сохранением и продолжением этого древнего обычая, который не требовал использования письма». А для торгово-письменных нужд в постепенно романизируемую Британию даже завозили папирус (по косвенным свидетельствам, его импорт мог иметь место еще даже между походами Цезаря и Клавдия!).

Но вернемся к «году четырех императоров» и политической обстановке в Британии.

Тацит четко отмечает: «В войсках, расположенных в Британии, беспорядков не было. Среди потрясений, вызванных гражданскими войнами, эти легионы вели себя лучше всех, то ли потому, что были удалены от Рима и отрезаны от него Океаном, то ли трудные походы научили их обращать свою ненависть прежде всего против врага» («История», I, 9). Это не мешало отдельным представителям британских войск деятельно участвовать в событиях «года четырех императоров» – в частности, во время убийства императора Гальбы и его сторонников в Риме 15 января 69 г.: «Пизон (официальный наследник Гальбы. – Е.С.) пробрался в храм Весты, где сторож, государственный раб, пожалел его и спрятал в своей каморке. Только из-за уединенности места оказалась немного отсроченной гибель Пизона; ни уважение к религии, ни святость храма его не спасли. В храм явились служивший в британских когортах Скульпиций Флор, лишь недавно получивший из рук Гальбы римское гражданство, и один из телохранителей – Стаций Мурк. Отон дал им особый приказ убить Пизона, и они рвались исполнить поручение. Они выволокли Пизона из каморки, где он скрывался, и убили на пороге храма» («История», I, 43).

Затем, впрочем, британские войска все же были втянуты своими начальниками в водоворот смуты, выступив за Вителлия: «Без колебаний и промедлений присоединились к Вителлию войска, расположенные в Реции и даже в Британии. В Британии командовал Требеллий Максим; войска презирали и ненавидели его за скаредность и подлость. Разжигал эту ненависть Росций Целий, легат двадцатого легиона, издавна мятежно настроенный; теперь среди распрей и междоусобиц он совсем обнаглел. Требеллий упрекал Целия за неподчинение приказам и упадок дисциплины, Целий же обвинял Требеллия в том, что он обобрал легионеров, довел их до нищеты. Мерзкие эти дрязги между легатами разлагали дисциплину. Когорты и конные отряды перешли на сторону Целия, и дошло до того, что солдаты и союзники, осыпая насмешками и бранью, выгнали Требеллия из лагеря; он бежал к Вителлию. Несмотря на отсутствие консулярия, провинция оставалась спокойной – легаты легионов управляли ею на равных правах, но Целий, самый наглый из всех, пользовался наибольшей властью. После того как к Вителлию присоединилась британская армия, силы его и богатства стали несметными» («История», I, 59–61). «Требеллий Максим, который бежал из Британии, спасаясь от ярости солдат, не был удостоен подобной чести (быть приближенным к Вителлию. – Е.С.) – на его место Вителлий послал нового легата Веттия Волана, своего приближенного» («История», II, 65).

Известно, что в борьбе против Отона британские части были использованы полководцем Вителлия Цециной для защиты Транспаданской области Италии (см.: «История», I, 70); в то же время знаменитый подавлением восстания Боудикки XIV легион, выведенный с острова Нероном, сражался за Отона, особенно батавские когорты (см.: «История», II, 11, 27). Разгром и самоубийство последнего успокоения государству не принесло, и здесь вновь «отличился» XIV легион, который Вителлий счел за благо вернуть на край земли, с глаз подальше: «Настроение, царившее в разбитых легионах, весьма беспокоило Вителлия. Разбросанные по всей Италии среди легионов победившей армии, солдаты их повторяли слухи и вели разговоры, враждебные новому принцепсу. Солдаты четырнадцатого легиона буйствовали, они не признавали себя побежденными. Под Бедриаком потерпели поражение – говорили они – одни лишь вспомогательные отряды, а настоящих наших солдат там вовсе и не было. Вителлий счел за лучшее отправить легион обратно в Британию, откуда Нерон некогда его вывел, а пока что поместил в одном лагере с когортами батавов, которые издавна враждовали с солдатами четырнадцатого легиона. Батавы и легионеры, исполненные взаимной ненависти и при этом вооруженные, недолго жили в мире. В колонии Августа Тавринов (совр. Турин. – Е.С.) один батав назвал какого-то ремесленника изменником; стоявший на квартире у ремесленника легионер вступился за своего хозяина; на помощь тому и другому подоспели товарищи, начали с перебранки, а кончили резней. Чуть было не разыгралось всеобщее побоище, но две преторианские когорты встали на сторону легионеров и напугали батавов. Вителлий за преданность взял батавов в свою армию, а легиону приказал перевалить через Грайские Альпы и двигаться дальше, минуя Виенну, так как жители этой колонии тоже опасались буйства легионеров. В ночь, когда четырнадцатый легион уходил из Таврины, солдаты оставили всюду непогашенными большие костры, начался пожар, который уничтожил часть города. Позже худшие несчастья, которые пришлось перенести другим городам, вытеснили из памяти людей эту беду, как и многие другие, порожденные войной. Когда четырнадцатый легион спустился с Альп, некоторые мятежные его отряды свернули на дорогу, ведущую к Виенне, но лучшие солдаты подавили бунт, и легион благополучно переправился в Британию» («История», II, 66). Действовавшие против Вителлия в пользу Веспасиана командир VII легиона Прим Антоний и прокуратор Далмации Корнелий Фуск посылали в Британию XIV легиону подметные письма, призывая восстать (см.: «История», II, 86); вместе с тем Вителлий, когда дела его становились все хуже, начал стягивать войска к Риму, в том числе и из Британии (см.: «История», II, 97; III, 15).

Однако сама Британия в целом решила поддержать Веспасиана; об этом интересно пишет Тацит, поскольку хитрые бритты решили воспользоваться неурядицами завоевателей; заодно на исторической сцене вновь появляется римская протеже, царица-коллаборационистка: «После ареста Валента (полководца Вителлия, ведшего, в числе прочих войск, британскую конницу. – Е.С.) дела Веспасиана всюду пошли на лад. К нему присоединились сначала Испания, где первый Вспомогательный легион, верный памяти Отона и потому враждебный Вителлию, увлек за собой десятый и шестой, затем галльские провинции и, наконец, Британия. Солдаты стоявшего здесь второго легиона любили Веспасиана, он при Клавдии командовал ими и отличился в боях. Они уговорили и остальных, правда, не без борьбы и споров: большинство центурионов и солдат получили от Вителлия повышения по службе и не хотели изменить принцепсу, на деле доказавшему свою благосклонность. Все эти распри и непрерывно доходившие слухи о междоусобиях в Риме вдохнули новые силы в сердца британцев. Больше всех подстрекал их к восстанию Венуций, человек неукротимый, лютый враг римлян, к тому же у него были свои причины ненавидеть царицу Картимандую. Эта царица, из старого знатного рода, правила племенем бригантов. Могущество ее сильно возросло после того, как она обманом захватила царя Каратака и как бы своими руками устроила триумф Клавдию Цезарю. С богатством и удачей пришли, как всегда, роскошь и разврат. Картимандуя отвергла мужа своего Венуция и разделила ложе и власть с оруженосцем Веллокатом. Преступление царицы вызвало бурю: на сторону Венуция встало все государство, на сторону Веллоката – ослепленная страстью царица, готовая на любую жестокость. Венуций сумел собрать силы, бриганты изменили Картимандуе, и, дойдя до последней крайности, она попросила помощи у римлян. После нескольких сражений, где побеждали то одни, то другие, римские когорты и конные отряды спасли царицу от нависшей опасности. Победа осталась за нами, царство – за Венуцием» («История», III, 44–45). Очень странное заключение, которое разве что заставляет подразумевать заключение каких-то договоренностей, в силу которых проигравший «вдруг» делается королем.

Возмущение, охватившее тогда Британию, не было единичным случаем – бунтовали Дакия, наконец Германия под руководством знаменитого батава Цивилиса; сохранились данные о том, что римский наместник Верхней Германии Гордеоний Флакк призывал на помощь британские легионы (см.: «История», IV, 25). Когда вместе с тем полыхнула Галлия, дело все же дошло до отправки с острова на континент XIV легиона (см.: «История», IV, 68). Вел их и прочие части на битву с Цивилисом уже известный нам Петилий Цериал, в свое время еле спасшийся от повстанцев Боудикки и вскоре вернувшийся на остров в качестве наместника (71–74 гг.).

Эти события относят нас уже ко времени воцарения Веспасиана, при котором, как считает Тацит, жизнь в Британии начала налаживаться: «Но когда вместе с остальным миром Веспасиан получил в свою власть и Британию, все в ней стало иным: блестящие полководцы, превосходное войско, померкшие надежды врагов. И сразу же они были повергнуты в страх Петилием Цериалом, напавшим на племя бригантов, считавшееся самым многолюдным в провинции. Произошло много битв, и среди них несколько кровопролитных; побеждая бригантов и преследуя их или сражаясь с ними, он прошел значительную часть их владений. И Цериал затмил бы своим усердием и своей доброю славой любого преемника, если бы его не сменил и не справился с выпавшей на его долю тяжелой задачей муж исключительно выдающихся качеств – Юлий Фронтин, который подчинил силой оружия могучую и воинственную народность силуров и, помимо стойкости неприятеля, преодолел также труднопроходимую местность» («Жизнеописание Юлия Агриколы», 17) – Фронтин действовал в Уэльсе. Командировка Цериала наместником Британии была обусловлена несколькими причинами как объективного, так и субъективного характера. Во-первых, он действительно был неплохим полководцем, хотя и не всегда удачливым; во-вторых, он прекрасно знал остров и был более полезен в управлении им, нежели какой-нибудь «новичок» с континента. Наконец, свою роль сыграло и расположение Веспасиана. Так что британское наместничество было хоть и не синекурой, но все же где-то в чем-то своего рода «премией» за заслуги перед отечеством и Веспасианом – этот пост стоял выше прочих провинциальных наместничеств и открывал дальнейшие широчайшие возможности и перспективы. Наконец, есть средь его заслуг по крайней мере одна, которая навечно вписывает имя этого человека в историю Британии – во время своей кампании на север (через Чеширское ущелье) он основал Йорк, впоследствии – знаменитую «Северную столицу» Англии Эоворвик, также столицу английского государства викингов (Данелаг) Йорвик, при римлянах же – Эборакум, где стал базироваться один из трех британских легионов, конкретно – IX Испанский, который он некогда повел на убой под Камулодунум, а теперь перевел из Линда (Линкольна). М.С. Садовская пишет: «Выбор Эборака (Йорк) в качеству новой базы для легиона, несомненно, обусловлен топографическими условиями местности. Это – ключ к территории бригантов, плацдарм для наступления в самом сердце враждебной страны. Эборак расположен на берегу главной реки бригантов Аузы, которая была судоходна. С экономической точки зрения Эборак во многом превосходил Линд (прежнюю базу IX легиона. – Е.С.), играл гораздо большую роль в жизни Римской Британии. Форт имел прекрасные коммуникации – отчетливо видны следы двух древних путей – на запад из Донкастера в Каттерик и на восток из Броу на Хамбере к Норталертону. Древнейший вал Эборака представлял собой земляную насыпь с вертикалями из дерева спереди и сзади. Скоро, вероятно, были построены деревянные же башни. Форт занимал территорию в 41,5 акра (16,6 га)»[80]. Эборакум взял очень мощный старт, всего за несколько лет почти сравнявшись по величине и важности с Лондиниумом. Также Цериалом была основана чеширская крепость (Дева) на скале, при Траяне ставшая базой для XX легиона.

Создавая панегирик своему тестю Агриколе, присланному в эти трудные времена в Британию в качестве легата XX легиона, расквартированного во Вроксетере (не исключено, что это тоже была «премия» за оказанную Веспасиану Агриколой поддержку при воцарении), Тацит прямо пишет о той роли, которую тот сыграл в поддержке воцарения Веспасиана, и хотя его изложение кажется несколько путаным, ясно, что место действия с XX легионом – все же Британия: «На следующий год Агриколу и его семью поразил тяжелый удар, повергший его в глубокую скорбь. Моряки из флота Отона, бесчинствовавшие, слоняясь по побережью, и опустошавшие Интимилий (это область в Лигурии), как если бы то была вражеская страна, убили в ее поместье мать Агриколы, а самое поместье разграбили, похитив значительную часть доставшихся ей по наследству ценностей, из-за которых она и погибла. Отправившись туда, чтобы отдать ей последний сыновний долг, Агрикола был застигнут в пути известием о выдвинутых Веспасианом притязаниях на верховную власть и, не колеблясь, присоединился к его сторонникам. В начале принципата управление государством и поддержание спокойствия в городе Риме осуществлял Mуциан, так как Домициан был еще слишком молод и возвышение отца использовал лишь для того, чтобы беспрепятственно предаться распутству. Муциан поручил Агриколе произвести набор войска и, после того как тот честно и успешно выполнил это, поставил его во главе двадцатого легиона, медлившего принести присягу на верность Веспасиану, поскольку, как говорили, его прежний начальник склонял воинов к мятежу; справиться с этим легионом оказалось непосильной задачей для опасавшихся его легатов в консульском ранге; не смог укротить его и легат в ранге претора, по своей вине или из-за упорства воинов – неизвестно. Назначенный преемником этих военачальников и получивший предписание наказать непокорных, Агрикола, проявив исключительную умеренность, предпочел сделать вид, будто нашел воинов готовыми к повиновению, а не принудил их стать таковыми. Тогда в Британии начальствовал Веттий Болан, правивший с излишней для столь беспокойной провинции мягкостью. Привыкший к повиновению и умевший сочетать полезное с честным, Агрикола умерил свой пыл и ослабил рвение» («Жизнеописание Юлия Агриколы», 7–8).

Также Тацит упоминает и о Цериале: «Вскоре Британия получила наместником Петилия Цериала. Теперь для способностей Агриколы открылся широкий простор, но сначала Цериал делил с ним только тяготы и опасности, а затем стал делиться и славою: нередко, чтобы проверить его на деле, он отдавал ему под начало часть войска, порою, удостоверившись в успешности его действий, – и большие силы. Но Агрикола никогда не распространялся о своих успехах и не домогался известности; напротив, удачу он приписывал полководцу, замыслы которого, как подчиненный, приводил в исполнение. Таким образом, образцовое повиновение и скромность в речах ограждали его от зависти, но не от соучастия в славе. Сдав легион преемнику, Агрикола возвратился в Рим, и Веспасиан причислил его к патрициям; вслед за тем он назначил его правителем провинции Аквитании; это была блестящая должность и по своему значению, и потому, что она открывала прямой доступ к консульству, к которому Веспасиан и предназначил Агриколу» («Жизнеописание Юлия Агриколы», 8–9).

Преемник Цериала Секст Юлий Фронтин – не менее достопримечательная личность, оставшаяся в истории благодаря двум уникальным литературным трудам, дошедшим до нашего времени. Первый – «Стратегемы», или собрание военных хитростей греков, римлян, карфагенян и пр. – в четырех книгах. Второй – «Об акведуках», поскольку Фронтин был не только военным деятелем, но и талантливым инженером, обобщившим свой опыт водоводных и землемерных работ в вышеназванном сочинении; венцом его гражданской деятельности стала должность верховного смотрителя водоснабжения в Риме. В античном городе Иераполис (ныне Памуккале в Турции), славном как раз своими термальными водами, Фронтин тоже прилично поработал как инженер, памятником чему там доныне стоят «Ворота Фронтина» эпохи Домициана (51–96 гг., правил с 81 г.) – «тройные», меж двух полуразрушенных цилиндрических башен, которые относятся к эллинистическому периоду. Одна из них обрушилась до половины, другая расселась совсем.

Что же касается его «Стратегем», то они веками являлись настоящим учебником будущих полководцев. Сам бывший правитель Британии, взявшись за стилос, писал в предисловии касательно этого труда: «В числе других, интересующихся знанием военного дела, и я занялся его изучением. Достигнув, как мне кажется, достаточных успехов в этом начинании, поскольку это зависело от моего усердия, я полагаю, что проведенная мною до сих пор работа обязывает меня суммировать в кратких записях искусные деяния полководцев, которые греки охватывают одним названием – στρατηγήματα. Благодаря этому полководцы получат в свое распоряжение образцы продуманности и прозорливости, которыми будет питаться их собственная способность самим придумывать и создавать подобные военные планы; кроме того, сравнение с уже проверенным опытом позволит не бояться последствий новых замыслов». Лично о себе он скромно упоминает лишь однажды: «Под руководством императора Цезаря Домициана Августа во время Германской войны, затеянной в Галлии Цивилисом, войско цезаря подходило к отпавшему к Цивилису богатейшему городу лингонов. Последний боялся подвергнуться разорению; но сверх ожидания его не тронули, и он ничего не потерял из своего имущества; он поэтому покорился и передал мне 70 тысяч воинов» («Стратегемы», IV, 3, 14). Свои операции в Британии Фронтин проводил, в основном, средь болот Южного Уэльса.

Перед тем как вплотную перейти к подробнейше обрисованной Тацитом деятельности Агриколы, сменившего Фронтина на посту наместника Британии примерно в 77 г., видимо, следует в общих чертах представить Римскую Британию его времени, поскольку ее вид стал таковым не только благодаря его единоличным усилиям, но уже начиная с деятельности его предшественников, Цериала и Фронтина. В период между царствованиями Веспасиана и Адриана (76—138 гг., правил со 117 г.) Римская Британия была четко разделена на 2 части – военную и гражданскую. Первая представляла собой гористый Уэльс и всю площадь к северу и западу от района Пик до т. н. Римского вала (вала Адриана), шедшего от устья реки Тайн до Карлайла. Периодические проникновения римлян далее на север были кратковременны и в итоге малорезультативны, хотя впоследствии периодически им удавалось продвигать границу на 160 км севернее (до вала Антонина). Вся «военная часть» была покрыта сетью дорог с огромным количеством фортов на них (через каждые 10–15 миль, особенно в совр. Дербишире, Йоркшире и Ланкашире); севернее Йорка (Эборакума) и западнее Честера (Девы) и Карлеона (Иски Селурума) полностью отсутствовали гражданские города, в то время как в этих трех муниципиях размещались три римских легиона. Всего «военную часть» контролировали порядка 40 000 римлян (в каждом форте был гарнизон из 500—1000 человек), оказывая сравнительно мало культурного, экономического и политического влияния на местное население, периодически бунтовавшее вплоть до 200 г. Суровые неплодородные районы могли привлечь завоевателей только полезными ископаемыми. Метко заметил Аппиан Александрийский (95—165 гг.): «Переправившись через Северный океан на остров Британию, по величине большую, чем любой крупный материк, они (римляне. – Е.С.) владеют лучшей ее частью, нисколько не обращая внимания на другую; даже та, которой они владеют, не очень для них выгодна» («Римская история», предисловие, 5). Можно к месту вспомнить и слова Диона Кассия: «Так, сатрапа Тиридата, который поднял мятеж в Армении и убил царя гениохов, а потом даже пригрозил мечом Веру, упрекнувшему его в этом, он (Марк Аврелий. – Е.С.) не казнил, но просто сослал в Британию» («Римская история», LXXII, 14 (2)) – Н. Филдс видит в этом отрывке не просто констатацию факта, а особенность греческого остроумия Диона Кассия, таким образом намекнувшего, что ссылка в Британию тогда была горше смерти. Надо полагать, во всем этом было лишь проявление засаленного и неверного стереотипа, вроде того, как Россия для Запада не один уже век олицетворяется триединым сочетанием медведя, водки и балалайки; подтверждением тому – благоденствие «гражданской части» Британии. Совсем иное дело: плодородная, обильная зерном, где города и виллы росли, словно грибы; активно расчищались лесные массивы – и пастбища расширялись, и древесина являлась ценным продуктом. Муниципиями стали не только старые Веруламиум (который был им еще до восстания Боудикки), но и Камулодунум, а также бывшие крепости Линд (Линкольн) в 90 г., Гленум (Глостер) в 96 г. и Йорк (Эборакум); интересно, что торговый Лондиниум так этого звания и не получил! В 80 г. созданы три новых цивитата в Чичестере, Силчестере (Калеве Аттребатуме) и Винчестере (Венте) – кстати, каждое английское название города, заканчивающегося на – честер и – кастер, выдает его римское происхождение от военного лагеря – castrum. Вполне романизованными были города Вента Силурум (Кервент), курортный Акве Солис (Бат), порт Рутупии (Ричборо) и многие другие.

Теперь переходим непосредственно к деятельности Агриколы, описанной Тацитом. Оговоримся сразу: миру очень повезло, что это сочинение сохранилось, поскольку оно дает прекрасную картину многогранной деятельности римского наместника по романизации Британии. Он действует, что называется, кнутом и пряником. Когда надо – ведет в бой войска, а когда можно действовать мирно, так и поступает. Читатель увидит, какое значение он придает культуре, образованию и т. д. Предупреждаем сразу: цитаты будут большие. Не всем это по нраву, но, повторим, уникальность сочинения просто не позволяет опускаться до пересказа – полагаем, читатель верит в способность автора это сделать, да и лень здесь ни при чем. Просто «кто же, отведав сладкого, захочет кислого»? Если сохранился оригинал, кому нужен пересказ? Для автоапологии стоит, перед столь серьезным погружением в тему, привести старый анекдот: «Что в этих “Битлз”? Ни слуха, ни голоса… – А Вы их слушали? – Нет, знакомый по телефону напел». Вот автор и не хочет быть таким «знакомым»; а необходимые комментарии и дополнения, разумеется, будут даны в промежутках меж частями текста.

Тацит пишет: «Став консулом, Агрикола просватал за меня, еще совсем юного, дочь, в которой уже тогда можно было провидеть прекрасные качества и которую он отдал мне в жены, завершив свое консульство. Сразу после нашего обручения он был назначен правителем Британии и, кроме того, верховным жрецом» («Жизнеописание Юлия Агриколы», 9). Это произошло в 77 г. Свой первый поход новый наместник совершил в Уэльс:

«Переправившись в Британию уже по прошествии половины лета, Агрикола застал там протекавшие с переменным успехом военные действия и такое положение дел: наши воины, сочтя, что летний поход, очевидно, не состоится, впали в беспечность, а враги выжидали удобного случая для нападения. Незадолго до прибытия Агриколы племя ордовиков почти полностью истребило размещенный в его пределах отряд вспомогательной конницы, и это событие положило начало охватившему всю провинцию возбуждению. Хотевшие поднять ее против нас одобряли показанный ордовиками пример и присматривались к вновь назначенному легату. И хотя лето уже миновало, и войсковые подразделения были разбросаны по провинции, и воины утвердились в мысли, что в этом году им дадут отдохнуть, – короче говоря, хотя все препятствовало и противодействовало собиравшемуся начать поход полководцу и к тому же большинству представлялось более правильным неусыпно следить за подозрительным оживлением во внутренних областях провинции, Агрикола все же решил пойти навстречу опасности. Итак, он стянул подразделения легионов, добавив к ним относительно небольшой отряд вспомогательных войск, и, поскольку ордовики не осмеливались спуститься на равнину, двинулся в горы, идя впереди боевого порядка, дабы, разделяя вместе со всеми одинаковую опасность, вселить решимость и в остальных. Уничтожив почти целиком племя ордовиков и хорошо зная, что славу нельзя упускать, ибо успешное начало внушает страх и другим врагам, он вознамерился захватить остров Мону, овладеть которым помешало Паулину, как я упоминал выше, восстание всей Британии. Но, как всегда при принятии внезапных решений, возникли непредвиденные помехи; оказалось, что отсутствуют корабли; тем не менее находчивость и упорство военачальника переправили войско. Освободив от поклажи отборных воинов вспомогательного отряда, которым были известны отмели и которые с малолетства усвоили завещанное от предков умение плавать, и притом так, что, заботясь о себе, они одновременно управляются с оружием и конями, он настолько неожиданно бросил их на врагов, что те, ошеломленные и опешившие, опасавшиеся только флота, кораблей и нападения со стороны открытого моря, решили, что для идущих подобным образом в бой не существует ничего непосильного и неисполнимого. Запросив мира, они сразу же сдали остров, и Агриколу стали повсюду возвеличивать и прославлять, ибо, едва высадившись в провинции, он не побоялся трудов и опасностей, тогда как другие стараются употребить это время, чтобы показать себя во всем блеске и для снискания расположения. Не воспользовался своею удачей Агрикола и для тщеславной похвальбы и свой победоносный поход называл не иначе как обузданием побежденных; да и о достигнутых им успехах оповестил он не в увенчанном лаврами донесении; но скромность, с какою он говорил о своих славных деяниях, только приумножила его славу, ибо все задавались вопросом, сколь великими должны быть вынашиваемые им замыслы, если даже о столь блистательных подвигах он предпочел умолчать» («Жизнеописание Юлия Агриколы», 18).

Конечно, тон Тацита высокопарный и отчасти заставляет заподозрить его в неискренности, однако это, скорее всего, ложное чувство: во-первых, именно Тацит известен, как один из самых смелых и правдивых древних авторов, чьи определения бывают точнее, нежели беспощадные диагнозы хирурга, и не менее болезненны. А если считать, что Тацит хотел подольститься к тестю, – и это будет неверно, поскольку произведение свое он написал уже после смерти Агриколы. В наш век дутых культов без личности и высокопоставленных рвачей сложно уже и допустить существование такого администратора, как Агрикола! Следующий год его деятельности (78) ознаменовался покорением бригантов.

«Внимательно следя за настроениями в провинции и познав к тому же на чужом опыте, как мало пользы в оружии, если за его применением следуют беззакония, он решил искоренить самые причины восстаний. Начав с себя и своих приближенных, он обуздал и свою домашнюю челядь, что для многих не менее трудно, чем править провинцией. Никогда не препоручал он государственных дел своим вольноотпущенникам или рабам и, назначая на государственные должности центуриона или рядовых воинов, никогда не руководствовался ни личными склонностями, ни благоприятными отзывами и просьбами со стороны, но всякого отлично несущего службу считал заслуживающим безоговорочного доверия. Знал он обо всем, но не за все взыскивал. Прощая небольшие проступки, он строго карал за существенные, да и то не всегда налагал на виновного наказание, а чаще довольствовался его раскаяньем. Обязанности и поручения разного рода он охотнее возлагал на тех, в чьей честности был убежден, чем на неизвестных ему, которых впоследствии, быть может, пришлось бы осудить за бесчестность. Бремя хлебных поставок и податей он облегчил справедливым распределением этих повинностей и отменою придуманных ради личной наживы порядков, вызывавших в британцах еще большее недовольство, чем подати. Ведь их издевательски заставляли подолгу дожидаться у запертых государственных складов и даже покупать хлеб, не иначе как вручив взятку; им указывали для сдачи хлеба отдаленные округа, куда можно было попасть лишь кружными путями, так что общины должны были доставлять его в глухие и бездорожные местности, тогда как римские зимние лагеря находились поблизости, и, лишь насытив алчность немногих, они добивались того, что было удобно для всех.

Устранив эти злоупотребления уже в первом году своего легатства, Агрикола наглядно показал бесценные преимущества мира, которого из-за нерадивости или заносчивости его предшественников британцы боялись не менее, чем войны. Но с наступлением лета он собрал войско и повел его на врага (Ш. Фрер считает, что наместник наступал двумя колоннами, из Йорка и Честера. – Е.С.); неутомимый и вездесущий в походе, он ободрял и хвалил исполнительных, подтягивал разбредавшихся и отстававших, сам выбирал места для разбивки лагеря, сам обследовал леса и затопляемые приливом низины и вместе с тем не давал врагам роздыха, внезапными набегами разоряя их земли. Но, вселив в них подобающий страх, он милостивым обращением с ними показал им и привлекательность мира. Благодаря этому многие общины, ранее с ожесточением отстаивавшие свою независимость, прекратили сопротивление и, выдав заложников, изъявили покорность, после чего были окружены нашими заставами и укреплениями, размещенными с такою предусмотрительностью и тщательностью, что ни одна из прежде завоеванных нами частей Британии не приняла нашего господства столь же легко, как эта» («Жизнеописание Юлия Агриколы», 19–20).

79 год прошел, видимо, относительно мирно – хотя из-за «люфта» хронологии в один год боевые действия на севере, описанные выше, порой относят к 79 г. (напр., Н.С. Широкова), но эта проблема, увы, неразрешима, поскольку нельзя точно определить, в 77 или 78 г. Агрикола начал свою деятельность наместником в Британии; большинство историков придерживаются 77 г. Поэтому, сделав эту оговорку, так и продолжим далее: Тацит пишет о трудах Агриколы на ниве окультуривания и образования, причем – как не отдать должное острому аналитическому уму римского историка – он явно указывает, что «романизация» Британии есть лишь способ… к ее дальнейшему порабощению! «Следующая зима была отдана Агриколой проведению полезнейших мероприятий. Рассчитывая при помощи развлечений приучить к спокойному и мирному существованию людей, живущих уединенно и в дикости и по этой причине с готовностью берущихся за оружие, он частным образом и вместе с тем оказывая поддержку из государственных средств, превознося похвалами усердных и порицая мешкотных, настойчиво побуждал британцев к сооружению храмов, форумов и домов, и соревнование в стремлении отличиться заменило собой принуждение. Больше того, юношей из знатных семейств он стал обучать свободным наукам, причем природную одаренность британцев ценил больше рвения галлов (Агрикола ведь ранее управлял Аквитанией. – Е.С.), и те, кому латинский язык совсем недавно внушал откровенную неприязнь, горячо взялись за изучение латинского красноречия. За этим последовало и желание одеться по-нашему, и многие облеклись в тогу. Так мало-помалу наши пороки соблазнили британцев, и они пристрастились к портикам, термам и изысканным пиршествам. И то, что было ступенью к дальнейшему порабощению, именовалось ими, неискушенными и простодушными, образованностью и просвещенностью» («Жизнеописание Юлия Агриколы», 21). Тем не менее предыдущие военные успехи британского наместника и выход римлян на линию Тайн – Солвэй позволили в 79 г. императору Титу принять 15-ю императорскую аккламацию (событие и год установлены по монете). Дион Кассий пишет об этом: «Такими были события в Британии, после которых Тит удостоился звания императора в пятнадцатый раз» («Римская история», LXVI, 20 (3).

Весьма интересны некоторые археологически находки, несущие на себе упоминание созидательной деятельности Агриколы именно в этом, мирном 79 году. Например, свинцовая водопроводная труба из Честера, на которой выдавлено (пер. с англ. Е.С.): «В девятое консульство императора Веспасиана и в седьмое – императора Тита, при Гнее Юлии Агриколе, легате-пропреторе Августа». Или фрагментарно сохранившаяся 4-метровая надпись с форума Веруламиума, высеченная в ознаменование окончания сооружения базилики[81] (пер. с англ. Е.С.): «Императору Титу Цезарю Веспасиану Августу, сыну божественного Веспасиана, Верховному Первосвященнику, в девятый год его обладания властью Трибуна, 15 раз провозглашенному Императором, семь раз Консулу и назначенному Консулом в восьмой раз, Цензору, Отцу Отечества, и Цезарю Домициану, сыну божественного Веспасиана, шесть раз Консулу и назначенному Консулом в седьмой раз, Предводителю Молодежи и Члену всех Коллегий Жрецов, при Гнее Юлии Агриколе, легате-пропреторе Августа, воздвиг муниципиум Веруланиума по завершении строительства Базилики».

Также до своей смерти Веспасиан успел учредить в Британии (возможно, не без ходатайства Агриколы) должность «легатус юридикус», т. е. легата по законодательной части. Вообще-то надзирать на последней входило в обязанности наместника, однако расширение захваченных областей и постепенный «перевод» их из кельтского права под римское потребовали назначения соответствующего помощника. Первым стал Гай Сальвий Либерал Нонний Басс (пережил ссылку при Домициане, впоследствии – проконсул Македонии), который «отметился» в знаменитой переписке Плиния Младшего (II, 11, 17; III, 9, 33 и 36), человек «горячий и страстный», которого Плиний сравнивает со смерчем. Его преемник известен по надписи из Далмации (пер. с англ. Е.С.): «Гаю Октавию Тидию Тоссиану Иаолену Приску, легату IV легиона Флавиев, легату III легиона Августа, легату-юридикусу провинции Британия…»

С начала 80-х гг. объектом внимания Агриколы становится Север. Здесь следует ненадолго прервать изложение деятельности наместника, чтобы отметить одно важное обстоятельство. Весьма часто Британский Север преподносится в исторических трудах как нечто дикое и отсталое. При этом упускается из виду, что авторы, волей или неволей, воспроизводят римскую точку зрения (см. в соответствующем разделе цитату из Геродиана, посвященную «дикарям» Британского Севера). Поэтому архиважно привести мнение Д. Хардинга, много лет изучающего эту проблему (в том числе участвуя в раскопках), насчет того, что эта часть Британии вовсе не дика, нелепа и отстала (отсутствие монетного обращения – совершенно не признак дикости: просто это не нужно в замкнутом экономическом мирке, вот и все…); это совершенно иного рода культура, хотя и не исключаемая из общекельтской (см. примеры гробниц, захоронений с колесницами и т. п., искусную работу с металлом, упомянутые ранее полностью каменные «круглые Атлантические дома» и форты Аргайла, Оркнейских и Шетландских островов, на порядок более мощные и качественные, нежели южнобританские «оппидумы»), однако близкая уже к арктическо-скандинавским корням. Это веками обеспечивало ее тяготение именно к нордическому миру и вместе с тем порождало антипатию и неприятие культуры своих южных соседей, особенно после примешивания туда импортной культуры римлян. Тем тяжелее будет впоследствии положение последних, когда в районе двух валов – Адриана и Антонина – они окажутся меж молотом и наковальней независимого Севера и антиримских элементов, извиняемся за тавтологию, севера Римской Британии. Но это – позже, а пока что, явно направленный директивой из Рима, Агрикола ведет свои войска в новые земли и даже кладет глаз на Ирландию (Хибернию) – впрочем, нога римского легионера так никогда и не ступит на благословенный «Зеленый остров», и для сохранения исконной кельтской культуры это будет благом. Примерно в 80 г. умирает старый Когидубн – «царь и легат», и все его земли переходят к римлянам:

«На третий год своего легатства Агрикола совершил поход, познакомивший нас с дотоле неизвестными племенами, ибо он разорил народы, обитавшие до Таная[82] (название залива на морском побережье). Это настолько устрашило врагов, что они не дерзнули напасть на римское войско, хотя оно было изрядно ослаблено свирепыми бурями; осталось время и на то, чтобы построить опорные укрепления. Сведущие люди не раз отмечали, что никакой другой полководец не умел лучше Агриколы выбрать места для их возведения; и действительно, ни одно из построенных Агриколой укреплений не было взято врагами или покинуто из-за капитуляции и бегства размещенных в нем воинов; ибо, чтобы они могли выдержать длительную осаду, Агрикола оставлял им годичный запас продовольствия. Таким образом, воины спокойно и уверенно зимовали в своих укреплениях; больше того, они часто делали вылазки, хорошо понимая, что могут рассчитывать лишь на себя. Но враги против них были бессильны, и это их приводило в отчаяние, так как они привыкли вознаграждать себя в большинстве случаев зимними успехами за летние неудачи; однако на этот раз их били и зимою, и летом. Агрикола не был завистлив и никогда не посягал на чужую славу; напротив, каждый центурион и префект имел в его лице беспристрастного свидетеля своих деяний. Некоторые передавали, что, выражая кому-нибудь свое порицание, Агрикола бывал чрезмерно горяч; действительно, насколько ласков он был с добросовестными, настолько же резок с бесчестными. Впрочем, он был незлопамятен и весь свой гнев изливал сразу, ничего не утаивая, так что его молчания не нужно было бояться: он считал более порядочным высказать все, что думал, чем копить в себе ненависть.

Четвертое лето было отдано им обеспечению за нами столь стремительно занятых областей; и если бы доблесть нашего войска и слава римского имени позволили это, то в самой Британии война была бы завершена, поскольку мы вышли к ее границе; ибо Клота и Бодотрия (реки Клайд и Форт. – Е.С.), гонимые навстречу друг другу напором простирающегося за ними моря, на такую глубину вторгаются в сушу, что между ними остается лишь узкий перешеек; на нем тогда строились римские укрепления (предполагают, что в Камелоне, Моллинсе и Барок-Хилле. – Е.С.) и одновременно очищался от неприятеля весь вновь захваченный нами выступ от старой границы наших владений; и враги были отброшены как бы на другой остров.

На пятый год походов Агрикола, переправившись на головном из своих кораблей к неизвестным дотоле народам, покорил их многочисленными удачными битвами, после чего в обращенной к Гибернии части Британии (в Гэллоуэе. – Е.С.) разместил войско, не столько опасаясь нападения из-за моря, сколько помышляя о будущем, ибо Гибернию, расположенную между Британией и Испанией и легко доступную также со стороны Галльского моря, можно было связать ко взаимной выгоде более тесными узами с этими важнейшими частями империи. Площадь Гибернии, если сопоставить ее с Британией, меньше, но превосходит величиною острова нашего моря. Почва, погода, нрав и образ жизни ее обитателей мало чем отличаются от знакомых нам по Британии; подходы к Гибернии и ее порты известны благодаря торговле и купцам. Агрикола приютил у себя одного из правивших ее народом царьков, который был изгнан на чужбину внутренним переворотом, и под предлогом дружеского участия на всякий случай держал его при себе. Я не раз слышал от самого Агриколы, что силами одного легиона с приданным ему относительно небольшим количеством вспомогательных войск можно овладеть Гибернией и закрепиться на ней; говорил он и о том, что, если бы римское оружие находилось также и там, то это было бы полезно и для Британии, ибо с ее глаз был бы удален, так сказать, соблазн независимости» («Жизнеописание Юлия Агриколы», 22–24).

Обнаружены и раскопаны некоторые из укреплений Агриколы, которых он выстроил порядка 60. К северу от линии Солуэй – Тайн – 33, на шотландских равнинах – 20, к северу от реки Форт – порядка 10. Их соединяли 1300 миль проложенных Агриколой дорог. Последние не только, как артерии войны, способствовали взаимосвязи фортов и быстрой передислокации подразделений, но и административно отделяли друг от друга шотландские племена[83] или даже намеренно разрезали их на части. Среди военных построек наместника следует выделить, в частности, форт в Ньюстеде в Южной Шотландии, контролировавший всю сеть дорог. Подобными ему были большие форты Мальтон, Долсвингтон, Корбридж; уступали им в размерах, но достаточно защищенными крепостными валами и рвами были форты Каслдайкс, Мильтон, Бокасл, Оуквуд; в числе мелких – Чью Грин, Каппук, Окстон, Гейтхауз-оф-Флит (названия, разумеется, современные, поскольку античные неизвестны). В принципе, многие из них располагались примерно там, где пройдет вал Антонина (но не в точности, т. к. при раскопках этой оборонительной линии «флавианская» керамика не обнаружена!), соответственно, знаменитый вал Адриана был возведен южнее.

82 год (или 83, хронология, как помнит читатель, немного «люфтует») показывает нам Агриколу как флотоводца и вместе с тем географа; правда, совершили выдающееся географическое открытие, доказав, что Британия – это остров, дезертиры и военные преступники: «Тем летом, в которое начинался шестой год его пребывания в должности легата Британии, Агрикола задумал покорить живущие за Бодотрией племена; но так как возникли опасения, что все народы по ту сторону от наших владений могут объединиться для борьбы с нами и наше продвижение будет затруднено вражеским войском, он заранее разведал при помощи флота порты на морском побережье. Впервые привлеченный Агриколой для совместного участия в боевых действиях, он двигался вслед за войском, и это было невиданным ранее зрелищем, ибо мы вели войну одновременно на суше и на море. И нередко собравшиеся в том же лагере пехотинцы, конные воины и моряки, делясь съестными припасами и коротая досуг, в оживленной беседе похвалялись друг перед другом, как водится у военного люда, своими подвигами, расписывая выпавшие на их долю трудности, одни – чащи лесов и крутизну гор, другие – неистовство ветров и волн, иные – как они одолели препятствия, воздвигаемые самою землей, и врагов, иные – как справились с Океаном. Британцев же, о чем сообщали пленные, появление нашего флота повергло в уныние, ибо они хорошо понимали, что, если тайны их моря будут разгаданы, им в случае поражения больше податься некуда. Наконец, населявшие Каледонию (Шотландию. – Е.С.) племена прониклись решимостью действовать и взялись за оружие; они повели обширные приготовления, как обычно, когда речь идет о недостаточно установленном, непомерно преувеличенные молвой и, больше того, дерзнули напасть на римское укрепление; поскольку вызов был брошен ими, они стали казаться еще страшнее. «Нужно вернуться на тот берег Бодотрии; лучше отступить, чем быть прогнанными врагом», – настаивали трусливые, прикрываясь личиной благоразумия. Между тем Агрикола узнает, что каледонцы собираются накинуться на него еще большими толпами. И чтобы не быть окруженным превосходящим численностью противником, который к тому же был хорошо знаком с местностью, он разделил войско на три отряда и двинулся в путь.

Когда это стало известно врагу, он, внезапно изменив прежний замысел, глухой ночью напал всеми силами на расположение IX легиона, так как тот был слабее других (ранее, причем именно в 83 г., Домициан приказал перебросить часть его состава – равно как и вспомогательные части всех британских легионов – для войны с германцами-хаттами. – Е.С.), и, перебив дозорных, среди смятения, охватившего наших еще полусонных воинов, ворвался в лагерь. И уже сражались между палатками, когда Агрикола, извещенный разведчиками о том, куда направился неприятель, поспешил по его следам; наиболее стремительным всадникам и пехотинцам он приказал налететь на него, теснящего наших, с тыла, всему остальному своему отряду – в подобающее для этого время разразиться громкими криками; и вскоре в первых лучах восходящего солнца повсюду засверкали римские боевые значки. Британцев между тем охватил страх перед грозившей им с обеих сторон опасностью, тогда как воины девятого легиона воспрянули духом и, уверенные в близком спасении, стали биться уже ради снискания славы. Больше того, они даже перешли в наступление, и в узком проходе ворот завязалась ожесточенная схватка, прекратившаяся лишь после того, как враги были выброшены из лагеря; оба наших отряда как бы соревновались в доблести: одни – чтобы не было сомнений, что они действительно оказали помощь, другие – что они в этой помощи не нуждались. И если бы болота и леса не укрыли бежавших, то этой победой война была бы завершена.

Сознавая это, гордое добытой им славой и охваченное по этой причине боевым пылом войско на все лады толковало о том, что для его доблести не существует неодолимого и что нужно пройти насквозь Каледонию и отыскать, наконец, хотя бы ценою непрерывных сражений, оконечность Британии. И кто только что был осмотрителен и исполнен благоразумия, тот сразу же после достигнутого успеха обрел решительность и стал хвастлив и самонадеян. Ведь во всякой войне неизменно действует следующий, в высшей степени несправедливый закон: удачу каждый приписывает себе, а вину за несчастья возлагают на одного. Да и британцы, считая, что их победила не доблесть, а роковое стечение обстоятельств и искусство военачальника, нисколько не поубавили прежней заносчивости: они вооружили всех боеспособных мужчин, переправили в безопасные места жен и детей и на сходках, а также совместными закланьями жертв торжественно скрепили нерасторжимый союз племен. И противники разошлись, унося в себя непримиримую враждебность друг к другу.

Тем же летом когорта узипетов, набранная в Германии и оттуда переправленная в Британию, отважилась на дерзновеннейшее и заслуживающее того, чтобы упомянуть о нем, преступление. Убив центуриона и воинов, распределенных по манипулам ради обучения новобранцев и в качестве образцов для подражания и воспитателей, восставшие погрузились на три либурны и принудили кормчих отправиться вместе с ними; один из них был убит, стоя у кормила, двое других – так как навлекли на себя какие-то подозрения, и узипеты, проплывая вдоль побережья, пока еще не распространился слух об их бегстве, повсюду привлекали к себе всеобщее любопытство. Но в дальнейшем они стали сходить с кораблей за водою и чтобы добыть для себя продовольствие и вступать со многими отстаивавшими свое добро британцами в ожесточенные схватки, нередко выходя из них победителями, а иной раз и прогоняемые с пустыми руками, и постепенно дошли до такой нужды в жизненно необходимых припасах, что сперва начали поедать наиболее обессилевших из своих спутников, а затем тех, на кого падал жребий. Итак, обойдя всю Британию и потеряв корабли из-за неумения править ими, они в конце концов были приняты за морских разбойников и захвачены частью свебами, а затем и фризами. И среди них оказались такие, которых продали в рабство и которые, переходя от одного владельца к другому, попали на наш берег Рейна и тут обрели известность своими рассказами о столь поразительных приключениях» («Жизнеописание Юлия Агриколы», 22–24).

Дион Кассий не только отметил это же открытие, но и дополнил Тацита уникальными сведениями о том, что Агрикола устроил перепроверку полученных данных: «Между тем, когда в Британии снова началась война, Гней Юлий Агрикола разорил всю вражескую территорию и первый из известных нам римлян доказал, что Британия со всех сторон омывается морем. Дело в том, что несколько воинов взбунтовались и, убив центурионов и военного трибуна, бежали на лодках, на которых вышли в море и проплыли вдоль западной части страны, как их несло ветром и волнами, и, сами того не ведая, двигаясь с противоположной стороны, причалили к военному лагерю, находившемуся на этой стороне. После этого Агрикола послал других людей, чтобы они повторили попытку проплыть вокруг [Британии], и узнал от них, что она является островом» («Римская история», LXVI, 20 (1–2).

Так мы подходим к событию 83 или 84 г., наиболее яркому в военной деятельности наместника, – битве с коалицией северобриттских племен при горе Монс Гравпий, наиболее вероятно идентифицируемой с Беннахи в Абердиншире. Перед Агриколой открывались две возможности вторжения – либо по центру к горному плато, где его войска запросто могли блокировать и истребить, либо двинуться туда же восточными равнинами, окружавшими это плато, что он и предпочел, ставя при продвижении форты, не только делая из них базы, но и закупоривая врагу выходы из ущелий. С моря армию поддерживал флот. Вопрос, почему предводитель варваров Калгак решился на генеральное сражение, интересный и острый. Явно в боях с римлянами себя оправдывала только партизанская тактика, но что-то заставило горцев рискнуть – и проиграть не только битву, но и кампанию в целом. Можно предположить, что коалиционное единство разнородных племен было непрочным и его расшатывали разного рода внутренние противоречия, посему Калгак и решился дать большой бой, пока его пестрое воинство не рассыпалось. Археология подтверждает эту гипотезу: в то время как одни племена Шотландии воевали с римлянами, другие успешно с ними торговали, пребывая в мире. Кроме того – вопрос крови и этнического единства. Такового в Шотландии не было. Пикты, судя по всему, являлись потомками еще иберов, т. е. докельтского населения. Происхождение каледонцев так же запутано, есть теория, что они – пестрая смесь разнообразных кельтско-германских племен, прибывших из-за Рейна на территорию Шотландии в I в. до н. э. и установивших там свою гегемонию, подавляя местные племена иберийского и кельтского происхождения, – к последним, в частности, относились обитатели Оркадских островов, рьяно поддержавшие Агриколу в его кампании против каледонцев. Так что и кельтский элемент был представлен там довольно сильно, причем разных «волн» переселений. Соответственно, «в товарищах согласья» явно не было. Еще момент: войско Агриколы было ослаблено тем, что Домициан брал вспомогательные подразделения британских легионов и даже часть основного состава IX легиона для своих войн с германцами, следовательно, в случае успеха варваров, «следующая» армия римлян прибыла бы в Шотландию ох как нескоро – если бы прибыла вообще. То есть можно было бы рискнуть. И если Агрикола продвигался вглубь, используя все меры предосторожности (конвой, осуществляемый флотом, возведение фортов), то эти же самые меры в итоге продолжали ослаблять численность его армии: если провести известную параллель с Отечественной войной 1812 г., так же армия Наполеона, продвигаясь к Москве, постепенно и неуклонно слабела, оставляя по пути гарнизоны в занятых городах. Наконец – и из текста Тацита это определенно очевидно – римлянам был навязан бой в неблагоприятных для них условиях, когда враги буквально нависали над их частями, – и только полководческий талант Агриколы спас дело. Но опять же, и враги им обладали, раз сумели принудить врага к бою, стало быть, Калгак имел серьезные основания полагать, что одолеет римлян. Такие обстоятельства или их стечение и могли подвигнуть варваров рискнуть всем в генеральном сражении.

Тацит пишет: «В начале следующего лета Агриколу постигло семейное горе: умер его годовалый сын. Это несчастье он перенес не с подчеркнутой стойкостью, как свойственно большинству доблестных мужей, и вместе с тем не разражаясь рыданиями и не предаваясь безутешному горю, как женщины, но находя в ведении войны отвлечение от своей скорби. Итак, выслав перед собой флот, с тем чтобы, производя опустошения и грабежи во многих местах, он держал врагов в неослабном страхе пред неизвестностью, Агрикола во главе рвущегося в бой войска с добавленными к нему наиболее храбрыми и проверенными за время длительного мира британцами подошел к горе Гравпий, на которой засел неприятель. Ведь враждебные нам британцы, нисколько не сломленные исходом состоявшегося в предыдущем году сражения, предвидевшие, что их ожидает возмездие и, быть может, даже порабощение, и постигшие, наконец, что общей опасности надлежит противопоставить единство, отправив ко всем племенам посольства и заключив соглашения с ними, призвали в помощь себе их силы. У них уже насчитывалось свыше тридцати тысяч вооруженных бойцов, и к ним все еще продолжала прибывать боеспособная молодежь, а также те, кто, несмотря на преклонные лета, сохранил юношескую свежесть и бодрость, заслуженные в войнах и украшенные своими боевыми отличиями; и вот один из многочисленных их вождей по имени Калгак, выделявшийся среди них своей доблестью и знатностью происхождения, обратился, как рассказывают, к собравшейся и требовавшей, чтобы ее вели в бой, толпе с такими словами…» («Жизнеописание Юлия Агриколы», 29).

Речь вождя бриттов будет опущена, чтобы не злоупотреблять терпением читателя (равно как и последующая речь самого Агриколы), приведем лишь маленький фрагмент, который показателен, скорее, не для бритта, а отражает взгляды самого Тацита; явно он воспользовался закамуфлированной возможностью «уколоть» римский империализм: «За нами нет больше ни одного народа, ничего, кроме волн и скал и еще более враждебных, чем они, римлян, надменность которых не смягчить ни покорностью, ни уступчивостью. Расхитителям всего мира, им уже мало земли: опустошив ее, они теперь рыщут по морю; если враг богат – они алчны; если беден – спесивы, и ни Восток, ни Запад их не насытят; они единственные, кто с одинаковой страстью жаждет помыкать и богатством, и нищетой; отнимать, резать, грабить на их лживом языке зовется господством; и, создав пустыню, они говорят, что принесли мир» («Жизнеописание Юлия Агриколы», 30) – ну или демократию, выражаясь современным языком. Также вождь отмечает продажу в рабство, нехватку хлеба и все прочее, о чем уже было сказано достаточно. «На эту речь, принятую ими с воодушевлением, они ответили, по обыкновению варваров, воплями, пением и разноголосыми выкриками, и тотчас пришли в движение их отряды, и засверкало оружие, так как самые смелые бросились на врага; тем временем и наше войско строилось в боевой порядок, и, хотя воины рвались в бой и их едва можно было удерживать внутри укреплений, Агрикола все же счел нужным еще сильнее разжечь их пыл» («Жизнеописание Юлия Агриколы», 33) – и в свою очередь обратился к ним с довольно длинной речью, содержание которой весьма легко представить. А теперь – за дело!

«Воспламененные его речью воины едва сдерживали охватившее их нетерпение, и, когда он закончил ее, они в единодушном порыве мгновенно изготовились к бою. Свое возбужденное и жаждавшее кинуться на противника войско он расположил таким образом, чтобы вспомогательная пехота, в которой насчитывалось восемь тысяч воинов, находилась посередине, а три тысячи всадников прикрывали ее с обеих сторон. Легионы он поставил перед лагерным валом, чем оказывал вспомогательным войскам великую честь добиваться победы без пролития римской крови и на случай, если бы они были разбиты, сохранял в целости силы, на которые можно было бы опереться. Британское войско ради устрашения неприятеля своим внушительным видом разместилось на ближних высотах, причем передовые части стояли на равнине у их подножия, а все остальные как бы висели над ними плотным скопищем на склонах холмов. Поле между обоими станами оглашалось стуком носившихся взад и вперед колесниц и криками возничих и воинов. И Агрикола, опасаясь, как бы нашему войску из-за численного превосходства врагов не пришлось одновременно сражаться как с теми, кто был перед ним, так и с теми, которые могли бы устремиться на него с обеих сторон, приказал ему разомкнуться и, хотя это и растягивало вширь его боевой порядок и многие советовали призвать легионы, исполненный решимости и уверенности, готовый к преодолению трудностей, спешился и, отослав коня, стал перед боевыми значками.

Сначала, пока противники не сошлись вплотную, бой велся ими на расстоянии, и британцы при помощи своих огромных мечей и небольших щитов упорно и вместе с тем ловко или перехватывали пущенные нашими дротики, или отбивали их налеты, одновременно осыпая нас градом стрел, пока Агрикола не обратился, наконец, к четырем когортам батавов и двум – тунгров, призвав их пустить в ход мечи и вступить в рукопашную схватку, в чем благодаря длительной службе в войске они были опытны и искусны, и это давало им перевес над врагами, ибо лишенный острия меч британцев непригоден для боя, в котором враги, столкнувшись грудь с грудью, вступают в единоборство. И вот батавы стали обрушивать удары своих мечей на британцев, разить их выпуклостями щитов, колоть в ничем не прикрытые лица и, сокрушив тех, кто стоял на равнине, подниматься, сражаясь, по склону холма, а остальные когорты, соревнуясь с ними и поддержанные их натиском, – рубить всех попадавшихся им навстречу; и торопясь довершить победу, наши оставляли за собой легкораненных и даже невредимых врагов. Между тем и отряды конницы, после того как колесницы британцев были обращены в бегство, ринулись на неприятеля, с которым уже дрались наши пешие. И хотя они своим появлением вселили в него еще больший страх, все же из-за больших толп врага и неровности местности их порыв вскоре выдохся; и все происходившее здесь меньше всего походило на боевые действия конницы, ибо с трудом удерживавшихся на склоне всадников теснили к тому же тела сбившихся в беспорядочную кучу коней; и нередко неведомо как затесавшиеся в эту суматоху колесницы, а также перепуганные, оставшиеся без всадников кони наскакивали на них, как кого заносил страх, и сбоку, и спереди.

Тогда те из британцев, которые, не участвуя в битве, все еще занимали вершины холмов и, стоя в бездействии, насмехались над малочисленностью римского войска, стали понемногу спускаться с возвышенностей и обходить побеждающих с тыла, в чем они и успели бы, если б Агрикола, именно этого и опасавшийся, не бросил на наступающего противника четыре конных отряда, прибереженные им на случай возможных в сражении неожиданностей; и, чем яростнее враги набегали на них, с тем большим ожесточением были отбиваемы и обращаемы в бегство. Таким образом, замысел британцев против них же и обернулся, и передвинутые с переднего края по распоряжению полководца подразделения конницы врезались в боевые порядки бегущего неприятеля. И тут на открытой местности взорам представилось величественное и вместе с тем страшное зрелище: наши гнались по пятам за врагами, рубили их, брали в плен и, захватив новых пленников, убивали ранее взятых. И в зависимости от твердости духа одни в полном вооружении целыми толпами убегали от уступавших им в численности преследователей, тогда как другие, безоружные и по своей воле, устремлялись навстречу им и искали для себя смерти. Повсюду – оружие, трупы, обрубки тел и пропитавшаяся кровью земля; но порою даже у побежденных вспыхивало ожесточение и к ним возвращалось мужество. Так, достигнув лесов, они собрались с духом и попытались окружить тех из наших, кто вырвался вперед, увлекшись погоней. И они бы исполнили это; и если бы вездесущий Агрикола не приказал могучим и готовым к бою когортам прочесать леса, как это делается при облавах, частично спешившись, где они были слишком густыми, и в конном строю, где они были более редкими, то чрезмерная самонадеянность наших стоила бы нам излишних потерь. Но когда британцы снова увидели, что их преследуют приведенные в порядок и построенные правильными рядами воины, они и на этот раз обратились в бегство, но уже не целыми отрядами, как до того, и не оглядываясь один на другого: поодиночке и сторонясь друг друга, устремились они в отдаленные и глухие углы. Конец преследованию положили ночь и пресыщение. Врагов было убито до десяти тысяч, наших пало триста шестьдесят, и среди них – префект когорты Авл Аттик, завлеченный в гущу врагов молодым задором и неукротимым конем.

Обрадованные столь счастливым исходом сражения и добычею, победители всю эту ночь ликовали, тогда как британцы, мужчины и женщины, бродя по окрестностям и оглашая их стенаниями, выносили раненых, призывали невредимых откликнуться, выбирали убежища, где бы укрыться, и сразу же их оставляли, сообща принимали те или иные решения и тотчас же поступали каждый по-своему; глядя на тех, кто был им дороже всего, они иногда впадали в отчаяние, чаще приходили в неистовство. Известно, что некоторые из жалости к своим женам и детям собственноручно лишили их жизни. Лишь следующий день полностью показал облик победы: повсюду немое безмолвие, пустынные холмы, дымящиеся вдалеке строения и никого, кто бы попался навстречу разведчикам. Поскольку, разосланные во все концы, они наткнулись лишь на неясные следы беглецов и не обнаружили никаких скоплений противника и так как из-за окончания лета исключалась возможность распространения войны на соседние области, Агрикола отводит войско в пределы борестов. Там, приняв заложников, он предписывает начальнику флота обогнуть оконечность Британии. Для этого были выделены необходимые силы, да и флоту предшествовал всеобщий страх. Пехоту и конницу, умышленно не торопясь, дабы самою длительностью передвижения устрашить вновь покоренные племена, Агрикола разместил в зимних лагерях. А флот, благоприятствуемый погодой и ограждаемый опережавшей его молвой, достиг гавани Трукул, откуда, пройдя вдоль всей этой стороны Британии, благополучно вернулся» («Жизнеописание Юлия Агриколы», 35–38). В итоге 7 военных кампаний, увенчавшихся победой при Гравпии, территория Римской Британии была расширена Агриколой примерно вдвое!

Этот триумф, однако, стоил полководцу его должности, а чуть позже – и жизни, как кратко пишет Дион Кассий: «Агрикола же провел оставшуюся жизнь не только в немилости, но и в нужде, потому что совершил деяния, слишком величественные для простого военачальника. В конечном итоге по этой самой причине он и был умерщвлен Домицианом, несмотря на то что получил от Тита триумфальные знаки отличия» («Римская история», LXVI, 20 (3)). Тацит более точен, сообщая, что и Домициану пришлось скрепя сердце определить Агриколе триумфальные знаки отличия – вместо полноценного триумфа: «Известие о таком положении дел, хотя Агрикола в своем донесении ничего не преувеличил и в его словах не было никакой похвальбы, Домициан по своему обыкновению принял с внешним выражением радости, но с досадою в сердце. Ведь ему было известно, что недавно справленный им мнимый триумф над германцами вызвал бесчисленные насмешки, ибо, приобретя покупкой рабов, он распорядился привести их одежду и волосы в соответствующий вид и выдал за пленников; а теперь – подлинная и решительная победа с истреблением стольких тысяч врагов, так восторженно отмечаемая молвой. Особую опасность для себя он усматривал в том, что имя его подчиненного ставится выше его имени, имени принцепса: стоило ли принуждать к молчанию гражданское красноречие и душить почетную деятельность на общественном поприще, если другой стяжает себе военную славу, все остальное так или иначе можно стерпеть, но честь слыть выдающимся полководцем должна принадлежать императору. Тревожимый такими заботами и удовольствовавшись, что было признаком зловещих намерений, вынашиванием в себе этих мыслей, он счел за лучшее приберечь свою ненависть до того времени, когда пойдут на убыль превозносящие Агриколу толки и любовь к нему войска, – ведь тогда тот еще управлял Британией. Итак, Домициан приказал сенату определить Агриколе триумфальные знаки отличия, почетную, увенчанную лавровым венком статую и все, что полагается вместо триумфа, присовокупив к этому пышные восхваления… Агрикола передал провинцию, в которой водворились мир и спокойствие, своему преемнику» – Саллюстию Лукуллу, позднее репрессированному Домицианом («Анналы», 35–38). Отставка Агриколы случилась в 84 г., а в 93 г. бывший британский наместник, все более притесняемый тираном-императором, скончался; Тацит также упоминает слух об отравлении, хотя и отмечает, что ничего не было доказано. Завершая свой труд, Тацит воскликнул: «Ты поистине счастливец, Агрикола, и не только потому, что прожил славную жизнь, но и потому, что вовремя умер», – имея в виду все более усиливавшуюся тиранию Домициана, убийства выдающихся людей (в их числе – правитель Британии, как пишет Светоний: «Саллюстий Лукулл, легат в Британии – (погиб) за то, что копья нового образца он позволил называть «Лукулловыми» («Жизнь двенадцати цезарей», VIII – «Домициан», 10), сенаторов и разгон самого сената, позоре знатных женщин – все это привело к убийству тирана. Однако Агрикола наверняка еще успел узнать о том, что его славное британское дело буквально трещит по всем швам: уже год спустя после его снятия с поста восстают бриганты, правительство же принимает решение отозвать часть сил из Британии (II Вспомогательный легион) для подавления восстания на Дунае. Римляне отходят от гипотетической шотландской границы, а возведенные Агриколой форты (в т. ч. крепость Инчтутхилл) разбирают. В Честер переводится XX Победоносный Валериев легион. Линкольн (при Домициане) и Глостер (при Нерве) переводятся из разряда крепостей в колонии, а это означает, что войска из них выводятся. Дело в 98 г. завершает Траян (53—117 гг., правил с 98 г.), он переводит британские войска для захвата Ближнего Востока, фактически оголяет границу. Как пишет М.С. Садовская: «Археологические раскопки таких фортов, как Ньюстед, Далсуннтон, Гленлохар, Каррак, Оуквуд, Хай Рочестер, убедительно доказывают, что во времена Траяна они подверглись штурму восставших бриттов и были разрушены и сожжены. В некоторых из них найдены человеческие скелеты и оружие, что говорит о внезапной и быстрой эвакуации римлян из этих фортов».

Так гибло дело Агриколы. Но потомки его не забыли – ему поставлен памятник в английском Бате.

Из богатой переписки Плиния Младшего (61—113 гг.) мы узнаем о некоторых деятелях Римской Британии эпохи Траяна. Это, во-первых, Мамилиан, командовавший войском в Британии, высокообразованный человек, которому Плиний отсылал на рецензию свои произведения: «Ты жалуешься на кучу лагерных дел и, однако, словно наслаждаешься полным досугом, читаешь мои шутки и безделицы» (IX, 25; он же упоминается в IX, 16). Затем – Нератий Марцелл, легат Траяна в Британии в 103 г. Из письма Плиния видна некая интрига, в которой оказался замешан знаменитый биограф императоров Гай Светоний Транквилл: по ходу дела, Плиний исхлопотал для него у Марцелла трибунат в Британии, куда наш историк ехать вовсе не имел желания; Плиний пишет ему: «Плиний Светонию Транквиллу привет. С обычной твоей почтительностью, мне оказываемой, ты так робко просишь меня передать трибунат, который я исхлопотал для тебя у Нератия Марцелла, Цезеннию Сильвану, твоему родственнику. Мне же одинаково приятно видеть трибуном и тебя, и того, кто получит трибунат благодаря тебе. Не годится, по-моему, открывать человеку дорогу к почестям и отказывать ему в звании доброго родственника: она выше всех почестей. Прекрасно и заслужить помощь, и оказать ее: тебя стоит похвалить и за то, и за другое, ибо то, что ты заслужил, ты отдаешь другому. А затем я понимаю, что и я получу долю славы, если твой поступок покажет, что друзья мои могут не только быть трибунами, но и делать ими других. Поэтому я повинуюсь твоему благородному желанию. Имя твое еще не занесено в списки, и потому мы свободно заменим тебя Сильваном. Я желаю, чтобы ему твой дар был так же приятен, как тебе мой. Будь здоров» (III, 8). Что ж, как историк Транквилл принес миру неоценимую пользу, это куда лучше, чем если б его талантливая голова была бы пробита копьем варвара в далекой Британии.

Видимо, Светоний Транквилл неспроста не хотел отправляться в Британию – именно около 103 г. римляне терпят на севере Британии жестокое поражение; они вынуждены отойти к югу, их форты сожжены. Стоянки легионов – Карлеон, Честер и Йорк – трудом самих легионеров (это была обычная практика, по всей Европе находят кирпичи с клеймами легионов) обносятся каменными укреплениями, о чем свидетельствуют некоторые сохранившиеся надписи (пер. с англ. Е.С.): «Императору Цезарю Нерве Траяну Августу, завоевателю Германии, сыну божественного Нервы, Верховному Первосвященнику, облеченному властью Трибуна, Отцу Отечества, Консулу в третий раз II легион Августа (построил)» (Карлеон, 100 г.); «Императору Цезарю Нерве Траяну Августу, завоевателю Германии и Дакии, сыну божественного Нервы…» (Честер); «Императору Цезарю Нерве Траяну Августу, завоевателю Германии и Дакии, сыну божественного Нервы, Верховному Первосвященнику, двенадцатый год обладающему властью Трибуна, шесть раз провозглашенному Императором, пять раз Консулу, Отцу Отечества, построены эти ворота трудами IX Испанского легиона» (Йорк, 108 г.).

Эта надпись – последняя, касающаяся пребывания данного легиона в Британии. Полное отсутствие иных археологических свидетельств более поздних лет поначалу привело исследователей к высокопарно-романтическому, однако, как оказалось, ошибочному выводу – о полной гибели йоркского легиона в бою с северными горцами-пиктами примерно в 118 г. Последней каплей стала находка в 1866 г. в Силчестере римского 15-сантиметрового бронзового орла, правда, без крыльев. А ведь аксиомой было положение, согласно которому легион, терявший своего орла, подлежал расформированию и более не восстанавливался, если каким-то чудом не удавалось вернуть войсковую святыню (хотя и бывали редкостные исключения). Силчестерский орел, невесть с чего привязанный к «тайне» исчезновения IX легиона, казалось, только подтверждал гипотезу. Это сейчас вроде бы наверняка (в очередной раз?) установлено, что силчестерский орел – вовсе не легионный, ибо не серебряный (хотя это – не камень преткновения, легионные орлы могли быть и бронзовыми, только посеребренными или позолоченными), да и, видимо, первоначально размещался на земном шаре в руке колоссальной статуи Юпитера – не в этом суть, а в той шумихе, что была поднята. Одним из последствий стала повесть Р. Сатклифф «Орел девятого легиона».

На «исчезновение» легиона указывало не только отсутствие упоминаний о нем в Британии после 108 г., но и два независимых друг от друга легионных списка эпохи Септимия Севера, ни в одном из которых IX Испанский легион уже не значится. Сужающим рамки «пропажи» фактором явилась находка в Йорке надписи, датируемой 122 г., о размещении там уже совсем другого легиона – VI Победоносного. Поэтому долгое время считалось, что Испанский легион был истреблен пиктами в промежутке между 108 и 122 гг., произвольно выбирая для этого примерную дату – 118 г., основываясь на восстании бриттов против римского владычества в начале правления Адриана (см. позже). Слухи о гибели легиона в Британии подпитывались дополнительным ореолом романтики, связывавшим его с островом, ведь еще Цезарь, как помнит читатель, описывал подвиг его орлоносца при первой высадке; IX легион принимал участие во всех судьбоносных операциях, описанных ранее в этой книге, – в завоевании Клавдия, спасении царицы Картимандуи, подавлении Светонием Паулином восстания Боудикки (когда он потерял всю свою пехоту), покорении Каледонии Агриколой…

Версии выстраивались самые разные, начиная от поголовного истребления до частичного, причем зачастую краски сгущались предположением о том, что легион не просто погиб (героически или нет – никто сказать бы не мог), но опозорил себя и славу римского оружия, за что якобы и был распущен Адрианом, – к последнему склоняется, например, И. Ричмонд, подчеркивая приверженность Адриана к военной дисциплине и отмечая вместе с тем, что легион был именно раскассирован императором за тяжелое поражение, а не уничтожен варварами. Однако появляются артефакты, позволяющие если не отвергнуть полностью версию уничтожения легиона в Британии, то весьма существенно ее подкорректировать. Занимавшаяся этой проблемой М.С. Садовская пишет: «А. Риттерлинг уже давно заметил, что были, по крайней мере, два офицера, которые двадцать лет спустя после службы в IX Испанском легионе находились в расцвете своей карьеры. Они были бы, по его мнению, слишком стары для занимаемых ими должностей или продвигались по служебной лестнице неестественно медленно, если предположить, что легион действительно погиб около 120 г. Во-первых, это П. Эмилий Кар, военный трибун IX легиона, занимающий в 142–143 гг. должность наместника Арабии. Во-вторых, П. Новий Криспин, консул 150 г., который также не мог, по мнению Риттерлинга, быть военным трибуном IX легиона за тридцать лет до этого. Риттерлинг объясняет исчезновение легиона гибелью большей части его личного состава в конце 20-х гг. II в. н. э. в Британии, при этом уцелевшие офицеры могли продолжать службу в других соединениях. Есть еще одна аналогичная надпись из Пьемонта, которая известна Э. Берли, хотя ее обходят молчанием остальное исследователи. Это надгробная надпись Марка Кокцея Севера, сына Марка, из Поллиевой трибы, префекта IX Сдвоенного легиона и примипила (первого, т. е. главного центуриона легиона. – Е.С.) IX Испанского. Судя по его имени, он сам (или его отец) получил гражданство от императора Нервы (96–98 гг.) и триба – Поллиева, в которую записывались люди, рожденные в лагерях, пограничных гарнизонах, подтверждает его происхождение. Однако трудно предположить, что человек, призванный на военную службу в конце I в. н. э. (обычно 20 лет), так скоро стал примипилом. Считается, что средний возраст примипила шестьдесят лет, следовательно, Марк Кокцей Север мог служить в IX Испанском легионе значительно позже 120 г. н. э., т. е. предполагаемой даты гибели легиона. Рассмотренные выше надписи не позволяют большинству современных исследователей принять традиционную точку зрения о гибели легиона в первые годы правления Адриана». О продолживших карьеру офицерах распущенного легиона упоминает и Ричмонд.

Еще одним свидетельством дальнейшего существования легиона (или, как допустимый, хотя и сомнительный, вариант – относительно крупного его подразделения) – два его штампа, найденные около Ниймегена в Голландии. Одна беда – там легион бывал и в 83 г., так что нельзя однозначно датировать их 121 г.

Таким образом, перед нами – 2 варианта того, как разворачивались события, учитывая то, что во второй половине II в. легион официально уже не существовал. При этом оба они страдают натяжками и недомолвками, так что выбрать, по сути, особо не из чего. 1-й вариант – легион был выведен из Британии (как считает Р. Иглз, уже в 107–108 гг. по распоряжению Траяна из-за вспыхнувшего в Эборакуме бунта) и впоследствии нашел свою гибель в восточных войнах империи – при подавлении иудейского восстания Бар-Кохбы в 132–136 гг. (Л. Арман) или в войне Марка Аврелия с парфянами (Э. Берли). Обе версии, однако, ничем точно не подтверждены, кроме косвенных свидетельств Диона Кассия. Первое касается упоминания о прибытии в Иудею британского легата Секста Юлия Севера: «Вскоре, однако, вся Иудея пришла в возбуждение, и иудеи волновались повсюду, собирались вместе и как тайком, так и в открытую выказывали великую враждебность римлянам; и многие другие иноземные народы из своекорыстных побуждений присоединялись к ним, и, можно сказать, весь мир в связи с этими событиями пришел в движение. Тогда только Адриан послал против них своих лучших полководцев, первым среди которых был Юлий Север, направленный против иудеев из Британии, где он был наместником. Север ни в одном месте не рискнул в открытую напасть на противников, видя их многочисленность и отчаянную решимость, но, рассекая их на отдельные части благодаря численности своих солдат и младших командиров, лишая их доступа к продовольствию и блокируя, он смог хотя и медленно, но без лишних опасностей истощить силы [врагов], нанести им потери и подавить. Действительно, лишь очень немногие из них остались в живых. Пятьдесят из наиболее важных укреплений и девятьсот восемьдесят пять самых значимых деревень были стерты с лица земли, пятьсот восемьдесят тысяч человек были перебиты в стычках и сражениях (число же погибших от голода, болезней и огня не поддается подсчету). В итоге почти вся Иудея была превращена в безлюдную пустыню в точном соответствии с теми предзнаменованиями, которые были явлены им до войны. Действительно, гробница Соломона, которая почитается иудеями как святыня, сама по себе разрушилась и разом рухнула; в города их с воем вбегали в большом количестве волки и гиены. Впрочем, на этой войне немало погибло и римлян (!!! – Е.С.). Поэтому Адриан в письме сенату не использовал обычного для императоров приветствия, [которое звучит так]: «Если вы и ваши дети здоровы, хорошо; я и войско здоровы». (После этого) Севера он (Адриан. – Е.С.) послал в Вифинию, которая нуждалась отнюдь не в вооруженной силе, но в наместнике и начальнике справедливом, рассудительном и уважаемом. Север обладал всеми этими качествами. И он так управлял и так устроил здешние дела, как частные, так и общественные, что мы и поныне все время его вспоминаем» («Римская история», LXIX, 13 (1–3), 14 (1–4). Мораль сего отрывка такова: ничего не сказано, что Север взял с собой IX легион, однако он вполне мог быть уничтожен, – стоит вспомнить слова Диона о тяжелых потерях. Считается, что, кроме Испанского, римляне могли потерять на этой войне XXII Дейотаров легион (якобы отравленный фарисеями вином) и часть Х легиона Fretensis – «Охраняющего пролив».

Указание на гибель IX легиона в войне Марка Аврелия с парфянами в 161 г. видят в том же сочинении того же автора: «Вологез ведь начал войну [с того, что] окружил со всех сторон целый римский легион, размещенный под командованием Севериана в Элегейе, местности в Армении, и, расстреляв из луков, уничтожил его полностью вместе с военачальниками, и теперь крупными силами грозно наступал на города Сирии» («Римская история», LXXI, 2 (1). Здесь тоже дело весьма темное. В армянском протекторате, восстановленном Адрианом, был размещен один-единственный XV легион Аполлона – в Сатале, у истоков Реки Ликос. И тем более он не был перебит весь в 161 г., так как далее участвовал в этой же войне и пережил еще не один век. Но и каппадокийский наместник пал не от армянской или парфянской стрелы, а покончил с собой, не желая пережить позор поражения, что, опять же, может противоречить поголовному расстрелу целого легиона (правда, так же поступил и Квинтилий Вар, потерявший три легиона в Тевтобургском лесу). Так что много сомнений в том, существовал ли этот расстрелянный легион в действительности. Разумеется, и элементарная логика подсказывает, что кто-то из исследователей неправ, и если легион уничтожили иудеи, то его не могли истребить парфяне, но читатель видит, насколько темен и скользок сам предмет. Гипотетическое уничтожение в Иудее могло быть не полным, и легион теоретически мог быть восполнен или воссоздан… Но это все уж более чем гадательно, тем более что археология никак не подтверждает гибель IX легиона на Востоке.

2-й вариант – легион понес в Британии большие потери (Л. Арман; он же автор теории о двух бриттских восстаниях 120-х гг., во втором из которых легион мог быть уничтожен), возможно, даже утеряв легионного орла (предположение М.С. Садовской), опозорился (Р. Коллингвуд – что противоречит данным о дальнейшем довольно успешном продвижении по службе его бывших офицеров), официально расформирован (И. Ричмонд), отчего его остатки употреблялись для выполнения строительных работ – того же вала Адриана (Э. Берли) без права оставлять штампованные кирпичи, посвятительные надписи и т. п. – своего рода античный штрафбат; или нес охрану возводимого вала с севера – в то время как все три прочих легиона эпиграфически широко отметили там свои труды (Э. Берли), что, конечно, умозрительно и не доказано археологией.

Так, вместо картины трагически-возвышенного боя «до последнего легионера» мы знаем о тяжелом поражении, понесенном и без того ослабленным легионом при Адриане. Тогда пало значительное число римских фортов. По примерным оценкам тогда римляне потеряли до трети своих вооруженных сил в Британии. Восстановление легиона в прежнем виде было признано нецелесообразным, и его бывшие воины кто как доживали свой век, в то время как бывшие начальники, в меру сил, способностей и возможностей, продолжали делать карьеру, что некоторым из них вполне удалось.

Но англичане, несмотря на их внешнюю невозмутимость и прагматизм, во многом еще романтики, и в собрание их легенд о привидениях входит и рассказ о легионе-призраке, который в лунную ночь в полном составе и совершенном безмолвии проходит по всему старому Йорку, отправляясь в свой последний поход на север.

Теперь же обратимся непосредственно к реальной истории Римской Британии при Адриане. Увы, для его эпохи, равно как и для большей части последующих правлений, не нашлось своего Тацита, основная информация будет «выжата» из корпуса «Жизнеописаний Августов»[84] и эпиграфики. Элий Спартиан пишет в биографии Адриана: «Достигнув власти, Адриан немедленно стал следовать древнему образу действия и направил свои усилия к тому, чтобы установить мир по всему кругу земель. Ведь не только отпали те народы, которые покорил Траян, но и производили нападения мавры, шли войной сарматы, нельзя было удержать под римской властью британцев, был охвачен мятежами Египет, наконец – проявляли непокорный дух Ливия и Палестина» («Жизнеописание Адриана», 5, 1–2). Здесь мы видим прямое указание на то, о чем неоднократно было сказано ранее, – на восстания бриттов в начале правления Адриана.

Заметив упущения в организации войска и видя в этом одну из главных причин посыпавшихся на империю неудач, новый правитель начал действовать, и первым плодом этих реформ стало наведение порядка в Британии: «Любя больше мир, чем войну, он, тем не менее, упражнял воинов, как будто война была неминуемой, действуя на них примерами собственной выносливости. Сам среди их манипулов он исполнял обязанности военного начальника, с удовольствием питаясь на глазах у всех обычной лагерной пищей, то есть салом, творогом и поской по примеру Сципиона Эмилиана, Метелла и своего приемного отца Траяна. Многих он наградил, некоторым дал почетные звания, для того чтобы они могли легче переносить его суровые требования. И действительно, он сумел восстановить поколебленную после Цезаря Октавиана – вследствие небрежности прежних государей – дисциплину, точно определив служебные обязанности и расходы и никогда никому не позволяя уходить из лагеря без уважительной причины; военных же трибунов должно было выдвигать не расположение воинов, а их заслуги. На всех прочих он оказывал влияние примером своей доблести, проходя вместе с ними в полном вооружении по двадцати миль. В лагерях он велел разрушить помещения для пиров, портики, закрытые галереи и художественные сады. Он часто надевал самую простую одежду, перевязь его меча не была украшена золотом, застежки [военного плаща] были без драгоценных камней, только его палаш заканчивался рукояткой из слоновой кости. Он посещал больных воинов там, где они были размещены на постой; сам выбирал места для лагеря. Жезл центуриона он давал только людям сильным и имевшим хорошую репутацию, трибунами он назначал только тех, у кого выросла настоящая борода и чьи благоразумие и лета могли придать вес званию трибуна. Он не позволял трибунам брать от солдат какие-либо подарки, устранил повсюду всякие признаки роскоши, наконец, улучшил их оружие и снаряжение. Он вынес также решение относительно возраста воинов, чтобы никто не находился в лагере, – в нарушение древнего обычая – будучи моложе того возраста, которого требует мужественная доблесть, или старше того, который допускается человечностью, и стремился к тому, чтобы знать воинов и чтобы было известно их число. Кроме того, он старался иметь точные сведения о запасах для войска, умело учитывая поступления из провинций с тем, чтобы пополнять обнаруживающиеся в том или ином месте недостатки. Но больше, чем кто-либо другой, он старался никогда не покупать и не держать чего-либо бесполезного. И вот, когда воины, глядя на поведение государя, изменили свой образ жизни, он направился в Британию, где он произвел много улучшений и первый провел стену на протяжении восьмидесяти миль, чтобы она отделяла римлян от варваров» («Жизнеописание Адриана», 10, 1–8; 11, 1–2).

Разумеется, речь идет о создании знаменитейшего вала Адриана – своеобразной системе фортов и крепостей, непрерывно связанных меж собою крепостной стеной, что отчасти легко можно представить себе по аналогии с Великой Китайской стеной. Принцип тот же. П. Этьен считает, что в данном случае «учителем» Адриана выступил Юлий Цезарь, когда, осаждая Верцингеторикса в Алезии, окружил город двумя линиями – сплошной контрвалационной (15 км) и прерывистой (из-за особенностей местности) циркумвалационной (21 км), предупреждая тем самым опасность атаки изнутри Алезии и снаружи – для ее освобождения, меж двумя же линиями оставалось пространство в 200 м для действий римских войск. Вал же Адриана получился длиной в 117 км, шел «от моря до моря», фактически отделяя нынешние Англию и Шотландию друг от друга в одном из самых узких мест Великобритании, от Карлайла до Ньюкасла. Кроме благоприятной для воплощения идеи узости острова, был еще один насущный момент для возведения вала именно там – он надежно прикрывал месторождения свинца и серебра, располагавшиеся несколько южнее, так что налицо было несколько причин для его возведения как раз на том месте, где он стоит доныне. Ширина вала – 3 м, высота – от 4 до 6 м; с обеих сторон шли рвы, из которых северный, обращенный в сторону бригантов и пиктов, отстоял от вала на 6 м и достигал 8 м глубины. Материал для постройки шел разный, предпочитали, конечно, каменную кладку – на востоке это был бутовый камень, заложенный меж стен из тесаных каменных блоков (толщина вала 2,4 м, высота – 6 м), на западе вал был земляной, толщиной 6 м у основания и высотой 3,5 м. Сзади стояли 16 крупных фортов, связь меж которыми поддерживалась при помощи стоявших на валу отдельных башен (через каждые 1300 м) и сигнальных вышек (через каждые 500 м) – в общем, в итоге получались подобные, хоть и не равные меж собой сегменты, и каждый участок меж фортов был усилен двумя сторожевыми башнями, делившими его на три части; сзади вала проходила военная дорога. Каждая из милевых башен имела особые выходы для осуществления вылазок, во время штурма выпуская через них располагавшиеся за стеной воинские контингенты против врага.

Строительство инициировал лично Адриан, прибыв в Британию в 122 г. и приведя с собой VI Победоносный легион; тогда же он сделал важное назначение правителем Британии Платория Непота, на которого и возложил бремя строительства. Строили, как обычно, сами легионеры, что отразилось в некоторых дошедших до нашего времени надписях с вала. Вот некоторые из них, приведенные в хрестоматии Айрлэнда (пер. с англ. Е.С.):

«Сын всех обожествленных императоров, Император Цезарь Траян Адриан Август, исходя из необходимости удержания империи в ее границах, возложенной на него божественным постановлением… трижды Консул… ибо варвары были рассеяны и провинция Британия воссоединена, учредил границу в 80 миль меж двумя берегами Океана. Армия провинции построила стену по указанию Авла Платория Непота, легата-пропретора Августа» (надпись около Джарроу).

«Для Императора Цезаря Траяна Адриана Августа подразделение Пятого Флота построила это при Авле Платории Непоте, легате-пропреторе Августа» (надпись из Бенвелла); вообще правление Адриана – одна из наиболее хорошо освещаемых в истории римского британского флота; в эти годы упоминаются три его префекта – М. Мений Агриппа, Л. Тудизий Кампестер и Л. Авфидий Пантера. Должность префекта британского флота занимал «центенарий» – лицо, имущественное состояние которого достигало 100 000 сестерциев; он также именовался прокуратором Августа, а административно подчинялся легату-пропретору Британии, хотя большая часть инфраструктуры данного военно-морского соединения занимала побережье Галлии. Небольшие подразделения кораблей охраняли края вала Адриана с обоих его концов, в то время как моряки (паннонийцы, африканцы, фракийцы), что видно из этой и подобных надписей, участвовали в постройке вала.

«Центурия Юлия Прокула построила это» (надпись с секции между Бенвеллом и Радчестером).

«Для Императора Цезаря Траяна Адриана Августа IV Победоносный, Благочестивый и Верный легион построил это при Авле Платории Непоте, легате-пропреторе Августа» (надпись из Холтон Честерса).

«II легион Августа построил это» (надпись из Холтон Честерса).

«II легион Августа Императора Цезаря Траяна Адриана Августа построил это при Авле Платории Непоте, легате-пропреторе Августа» (надпись из центрального сектора, милевая башня 38).

Обычно принято считать, что возведение вала было завершено в 128 г., однако надписи утверждают обратное, что строительство продолжалось дольше, – например, вот эта – ведь «Отцом Отечества» Адриан стал в 128 г.: «Императору Цезарю Траяну Адриану Августу, Отцу Отечества» (надпись из Большого Честерса). Более того – оно продолжалось и при наместнике Севере, в 132 г. посланном на подавление восстания Бар-Кохбы (см. выше): «…Север, легат-пропретор Августа, первая когорта Аквитанцев построила это… при Непоте Префекте…» (надпись из Карробурга). Шло оно и в 136–138 гг.: «Фортуне Императора за благоденствие Луция Элия Цезаря, Тит Флавий Секунд, префект первой когорты Хамианских стрелков, охотно и заслуженно исполнил свою клятву как следствие [посетившего] его видения» (надпись из Карворана; префект не зря – хотя и безуспешно – молился за благоденствие наследника Адриана: тот отличался хрупким здоровьем и в итоге умер от передозировки лекарства ранее усыновившего его императора. Что ж, вал Адриана был новаторским шагом в античном искусстве фортификации, поэтому вполне естественно, что даже на стадии сооружения в него вносились многие изменения, засвидетельствованные археологией.

Известно, что Адриан посетил Лондиниум, результатом чего стали указы о сносе флавианских зданий старого форума и базилики, на месте которых были возведены сооружения в два раза больше, а также большой форт внутри и без того уже хорошо укрепленного города – по словам Н. Филдса и П. Сэлуэя, явление, не имеющее параллелей в городах империи, кроме самого Рима. Правда, в 125 г. Большой пожар серьезно опустошил город, но он довольно быстро отстроился, хотя, как свидетельствует археология, некоторые участки тогда вновь застроены не были. Посетил Адриан и Эборакум, инспектируя базу главного военного гарнизона севера. Деятельности императора в Британии была посвящена серия памятных монет, и не только – Элий Спартиан свидетельствует, что поэт Флор написал ехидное стихотворение:

Адриан, периодически бывавший добродушным, ответил тому не пыткой или казнью, а другим стихом:

16, 3–4)

Верно было подмечено, что Адриан первым из римских императоров отказался от политики беспрестанного расширения империи, предпочитая наверняка сохранить некое большое целое, чем постоянно рисковать им, пытаясь удержать то, что географически удержать сложно. В первую очередь речь идет о том, что он добровольно вывел римские войска из Вавилонии, Ассирии и Западной Месопотамии до Евфрата и восстановил в Армении систему римского протектората, тем самым отказавшись от завоеваний Траяна, однако создав прекрасную линию обороны. В этом же духе он действовал и в Британии: созданием вала он окончательно отступил из Каледонии к югу, сделав англо-шотландскую границу более естественной, – повторим, какой она практически оставалась все Средневековье и какой остается доныне. Фактически он очертил границы Римской Британии на все время ее дальнейшего существования, исходя и из вопросов географических, и племенного разделения. Далее еще будут показаны судорожные движения Рима вернуться к «линии Агриколы» (в виде вала Антонина), всегда заканчивавшиеся одним – возвращением на «линию Адриана».

Преемник его, Антонин Пий (86—161 гг., правил со 138 г.), отошел от этой мудрой политики и возобновил «натиск на север» – С. Айрлэнд считает, что причины для этого определить трудно, однако, исходя из свидетельства Павсания (110–180 гг.), можно предположить, что это была мера вынужденная, своего рода «контртеррористическая операция», сопровождаемая захватом земель, из которых исходит угроза, реальная или мифическая. Итак, несравненный Павсаний, оставивший нам блестящее описание «Греции, которую мы потеряли», следующим образом упоминает о военных действиях Пия против бриттов: «Точно так же он (Антонин. – Е.С.) отнял большую часть земли у бригантов в Британии, так как и эти стали нападать с оружием в руках на область Генунию, подчиненную римлянам» («Описание Эллады», VIII, 43, 4). Юлий Капитолин сообщает в биографии Пия: «Руками своих легатов он вел очень много войн. Легат Лоллий Урбик победил британцев и, оттеснив варваров, провел новый, покрытый дерном земляной вал» («Антонин Пий», 5, 4). Этот наместник «отметился» еще в одной из ранних надписей, обнаруженных на возведенных им укреплениях в Корбридже; эти работы предшествовали экспансии на север (пер. с англ. Е.С.): «Императору Титу Элию Антонину Августу Пию, Консулу во второй раз, под командой Квинта Лоллия Урбина, легата-пропретора Августа, II легион Августа построил это».

Новый римский вал, начатый возведением в 143 г. известный, как вал Антонина, отодвинул границу на 160 км на север и прошел в очень узком месте острова от залива Ферт-оф-Форт до залива Клайд, на широте Эдинбурга и Глазго. Примерно там, где некогда стояли форты Агриколы. Длина его – 63 км, ширина – 5 м, высота – 3–4 м, основной материал – камень и торф. Количество фортов достигало 26. Коллекция обнаруженных там надписей сообщает о его строителях (пер. с англ. Е.С.):

«Императору Цезарю Титу Элию Адриану Антонину Августу Пию, Отцу Отечества, II легион Августа выстроил это на протяжении 4652 шагов» (надпись из Бриджнесса).

«Императору Цезарю Титу Элию Адриану Антонину Августу, Отцу Отечества, подразделение VI Победоносного, Благочестивого и Верного легиона выложило конструкцию этого укрепления на протяжении 4141 фута» (надпись из Олд Килпатрика).

«Императору Цезарю Титу Элию Адриану Антонину Августу Пию, Отцу Отечества, подразделение XX Победоносного Валериева легиона Августа выстроило это на протяжении 3000 футов» (надпись из Каслхилла).

«Императору Цезарю Титу Элию Адриану Антонину Августу Пию, Отцу Отечества, 6 когорта нервиев построила это командное помещение (надпись из Раф Касла).

«Императору Цезарю Титу Элию Адриану Антонину Августу Пию, Отцу Отечества, 1 когорта бетазиев, Римских Граждан за их доблесть и верность, выстроила это» (надпись из Бар Хилла).

«Императору Цезарю Титу Элию Адриану Антонину Августу Пию, Отцу Отечества, II легион Августа построил это при Квинте Лоллии Урбине, легате-пропреторе Августа» (надпись из Болмуилди).

Однако, несмотря на радужные рассказы Павсания и Капитолина, археология свидетельствует, что не все было так гладко и благостно: на помощь трем британским легионам пришлось ввести дополнительные силы из Германии, о чем гласит надпись из Ньюкасла (пер. с англ. Е.С.):

«Императору Антонину Августу Пию, Отцу Отечества, подразделение, присланное из двух провинций Германии для [пополнения] II легиона Августа, VI Победоносного легиона и XX Победоносного Валериева легиона построило это при Юлии Вере, легате-пропреторе Августа».

Деятельность этого нового наместника выпадает на 157/158 гг. – может, и дольше, просто эта дата определяется следующей надписью из восстановленного при нем укрепления в Бирренсе (пер. с англ. Е.С.): «Императору Цезарю Титу Элию Адриану Антонину Августу Пию, Верховному Первосвященнику, в 21 год его обладания властью Трибуна, четырежды Консулу, 2 когорта тунгриев численностью в 1000 [воинов], частично конных, граждан с Латинскими правами, построила это при Юлии Вере, легате-пропреторе Августа». Вместе с тем чинили и вал Адриана в 158 г. (пер. с англ. Е.С.): «VI Победоносный, Благочестивый и Верный легион перестроил это в консульство Тертулла и Сацердота». Известно еще об одном британском наместнике времен Пия – это Марк Стаций Приск Лициний Италик, ординарный консул 159 г., в начале 160-х гг. уже наместничавший в Каппадокии (см.: Дион Кассий, «Римская история», LXXI, 3).

Вполне можно связать починку укреплений в Бирренсе и вала Адриана с тем, что во второй половине 150-х гг. север Британии был охвачен большим восстанием, и римляне в итоге были вынуждены отойти к валу Адриана, оставив за собой севернее него лишь некоторые форты. К началу 160-х гг. римляне закрепляются там, «сдав» вал Антонина: таким образом, все усилия царствования Пия в этом отношении пошли прахом. Его преемник, Марк Аврелий (121–180 гг., правил со 161 г.), унаследовал «британскую проблему», как о том пишет Юлий Капитолин: «В это время происходила и Парфянская война, которую Вологез, подготовившись еще при Пии, объявил в правление Марка и Вера, обратив в бегство Атидия Корнелиана, управлявшего тогда Сирией. Грозила также война в Британии, а катты вторглись в Германию и Рецию. Против британцев был послан Кальпурний Агрикола, против каттов – Ауфидий Викторин. На войну с парфянами с согласия сената был отправлен брат Вер. Сам же Марк остался в Риме, так как городские дела требовали присутствия императора» («Жизнеописание Марка Антонина Философа», 8, 6–9). Этот наместник отмечен надписью из Корбриджа, где римские легионеры занялись храмоздательской деятельностью (пер. с англ. Е.С.): «Непобедимому Богу-Солнцу подразделение VI Непобедимого, Благочестивого и Верного легиона выстроило это под руководством Секста Кальпурния Агриколы, легата-пропретора Августа».

К концу 160-х гг. относится новое упоминание Капитолина о восставших против Марка племенах, включая бриттов, и враждебных государствах; опасность, впрочем, была преодолена: «Все племена от пределов Иллирика до Галлии объединились; это были маркоманны, варисты, гермундуры и квады, свевы, сарматы, лакринги и буреи… эти и другие вместе с виктуалами, созибы, сикоботы, роксоланы, бастерны, аланы, певкины, костобоки. Грозила война и с парфянами, и с британцами. Много потрудившись и сам, он (Марк Аврелий. – Е.С.) победил самые свирепые племена, причем воины подражали ему, а войско вели также легаты и префекты претория» («Жизнеописание Марка Антонина Философа», 22, 1–2).

Дион Кассий свидетельствует о прибытии в Британию в середине 170-х гг. варварской кавалерии в качестве вспомогательных отрядов римских войск: «(Разбитые римлянами язиги) незамедлительно предоставили в качестве вспомогательного войска восемь тысяч всадников, из которых [Марк] пять тысяч пятьсот отправил в Британию» («Римская история», LXXI, 16 (2)). Весьма впечатляющая цифра, но чувствуется, что и варварские конники не особо помогли – на стороне бриттов были дремучие леса и бесконечные топкие болота. В 180 г. «дикие пикты» прорвали укрепления вала Адриана и учинили резню римских гарнизонов. Так что очередную войну в Британии (примерно в 180–184 гг.) «получил в наследство» зверонравный сын Марка Аврелия, Коммод (161–192 гг., правил со 180 г.). Насчет нее сохранились некоторые сведения в рассказе Диона Кассия, пусть хотя бы и в позднейшем пересказе:

«В его (Коммода. – Е.С.) правление было также несколько войн с варварами, живущими за Дакией; в этих войнах стяжали себе славу Альбин (будущий наместник Британии, к которому мы еще вернемся. – Е.С.) и Нигер, которые позднее сражались против императора Севера. Однако самая большая война разразилась в Британии. Когда на этом острове местные племена перешли через стену, отделяющую их от римских войск, и натворили немало зла, испугавшийся Коммод послал против них Ульпия Марцелла (наместник Британии еще со времен Марка Аврелия, управлял примерно со 177 по 185 г. – Е.С.). Этот человек, муж сдержанный и неприхотливый, во время военных действий ни в еде, ни в чем другом не отличался от простых воинов, однако становился все более заносчивым и надменным. В отношении денег он славился своей неподкупностью, но не отличался приятным или дружелюбным обхождением. Всех прочих полководцев он превзошел своей неусыпной бдительностью и, желая, чтобы и все окружавшие его находились в готовности круглые сутки, почти каждый вечер писал приказы на двенадцати табличках, наподобие тех, которые изготовляют из липовых дощечек, предписывая, чтобы каждая из них была вручена разным людям в разное время, чтобы подчиненные, полагая, что военачальник никогда не спит, и сами не посвящали сну столько времени, сколько им хотелось. Дело в том, что он и от природы был наделен способностью бороться со сном и еще больше развивал в себе это качество путем воздержания от пищи. Он всеми способами крайне ограничивал себя в еде, в том числе и тем, что во избежание пресыщения хлебом посылал за ним в Рим, и не потому, что не мог есть местный хлеб, а для того, чтобы хлеб попадал ему на стол настолько черствым, чтобы он мог съесть ни кусочком больше, чем было совершенно необходимо. Ведь у него были больные десны, которые быстро начинали кровоточить от черствого хлеба. Эти свои способности он еще и старался изображать в преувеличенном виде, чтобы, насколько это возможно, казаться человеком, который не нуждается во сне. Вот каков был Марцелл, который жестоко расправился с варварами в Британии, а затем и сам из-за присущей ему доблести чуть было не пал жертвой Коммода, однако все же избежал казни» (впоследствии, в 189 г. был проконсулом Азии) («Римская история», LXXII, 8).

Известно, что во время этой войны в Британии отличился выдвинутый еще Марком Аврелием сын вольноотпущенника Публий Гельвий Пертинакс (126–193 гг., правил в 193 г.), впоследствии сменивший на престоле убитого Комода, но сам у власти не удержавшийся и также отправленный к праотцам.

Жестокое начальствование Марцелла, усугубленное его снятием с должности, поставило британские войска на грань мятежа. События в Риме еще больше способствовали тому: начальник преторианцев Секст Тигидий Перенний, также ветеран последней Британской войны, все больше прибирал Коммода к своим рукам, так что император по его подсказке убирал мешавших временщику людей (правда, Дион Кассий и автор биографии Коммода Элий Лампридий дают ему практически полярные характеристики).

Лампридий пишет, сообщая интересную деталь британской кампании: «Коммод стал неохотно появляться перед народом и запретил докладывать себе о том, чего предварительно не выслушивал Перенний. Перенний, хорошо изучивший Коммода, нашел способ самому сделаться всесильным. Он посоветовал Коммоду предаться наслаждениям и возложить все труды правления на него, Перенния. Коммод с радостью принял это предложение. Руководствуясь таким правилом жизни, Коммод безумствовал во дворце на пирах и в банях вместе с тремястами наложниц, которых он набрал из матрон и блудниц по признаку красоты… Иногда, одевшись в платье служителя при жертвоприношениях, он совершал заклание жертв. Он сражался на арене среди своих спальников как гладиатор, пользуясь тупыми рапирами, а иногда и отточенными мечами. Между тем Перенний распоряжался всем полновластно: кого хотел – убивал, очень многих грабил, не считался ни с какими законами, захваченное имущество присваивал себе… Однако этот столь могущественный Перенний за то, что он во время Британской войны поставил во главе воинов лиц всаднического сословия, отстранив сенаторов, после того как легаты войска раскрыли это, был объявлен врагом и отдан на растерзание воинам» («Коммод Антонин», 5, 14, 5–6; 6, 2).

А вот версия Диона Кассия, намного более подробная, хотя и собранная из различных фрагментов, которая сообщает не только о мятеже британский войск и выборе претендента на трон, но и о посылке подразделения восставших к Коммоду; примечательно, что это именно британские легионеры расправились со своим бывшим командиром: «Случилось так, что Перенний, который начальствовал над преторианцами после Патерна, погиб в результате солдатского мятежа. Дело было в том, что Коммод, целиком посвятивший себя состязаниям колесниц и всяким беспутным занятиям, можно сказать, вообще не выполнял никаких государственных обязанностей, и Перенний, будучи вынужден заниматься не только военными, но и всеми прочими делами, управлял государством. Соответственно и воины, когда происходило что-то, что им было не по нраву, возлагали вину на Перенния и таили против него злобу. В Британии воины избрали императором легата Приска, однако тот отказался со следующими словами: “Из меня император такой же, какие из вас солдаты” (примерно в 184 г.; видимо, именно этот эпизод имеет в виду Лампридий, когда пишет: «Льстецы прозвали Коммода еще Британским, хотя британцы хотели выбрать и противопоставить Коммоду другого императора» («Коммод Антонин», 8, 4). – Е.С.).

Зачинщики [беспорядков] в Британии, получив выговор за мятежное поведение (а они действительно не успокаивались, пока их мятеж не прекратил Пертинакс), выбрали из своей среды полторы тысячи копейщиков и отправили их в Италию. Когда те, не встретив никакого сопротивления, подошли близко к Риму, Коммод выехал им навстречу и спросил: «Что это значит, соратники? С какой целью вы явились?» Они отвечали: «Мы пришли потому, что Перенний злоумышляет против тебя, чтобы провозгласить императором своего сына». Коммод поверил им, помимо прочего, еще и потому, что его склонял к этому Клеандр (вольноотпущенник, спальник императора, затем – преемник Перенния, в итоге выдан Коммодом для расправы народу. – Е.С.), которому Перенний не позволял творить все, что тот хотел, и который его люто ненавидел. Коммод выдал префекта на расправу тем самым солдатам, которыми тот командовал, не осмелившись пренебречь требованиями полутора тысяч воинов, хотя преторианцев в его распоряжении было во много раз больше. Воины подвергли Перенния истязаниям и зарезали его, а вместе с ним погибли также его жена, сестра и двое сыновей. Так был убит Перенний, который нисколько не заслуживал такой участи ни по своим личным качествам, ни ради пользы всей Римской империи, если только не считать того, что он, движимый жаждой власти, стал главным виновником гибели своего коллеги Патерна. Что касается личных дел, то он никогда не стремился к славе или богатству, но вел самый бескорыстный и разумный образ жизни, а Коммоду и его власти он обеспечивал полную безопасность» («Римская история», LXXIII, 9 (1–4), 10 (1).

Ранее уже был упомянут Пертинакс; вот что ему довелось испытать в Британии при Коммоде, как повествует Юлий Капитолин: «Выслужившись благодаря своему рвению во время Парфянской войны, он был переведен в Британию, где и пробыл долгое время… После убийства Перенна Коммод пошел навстречу Пертинаксу и написал письмо с просьбой отправиться в Британию. Пертинакс отправился туда и удержал воинов от всяких мятежей, хотя они и были готовы провозгласить императором кого угодно, а в особенности – самого Пертинакса. В эту пору Пертинакс подвергся порицанию за недоброжелательство: говорили, что он ложно обвинил перед Коммодом Антистия Бурра и Аррия Антонина в посягательстве на императорскую власть. В Британии он сам усмирил мятежи против Коммода, подвергшись при этом огромной опасности и чуть было не был убит во время мятежа легиона, во всяком случае, он был оставлен среди убитых. За это Пертинакс отомстил очень жестоко. Наконец, он впоследствии просил отозвать его, говоря, что легионы настроены по отношению к нему враждебно за то, что он отстаивает дисциплину. После прибытия его преемника… он был назначен проконсулом Африки» («Гельвий Пертинакс», 2, 1; 3, 5—10; 4, 1–2).

Дион также пишет: «Когда Пертинакс еще находился в Британии после того великого восстания, которое он подавил, и удостаивался похвал со всех сторон, в Риме на скачках одержал победу конь по прозвищу Пертинакс. Этот конь бежал за “зеленых”, за него болел и Коммод. Когда сторонники “зеленых” подняли оглушительный крик: “Это Пертинакс!”, болельщики их соперников, побуждаемые ненавистью к Коммоду, взмолились, имея в виду не коня, а человека: “О, если бы это было так!”» («Римская история», LXXIV, 4 (1–2).

В целом, по свидетельству Лампридия, с Британией у Коммода все обошлось: «В то время как он вел такой образ жизни, в его правление римскими легатами были побеждены мавры, побеждены даки, усмирены Паннония и Британия» («Коммод Антонин», 13, 5). В 185 г. к валу Адриана были стянуты дополнительные войска; север страны хоть и не был усмирен, но, по крайней мере, установилось хотя бы временное status quo. Другое дело, что террор и безумства императора привели к заговору, завершившемуся его устранением и гибелью династии Антонинов (192 г.) и, как следствие, чередой дворцовых переворотов, в которых оказались замешаны два человека, далеко не чуждых истории Римской Британии. Это ее наместник и будущий император-соправитель Клодий Альбин (140–197 гг., правил со 193 г.) и будущий император Септимий Север (145–211 гг., правил со 193 г.), лично осуществивший последнюю попытку вывести римские войска на линию вала Антонина.

После убийства старика Пертинакса римские преторианцы в открытую пустили престол Римской империи в продажу, предлагая его тем, кто больше заплатит. Таковым, на свою беду, оказался богач Дидий Юлиан. Узнав о позорном факте продажи престола, сразу трое наместников провозгласили себя императорами – сирийский Гай Песценний Нигер, паннонийский Луций Септимий Север (уроженец североафриканского Большого Лептиса) и британский Децим Клодий Альбин (уроженец североафриканского Гадрумета). Последний пребывал на должности с начала 190-х гг. и отметился на острове, в частности, возведением новых укреплений Лондиниума. Для этого он снес многие жилые дома из сосновой древесины с раскрашенными глиняными стенами. Новые укрепления имели периметр в 3 км, и были «подстрахованы» сооружением V-образного рва перед ними и земляного вала за ними, изнутри города. Стена сооружалась с севера на юг, к Темзе, и доходила до нынешней Лэнторнской башни Тауэра. Интересно, что часть некоей каменной конструкции, предшествовавшей возведению стены, у центральной Белой башни, не была снесена Альбином, из чего историк Тауэра доктор Джеффри Парнелл делает вывод о том, что либо само это строение, либо его хозяин были чем-то весьма важны в то время.

Юлий Капитолин в его биографии сообщает один интересный эпизод эпохи наместничества Клодия: «Командуя по приказу Коммода британскими войсками и получив ложное для того времени известие об убийстве Коммода, он, несмотря на то что сам Коммод пожаловал ему имя Цезаря, выступил перед воинами на сходке с такой речью: “Если бы сенат римского народа имел свою прежнюю, всем известную власть и столь великое государство не находилось в руках одного человека, то судьбы государства не зависели бы ни от Вителлиев, ни от Неронов, ни от Домицианов. Консульская власть принадлежала бы родам Цейониев, Альбинов, Постумиев, о которых многое узнали отцы ваши, сами слыхавшие о них от своих отцов: ведь сенат присоединил к Римской империи Африку, сенат добавил Галлию, сенат покорил Испанию, сенат предписал законы восточным народам, сенат пытался покорить парфян и покорил бы, если бы судьба государства не поставила тогда во главе войска корыстолюбивого вождя. Британию завоевал Цезарь, который был тогда, несомненно, сенатором, но еще не диктатором. И сам этот Коммод, насколько лучше был бы он, если бы чувствовал страх перед сенатом. Авторитет сената имел значение вплоть до времен Нерона: сенат не побоялся осудить этого грязного и мерзкого государя – ведь были высказаны мнения, враждебные тому, кто держал тогда в своих руках жизнь и смерть и имел всю полноту власти. Поэтому, соратники, я не хочу принять имя Цезаря, которое даровал мне Коммод. Да сделают боги так, чтобы и другие также этого не пожелали. Пусть властвует сенат, пусть он распределяет провинции, пусть он делает нас консулами! Но что я говорю – сенат? Нет, вы сами и ваши отцы, так как вы сами будете сенаторами”. Эта речь была передана в Рим еще при жизни Коммода. Она так сильно восстановила его против Альбина, что он немедленно послал ему преемника – одного из близких своих товарищей Юния Севера. Сенату же речь эта так понравилась, что он приветствовал Альбина, хотя тот и был далеко, удивительными возгласами как при жизни Коммода, так и потом, когда Коммод был убит» («Клодий Альбин», 13, 4—10; 14, 1–2). Но теперь переходим к событиям после убийства Коммода и Пертинакса.

Септимий Север – а именно с его точки зрения и будут излагаться события как победившего в этой своеобразной «гонке императоров» – прекрасно знал, что под рукой Альбина – порядка 50 000 воинов, и даже если он, конечно, двинет не всех, то все равно, это был наиболее опасный из его соперников. Конечно, он был дальше Нигра, а тем более самого Севера, но это не уменьшало исходящей от него и его войск угрозы: последние вполне ожидал видеть против себя еще Дидий, как о том говорит Элий Спартиан: «Юлиан не боялся ни британских, ни иллирийских войск… но боялся главным образом сирийских» («Дидий Юлиан», 5, 1). Но «не боялся» – еще не значит «не ожидал» их выступления и сражения с ними. Септимий задумал поистине дьявольскую комбинацию, которую успешно воплотил в течение нескольких лет, в общем, один африканец переиграл другого. Будучи географически ближе к цели, чем прочие, первым делом он практически с налету занял Равенну, где базировался один из двух главнейших флотов империи, а затем – Рим. Дидий Юлиан был, разумеется, убит, оставались еще двое соперников. Север предусмотрительно взял под контроль Северную Африку, чтобы Нигер не смог перекрыть поставки зерна в Рим. Далее историк Геродиан (170–250 гг.) пишет: «Он (Север. – Е.С.) энергично занимался приготовлением к войне. Как человек предусмотрительный и трезвый, он с подозрением смотрел на находившиеся в Британии очень многочисленные и состоявшие из воинственнейших людей силы. Всей Британией правил Альбин – муж, родом из сенатских патрициев, воспитанный в унаследованном от предков богатстве и роскоши. Его Север пожелал привязать к себе, обойдя его хитростью, чтобы тот, имея такие побудительные причины к стремлению захватить императорскую власть, полагаясь на богатство и знатность, на мощь войска и свою известность у римлян, не попытался завладеть государственными делами и не подчинил себе находящийся на недалеком расстоянии Рим, пока сам Север занят на Востоке. Вот он и приманивает притворным почетом этого человека, который и вообще был некрепок умом и простодушен и тогда поверил Северу, заверявшему его многими клятвами в письмах. Он объявляет его Цезарем, предупредив его надежду и стремление приобщением к власти (однако Элий Спартиан указывает, что Север «думал о назначении себе преемником Клодия Альбина, относительно которого, как казалось, существовало постановление, наделявшее его цезарской [или Коммодовой] властью. Однако, опасаясь этих самых людей (Альбина и Нигра. – Е.С.), а он правильно судил о них, он послал Гераклита завладеть обеими Британиями[85]» («Север», 6, 9—10); так что, возможно, британский наместник в реальности имел какие-то преимущественные права на престол, не исключено, как раз насчет этого писал Капитолин, см. выше. – Е.С.). Север посылает Альбину дружественнейшие письма, умоляя его предаться заботам о державе: нужен будто бы муж благородного происхождения и именно такого цветущего возраста, так как сам он стар и мучается болезнью суставов, а дети у него еще очень малы. Поверив этому, Альбин принял почесть с радостью, удовольствовавшись тем, что без битвы и опасности получил то, к чему стремился. Сделав о том же донесение сенату, Север, чтобы внушить большее доверие Альбину, приказал выбить монеты с его изображением и постановкой статуй и прочими почестями подтвердил дарованную милость. Мудро обезопасив себя со стороны Альбина и не испытывая страха перед Британией, он, имея при себе все иллирийское войско, полагая, что все улажено на пользу его власти, поспешил против Нигера» – и дважды разбил и в итоге убил его в 194 г. («История императорской власти после Марка», II, 15, 1–5). Излагая практически то же самое, Дион предлагает несколько иную последовательность событий, вполне логичную, – что Север нейтрализовал Клодия еще перед походом на столицу: «Он (Север. – Е.С.) решил привлечь на свою сторону одного из соперников – того, кто находился ближе к нему, и передал с одним из доверенных людей письмо к Альбину, в котором он назначал его Цезарем. Насчет Нигера, преисполненного гордыней, так как его призвал народ, Север не питал никаких надежд. Таким образом, Альбин, полагавший, что станет соправителем Севера, оставался на месте, а Север, подчинив себе все территории в Европе, кроме Византия, устремился в Рим» («Римская история», LXXIV, 15 (1–2).

Легко догадаться, что после устранения Нигра Альбин был уже не нужен, читаем Геродиана: «После гибели Нигера Альбин казался ему лишним и обременительным; к тому же он слышал, что тот слишком по-императорски упивается именем Цезаря, что многие особенно видные сенаторы в своих частных тайных письмах уговаривают его идти на Рим, пока Север занят и отсутствует. Ведь патриции предпочитали иметь его правителем, так как он был из хорошего рода и, кроме того, как говорили, у него был добрый нрав. Узнав об этом, Север все же отказался пойти на открытую вражду и начать войну с человеком, не давшим для этого никакого благовидного предлога. Поэтому он решил сделать попытку устранить Альбина тайно, обманув его. Вызвав самых верных из тех, кто обычно доставлял императорские письма, он дает им указания, представ перед Альбином, при всех вручить ему письма и попросить его отойти в сторону и наедине выслушать секретные указания; когда же он согласится и окажется без телохранителей, неожиданно напасть на него и убить. Север дал им с собой смертельный яд, чтобы они, если смогут, уговорили кого-нибудь из поваров или виночерпиев тайно подать ему… так как друзья Альбина имели подозрения и советовали ему остерегаться человека лживого и способного к козням… Поэтому Альбин окружил себя более сильной стражей, и никто из прибывавших от Севера не подходил к нему, не сняв с себя меча и не будучи предварительно обыскан, чтобы выяснить, нет ли у него чего-нибудь за пазухой. И вот, когда вестники Севера прибыли и, отдав при всех письма, попросили Альбина отойти и выслушать нечто тайное, он, что-то заподозрив, велит их схватить и, допросив наедине, узнает весь их умысел. Он наказывает их, а сам собирается против Севера, как против явного врага» («История императорской власти после Марка», III, 5, 2–5, 7–8).

Север выступил против Альбина; Дион приводит в своем сочинении гигантскую и явно нереальную цифру в 150 000 воинов, которых Альбин повел навстречу врагу, переправив их на континент (см.: «Римская история», LXXVI, 6 (1). Ранее уже упоминалось, что в его подчинении было 50 000 британских войск, но все их, разумеется, он с собой взять не мог (до недавнего времени господствовала точка зрения, что вывод узурпатором большей части британских войск на континент привел к прорыву римских укреплений северянами и массовой резне, но на сегодняшний день археология опровергла эту теорию – никаких следов подобного погрома в этот период не найдено; мораль – Альбину пришлось оставить на острове изрядный заслон, чтоб не допустить подобного). Правда, он, видимо, мог рассчитывать на VII Сдвоенный легион из Тарраконской Испании, чей наместник Новий Руф поддержал его, однако вряд ли поспел к решающему сражению (после разгрома Альбина казнен Севером); помимо этого, Альбин произвел набор в Галлии, но вряд ли, опять же, он мог бы дать такую цифру. А вот силы его противника, также оцененные Дионом в 150 000 человек, не только вполне могли реально достигать ее, но даже и превысить до 200 000. Обращаемся теперь к Геродиану: «Известие о том, что Север не медлит, но вот-вот появится, привело беспечного и изнеженного Альбина в замешательство. Переправившись из Британии в лежащую напротив Галлию, он разбил там лагерь и отправил послов во все соседние провинции, требуя от правителей присылки денег и пропитания для войска. Некоторые послушались и выполнили это требование себе на гибель: ведь впоследствии они понесли за это наказание. Те же, кто не послушался, спаслись, приняв свое решение скорее по счастливой случайности, чем обдуманно. Ведь только исход и судьба войны могли показать, какое решение было правильным. Когда войска Севера прибыли в Галлию, начались стычки в разных местах, а последнее сражение произошло при Лугдуне (совр. Лион. – Е.С.), большом и богатом городе, в котором заперся Альбин и откуда он, не выходя сам, послал войско в битву. Сражение было очень упорным, и исход его долго оставался неясным. Ведь британцы храбростью и кровожадностью ничуть не уступают иллирийцам; так как оба войска сражались отважно, то одинаково трудно было обратить в бегство одно из них. По сообщениям рассказывавших правдиво и беспристрастно современников, фаланга Альбина, против которой сражался сам Север со своим войском, получила большой перевес, так что Север бежал, упал с лошади (Элий Спартиан добавляет сведения о ранении императора свинцовой пулей из пращи: «Тут он подвергся огромной опасности вследствие падения своего коня, и уже думали, что он умер, пораженный свинцовой пулей, так что войско чуть было не избрало другого императора» («Север», 11, 2. – Е.С.), но, сбросив с себя императорский плащ, оставался незамеченным. Британцы преследовали врагов и уже запели победные песни, как если бы они добились окончательного успеха, но внезапно появился полководец Севера Лет со своим свежим, еще не принимавшим участия в битве войском. Его обвиняют в том, что он, ожидая исхода битвы, намеренно медлил, сберегая силы своего войска, так как стремился к власти; поэтому он и появился не раньше, чем узнал о падении Севера. Это обвинение подтверждается последующими событиями: ведь позднее, когда все решилось и Север освободился от забот, он богато наградил всех своих полководцев и только одного Лета, естественно, не забыв зла, убил. Но все это случилось позднее. Тогда же, как было сказано, при появлении Лета с новым войском воины Севера ободрились, посадили его на коня и облекли в плащ. Воины Альбина, считая, что они победили, пребывали в беспорядке, и, когда на них обрушилось мощное и еще не участвовавшее в бою войско, они отступили после недолгого сопротивления. Когда же бегство стало всеобщим, воины Севера преследовали и убивали врагов, пока не ворвались в город. О числе убитых и взятых в плен с обеих сторон тогдашние историки писали, кто что хотел. Воины Севера разграбили и сожгли Лугдун, Альбина схватили и обезглавили, а голову его принесли Северу… Такой конец принял Альбин, недолго пользовавшийся гибельными почестями Цезаря. Север тотчас направил свою ярость против друзей Альбина в Риме. Послав в Рим голову Альбина, он приказывает насадить ее на кол и выставить всенародно. Объявив в письме к народу о своей победе, он под конец добавил, что голову Альбина он послал для всеобщего обозрения, чтобы… подобно…. и… гнев (в тексте – лакуны. – Е.С.). Уладив все дела в Британии и разделив эту провинцию на два наместничества, а также устроив все в Галлии, как ему казалось, наилучшим образом, Север убил всех друзей Альбина, независимо от того, добровольно или вынужденно они имели с ним дело, конфисковал их имущество, а затем поспешил в Рим, ведя с собой все войско, чтобы показаться более страшным» («История императорской власти после Марка», III, 7, 1–7, 8; 8, 1–2).

Элий Спартиан пишет в биографии Севера, что, победив Альбина, он вовсю проявил свой африканский нрав[86]: «Он приказал разрезать и разбросать трупы сенаторов, павших на войне. Затем, когда было принесено тело Альбина, он велел отрубить у полумертвого голову и отправить ее в Рим вместе с письмом… Оставшуюся часть его трупа Север велел положить перед его собственным домом, чтобы она долго там лежала. Кроме того, сидя верхом на коне, он направил его на труп Альбина, и, когда конь испугался, он его так подстегнул, что тот, хотя был без узды, стал смело топтать труп. Некоторые добавляют, что Север велел бросить труп Альбина в Родан, а вместе с ним и трупы его жены и детей. Было убито бесчисленное количество сторонников Альбина, среди них много первых лиц в Риме, много знатных женщин; имущество всех их было конфисковано и увеличило средства государственного казначейства». Перечислив жертв террора императора, Спартиан брезгливо отмечает: «И вот убийца стольких столь славных людей – ведь среди них было много консуляров и бывших преторов, а все они вообще занимали виднейшее положение – считается у африканцев чуть ли не богом» («Север», 11, 5–6, 7–9; 12, 1).

Интересен фрагмент послания Севера сенату (сохранено Юлием Капитолином в биографии Альбина), в котором он довольно уничижительно отзывается о павшем Альбине как о «каком-то африканце из Гадрумета» (А сам-то он кто был? Какой-то африканец из Лептиса…): «Убив Песценния Нигра, я освободил вас от бедствий тирании. Вы превосходно вознаградили меня за это, превосходно отблагодарили: какого-то африканца, притом из Гадрумета, выдумавшего, будто он происходит от крови Цейониев, вы так возвеличили, что пожелали иметь его своим государем, в то время как государем являюсь я, и живы мои дети» («Клодий Альбин», 12, 7–8).

Тот же автор, кстати говоря, относится к Альбину гораздо лучше Геродиана, полагая, что тот оклеветан Севером как проигравший, и приводит разного рода письма и прочие доказательства чести и добродетели павшего; кроме того, он указывает, что «в первом столкновении с полководцами Севера он оказался победителем» («Клодий Альбин», 9, 1), а Дион Кассий еще более конкретен, указывая, кого он разбил: «Случилось так, что в предшествующей баталии Альбин победил Люпа, одного из военачальников Севера, и уничтожил немало его воинов» («Римская история», LXXVI, 6 (2). Этот Вирий Люп был тогда наместником Нижней Германии, а впоследствии стал британским наместником, читатель еще встретится с ним позднее.

Капитолин также добавляет, что «в последнем сражении, когда бесчисленное количество его воинов было убито, большинство бежало, а многие и сдались, сам Альбин обратился в бегство и, по словам многих, сам поразил себя, а по словам других – его поразил мечом его собственный раб; к Северу он был доставлен полумертвым… Многие, кроме того, говорят, что он был убит воинами, которые, убивая его, думали снискать этим милость Севера. Некоторые говорят, что у Альбина был один сын; Марий Максим говорит – двое. Сначала Север пощадил их, а потом велел убить их вместе с их матерью и бросить в проточную воду. Его отрубленную голову Север велел носить на копье, а потом отослать ее в Рим сенату с письмом, в котором он издевался над сенаторами по поводу того, что они до такой степени любили Альбина, что осыпали необыкновенными почестями его родственников и особенно его брата. Говорят, что труп Альбина лежал перед палаткой командующего Севера очень много дней, пока не разложился, и, истерзанный собаками, был брошен в проточную воду» («Клодий Альбин», 9, 3, 4–7).

Таков был конец человека, впервые провозглашенного императором в Британии. Стоит обратить внимание на слова Геродиана о разделении Британии на два наместничества: это было явно сделано для того, чтобы не допустить в дальнейшем концентрации такой силы и власти в руках одного человека. Столицей Верхней Британии становится Лондиниум, столицей Нижней Британии – Эборакум (Йорк). Однако с датировкой этого события все же есть сложность. Р. Иглз датирует это решение ок. 211 г., хотя гораздо логичнее следовать информации Геродиана. Однако эпиграфические свидетельства того времени это не подтверждают, отчего Айрлэнд логично допускает, что, хотя Геродиан вполне логично и отстаивает более раннюю дату разделения провинции, однако на деле «на местах» что-то с этим забуксовало, и наместник пока остается в единственном числе. При этом Айрлэнд ссылается на рассказ того же автора о более поздних событиях, когда престарелый Север с сыновьями в 208 г. лично отправился в Британию, т. к. «наместник Британии присылает известие, что тамошние варвары восстали» (III, 14, 1). Русский комментатор Геродиана написал по этому поводу полную дичь: «Геродиан, по-видимому, не знает о разделе Британии на две провинции», словно ранее в том же издании не были приведены слова этого древнего писателя о разделе Британии на 2 наместничества. Стоит обратить внимание на то, что преемник наместника Люпа, Сенецион (см. ниже), в 207 г. совсем иначе именуется в надписях, нежели обычный «легат-пропретор» (хотя и это звание чуть позже, при Каракалле, будет употреблено, например, по отношению к Гаю Юлию Марку, стало быть, оно не вышло из употребления). Поэтому можно допустить разделение провинции чуть ранее обозначенного Робертом Иглзом года. Так что ясности весьма мало, но грани вопроса, в принципе, обозначены.

Новый британский наместник, Вирий Люп, отмечен Дионом на скрижалях истории в 197 г. поступком, может, и оправданным, но с точки зрения государственной власти порочным, уплатив бриттским варварам дань «за ненападение»: «Ввиду того что обитатели Каледонии не придерживались своих обещаний и готовились выступить на защиту меатов, а также из-за того, что Север в это время был занят войной в соседней стране (Галлии. – Е.С.), Люп был вынужден купить у меатов мир за большие деньги. Он захватил всего нескольких пленников» («Римская история», LXXV, 5 (4). К сожалению, соответствующих данных по истории Римской Британии III в. прискорбно мало, чтобы сделать из этого события далеко идущие выводы, однако не является ли эта акция Люпа той самой роковой приманкой, которая потянет за собой алчных варваров в ее пределы во второй половине того столетия? Конечно, это явление можно объяснить с нескольких позиций, включая и самоуспокоенность местной римской администрации, и общий упадок периода «30 тиранов», когда сама Римская империя оказалась на грани существования, и пассионарность варварских народов, уже ранее начавших свое знаменитое «Великое переселение»… Но гигантский исторический опыт той же Византии ясно показывает, что «кормление» варваров только подстегивает их аппетиты; по их довольно здравой логике, если тот, кто не может одолеть мечом, платит золотом, бессилен, и можно брать больше, сколько душе угодно, а потом и вовсе уничтожить и самому начать «царствовати и всем владети». Может возникнуть закономерный вопрос: не слишком ли поспешный вывод для такого крохотного события? Может, и так, но факты последующей истории говорят сами за себя, да и археология помогла: Беттани Хьюз пишет, что ко времени Констанция (рубеж III–IV вв.) «все отношения римлян с докучливыми местными, жившими к северу от римских владений в Британии (римляне называли их пиктами), характеризовались проявлениями агрессии с потрясанием копьями и чистым подкупом. На территории, занимаемой пиктами, с 2000 г. как археологи, так и поисковики с металлоискателями обнаружили большие клады с римским серебром. Большая часть – это рубленое серебро (монеты для бартера). То, в каком количестве его находят, уже говорит о том, сколько приходилось платить римлянам, чтобы умиротворить местные народы». Вот такие свидетельства археологии; что же касается исторических фактов, подтверждающих этот тезис, то до их изложения следует еще поведать о деятельности британских наместников и последней экспансии римлян на север при императоре Септимии Севере.

Получив в управление Британию (которая, несмотря на все сложности, всегда считалась лакомым и почетнейшим куском), Люп начинает активное восстановление фортов в области пеннинов, о чем свидетельствует ряд соответствующих надписей (пер. с англ. Е.С.):

«Императору Северу Августу и Антонину Цезарю (т. е. Каракалле. – Е.С.), предназначенному [судьбой быть императором], восстановлено это под управлением Вирия Люпа, их легата-пропретора» (надпись из Илкли).

«Императору Цезарю Луцию Септимию Северу Пию Пертинаксу Августу и Марку Аврелию Антонину Цезарю… в консульство Латерана и Руфина» (надпись из Броф-андэ-Стэйнмор, 197 г.).

«Богине Фортуне Вирий Люп, легат-пропретор Августа, восстановил эту баню, уничтоженную пожаром, для 1-й когорты фракийцев, под руководством Валерия Фронтона, командира подразделения кавалерии веттонов» (надпись из Боуэс).

В 206–207 гг. новый наместник, Алфен Сенецион, чинит Адрианов вал (пер. с англ. Е.С.):

«Императору-Цезарю Луцию Септимию Северу Пию Пертинаксу и Марку Аврелию Антонину, Августам, и Публию Септимию Гете, Благороднейшему Цезарю, первая элийская когорта даков и первая когорта фракийцев, Римских Граждан, построила это зернохранилище при Алфене Сенеционе, правителе-консуляре, через посредство трибуна Аврелия Юлиана» (надпись из Бирдосвальда).

«Императору-Цезарю Луцию Септимию Северу Пию Пертинаксу, завоевателю Аравии, Адиобены, величайшему завоевателю Парфии, трижды Консулу, и Марку Аврелию Антонину Пию, дважды Консулу, Августам, и Публию Септимию Гете, Благородному Цезарю, первая когорта вангионов числом в 1000 [воинов], наполовину конных, восстановила от уровня земли эти ворота и их стены, павшие от давности, по приказу командующего Алфена Сенециона, правителя-консуляра, и под руководством Оклатина Адвента, Прокуратора наших Императоров, вместе с трибуном Эмилием Сальвианом» (надпись из Ризингема).

При этом Сенеционе в 207 г. началась очередная война с непокорными бриттами, приведшая к тому, что Септимий Север, несмотря на преклонный возраст и страшную болезнь ног, решил лично отправиться на остров для наведения порядка. При этом Дион отмечает, что там и без него дела шли хорошо – «в Британии руками других военачальников он ведет победоносные войны» («Римская история», LXXVII, 10 (6).

Поход старого императора в Британию относительно неплохо освещен в источниках – Геродианом, Элием Спартианом и Дионом Кассием. Связного изложения кампании вкупе с хронологией (она восстанавливается лишь примерно) ни один из них, правда, не дает, зато они прекрасно дополняют друг друга. Также они приводят несколько причин экспедиции, включая и беспорядки на острове, и желание воинской славы, и воспитание своих буйных африканских сыновей, которое у него так и не удастся (Каракала зарубил Гету прямо в руках мачехи, на которой потом и женился). Впрочем, лучше обратиться непосредственно к античным авторам. Характерно, что и Дион, и Геродиан сопровождают свои рассказы описанием северобританских варваров; ранее, при рассуждении о Британском Севере, было обещано привести описание жителей этой части страны, что теперь и будет сделано.

Дион выполнил эту работу подробнее и красочнее: «Север, видя, что его сыновья отклонились от должного образа жизни, а войска расслабились от праздности, предпринял поход в Британию, хотя и понимал, что он оттуда не вернется… Взял он с собой огромное количество денег. Самыми главными народами Британии являются два – каледонцы и меаты, а названия других, так сказать, слились в эти два. Меаты обитают за той самой стеной, что разделяет остров на две части, а каледонцы дальше за ними; оба [племени] населяют дикие и бедные водой горы, пустынные и болотистые равнины, не имеют ни стен, ни городов, не возделывают полей, но кормятся благодаря своим стадам, охотничьей добыче и кое-каким диким плодам, ибо рыбы, которая там водится в несметном количестве, они не едят. Живут они в шатрах, не пользуясь ни одеждой, ни обувью, женщинами владеют сообща и все потомство воспитывают вместе. По большей части имеют они народное правление и весьма охотно занимаются грабительскими набегами; по этой причине они выбирают своими предводителями самых отважных мужей. Сражаются они и на колесницах, используя небольших и быстрых лошадей (шотландских пони. – Е.С.), и в пешем строю; в беге они чрезвычайно стремительны и очень устойчивы в обороне. Вооружены они щитами и короткими копьями с прикрепленными внизу древка бронзовыми шаровидными погремушками, которые при сотрясении гремят и устрашают неприятелей; имеются у них также и кинжалы. Они умеют переносить и голод, и стужу, и всякого рода тяготы; ведь, погрузившись в болото так, что над водой остается только голова, они проводят так по многу дней, а в лесах питаются корой и кореньями и на всякие чрезвычайные обстоятельства готовят особый вид пищи, съедая кусочек которой всего лишь размером с боб, они не испытывают ни голода, ни жажды. Вот что представляет собой остров Британия, и таких имеет он жителей, во всяком случае, в незамиренной своей части. Ведь то, что это остров, было, как я уже говорил, с очевидностью доказано в то время. Он имеет в длину девятьсот пятьдесят миль, в ширину, в самом протяженном месте, – триста восемь, а в самом узком – сорок. Из всей этой площади мы владеем немногим меньше половины» («Римская история», LXXVII, 11 (1, 2); 12 (1–5).

А вот рассказ Геродиана: «Между тем, пока Север негодовал по поводу такого образа жизни своих детей и их недостойной страсти к зрелищам, наместник Британии присылает известие, что тамошние варвары восстали, разоряют страну набегами, грабят и производят много опустошений; поэтому он нуждается в большом войске для защиты страны или в появлении самого императора. Север с удовольствием выслушал это известие, будучи вообще от природы славолюбивым и стремясь после восточных и северных побед воздвигнуть еще трофеи против британцев. К тому же он хотел удалить из Рима сыновей, чтобы они в строгой военной обстановке отошли от роскошного римского образа жизни. Север объявляет поход в Британию уже глубоким стариком, страдая к тому же еще болезнью суставов; однако духом он был крепче всякого юноши. Большую часть путешествия он совершил в носилках, нигде подолгу не останавливаясь. Он проделал этот путь вместе со своими сыновьями настолько быстро, что опередил и молву, и ожидания. Переправившись через океан, он появился перед британцами; отовсюду собрал воинов, составивших значительную силу, и приготовлялся к войне. Британцы, ошеломленные неожиданным прибытием государя, узнав о мощном собранном против них войске, отправили к нему послов для мирных переговоров и думали оправдаться в прежних винах. Север хотел оттянуть время, чтобы не возвращаться назад в Рим, надеясь победить британцев и получить почетное прозвание. Поэтому он отослал послов ни с чем, а сам готовился к битве. Особенно он старался пересечь плотинами болотистые местности, чтобы воины могли легче пройти эту местность и сражались, стоя на твердой земле. Ведь большая часть британской земли затопляется непрерывными приливами океана и поэтому болотиста; варвары обыкновенно переплывают или переходят болота, погружаясь до пояса. Они ведь почти совсем без одежды, и ил не мешает им. Они не знают платья, пах и шею прикрывают железом, считая его украшением и признаком богатства, как прочие варвары – золото. Тела они татуируют разноцветными рисунками и изображениями разных зверей. Они и не одеваются, для того чтобы не закрывать рисунки на теле. Они весьма воинственны и кровожадны; оружие у них – только узкий щит, копье и меч, который висит на голом теле. Панциря и шлема они не знают и считают помехой при переходах через болота, от которых поднимаются густые испарения, и воздух над всей страной постоянно кажется туманным. Приготовления Севера должны были в этих условиях помочь римскому войску, а также сдерживать и сковывать натиск варваров» («История императорской власти после Марка», III, 14, 1–8).

Первый этап кампании датируется 208 г. Назначение Геты управлять римской частью Британии и поход на север обычно относят уже к следующему, 209 г., хотя прямых указаний в текстах на это нет. Геродиан пишет об этом так: «Когда он увидел, что все необходимое для войны готово, то младшего своего сына, по имена Гета, он оставил в подчиненной римлянам провинции – творить суд и управлять государственными делами, назначив при нем советниками старейших из своих друзей. Антонина же он взял с собой и устремился против варваров. Когда войско перешло лежащие впереди реки и земляные насыпи, находившиеся еще в пределах римских владений, начались частые стычки и перестрелки, в результате которых варвары бежали. Бегство было для них нетрудным делом, потому что, зная свою страну, они прятались в лесах и болотах, а для римлян все это было помехой и только удлиняло войну» («История императорской власти после Марка», III, 14, 9—10).

Дион представляет эту часть кампании следующим образом: «Итак, Север, желая покорить весь этот [остров], вторгся в Каледонию и, продвигаясь вглубь страны, столкнулся с бесчисленными трудностями: приходилось и леса вырубать, и срывать возвышенности, и засыпать болота, и возводить переправы через реки; при этом, однако, он ни разу не вступал в сражение и не видел врага, построенного в боевые порядки. Неприятели преднамеренно пускали стада мелкого и крупного скота перед [римскими] воинами, чтобы увлечь их захватом добычи и, заманив как можно дальше, измотать. Дело в том, что римляне сильно страдали из-за [дурного качества] воды и, стоило им рассеяться, подвергались нападениям. Когда же они оказались не в состоянии идти, то сами умерщвляли друг друга, дабы избежать захвата в плен, так что в целом погибли до пятидесяти тысяч человек. Однако [Север] не останавливался, пока не приблизился к крайнему пределу острова. Здесь он самым тщательным образом произвел наблюдения за движением солнца и протяженностью дней и ночей как в летнее, так и в зимнее время. Таким образом, пронесенный, можно сказать, через всю вражескую страну (дело в том, что большую часть пути его действительно по причине его немощи несли в крытых носилках), он вернулся в дружественную часть [острова], после того как принудил британцев заключить мир на условиях оставления ими немалой части их земли» («Римская история», LXXVII, 13 (1–4).

Но это был еще далеко не конец операции, поскольку варвары вскоре нарушили мир. Так как и Геродиан, и Дион далее не повествуют о походе императора лично на север, значит, следует в этом месте поместить и прокомментировать сведения Капитолина: «Величайшей славой его (Севера. – Е.С.) правления является то, что он укрепил Британию, перегородив ее поперек всего острова стеной, доходившей с обеих сторон до Океана. За это он получил прозвание Британского» («Север», 18, 2). Речь идет о восстановлении им вала Антонина, причем порой эти части сооружения именуются валами Севера[87]. Их еще застал великий английский историк Беда Достопочтенный, т. к. рядом был его монастырь в Ярроу, и он оставил довольно подробное их описание: «Свирепый по натуре, он (Север. – Е.С.) вел бесконечные войны и управлял государством сурово, но с великим трудолюбием. Одержав победу в тяжких гражданских войнах, которые вспыхивали повсюду, он явился в Британию, где против него восстали почти все союзники. После многих жестоких битв он решил отделить завоеванную часть острова от непокоренных племен не стеной, как некоторые считают, но валом. Ибо стена строится из камней, а вал, которым окружают крепости для защиты от врага, – из дерна, вырезанного из земли и уложенного высоко наподобие стены. Перед валом роется ров, из которого берут дерн, а за ним втыкаются колья из крепчайшего дерева. Итак, Север вырыл большой ров от моря до моря и насыпал за ним вал, укрепленный многими башнями. После этого он заболел и умер в городе Эбораке, оставив двух сыновей, Гету и Бассиана, из которых Гета погиб, объявленный врагом государства, а Бассиан, взяв имя Антонина, унаследовал царство» («Церковная история народа англов», I, 5). С этим же местом связан эпизод, передаваемый Капитолином: «Предзнаменования его (Севера. – Е.С.) смерти были следующие… В Британии, возвращаясь после осмотра стены у вала, он после победы и заключения вечного мира подъезжал к ближайшей остановке и задумался о том, какое знамение он встретит; какой-то эфиоп, принадлежавший к одному воинскому подразделению, пользовавшийся громкой славой среди шутников и чьи шутки всегда имели успех, вышел навстречу ему, надев венок из кипариса. Когда Север, пораженный знамением, которое заключалось как в цвете его тела, так и в венке (кипарис у древних – древо смерти. – Е.С.), в гневе приказал убрать его с глаз долой, этот воин, говорят, сказал ему в виде шутки: “Ты все поверг, ты все победил; будь же теперь богом, победитель” (император мог стать богом, только умерев. – Е.С.). Когда, возвращаясь в город (можно с уверенностью предполагать, что речь идет об Эборакуме-Йорке. – Е.С.), Север пожелал совершить жертвоприношение, то, по ошибке деревенского гаруспика, его прежде привели к храму Беллоны (богини войны. – Е.С.), а затем сюда были приведены черные жертвенные животные. Когда он, отвергнув их, стал удаляться по направлению к дворцу, то по недосмотру служителей черные жертвенные животные последовали за императором до самого порога дворцового здания» («Север», 22, 1, 4–7).

Дион передает случай, чуть не ускоривший Северу свидание с предками: «Антонин (Каракалла. – Е.С.) причинял ему бесконечные тревоги и беспокойство и своим разнузданным образом жизни, и явной готовностью при первой возможности убить брата, и, наконец, тем, что он затевал заговор и против самого императора… Когда они оба направлялись на встречу с каледонцами, чтобы принять у них сдачу оружия и обсудить условия перемирия, Антонин прямо попытался собственной рукой убить отца. Ехали верхом, скакал в том числе и Север, несмотря на то что из-за болезни он подвязал ноги, в сопровождении остального войска и при этом на виду у неприятельского отряда. И при таких-то условиях, когда все двигались в тишине и порядке, Антонин осадил [своего коня] и обнажил меч, словно собираясь поразить своего отца в спину. Однако скакавшие сзади, увидев это, закричали, и поэтому Антонин, смутившись, больше ничего не сделал. Север, обернувшись на их крик, увидел меч, не произнес ни слова, но поднялся на трибунал и, завершив необходимые дела, вернулся в свою ставку. Тогда, вызвав сына, а также Папиниана и Кастора, он приказал положить меч так, чтобы его легко можно было взять, и упрекнул юношу за то, что тот вообще дерзнул на подобное, но в особенности за то, что тот готов был совершить столь ужасное преступление на виду у всех, как союзников, так и врагов, и в заключение сказал: “Если ты действительно хочешь меня зарезать, убей меня здесь. Ведь ты полон сил, тогда как я стар и немощен. Если же ты не отрекаешься от этого деяния, но не решаешься поразить меня собственной рукой, то рядом с тобой стоит префект Папиниан, которому ты можешь приказать меня умертвить: ведь он исполнит любой твой приказ так, словно ты и есть император”. Сказав так, он, тем не менее, не причинил Антонину никакого зла, хотя сам не раз осуждал Марка (Аврелия. – Е.С.) за то, что тот тайно не устранил Коммода, и сам же не раз грозился так поступить со своим сыном. Однако подобные угрозы он всегда произносил в припадке гнева, тогда же он проявил большую любовь к своему отпрыску, нежели к государству; впрочем, поступая таким образом, он предавал другого своего сына, так как прекрасно понимал то, что произойдет в дальнейшем» («Римская история», LXXVII, 14 (1–7).

Во время военной кампании старого императора сопровождали не только сыновья, но и супруга, Юлия Домна; передает следующий любопытный диалог между ней и каледонской женщиной, интересно оттеняющий различие мировоззрения при сходности нравов: «Рассказывают о весьма остроумном замечании, которое высказала жена каледонца Аргентококса Юлии Августе. Когда императрица после заключения мира шутливо беседовала с ней о вольных отношениях [британских женщин] с мужчинами, та сказала: “Мы гораздо лучше выполняем требования природы, нежели вы, римские женщины, ибо мы открыто вступаем в связь с наилучшими мужами, тогда как вы позволяете тайно соблазнять себя самым худшим”. Так высказалась тогда британская женщина» («Римская история», LXXVII, 16 (4), 17 (1)».

Самое интересное, что сам историк Дион, бывший тогда членом императорского совета, почти наверняка сопровождал императора в Британском походе, поэтому остается только горько пожалеть о том, что мы располагаем лишь эпитомой (извлечением) того текста, который он посвятил этой кампании.

В 209 г. прокуратором Британии стал Секст Варий Марцелл, бывший до того более 10 лет управляющим римскими водопроводами (procurator aquarum); он управлял также частным имуществом Септимия Севера; при терроре Каракаллы не только уцелел, но даже был исполняющим обязанности префекта претория и префекта Рима, командиром III легиона Августа и наместником Нумидии (212–214 гг.), умер до 218 г. – его гробница обнаружена в Велитрах около Рима.

В 209 или 210 г. вновь восстали бритты, и их поддержали каледонцы, и в 210 г. Север, будучи практически при смерти, послал на подавление восстания Каракаллу, впрочем, Дион об этом не упоминает: «После того как жители острова вновь подняли восстание, он, собрав воинов, приказал им вторгнуться во вражескую страну и убивать всех, кто им попадется, при этом он процитировал такие слова:

Когда это произошло и каледонцы присоединились к восстанию меатов, он начал готовиться лично возглавить военные действия против них, и, пока он этим занимался, его унесла болезнь четвертого февраля (211 г. – Е.С.), причем, как утверждают, не без помощи Антонина» («Римская история», LXXVII, 15 (1–2).

Геродиан пишет о том, что вести военные действия Север делегировал Каракалле: «Между тем престарелого Севера постигает затяжная болезнь, из-за которой он вынужден был оставаться дома, Антонину же он попробовал поручить управление войском. Но Антонин мало думал о войне с варварами; он старался расположить к себе войско, заставить всех смотреть только на него, всячески стремился к единовластию, клевеща на брата. Тяжело больной, медлящий умереть, отец казался ему тягостным и обременительным. Он уговаривал врачей и прислужников как-нибудь повредить старику во время лечения, чтобы скорее от него избавиться (потом он казнит их за отказ исполнить его волю. – Е.С.). Но Север, снедаемый больше всего печалью, наконец скончался, прославив свою жизнь военными подвигами более, чем кто-либо из бывших до него государей» («История императорской власти после Марка», III, 15, 1–2).

Умер Септимий Север в Эборакуме, как свидетельствует Элий Капитолин: «Он умер в Эбораке в Британии, покорив племена, которые казались враждебными Британии, на восемнадцатом году своего правления, от тяжелой болезни, уже стариком… Умирая, он оставил запас хлеба на семь лет, так что ежедневно можно было расходовать по семидесяти пяти тысяч модиев; масла же он оставил столько, что в течение пятилетия его хватило на нужды не только Рима, но и всей Италии, в которой масла недостаточно. Говорят, последние слова его были следующие: “Я принял государство, со всех сторон раздираемое восстаниями, а оставляю умиротворенным даже в Британии. Старый, с больными ногами, я оставляю моим Антонинам крепкую власть, если они сами окажутся хорошими, но бессильную, если они будут дурными…” Тело Севера было перевезено из Британии в Рим, и провинциалы оказывали ему на пути великие почести; впрочем, некоторые говорят, что в Рим была привезена только небольшая урна, содержавшая останки Севера, и что она была помещена в гробнице Антонинов (т. е. в мавзолее Адриана в Риме, ныне известном, как Замок Св. Ангела. – Е.С.), так как Септимий был сожжен там, где он скончался» («Север», 19, 1; 23, 2–3; 24, 1–2).

Дион приводит многие подробности: «Прежде чем расстаться с жизнью, он, говорят, обратился к своим сыновьям с такими словами (я привожу то, что было сказано, ничего не приукрашивая): “Живите дружно, обогащайте воинов, а на всех остальных не обращайте внимания”. После этого его тело, облаченное в военную одежду, возложили на костер, вокруг которого, отдавая ему честь, совершили бег воины и его сыновья, и те, кто что-то имел под рукой, бросили в качестве воинских даров в костер, который подожгли его сыновья. После этого кости его сложили в урну из пурпурного камня, доставили в Рим и поместили в гробницу Антонинов. Рассказывают, что Север послал за этой урной незадолго до смерти и, ощутив [ее приближение], сказал: “Ты остановишь человека, которого не мог остановить [весь] мир”» («Римская история», LXXVII, 15 (2–4).

Уход из Британии новых императоров с войском в описаниях античных историков скорее походил на бегство; запланированные походы против пиктов и прочих северных племен были отменены, и, как рассказывает Геродиан, сыновья Севера «пожелали уйти из Британии и поспешили в Рим, везя останки отца. Предали его тело огню, а прах, смешав с благовониями и заключив в алебастровую урну, доставили в Рим, чтобы там поставить между священными памятниками государей. Сами же вместе с войском как победители британцев переправились через океан и достигли противолежащей Галлии» («История императорской власти после Марка», III, 15, 7–8). Дион выразился более резко: «Всю власть захватил Антонин (Каракалла. – Е.С.), ибо на словах он, конечно, делил ее со своим братом, но в действительности с самого начала правил единолично. Он заключил мир с варварами, оставил их земли и вывел гарнизоны из крепостей» («Римская история», LXXVIII, 1 (1).

Крайний рубеж проникновения римлян в Шотландию – валы Севера, иначе – прежний вал Антонина – был оставлен навсегда примерно через год или два после смерти старого императора: фрагментарная надпись из Карпоу, датируемая 212 г., еще свидетельствует о пребывании там римских войск. Однако, при всем неприглядном виде этого все же поспешного отступления и сдачи земель, нельзя не признать один-единственный факт: Каракалле (188–217 гг., правил с 211 г.), этому опереточному злодею и, по описанию древних, форменному выродку, удалось то, что было не по силам его предшественникам: он добился на Британском Севере мира, который был ненарушим в течение трех четвертей столетия! И. Ричмонд делает остроумный вывод, что после смерти Севера Каракалла все же осуществил в Британии еще одну кампанию против врага, причем успешную, – о ней молчат враждебные ему античные источники, но она подтверждается археологией, обнаружившей монеты соответствующих дат в якобы оставленной местности. Более того, тот же автор высоко оценивает стратегическое удобство перенесения Каракаллой границы, не только шедшей к Чевиотским холмам, но и простирающейся к Лотиану и Гэллоуэю – это позволяло контролировать племена т. н. Нижней Шотландии. Гарнизоны фортов Каракалла переукомплектовал мобильными отрядами и подразделениями разведчиков. В общем, подводя итоги его деятельности, Ричмонд пишет (пер. с англ. Е.С.): «Установленные Каракаллой диспозиции заслуживают куда большего одобрения, чем им обычно уделяют. Они гарантировали мир в Северной Британии на гораздо больший период, чем это удавалось сделать силой любому римскому полководцу [до него], и они продолжали успешно исполнять свои функции, несмотря на серьезное ухудшение политических и экономических условий, сказывавшихся на империи в периоды частых коллапсов центральной власти в середине и второй половине III в.». Эти же выводы даются не от молчания античных историков (их материала, действительно, маловато будет для той интереснейшей эпохи), но сделаны на основании все тех же легионных надписей, возможно, несколько поднадоевших читателю, но Айрлэнд совершенно прав в своем анализе этих уникальных свидетельств: начиная с Каракаллы, британские легионы начинают концентрироваться вовсе не на севере, как доселе было, а на юге; об этом свидетельствует и Дион Кассий: «На сегодняшний день (начало III в. – Е.С.) из них (легионов Августа. – Е.С.) сохранились только девятнадцать, а именно: Второй Августов, размещенный в Верхней (т. е. Южной. – Е.С.) Британии… два шестых легиона, в том числе один Победоносный в Нижней (т. е. северной. – Е.С.) Британии… Двадцатый (называемый также Валериевым Победоносным) в Верхней Британии» («Римская история», LV, 23 (2–3, 6). Посмотрим, что нам пишут римские легионеры времен Каракаллы.

Во-первых, видим нового правителя – Гая Юлия Марка, чья титулатура показывает, как он «поднялся» из командира легиона к наместнику, т. к. она разнится (пер. с англ. Е.С.):

«…за благоденствие нашего Господина Императора Марка Аврелия Антонина Пия Феликса Августа при его легате Гае Юлии Марке под управлением… префекта, кавалерийское подразделение Августа соорудило это в четвертое консульство Императора Антонина Августа и второе – Бальбина» (надпись из Старого Карлайла, 213 г.).

«Императору Цезарю, сыну обожествленного Луция Септимия Севера Пия Пертинакса Августа, величайшего завоевателя Аравии, Адиабены и Парфии, внуку обожествленного Антонина Пия Марка Аврелия, завоевателя Германии и Сарматии, правнуку обожествленного Антонина Пия, праправнуку обожествленного Андриана, прапраправнуку обожествленного Траяна, завоевателя Парфии, и обожествленного Нервы – Марку Аврелию Антонину Пию Феликсу Августу, величайшему завоевателю Парфии и… Верховному Первосвященнику, на 16-й год обладания им властью трибуна, дважды провозглашенному императором, четырежды консулу, Отцу его Отечества – из соединенных долга и преданности, по указанию Гая Юлия Марка, легата-пропретора Августа, вторая когорта нервиев, Римских Граждан, преданных его божественной власти и величию, воздвигла это» (надпись из Уайтли Касла).

«Императору Цезарю Марку Аврелию Северу Антонину Пию Феликсу Августу, величайшему завоевателю Парфии, Британии (!!! – Е.С.) и Германии, великому первосвященнику, на 19-й год обладания им властью трибуна, дважды провозглашенному императором, четырежды консулу, проконсулу, Отцу его Отечества, первая верная когорта вардуллиев, римских Граждан, полуконных, числом 1000, собственных [воинов] Антонина, построила это при… легате-пропреторе Августа» (надпись из Вышнего Рочестера, 216 г.).

Как пишет Иглз, по указанию Каракаллы строится прибрежный форт в Рекулвере для отражения атак пиктов и саксов. Очень важный момент. Любое «популярное изложение» британской истории приурочивает атаки саксов к V в. – эпохе захвата ими кельтской Британии; более «продвинутые» книги беспристрастно свидетельствуют, что атаки саксонских пиратов на юг и юго-восток Британии начались уже в III в.; и, если Р. Иглз прав, есть возможность сместить начало этого рокового для бриттов противостояния даже к самому началу III в. То есть эпоха «внутреннего покоя» практически сразу переходит в эпоху начала внешней агрессии. Британия, умиротворенная внутренне, вдруг начинает ощущать себя меж двух огней: с востока ее атакуют саксы, а с востока – разнообразные ирландские племена, чьи набеги тоже датируются уже III в. и достигают дальнейшего развития в IV и V вв., когда на территории Западной Шотландии образуется «совместное» пиктско-скоттское королевство Дал Риада; также и Уэльс попадает под влияние ирландских захватчиков, причем его северная и юго-западные части начинают развиваться совершенно разными историческими путями (об этом – позже).

Отчего же так «прорвало» варваров? Одну версию мы упоминали ранее – наместник Люп в конце II в. н. э. откупился от бриттов, чем мог подать «нехороший пример» соседям. Другая – почти полный развал Римской империи в очередных гражданских войнах, последовавших за убийством Александра Севера (235 г., см. ниже); но в нее не вписываются атаки пиратов-саксов, если они начались уже при Каракалле, убитом в 217 г.

Представим этих новых врагов Британии несколько подробнее: несмотря на созвучие (саксы, англосаксонский и т. д.), на тот исторический момент их не следует искать в глуби современной Германии в районе Дрездена – столицы Саксонии: туда они прибудут чуть позже; явно, что, будучи пиратами, саксы занимали морское побережье. И если наложить знаменитую карту расселения германских племен по Плинию – Энгельсу на «Малый атлас мира» 1975 г., мы обнаружим саксов на территории современной Северной Германии от Бремерхафена до Вуксхафена и далее до Неймюнстера. Саксы входили в группу так называемых фризско-саксонских племен, иначе – ингевонов (ингвеонов), вместе с фризами (полуостровными фризами-кимврами и тевтонами – если признавать их германское происхождение, о чем уже стоял вопрос в 1-й главе)[88], хавками, англами, ютами (эводами), херусками и, возможно, варнами. Аполлинарий Сидоний (430–486 гг.), галло-римский писатель и епископ, писал в панегирике императору Авиту в 451 г.: «Tractus Aremoricus (римские береговые укрепления Нормандии. – Е.С.) также ждет саксонских пиратов, которые удали ради бороздят британские воды на своих кожаных лодках, прокладывая путь через синее море в залатанных своих суденышках» (Песнь 7, 369). Но панегирик – это одно дело, а так – тот же автор был намного более серьезен в частном письме, написанном около 470 г.: «Этот враг своей жестокостью превосходит всех других. Он нападает мгновенно и неожиданно; если его замечают до того, как он нападет, он уклоняется от сражения. Он презирает тех, кто выступает против него открыто, и уничтожает тех, кто его не ждет. Когда он кого-либо преследует, он перерезает ему дорогу; если же он вынужден бежать, он ускользает от преследователей. Кораблекрушение его не пугает, оно для него не более чем упражнение в ловкости. Опасности, ожидающие его в море, для него не только привычны, но и приятны. Если поднимается буря, то она порождает в душе тех, кто ждет нападения, ощущение укрытости, – но буря скрывает и тех, кто нападает: они охотно мирятся с опасностью, которая подстерегает их в волнах прибоя или на острых скалах, надеясь на успех неожиданного нападения» (Письмо 8, 6, 14). Это, вместе с англами, ютами и фризами – будущие хозяева Британии вплоть до 1066 г.

Эпиграфика периода от Каракаллы до Александра Севера (208–235 гг., правил с 222 г.) скудновата; есть надписи времен полусумасшедшего юнца Гелиогабала (204–222 гг., правил с 218 г.), убитого в Риме, и Александра Севера – последних представителей сирийской династии римских императоров; как обычно, они сообщают имена наместников и иных должностных лиц военной римской администрации и указывают объекты строительства или ремонта; интересно также отметить серьезное наличие варварских контингентов римского воинства, все более усиливавшихся, что в итоге приведет просто к такому явлению периода Поздней империи, как «варваризация римской армии» (пер. с англ. Е.С.):

«При Модии Юлии, легате-пропреторе Августа, первая элийская когорта даков под командованием трибуна Марка Клавдия Менандра построила это» (надпись из Бирдосвальда, 219 г.).

«Императору Цезарю Марку Аврелию Антонину Пию Феликсу Августу (Гелиогабалу. – Е.С.) в третий год обладания им властью трибуна, трижды консулу, проконсулу, Отцу его Отечества, первая верная когорта вардуллиев, собственных [воинов] Антонина, построила эту платформу для метательных орудий от уровня земли по указанию Тиберия Клавдия Паулина, легата-пропретора Августа, при суперинтендантстве трибуна Публия Элия Эразина» (надпись из Высокого Рочестера, 220 г.).

«Императору Цезарю Марку Аврелию Антонину Пию Феликсу Августу, архипрославленному жрецу Непобедимого Бога-Солнца Гелиогабалу, Верховному Первосвященнику, в четвертый год обладания им властью трибуна, трижды консулу, Отцу его Отечества, сыну обожествленного Антонина, внуку обожествленного Севера, и Марку Аврелию Александру, благороднейшему Цезарю, его соправителю империей… починили это здание, которое рухнуло от давности лет, второе кавалерийское подразделение астуриев, собственных [воинов] Антонина, через посредство Мария Валериана, легата-пропретора Августов, при суперинтендантстве префекта кавалерии Септимия Нила. Посвящено 30 октября в консульство Грата и Селевка» (надпись из Честерса, 221 г.).

«Императору Цезарю Марку Аврелию Северу Александру Пию Феликсу Августу, внуку обожествленного Севера, сына обожествленного Антонина Великого, Верховному Первосвященнику с властью трибуна, Отцу его Отечества, консулу, провели трубы водоснабжения для использования воинами пятой когорты галлов, по указанию Мария Валериана, его легата-пропретора» (надпись из Южного Шильдса).

«…четвертая когорта галлов, собственных [воинов] Севера Александра, преданных его божественности, восстановила от уровня земли эти ворота вместе с башнями при Клавдии Ксенефоне, легате-пропреторе нашего Императора в Нижней Британии, под управлением…» (надпись из Честерхольма, 223 г.).

«Императору Цезарю Марку Аврелию Северу Александру Пию Феликсу Августу восстановили от уровня земли это зернохранилище, рухнувшее от времени, воины второй когорты австуриев, собственных [воинов] Севера Александра, когда провинцией управлял… Максим, легат-пропретор Августа, под командованием Валерия Марциала, центуриона… легиона, в консульство Фуска во второй раз и Декстра» (надпись из Великого Честерса, 225 г.).

«Богу Марсу и двоим богиням Алаисиагам (так называемой Тевтонской триаде; впрочем, Р. Берн видит в этих богинях валькирий. – Е.С.), и божественной власти императора, члены германского племени туигантов из подразделения фризов из Верковициума, собственных [воинов] Севера Александра, охотно и заслуженно исполнили свою клятву, [построив это]» (надпись из Хаусстэдса; это круглое святилище у вала Адриана, всего 17 футов в диаметре, от которого остались массивное каменное навершие двери, дверной косяк с надписями, два алтаря и фрагменты фундамента; из двух дополнительных надписей становятся ясны имена четырех германских богинь – Алаисиаг: «Богу Марсу-Тинксу и двум Алаисиагам, Беде и Фиммилене, и божественной власти Императора, германские члены племени туигантов охотно и заслуженно исполнили свою клятву»; «Богиням – Алаисиагам, Баудигиллии и Фриагабис, и божественной власти Императора, подразделение Гнаудифрида охотно и заслуженно исполнило свою клятву»).

«Посвящается богине Рима. Воины на двойном жаловании (дупликарии) из подразделения разведчиков из Бремениума установили этот алтарь в день ее рождения (т. е. в день основания Рима, 21 апреля. – Е.С.) по указанию трибуна Капитона Харитина, охотно и заслуженно исполняя свою клятву» (надпись из Высокого Рочестера).

Александр Север, как известно, был убит во время военного мятежа на походе против германцев; вероятнее всего – в Галлии, хотя возможно, что и в Британии, как пишет Элий Лампридий в его биографии: «Галлы, народ по своему характеру суровый и непокорный, часто причинявший неприятности императорам, не могли вынести чрезмерной строгости этого человека, которая после Гелиогабала казалась еще большей. Итак, когда он был с небольшим отрядом в Британии, а по утверждению других – в Галлии, в поселке, называвшемся Сицилией, его убили какие-то воины – не по общему решению войска, но как разбойники; это были главным образом воины, которые разбогатели от наград Гелиогабала и не могли терпеть строгого государя» («Александр Север», 59, 5–6). О предсказании ему гибели женщиной-друидессой уже было сказано ранее в 1-й главе (см. также: «Александр Север», 60, 6). Секст Аврелий Виктор (320–390 гг.) также представляет «британскую версию» убийства императора: «(Александр) поспешил в Галлию, страдавшую от грабежей германцев. Там он с твердостью усмирил много волнующихся легионов, что в то время послужило к его славе, а вскоре затем к его гибели. Сначала солдаты испугались его строгости (отчего он и получил прозвище Севера), но потом убили его, когда он случайно пребывал с немногочисленной свитой в одном британском селении по имени Сикила» («О цезарях», 24, 2–4).

После смерти Александра Севера мрак истории все сильней сгущается над Британией; в то время как за ее пределами императоры отчаянно борются за власть, только редкие надписи увековечивают их имена на далеком острове (пер. с англ. – Е.С.):

«Духу нашего Господа и штандартам первой когорты вардуллиев и подразделению разведчиков из Бремениума, собственных [воинов] Гордиана, Эгнатий Луциллиан, легат-пропретор Августа построил это, указав это трибуну Кассию Сабиниану» (надпись из Высокого Рочестера).

«Императорам Валериану и Галлиену, Августам, и Валериану, благороднейшему Цезарю, восстановили от уровня земли эти казармы для седьмой когорты, через посредство светлейшего мужа Дестиция Юбы, легата-пропретора императоров, и Витулазия Летиниана, легата II легиона Августа, под руководством Домиция Потенция, префекта того же легиона» (надпись из Каэрлеона).

Наконец, один из полководцев Галлиена (218–268 гг., правил с 253 г.; время его бессильного правления именуется не иначе как «эпоха тридцати тиранов»), Марк Кассиан Латиний Постум (220–269 гг., правил «Галльской империей» с 260 г.), командовавший войсками на Рейне, тоже решил податься в императоры. Историк Требелий Поллион отзывается о нем с похвалой: «Это был муж в высшей степени храбрый на войне, в высшей степени твердый в мирное время, во всех случаях жизни серьезный. Поэтому Галлиен препоручил ему своего имевшего жительство в Галлии сына Салонина, с тем чтобы Постум охранял его жизнь и наставлял его в том, как должен вести себя и действовать император. Он, однако, по утверждению многих (что, впрочем, не соответствует его нравам), впоследствии нарушил верность и, убив Салонина, взял на себя императорскую власть. Как вернее передают многие другие, галлы, жестоко ненавидевшие Галлиена и не желавшие терпеть над собой власть мальчика, провозгласили императором того, кто управлял порученной ему частью империи, и, подослав воинов, убили юношу. После его убийства все войско и все галлы с радостью приняли Постума, и он в течение семи лет так хорошо проявил себя, что восстановил порядок в Галлиях, в то время как Галлиен проводил время в роскоши и по трактирам и изнурял себя любовью к варварской женщине. Однако Галлиен начал против него войну, именно ту, в которой Галлиен был ранен стрелой. Любовь к Постуму в душах всех галльских народов была огромной, так как он, прогнав все германские племена, возвратил Римской империи прежнюю безопасность. Но так как он держал себя очень грозно, а галлы всегда готовы к переворотам, то он и был убит, когда выступил Лоллиан» («Тридцать тиранов», 3, 1–7). Вместе с ним был убит и его сын и соправитель Постум Младший.

Постум пользовался чрезвычайной поддержкой в окрестных землях, поэтому на его стороне выступили не только соответственно Галлия и Германия, но также Испания и, самое главное для нас, Британия. Такова именно была та «Галльская империя» Постума, о которой порой говорят историки. Британия сохранила интересные экспонаты той поры, свидетельствующие о ее подчинении Постуму – это милевой камень из Трекасл-Хилл и надпись из Ланкастера (пер. с англ. Е.С.):

«Нашему Господину, Императору Марку Кассиану Латинию Постуму Пию Феликсу Августу».

«Императору Постуму… для отчета о перестройке бани и базилики, которые рухнули от давности лет и были восстановлены от уровня земли воинами конного подразделения себозиев, собственных [воинов] Постума, при высокородном Октавии Сабине, нашем Правителе, и под управлением Флавия Аммаусия, префекта кавалерии. Посвящено 22 августа во второе консульство Цензора и Лепида».

После гибели Постума «Галльская империя» еще немного пофрондировала, пока в 274 г. не была приведена к покорности Аврелианом (214–275 гг., правил с 270 г.), про которого распевали, что «столько и вина не выпить, сколько крови пролил он», как записал Флавий Вописк Сиракузянин («Божественный Аврелиан», 6, 5). При Пробе (232–282 гг., правил с 276 г.) в Британии были постоянные волнения. Сначала они были связаны с неким Бонозом (узурпатор в 280 или 281 г.), о котором Флавий Вописк Сиракузянин сообщает следующее: «Боноз был из испанской семьи, родился в Британии, а мать его была из Галлии; сам он говорил о себе, что он сын ритора, а по сведениям, полученным мною от других, был сыном учителя грамоты. Еще в раннем детстве он потерял отца; воспитанный матерью, очень мужественной женщиной, он не получил никакого образования. Сначала он проходил военную службу среди младших командиров, а затем в коннице; он был центурионом, исполнял должность трибуна, был военным начальником ретийской границы. Пил он столько, сколько никакой другой человек. Аврелиан часто говорил о нем: “Он родился не для того, чтобы жить, а для того, чтобы пить”. Все же он долго относился к Бонозу с уважением за его воинскую доблесть. Если откуда-нибудь приходили послы варварских племен, им устраивали попойку, для того чтобы он мог напоить их допьяна и благодаря вину выведать у них все, что нужно. Сам он, сколько ни пил, всегда оставался спокойным и трезвым, и, по словам Онезима, биографа Проба, становился от вина только умнее… Однажды германцы сожгли римские увеселительные яхты на Рейне. Боясь наказания, Боноз взял на себя императорскую власть и удерживал ее дольше, чем он этого заслуживал. В долгом и жестоком сражении он был побежден Пробом и окончил жизнь, удавившись в петле. Тогда появилась шутка, что висит не человек, а амфора» («Фирм, Сатурнин, Прокул и Боноз, то есть четверка тиранов», 14, 1–4; 15, 1–2). Тот же автор, но в биографии Проба, указывает на конкретную связь Боноза с Британией: «когда в Агриппине, в Галлии, Прокул и Боноз захватили императорскую власть и уже притязали на Британии[89], Испании и все провинции Галлии «в брюках», он победил их при содействии варваров» («Проб», 18, 5).

Итак, пока что на основании этих сведений можно говорить лишь о попытке мятежа в Британии, однако историк Зосим (460–520 гг.) прямо пишет о мятеже на острове, состоявшемся в то же самое время, – можно предположить, что он был инспирирован как раз Бонозом; другая версия – что восстание стало реакцией британцев против бессилия и бездействия местных властей по поводу либо прорыва северянами вала Адриана, либо бесчинства саксонских пиратов, либо нашествия ирландцев на Уэльс. Зосим предлагает третью версию – рокового совета, о цели которого можно только догадываться: «Другой мятеж, который случился в Британии, произошел из-за “помощи” Викторина Мавра[90], который посоветовал Пробу назначить туда правителем человека, который и разжег этот бунт. Призвав Викторина, император отчитал его за этот совет и послал его самого исправлять свою же ошибку. Мавр немедленно отправился в Британию, где сумел свергнуть узурпатора с помощью военной хитрости» («Новая история», I, 66, 2). Жалко, что Зосим не назвал наместника-бунтовщика по имени. Известно, что между 274 и 286 гг. британским наместником был Луций Септимий, однако сложно утверждать однозначно, был ли именно он тем самым повстанцем. Еще Зосим сообщает, что, когда Проб воевал с франками, бургундами и вандалами, «многие были убиты… другие были взяты в плен. Все пленные были отправлены через пролив в Британию, где они оказались очень полезны для императора при подавлении последующих мятежей» («Новая история», I, 68, 3). Весьма примечательно замечание, свидетельствующее о том, что Британия так и не успокоилась! Также Вописк связывает с Пробом введение в Британии собственного виноделия – очевидно, это была большая льгота, можно только догадываться, какие барыши несколько веков до этого получали греко-римские виноторговцы, – пусть читатель вспомнит, как кельты (включая бриттов) обожали импортное вино: «Следует знать одно: все германцы, когда Прокул (очередной мятежник, жаждавший верховной власти. – Е.С.) обратился к ним за помощью, предпочли служить Пробу, нежели властвовать вместе с Бонозом и Прокулом. С этого времени Проб разрешил всем галлам, испанцам и британцам иметь виноградные лозы и заниматься виноделием. И сам он, вскопав руками воинов гору Альму близ Сирмия в Иллирике, засадил ее отборными лозами» («Проб», 18, 7–8). Впрочем, возможно, Проб просто отменил старый закон Домициана, который запретил виноградарство в провинциях, но тогда, в I в. н. э., это был не просто протекционизм по отношению к италийским и греческим производителям (имелось налицо перепроизводство винограда и, как следствие, вина) – в частности, в Северной Африке это было принято, для того чтобы поощрить разведение полезнейших олив.

Следующий мятеж обычно связывают с попыткой борьбы с пиратством. Ранее уже было вскользь упомянуто о том, что Римская Британия в III в. оказалась меж двух огней, и если с атаками континентальных пиратов-германцев все довольно ясно, и об этом еще не раз будет разговор в дальнейшем, теперь, для определенного разнообразия в изложении, следует рассказать о натиске ирландцев на Уэльс, причем это не были грабительские рейды, это было планомерное завоевание, что явно показывает слабость провинции. Остатки культа ирландского божества Ноденса (Нодонта), принесенного с собою завоевателями, обнаруживают их продвижение на восток до эстуария реки Северн. На юго-западе ирландские колонисты, известные как десии, вытеснили с обжитых мест племя деметов, зависимое от римлян, основав Дивед. Поскольку следов военной активности римлян там не обнаружено, можно вполне резонно предположить, что они предоставили деметов своей судьбе, вопрос – почему. Было ль это недальновидное решение местной администрации, либо опасность осознавали, но просто не было сил? Пришельцы с Зеленого острова основали там династию, правившую 5 веков!

Северный Уэльс атаковали ирландцы-фении, могущественное племя Центральной Ирландии, предавая его грабежу и разорению, но в итоге и там налетчики преобразились в колонистов, назвав свою землю Гвинедд. При этом Т. Пауэлл полагает, что, первоначально расширяя свою экспансию в Ирландии, они серьезно потеснили своих сородичей-десиев сначала на юг Зеленого острова, а потом – и за его пределы, в том числе как раз в Юго-Западный Уэльс. В итоге оба племени столкнулись на территории Британии, и их отношения были, разумеется, враждебными.

Но вопрос с фениями был разрешен британскими северянами-вотадинами (валлийцы называли их гододдинами), которые пришли со своей земли меж Тайном и Фортом в Северо-Западный Уэльс и «зачистили» его от ирландских захватчиков. Появление этой новой силы было вовсе не случайным: это римляне решили разыграть обычную для себя комбинацию, предоставив северянам часть своих владений в Уэльсе, и без того фактически потерянных, в обмен на защиту от врагов с запада. Вотадины, известные также как «сыновья Кунедды», основали в Уэльсе большое количество королевских родов эпохи раннего Средневековья.

Интересно предположить, что эта экспансия северян в Уэльс ослабила позиции их сородичей, благодаря чему следующая волна ирландцев-завоевателей, на сей раз – скоттов, смогла обрушиться на Британский Север. Само их название происходит от глагола, означающего «совершать набег», «грабить», отчего выдвигается серьезное предположение, что это было не какое-то конкретное племя, а обычная для тех времен конгломерация разбойных людишек, объединенная не кровью или языком, а схожими целями: убить, захватить, изнасиловать. Характерно, что свое имя – Scotia – они (через латинских писателей) сначала «дали» Ирландии, и только не ранее XI в. оно распространилось на Каледонию, ставшую Шотландией (Scotland), «землей скоттов». В IV–V вв. они основали в Аргайле и на окрестных островах королевство Дал Риада (так именовался один из королевских родов Северо-Восточной Ирландии) и совместно с пиктами с севера и мореходами-саксами с востока терзали Римскую Британию.

Именно против последних в 270–280-е гг. было возведено большое количество прибрежных фортов на юге Британии. Уникальные археологические свидетельства того времени происходят из Лондона: даже этот, в принципе, прилично отстоящий от побережья город предпринял дополнительные меры защиты, возведя стену со стороны Темзы. Секция этой стены, исследованная в 1977 г. у Лэнторнской башни Тауэра и датируемая 255–270 гг., покоилась на большом количестве дубовых свай, причем они соединялись весьма хитроумной системой из перекрещенных бревен.

Итак, когда империи грозил полный развал, к власти пришел умнейший администратор Диоклетиан (244–311 гг., правил в 284–305 гг.), придумавший интересную, но оказавшуюся из-за чужих амбиций нежизнеспособной систему тетрархии – когда Римская империя из-за своей громоздкости была поделена меж двумя Августами: каждый воспитывал себе преемника – Цезаря, также правившего определенной частью государства; в должный срок Августы уходили на покой, Цезари становились Августами и воспитывали новых Цезарей. Беда в том, что Диоклетиан оказался единственным Августом, ушедшим на покой добровольно, в то время как прочие не забывали о власти и стремились либо вернуть ее себе, либо обеспечить ее переход к своим детям; был момент, когда в империи были сразу 7 правителей, законных и самозваных. Но это – позже, пока же он поручил своему соправителю Максимиану Геркулию (250–310 гг., правил в 285–305 гг., как узурпатор – в 306–308 и 310 гг.), в чьем распоряжении была западная часть империи, решить проблему пиратских рейдов на побережья Британии и Галлии. Будучи занят военными действиями в Галлии, эту миссию Геркулий поручил то ли германцу, то ли галлу Мавзею Караузию (285 г.).

Аврелий Виктор пишет: «Геркулий, отправившись в Галлию, частью рассеял врагов, частью захватил [в плен] и в скором времени всех усмирил. В этой войне отличился отвагой гражданин из Менапии Караузий; на этом основании, а также и потому, что он умел управлять кораблями, – он в юности упражнялся в этом искусстве за плату, – его поставили во главе флота, набиравшегося для отражения германцев, разбойничавших на море. Зазнавшись от такого своего положения, он одержал не очень много побед и, так как не сдавал полностью в казну своей добычи, стал бояться Геркулия; узнав, что тот приказал его убить, он, захватив власть, бежал в Британию» («О цезарях», 39, 19–21).

Примерно в том же духе пишет и Евтропий: «Для подавления… восстания был послан Цезарь Максимиан Геркулий, который после нескольких сражений умиротворил Галлию. Одновременно с этим Караузий, муж весьма незнатного рода, но обретший великую славу у воинов, был направлен из Бононии (итальянской Болоньи, которую С. Айрлэнд, к сожалению, путает с галльской Булонью; впрочем, не он один. – Е.С.) отвоевать приморские области Бельгики и Арморику, которые беспокоили своими набегами франки и саксы. Часто беря в плен многих варваров и не возвращая захваченную добычу провинциалам, в то же время и не отправляя ее императорам, навлек он на себя подозрение в том, что подбивает варваров на вторжение, дабы их схватить и через это обогатиться. Максимиан приказал убить Каравзия, но тот, облачившись в пурпур, укрылся в Британии» («Краткая история от основания Рима», IX, 20, 1; 21).

Неизвестный галльский панегирист, воздавая 1 марта 297 г. в Трире (Августе Треверов) хвалу Констанцию Хлору (250–306 гг., правил как цезарь в 293–305 гг., как Август – в 305–306 гг.), патетически отмечал: «И в самом деле, для государства, стремящегося расширить свои границы, имело большое значение как само имя – Британия, так и ее земли, славящиеся таким изобилием плодов и столь многочисленными пастбищами, богатые столькими рудными жилами и дающие так много податей, опоясанные столь многочисленными гаванями, имеющие столь протяженную береговую линию. Юлий Цезарь, знаменитый создатель вашего имени, первым из римлян вступив на ее земли, писал, что он открыл новый круг земель, полагая, что она столь обширна, что, как ему казалось, не окружена со всех сторон океаном, а сама окружает его. И ведь в то время Британия не имела никаких кораблей для морских сражений, а римская военная машина, начиная уже с Пунических и Азиатских войн, а также в последующей борьбе против пиратов и в еще более недавней – против Митридата, одинаково славилось опытностью в ведении как сухопутных, так и морских сражений. К тому же народ Британии, даже в то время дикий и привыкший к сражениям с одними лишь пиктами и с гиберами, которые до сих пор ходят полуголыми, так легко покорился римским войскам и знаменам, что в том походе Юлий Цезарь должен был гордиться, пожалуй, лишь тем, что переплыл океан. Однако когда сперва флот, охранявший прежде Галлии, был склонен убегающим пиратом (т. е. Караузием. – Е.С.) к этому нечестивому разбою; когда, кроме того, было построено множество кораблей по нашему образцу и захвачен римский легион (считается, что речь идет о понесшем тяжкое поражение от Караузия II легионе Августа. – Е.С.), когда было создано несколько соединений из чужеземных воинов и набраны в отряд галльские купцы, когда надеждой на захват этих самых провинций были возбуждены бесчисленные полчища варваров и все эти силы были обучены морской службе под руководством зачинщиков этого разбоя, в то время как ваши армии, хотя и непобедимые благодаря своей доблести, были тем не менее новичками в морском деле, – мы услышали, что из ничтожнейшей шайки разбойников выросла ужасная громада войны, на благоприятный исход которой мы все же надеялись. Ведь ко всему перечисленному добавилась и долгая безнаказанность преступления, которая усиливала дерзость отчаянных людей, так что они хвалились той свирепостью моря, которая с какой-то роковой неотвратимостью отложила вашу победу, и объясняли эту отсрочку страхом перед своим именем; они были настолько уверены, что военные действия были не приостановлены из-за осмотрительности, а прекращены от отчаяния, что архипирата, отбросив всякий страх перед общим наказанием, убил его же пособник, считавший, будто наградой за столь большой риск будет власть» (об этом подробнее – позже) («Панегирик Императору Констанцию Цезарю», 11, 1–4; 12, 1–2).

Однако, несмотря на общий прохладный, а то и враждебный тон выше цитированных авторов, Караузий ведь защитил Британию как свое владение от германских пиратов, а также, возможно, ирландцев, что вынужден признать даже Аврелий Виктор: «За… Караузием осталась его власть на острове [Британии], после того как он особенно удачно отразил – по требованию жителей оградить их – натиск воинственных племен» («О цезарях», 39, 39).

Центральная власть этого потерпеть, разумеется, не могла, но, поскольку империя полыхала со всех концов, атакуемая врагами внешними и внутренними, до самозваного британского императора Караузия у нее дошли руки лишь примерно в 288–289 гг., о чем свидетельствует другой галльский панегирик 289 г., адресованный Геркулию (пер. с англ. Е.С.): «О, император, я говорю, что твой успех – это знак Фортуны, ибо твои воины победоносно достигли Океана, и вот теперь течения отлива и прилива размыли кровь твоих врагов, перебитых на этом берегу… Каково же состояние духа этого пирата, когда он видит, когда твои войска уже почти достигли пролива, который один лишь отдаляет его смерть, – войска, забывшие про свои корабли и следующие вперед за отступающим [перед ними] морем? Какой остров более отдален, к какому еще Океану ему стремиться?.. Прекраснейшие флоты были построены и оснащены, флоты, которым было суждено со всех рек достичь Океана!..Так корабли свершили свой приступ на волны, которые уступили перед их согласным движением, и корабли мягко пошли по воде, движимые их усилиями… Так, Император, легко всем понять, что тебе будет способствовать благосклонный успех в этом морском предприятии» («Панегирик Максимиану», 11, 7; 12, 1–8).

Но панегирик – он на то и панегирик, чтоб восславлять поражение, как победу. В вышеприведенной цитате из панегирика другому властителю видно, что предприятие растянулось на годы – следовательно, вовсе не было таким успешным, каким его хотел видеть галльский вития в 289 г. А Евтропий вообще сухо констатирует нелицеприятную правду: «После нескольких неудачных стычек с Каравзием, мужем, искусным в военном деле, они (Диоклетиан и Геркулий. – Е.С.) заключили с ним мир» («Краткая история от основания Рима», IX, 22, 2). Гордый своими достижениями, британский император отчеканил золотые, серебряные и бронзовые монеты со своим изображением и соответствующим титулом. Размах его эмиссии, равно как и тщеславия, впечатляет. Надписи на монетах буквально вопиют: «Приди, долгожданный!» и «Восстановитель Британии». На одном бронзовом медальоне – аббревиатура «RSR»; один исследователь, Ги де ла Бедуайер, предположил, что это – строка из «Буколик» Вергилия – «Redeunt Saturnia Regna» – «Грядет Сатурново царство», т. е. золотой век. Монеты Караузия доныне в изобилии находят во Франции (в т. ч. особенно в Булони) и Англии – например, 760 монет из гигантского клада в 53 000 монет, найденного в 2010 г. во Фруме (Сомерсетшир).

Караузий продержался до 293 г., когда в связи с назначением двух цезарей, введенных в образовавшуюся систему тетрархии, обязанность разобраться с Караузием в соответствии с новым административно-территориальным делением империи легла на плечи Констанция Хлора. Первым делом он решил захватить галльскую базу вражеского флота, Гезориак (Булонь); панегирист восклицает: «Итак, Цезарь, одним своим прибытием ты тотчас же покорил свои Галлии. Ведь та быстрота, с которой ты опередил все известия о твоем возвышении и о твоем прибытии, <позволила тебе> неожиданно напасть на скованный стенами Гезориака и упорствующий в своем несчастном заблуждении отряд разбойников и лишить этих пиратов, полагавшихся <ранее> на морские волны, помощи океана, который подступал к самым воротам города. В этом проявилось твое божественное предвидение и равное замыслу исполнение: всю акваторию порта, которую постоянно то захлестывает морской прибой, то обнажает отлив, ты сделал непроходимой для кораблей, вбив при входе бревна и навалив огромные глыбы, и удивительным замыслом одолел саму природу местности. Ведь морской отлив стал совершенно бесполезен и словно насмехался над не имеющими возможности бежать людьми; отлив этот настолько не приносил никакой пользы осажденным, как если бы совсем прекратился» («Панегирик Императору Констанцию Цезарю», 6, 1–2).

С. Айрлэнд справедливо полагает, что потеря Булони явилась сильнейшим ударом по престижу британского узурпатора, возможно, приведя к его устранению; впрочем, причины тут могут быть разные, не стоит сбрасывать со счетов и возможную дипломатию верховной власти, всегда и везде устранявшей неугодных; Аврелий Виктор пишет так: «Но его (т. е. Караузия. – Е.С.), спустя шесть лет, опутал своими кознями некто по имени Аллект. Он, заняв с разрешения [Караузия] самую высокую должность, стал бояться злоумышлений и казни и потому преступно отнял у того власть. Но пользовался ею недолго, потому что Констанций уничтожил его, выслав против него с частью флота и легионов стоявшего во главе преторианцев Асклепиодота» («О цезарях», 39, 40–42).

«Недолго» – не совсем точное слово, вернее, совсем неточное, ибо это «недолго» продлилось три года, как читаем у Евтропия: «Семь лет спустя Каравзия убил его сообщник Аллект, который после этого в течение 3 лет сам управлял Британией (до 296 г. – Е.С.). Он в свою очередь был убит при появлении на острове Констанциева префекта претория Асклепиодота. Так, спустя 10 лет Британия вновь стала римской провинцией» («Краткая история от основания Рима», IX, 22, 2). Упоминаемый древними авторами Юлий Асклепиодот был вместе с Афранием Ганнибалианом префектом претория в первые годы правления Диоклетиана и вместе с ним же – консулом в 292 г. В 296 г. они (причем Асклепиодот – снова в должности префекта претория) и победили Аллекта в Британии.

Промедление в 3 года вполне объяснимо: Констанцию нужно было построить флот, оснастить его, снабдить всем необходимым и набрать команды чуть ли не со всех концов империи; как написано в одном из панегириков его сыну Константину (пер. с англ. Е.С.): «И когда он (Констанций. – Е.С.) доблестью и мужеством захватил [булонский] гарнизон и милосердием своим пощадил его, и пока возвращение Британии готовилось путем постройки флота под руководством одного из местных, он изгнал все враждебные орды из Батавии, которые ранее заняли племена франков. Но он не довольствовался победой над ними: эти же самые племена привел он на римские земли и принудил отложить не только свое оружие, но вместе с ним – и свою дикость» («Панегирик Константину», 5, 3).

«Вся война, непобедимый Цезарь, благодаря этому натиску твоей доблести и удачи могла бы закончиться тотчас же, если бы обстоятельства не убедили <тебя> потратить какое-то время на строительство флота» («Панегирик Императору Констанцию Цезарю», 7, 3).

К 296 г. все приготовления были закончены. Галльский панегирист излишне многословен (кое-что мы подрежем, разумеется), однако сообщает некоторые интересные подробности о ходе боевых действий, которые не сохранили ни Аврелий, ни Евтропий:

«Итак, эту столь необходимую, столь трудную для проведения, столь задолго и столь предусмотрительно подготовленную войну ты, Цезарь, начал так <решительно>, что как только направил туда разящий, как молния, удар своего величия, всем показалось, будто война уже завершена. Ведь прежде всего (и предусмотреть это надо было в первую очередь) ты, призвав величие своего отца, позаботился, чтобы в то время, когда внимание твоей божественности было обращено туда, <другие> варварские племена не попытались изменить ситуацию <в свою пользу>. Ибо ты сам, ты, <наш> господин Максимиан, бессмертный император, соизволив ускорить приход своей божественности неизвестным дотоле кратчайшим путем, неожиданно появился у Рена и всю эту границу защитил не конными или пешими войсками, а страхом перед своим присутствием. Один Максимиан стоил всех армий, которые можно было бы привести на речной берег. Ты же, непобедимый Цезарь, снарядив и вооружив флотилии в разных местах, привел врага в состояние неуверенности и растерянности, так что наконец-то он тогда понял, что не защищен, а заперт океаном… Ты же, непобедимый Цезарь, воистину был не только руководителем и плавания, и войны ввиду принадлежащего тебе права верховного командования, но и инициатором и движущей силой всего предприятия благодаря самим своим действиями и являемому тобою примеру твердости. Ведь ты, первым спустившись с побережья Гезориака в словно кипящий океан, внушил другому своему войску, которое спустилось <к океану> по реке Секване, столь неудержимое рвение, что, хотя командиры еще колебались, а ужасная непогода до небес вздымала морские валы, оно потребовало сигнала к отплытию и не обращало внимания ни на какие казавшиеся угрожающими предзнаменования; оно распустило паруса в дождливый день, ловя боковой ветер, поскольку не было прямого…

И уверенность в вашем счастье не обманула, ибо, как мы узнали из рассказов самих <участников этой экспедиции>, к тому времени поверхность моря окутали такие туманы, что вражеский флот, расположенный в засаде у острова Векта и ведущий оттуда наблюдение, оказался совершенно незаметно для врагов обойден <вашими кораблями>, так что он не смог даже отсрочить вашей атаки, хотя и не был в состоянии ей противостоять. А когда это же непобедимое под вашим предводительством войско сразу после высадки на берег Британии предало огню все свои корабли, какие причины побудили к этому, как не внушенные вашей божественностью?…Но сам-то этот предводитель нечестивого мятежа, почему он отступил с того берега, которым владел? Разве не потому покинул он флот и порт, что, увидев приближающиеся твои паруса, испугался тебя, непобедимый Цезарь, тебя, кто вот-вот должен был появиться? Как бы то ни было, он предпочел померяться силами с твоими военачальниками, нежели принять молниеносный удар твоей божественности; безумец, не знавший, что, куда бы он ни побежал, он встретит силу вашей божественности везде, где поклоняются изображениям ваших лиц и вашим статуям.

Все-таки этот <разбойник>, убегая от тебя, попал в руки твоих солдат: побежденный тобой, он был уничтожен твоими войсками. Одним словом, смертельно испуганный и видящий тебя в своем тылу, словно пораженный безумием, он бросился навстречу своей гибели так стремительно, что даже не развернул боевой строй и не построил в боевой порядок все приведенные с собою войска, но устремился в атаку вместе с давнишними зачинщиками мятежа и с наемными отрядами варваров, забыв о всякой предварительно проделанной подготовке (решающий бой произошел предположительно между Винчестером и Лондоном. – Е.С.). Мало того, Цезарь: ваше счастье дало государству и то, что при победе Римской державы не погиб почти никто из римлян. Ибо, как я слышал, все эти поля и холмы были покрыты распростертыми телами одних лишь отвратительнейших врагов. Эти трупы варваров или тех, кто некогда подражал им манерой одеваться и длинными рыжеватыми волосами, валялись, измазанные пылью и кровью и застывшие в различных позах, словно подчиняясь боли своих ран; а среди них – сам предводитель этого разбоя: его с трудом опознали по единственной одежде, так как он добровольно сбросил с себя регалии императорской власти, оскверненные им при жизни. И на пороге смерти до такой степени правильно оценил он все происходящее, что не хотел быть узнанным после своей гибели.

В самом деле, непобедимый Цезарь, бессмертные боги с таким единодушием поручили тебе уничтожение всех неприятелей, на кого бы ты ни напал, и в особенности – разгром франков, что даже те ваши солдаты, которые, сбившись с курса из-за опустившегося, как я сказал чуть ранее, на море тумана, прибыли в Лондиний и по всему городу принялись добивать тех немногих наемников-варваров, кто уцелел в сражении и, разграбив город, решил спастись бегством. Более того, убивая врагов, <ваши солдаты> не только сохранили жизнь жителям вашей провинции, но и доставили им удовольствие зрелищем. О, победа неизмеримая и украшенная многочисленными триумфами! Благодаря ей возвращена вся Британия, благодаря ей уничтожены все силы франков, благодаря ей многочисленные племена, участвовавшие, как было выяснено, в преступном заговоре, были вынуждены подчиниться; наконец, благодаря ей были очищены для вечного спокойствия моря! Так радуйся же, непобедимый Цезарь, что ты открыл новый круг земель, что, восстановив римское могущество на море, ты присоединил к империи стихию, более великую, чем все земли! Ты, непобедимый Цезарь, закончил – я утверждаю это – войну, которая, казалось, угрожала всем провинциям и которая могла распространиться и пылать во всех тех землях, которые омывают воды Океана и средиземноморских заливов.

Ибо, хотя из-за страха перед вами это зло зачахло во внутренних областях Британии, мы именно потому и понимаем, с какой яростью оно распространилось бы в других местах, если бы было уверено в том, что овладеет всем, чего достигнет… Итак, этой вашей победой не только Британия освобождена от рабства, но возвращена безопасность всем народам, которые, будучи знакомы с морским делом, рисковали подвергнуться опасности во время войны в той же мере, в какой получают выгоды в мирное время. Да и сама Британия, которая в течение столь долгого времени служила пристанищем зла, в полной мере ощутила плоды вашей победы, лишь возрождаясь <к свободе>.

Итак, по заслугам, как только ты, давно желанный мститель и освободитель, причалил к этому берегу, навстречу твоему величию разлилось триумфальное шествие и явились со своими женами и детьми британцы; они с благоговением взирали не только на тебя самого, словно сошедшего с небес, но и на паруса и весла того корабля, который привез твою божественность, и готовы были почувствовать твою поступь на своих распростертых телах. И неудивительно, что они выказывали такую радость после стольких лет самого несчастного плена, после совершенных насилий над их женами, после постыдного рабства их детей: наконец они свободны, наконец они римские граждане, и наконец они возвращены к жизни истинным светом государства…

Римское государство держит одним объятием мира все, что в разные эпохи в течение хоть какого-то времени принадлежало Риму, и эта громада, которая зачастую разваливалась подобно огромной глыбе, наконец соединилась благодаря твердой власти. Во всех областях земли и неба нет ничего, что не было бы или усмирено страхом, или покорено вашими армиями, или побеждено благочестием. Впрочем, еще есть земли, которые вы могли бы покорить, если бы этого хотела ваша воля или требовало положение дел: но разве по ту сторону Океана могли лежать какие-то другие земли, кроме Британии? Она присоединена вновь настолько прочно, что все те народы, которые живут в пределах этого острова, покорились вашей воле. За исключением исследования пределов самого Океана (а этому воспротивилась природа), не осталось ни одной причины для продвижения вперед.

Непобедимейшие принцепсы! Я утверждаю: вы владеете всем, что вас достойно. И именно потому, что вы владеете всем миром, возможно одинаково заботиться о каждой его части» («Панегирик Императору Констанцию Цезарю», 13, 1–4; 14, 3–4; 15, 1–2, 5–6; 16, 1–5; 17, 1–4; 18, 1, 4, 7; 19, 1–2; 20, 2–5).

Стоунхендж – каменное мегалитическое сооружение (кромлех) в графстве Уилтшир.

XXX–XIX вв. до н. э.

Эйвбэри. Эпоха позднего неолита и ранней бронзы, c 2100 г. до н. э. по 1650 г. до н. э.

Кельтские племена на территории Британии

Монеты кельтских племен (сверху вниз): добуннов, дуротригов, триновантов, бриттов

Поход Юлия Цезаря в Британию. 55–54 гг. до н. э.

Первая высадка Юлия Цезаря в Британии. Литография XIX в.

Император Клавдий.

Бюст из Британского музея

Монета императора Клавдия, посвященная походу в Британию.

46–47 гг.

Надгробие центуриона XX легиона Марка Фавония Фацилия, погибшего во время похода в Британию. I в.

Преторианская гвардия сопровождала Клавдия во время его похода в Британию.

Римский рельеф I в.

Лондиниум (Лондон) в античную эпоху. Реконструкция

Руины бастиона Лондонской стены римской эпохи. Около 200 г.

Руины Митреума в Лондиниуме

Рельеф со сценой убийства быка Митрой из Митреума в Лондиниуме. 180–220 гг.

Импеатор Адриан.

Бюст из Британского музея, найденный в Темзе

Расположение валов Антонина и Адриана в Шотландии и Северной Англии

Вал Адриана

Раскопки Колодца Ковентины. Гравюра конца XIX в.

Три ипостаси Ковентины. Репродукция из книги «Предания Святых источников Англии».

1893 г.

Prima Europe tabula. Гравюра на дереве 1486 г. с карты Римской Британии II в., составленной Птолемеем

Император Септимий Север.

Бюст из Британского музея. II–III вв.

Монета Караузия, отчеканенная в Лондиниуме.

III в.

Реконструированные ворота Castrum Sativum в Арбее (Саут-Шилдс)

Надгробие легионера IX легиона из Эборакума

(Йорка)

Римская черепица со штампом IX легиона

Мужские бюсты из виллы Лаллингстоун

Похищение Европы. Мозаика виллы Лаллингстоун. IV в.

Казнь святого Альбана. Миниатюра XIII в.

Гробница святого Альбана в аббатстве Сент-Олбанс (Хартфордшир)

Фреска с изображением христианского символа. Вилла Лаллингстоун

Бюст императора Константина Великого из Стоунгейта. IV в.

Мозаика с изображением Христа из Хинтон-Сент-Мэри. IV в.

Англосаксонский церемониальный шлем из Саттон-Ху. VI–VII вв.

Щит из Саттон-Ху (деревянная основа восстановлена)

Англосаксонские королевства Британии

Монета Альфреда Великого. 871–899 гг.

Руины аббатства Уитби. VII в.

Англосаксонская церковь в Эскомбе близ Дарема. VII–VIII вв.

Чтобы отпраздновать эту победу, в Трире (столице Хлора) была отчеканена особая золотая медаль (такую нашли во французском Аррасе): на аверсе отчеканен профиль увенчанного лавровым венком Хлора, на реверсе – гораздо более интересное изображение коленопреклоненной женщины на фоне крепостных стен – персонификация Лондиниума, перед конным Констанцием, при этом внизу плывет один из римских кораблей, а наверху надпись – «Восстановитель вечного света».

Отвоевав Британию, Хлор настолько ее полюбил, что почти все время проводил в ней. О мягком отношении Хлора к христианам в период великого Диоклетианова гонения будет рассказано в своем месте, даже первая его жена (или наложница), всемирно известная потом как царица Елена, была христианкой (не исключено, что британкой, но и к этому мы еще вернемся в своем месте); правда, когда Констанция назначили цезарем, ему пришлось Елену оставить и жениться на падчерице Августа Геркулия.

Естественно, как и многие его благоразумные предшественники, он занялся починкой вала Адриана, а равно и других военно-гражданских сооружений, неминуемо приходивших в ветхость. Примером служит эта надпись из Бирдосвальда (пер. с англ. Е.С.): «Нашим господам, Диоклетиану и Максимиану, непобедимым Августам, и Констанцию и Галерию Максимиану, благороднейшим Цезарям, при Его Совершенстве, Правителе Аврелии Арпагии, когорта… восстановила дом начальника, развалившийся и засыпанный землей, и командное помещение, и баню – под управлением Флавия Мартина, действующего центуриона». Видимо, именно Констанций возвел 12 «антисаксонских» фортов вдоль юго-восточного побережья Британии. Но оборона была не только пассивной, но и активной: в конце Античности, как сообщает Флавий Вегеций Ренат, британский флот имел в своем составе разведывательные корабли – наверняка против саксов, и вот каким образом действовали эти предшественники «крейсеров-скаутов»: «К более крупным либурнам присоединяются разведочные скафы, которые имеют на каждой стороне почти по двадцати рядов гребцов; их британцы называют просмоленными. С помощью этих кораблей производят внезапные нападения, иногда нарушают свободное плавание и подвоз провианта для неприятельских кораблей и путем выслеживания перехватывают их прибытие и их планы. Чтобы эти разведочные суда не выдавали себя белым цветом, их паруса и канаты окрашиваются в венетскую краску, которая похожа на цвет морских волн; даже воск, которым обычно обмазывается корабль, окрашивается в ту же краску. Моряки и воины надевают одежду венетского цвета, чтобы не только ночью, но и днем они, занятые выслеживанием, могли бы остаться незамеченными» («Краткое изложение военного дела», IV, 37).

Важным делом Констанция была монетная реформа, хорошо принятая на острове: при нем стали действовать два монетных двора – один, стационарный, в Лондиниуме, а вот второй был передвижной! Суть заключалась в том, что Констанций приказал чеканить большие бронзовые и посеребренные монеты (фоллы или фоллисы), с высокой заявленной стоимостью номинала, в принципе отвечающей текущему состоянию цен и препятствующей их росту, однако их привязка к золотому стандарту была, конечно, далека от реальности. Уменьшать их в размере запрещалось (была такая практика, в моем, Е.С., собрании есть византийский фолл, перечеканенный в 7-й год правления Ираклия [617–618 гг.] из более старого, и притом жутко изуродованный обрезкой «лишнего» металла). Проблема заключалась в одновременном обращении в Британии еще и галльских монет, и их «минимумов» – уменьшенных копий. Позднее его сын, Константин, вернется к прежней практике, когда номиналы монет реально соответствовали стоимости их металла (как в приведенных в 1-й главе примерах русских квадратных екатеринбуржских денег и «сестрорецких рублей), что, однако, беспрестанно вело к росту цен, и следующие 40 лет римское правительство в Британии будет метаться меж этих двух вариантов, пока ее не затопит эмиссия новых бронзовых монет Валентиниана I из Арля и Лиона и серебряных из Трира, прекращенная лишь в 395 г. с закрытием тамошних монетных дворов.

«Возвращение» Британии в лоно империи в 296 г. ввело ее в курс общеимперской административно-территориальной реформы. Суть ее была в следующем: чтобы обезопасить пестуемую им тетрархию от возможных возмущений правителей провинций, Диоклетиан разделил старые большие провинции на большое число мелких (от 87 до 101), объединяя их, в свою очередь, в 12 диоцезов, во главе которых стали вице-префекты, подчинявшиеся префектам гвардии императоров, причем военная власть была четко отделена от гражданской. Поскольку Британия была не единственной территорией, входившей в область управления «западного цезаря», ей заведовал особый викарий. Эти викарии являлись главами диоцезов (Британия составляла единый диоцез под номером 12) и подчинялись назначаемому Констанцием префекту претория. Сама Британия как диоцез была административно разделена на 4 части (когда точно – сказать невозможно, но к 314 г. это была уже данность) – Приму (т. е. Первую, со столицей в Коринии, т. е. Сайренчестере), Секунду (т. е. Вторую, со столицей в Эборакуме, т. е. Йорке), Максиму Цезариенсис (Большую Цезаря, со столицей в Лондиниуме) и Флавию Цезариенсис (Флавиеву Цезаря, со столицей в Линде, т. е. Линкольне).

В 305 г., после отречения Диоклетиана и Геркулия, Констанций Хлор стал Августом, но так и не покинул Британии, возможно, уже чувствуя приближение конца. По словам Евтропия, «Констанций, удовольствовавшись титулом Августа, совсем отказался от управления Италией и Африкой (оставив за собой только Галлию и Британию. – Е.С.). Был он мужем великим и доброжелательности величайшей, усердствовал в обогащении провинциалов и частных лиц, не стремясь к такому же увеличению государственной казны, и говорил, что лучше общественное богатство держать у частных лиц, чем хранить его в одном сундуке» («Краткая история от основания Рима», Х, 1, 2). С этим согласуется интересный рассказ Евсевия Кесарийского (260–339 гг.): «Когда разнеслась громкая молва о кротости, доброте, боголюбивых качествах сего василевса (Констанция Хлора. – Е.С.), и о том, что, до крайности щадя подданных, он даже не собирает денег в казнохранилища, другой василевс (Диоклетиан. – Е.С.), занимавший тогда первую степень власти, через своих послов укорял его в небрежении в делах общественных и упрекал бедностью, подтверждая свои слова тем, что в его казнохранилищах ничего нет. Констанций попросил пришедших от василевса погостить у себя, а между тем из всех подвластных себе народов созвав людей, владевших огромным богатством, объявил им, что он имеет нужду в деньгах и что теперь представился случай, в котором каждый из них должен доказать свободную преданность василевсу. Слышавшие уже давно желали этого, чтобы выразить доброе свое усердие, и потому скоро и живо наполнили царские казнохранилища золотом, серебром и другими драгоценностями, стараясь превзойти друг друга в своих пожертвованиях и делая это с веселыми и улыбающимися лицами. Как скоро все было кончено, Констанций попросил послов великого василевса лично взглянуть на его богатство и о том, что они увидят, приказал донести василевсу. «Все это собрал я теперь к себе, – говорил он, – а прежде хранил деньги у их владельцев, как у верных казначеев». Такое дивное дело поразило зрителей. По отъезде их человеколюбивейший василевс, говорят, призвал владельцев собранных денег и, похвалив их за доверие и доброе к себе расположение, приказал взять обратно каждому свое и возвратиться домой» «Жизнь блаженного василевса Константина», I, 14).

Чувствовалось приближение смерти императора. В одном из панегириков его сыну сказано (пер. с англ. Е.С.): «День закончится ранее, нежели я успею хотя бы кратко перечислить все деяния твоего отца. Во время его великой последней военной кампании ему вовсе не нужны были трофеи бриттов, но, когда боги уже призывали его к себе, он приблизился к самым крайним пределам Земли. И вот, содеяв уже такие многие и разнообразные дела, он не собирался завоевывать леса и болота каледонцев и прочих пиктов, не говоря уже о расположенной рядом Ирландии, отдаленнейшей Туле и Островах Блаженных, если они существуют. Скорее всего он желал, не говоря об этом никому, собираясь присоединиться к богам, пристально взглянуть на Океан, где отец богов, рассыпающий огненные звезды по небосводу, дает возможность хотящему любоваться на бесконечный свет сделать это во время длительного дня» («Панегирик Константину», 7, 1–2).

Среди забот о Британии Хлора и застала смерть. Евтропий пишет о нем: «Жил он столь скромно, что в праздничные дни, когда желал устроить пир для своих многочисленных друзей, брал взаймы у частных лиц серебряную посуду для украшения стола своего. Он был не только любим, но в Галлии даже почитался наравне с Богами и особенно за то, что в его правление избавились наконец от диоклетианова опасного благоразумия и от максимиановой кровожадной безрассудности. Умер он в Британии, в Эбораке, на 13-м году своего правления, и был причислен к Богам» («Краткая история от основания Рима», Х, 1, 2–3).

Его сын Константин был при дворе второго Августа, Галерия, фактически на положении заложника. Вряд ли он был обуреваем сыновними чувствами (их трудно заподозрить в человеке, позже казнившем собственного сына, жену и еще целый ряд родственников и свойственников), которыми некоторые историки пытаются объяснить его побег к умирающему отцу, дело тут, конечно же, в попытке захвата власти – недаром отцовское войско тут же провозгласит его Августом в Йорке. Аврелий Виктор так об этом и пишет: «Когда их (т. е. Диоклетиана и Геркулия. – Е.С.) места заняли Констанций и Арментарий, цезарями были назначены Север и Максимин, уроженцы Иллирика, первый – в Италию, второй – в те области, которыми управлял Иовий. Не желая мириться с этим, Константин, при своем сильном и неукротимом характере, тогда уже, с юных лет охваченный страстным стремлением к власти, решил бежать и, чтобы сбить со следа преследователей, повсюду, где пролегал его путь, убивал казенный вьючный скот (не очень удачный перевод, даже, скажем так, очень неудачный, такое впечатление, что кровавый маньяк избивал волов; нет, конечно, он бежал, как гласит более внятная версия, перерубая ноги почтовым лошадям, о чем прекрасно свидетельствует и английский вариант текста Аврелия Виктора: having killed the post-horses along his route in order to frustrate those pursuing him. – Е.С.) и добрался до Британии; дело в том, что Галерий держал его как заложника под предлогом отеческого о нем попечения. И случайно там в те же дни отца его настиг рок. После его смерти, при поддержке всех присутствующих, Константин захватывает власть» («О цезарях», 40, 1–4).

Евсевий более подробен, хотя и чересчур медоточив: «Тогдашние государи, видя, что этот юноша бодр, силен, велик и богат умом, исполнились зависти и страха и начали выжидать удобного случая, как бы подстеречь его и запятнать каким-нибудь бесчестьем. Но юноша, заметив это (подобные умыслы, по мановению Божьему, не раз уже обнажались перед ним), искал спасения в бегстве, чем опять уподобился великому пророку Моисею. Во всем этом помогал ему Бог, приготовляя в нем преемника отцу его. Избегнув задуманных козней[91], Константин поспешно отправился к отцу, хотя прибыл к нему не скоро. Между тем жизнь его отца в то самое время находилась уже на краю могилы. Но, сверх всякого чаяния увидев перед собой сына, Констанций вскочил с постели, принял его в свои объятия и, сказав, что, собираясь оставить жизнь, он стряхивает теперь с души и последнюю скорбь – отсутствие сына, вознес благодарственную молитву Богу: отныне смерть для меня лучше бессмертия, произнес он. Потом, устроив свои дела, и в присутствии сыновей и дочерей, которые окружали его в виде хора, в самом дворце, с царского одра, передав жребий царствования, по закону природы, старшему сыну, он скончался. Итак, государство не осталось без базилевса. Облекшись в отеческую багряницу, Константин вышел из царских покоев и показался всем, точно будто бы отец возвратился к жизни и продолжал царствовать в лице сына. Потом он сопутствовал погребальному шествию в сопровождении окружавших его друзей отца, из которых одни шли впереди, другие позади него, и провожал боголюбивого базилевса со всем великолепием. Блаженнейшему все выражали свое почтение благословениями и похвальными песнями и, единодушно прославляя царствование сына, по сходству казавшееся возобновлением власти усопшего, вдруг с первого слова, громкими восклицаниями и приветствиями провозгласили нового базилевса автократором и почитаемым августом. Похвальные восклицания сыну служили украшением усопшему, а то, что такой отец избрал себе именно этого преемника, относилось к прославлению сына. Все подвластные ему народы исполнились весельем и невыразимой радостью, что и на малое время не были лишены царского благоустройства. Такую-то кончину благочестивой и боголюбивой жизни показал Бог нашему поколению (на примере) базилевса Констанция» («Жизнь блаженного базилевса Константина», I, 20–22).

Итак, переворот был закомуфлирован под законную передачу власти, как сказано у Лактанция, «Константин с невероятной быстротой приезжает к отцу, находящемуся уже при смерти, который представляет его воинам и передает власть из рук в руки» («О смерти гонителей», 24). Итак, налицо сразу несколько нарушений: во-первых, такое назначение не вписывается в Диоклетианову систему тетрархии – два цезаря уже есть; теоретически один из них становился бы Августом, и его место мог бы занять Константин, но, во-вторых, мало этого – Константин провозглашается сразу Августом, еще и цезарем не будучи. Вопрос происхождения, учитывая таковое же у прочих властителей, вряд ли играл особую роль, однако не стоит забывать, что Константин был сыном наложницы. Это отмечают Евтропий: «Вскоре после смерти Констанция сын его, Константин, рожденный от незнатной матери, провозгласил себя в Британии императором. Так место отца занял всем желанный правитель» («Краткая история от основания Рима», Х, 2, 2) и Зосим, причем отметьте большое различие оценок юного Константина – «всем желанный» у Евтропия превращается у Зосима в того, кого опасаются: «Императоры Констанций [Хлор] и Максимиан Галерий постановили передать Италию Северу, а восточные провинции – Максимиану [1 мая 305 г.]. Когда все правители заняли свои области, а варвары согласились сидеть на своих землях тихо и спокойно, устрашенные предшествующими победами римлян, Константин, сын императора Констанция, родившийся в результате внебрачной связи с падшей женщиной, значительно усилил свои устремления стать императором. Север и Максимиан, пользуясь властью цезарей, посоветовали ему покинуть свое местоположение и присоединиться к своему отцу Констанцию, находившемуся в заальпийских провинциях, а фактически проживавшему в Британии. С этого времени многие люди стали опасаться за свою свободу, так как явственно обозначилось стремление Константина стать императором. Он загонял лошадей, перемещаясь от города к городу с огромной скоростью. Бросив полумертвую лошадь, он пересаживался на другую, ожидавшую его. Повторяя это много раз, Константин путал след своим преследователям, тем временем мчась в провинцию, где находился его отец. Случилось так, что император Констанций умер именно в это время. Его преторианский страж не думал о том, что законный наследник станет императором: интересен английский вариант текста, отличающийся от приводимого (пер. с англ. Е.С.): «Преторианцы рассудили, что ни один из законных детей Констанция не был способен к управлению». Внезапно увидев Константина в добром здравии, он понадеялся на щедрую награду, а Константин – на титул цезаря. Когда в Риме была выставлена статуя Максенция, сына Максимиана Геркулия [25 июля 34 г.] (такова была традиция), последний счел невыносимым, что Константин, сын шлюхи, сможет осуществить свои желания, в то время как он, сын такого великого императора, должен безучастно оставаться в стороне и позволять другим получить власть, принадлежавшую ему по наследству» («Новая история», II, 8, 1–3; 9, 1–2).

Эпитеты, прилагаемые к матери Константина, очевидно заслуженны; дело в том, что, признавая в ней трактирщицу или дочь трактирщика, либо по неведению, либо из ложного стыда, не делают следующего шага. Дело в том, что в Античности трактирная женщина оказывала посетителям и интимные услуги, что было в полном порядке вещей, как написал в своей работе «От гетеры до игуменьи. Женщина в Ранней Византии: мир чувств и жизнь тела» Н.Н. Болгов: «Законодательство Юстиниана показывает, что византийская проституция обнаруживала такую же дифференциацию и специализацию, как греко-римская (!!! – Е.С.). Публичные дома, театральная и уличная проституции, трактиры с женской прислугой – все это мы находим в Византии… Местом узаконенного обычаем разврата были трактиры. В Дигестах (XXIII, 2,43) отмечается как массовое явление изобилие женщин, «бесстыдно ведущих себя в трактире или в другом заведении». Палладий Еленопольский говорит о том, что «в харчевнях было множество блудниц» (Диалог с Феодором, XX). И конечно же, процветал разврат в гостиницах (ксенодохиях) и дворах, где происходила смена лошадей и путешественники останавливались на кратковременный отдых». Так что в истории римского воина, подцепившего в трактире симпатичную хозяйку или «официантку» легкого поведения, нет ничего необычного, особенно если вспомнить более позднюю историю знакомства Юстиниана и Феодоры.

Происхождение со стороны отца было «подправлено» позднейшими писателями, возведшими Константина в родственники Клавдия II Готского (213–270 гг., правил с 268 г.; якобы брат Клавдия Крисп имел дочь Клавдию, ставшую матерью Константина Хлора), которого, в свою очередь, «привязывали» к Веспасиану и династии Флавиев, что отразилось в официальном многоименном титуловании Константина: Император Цезарь Гай (также или Луций, или Марк) Флавий (!!!) Валерий Константин Август (272–337 гг., правил с 306 г.).

По этому поводу см. у Требеллия Поллиона: «Бились в разных областях, и везде под верховным командованием Клавдия над готами были одержаны победы, так что казалось, будто уже тогда Клавдий устанавливал спокойную жизнь в государстве для своего будущего внука Констанция Цезаря. Мне, кстати, приходит на ум, что надо сообщить предсказание, данное ему, как передают, в Коммагенах, чтобы все поняли, что роду Клавдиев было суждено свыше принести счастье государству. Когда он, став императором, вопрошал о том, как долго он будет императором, ему выпал такой жребий:

Также – на вопрос о своих потомках:

Также – на вопрос о своем брате Квинтилле, которого он хотел иметь соправителем, он получил ответ:

Все это я поместил сюда, для того чтобы всем было ясно, что Констанций, муж божественного происхождения, безупречнейший Цезарь, и сам происходит из августейшей семьи и после себя даст многих Августов… Клавдий, Квинтилл и Крисп были братьями. У Криспа была дочь Клавдия; от нее и Евтропия, знатнейшего мужа дарданского племени, родился Констанций Цезарь» («Божественный Клавдий», 9, 9; 10, 1–3, 5–7; 13, 2).

Впрочем, чего не может быть! Кто поверит, что автор данной книги имеет больше прав на английский престол, чем ныне правящий Карл III? А это так, не спешите отправлять его в Кащенко: Карл III – потомок узурпатора Вильгельма Завоевателя, в то время как Гита, дочь последнего англосаксонского короля Гарольда II, павшего в 1066 г. при Гастингсе, влила свою кровь в старшую ветвь Мономаховичей. Но здесь другая тема, к которой мы и возвращаемся.

Вот таким вот образом Константин, сын трактирщицы и второразрядного римского полководца, ставшего Августом, начал свой путь во власть – не исключено, что подкупив отцовских преторианцев, «выкликнувших» его императором. Галерий был в ярости, но, поскольку Константин был в Британии практически недосягаем, да еще во главе войск, Август дальновидно решил признать его права властвовать, но дал ему титул не Августа, а цезаря, на что тот согласился. Заодно он упрочил свое положение, войдя во временный союз с римским узурпатором Максенцием, о котором только что упоминалось в цитате Зосима, и его отцом Геркулием, вернувшимся во власть вопреки договоренностям и выдавшим за Константина свою дочь Фаусту; как некогда его отец, Константин бросил первую жену ради второй, более престижной. О его военных походах против континентальных варваров и британцев свидетельствует Евсевий: «Утвердившись на царстве, Константин тотчас же начал печься об отеческом наследии, обозревать все прежде бывшие под властью отца его области и с великим человеколюбием управлял ими. Сверх того подчинил себе варварские племена по Рейну и западному берегу океана, которые осмелились было возмущаться, и из диких сделал их кроткими, а других, походивших на лютых зверей, усмирил, и видя, что они не способны к принятию правил мирной жизни, прогнал их от пределов своей империи. Как скоро все это окончилось согласно с его желанием, он обратил свой взгляд на другие части наследия и немедленно переплыл к народам Британии, лежащей среди океана. Овладев же и ими, осматривал прочие области государства и старался подавать помощь там, где она требовалась» («Жизнь блаженного базилевса Константина», I, 25).

Если это не дежурное липкое славословие, одна надпись из далекой Африки чтит Константина как победителя британцев, да еще великого (пер. с англ. Е.С.): «Императору Цезарю Флавию Константину Максиму Пию Феликсу, Непобедимому Августу, Верховному Первосвященнику… великому завоевателю Британии… в десятый год его обладанию трибунской властью, четырежды Консулу, прославленному Императором девять раз, Отцу его Отечества, Проконсул Анней Сатурнин, преданный его божественности, воздвиг это». Ритор Евмений, красноречивый льстец, изрек в очередном панегирике Константину напыщенное славословие богатству Британии и ее важности для империи: «Несомненно, Британия… была той территорией, которую государству терять не следовало бы: столь обильны ее урожаи, столь многочисленны пастбища, которыми она гордится, столь разнообразны металлы, жилы которых по ней проходят, такое богатство приносят ее налоги» (II, 1).

Во всяком случае Туманный Альбион отнюдь не прельщал молодого амбициозного властителя; послужив для него местом убежища и старта, он затем стал для него лишь дойною коровою, предоставляя людей и деньги для его борьбы за власть (разве что стены Эборакума он восстановил). Вот Зосим пишет (автору этой книги приходится давать свой перевод с английского, т. к. перевод Н.Н. Болгова абсолютно неудовлетворителен, в нем пропущены цифры пехоты, а кавалерия «увеличена» численностью в 10 раз; кроме того, совершенно не прописаны интереснейшие упоминания о пленных варварах, привлеченных Константином к походу, и о британских наемниках): «Константин, уже ранее относившийся к Максенцию с подозрением, теперь делал дальнейшие приготовления к войне против него. Собрав вместе силы из варваров, которых он ранее пленил – как из германцев, так и из разных кельтских племен, а также британских наемников, общим числом примерно 90 000 пехоты и 8000 кавалерии, он проник через Альпы в Италию» («Новая история», II, 15, 1)[92].

То, что Константин побывал потом в Британии хотя бы раз, подтверждает отчеканенные на монетном дворе Лондиниума по случаю его прибытия монеты с соответствующей надписью («Прибытие Августа») и аляповатым его конным изображением, – одна беда, не датированные (впрочем, Н.С. Широкова допускает, что Константин был в Лондиниуме в 312 или 314 г.). Но повторим: далекая Британия для него была ничем, коль скоро его целью была власть над миром.

Рассказ о достижении этой цели является здесь излишним, важен факт: он его добился, и, кроме того, как бы ни относиться к Константину и его делам, с его правлением мир перешел в другую эпоху – христианскую. Это дает нам предлог и право временно оставить хронологическое изложение истории Римской Британии и обраться напрямую к исследованию двух важнейших вопросов, относящихся еще к ушедшей при Константине в небытие языческой эпохе. Это романизация Британии и, как составная часть этого глобального вопроса, проникновение в нее различных иноземных верований в составе общеримской культуры, из которых историческую победу над прочими, благодаря протекции власти, одержало христианство. Но и его путь к торжеству в Британии был непрост, да и «тупиковые ветви» иных религий на британской почве тоже для исследования весьма интересны.

Романизация – понятие многогранное, однако, как кажется, не требующее особого растолковывания, все предельно понятно: это интеграция чужих земель с инородным и инокультурным населением, которые становятся частью Римской империи во всех отношениях, зачастую трудно отделимых. Административно – подчиняясь императору и поставленным от его имени чиновникам, начиная от наместника, прокуратора и т. д. по нисходящей. В военном отношении – размещая чужеземные войска, набранные со всех концов империи, которые сначала покоряют местные племена, а затем защищают их от соседних племен, еще не покоренных; также поставляя своих сынов проливать кровь за неведомые интересы на всех землях империи, откуда сюда прислали таких же бедолаг. Финансово – отправляя подать в Рим и содержа многочисленный военно-чиновничий аппарат для собственного угнетения; сюда же относится вывоз полезных ископаемых: олово, свинец, серебро и золото добывались на рудниках в Кармантершире, медь – в Северном Уэльсе и Шропшире, железо – в Суссекс Уелде, Форест-оф-Дине, Мидленде, на севере; а также экспорт соли (из соляных источников Дройтвича[93], Чешира, «Болотного края» и приморских солончаков) и прочих даров земли и природы[94]. Торгово – обслуживая интересы римского и отечественного капитала; как и ранее, помимо драгметаллов, вывозили жемчуг и зерно, собак и пиво, новым объектом экспорта стали медведи; в Венте белгов (Винчестере) был гинекей – императорские мастерские ткачих (их управляющий упомянут в знаменитом списке имперских должностей Notitia dignitatum, о нем – позже), поставлявшие продукты своего труда в качестве дани, но также продавали на континент ковры и шерстяные накидки с капюшонами (сохранился ценник времен Диоклетиана в его эдикте касательно фиксирования цен: британское покрывало первой формы – 5000 денариев, британское покрывало второй формы – 4000 денариев, британский плащ с капюшоном – 6000 денариев; суммы кажутся гигантскими, но тогда была чудовищная инфляция с практической ликвидацией содержания драгметаллов в монетах); ввозили, как и раньше, предметы роскоши и вино. Религиозно – почитая чужих богов и, что особенно важно, среди них – обожествленных императоров, что тесно связывает эту отрасль романизации с административной, политической и т. д.; при этом не возбраняются и иные верования, лишь бы они не шли вразрез с римскими понятиями о благонравственности (например, человеческие жертвоприношения друидов) или воздаянием божественных почестей императорам (христианство). Культурно – прививая на новую почву литературу, архитектуру, философию, нравы (порой весьма далекие от нашего весьма узкого понятия «культурности»), быт, образ жизни и мышления, латинскую грамотность и т. д. Что-то, разумеется, в этих перечнях упущено, но общая картина кажется нарисованной. Видимые знаки романизации – форумы и курии, базилики и амфитеатры, виллы и бани, акведуки и дороги, крепости и корабли, легионеры и чиновники… Всего не перечислишь. А чтоб не было слишком благостно – рабы и цепи, тюрьмы и эргастулы, распятия и произвол чиновников, военных, хлебных спекулянтов, и т. д. и т. п. – это тоже, извините, романизация.

Особенно любопытно, как всегда в подобных случаях, наблюдать гибридные формы, чаще всего, конечно, в искусстве, поскольку романизация чем-то отдаленно напоминает мичуринские опыты: берется дичок, прививается к нему «благородная» ветка, а что уж там в итоге получится – вопрос! Здесь встретится много интересного: и кельтско-римские святилища, и коротконогая лохматая Венера – в общем, уникумы[95]. Как справедливо писал Ш. Фрер: «Романо-британская культура родилась от мощного воздействия цивилизации Рима на кельтский народ Британии. Результатом, однако, явилось не замещение одной культуры другой, а то, что в широком смысле может быть охарактеризовано как синтез… было бы ошибочно предполагать, что существовал конфликт между этими двумя аспектами». Некоторые особенные патриоты Туманного Альбиона или историки-англофилы из местных отстаивают теорию, что только в Британии был подобный синтез, но человеку, более-менее знакомому с римско-азиатским искусством, например, не говоря уж о греко-буддистском искусстве Гандхары, очевидна ущербность такого рода взгляды; еще П. Левек подметил, что чем ближе к Востоку, тем сильнее раздаются вширь нагие римские Венеры.

Несомненными центрами романизации на всем протяжении истории Римской Британии были города, хотя и здесь не все так однозначно. Чтоб не повторяться и не приводить заново цитат, бегло напомним, что читатель уже встретил торгующий Лондиниум, возрождавшийся, словно Феникс из пепла, после войн, восстаний и пожаров, еще более зажиточным и прекрасным. Подобные ему цивитаты, тайком жиревшие, словно пауки в центре своей экономической паутины. Римские колонии и военные лагеря, перешедшие в разряд муниципиев, гордившихся римским гражданством своего населения, пока Каракалла в 212 г. единым махом не даровал римское гражданство всем свободным подданным империи, желая распространить фискальный гнет и вместе с тем ликвидировав изжившую себя привилегию, которая отмечена даже в новозаветных «Деяниях апостолов»: «Но когда растянули его ремнями, Павел сказал стоявшему сотнику: разве вам позволено бичевать Римского гражданина, да и без суда? Услышав это, сотник подошел и донес тысяченачальнику, говоря: смотри, что ты хочешь делать? этот человек – Римский гражданин. Тогда тысяченачальник, подойдя к нему, сказал: скажи мне, ты Римский гражданин? Он сказал: да. Тысяченачальник отвечал: я за большие деньги приобрел это гражданство. Павел же сказал: а я и родился в нем. Тогда тотчас отступили от него хотевшие пытать его. А тысяченачальник, узнав, что он Римский гражданин, испугался, что связал его» (Деян. 22: 25–29). Однако некоторые города стали (или остались, приобретя внешний римский вид) важными племенными центрами – это касается, к примеру, Кайстора для иценов, Веруламиума для катувелланов, Роксетера для корновиев и Эксетера для думнониев. Как правило, древние города Римской Британии являлись отображением типичных римских – с их клетчатой гипподамовой системой застройки, заимствованной у греков, т. к. известной еще с V в. до н. э., с двумя осями – «Cardo» (север – юг) и «Decumanus» (запад – восток); в центре – площадь форума, обычно окруженная с трех сторон портиками с колоннами и торговыми лавками, а с четвертой к нему примыкала длинная, обычно трехнефная базилика, одновременно судебно-административный центр, биржа и центр поклонения императорскому культу. Ну и все признаки «цивилизации» – театры, амфитеатры (фактически произошедшие от соединения двух театров-полуворонок), храмы, гимназиумы, публичные дома-лупанарии, многочисленные бани с несколькими отделениями и палестрой для спортивных занятий, туалеты. Последние, как и бани, вовсе не являлись сугубо утилитарными помещениями, но были, скажем так, местом проведения общественного досуга: там решались важные дела, происходило общение по различным вопросам; сложно представить, но при больших банях (как в термах Каракаллы в Риме) существовали библиотеки; короче говоря, в той же бане можно было провести целый день, предаваясь самым разнообразным занятиям, от спортивных до интеллектуальных. Соответственно и украшены они были сверхизысканно – статуями, мозаиками и т. п. Пожалуй, одним из главных ВНЕШНИХ признаков, отделяющим британский город от городов метрополии, стали стены, возводимые из блоков песчаника, гранита и знаменитого красного римского кирпича, со вкусом и искусством отделанные (например, в Камулодунуме такие стены окружали площадь в 51 га). Читатель помнит, к чему привело их отсутствие во время восстания Боудикки, поэтому в данном случае практичные римляне сделали исключение. Рассматривая многочисленные руины древних городских стен той же Италии, например, мало кто задумывается, что все это – относительно поздние строения, начавшие воздвигаться примерно в III в. н. э., когда империя одновременно сползла в очередные гражданские войны и вместе с тем ощутила первые варварские атаки: до этого момента повсюду царил «римский мир», и в защитных стенах города просто не нуждались. Предполагалось, что в Клавдиевой империи царят мир и благоденствие, так что обороняться-то, собственно, не от кого – неудивительно поэтому, что в I в. н. э. и позднее, во время ненарушаемого Pax Romana, древние стены многих городов пришли в упадок и разрушение, как в Равенне, например, так что на месте стены III в. до н. э. (около нынешнего Народного банка) был возведен античный дом!

Но верно от односторонней оценки британской урбанизации и внедренной завоевателями системы управления предостерегал Хардинг (пер. с англ. Е.С.): «Средиземноморский концепт урбанизации в Британии выражается в создании нескольких поселений, чьи структурные расположение и функции, политические и экономические, были совсем не такими же, как у моделей, которые они копировали… Средиземноморскому римлянину Британия была так же странна, как викторианскому джентльмену – Индия или африканские колонии, где были британские учреждения, манеры жизни, но вместе с тем не оказавшие на эти страны глубокого воздействия».

Несомненными римскими центрами являлись виллы правящего класса – как римских чиновников и торговцев, так и местной бриттской знати, довольно быстро почуявших ветер перемен и ороманизировавшихся, как тот же Когидубн в Фишборне. Впрочем, большая часть британских вилл (не считая дворцов типа фишборнского, энгмерингского и икклесского – всего трех, датируемых I в.) поначалу мало чем напоминала римский прототип – с многими зданиями, собственными банями, садами, беседками, гротами, фонтанами и обязательным бассейном-писциной – нет, сначала это были простые прямоугольные здания вроде раскопанных в Парк-Стрит и Локлейсе 60-х гг. I в., однако прогрессом было уже то, что в них присутствовала внутренняя планировка помещений; по сравнению с круглыми домами бриттов, включая вождей, где таковой не было и скот прекрасно жил вместе с людьми, это был гигантский шаг вперед. А потом, с более-менее всеобщим социальным успокоением, конечно, британские поместья все больше стали походить на римские, особенно с притоком из метрополии работников, скульпторов, архитекторов и т. д.; появились бани, основной корпус прирастал флигелями; более того, отмечен парадокс: в тревожнейшее время IV в. н. э. виллы знати не только не приходят в упадок, но становятся только еще более роскошными и многочисленными: если во II в. только фишборская, хай-уикомбская и уинтертонская виллы имеют мозаичные полы, характерные тогда именно для городов, то повсеместными в загородных поместьях они становятся как раз в этом сложном IV в. Но нельзя не отметить и того, что «как бы» римские дома в Британии в очень многих отношениях не были именно римскими. Не парадокс, не тавтология, просто особенности конструктивных решений – север Европы все же! Снег и холодно! Например, отсутствуют атриумы (внутренние световые дворы, дававшие дополнительный свет, если не хватало перистильного), имплувиумы (собиравшие дождевую воду бассейны), таблинумы («рабочие кабинеты» при атриумах) и перистили (прямоугольное пространство, окруженное колоннами, дававшее свет всему дому – привычных нам окон не было). Все прочее – на месте, включая мозаику, штукатурку, бани, гипокаустовую систему отопления (когда горячий воздух поднимался из расположенной в подвале котельной вверх по терракотовым трубам и распространялся в нишах под полом, меж стен и др.) и т. п.

При этом важно не преувеличивать «засилие вилл». В последнее время теория их массового распространения по Римской Британии серьезно поколеблена, статистика, приводимая М. Адамсом, свидетельствует, что всего на 2500 римских вилл приходится 100 000 сельских поселений той же эпохи. То есть в то же время низшие классы, продолжавшие пасти скот и сеять хлеб, романизацией оказались, разумеется, почти не затронуты – в смысле культуры, самосознания и т. п., поскольку сказать, что они ее не почувствовали, невозможно и неверно: римские сборщики налогов и легионеры вовсе не были иллюзией, от которой можно было отмахнуться или избавиться. Однако представление о том, что города и виллы были островками римской культуры и цивилизации среди моря «хижинного» бриттского бытия, будет все же верным, хотя археология доказала, что даже в деревнях, населенных исключительно кельтами, нередко встречаются римская посуда и одежда, а также дешевые терракотовые статуэтки Венеры. Интересно поселение Кеорлтунк (совр. Чарлтон-Даун), разросшееся фактически до размеров римского города, но сохранявшее все признаки огромной бриттской деревни – с круглыми фундаментами остроконечных домов, пасущимся скотом, фруктовыми деревьями, огородами и т. п. Карлсдайк вообще обзавелся земляными укреплениями, что не помешало его разрушению в III в. Вообще за последние 30 лет, благодаря привлечению новых технологий (вроде лазерного сканирования местности, даже сквозь полог леса позволяющее видеть останки древних строений), обнаружено большое количество ранее неучтенных городов и поселений Британии римского времени, что привело к пересмотру численности ее населения – от прежних 2 до 3,5 миллиона человек, из которых 250 000 были горожанами, 100 000 – военными[96], и более 3 000 000 – хуторян и жителей деревень.

Насколько глубокими оказались пущенные римские корни и насколько быстро они прорастали – судить все же непросто, исходя из той пагубной судьбы, что ждала римско-британский мир от ударов англосаксонских топоров. Свидетельств какой-то ярой многовековой и, самое главное, идеологически обоснованной борьбы бриттов с угнетателями – не видно. Не считая первых десятилетий, конечно, от Каратака до Боудикки, ну, может, до времен Агриколы; но опять же – их мысли и речи, как вождей повстанцев, преподаны нам сквозь призму римских историков, которые запросто могли отобразить их именно так, как сами считали нужным и возможным, да еще плюс на потребу образованной греко-римской публики. Поэтому иудейский «сценарий» борьбы против римлян – с фарисеями, зилотами и сикариями, живописной представленный Иосифом Флавием, в Британии вряд ли был возможен. Скорее налицо был галльский «сценарий» романизации, прекрасно представленный Фюстелем де Куланжем. Читая его работы, сначала поражаешься, памятуя о борьбе Верцингеторикса и т. п., как быстро и беспрепятственно галлы дали себя «переварить» завоевателям и их культуре, как охотно отказались от своей веры, своего языка, общественно-политических институтов… Но де Куланж в этом отношении просто беспощаден, ведя «обстрел» читателя камнями с цитатами не хуже, чем римляне из баллист и катапульт, и в итоге остается только согласиться с его поистине хирургическими выводами. Поистине таких завоевателей не видел мир! Строят храмы, базилики, форумы, театры, бани, дороги, проводят свежую проточную воду… И не только верхушка видит выгоды, легче и простому народу, начинающему жить по римскому праву, а не по произволу своих вождей и жрецов, постоянно взимавших со свих подчиненных «дань кровью»… В общем, поначалу странно, шокирующе, но потом постигаешь, что так оно, пожалуй, и было. При этом вспоминается эпизод из итальянского фильма о крестьянине Бертольдо, когда его знакомый нищий монах-пройдоха Чиполло вдруг стал королевским духовником и попал во дворец; крестьянин ему говорит, как хорошо им было странствовать, спросил, чего ж ему тогда не хватало, – и Чиполло, выпучив глаза и раскинув руки, громко воскликнул: «Всего этого!!! Меня теперь отсюда не выковырять!» Вот примерно так и выглядела романизация. Об этом же пишет и Ш. Фрер, характеризуя «синтез (культур), задуманный Римом и радостно (! – Е.С.) принятый местным населением Британии, как только оно осознало преимущества мира и благоденствия, которые доставляло членство в Римской империи». Разумеется, такой оптимизм по крайней мере легкомыслен и уж точно никак не оправдан. И если, с одной стороны, только что было указано, что и простой народ имел определенные выгоды от романизации, то главными получателями ее выгод были, конечно, не простые хлебосеи и свинопасы. Хорошо написал М. Адамс: «Под властью Рима бриттам жилось лучше. Вернее, тем бриттам, у которых были купальни с теплой водой, мозаичные полы по последней моде, хорошее вино, рабы и возможность сплетничать на форуме. Отличная обстановка, архитектура и убранство самых богатых домов свидетельствуют, что их владельцы, которые ели досыта серебряными приборами из прекрасной посуды, наслаждались северной версией средиземноморской жизни, пусть даже борьба за возможность повысить свой социальный статус и получить новую должность вызывала разного рода трения, отразившиеся в претензиях и сетованиях, запечатленных на табличках из Акве Сулис. Что же касается подавляющего большинства местных жителей, то все эти заморские блага и обычаи они могли наблюдать разве что издали. Рим был готов передать власть в цивитатах и сбор налогов влиятельным местным родам, но за это надо было платить. В результате местная знать, служившая римским властям, богатела за счет всего остального населения, не имевшего доступа к большинству благ… Недовольство высокими налогами и нарочитая роскошь жизни «допущенных к пирогу» наверняка побуждали многих бриттов задаваться вопросом, не лучше ли было им жить без сомнительных благ империи. Чем дальше от купающихся в роскоши центров римской власти, тем большие отчуждение и зависть, вероятно, испытывали люди». Несомненно, что периодически все эти нарывы открывались, но информации об этом практически нет. А теперь займемся отдельными аспектами романизации, учитывая, что о городах, в принципе, сказанного уже достаточно.

Первым делом следует рассмотреть вопрос так называемого императорского культа; некоторые авторы относят его к религиозной области, но здесь, конечно же, вопрос, в первую очередь, политический, вопрос лояльности. Потому что, как показывает история, вопрос императорского культа – это не храмы, не статуи и посвятительные надписи, не жрецы, а своего рода пробный камень для проверки лояльности населения. Помните в «Кин-дза-дза»? «Я очень люблю господина Пеже! – А я его еще больше ку!» Вот и все, sapienti sat. Самое мерзкое и позорное, что и доныне у нас эдак-то. Всерьез верить в свою божественность из римских императоров могли разве что маньяки и безумцы типа Калигулы и Домициана, показателен в этом отношении рассказ Светония об остряке и приземленном практике Веспасиане, который, чувствуя приближение смерти, ядовито заметил: «Увы, кажется, я становлюсь богом» («Жизнь двенадцати цезарей», VIII – «Божественный Веспасиан», 23). Да и среди образованных современников – разве кто-то всерьез верил в апофеоз правителя? Достаточно вновь вспомнить сатирический трактат Сенеки «Отыквление» по поводу обожествления Клавдия I – кстати, он там поминает его камулодунский храм: «Богом хочет сделаться; мало ему храма в Британии, мало того что ему поклоняются варвары и молятся как богу о получении его дурацкой милости» («Отыквление», 8, 3).

Но совсем другое дело – «пробовать» на этом камне верность своих многочисленных подданных; пусть царствующий император жив, воздаяние божественных почестей его предшественникам – достаточная гарантия благонамеренности, тем паче что и его, в свою очередь, после «становления богом» точно так же будут почитать; пока жив – его почитали вместе с богиней Рима[97]. Почему в III–IV вв. Деций и последующие императоры, вплоть до Диоклетиана и Галерия, подвергали кровавым преследованиям христиан? Именно потому, что они отказывались воздавать человеку божеские почести. Что с их точки зрения выглядело богохульством, с императорской являлось признаком неблагонадежности и отсутствия конструктивной позиции в деле общего созидания. Недаром так широко были распространены «видимость» совершения жертвоприношения божественным императорам либо, что казалось меньшим грехом, приобретения соответствующего свидетельства за деньги. Деций (195–251 гг., правил с 249 г.), желая укрепить единство империи, ввел обязательное поклонение Гению императора (божеству-покровителю самодержца), следовательно, и обязательное же участие жителей империи в культе этого самого Гения. Выходило, что не желавшие этого выполнять христиане становились государственными преступниками, ведь они, выходит, противились божеству, покровительствующему императору! Впрочем, надо полагать, идейная составляющая играла тут маловажную роль, скорее, надо было просто заставить всех быть послушными, вот и все. Объясняется это тем, что под надзором правителей провинций специальные комиссии из 5 человек должны были повсюду свидетельствовать и выдавать соответствующие документы (libelli), что такие-то и такие-то жители в их присутствии принесли требуемое жертвоприношение (чаще всего – просто бросили в огонь кусочек благовония). При этом – и это архиважно! – не было тайной, что никакого жертвоприношения можно не совершать, а попросту купить соответствующее удостоверение. Такое выражение лояльности тоже власть устраивало. Наличие сохранившихся египетских папирусных удостоверений, обнаруженных археологами, явно опровергает утверждения некоторых авторов о том, что гонения на христиан, по большей части – выдуманы самими христианами «задним числом». Вот они: «Выборным по жертвоприношениям села Александру Незос от Аврелия Диогена Сатабута из села Александру Незос 72 лет, дом у подножия холма справа. Я всю свою жизнь приносил жертвы богам и теперь в вашем присутствии принес жертву согласно предписанию и совершил возлияние и вкусил от жертвенного мяса и прошу вас засвидетельствовать. Будьте счастливы. Подписал Аврелий Диоген. (Другой рукой:) Я, Аврелий Сир, видел, как ты приносил жертвы вместе с (сыном). (Третьей рукой)… он… (Первой рукой) В первый год императора цезаря Гая Мессия Квинта Траяна Деция благочестивого, счастливого Августа. Эпиф 2» (то есть 26 июня 250 г.). Арсиноя. 250 г. «433. Выборным по жертвоприношениям от Аврелии… жрицы Петесуха великого, великого, вечно живого, и богов, в квартале Моерис… я всю свою жизнь приносила жертвы богам и теперь согласно распоряжению в вашем присутствии принесла жертву, совершила возлияние и вкусила от жертвенного мяса и прошу засвидетельствовать…» (на этом папирус обрывается).

Диоклетиан еще туже «затянул гайки», объявив себя (а позже – и соправителей) богами при жизни; совершенно понятно, что этот прагматик вовсе не верил в свою божественность, – просто так было нужно, как он считал, для укрепления власти, расшатанной десятилетиями предшествовавших гражданских войн. Именно на фоне мер по укреплению государства и власти Диоклетиан признал полезным внедрить идею божественности императора уже при его жизни. Вряд ли старик-острослов сам верил в эту идею[98] (его жена и дочь вообще были христианками), но он признал ее нужной, а ее постепенное внедрение (сначала в армии, потом уже – шире), как обычно, привело к сопротивлению христиан и в итоге к гонениям. Армия, подпав под этот идеологический каток первой, первой же и «отреагировала», началось дезертирство и мученичество – впрочем, не в таких масштабах, чтобы говорить, например, о казни целого «Фиваидского легиона» (коего и в природе не существовало) – А.В. Колобов в своей работе «Римская армия и христианство (II – начало IV в. н. э.)» убедительно показал, что эта история – всего лишь очередная церковная развесистая «клюква». Но отдельные моменты, конечно, были, а потом гонение стало всеобщим – позже мы еще вернемся к этому вопросу.

В тесной связи с императорским культом стояло понятие «неокорос», означавшее для города привилегию иметь императорский храм (при жизни царствующего императора), что было весьма престижно. Первую попытку упоминает еще Тацит, повествуя в «Анналах» о том, как 11 малоазийских городов вступили в прения по поводу строительства храма Тиберию – тогда Эфес, столица Римской Азии, проиграл из-за того, что в нем был сильно развит культ Артемиды (Дианы), выиграла Смирна. Впрочем, на протяжении истории он отыгрался – удостаивался привилегии «неокороса» четырежды: при Домициане, Адриане, Гелиогабале и Валериане. Это просто для примера.

Центром культа императора в свежезавоеванной Британии должен был стать Камулодунум, но ранее уже было описано, какой скорый и немилостивый конец постиг и храм, и оборонявших его ветеранов от повстанцев Боудикки, а голова бронзовой статуи императора в лучших кельтских традициях была отсечена и вывезена в бриттское святилище. Впрочем, этот казус не повлиял на саму идею, и возрожденный местный храм Клавдия, битком набитый гигантскими статуями постоянно обожествляемых императоров и членов их семей, так и оставался на протяжении веков главным – провинциальным (в смысле, не захолустным, а «всея провинции») центром описываемого здесь культа. Это дело там любили, жаль, мало что сохранилось – в основном, грубо отделенные от туловищ бронзовые головы – Клавдия из реки Альд в Саффолке, Адриана из Темзы, также два мраморных бюста из подвала виллы в Лаллингстоуне; оба они аттрибутируются как портреты неизвестного мужчины, однако один из них явно похож на Антонина Пия, тем более что изготовлен он как раз примерно в 130–160-х гг. Еще дошли фрагмент бронзовой статуи императора из силчестерской базилики, вероятно, Тита или Траяна; огромная мраморная голова Траяна из Босхема в Суссексе; три маленьких бронзовых головки императоров II в. Вот Светоний свидетель касательно статуй Тита на острове: «Трибуном он служил и в Германии и в Британии, прославив себя великой доблестью и не меньшей кротостью, как видно по статуям и надписям в его честь, в изобилии (!!! – Е.С.) воздвигнутым этими провинциями» («Жизнь двенадцати цезарей», VIII – «Божественный Тит», 4). Если за два года правления статуи появились «в изобилии», чего было ожидать от более долго правящих императоров?..

Наряду с провинциальным центром культа императорской личности существовали муниципальные – как легко предположить, в крупнейших городах римской Британии: Эборакуме-Йорке, Линде-Линкольне, и предположительно – в Веруламиуме и Лондиниуме. Существование двух первых неопровержимо доказывается алтарем, найденным во французском городе Бордо, воздвигнутом там в 237 г. (пер. с англ. Е.С.): «Богине-защитнице Будиге – Марк Аврелий Лунар, севир Августа (т. е. жрец муниципального императорского культа, которых избиралось по шесть в каждом городе соответствующего статуса, в основном – вольноотпущенников, разбогатевших на торговле. – Е.С.) в колониях Эборакума и Линда в провинции Нижней Британии, посвятил этот алтарь согласно клятве, которую он дал, покидая Эборакум. Он охотно и заслуженно исполняет свою клятву в консульство Перпетуя и Корнелиана». Еще пример – с саркофага из Эборакума (пер. с англ. Е.С.): «Марк Верекундий Диоген, севир колонии Эборакум и моритекс (морской торговец), член племени битуригов-кубов, воздвиг это для себя при своей жизни». Рядом с ним покоилась его супруга Юлия Фортуната, вольноотпущенница из Сардинии. Кроме того, статуи и бюсты императоров были практически вездесущими во всех зданиях органов власти, храмах, базиликах и т. д. и т. п., также делая свое черное дело оболванивания народа. Полагаю, многие читатели еще помнят вездесущие и притом однообразные памятники и бюсты вождя мирового пролетариата, в изобилии украшавшие наши города…

Еще немаловажными средоточиями императорского культа служили крепости и форты, где размещались войска. Сами по себе они представляли собой твердыни, первоначально из дерева, позднее – из каменных блоков и кирпичей; легионные крепости занимали площадь в 50 акров, чтоб разместить 6000 легионеров плюс мастеровых, некомбатантов и т. п., форты были теми же крепостями, но в миниатюре, от 3,5 до 9 акров. Центром был плац со святилищем, значками и штандартами воинского подразделения, статуей императора, жертвенными алтарями; имелись резиденция легата, госпиталь, казармы, мастерские, склады оружия и снаряжения, продовольственные амбары (примечательно, что амбары для сухих продуктов отапливались – как дома и бани – по системе гипокауста, когда горячий воздух проходил по системе труб и заполнял пространство под полом и в стенах, препятствуя отмоканию и плесневению запасов), хлебопекарня и т. п. Повсеместное существование этакого видимого присутствия чужеземной власти тоже было сильным агитпропом, учитывая периодическое силовое воздействие, осуществляемое легионерами над бриттами. Н.С. Широкова пишет: «В Британии легионная крепость и форт… не были каким-то угрюмым и бездушным местом, какими часто бывают современные военные городки. Они были распланированы и построены в соответствии с лучшими образцами классического урбанизма. Особенно в легионной крепости здание штаба, бани, офицерские дома, бараки отличались богатым архитектурным оформлением, их фасады были украшены красиво вырезанными надписями, оживлены раскраской. Перед зданиями были установлены скульптурные фонтаны. Согласно римской военной этике, легионный лагерь представлял собой как бы микрокосм самого Рима, поэтому искусство, которое существовало в военных поселениях, должно было соответствовать классическим римским идеалам. Легат легиона мог выступать как покровитель искусства, приглашая римских скульпторов на работу в Британию». Легко догадаться, кого в первую очередь изготовляли подобные мастера культуры – очередного самообнуленного гаранта. Другой их заботой, причем опять же связанной с нуждами римского воинства, было изготовление статуй богов т. н. Капитолийской триады, т. е. Юпитера, Юноны и Минервы. Здесь, вновь балансируя на грани между политикой и религией, придется склонить чашу весов на сторону первой. Насаждение культа Капитолийской триады, особо почитаемой именно римскими воинами, в особых храмах, известных как Капитолии, – тоже продукт имперского воздействия на души и умы подвластных. Акт сугубо политический. Главные боги великого и вечного Рима должны быть главными везде – очень простой и ясный посыл.

Следующий момент, опять же гибридный между верой, властью и воинством, – ежегодное (3 января) воздвижение военными алтарей Юпитеру Лучшему Величайшему, теснейшим образом связанное с императорским культом, поскольку Юпитер был не просто бородатый львиногривый мужчина в самом расцвете сил на далеком греческом Олимпе, но своеобразной божественной силой, наполняющей императора; при этом старые алтари торжественно зарывались на краю военного плаца. Благодаря этому многие из них дошли до нашего времени (особенно урожайным в этом отношении оказался Мэрипорт), читаем (пер. с англ. Е.С.):

«Юпитеру, Величайшему и Лучшему, и божественной власти императора – первая когорта испанцев поставила» (надпись из Мэрипорта).

«Юпитеру, Величайшему и Лучшему, первая когорта испанцев, частично конных, под командованием префекта Луция Антистия Люпа Вериана, сына Луция, из трибы Квиринов, из Сикки в Африке поставила» (надпись из Мэрипорта).

«Юпитеру, Величайшему и Лучшему, первая когорта испанцев под командованием трибуна Гая Габаллия Приска поставила» (надпись из Мэрипорта).

«Юпитеру, Величайшему и Лучшему, трибун Гай Габаллий Приск поставил» (надпись из Мэрипорта).

«Юпитеру, Величайшему и Лучшему, и божественной власти императора Марк Мений Агриппа, трибун, поставил» (надпись из Мэрипорта).

«Юпитеру, Величайшему и Лучшему, первая когорта бетасиев, Римских Граждан, под командованием префекта Тита Аттия Тутора, охотно, радостно и достойно исполнила свою клятву» (надпись из Мэрипорта).

«Юпитеру, Величайшему и Лучшему, первая когорта далматов под командованием префекта Луция Цецилия Вегета, охотно и достойно исполнила свою клятву» (надпись из Мэрипорта).

«Божественной власти Императоров, четвертая когорта галлов, частично конных, сделала это» (надпись из Ризингема).

«Это святое место, разрушившееся оскорбительным образом, Гай Северий Эмерит, центурион, заведующий этим краем, отчистил и отремонтировал чести и божественной власти Императора» (надпись из Бата).

«Юпитеру, Величайшему и Лучшему, за безопасность Императора Марка Антонина Гордиана Пия Феликса, Непобедимого Августа, его жены Сабинии Фурии Транквиллины и всего их Божественного Дома, конное подразделение, именуемое Августой Гордианой благодаря чести его доблести, под командованием Эмилия Криспина, префекта кавалерии, рожденного в провинции Африке, из Тусдруса[99], поставил это по указанию Нонния Филиппа, легата-пропретора Августа, в консульство Аттика и Претекстата» (надпись из Старого Карлайла).

Были и более абстрактные посвящения:

«Порядку Императора» (надпись из Бьюкасла).

«Фортуне Императора и за благоденствие Луция Элия Цезаря, Тит Флавий Секунд, префект первой когорты амийских стрелков, охотно и заслуженно исполнил свою клятву, [данную им] из-за видения» (надпись из Карворана; обычно подобные надписи сопровождались изображениями богини Фортуны, рога изобилия, корабельного руля).

«Победе Императора первая когорта бетасиев, Римских Граждан, под командованием префекта Тита Аттия Тутора, охотно, радостно и достойно исполнила свою клятву» (надпись из Мэрипорта; обычно подобные надписи сопровождались изображениями крылатой богини победы Виктории, точно так же, как мужество императора изображала амазонка в шлеме).

Изредка «проскальзывало» посвящение богу войны Марсу, также связанное с императором, его божественностью и проч. – «Богу Марсу и божественности Августа…» (надпись из Дарэма) – и т. п. А так, в силу обилия в Британии римских военных, посвящений ему было множество, да с разными эпитетами: Марс принимал много ипостасей – Воителя («Марсу-Воителю, Первая когорта бетазиев, Римских Граждан, под командованием префекта Ульпия Тициана, радостно, охотно и заслуженно исполнила клятву» (надпись из Мэрипорта), Победителя, Мстителя, Отца, и зачастую сливался с варварскими богами – но об этом уже в своем месте, здесь пока идет рассмотрение с точки зрения императорского культа.

То же принудительное сочетание с императорским культом постигло и многочисленных туземных богов – Лена из Кардиффа и др.: «Богу Мапону и божественной власти Императора, Дурион и Рамион и Трупон и Лурион, германцы, охотно и заслуженно исполнили свою клятву» (надпись с вала Адриана).

«Богу Антеноцитику и божественной власти Императоров Элий Вибий, центурион XX Валериева Победоносного легиона охотно и заслуженно исполнил свою клятву» (надпись из Бенвелла).

Но о богах будет разговор в соответствующем месте. Анализ социальных групп, делавших подобные посвящения, привел ученых к тому, что именно военные составляли наибольшую часть т. н. дедикаторов императорского культа. Впрочем, была и своего рода «обратная связь» императора с подвластными, осуществляемая через совет провинции – судя по Галлии, он должен был функционировать при главном святилище, т. е. при храме Клавдия в Камулодунуме, и так и принято считать; но этому противоречит пара надписей из Лондиниума, позволяющие думать, что совет предпочитал уютный полуофициальный Лондон. Это позволяет некоторым ученым (напр., Р. Коллингвуду) делать смелые выводы о том, что храм Клавдия вовсе не был восстановлен после уничтожения Боудиккой, и, соответственно, императорский культ провинции был перенесен в Лондиниум, куда перебрался и совет. Своего рода ходатаем от совета перед императором был патрон провинции (известны двое – Марк Веттий Валент (ок. 150 г.) и Гай Юлий Аспр (консул 212 г.). Совет провинции мог сообщить императору о прегрешениях наместника и потребовать его смещения и кары. Как своего рода дозволенное самоуправление это поощрялось сверху. В случае положительной оценки правления совет также мог подать об этом сведения императору, а города украсить статуями легата-пропретора.

Закольцовывая разговор о римских военных и их верованиях, отметим, что Иэн Ричмонд вообще прекрасно расписывает, кто кому поклонялся в военном лагере, форте или крепости. О культе императора и Юпитера Всеблагого и Величайшего было сказано предостаточно, равно как и Капитолийской триады. Вполне естественными были поклонение Виктории – Победе, и Марсу – богу войны, но были и интереснейшие частности. Стоявший в центре трибунал был посвящен богиням Кампестрес, грубо говоря, «лагерницам». Они же покровительствовали кавалерии, хотя у нее был свой особы покровитель – гений алы. Когда ставили новый форт, тревожили богов леса и природы, Диану и Сильвана, поэтому при закладке следовало их умилостивить. Внутри форта практически каждое здание имело покровителя в лице божества или хотя бы гения. Префект (можно назвать его и комендантом) в своем доме поклонялся средь домашних богов-ларов и гению претория. Военные писцы, трудившиеся в канцелярии, почитали Минерву – богиню мудрости, воздвигая ей алтарь. Каждая пешая центурия и кавалерийская турма имела своего гения. В конюшнях владычествовала древняя кельтская богиня-лошадь Эпона – типично британское явление; в банях – Фортуна, т. к. обнаженный человек был более уязвим для зла и нуждался в дополнительной защите благого божества, кроме того, в банях играли в кости и прочие азартные игры; ей часто ставили там статуи. Снаружи форта обычно отводилось место для почитания божеств вспомогательных варварских подразделений.

Говоря об искусстве Римской Британии, следует выделить два ее пласта. Первый – это произведения чисто импортные (многие найденные статуи и бюсты считаются галльской работы, довольно приличной) либо исполненные на месте заезжими скульпторами, также галльскими либо римскими, т. к. по тогдашним понятиям считалось легче и дешевле привезти скульптора, нежели транспортировать статую, и это логично – вряд ли заезжий Церетелиан ограничился бы созданием лишь одного творения. Второй – причудливые произведения местных кельтских мастеров, возникающие из подражания римским образцам или их переосмысления.

Упомянутые ранее бюсты и фрагменты статуй императоров все однозначно принадлежат к первой группе. Найдено большое количество небольших бронзовых статуэток божеств, явно импортированных, – к примеру, это Меркурий с утраченными руками из Камулодунума (галльская работа, 53,3 см, II в. н. э.), Аполлон из Темзы без ног и одной руки, найденный у Лондонского моста (средиземноморская работа, 11,4 см, I–II вв.), статуэтка-лампа Купидона с утраченными крыльями из Сайренсестера (средиземноморская работа, 40,6 см), Венера из Веруламиума с огромным модным бантом на самом интересном месте, длинноволосая, с короной из фруктов (средиземноморская или галльская работа, 20,3 см).

Большое наследие оставили алтари и надгробия – чаще всего в виде стел, однако встречаются и объемные статуи, изображающие божеств или мифологических персонажей, лучший образец – сфинга из Камулодунума, нач. II в.: это сфинкс женского рода, крылатая полульвица-полуженщина, сочногрудая, обнявшая когтистыми лапами оторванную ею голову. Считается, что первоначально похоронные нужды обслуживали привезенные с континента галльские умельцы, поскольку местных, разумеется, не было (пока что это постулируется как факт ввиду отсутствия соответствующих находок и наличия потребности в заморских специалистах для подобного рода работ); потом, конечно, появились, хотя, видимо, все же не в массовом количестве. Опять же требовалось время, чтобы отойти от прежних канонов: первые опыты британских камнерезов довольно курьезны, взять хоть мужскую голову из известняка (сер. I в. н. э., Глостер) без малейших признаков отображения жизни или чувства, одни глаза размером с яйца высшей категории чего стоят[100]! Бронзовая голова девушки из Хемпшира (рубеж I–II вв.) уже во многом «ожила», совмещая типично римские черты (структура черепа, полного лица, рта, волос) с не менее типичными кельтскими (гравированная проработка ушей и большие глаза с инкрустацией); по крайней мере, она совсем не производит отталкивающего впечатления предыдущего экспоната, хотя назвать ее полноценным портретом реального человека тоже нельзя. Это кукла. Довольно симпатичное подобие человека, передающее его черты в целом, но нереальное.

Песчаниковая статуя Юноны-Регины из Честера, стоящей на телке (у обеих утрачены головы, а также руки богини и ноги телки) интересна тщательной, можно сказать, документальной проработкой женского одеяния, но вместе с тем создается впечатление, что это – не статуя, а скорее барельеф: настолько все видимое плоско. Совсем иного рода экспонат – голова речного бога из Сайренсестера, Глостершир (II в.); несомненно исполненная местным скульптором, она явно передает мощь и стихию владыки вод; если сравнить ее с картиной, то ее характеризовали бы грубые, но смелые мазки. От плоскостного изображения Юноны не осталось и следа. Голова бога Антеноцитика, найденная в руинах его храма в Бенуэлле, у вала Адриана, – шаг назад, к глостерскому ужасу.

Оригинальную, довольно робкую попытку кельтского мастера передать нагое женское тело из греческого мифа видим на керамике из Нортхемптоншира, где изображена сцена спасения Гераклом Гесионы от морского чудища, которого, впрочем, не видно. У Гесионы руки связаны за спиной, цепи по бокам оказываются притянутыми к земле какими-то каменными гирями в виде конусов или пирамид, хорошо проработаны живот и круглое лицо, скорее спокойно-самодовольное, словно ничего такого и не происходит; глаза, нос, рот – все небольшие, на шее – ожерелье или даже торк. Геракл тоже по-своему замечателен: его голова, изображенная в профиль, напоминает собрание геометрических фигур вроде тех, что кельты чеканили на псевдомакедонских монетах: прическа состоит из кружков, борода – тоже, только несколько вытянутых, над которыми явно выделяются роскошные кельтские усы; глаз круглый, нос большой. Выражение морды Немейского льва на его шкуре, от которой, по ходу дела, остались только голова, небольшой квадрат тела и хвост с большой кисточкой (лап не полагалось, с точки зрения мастера, вообще) – крайне сатирическое, очень напоминающее кельтский зооморфный стиль металлических украшений, а грива обозначена двумя рядами эллипсов.

Еще один замечательный экспонат, о котором стоит рассказать, – это часть фронтона храма Сулис Минервы из Бата. Сохранились 6 плит из 18, но как раз такие, которые позволяют воссоздать всю композицию целиком, и самое главное – центральный медальон с изображением духа. Здесь придется сделать маленькое отступление и отметить, как одна особенность английского языка, если ее не учитывать, приводит к совершенно печальным последствиям. Дело в том, что с веками в английском языке практически исчезла категория рода. Да, человечество в английской грамматике еще делится на два пола, соответственно обозначаемых мужским и женским родом; мужчина – he, женщина – she. Соответственно могут подразделяться на два пола/рода обозначающие их слова, например emperor и empress (император и императрица), priest и priestess (священник/жрец и жрица). Но уже редко. Вот, к примеру: teacher – это учитель или учительница? Не определить. Также и с большинством других профессий. Нет, конечно, остались кое-какие рудименты – например, в высокопарной поэзии солнце и луна – это he, мужского рода; все, созданное руками человека, что плавает, – это she, женского рода, даже если это, например, дредноут «Король Георг V». Тоже she, парадокс. Со зверями – исключая редкое типа lion – lioness (лев – львица) и tiger – tigress (тигр – тигрица) – то же самое, по слову – bear, fox, hare и т. д. пол не определить, а если это необходимо, приходится употреблять странные конструкции типа he-bear (медведь) – she-bear (медведица). К чему этот экскурс: дело в том, что центральный медальон фронтона батского храма украшает явно мужская голова, с бородой, усами и змеями. Англичане называют эту батскую голову просто gorgon, не вникая в различение полов, которого, как только что было показано, у них в грамматике практически нет. Можно вспомнить заодно старую пиратскую английскую песню «Good Ship Venus», в которой знаменитый пират Морган назван тоже gorgon – «Captain’s name was Morgan // By Christ, he was a gorgon». Но в русском языке Горгона – исключительно женского рода! И все наши переводчики во всех изданиях просто рабски переводят, что на представленной иллюстрации – изображение горгонЫ. И если учесть, что с иллюстрации взирает конкретный лохматый бородатый дядька, такая подпись вызывает по меньшей мере ощущение небрежности и непрофессионализма. То, что естественно и приемлемо для англичан, у нас оказывается странным курьезом смешения полов. Н.С. Широкова пространно пытается нивелировать это противоречие, рассуждая о слиянии культа Минервы, т. е. греческой Афины, на эгиде которой присутствует изображение горгоны, и какого-то местного водяного духа, но на деле все намного проще. Налицо просто конкретный бриттский водяной дух – совершенно подобный ему по внешности есть, например, в итальянской Равенне, на остатках античного т. н. Дома водяного духа у музея ТАМО, распространять на которого наименование Горгоны, по крайней мере мы, русские, не имеем никакого права. Хотели б древние мастера изваять Медузу-горгону – ее бы и изваяли, в Римской Британии ее внешний облик и тем более пол прекрасно знали, судя по обнаруженным мозаикам. Ричмонд предполагает, что это изображение бога Манвюдда – отца Сулис Минервы. Теперь рассмотрим сам монумент.

В центре треугольного фронтона – заключенное в венок изображение нашего многострадального водного духа. У него яростный взор из-под насупленных бровей, всклокоченная шевелюра и борода «лепестками» – недаром Ф. Хэверфилд называет его воплощением Ужаса, не имеющим параллелей в греко-римском искусстве; наверху волосы превращаются в 6 змей, еще две связаны друг с другом узлом под его подбородком. На заднем плане заметны крылья. С двух сторон венок с медальоном поддерживают две Виктории, под дальней ногой каждой из них – сфера; внизу, ближе к духу – шлем под опущенной рукой правой богини, и сова – под такой же опущенной рукой левой небожительницы. В правом и левом углах фронтона, после сфер – мускулистые тритоны, трубящие в раковины.

Немного напоминают батского духа олицетворения осени и зимы с капителей из Кориниума (Сайренсестера). Как правило, в римском искусстве времена года аллегорически отображаются женскими образами, а здесь – мускулистые бородатые лохматые дядьки, изваянные по грудь; осень держит в руках двустороннюю секиру-лабрис и гроздь винограда, зима – не совсем ясно, что – похоже на палку или жезл в левой руке, в то время как правая с чем-то поднесена ко рту, такое впечатление, что дух зимы что-то гложет, типа куриной ножки.

Еще один замечательный образец римско-бриттской скульптуры – Корбриджский лев, найденный в 1907 г. и напоминающий своей массивностью гибрид с медведем. Ф. Хэверфилд так пишет о нем (пер. с англ. Е.С.): «Это объемная скульптура, показывающая льва почти в реальном размере, стоящего над своей добычей. Сцена, часто встречающаяся в искусстве римской провинции, в том числе в Галлии и Британии. Зачастую она относится к могилам; иногда, как, вероятно, в данном случае, служит украшением фонтана. Но если сцена обычна, исполнение ее – вовсе нет. Технически, разумеется, она становится объектом критики. Лев вовсе не похож на настоящего зверя. Его морда, поза лап, завиток хвоста вокруг задней лапы – все не встречается в реальной жизни. Человек, ваявший его, пожалуй, больше разбирался в собаках, нежели во львах (нельзя не вспомнить, что скульптора, изготовившего львов у памятника Нельсону на Трафальгарской площади Лондона почти два тысячелетия спустя, обвиняли ровно в том же! – Е.С.). Но он изваял все же живое существо. Какой бы фантастической или даже гротескной эта фигура ни была бы, она обладает полностью не характерной для классического искусства яростью и энергией, и многие, видевшие ее, полагают, что она типична больше для Средних веков, нежели для римского времени».

Ювелирное искусство, в котором и бритты, и римляне были великими мастерами, дало прекрасные образцы, особенно в виде брошей, фибул и т. д., пример – роскошное нагрудное украшение из Роксбургшира, посеребренная брошь из римского форта Большого Честерса с парой птиц наподобие лебедей, ну и, конечно, очаровательная статуэтка настороженной ирландской овчарки из Глостершира, которая того и гляди вскочит и побежит. Настоящим маленьким шедевром является металлическая ручка черпака из Нортумберенда, на которой отлиты императрица, бог торговли Меркурий, разносчик товаров, пастушка, божества зерна, вина, моря и реки – истинное многофигурное олицетворение британской торговли.

Если говорить о мозаичном искусстве Римской Британии, то выделяют три его важных центра – Сайренсестер, Дорсет и район реки Хамбер, и два периода производства: от 150 г. н. э. до начала III в. и второй период, последовавший через век. Местные мастера использовали существовавшие тогда «альбомы образцов», обеспечивавшие британской мозаике высокое качество и схожесть с выдающимися шедеврами метрополии, Малой Азии, Северной Африки и т. д. Излюбленным мотивом римских мозаик имперского периода было морское царство и его обитатели – Нептун с Амфитритой, старец Океан с красными рачьими клешнями на голове, многочисленные нимфы на морских зверях – гиппокампах (полуконях-полурыбах, знакомых нам по петергофскому фонтану «Нептун»), драконах. Они – словно живые иллюстрации к стихам африканского поэта Драконция, жившего и творившего в Карфагене при вандалах в конце V в.:

И вот морские божества и причудливые обитатели глубин изображены и на мозаике фишборнского дворца, вполне сопоставимой с шедеврами коллекции тунисского музея Бардо. Весьма популярен был мифологический певец Орфей, поющий окружающим его диким зверям: найдено 13 британских мозаик с его изображением (напр., в Лентей Грин, Сайренсестере, Литтлкоуте) – опять же, к ним есть параллели от Антиохии Сирийской (совр. турецкой Антакьи) до Ариминума (недавняя находка в «Доме хирурга», совр. итал. Римини). Другой расхожий сюжет – 4 женские фигуры, олицетворяющие времена года (напр., в Сайренсестере), которые можно наблюдать и в североафриканском Тисдрусе (совр. Эль-Джем в Тунисе), и в кипрском Пафосе, и в итальянской Равенне. Есть и свои мозаичные змееволосые Горгоны, вполне сравнимые по уровню с афинскими или эфесскими, музы (в Олдборо), Европа с быком (в Лаллингстоне). Столь же типичны преследование Аполлоном Дафны и ее превращение в лавровое дерево, превращенный в оленя Актеон, раздираемый собственными собаками, состязание Аполлона и Марсия (из Лентей Грин), подвиги Геракла (в Брендине), Беллерофонт на Пегасе, убивающий Химеру (на виллах в Фрэмптоне и Хинтон-Сент-Мэри). Одним из интересных образцов («самых выдающихся шедевров» сказать невозможно, работа довольно топорная) британского мозаичного искусства IV в. является панно из виллы в Сомерсете, в нескольких клеймах рассказывающее трагическую историю Энея и Дидоны. Впрочем, Дж. Тойнби полагает, судя по породе лошадей, украшениям Венеры и прическе Дидоны, что мозаику исполнил заезжий североафриканский мастер. Видя воочию шедевры Бардо с этим, пожалуй, сложно согласиться, исключая изображения всадников: опять же мог использоваться древний мозаичный «справочник», ну или шабашник-гастролер был подобен нашим гастарбайтерам, печально прославившимся недавно изготовлением маски Меркурия для московского дома Шехтеля взамен оригинальной и монголоидным ликом нимфы на питерском доме Бадаева. По отношению к мозаичной композиции волчицы с близнецами из Олдборо историк Ричмонд весьма категоричен, именуя ее просто карикатурой неумелого или слишком большого о себе мнения работника.

Так вот ненавязчиво переходя от прекрасного к ужасному, нельзя не вспомнить гротескную мозаику IV в. из Радстона (Йоркшир), представляющую в центре причудливой композиции Венеру с тритоном. Н.С. Широкова дает следующее ее описание, а также различные трактовки этого, мягко скажем, произведения: «Мозаичная картина состоит из квадрата с примыкающей к его верхней стороне панелью, в центре которой между двумя стилизованными деревьями изображен наивно исполненный бюст Меркурия с кадуцеем. Из волос бога вместо полагающихся Меркурию крыльев вырастают два цветка. В круге, помещенном в центре квадрата, изображена Венера – или купающаяся, или только родившаяся из пены морской. Вид ее странен: у нее длинные, развевающиеся от ветра волосы, большой живот, короткие кривые ножки, на руках браслеты. В правой руке она держит за черенок яблоко – символ плодородия, из левой руки у нее выпало зеркало (атрибут богини любви и красоты), которое уравновешивает находящуюся с другой стороны фигуру тритона. Тритон поднимает вверх продолговатый предмет, по форме напоминающий трубу, – то ли факел, то ли раковину. В углах квадрата изображены птицы, в люнетах, соединяющих стороны квадрата с центральным кругом, – животные: лев, названный leo f[l]amafer («пламенный лев»), олень в обрамлении стилизованных деревьев, пятнистый леопард (и выше него – маленький круглый щит), бык с длинным хвостом, над спиной которого скользит копье с наконечником в форме полумесяца. Ниже фигуры быка написаны слова: taurus omicida («бык-убийца»). Надписи сделаны корявыми буквами. В пустых пространствах рядом с центральным медальоном изображены три человеческие фигуры: две женские, одна из которых с копьем, и бородатый мужчина, забрасывающий сеть. Дж. Тойнби истолковывала этих персонажей как охотников. По поводу манеры, в которой выполнена мозаика, Дж. Тойнби замечала: «Ни один мозаичист в Британии не упал так низко, как этот мастер из Радстона, изображая фигуры людей и животных». Исследовательница имела в виду бросающийся в глаза примитивизм мозаичной картины: монотонную цветовую гамму, представленную темными силуэтами, выступающими на светлом фоне, плоскостно трактованные фигуры с искаженными пропорциями. Однако после отрицательной характеристики работы радстонского мозаичиста Тойнби продолжает: «Тем не менее грубая туземная сила оживляет всю сцену». Это замечание показывает, что она оценила ярко выраженные кельтские черты мозаики. А.В. Махлаюк по поводу скульптурных работ британских мастеров римского времени заметил, что многие из них «обнаруживают столь явный примитивизм, что он даже кажется нарочитым». Это выражение как нельзя более подходит к мозаике из Радстона: она нарочито примитивна. Кельтский художник не стремился к гармоничности и соразмерности пропорций. Он ценил некую странность, эксцентричность. И нужно признать, что в образе радстонской Венеры эти черты присутствуют. А.В. Махлаюк полагает, что особенности мозаики из Радстона объясняются тем, что британский мастер имел очень слабое представление о содержании греко-римских мифов. Однако тонкий анализ содержания мозаики из Радстона, проведенный Дж. Тойнби, показывает, что выполнивший ее мозаичист не только знал античные мифы, но и использовал их для выражения идей, близких кельтской мифологической традиции. Это были идеи, связанные с Иным миром и потусторонней жизнью, которая представлялась кельтам более счастливым и более веселым продолжением земной жизни. Меркурий появляется на мозаичной картине как проводник душ умерших (символом которых являются птицы) в райские сады Иного мира. Группа охотников напоминает об удовольствиях веселой и удачной загробной охоты. Сцена же купания или рождения Венеры – это аллегория очищения души или возрождения после смерти».

Венера также очень широко представлена в мелкой терракотовой пластике Римской Британии (впрочем, как и по всей империи). Археология показывает, что эти статуэтки были довольно популярны в бедных слоях местного населения, в т. ч. сельских, что особо интересно, они ведь в последнюю и самую меньшую очередь подверглись романизации. Статуэтки обнаруживали не только в бедных селениях и на руинах богатых вилл, но также в святилищах (Спрингхед, Ричборо, Кентербери, Роксетер), особенно там, где имелись священные источники (Бат, Спрингхед), также в реках (Иден, Уолбрук) и, в гораздо меньшей степени, чем на континенте, – в захоронениях. Н.С. Широкова объясняет сосредоточение этих статуэток у водных источников, особенно в Спрингхеде и Бате, как свидетельство некоей традиции оздоровительного водного ритуала. Так же неслучайно сосредоточение терракотовых Венер в Лондоне: из 109 обнаруженных там статуэток божеств 85 – Венеры. Их много к юго-востоку от Фосс-Уэя, отстроенного Скапулой, но мало у вала Адриана. Порой это объясняют тем, что, мол, культ Венеры (в которой порой вдруг даже видят некую неизвестную по имени кельтскую богиню природы и плодородия) не был популярным у военных, однако дело здесь, вероятнее всего, в другом: чем ближе к северу, тем меньше романизация. Это лишний раз подчеркивает Хардинг, говоря о том, что доримские поселения на севере отличаются от поселений римской эпохи разве что каким-нибудь случайным римским черепком, не более. Несколько утрированно, конечно, но по сути своей верно. Отсутствие видимых свидетельств римского стяжательства – еще не признак нищеты. Однако и в Йоркшире раскопаны прекрасные образцы т. н. двойных вилл, Холмский дом и др. Интересно, что на севере римско-бриттские дома повторяют конструкции круглых домов железного века, разве лишь с той разницей, что появляются внутренние столпы и зачатки внутренней планировки. В Ланкашире и Камбрии находятся образцы импортной римской керамики, равно как и иные иноземные товары, как мы сейчас выражаемся, широкого потребления.

Оборона севера требовала от римлян возведения многочисленных фортов, что весьма негативно отражалось на местном населении: у общин изымались их исконные земли, население соответственно депортировалось – либо в малоурожайные места (а в краю холода, туманов, болот и чащоб таких вообще было большинство), никем по этой самой причине не занятые, либо им приходилось отправляться в места получше, но уже заселенные – туда, где им не были рады, и предстояла борьба за жизнь. Разделение племен дорогами, подкрепленными фортами, тоже их не радовало, равно как и налоговый гнет: все это вкупе всегда создавало на севере очаги напряженности. Вместе с тем римляне, не торопясь, исподволь совершили знаковое дело: постепенно ликвидировали власть вождей (царей, королей, можно их называть как угодно), сначала становившихся «клиентами», а потом местные династии как-то самоустранялись, и их место занимали общины, воспринимавшие подобную долю уделяемого им самоуправления как благо. На юге, благодаря городам, этот процесс шел намного активнее, чем на севере. Впрочем, даже в планировке бриттских поселений Нортумберленда, очевидно, под римским влиянием становится заметна упорядоченность. Местами традиционная круглая форма фундамента уступает место прямоугольной. В Шотландии, практически не затронутой римской цивилизацией, тем не менее время от времени находят кое-какие римские вещи – бусинки, обломки испанской амфоры, монеты и т. п., а о складах рубленого римского серебра, передаваемого пиктам в качестве «отступного», уже было сказано ранее. Отдельным пунктом потребления римских товаров были Оркнейские острова, что объясняется союзными связями местных кельтов с римлянами против каледонцев.

Истинность старой пословицы насчет того, что свято место пусто не бывает, подтверждает археология: практически на месте большинства древних бриттских святилищ, упомянутых в 1-й главе, выросли т. н. кельтско-римские храмы. Некоторые воспроизводили древнюю округлую форму, деревянные отстраивались в камне, однако наиболее типичными стали прямоугольные бриттские храмы по римскому образцу[101]: в центре располагалась целла – квадратное святилище, обнесенное верандой или галереей, в которое вела единственная дверь. Вокруг целлы была расчищенная территория. Поскольку галерея «обходила» святилище со всех четырех сторон, Т. Пауэлл предположил, что на ней выставляли некие предметы или символы поклонения, а само, скажем так, богослужение совершалось на открытом воздухе, поскольку много народа внутри целлы не поместить. Аналогии вполне понятны и уместны: что наши попы потягивают кагорчик в алтаре вдали от глаз паствы, отделенные иконостасом, что иерусалимский первосвященник мог войти в святая святых лишь один раз в год. Также Пауэлл предполагает, что по галерее могли совершаться торжественные шествия. Несмотря на то, что по описанию вполне получается в чем-то где-то Парфенон, деревянный бриттский храм в Хитроу вполне годится в кандидаты на прародители этого типа. Либо, как обычно бывает в подобных случаях, когда, казалось бы, диаметрально противоположные друг другу культуры демонстрируют в чем-то поразительнейшее единство, приходит на помощь теория «двух побегов от одного корня», когда, в незапамятные времена человеческой общности, были также едины и идеи.

Так постепенно мы переходим к следующему объекту романизации – культу иноземных богов, «принесенных» в Британию вместе с завоевателями. Во-первых, конечно же, римских, это абсолютно понятно. Но читатель уже видел, каковы были «римские воины», сколько отметилось в надписях германцев, галлов, даков, даже северный африканец из Тисдруса… Поэтому не о греко-римских богах одних пойдет речь. Усвоение этих верований, «претворение» римских богов в кельтских и вместе с тем, наоборот, интереснейший процесс, обильно зафиксированный эпиграфикой. Но и это еще не все: легионеры принесли с собой восточный культ быкобойца Митры, сохранившийся в Британии в относительной чистоте, и, наконец – христианство, которое тоже не имело особой тенденции с чем-то смешиваться, хотя это только в теории. Однако именно эта обособленность в итоге привела к торжеству христианства в Римской империи и, как следствие, в Британии. Здесь синкретический греко-римский культ проиграл: Дионис вполне мог себе позволить называться еще и Христом, да вот Христос не захотел зваться Дионисом… Но обо всем по порядку.

Поскольку посвятительских надписей богам сохранилось превеликое множество, есть основания полагать, что приведение даже части их будет выглядеть делом утомительным и может привести читателя в угнетенное состояние духа. Поэтому будет указано, кто и где почитался, кто с кем «скрещивался» и т. п., и только самые интересные надписи будут переведены и опубликованы. Начинаем с римских богов, и первым делом вспомним посвятительные военные алтари Юпитеру, надписи с которых уже приводились ранее. Аполлон упоминается в надписях из Ньюстеда, Хаусстедса дважды, один раз – как Кларийский, что в Малой Азии, «царица» Диана – в Ньюстеде, Нептун (бывший, кстати, символом IX легиона) – в Каслкэри, там же – Меркурий, Минерва – в Кэрнарвоне, Геркулес – в Хаусстедсе, Фортуна – в Мэрипорте и Йорке, Марс – как бог войны, просто бесчисленное множество раз – в Хаусстэдсе, Фосс Дайке, Мэрипорте, Честерхолме, Корбридже, Бирдосвальде, а в Бирренсе – совместно с Победой (Викторией) императора (и здесь пока не идет речи о сочетании Марса с кельтскими богами, об этом – ниже), Юпитер и Вулкан – в Стоуни Стрэтфорде, Сильван – в Ньюстеде, Йорке, Боллихоуп Коммоне, Мойры – в Линкольне, Беллона – в Старом Карлайле, Эскулап – в Мэрипорте, Южном Шильдсе и Честере (вместе с подручными божественными «медсестрами» Гигиеей и Панацеей), Немезида – в Честере.

По германским божествам складывается такая картина: богиня Вирадектис упоминается в Бирренсе, как и богиня Рикагамбеда, богиня Гармангабис – в Ланчестере, богини Алаисиаги – Беда, Фиммилена (вместе с частично ассимилировавшимся под римлянина германским богом войны Марсом Тинксом), Баудигиллия и Фриагабис – в Хаусстедсе (об этом небольшом германском святилище у вала Адриана было рассказано ранее), богиня Негалления, которой поклонялись германские торговцы с Британией, как предполагают, имела родство с богиней плодородия, Богиней-Матерью. Другое дело – воинственные Алаисиаги, спутницы германского бога войны, в которых, как уже было упомянуто ранее, Р. Берн видит валькирий, вероятно, знакомых читателю по скандинавскому эпосу или его изложениям. В последнем случае остается неизвестным процесс валькирий, что называется, за работой. Функции валькирий как духов битв и психопомпов (т. е. проводников душ умерших на тот свет, подобно греческим нимфам, сиренам и древнейшим гарпиям) очевидны, хотя некоторые подробности размыты. В частности, не совсем ясно, избирали ли они сами души убитых (см. ниже: «Нам выбирать, кто в сече погибнет») или лишь послушно исполняли приказ Одина (сразу вспоминается история Брюнхильды, «разжалованной» в смертные за то, что пожалела молодого красавца Агнара, приговоренного Одином, и убила его противника-старика Хьяльгуннара). Как осуществлялось убийство, тоже неясно. Считается, что валькирия хранит воина, до поры до времени отводя от него смертельные удары, но, когда приспеет срок, либо попускает получить роковой удар, либо даже сама наносит его копьем. Есть вещи и пострашнее, часто «опускаемые» из-за несоответствия ложно понимаемой эстетике. Суть работы валькирий в следующем: обходя поле боя, они вытаскивали из мертвецов кишки и под утробное пение плели из них сеть. Когда она была готова, они с усилием разрывали ее, и тогда души убитых могли отправляться в мир иной (здесь без особого труда – только с поправкой на скандинавскую мрачность – можно видеть древнегреческий сюжет о мойрах – Клото, Лахесис и Атропос: одна прядет нить человеческой жизни, другая ее тянет, третья обрезает; их ближайший северный аналог – три норны-предопределительницы: Урд (прошедшее), Верданди (настоящее) и Скульд (будущее). Другим вариантом было плетение валькириями из кишок убитых боевого стяга. Уникальным свидетельством является дошедшая до наших дней стихотворная прядь из исландской «Саги о Ньяле», известная как песнь валькирий. Они пели и делали свою страшную ткацкую работу в момент, когда на полях Ирландии при Клонтарфе в Страстную пятницу 1014 г. разгоралось одно из самых кровавых сражений Средневековья (хитросплетения политики привели к тому, что на обеих сторонах были и ирландцы, и викинги).

С германским богом Ветером (в надписях на алтарях – deo Veteri, Hveteri и Vheteri[102]) произошла довольно занятная история: из-за созвучия с латинским словом veteranus («старый», «ветеран») ему стали поклоняться просто как безымянному «старому богу», а потом он еще и во множественном числе стал diiveteri.

Переносимся теперь с севера Европы на Восток, изыскивая там новых «божественных поселенцев» в Британии. Надписи сирийскому богу, известному, как Юпитер Долихен, обнаружены в Великом Честерсе, Корбридже, Пирсбридже. Юпитер Гелиопольский был на Западе менее популярен. Ранее считалось, что экстатический культ Кибелы не зафиксирован нигде на Британских островах, однако новейшее исследование Э. Клиари, посвященное концу Римской Британии, опровергло это казавшееся незыблемым утверждение, и он вносит поклонение Кибеле и Аттису (для которого характерно ритуальное самооскопление) в список восточных культов в Британии. В Корбридже же есть надписи сиро-финикийским Астарте и Мелькарту[103], в Карворане – сирийской Богине-Матери, иначе – Хаммии, от сирийских стрелков (скорее всего, упоминаемых Ф. Хитти пальмирских).

Вообще универсальная Богиня-Мать широко почиталась в Британии (Н.С. Широкова даже считает, что многочисленные терракотовые статуэтки Венеры как раз изображали не римскую богиню любви, несмотря на представляемый ими легко узнаваемый «иконографический тип» Афродиты-Анадиомены, т. е. выходящей из воды); среди посвященных ей надписей из Колчестера, Донкастера, Ньюкасла, Йорка и Винчестера две последних особенно интересны, отражая этот самый универсализм (пер. с англ. Е.С.): «Богине-Матери Африки, Италии и Галлии, Марк Минуций Ауденс, легионер VI Победоносного легиона, разведчик VI легиона, радостно, охотно и заслуженно исполнил свою клятву»; «Богине-Матери Италии, Германии, Галлии и Британии, Антоний Лукрециан, особый представитель правителя, восстановил это».

Из египетских богов «отметились» Серапис в Эборакуме, а в Лондиниуме – двукратно Исида, причем упоминаются их храмы (пер. с англ. Е.С.): «В честь Божественного Дома (т. е. императорской семьи. – Е.С.) высокородный Марк Марциан Пульхер, легат-пропретор Августов, приказал произвести реставрацию храма Исиды, разрушившегося от времени»; «Святому богу Серапису этот храм был построен от уровня земли Клавдием Иеронимианом, легатом VI Победоносного легиона». Мозаика на острове Уайт изображает гностического палестино-египетского бога Абраксаса с головой петуха.

Митраистские надписи в Британии весьма многочисленны; этот культ обычно считается занесенным в Римскую империю с Востока легионерами во время Парфянских войн. При этом обычно игнорируется свидетельство Плутарха о том, что первыми его развели в Малой Азии еще в I в. до н. э. ликийские пираты под предводительством Зеникетиса – не следует путать их с более знаменитыми киликийскими, хотя вряд ли есть особый смысл вычленять ликийское пиратство «внутри» киликийского, это – явления одного рода и формата; гораздо ценнее указание Плутарха на то, что для всей этой массы пиратов именно ликийский Олимпос (разумеется, не знаменитый греческий, а расположенный у знаменитого пиратского «гнезда» – Фаселиды) был своеобразным святилищем, духовным центром: «Сами пираты справляли в Олимпе странные, непонятные празднества и совершали какие-то таинства; из них до сих пор еще имеют распространение таинства Митры, впервые введенные ими» («Помпей», 24). Плутарху, поскольку он был не только замечательный историк, философ, но еще и жрец, такие вещи были куда виднее. Разумеется, культ Митры, в т. ч. знаменитое производимое им заклание божественного быка, носил явные персидские черты, однако его мистическая часть, по сути, мало отличалась от греческих Элевсинских мистерий, лидийско-фригийских (т. е. малоазийских) Кибелы и Аттиса, равно как и ассиро-палестинских Иштар и Таммуза. Везде одно и то же: проведение «посвящаемого», иначе – миста – по различным «степеням», своего рода загробное путешествие (в нем большую роль играют пещеры и т. п., служившие либо местом погребения самого миста, либо божества), обставленное различными испытаниями и приводящее к приобщению к тайне божества, обязательно обливание кровью жертвенного животного – быка или барана (при этом мист торжественно провозглашался воскресшим), сексуальное сношение с «богиней»-жрицей или претерпеваемое от жреца, благодарственная жертва – животная, винная, а то и самооскопление, в случае с мистериями Аттиса или Адониса – в общем, грустно это все и довольно омерзительно. Описание многого из этого можно найти у Аврелия Пруденция Клемента (348–413 гг. н. э.):

Мы не говорим, что подобного рода мерзости практиковались именно в таинствах Митры – вряд ли доблестные римские вояки дали б себя оскопить, они сами кого угодно оскопят, но этот противоестественный малоазийский культ Кибелы и Аттиса, как оказалось, все же проник в Британию, о чем недавно было уже упомянуто, да и культ Богини-Матери тоже был весьма распространен (см. выше)[104], так что кто знает наверняка, они на то и таинства, да и христианство потом постаралось основательно «выкорчевать» все следы конкурента (а в нем самом весьма много осталось от подобного рода мистерий – вкушение крови плоти божества, культ пещеры – от Вифлеемской до Гефсиманской гробницы, плащаница погребаемого Адониса и т. п.) – а так ученые вполне единогласны в том, что, не победи христианство, мировой религией империи мог бы стать митраизм. Тем более что он довольно терпимо относился к божествам иных религий, изображения которых были найдены средь руин британских святилищ Митры (митреумов).

Их в Британии раскопаны несколько, разного размера и качества постройки и отделки; самым роскошным был, разумеется, лондонский, 18,29×7,62 м, по структуре походивший на типичную римскую базилику, – с тремя нефами, отделенными друг от друга двумя рядами по 7 колонн, и полукруглой апсидой. Он был обнаружен при строительстве дома Баклерсбарн в 1954 г. и впоследствии реконструирован неподалеку, а находки из него представлены в новом музее Лондона в Барбикане (район с новостройками в северной части столицы на 14 га, сменившими уничтоженные фашистскими бомбардировками здания). Святилище III в. в восточном углу римского форта в Карнарвоне, 14,63×6,40 м, было куда беднее, но также трехнефное. Митреум в Хаусстедсе 12,80×4,88 м отличался тем, что имел некое искусственное подобие пещеры, а трехнефное святилище начала III в. в Карроубурге было впоследствии «вытянуто» – с 7,92×5,56 м до 10,97×4,57 м. Общими чертами является их возведение где-то со времени британской экспедиции Септимия Севера и разрушение в IV в., в эпоху христианства – считается, что митреум в Лондиниуме был осквернен во время визита Константина в 312 или 314 г., – каменная статуя Митры была обезглавлена, а серебряная утварь (шкатулка, фильтр для вина, блюдо) спрятана настолько надежно, что досталась современным археологам. Эпиграфика свидетельствует (включая сюда же надписи Солнцу непобедимому и Ахурамазде, которые в данную эпоху вполне можно рассматривать как эквиваленты Митры), что этому восточному богу поклонялись, кроме указанных выше мест, еще в Вышнем Рочестере, Йорке и Радчестере. В последнем найден интереснейший алтарь (III в.) центуриона Луция Сентия Каста, и еще есть свидетельство о тамошнем храме Солнца (пер. с англ. Е.С.): «Солнцу Непобедимому, Тиберий Клавдий Децим Корнелий Антонин, префект, отреставрировал этот храм».

Эпиграфика «исконных» британских богов римского времени весьма скудна. Надпись из Карроубурга упоминает богиню Коввентину, надписи из Бата – богиню Сулис, бога Могона – надпись из Ризингема, богиню Саттаду – надпись из Виндоланда, бог Мапон «отметился» на валу Адриана, в Хардайдинге – бог Коцидий, древняя богиня-лошадь Эпона – в Карворане, надпись из Брофэма упоминает бога Балатукаира, надпись из Старого Карлайла – бога Белатукадр, при этом не исключено, что двое последних – один и тот же, так же, как упоминаемые в Бенвелле Антеноцитик и Аноцитик.

Особо следует отметить святилище Коввентины (Ковентины) в Карроубурге – форте при вале Адриана, являвшееся по типу прямоугольным романо-кельтским храмом, описанным ранее, с тем исключением, что его центром являлась не целла, а каменный прямоугольный бассейн (2,6×2,4 м, глубина – 2,5 м), наполнявшийся из подземного источника и действовавший аж до 1870-х гг., пока проводившиеся поблизости работы по добыче свинца все не нарушили. В колодце обнаружили огромное (порядка 16 000) количество монет, множество ювелирных украшений, вотивных даров и т. д., а также алтари и фрагменты статуй. Надписи на камнях и большой вазообразной глиняной курильнице III в. сообщили, кому именно было посвящено святилище. Коввентина – очевидно, кельтская богиня, однако в данном случае ее почитали германцы-батавы, что не было каким-то исключением в те времена полнейшего религиозного синкретизма. Ее величали не только «святой», но и «Августой», т. е. императрицей – единственную из всех упоминаемых британских богинь. Судя по главной роли источника в ее святилище, Коввентина была водной богиней, что подтверждается ее сохранившимися изображениями. Н.С. Широкова пишет: «(Один из подобных памятников) – это увенчанная фронтоном стела, которую посвятил богине Тит Коскониан, префект первой когорты батавов. Верхняя часть стелы представляет собой высеченную в камне неглубокую нишу, которую занимает выполненная в рельефе женская фигура. Она возлежит, опираясь левой рукой на перевернутый кувшин, из которого вытекает вода, в правой она держит лист водяной лилии. Это изображение богини Ковентины, которой посвящена расположенная ниже надпись: «Deae / Couventinae / T(itus) D(…) Cosconia / nus Pr(aefectus) coh(ortis) I Bat(auroum) l(ibens) m(erito)» («Богине Ковентине Тит Д(…) Коскониан, префект первой когорты батавов, охотно и достойно (исполнил свой обет)») (RIB, 1534). Легко заметить, что атрибуты и поза Ковентины напоминают изображения нимф в греко-римском искусстве, которых обычно представляли в виде прекрасных полуобнаженных или обнаженных девушек, так же, как Ковентина, возлежащих, опираясь на кувшин, из которого льется струя воды. Если замысел и композиция рельефа навеяны классическим искусством, то трактовка образа богини и манера исполнения кельтские. Ковентина изображена полуобнаженной. Покрывающая ее ноги драпировка передана как бы случайно, небрежно нанесенными гравировкой кривыми линиями. В построении тела отсутствуют пропорциональность и анатомическая точность в передаче деталей. Лицо грушевидной формы с едва намеченными чертами дано в обрамлении нимба волос, изображенных гравированными извилистыми линиями. Таким образом, рельеф сильно стилизован. Английские исследователи, анализировавшие этот памятник, отмечали отсутствие реалистичности в манере исполнения. Однако, несмотря на это, кельтские черты как-то удивительно гармонично сочетаются с классическим дизайном, и создается несколько наивный, но привлекательный и поэтический образ нимфы Ковентины, хранительницы священного колодца, оберегающей питающий его подземный источник в святилище Карроубурга. На другом памятнике, найденном в колодце святилища, Ковентина представлена, так сказать, «в трех экземплярах». Это выполненный из местного известняка рельеф, поверхность которого разделена на три ниши, оформленные полукруглыми арками, отражающимися на колонны тосканского ордера. В каждой нише изображена женская фигура, полулежащая примерно в той же позе, что и Ковентина на стеле Тита Коскониана, и так же, как и она, имеющая атрибуты водной нимфы. В поднятой руке фигуры в нишах держат кубок, а в опущенной – перевернутый кувшин, из которого льется струя воды. Манера исполнения также напоминает предыдущий памятник. Черты лица едва намечены, создается впечатление закрытых глаз, характерное для кельтских скульптурных изображений человеческих голов. Волосы обозначены гравированными линиями, образующими узор «в елочку». Тела непропорциональны. Драпировки, спадающие с одного плеча, оставляющие обнаженным торс и окутывающие ноги, переданы стилизованно – линиями, нанесенными гравировкой. Л. Элассон-Джонс и Б. Маккей отмечают, что такая манера исполнения создает в результате эффект двухмерности, плоскостности изображения. Однако эта стилизация делает рельеф декоративным, а текучие, разнонаправленные линии драпировок, напоминающие о движении воды, усиливают водный символизм, присутствующий в образах нимф. Некоторые исследователи считают, что эти три нимфы не являются изображением Ковентины, представленной в тройственном облике. Дело в том, что рельеф не сопровождается надписью, которая прямо бы называла имя Ковентины. A в 1957 г. недалеко от святилища Ковентины был раскопан храм, посвященный нимфам и гению места. Поэтому полагают, что рельеф с нимфами сначала мог находиться в этом храме и изображал почитавшихся там нимф. На это справедливо, на наш взгляд, возражает М. Грин. Она замечает, что рельеф был найден непосредственно в колодце Ковентины и вполне мог изображать саму богиню, образ которой был утроен, чтобы усилить символизм и сакральное значение памятника, тем более что число «три» занимало очень важное место в религиозно-мифологической традиции кельтов. То, что Ковентина считалась нимфой, подтверждается посвятительными надписями, в которых дедиканты, обращаясь к Ковентине, прямо называют ее нимфой. В одной из них мы читаем: «Deae nim / fae Couen / tine Mad / u/hus Germ(anus) / pos(uit) pro se et su(is) u(otum) s(oluens) l(ibens) m(erito)» («Богине-нимфе Ковентине Мадух, германец, поставил [этот алтарь] за себя и за свою семью, охотно, достойно исполнив обет») (RIB, 1526). Ковентина названа нимфой и в другой надписи: «Nimphae Couentinae / […] tianus decuri(o)…] sle[.] v / […] m(erito)» («Нимфе Ковентине […] тиан, декурион…охотно [исполнил свой обет]») (RIB, 1527). Д. Шоттер отмечает, что в Римской Британии, кроме римских и романо-кельтских божеств, имелись также кельтские божества, существовавшие «в романизированных формах». Таким божеством являлась Ковентина, кельтская богиня источника, изображавшаяся как классическая водная нимфа. Поэтому Ковентина была связана с глубинным и фундаментальным водным символизмом, в котором смыкались кельтская и классическая мифологические традиции… Особая связь между водой и целительством в кельтской религии в полной мере проявилась в романо-кельтский период… Такой покровительницей священного источника и охраняющего его колодца в Карроубурге была Ковентина – наполовину кельтская богиня-целительница, наполовину римская нимфа».

С таким же успехом культ Ковентины совмещал как свойственное кельтам поклонение воде и ее божествам (о чем было достаточно сказано в 1-й главе), так и греко-римское воззрение на нимф как психопомпов, т. е. сопроводителей душ умерших на тот свет[105].

Так, на примере этой богини видим классический пример, когда, по выражению одного английского исследователя, кельтские боги примерили на себя римские тоги. Другой яркий пример – богиня Бригантия, представленная на барельефе III в. из Бирренса в Шотландии, где ее облик причудливо сочетает иконографию Минервы (шлем, щит, копье, эгида с горгоной), Виктории (крылья и шар в руке), Тихе (корона из крепостных башен на шлеме), и при этом шлем ее не римский, а с варварскими рогами и тройным гребнем, туника изображена в кельтской манере. Посвятил ей это некий архитектор Аманд, очевиднейшим образом – римлянин. По созвучию имени Бригантию справедливо считают богиней племени бригантов. Но это – не единственная ее функция, одна из надписей сближает ее с нимфой-хранительницей Коввентиной (пер. с англ. Е.С.): «Клятву богине-нимфе Бригантии, которую дал за благополучие и безопасность нашего Господина, Непобедимого Императора Марка Аврелия Севера Антонина Пия Феликса Августа (Каракаллы. – Е.С.) и всего его Божественного Дома – Марк Кокций Нигрин, прокуратор нашего императора и наиболее преданный его божественной власти и величию – радостно, охотно и заслуженно исполнил». Надпись из Южного Шильдса просто упоминает Бригантию как богиню. Кроме того, созвучие имени позволяет предположить ее «родство» с ирландской Бригиттой – одной из влиятельнейших богинь Зеленого острова.

Бат (Акве Сулис) с его синкретическим культом богинь Минервы и Сулис известен очень широко, в отличие от вод Бакстена (Акве Арнемецие), где обнаружены термы и остатки культа местной водной богини – Арнемеции, покровительницы водных источников, чье имя переводится с кельтского как «Та, которая проживает над священным гротом». Примечательно, что в XVII в. и позже это место называлось «колодец св. Анны», и И. Ричмонд полагает, что в данном случае св. Анна – не что иное, как «христианская версия» Арнемеции. В Илкли почитали богиню реки Уорф Вербейю, названия некоторых рек И. Ричмонд производит от имен богинь – или наоборот: это Белизама – богиня реки Риддл, Дева – богиня реки Ди, и Бриганция – богиня реки Брент. Чествовали и просто нимф, как две дамы, возведшие им алтарь в Грета-Бридже. Был и водяной – Кондатис, бог смешения вод рек Уэар и Конг Бёрн; его алтарь был у места их слияния, в Честер-ле-Стрит.

Но из богов мужского пола несомненный «лидер» римско-кельтского синтеза – это Марс, бог войны. Первым делом он смешался с северобританским Кокидием (Коцидием), т. н. красным богом, о чем свидетельствуют многочисленные надписи с вала Адриана, из Бьюкасла, Олдвола, Ланкастера, Стенвикса, Хаусстедса; в Бьюкасле обнаружены его святилище и серебряные пластины с его изображением в виде воина со щитом и копьем. Но с Коцидием не все так просто, мы к нему еще вернемся чуть позже. Далее Марс соединяется с галльским Тевтатом, о чем гласит надписи из Старого Карлайла, Честертона, Барквэя, а также на статуэтке из Хертфордшира и кольце из Йорка. Следующий галльский бог войны, с которым в Британии ипостасно слился Марс, был Камулос (надписи из Дамбартоншира и Крой-Хилл) – вероятнее всего, давший имя Камулодунуму.

В Улее (Глостершир) обнаружено любопытное святилище двух слившихся римских божеств – Марса и Сильвана, благого бога лесов и сельского хозяйства (это святилище вообще уникально, поскольку его основание относится еще к доримским временам, и в тамошних рвах разнообразные вотивные предметы копились столетиями; в начале нашей эры был возведен квадратный деревянный храм, потом – каменный с целым сопутствующим комплексом – банями, лавками, мастерскими и т. п.; после обрушения храма в IV в. его перестроили в более скромных размерах по L-образному плану, а потом, как легко догадаться, на месте языческого храма была возведена большая христианская базилика с использованием камней разрушенного предшественника). Впрочем, очень древнему римско-италийскому Марсу сельское хозяйство было не чуждо, чему осталось много античных свидетельств. В святилище найдены многочисленные таблички проклятий (некоторые приведены ниже), в основном, адресованные Меркурию, как покровителю торговцев и воров, но есть и Марсу. Но вот что интересно: бриттский Коцидий, о возврате к которому читатель был заблаговременно уведомлен, сам, без всякого «участия» Марса, слился с тем же Сильваном, чему свидетельством – надпись из Хаусстедса (пер. с англ. Е.С.): «Богу Сильвану Коцидию, Квинт Флорий Матерн, префект первой когорты тунгриев, охотно и заслуженно исполнил свою клятву». Наиболее интересна, конечно, надпись со славословием Сильвану из Боллихоуп Коммон (пер. с англ. Е.С.): «Посвящается непобедимому Сильвану. Гай Теций Ветурий Мициан, префект конного подразделения себозиев, охотно воздвиг это во исполнение его клятвы по поводу поимки им непревзойденнейшего кабана, которого многие до него безуспешно пытались изловить». Надпись из Боуэса гласит о слиянии Сильвана с неким Винотоном – но так мы отвлеклись от Марса. Видимо, Марс Ригонеметос (в переводе с кельтского этот эпитет означает «Царь священной рощи») из Неттльхема – тот же Марс-Сильван.

Следующий гибрид – Марс-Нодонс. Нодонс (или Нодонт) – ирландский бог Нуаду, «привнесенный» в Британию ирландскими завоевателями (об их проникновении было сказано ранее). Посвященный ему роскошный романо-бриттский храм IV в., украшенный скульптурами и мозаикой, обнаружен в Лидней-Парке в Глостершире. Там была найдена бронзовая статуя бога, правящего четверкой лошадей и размахивающего палицей. Мозаики, в основном, посвящены образам подводного царства, и неслучайно – одной из ипостасей Нодонта был т. н. Мудрый лосось, некогда бывший ипостасью древнего ирландского бога Дагду (см. 1-ю главу). Более того, бог на четверке лошадей мог символизировать как бога Солнца (так считает Н.С. Широкова), так и Нептуна (по мнению Ф. Хэверфилда и И. Ричмонда), и, принимая во внимание образ Мудрого лосося и сюжеты мозаик, а также посвящения от римских моряков, порой весьма высокопоставленных, английские ученые, кажется, более правы[106], тем более что такое изображение там не единично, и на одном из них ниже божественного возницы располагаются тритоны с якорями. Найденные в храме вотивные изображения руки, женщины и т. д. свидетельствуют о целебной функции бога. Резонно предположить, что это – перенятый бриттами греко-римский обычай, который доныне существует в Греции и на Кипре и прекрасно знаком тем, кто интересуется эллинской культурой: греки приносят в церкви восковые или серебряные изображения исцеленных тем или иным святым голов, глаз, рук, ног, сердец, дарованных им детей, машин, домов, любви; интересно, что они вешают, если болели гениталии?.. Устройством браков и оплодотворением Нодонт тоже заведовал, исходя из множества оставленных в храме костяных булавок, которые древние британки считали символом брака и удачных родов. Там осталось множество вотивных надписей, одна из которых гласит (пер. с англ. Е.С.): «Богу Марсу-Нодонту, Флавий Бландин, оружейник (строевой инструктор?), охотно и заслуженно исполнил свою клятву». Данная надпись породила множество версий и ляпов. С. Айрлэнд, приводя ее, перевел профессию посвятителя, как drill-instructor, который в данном случае можно перевести уже на русский и как «руководитель бурения», и как «строевой инструктор», т. е. тот, кто муштрует легионеров на учениях. Однако, видимо, английский автор не был уверен в своем переводе термина, поэтому сопроводил его латинским оригиналом – armatura, который, к прискорбию, был воспринят Н.С. Широковой, как фамилия, отчего в ее работе и появился Флавий Бландин Арматура! На деле же это переводится, в первую очередь, как «вооруженный воин», хотя и звучит несколько нелогично: какой же воин без оружия? Но возможно, это отличает его от легионных работников. По крайней мере, латинский словарь А. Малинина приводит такие примеры, как levis armatura – легковооруженные воины, и gravis armatura – тяжеловооруженные воины. Но это же слово имеет перевод «вооружение», «род оружия». Поэтому, с одной стороны, можно оставить перевод как «вооруженный воин», либо, как предлагает автор данной работы, «оружейник». Есть в тамошнем храме и проклятия такого типа (пер. с англ. Е.С.): «Богу Нодонту. Сильвиан потерял кольцо. Половину от него он [ранее] посвятил Нодонту. Тому, кого зовут Сенециан, не даруй здоровья, пока он не принесет это кольцо в храм Нодонта».

И. Ричмонд следующим образом описывает этот комплекс (пер. с англ. Е.С.): «Наиболее важным святилищем, к которому совершались паломничества, был храм Нодонта в Лидней, на северной стороне дельты реки Северн – потрясающий образец! Нодонт, порой отождествляемый его поклонниками с Сильваном, наверняка был богом охоты. Но бронзовое украшение, прикрепляемое к одному из ритуальных венцов его служителей, показывает, что он был и водным богом, который волшебным образом разъезжал по волнам в экипаже, который везли 4 коня – возможно, олицетворение мощного течения Северна, который с каждым приливом у Лидней начинает свой свирепый бег. Его храм, построенный после 364 г., занимает значительное пространство на вершине большого холма, выходящего к дельте. Это было большое здание, разделявшееся на неф и внутреннюю галерею, снабженную боковыми часовнями. Он был роскошно украшен напольной мозаикой, наиболее важная из которых, в самом святилище, содержит надпись-посвящение, сделанную главой верфи по починке судов (praefectus reliquationis) и его штатным переводчиком. План храма не относится ни к кельтскому типу, ни к чисто классическому, но имеет черты заимствований с Востока; есть предположение, правда, бездоказательное, что на него оказало некоторое воздействие христианское вдохновение. Однако наиболее интересны здания, окружающие занимающий всю верхушку холма храмовый двор, поскольку имеют отношение к социальной жизни общества Лиднея. Это длинный портик, напоминающий одну стену от [позднего европейского] монастыря, с открытыми спереди кельями. Этот тип здания (дормиторий. – Е.С.) прекрасно известен по образцам из классических святилищ, где происходили исцеления, где больные спали, ожидая получить во сне божественный совет или даже персональное врачебное вмешательство бога или его жрецов. К портику примыкало здание с многочисленными комнатами, внутренним двором и большим и впечатляющим передним приемным залом. Комфортный набор бань, соседствующих с этим постоялым двором или гостиницей, составляют отличительный признак римской цивилизации. Очевидно, что все это было рассчитано на преуспевающих посетителей, способных оплатить получаемые внимание и блага… Исторически этот поздний культ интересен тем, что он процветал в то время, когда империя понемногу становилась все более христианской, и не менее примечательный факт – не только в столь солидном проявлении язычества, но и в том, что в последней четверти IV в. н. э. подобного рода комплекс на берегу Бристольского залива мог быть столь безопасным и доходным местом. Положение морского офицера как столь важного его покровителя служило явным указанием на то, что именно флот обеспечивал этому региону мир и безопасность».

Также Марс «соединялся» с Оцелом (надпись из Кэрвента), причем в другой надписи из того же места упомянут Марс Лен, он же Оцел Веллавн; загадка в том, что Лен – племенной бог галлов-треверов (изображался с гигантской птицей типа лебедя, от статуи которой остались только перепончатые лапы), Оцел – племенной бог валлийских силуров, а Веллавн – опять же бог галлов-аллоброгов. В общем, полная мешанина. В Старом Пенрите чтили Марса Белатукадра, где туземный компонент, переводимый как «сияющий, блестящий», – кельтский либо германский (что менее вероятно) бог войны; в Колчестере – Марса Медоция кампезиев, Марс Ригизам был из Западного Коукера, Марс Коротиак – из Мартлшема, Марс Алатор – из Барквэя, и так далее.

Британию саму персонифицировали и ввели в сонм местных богинь, как показывают следующие надписи из Йорка и Касл-Хилла (пер. с англ. Е.С.): «Святой Британии, Публий Никомед, вольноотпущенник наших Императоров, соорудил»; «Богиням Кампестриям и Британии, Квинт Пизенций Юст, префект Четвертой когорты галлов, радостно, охотно и заслуженно исполнил свою клятву».

Примеры иных соединений римских богов с местными – Меркурий Андескоцивовк из Колчестера, Сулис-Минерва из Бата, Аполлон Мапон из Корбриджа, Аполлон Анекстиомар из Южного Шильдса, Ниск Нептун из устья реки Хэмбл, Геракл Сегомон в Силчестере и т. п. – подобное перечисление, пожалуй, кажется уже утомительным, тем более что о сути и функциях подобных божеств можно только смутно догадываться лишь по греко-римским составляющим таких пар.

Еще в Римской Британии не отказывали себе в удовольствии проклинать, чему ранее уже был приведен образец. Вот еще свидетельства мелких горестей древних мещан – нищий не понес бы кляузы богам, не на что было б их оформить; особенной наивностью и товарно-денежными отношениями с божеством веет от надписи из Рэтклиффа, где Юпитеру за возврат украденных денег обещается одна десятая их часть (пер. с англ. Е.С.):

«Я проклинаю Трецию Марию и ее жизнь, и рассудок, и память, и [чтоб] печень и легкие у нее перемешались, и ее слова, мысли и память. Да чтоб она не могла говорить то, что есть тайна, и не могла… ни…» (надпись из Лондиниума).

«Тит Эгнаций Тиранн проклят, и Публий Цицерей Феликс проклят» (надпись из Лондиниума).

«Госпожа Немезида (богиня возмездия. – Е.С.), даю тебе плащ и обувь. Пусть тот, кто их наденет, не освободится от них, не изойдя кровью и не умерев» (надпись из Каэрлеона).

«Я предал(а) богине Сулис вора, который украл мой плащ с капюшоном, будь он раб или свободный, мужчина или женщина. Да не избавится он от этого дара, кроме как с собственной кровью» (надпись из Бата).

«Язычник или христианин, кто бы ни был, мужчина или женщина, мальчик или девочка, раб или свободный – украл у меня, Анниана, сына Матутины, 6 сребреников из кошелька, ты, госпожа богиня, возьми их у него. Если каким-либо мошенничеством он всучил мне… и не давай ему тогда… его кровь, который навлек все это на меня…» (надпись из Бата).

«Доцимедий лишился двух перчаток. Он просит, что укравший их лишился рассудка и зрения в храме, где она (очевидно, богиня. – Е.С.) укажет» (надпись из Бата).

«Доцилиан, сын Бруцера, святейшей богине Сулис. Я проклинаю того, кто украл мой плащ с капюшоном, будь он мужчина или женщина, раб или свободный, пусть богиня Сулис навлечет на него смерть, и не будет давать ему спать, и чтоб не было у него детей ни сейчас, ни в будущем, пока не принесет он мой плащ в храм божества» (надпись из Бата).

«Сулин богине Сулис Минерве. Передаю твоей божественности и величию мой купальный костюм и плащ. Не позволяй тому, кто лишил меня сна и здоровья, будь это мужчина или женщина, раб или свободный, пока он не объявится и не принесет эти вещи в твой храм… его дети… кто… и ему тоже… спать или… отдыхать, пока он не принесет эти вещи в твой храм» (надпись из Бата).

«Базилия передает храму Марса свое серебряное кольцо. Если кто причастен [к его краже], будь он раб или свободный, или знает что-то об этом, пусть будет он проклят в своей крови, своих глазах и всех своих членах, и чтоб у него оказались сожранными все внутренности – у того, кто украл или вовлечен [в совершение кражи]» (надпись из Бата).

«Юпитеру Величайшему и Наилучшему, поручаю, чтоб он заставил через рассудок, через память, через внутренности, через кишки, через сердце, через костный мозг, через вены, через… кто бы то ни был, мужчина или женщина, кто украл денарии Кания Дигния, чтоб он лично как можно скорее вернул этот долг. Когда он его заплатит, богу даруется десятая часть денег» (надпись из Рэтклиффа-на-Соаре).

«Во имя Камулорикса и Титокуны, я посвятил в храм бога мула (или жернов), которого они (видимо, упомянутые боги. – Е.С.) лишились. Кто украл того мула (или жернов), как бы его ни звали, пусть истекает кровью до того дня, пока не умрет. Пусть умрет тот, кто украл и вовлечен в воровство, и кто украл… пусть тоже умрет. Кто украл это и… из дома или пару мешков… кто бы ни украл, да убьет его бог» (надпись из Рэтклиффа-на-Соаре).

«Бикк отдает Меркурию то, что у него украли, при условии, что вор, будь он мужчина или [вообще] самец, не будет испускать мочу, опорожняться, говорить, спать, просыпаться, иметь благосостояние и здоровье, пока не принесет это в храм Меркурия, и пусть не приходит в себя, кроме как по моему ходатайству» (надпись из Улея).

«Богу Меркурию. Доцилина… Вариана и Перегрину, и Сабиниана, которые повредили мою грудь и… я прошу предать страшнейшей смерти и не давать им здоровья ни сна, пока не получат от тебя того, что причинили мне» (надпись из Улея).

«Гонорат святому богу Меркурию. Я жалуюсь твоей божественной власти, что я лишился двух колес и четырех коров и многих мелких вещей из моего дома. Прошу дух твоей божественной власти не позволять тому, кто причинил мне такой ущерб здоровью, ни лежать, ни сидеть, ни пить, ни есть, будь это мужчина или женщина, мальчик или девочка, раб или свободный, пока он не возвратит мне мое имущество и не помирится со мной. Моими непрестанными молитвами я прошу твою божественную силу, чтоб прошение мое было немедленно удовлетворено твоим величеством» (надпись из Улея).

«Меркурию жертвуется лист свинца, чтобы он как следует воздал за пропажу перчаток. Пусть он возьмет кровь и здоровье от того, кто взял их, так, чтоб было как можно скорее покончено с человеком, который взял перчатки, о чем мы Меркурия и просим» (надпись из Улея).

«Святому богу Меркурию. Я жалуюсь тебе на тех, кто плохо обо мне подумал и причинил мне зло… раб или свободный, мужского пола или женского, не позволяй им ни стоять, ни сидеть, ни есть, ни пить, ни искупить эту вину, кроме как кровью…» (надпись из Улея).

«Господь Нептун, предаю тебе человека, укравшего [золотой] солид и 6 серебряных монет у Мукония. Так, предаю тебе имена тех, кто их забрал, будь они мужского или женского пола, мальчик или девочка. Так, предаю тебе, о Ниск или Нептун, жизнь, здоровье, кровь того, кто причастен к этому воровству. Забери рассудок того, кто украл и причастен к этому. Пожри кровь того вора и забери ее, Господь Нептун» (надпись из устья реки Хэмбл).

П. Сэлуэй приводит сочетание проклятия с примитивной магией – на свинцовой пластине из Клотхолла около Бэлдока написано задом наперед: «Сим проклинается Тацита, и проклятие сие заставит ее гнить изнутри, словно испорченную кровь». Говорить о каком-то одностороннем влиянии здесь не приходится – известно множество греко-римских надписей, проклинающих тех, кто займет чужую могилу, помочится на нее или просто даже закроет покойнику солнечный свет своей тенью, кто справит малую нужду в воротах вольноотпущенников Митридата и Мазея в Эфесе, и т. д. и т. п.; с другой стороны, пусть читатель вспомнит зароки-гейсы и разные проклятия, губящие ирландских героев и королей (см. 1-ю главу).

Были и более мирные приношения божествам – в первую очередь роскошные венцы (минимум три найдены в храме Нодонта в Лидней Парке), одежды, на которые нашивались серебряные пластины с изображениями богов и богинь, и т. п., кубки со сценами охоты, мифологии и др., не говоря уж о вотивных табличках и фигурках, упоминаемых ранее.

В общем, Ф. Хэверфилд подводит следующий итог романизации в сфере религии (пер. с англ. Е.С.): «Римская империя в целом была толерантна к неримским культам, исключая случаи друидизма и христианства. Это было вознаграждено. В западных провинциях местные жители приветствовали греко-римский пантеон, отождествляя своих богов с тем или иным его членом, или, в случае неудачи подобной идентификации, продолжали отправление своих прежних культов под новыми латинскими наименованиями, такими, как Deae Matres[107]. Религия редко логична или единообразна, и истинная ценность подобных идентификаций на самом деле меняется не просто от случая к случаю, но даже, возможно, с каждым поклоняющимся. Иногда мы можем думать, что видим старых богов, живущих за римскими масками и на самом деле сохраняющих свое влияние даже в Средние века. Более часто происходило соединение римского и местного, и вновь – точная пропорция смешения бесконечно изменялась. Некоторые из местных культов кажутся более благополучно выжившими среди своих поклонников, нежели другие, но единственное, в чем все они сходились, – это в том, что римское и местное – не враждебны. Не было ничего противоестественного в провинциальном почитании Меркурия, установленного (на пьедестал) со всеми своими римскими атрибутами – жезлом, крылатой шапочкой, кошельком и прочим – рядом с провинциальной спутницей, чьи атрибуты выдают в ней кельтскую богиню Розмерту[108]… То, что поклонения [богам] под римским правлением были подобны [друг другу, приводило к тому, что], человек, переезжая в другой город или провинцию, мог также легко сменить своих богов, как женщину, которая его моет».

Действительно, греко-римские боги вовсе не были «ревнителями», не терпящими соперников, как иудейский Яхве, христианский Бог или мусульманский Аллах (хотя все они, в сущности, одно и то же). Главное – отправлять культ императора и «быть этакой благонамеренной скотиной», по меткому выражению М.Е. Салтыкова-Щедрина. Бриттские жрецы продолжали свое существование – один из них был похоронен вполне «официально» у города Бруг на реке Хамбер, со всеми полагающимися заупокойными кельтскими обрядами (типа преломления его жезлов – типичная порча захораниваемых предметов). М.С. Садовская приводит следующую статистику по Камулодунуму: посвящений богам классического римского пантеона – 194, кельтским святыням – 191, местным британским божествам – 192.

Все всякого сомнения, романизация сказалась и на языке бриттов – вот только если б его получше знать… И где искать его? Разве что в горах Уэльса или Шотландии, на острове Мэн… В Корнуолле он уже не первый век как вымер… Правда, Ф. Хэверфилд утверждает, что язык, на котором говорят нынешние бретонцы во Франции – именно язык бриттских кельтов-иммигрантов (давших бывшей Арморике название по своему роду-племени – Бретань), а не галльский. Поэтому ограничимся малым. Тут выручает только общая теория языкознания, согласно которой язык местных жителей непременно должен был обогатиться рядом заимствований для обозначения, в первую очередь, тех вещей, явлений и т. д., которых у бриттов прежде не было. Наверняка это «император», «сенат», «легионер», «крепость», «календы» и т. п.; в более поздний период – термины, связанные с христианством, напр., «Евангелие», «епископ» и т. д.[109] Чему-то нашлась соответствующая замена (напр., легионер – воин), что-то не прижилось (как в русском – не все же слова, проникшие при Петре I, прижились, или, как у Гоголя в «Женитьбе», – «Я большой аматёр женской полноты» – т. е. «поклонник» с французского (amateur) – а не прижилось). Многочисленные граффити III–IV вв., сохраненные на кирпичах и кувшинах местного производства, свидетельствуют об овладении бриттами латинской грамотой, и лишь их имена остаются кельтскими – например, «Кабриабан сделал эту черепицу». Но не будем забывать, – и об этом уже было сказано ранее, – что язык бриттов был бесписьменным (единственное на сегодняшний день исключение – надпись на металлической пластине из Бата). Можно еще раз вспомнить отмеченную Тацитом деятельность наместника Агриколы по британскому народному просвещению: «Юношей из знатных семейств он стал обучать свободным наукам… и те, кому латинский язык совсем недавно внушал откровенную неприязнь, горячо взялись за изучение латинского красноречия» («Жизнеописание Юлия Агриколы», 21). Интересно свидетельство Плутарха о некоем учителе Деметрии из киликийского Тарса, греке-грамматике, вполне могшем преподавать в Британии (пер. с англ. Е.С.): «Незадолго до начала Пифийских игр, которые проводились, когда в наше время исполнял свои обязанности Каллистрат (83–84 гг. н. э. – Е.С.), случилось так, что два почтенных человека сошлись с противоположных концов обитаемой Земли в Дельфах – Деметрий, грамматик, возвращавшийся из Британии в Тарс, и Клеомброт из Спарты, совершивший много поездок в Египет и страну Троглодитов, и плавал дальше Персидского залива… Деметрий говорил, что из островов, окружавших Британию, многие отдаленны и необитаемы, а некоторые названы в честь богов и героев. Он сам плавал на ближайший из этих отдаленных островов по поручению императора для производства разведки и наблюдений – на острове было всего несколько обитателей, хотя все они были святые люди и пользуются у бриттов неприкосновенностью. Вскоре после его прибытия туда случился великий шум в воздухе и множество знамений; задули сильные ветры, а молнии вонзались в землю. Когда все это утихло, обитатели острова сказали, что случилось отшествие одной из этих могущественных душ. «Ибо, – говорят они, – когда зажигают лампу, она не пугает никого, но, когда она гаснет, это многих удручает; так же и великие души – приходят в эту жизнь мягко и не принося обиды, но их уход и распадение часто, как сейчас, вызывает бури и штормы, и часто заражает воздух болезнетворными сущностями». Более того, они говорят, что в этой части мира находится остров, на котором заточен Кронос (свергнутый Зевсом собственный отец. – Е.С.), охраняемый во время своего сна Бриареем (сторуким великаном из греческой мифологии. – Е.С.), ибо его сон – это и есть назначенные ему путы; вокруг него – множество полубогов, предназначенных ему в помощники и слуги» («По поводу устаревания оракулов», 2, 18 = «Моралии», 410, 419–420). Многим исследователям хочется связать именно с этим человеком две греческие надписи из Эборакума (пер. с англ. Е.С.): «Богам ставки правителя Деметрий Скрибоний (писец, грамматик? От лат. scribo – “пишу, сочиняю”. – Е.С.) посвятил это»; «Океану и Тефиде – Деметрий».

Естественно, большой пласт свидетельств романизации представляют нам находки, связанные не только с религиозным делом, но и с военным, с гражданским. Очень много найдено воинских «дипломов»; как правило, после 26 лет безупречной службы воин или военный моряк получал из Рима «диплом» на римское гражданство в виде отлитого на бронзовой таблице соответствующего текста, точная копия которого помещалась в столичном храме Августа. Выстраданным документом гордился не только ветеран, но и вся его община, от которой он получал беспрерывные почести, становясь видным членом города, попадая в совет и т. д.; заодно этот документ давал «право на заключение (полноправного) брака», хотя, как правило, эта привилегия просто узаконивала существовавшее доселе сожительство и заодно распространяла право римского гражданства на детей отставника, но далеко не всегда – на его жену. Причем анализ найденных «дипломов» показывает и еще два разнонаправленных потока: многие уроженцы иных провинций предпочитали оставаться на жительство в Британии, равно как и британские воины – в чужих провинциях (их «дипломы» найдены в Паннонии, Дакии и т. п.). Вот один из подобных документов из Чешира, 103 г. (пер. с англ. Е.С.): «Император Цезарь Нерва Траян Август, завоеватель Германии и Дакии, сын обожествленного Нервы, Верховный Первосвященник, на 7 году его обладания трибунской властью, четыре раза провозглашенный Императором, Отец своего Отечества, пять раз консул – своей кавалерии и пехоте, служащим в четырех [конных] подразделениях и 11 когортах, именуемых: первая фракийская, первая паннонийская тампиана, себозийские галлы, веттонианские испанцы – Римские Граждане; первая испанская, первая вангионов числом в 1000 человек, первая альпинская, первая моринская, первая кугернов, первая бектазиев, первая тунгриан числом в 1000 человек, вторая фракийская, третья бракариев, третья лингонов, четвертая далматов, которые [находятся] в Британии под [командованием] Луция Нерация Марцелла, и отслужившим по 25 лет и более каждым, чей список прилагается, даруется гражданство им самим, их детям и их потомству, вместе с законным правом женитьбы на женах, имеющихся у них в момент получения гражданства, или, если они [сейчас] не женаты, на тех, на которых были последовательно женаты ранее, но только на одной [из них].

19 января, во второе консульство Мания Лаберия Максима и Квинта Глиция Атилия Агриколы.

Копия: декуриону Ребурру, сыну Севера, из Испании, в первом конном подразделении паннонийцев тампианы, под командой Гая Валерия Цельса.

Копия снята и сравнена с бронзовой плитой, закрепленной в Риме на стене за храмом божественного Августа рядом со статуей Минервы.

Свидетели: Квинций Помпей Гомер, Тит Флавий Секунд, Гай Веттиен Модест, Гай Папий Евсеб, Публий Галл Виталий, Публий Атиний Гедоник, Тиберий Клавдий Менандр».

А вот – конец другого документа, свидетельствующего о поселении бритта-ветерана в Паннонии со всей своей семьей в 105 г. (пер. с англ. Е.С.): «…на женах, имеющихся у них в момент получения гражданства, или, если они [сейчас] не женаты, на тех, на которых были последовательно женаты ранее, но только на одной [из них].

12 января, во второе консульство Тиберия Юлия Кандида Мария Цельса и Гая Анция Юлия Квадрата.

Пехотинцу Луккону, сыну Тренния, из [племени] добуннов, в первую бриттскую когорту [числом] в 1000 человек, Римских Граждан, под командованием Квинта Цецилия Реддита, и Тутеле, дочери Бревка, его жене, азалианке, и Симилию – его сыну, и Лукке – его дочери, и Пакате – его дочери».

Сохранилось и много частной информации – в отличие от привычных нам и всем известных восковых табличек, в Британии пользовались тонкими деревянными плашками из березы, ольхи и дуба и писали на них чернилами. Вот расписание пехотной когорты, в 92–97 гг. пребывавшей не в лучшем своем состоянии (пер. с англ. Е.С.): «18 мая. Состав 1 когорты тунгрианов под командованием префекта Юлия Верекунда – 752 [воина], включая 6 центурионов. Из них отсутствуют: [выделены] на охрану правителя – 46 человек; в (форте?) Ферокс, что в Кории – 337, включая (?) 2 центурионов; в Лондиниуме – 1 центурион;… – 6, включая 1 центуриона;… – 9, включая 1 центуриона;… – 11… – 1;… – 45. Всего отсутствующих – 456, включая 5 центурионов. Оставшихся в наличии – 296, включая 1 центуриона. Из них: больных – 15, раненых – 6, больных глазами – 10, итого – 31. Оставшихся, годных к несению службы, – 265».

Особо богатая переписка (97—103 гг.) осталась от коменданта форта Цериалиса, где тот периодически ходатайствует за друзей, знакомых и подчиненных, ищет влиятельных друзей для продвижения своих проектов, добывает плащи своим рабам, запрашивает о присылке ему латука, свиных ножек, свиных шкварок и охотничьих сетей (ранее он лишился сетей для уток, рыбы и дроздов). Ему самому пишут его друзья – Нигер и Брокх, причем с последним они дружат семьями – сохранилась переписка между женой Цериала Сульпицией Лепидиной и женой Брокха Клавдией Северой (например, Клавдия называет Сульпицию сестрой и приглашает на день рождения).

Некто, не найдя правосудия у низших офицеров, обращается напрямую к наместнику, прося защиты, чтобы его больше не били палками так, что кровь хлещет, словно он совершил какое-то преступление. Кто-то подсчитывает собранные долги (пер. с англ. Е.С.): «(От) Клавдия – 2 денария; за покупку древесины – 2 денария; туника – 3 денария; от Тетрика —…; от Прима – 2 с половиной денария; от Алиона ветерана – 10 с лишним денариев; от Виталия, помощника банщика – 3 денария; всего – 34 с половиной денария. Остаются выплаты: от Ингенуя – 7 денариев; от Акрания – 3 денария; от всадников вардуллиев – 7 денариев; от знаменосца подразделения тагматиев – 3 денария; всего – 20 денариев». В другом случае, в Карлайле, составляют список воинов, лишившихся своих копий (здесь и далее переложения и переводы фрагментов с англ. Е.С.).

Сохранились отчеты раба-счетовода, сколько израсходовано на разные празднества вина, пива, ячменя, рыбного соуса и наличных денег; список деревянных изделий с прибавкой 6 козлиных шкур, посланных неким Метоном Адвекту через Сакона; некий Верекунд просит прислать ему два модия толченых бобов, 20 цыплят, 100 яблок – «если хорошие», 100 или 200 яиц – «если цена окажется разумной», 8 секстариев рыбного соуса и модий оливок; кому-то послали 50 устриц, а декурион Маскл просит префекта Флавия Цериалиса прислать ему пива для воинов; императорский раб Вегет уведомляет, что купил за 600 денариев девочку Фортунату – «в добром здравии и не склонную к побегу». Надписи на многочисленных кольцах, в основном, любовные – «Милая Любовь», «Люби меня. Я люблю тебя», «Дай мне жизнь», «Кто отделит меня от тебя, пока длится жизнь?». Даже проклятая мозгоименная реклама – и та уже существовала, вот надпись на амфоре из Саутворка: «Отличный рыбный соус Луция Теттия Африкана из Антиполиса». Надписи на лекарствах сообщали, от чего они и кем созданы, – «Микстура Гая Валерия Валентина для прояснения зрения»; «Зеленая мазь Тита Виндация Ариовиста»; «Мазь оксида меди (Аврелия) Полихрония»; «Аттика благовонная мазь с яйцами – от всех болей»; «Юлия Юкунда мазь в виде капель», и т. п. Сохранились завещания, а также некогда огороженные кладбища (например, в Харпендоне, Кенте), мавзолеи при виллах (в Кенте) и, конечно, в большем числе – надгробия, например, вот такого долгожителя из Каэрлеона: «Духам ушедших. Юлий Валенс, ветеран II легиона Августа, жил 100 лет. Юлия Секундина, его жена, и Юлий Мартин, его сын, сделали это». Подобные же памятники ставились и бриттам, например этому, служившему в Мумриллсе: «Духам ушедших. Нектовелий, сын Виндекса, возрастом 29 лет, служил 9 лет, бригант, служил во второй фракийской когорте». Или ветерану из Темплброфа: «Духам ушедших и Кроту, сыну Виндекса, ветерану 4 когорты галлов, возрастом 40 лет. Флавия Перегрина, преданнейшая жена, создала этот монумент и надпись написала своему преданнейшему мужу». Есть надписи трогательные, как эта, из Эборакума: «Духам ушедших и Сиплиции Флорентины, невиннейшей душе, прожившей 10 месяцев. Фелиций Симплекс, ее отец, воин VI Победоносного легиона, поставил». Есть вычурные, наподобие этой, также из Эборакума: «Духам ушедших. Корнелия Оптата, возрастом 13 лет. Вы, тайные духи, обитающие в Ахеронтской державе Плутона, и к которым после краткотечного света жизни отправилась эта горстка пепла и тень – слабые напоминания о теле, я, отец невинной дочери, жертва несчастной надежды, скорбно оплакиваю этот ее конец. Квинт Кореллий Фортий, ее отец, воздвиг это». Очень интересная надпись, которую оставил по жене-бриттке с латинским именем в Южном Шильдсе муж из далекой сирийской Пальмиры: «Духам ушедших и Регине, его свободной женщине и жене, родом катувеллаунке, возрастом 30, Барат из Пальмиры поставил». Весьма яркий пример романизации, и не одной Британии. Этого достаточно.

Парадокс: самое «неримское явление», привнесенное римлянами в Британию, – христианство. Оно имеет восточное происхождение, скверно уживается со всем типичным римским укладом и уж совсем никак не уживается с имперской идеологией – культом императора и воинской службой; вместе с тем сами христиане не противопоставляют себя империи и обществу, доказывая и в «Апологиях», и собственно течением жизни, что они не антиобщественны, что они хорошие подданные, молящиеся за благоденствие своего императора, безропотно платящие кесарю кесарево и воздающие Богу Божье, – разве что не воздают кесарю Божьего, и в этом вся проблема. Но эта большая тема – для отдельной главы.

История самого раннего – апостольского – христианства в Британии, разумеется, мифологична, и по этой самой причине не может стать объектом научного изучения – только разве что фольклорного. Очень краткая картина будет дана, поскольку показывает отношение самих британцев к своим христианским корням, но не более того. Потребность «разыскать» для христианской общины в каждой римской провинции своего основателя-апостола объясняется очень просто: до сих пор в старых христианских дорефоматских церквях актуален вопрос «апостольской преемственности», смысл коей – в следующем: апостолы, основывая различные церкви, поставляли епископов; те имели духовную власть рукополагать священников и других епископов; так возникли «генеалогии» мифических первоепископов, связывавших епископов нынешних с апостолами и, следовательно, Христом, который этих апостолов избрал. При этом еще в Античности, веке в III, очень ревностно стало изыскиваться, правомочен ли такой-то и такой-то епископ, соблюдается ли апостольская преемственность? Не еретиком ли он поставлен, не раскольником? Если так, значит, таинство недействительно, и рукоположенные им самим – вовсе не священники! То есть читатель видит, какая возникает благодатная почва для раздоров, интриг и борьбы за место. Вместе с тем «апостольская преемственность» стала гарантировать почетное положение той или иной кафедры, которая всегда могла заявить стремившейся починить ее соседке, что, мол, прав у нее на это нет, поскольку она тоже основана таким-то апостолом, а то и еще более «важным»[110], первоверховными Петром или Павлом, и т. д. И вот какую «генеалогию» вывели для своей церкви британские церковники. Кстати, нынешняя англиканская церковь хоть и считается протестантской, она многое сохранила от католичества – епископат, некоторые обряды, культ святых, поэтому считается, что апостольская преемственность в ней продолжается, хотя некоторыми это ставится под сомнение; по крайней мере, до 1917 г. всерьез обсуждался вопрос о соединении англиканской церкви с Русской православной.

Лиц для своего основания британская церковь подобрала из Нового Завета более чем почтенных: первыми христианскими просветителями Британии были объявлены святые апостолы Симон Кананит (из 12 ближних), Аристовул (из 70 апостолов «второго призыва») и Иосиф Аримафейский, тайный, но влиятельный ученик Христа[111]. Первым британским христианским епископом считается именно Аристовул – кипрский иудей, брат св. апостола Варнавы и, соответственно, дядя св. евангелиста Марка. Вместе с Варнавой он был верным спутником св. апостола Павла в его миссионерских путешествиях, и св. первоверховный апостол упоминает его в послании к римлянам: «Приветствуйте верных из дома Аристовулова» (Рим. 16: 10). Считается, что именно Павел отправил его на проповедь в Британию, где он мирно скончался после многих трудов и гонений от язычников. Также христианским просветителем Британии был Симон Зилот (Кананит) – по преданию Греческой церкви, именно на его свадьбе Господь Иисус сотворил свое первое и очень полезное чудо, превратив воду в вино. Став учеником Христа, Симон проповедовал Слово Божие в Иудее, Северной Африке, затем прибыл с проповедью в Британию, после проповедовал в Персии и завершил свой жизненный путь мученической кончиной в Абхазии.

Однако наибольшее количество преданий связано с прибытием в Британию в 63 г. н. э. св. праведного Иосифа Аримафейского с 11 спутниками и великими святынями – двумя сосудами, в которых заключались кровь и вода, истекшие из пронзенного копьем римского легионера тела Спасителя. Как известно из Писания, в Страстную пятницу, «когда же настал вечер, пришел богатый человек из Аримафеи, именем Иосиф, который также учился у Иисуса; он, придя к Пилату, просил тела Иисусова. Тогда Пилат приказал отдать тело; и, взяв тело, Иосиф обвил его чистою плащаницею и положил его в новом своем гробе, который высек он в скале; и, привалив большой камень к двери гроба, удалился» (Мф. 27: 57–60). В Британии Иосиф обратил в христианство Аврагуса, короля Аваллона, и построил первую часовню на месте знаменитого впоследствии Гластонбэрийского аббатства, посвятив ее Богоматери. Там же хранились св. сосуды, со временем утраченные. Позднейшая легенда превратила их в волшебную чашу св. Грааля, поиском которой были столь озабочены король Артур и его рыцари. Предание связало Иосифа Аримафейского и с королем Артуром – якобы Иосиф выдал свою дочь замуж в Британии, и ее потомком и был Артур – личность, кстати говоря, все же историческая. За полумифологическим образом короля скрывается римлянин Амвросий Аврелиан, возглавивший борьбу бриттов с завоевателями англосаксами и погибший в бою с ними около 537 года, – об этом будет сказано в соответствующем месте. Его могилу и могилу прекрасной Гвиневеры, супруги Артура, еще долго показывали в Гластонбэрийском аббатстве, пока само аббатство не было уничтожено в XVI веке королем-реформатором Генрихом VIII. В его правление по всей стране разрушались храмы, монастыри и аббатства, уничтожались мощи и святыни. Тогда же был выкорчеван и сожжен знаменитый Глэстонберийский терн – кустарник, выросший, по преданию, из воткнутого в землю посоха Иосифа Аримафейского. Однако терн возродился от корней своего предшественника и существует доныне. Чудесное растение цветет дважды в год – под Пасху, в Великий пост, и на Рождество Христово (зимой!), и его цветущие ветви ежегодно отправляли королеве Елизавете II, равно как и ягоды (неизвестно, сохранится ли традиция в новое царствование, сейчас же все должно быть «политкорректно», чтоб не «задеть чувств» иноверцев). Что же касается самого Иосифа Аримафейского, то почил он, вернувшись в Св. землю, и был погребен недалеко от Голгофы, рядом с праведным Никодимом, своим другом, членом Синедриона и также тайным учеником Спасителя, погребшим некогда вместе с Иосифом тело Христово (см.: Ин. 19: 38–42). Параллельная традиция, впрочем, менее известная, вообще утверждает, что Христос, путешествуя с Иосифом Аримафейским, лично привез свое учение на Британские острова.

Такова легендарная основа. А что же факты? Как именно новое учение смогло проникнуть в Британию? Есть два основных пути: первый – надо полагать, довольно скромный, по крайней мере первоначально: вместе с прибывшими легионерами и представителями администрации, интеллигенции и т. д. Второй – более типичный для всех римских провинций, вплоть до Северной Африки: благодаря купечеству. Напомним, что Британия уже за много веков до н. э. активно торговала с финикийцами, карфагенянами, греками, галлами и т. п. В I в. н. э. морская торговля преимущественно оставалась в руках греков, сирийцев, иудеев и т. п., среди которых христианство распространялось сильно и быстро. Процесс облегчался тем, что христианство было по сути своей семитской религией (существовал даже такой термин, касательно ранних общин – иудеохристианство, т. к. новая религия четко порвала с породившим ее иудаизмом только в первой половине II в. н. э.), что облегчало ее распространение по Средиземноморью, где было много иудейских торговых общин, равно как и иных родственных народов и религий. В Британии этот аспект, разумеется, был довольно серьезно ослаблен ввиду отсутствия больших восточных (сирийских, иудейских) общин, однако, повторим, торговые связи с Восточным Средиземноморьем и его обитателями не в последнюю очередь способствовали христианизации острова. Эти связи, поддерживаемые греками и финикийцами, успешно действовали еще в V–VI вв. н. э., соединяя Британию с Сирией и Грецией, через остановки в Галлии, Испании, Гибралтаре, Карфагене и на крупнейших греческих островах вроде Крита, Родоса и Кипра. Анализ находок древнего корнуоллского порта Тинтагела показал, что из Сирии, Малой Азии и с Балкан везли амфорное вино и стеклянную посуду, из Карфагена – амфорное вино и оливковое масло, из Гибралтара и Галлии – стеклянную посуду, к которой также в Галлии добавлялась еще и высокохудожественная глиняная. Другой торговый путь бартерного обмена зерна на олово связывал Британию с Александрией Египетской еще в начале VII в. н. э. Не в этом суть. Историк древней британской церкви И.Ф. Морошкин указывает, что христианские идеи проникли в Галлию и Британию из Рима, а наиболее активно – с греческих островов через Массилию, Лион и Вену, то есть опять же через купцов.

На скрижалях истории появление британских христиан происходит в довольно узко датируемый промежуток, хотя, конечно, все это условно и зависит только от наличия сведений и любознательности того или иного древнего автора. Во всяком случае, Ириней Лионский (130–202 гг.) в своем капитальном труде «Против ересей» (ок. 180 г.), перечисляя страны, где исповедуют христианство, о Британии умалчивает (см.: 1, 23). А вскоре после 200 г. неистовый африканский апологет Тертуллиан (160–220 г.) в сочинении «Против иудеев» уже пишет, что «земли Британии, которых не достигли римляне (??? – Е.С.), находятся под властью Христа» и что «имя Христово управляет там». О христианизации Британии чуть позже упоминает в своих произведениях Ориген Александрийский (185–254 гг.). Он вопрошает в 4-й беседе на книгу пророка Иезекииля: «Ибо когда земля Британская, до пришествия Христа, веровала во Единого Бога?» Отсюда делают вывод, что в его времена число местных христиан было весьма значительным, раз он привел их в пример. В 6-й беседе на Евангелие от Луки он пишет: «Сила Спасителя нашего находится и с теми, которые живут отдельно от нашего материка в Британии, и с теми, которые на море, и со всеми, которые под солнцем уверовали во имя его. Отсюда усмотри величие Спасителя – как оно разлилось по всему миру!»

Данные археологии свидетельствуют, что древние британские христиане жили на юге – между устьями Темзы и Северна, далее к Дорсету, вдоль «восточного пути» из Лондиниума до северной границы – у вала Адриана и в фортах самого вала. Кресты, нацарапанные в пещере в Кинкелле и т. н. Пещере Константина в Крэйле также свидетельствуют о раннем проникновении христианства на север острова. Г. Хьюз резонно полагает, что, поскольку на церковном соборе в галльском Арле 314 г. присутствовали три епископа, священник и диакон, британская церковь к моменту издания в 312 г. Миланского эдикта о веротерпимости (именно так, а вовсе не об объявлении христианства государственной религией Римской империи, как иной раз безответственно утверждают), была вполне сформированным и централизованным механизмом. Но о заседаниях соборов – позже, это уже эпоха Константина.

Пока же следует рассказать об эпохе гонений на христиан в Британии. Ранее, повествуя об императорском культе и его особенностях, мы уже отмечали, почему христиане отказывались воздавать императорам, живым и мертвым, божеские почести, а римляне их за это немилосердно преследовали, удовлетворяясь, впрочем, формальным изъявлением благонамеренности. II–III века характеризуются практически полным отсутствием гонений на христиан в Британии (или данных о таковых), более того, есть полулегендарные смутные сведения насчет того, что около 167 г. по просьбе некоего правителя Луция в Британию от папы римского прибывают христианские миссионеры Фугаций и Дамиан и обосновываются на месте часовни, возведенной Иосифом Аримафейским; с их деятельностью связывают основание епархий в Лондиниуме и Лландаффе (Уэльс); вот только про них порой и указывают, что скончались мученически. По крайней мере, в «Англосаксонской хронике» второй половины IX в. написано (пер. с англ. Е.С.): «Лето Господе 167. В этот год Элевтерий получил епископство Рима и владел им в великой славе 12 лет. К нему Луций, король Британии, отправлял послания, умоляя, чтоб он мог сделаться христианином; и он (папа. – Е.С.) исполнил то, что тот просил. И после этого они (бритты. – Е.С.) сохраняли правую веру до царствования Диоклетиана». Действительно, страшные гонения конца III – начала IV века, инициированные римскими императорами Диоклетианом и Галерием, не обошли далекий остров. Первомучеником Британии почитается святой воин по имени Албаний, или, по местному, Олбэнс. Общепринято считать, что он пострадал в 303 или 304 году, однако это не вяжется с сообщением Евсевия Кесарийского, что при правителе Британии Констанции Хлоре (о нем в этом отношении – ниже) христиан не казнили. Некоторые источники относят смерть Албания к 209 (Туринские «Страсти»), 283 или 286 году – последняя дата, подтвержденная англосаксонской хроникой, кажется наиболее вероятной. Впрочем, древнейшим дошедшим до нас документальным свидетельством является произведение Констанция Лионского «О жизни Германа» (знаменитого епископа Оксеррского, дважды посетившего Британию, вероятно, в 429 и 437 гг.), датируемое примерно 470 г. (пер. с англ. Е.С.): «С обузданием проклятой ереси и опровержением ее авторов, рассудки всех успокоились чистотою веры, и священники обрели [тело] благословенного мученика Албания, намереваясь воздавать хвалу Богу посредством святого» («О жизни Германа», 16).

Более подробно о св. Албании и иных первомучениках Британии писал в VI в. святой Гильда Премудрый в своем слове «О погибели Британии»: «И так прославил свое милосердие к нам Господь, желающий спасти всех людей и зовущий не меньше грешников, чем тех, кто считает себя праведниками. Он, как мы понимаем, во время вышеуказанного преследования, безвозмездным даром, дабы густая мгла черной ночи не охватила Британию совершенно, зажег нам светлейшие светильники святых мучеников, погребения тел которых и места страстей, если бы они не были отняты у граждан зловещим рубежом варваров, более всего из-за наших грехов, немало бы внушали теперь душам усердной горячности к божественной любви: святого Альбана Вероламского, Аарона и Юлия, граждан Города легионов (вероятнее всего, Иска Силуров (Каэрлеон) в Уэльсе. – Е.С.) и прочих обоих полов в разных местах с высочайшим мужеством, как я говорю, державшихся в строю Христовом. Из которых первый, после того как любви ради сначала спрятал дома исповедника, гонимого преследователями, и почти-почти уже схваченного, подражая и в этом Христу, положившему душу свою за овец, и, поменявшись с ним одеждой, в решительный момент в одеждах вышеупомянутого брата охотно предал себя гонителям. И так, угождая Богу в своем исповедании и казни в присутствии нечестивых, римские тогда знамена выставлявших с отвратительной роскошью, чудесно украсился знаками чудес, так как по горячей молитве те сухие и очень мало хоженые израильские пути, когда Ковчег Завета долго стоял над речной галькой в середине русла Иордана, подобным же образом он открыл путь неведомый через русло благородной реки Тамесиса[112], с тысячью людей перейдя посуху пешком, причем с обеих сторон речные водовороты висели [в воздухе] наподобие отрогов скал, и превратил прежнего палача, зрящего столько чудес, в агнца из волка, и заставил один с собой триумфальный венец мученика жаждать более и искать сильнее.

Некоторые же воистину так были измучены разнообразными пытками и разодраны неслыханным растерзыванием членов, что без промедления прибили к высоким вратам [небесного] Иерусалима трофеи своего славного мученичества. А те, кто остались, прятались в лесах, пустынях и заброшенных пещерах, ожидая от справедливого правителя всех, Бога, когда-нибудь сурового осуждения палачей, себе же – защиты для души. Таким образом, не прошли целиком еще десять лет вышеупомянутого волнения, как нечестивые эдикты завяли со смертью своих творцов. Все воины Христовы радостными глазами словно увидели после зимней и продолжительной ночи хорошую погоду и ясный свет небесного свода. Обновляют церкви, разрушенные почти до основания, базилики святых мучеников основывают, строят и завершают и, словно выставляя повсюду победные знамена, празднуют праздничные дни. Свершают таинства чистым сердцем и устами, ликуют все дети, словно согревшись в лоне святой матери-церкви» («О погибели Британии», 10–12).

Англосаксонский церковный историк Беда Достопочтенный жил позднее, но все равно его труд достаточно древен (VIII в.) и солиден, чтоб привести его версию страдания св. Албания – одного из самых почитаемых британских святых: «Во время этого гонения пострадал святой Альбан. Фортунат в своей “Похвале девам”, где он перечисляет блаженных мучеников, пришедших к Господу со всего света, говорит о нем: “Славный Альбан, плодородной Британии житель”. Когда безбожные правители издали жестокие эдикты против христиан, Альбан, который тогда еще был язычником, дал приют некоему клирику, бежавшему от преследований[113]. Когда он увидел, что этот клирик дни и ночи проводит в постоянных молитвах и бдениях, благодать Божия сошла на него, и он стал подражать своему гостю в вере и благочестии. Узнав вскоре истину о спасении, Альбан отверг мрак идолопоклонства и сделался искренним христианином. Когда упомянутый клирик уже прожил у него несколько дней, до нечестивого правителя той области дошли слухи, что в доме Альбана скрывается еще не преданный казни исповедник Христа, и он тут же велел своим воинам разыскать его. Когда они пришли к дому мученика, святой Альбан сам вышел к воинам вместо своего гостя, накинув на себя его одеяние, то есть плащ. В этом плаще его, крепко связав, повлекли на суд.

Случилось так, что, в тот час, когда привели Альбана, судья как раз возносил жертвы демонам. Увидев Альбана, он впал в ярость, оттого что его единоверец посмел предать себя воинам и подвергнуться великой опасности ради укрываемого им гостя. Он велел подвести Альбана к изображениям демонов, перед которыми стоял, и сказал ему: “Ты предпочел укрыть у себя мятежника, вместо того чтобы выдать его воинам, дабы он понес заслуженное наказание за хулу, возводимую им на богов; за это ты сам подвергнешься каре, которой он избежал, если отвергнешь обычаи нашей религии”. И святой Альбан открыто объявил себя перед врагами веры христианином, не убоявшись угроз правителя и вооружась на духовную брань, смело отверг его приказание. Тогда судья спросил его: “Из какой ты семьи и какого рода?” Альбан ответил: “Что за дело тебе до моего рода? Если ты желаешь узнать о моей вере, то я христианин и готов исполнить долг христианина”. Судья сказал: “Я требую, чтобы ты назвал свое имя; говори же без промедления”. Он ответил: “Родители мои назвали меня Альбаном, и я клянусь всегда служить и поклоняться истинному живому Богу, сотворившему все сущее”. Судья в гневе воскликнул: “Если хочешь наслаждаться дарами вечной жизни, принеси жертвы великим богам”. Альбан ответил: “Жертвы, что вы приносите демонам, не помогут жертвующим и не утолят желаний и просьб молящих. Напротив, те, кто поклоняются этим идолам, в наказание будут ввергнуты в ад на вечные муки”. Услышав это, судья пришел в ярость и велел бичевать святого исповедника Божьего, надеясь, что под ударами тот ослабеет и утратит твердость духа, выразившуюся в его словах. Альбан же, подвергнутый самым жестоким мукам, сносил их терпеливо и даже радостно во имя Господа. И судья, увидев, что муки не заставили его отречься от христианской веры, приказал казнить его смертью.

Когда его вели на казнь, он подошел к быстрой реке, протекавшей между городской стеной и ареной, где предстояло ему пострадать, и увидел там великое множество людей обоего пола и всех званий и возрастов, которые сошлись, – без сомнения, по Промыслу Божьему, – чтобы лицезреть блаженнейшего исповедника и мученика. Они так заполнили мост, что в тот вечер его едва можно было перейти. Там собрались почти все, и судья остался в городе один, без помощников. Святой Альбан, горячо желая как можно скорее принять муки, спустился к реке и возвел глаза к небу. Тотчас же дно реки обнажилось в том самом месте, и он увидел, что воды расступились и дали ему дорогу. Среди тех, кто наблюдал это, был и палач, посланный его казнить. Движимый Божьим вразумлением, он поспешил к святому, когда тот шел к месту казни, отбросил бывший у него с собой меч и простерся перед ним, громко возглашая, что готов сам принять смерть вместе с мучеником или даже вместо него.

И вот, когда он из преследователя истинной веры превратился в ее сподвижника, а прочие палачи медлили, не решаясь подобрать лежавший на земле меч, преподобнейший исповедник Божий в сопровождении толпы поднялся на холм. Холм этот, густо поросший дикими цветами всех видов, находился в пятистах шагах от арены. Он не был ни крутым, ни обрывистым, но сама природа снабдила его гладкими пологими склонами, плавно спускавшимися к равнине. Давно он готовил свою красу к тому, чтобы принять кровь блаженного мученика. Дойдя до вершины холма, святой Альбан попросил Господа ниспослать ему воду, и тотчас же неиссякаемый источник брызнул от самых его ног, чтобы все видели, что и вода служит мученику. Ведь не могло случиться, чтобы святой, не оставив воды в реке, пожелал бы ее появления на вершине холма, если бы не имел в этом нужды. Река же, выполнив свою службу, вернулась в прежнее русло, но осталась свидетельницей деяний святого. И на том самом месте славный мученик был обезглавлен и принял венец жизни, обещанный Богом любящим Его. Но тому, кто вознес нечестивую руку на шею благочестивого, не довелось порадоваться его смерти, ибо глаза его упали на землю вместе с головой блаженного мученика.

В том месте был обезглавлен и воин, который по высшей воле отказался казнить святого исповедника Божьего. В этом случае ясно, что он, хоть и не омытый в водах крещения, омылся собственной кровью и сподобился войти в Царствие Небесное. Судья же, устрашенный необычными небесными знамениями, велел прекратить преследования и впредь выказывал уважение к тому, как святые встретили смерть, хоть и предполагал, что мог заставить их отречься от христианской веры. Блаженный Альбан пострадал в десятый день до июльских календ возле города Веруламий, который англы сейчас называют Верламакастир или Веклингакастир. Здесь, когда вернулись для христиан времена мира, была выстроена церковь дивной работы в память о его мученичестве. И по сей день в том месте исцеляются больные и не перестают совершаться всяческие чудеса.

В то же время пострадали Аарон и Юлий из Города Легионов и многие другие мученики обоего пола в разных местах. Они претерпели все возможные муки и подверглись неописуемым членовредительствам, но после прекращения страданий души их вознеслись к радостям Вышнего Града» («Церковная история народа англов», I, 7).

Тот же автор рассказывает об обретении тела св. Альбана св. епископом Германом Оксеррским – причем читателю очевидно, что Беда практически дословно заимствовал фрагмент из цитированного ранее жития св. Германа: «Когда постыдная ересь была повержена, ее творцы посрамлены и все души вновь обратились к чистоте веры, епископы посетили место мученичества блаженного Альбана, дабы вознести через него хвалы Господу. Герман же имел с собой реликвии всех апостолов и различных мучеников; помолившись, он велел могиле раскрыться, чтобы он мог поместить туда свои бесценные дары. Он счел правильным, что части тел святых из разных стран упокоятся в одной могиле, ибо все они взошли на небо с равными заслугами. Поместив их там с должными почестями, он взял горсть земли с того места, где пролилась кровь святого мученика, чтобы увезти ее с собой. На той земле еще видна была кровь – алая кровь мученика рядом с бледной кровью его палача» («Церковная история народа англов», I, 18). Остается лишь добавить, что древний Веруламиум с 948 г. стал называться в честь св. Албания – Сент-Олбэнс, каковое название он носит и доныне; во время Реформации (XVI в.) мощи мученика, которым грозило уничтожение, были вывезены в Германию, где большая их часть доныне хранится в Кельне; меньшая в 2002 г. возвращена в Сент-Олбэнс.

Итак, благодаря тому что в 296–306 гг. правителем Британии был Констанций Хлор, о военно-политической деятельности которого было рассказано в конце 7-й главы, гонения имели здесь минимальный характер либо отсутствовали вообще (все зависит от датировки мученичества св. Албания; есть еще указания о мученичестве святых Сократа и Стефана, но даже без приблизительной датировки, а также священномученика Аугула – епископа Лондонского). Хлор характеризуется современными ему историками – и христианскими, и языческими одинаково, как человек скромный и мудрый, хотя и малообразованный[114], а Евсевий Кесарийский вообще превозносит его, как покровителя христиан. С ним нельзя не согласиться, памятуя о том, что первая жена Хлора, или же наложница – Елена, с которой его потом заставили развестись «старшие» императоры, была христианкой (к ней мы вернемся чуть позже), а сын впоследствии войдет в историю как равноапостольный Константин Великий, фактически сделавший христианство государственной религией Римской Империи. Предоставим слово Евсевию: «Отец Константина… Констанций был одним из славнейших наших автократоров… Когда самодержавная власть над Римом разделена была между четырьмя лицами, один только Констанций чуждался безнравственной жизни своих товарищей, и стремился выражать любовь к Богу всячески. Те нападали на церкви Божии, разрушали их сверху донизу, а дома молитвы истребляли до самого основания, напротив, он сохранил свои руки чистыми от такого гибельного нечестия и никогда ни в чем не уподоблялся им[115]. Те осквернили подчиненные себе области домашними убийствами благочестивых мужей и жен, а он соблюл свою душу не запятнанной таким преступлением. Те, вдавшись во всякое зло беззаконного идолослужения, поработили коварству лукавых демонов сперва самих себя, а потом и всех подданных, напротив он, блюститель совершеннейшего мира между своими подданными, предоставил им безбедно исповедовать веру в Бога. Другие, стесняя всех людей самыми тяжкими обстоятельствами, делали их жизнь трудной, хуже смерти, один только Констанций умел в своей власти явить подданным источник безопасности и спокойствия, потому что заботливость его о них ни в чем не уступала отеческому попечению… Констанций, притворяясь идолопоклонником, отвергал людей, желавших приносить жертвы, и содержал в своем дворе исповедников христианской веры… Всем своим архонтам предоставив право стремиться даже к власти правителей, он предписывает им следующее условие: кто не станет приносить жертву демонам, тот может оставаться у него и пользоваться обыкновенными почестями, а не делающие этого не будут иметь к нему доступа, получат приказание выйти вон и лишатся знакомства и короткого с ним обращения. Между тем как придворные делились на две партии, и одни присоединялись к той, другие – к другой, нрав каждого из них более и более обнаруживался. Тогда дивный государь, открыв тайную сторону своей мысли, одних осудил за малодушие и самолюбие, других очень похвалил за преданность Богу. Первых, как предателей Бога, он признал недостойными и самого базилевса, ибо как соблюсти им верность базилевсу, когда они оказались вероломными в отношении к Высочайшему? Поэтому повелел прогнать их далеко от царского дворца. Напротив, последних, по свидетельству истины, оказавшихся достойными Бога, следовательно, достойными и государя, обещал сделать своими телохранителями и блюстителями самого царства. Таких людей, говорил он, надобно почитать первыми и необходимыми друзьями и ценить их гораздо выше сокровищниц с величайшими богатствами… Давая подданным в течение долгого времени испытывать доказательства царской своей добродетели, признавая одного над всеми Бога и презирая образ жизни безбожников, он оградил свой дом молитвами святых мужей и остальное время жизни провел приятно и спокойно. В том-то и полагают счастье, чтобы и самому не терпеть огорчений, и другому не причинять их. Таким образом, на всем протяжении ровного и безмятежного царствования он весь свой дом, вместе с детьми, женой и домашними, посвящал одному Царю – Богу, так что общество собравшегося в его дворце народа ничем не отличалось от Церкви Божьей. В этом обществе находились и служители Бога, которые непрестанно возносили молитвы о базилевсе своем, тогда как обыкновенно нельзя было произнести и одного слова о роде благочестивых. Вскоре за сим послана была ему награда от Бога, так что он вступил на высшую степень самодержавной власти» («Жизнь блаженного базилевса Константина», I, 12, 13, 16, 17, 18).

Теперь следует немного поговорить и о его первой спутнице жизни – равноапостольной Елене (250–330 гг.). Хотя она вышла за Констанция (или сошлась с ним) лет за 10 до того, как он стал правителем Британии, английское предание однозначно утверждает, что святая Елена была британкой и, более того, называет местом ее рождения город Камулодунум (Колчестер). Заодно то же предание «подправляет» ее происхождение – из трактирщицы или трактирной прислуги (а ранее было указано, какие грани профессиональной деятельности это подразумевало) она становится дочерью короля бриттов Коэла. После смерти она наследовала отцу и стала королевой Британии (вариант этой легенды см. ниже у Гальфрида Монмутского); с ее именем связывали постройку часовни Св. апостола и Евангелиста Иоанна Богослова в Камулодунуме, существовавшей до 420 г. «Естественно», что и Константин рождается в Камулодунуме, а то и Лондиниуме, как об этом написал Уильям Фиц-Стефен в XII в.: «Во времена христианства Лондон дал рождение благородному императору Константину, сыну королевы Елены, который отдал город Рим и все императорские инсигнии Господу и святому Петру, и папе римскому Сильвестру, которому держал стремя. Он больше радовался, когда его называли защитником святой Римской церкви, чем императором; и чтобы из-за его присутствия мир господина папы не был нарушен мирским шумом и гулом, он совсем удалился из города господина папы и построил себе город Византий», т. е. Константинополь («Описание благороднейшего города Лондона», 19). Гильда и Беда Достопочтенный обо всем этом благоразумно молчат, а вот уже Гиральд Камбрийский (1146–1223 гг.) в полемическом запале восклицает: «А что же во время императора Константина, сына нашей (!!! – Е.С.) Елены?» («Описание Камбрии», II, 1).

Увы, все это выдумки. Известно, что Елена-трактирщица родилась в вифинском городе Дрепанум (Малая Азия, ныне – Турция), по каковой причине потом этот город был переименован в Еленополь. Его епископом был знаменитый Палладий (360–420 гг.), автор назидательного произведения о святых подвижниках «Лавсаик». Хронология беспристрастна. Даже встреться Елена с Хлором, когда он завоевал Британию (296 г.), рожденный ею после этого Константин не смог бы уже взрослым человеком наследовать власть в 306 г. – ему было б менее 10 лет. Не говоря уж о том, что Хлор женился на падчерице Геркулия еще в 293 г., выходит, он бросил Елену за три года до того, как встретил ее же? Тогда надо стараться изобрести какую-то невероятную историю их более ранней встречи – но где?.. Так что следует оставить это неблагодарное дело раз и навсегда: ложью историю не объяснить, хотя из нее, как метко отметил средневековый схоласт Дунс Скот, следует все, что угодно.

Впрочем, Гальфрида Монмутского все это не смущает, но он старается хотя бы хронологию соблюсти, отчего Константин сиротеет у него в 11 лет: «На короля Асклепиодота восстал Коель, правитель Каерколуна, то есть Колецестрии и, сразившись с ним, умертвил его и увенчал себя королевской короной. Когда римский сенат получил об этом известие, сенаторы обрадовались смерти короля, который везде и во всем препятствовал владычеству римлян. Помня о том, сколько урона причинила им утрата королевства Британии, они отрядили туда сенатора Констанция, который ранее покорил им Испанию и больше, чем кто-либо иной, потрудился ради возвеличения Римского государства. Когда Коель, вождь бриттов, узнал о предстоящем его прибытии, он побоялся вступать с ним в вооруженные столкновения, потому что, как утверждала молва, ни один властитель не в силах устоять перед ним. Итак, как только Констанций причалил к острову, Коель направил к нему послов и, попросив мира, пообещал покориться римлянам при условии, что королевство Британия будет сохранено за ним и его не принудят нести какую-либо иную повинность, кроме уплаты обычной дани. Получив это послание, Констанций удовольствовался предложениями Коеля и, приняв от него заложников, заключил с ним соглашение. Затем по прошествии месяца наитягчайший недуг одолел Коеля и спустя неделю его умертвил. После кончины Коеля Констанций возложил на себя королевский венец и взял в жены его дочь, которую звали Еленой. Красотою своей она превосходила всех девушек этой страны, и нельзя было найти ни одну другую, которая, по общему мнению, играла бы искуснее, чем она, на музыкальных инструментах и была бы осведомленнее в свободных науках. Кроме нее у Коеля, ее отца, не было никого, кто мог бы занять после него королевский престол, вот почему он позаботился дать ей такое образование, чтобы по кончине его она могла справиться с управлением государством. Итак, Констанций сочетался с нею на брачном ложе, и она родила ему сына, которого назвала Константином. Через одиннадцать лет смерть унесла в Эбораке Констанция, и королевская власть перешла к его сыну. Спустя немногие годы после возведения того на престол, он стал обнаруживать величайшую доблесть, выказывать львиную неукротимость, вершить среди своих подданных праведный суд, пресекать жадность разбойников и обуздывать свирепость правителей, стараясь повсеместно укрепить мир» («История бриттов», 78).

Однако, несмотря ни на что, англичане чрезвычайно почитают св. равноапостольную Елену – они и называют ее не иначе как «Елена Колчестерская»; именно в ее честь они в XVII в. назвали далекий остров в Атлантике, на котором умер в ссылке в 1821 году плененный ими Наполеон. Сейчас насчитывается 135 храмов, посвященных ей в Великобритании, 35 «святых» источников, а имя Helen пользуется большой популярностью – пока еще, скоро там останутся только Зиты, Гиты и Фатимы. Дополнительным аргументом считают то, что на многих иконах Елена изображается с огненно-рыжими волосами – истинная британка! Просто не учитывается, что в переводе с греческого «Елена» означает «факел», так что само имя вполне может отображать особенность ее внешности, и вовсе не обязательно для этого быть именно британкой.

Что касается материальных археологических свидетельств, то в Британии найдены довольно многочисленные символы т. н. Креста Константина, иначе – лабарума, когда из середины греческой буквы Х выходит Р, по бокам от них иногда размещены маленькие буквы А и Ω, альфа и омега, т. е. начало и конец – первая и последняя буквы греческого алфавита, отображающие метафорические слова Христа из Апокалипсиса: «Я есмь Альфа и Омега, начало и конец, говорит Господь, Который есть и был и грядет, Вседержитель» (Апк. 1: 8; см. также 21: 6, 22: 13). Этот знак несет чаша из Карвэна (середина IV в.), оловянные слитки из Темзы с клеймом мастера Сиагрия и словами «Надеюсь на Бога», серебряные чаши из Честертона – очевидно, дары в храм, т. к. на одной написано (пер. с англ. Е.С.): «Простираюсь ниц и почитаю твой святой храм, о, Господи! Публиан», а на другой – «Инноцентия и Вивенция дали это». На костяной пластине из Йорка написано (пер. с англ. Е.С.): «Славься, сестра, живи в Боге». Из Сайренсестера происходит любопытнейшая надпись в форме креста: слева направо написано PATERNOSTER (лат. «Отче наш», но одним словом), и сверху вниз тоже написано PATERNOSTER, причем единая буква N для обоих слов находится в средокрестии (середине креста). Поле, таким образом, делится крестом на 4 равные части, в двух левых – буква альфа, в двух правых – соответственно, омега. Есть еще один древнехристианский ребус, однако, широкоизвестный. Это изображение рыбы с пальмовым листом на кубке из Каэрлеона – легионной ставки. Пальмовый лист, как правило, символ победы, а рыба – как раз свидетельство эпохи, когда христиане были вынуждены таить свою веру и вместе с тем условно выявлять единомышленников. Покажешь или нарисуешь рыбу – и ждешь реакции. Ответ прост: составляющие это греческое слово первые буквы – акроним Христа. Рыба по-гречески – «Ίχθύς» (или «Ίχθύος»); если мы возьмем первые буквы фразы «Иисус Христос – Божий Сын, Спаситель» – οἸησοὺς Χριστὸς Θεού Υιός Σωτήρας, то и получим практически то же самое. Подобные «рыбные» акронимы вместе с «крестами Константина» были обнаружены автором на руинах малоазийских городов Эфес и Приена. Разумеется, новая религия отразилась на обычаях погребения и погребальном инвентаре, примером чего служат обнаруженные захоронения подобного рода, например в Дорчестере: тамошнее большое христианское кладбище (многие надгробия которого несут строчку из Никео-Константинопольского «Символа веры»: «Чаю воскресения мертвых») свидетельствует о мощи и состоятельности общины, которую поддерживали финансово хозяева окрестных вилл. Последнее также доказывается тем, что мозаики христианского содержания, но своеобразного художественного оформления начали появляться и в виллах богачей и знати – в предисловии были упомянуты безбородые Христы в одеяниях римских патрициев, как из Хинтон-Сент-Мэри. Впрочем, кто знаком с росписями римских катакомб и особенно с мозаичным искусством Равенны V–VI вв., такой трактовке вовсе не удивится (вспомнить хоть Доброго Пастыря-«сенатора» в мавзолее Галлы Плацидии, хоть Христа – римского воина в капелле архиепископского дворца, а также Христов в баптистериях, над апсидой базилики Сан-Витале, в евангельских сюжетах готского времени в Сант-Аполлинаре-Нуово и др.). Не менее интересны христианские фрески из Лаллингстона того же периода и многочисленные свинцовые крестильные купели с юга Британии. По мнению большинства ученых, небольшое здание с нефами, нартексом (притвором) и апсидами (центральная – полукруглая, боковые – прямоугольные) в Силчестере – один из самых ранних христианских храмов Британии, представляющий собой уменьшенную копию базилики Константина в Риме, снесенную в XVI в. при строительстве ватиканского собора Св. Петра. В паре метров от восточного фасада – прямоугольный фундамент баптистерия, в котором совершалось таинство крещения. Другой пример – небольшой храм в Иклингеме, также с крестильней и кладбищем, где обнаружены свинцовые урны с монограммой Христа. Также были храмы в Лондиниуме, Камулодунуме, Кентербери, Линкольне – раскопки форума в последнем показали, что храм Св. Павла «ин-зе-Бэйл» воздвигнут на месте храма VII в., описанного Бедой, но главное – тот, в свою очередь, был выстроен на месте древней деревянной церкви. Следы еще одного древнего храма обнаружены в углу бывшего римского форта в Ричмонде, в форте Южный Шильдс на реке Тайн и в трех фортах вала Адриана. Частные часовни зафиксированы на руинах вилл в Лаллингстоуне и Хинтон-Сент-Мэри. Составная часть английских топонимов «eccles» – явное производное от греко-латинского «ecclesia» – «собрание», «община», «церковь».

Теперь – о церковных соборах[116], в которых принимали участие и члены британской церкви. Вообще «соборность» – это один из принципов существования церкви, отраженный даже в Никео-Константинопольском «Символе веры» (IV в.) – «Верую во единую соборную и апостольскую церковь». Теоретически это значит, что единый глава церкви – Христос, и выносить общие для нее решения, устанавливать догматы и т. д. имеет право не один какой-то человек (к примеру, папа римский), а только собрание епископов, желательно со всех краев христианской земли (подобные – важнейшие – соборы оттого и приняли название Вселенских, но и на более местечковом уровне участие зарубежных делегатов только поощрялось). Считалось, что их единомыслием руководит сам Святой Дух, примером чего ставили запись о самом первом соборе апостолов, имевшем место в Иерусалиме ок. 50 г. н. э., о чем записано в Новом Завете; решение свое собор огласил, вписав следующую формулировку: «Ибо угодно Святому Духу и нам…» (Деян. 15: 28). Такое начало, усвоенное всеми последующими соборами, как бы получало санкцию непогрешимости[117] – несмотря на то что временами соборы и выносимые ими решения противоречили друг другу, отчего некоторые после лишались своего статуса, а потом, бывало, его и возвращали. Дело долгое. Разумеется, что благая теория соборности, единодушия и непогрешимости давала сбои, и практически получалось по-разному: весьма часто на соборах просто продавливалось решение или мнение императора или близкой к нему партии духовенства, но это уже другая, особая история, в которую не время и не место сейчас углубляться. Порочный пример подал сам Константин – будучи не только не духовным лицом, но и некрещеным почти до самой смерти, он сам объявил себя «епископом (в тогдашнем значении это еще и «надзиратель») внешних дел церкви».

Собор в Арле 314 г. показал, как Константин использовал епископов для нужных ему целей. Во-первых, он был обращен против африканской ереси Доната, ставшей, по сути, реакцией местной нищеты на сращивание церкви с государственной властью, ибо Донат Великий задал знаменитейший риторический вопрос: «Какое дело императору до церкви?» А в частности – в предшествующую эпоху многие воины-христиане отказывались от военной службы, ссылаясь на то, что Христос осуждал тех, кто брался за меч. Когда христианство легитимизировалось, Константин реально оказался перед угрозой массового самороспуска своих вооруженных сил. И то, что ранее именовалось подвигом веры и удостаивалось мученического венца, сразу было переведено послушными епископами в разряд военных и государственных преступлений, караемых не только светской властью, но и обслуживающей ее интересы духовной: Арльский собор постановил, чтоб «каждый воин, который бросит оружие в мирное время, был отлучен от церкви». Такой вот один только яркий момент для иллюстрации наших рассуждений. От лица Британии на Арльском соборе присутствовали: «Эборий, епископ города Эборакум в провинции Британии; Реститут, епископ города Лондиниум в вышеупомянутой провинции; Адельфий, епископ города Колония Лонденензиум (обычно считается, что это Колчестер-Камулодунум, хотя есть и иные варианты. – Е.С.); также Сацерд, пресвитер, и Арминий, диакон». Следовательно, церковная иерархия Британии, как и везде, насчитывала три ступени – епископскую (век спустя кафедр будет уже не 3, 7), пресвитерскую (священническую) и диаконскую, что подтверждается и уцелевшими фрагментами утраченных посланий Гильды Премудрого. Древний британский служебник свидетельствует о том, что при посвящении в духовный сан помазывали св. миром руки посвящаемого.

На I Вселенском соборе 325 г. в мало-азийском г. Никея (теперь Изник в Турции) центром обсуждаемой проблемы явился вопрос, поднятый александрийцем Арием, – о святой Троице. Сейчас, по окончании деятельности Вселенских соборов, догматически считается, что Троица единосущна и нераздельна, т. е. это один Бог в трех лицах (ипостасях, или внешних проявлениях по отношению к миру) – Отца, Сына и Святого Духа. Арий утверждал, что Бог Сын, он же второе Лицо Троицы, он же Слово Божие, существовал не всегда и являлся не таким же Богом, как Отец, но некоей его высшей тварью (в смысле творением), при помощи – точнее, через посредство – которой Бог Отец сотворил все сущее. Святой Дух – высшее творение Сына, т. о., иерархически он получался еще ниже Бога Отца. В итоге Бог Сын был признан на соборе 325 г. таким же полноценным и равночестным Богом, что и Отец; то же, по идее, мыслилось и о Духе, но было закреплено лишь на следующем Вселенском соборе, Константинопольском (381 г.). Акты Никейского собора немногочисленны, однако один из активнейших борцов с арианством, архиепископ Афанасий Александрийский (295–373 гг., присутствовал на заседаниях собора диаконом), свидетельствует о том, что британские делегаты поддержали «правую веру» (пер. с англ. Е.С.): «Этот Символ веры был согласован Отцами Церкви, собравшимися в Никее, и все церкви повсюду высказались за него: в Испании, Британии и Галлии… и церкви на Востоке, за исключением немногих, разделявших точку зрения Ария» (Послание к императору Иовиану, 2).

Однако после Никейского собора арианство взяло верх, так что даже стало гонителем «никейцев», и только II Вселенский собор, проведенный Феодосием I в 381 г., окончательно поразил арианство и объявил его вне закона, как и язычество. Но до того момента были десятилетия долгого противостояния, тем более опасного для «никейцев», что сам Константин незадолго до смерти реабилитировал Ария и крестился по арианскому обряду, несомненным арианином был один из его преемников, сын Констанций II (317–361 гг., правил с 337 г.), а все это означало лишь одно: репрессии со стороны светской власти. Полемику с арианами вели восточные святители Афанасий Александрийский, Василий Великий, Григорий Богослов, Григорий Нисский, на Западе – святители Мартин Турский, Амвросий Медиоланский и Блаженный Августин. При этом следует отметить, что отрасли арианства представляли потрясающее разнообразие – именно благодаря тому, что отстаивали примат разума над верой, каждый по-своему, и стремились постичь разумом то, что «никейцы» просто принимали на веру. Ареной противостояния служили и церковные соборы. Тот же св. Афанасий упоминает о соборе в Сардике (теперь София в Болгарии) в 343 г. и участии в нем британцев (пер. с англ. Е.С.): «(Дело было решено) на третий раз на великом соборе, созванном в Сардике по указу возлюбленнейших Богом императоров Констанция и Константа (сыновей Константина I. – Е.С.), где наши противники были опровергнуты. За нашу точку зрения подали голоса более 300 епископов из провинций Египта, Ливии… и Британии» («Апология против ариан», 1).

Афанасий был чересчур оптимистичен, следующий бой был дан на соборе в Ариминуме (совр. итал. Римини) в 360 г., как свидетельствует Сульпиций Север (360–420 гг.) (пер. с англ. Е.С.): «Собору было велено собраться в Ариминуме, городе в Италии, и префект Тавр получил предписание не распускать его, пока все собравшиеся не придут к установлению единого учения. Ему, на самом деле, обещали консульство, если он доведет дело до успешного завершения. И вот государственные чиновники были посланы по Иллирии, Италии, Африке, Испании и Галлии, так что более 400 западных епископов собрались в Ариминуме по приглашению или по принуждению (!!! – Е.С.). Император распорядился, чтобы всем им выдавали пищу и приготовили жилье, но это показалось неподходящим для наших представителей из Аквитании, а также из Галлии и Британии. Они отказались от даров [императорской] сокровищницы и предпочли проживать за свой счет. Только трое [делегатов] из Британии воспользовались общественными фондами по причине недостатка собственных средств, но они отказались от сбора [в их помощь], предложенного остальными, полагая, что более благочестиво обременить казначейство, нежели частных лиц» («Священная история», 2, 41).

Уникальным свидетельством того, что арианские споры велись и на собственно британской территории, является письмо из Бата (пер. с англ. Е.С.): «Винизий Нигре: Благодать тебе Господа нашего Иисуса Христа. Ошибки твоего мужа Винизия (некто женского рода, возможно, сестра автора письма. – Е.С.) связывает с Вилием Симилием… со всей твоей силой… Пока в праведных спорах… Враг Христов послал Биликона из Вирикониума (Роксетера. – Е.С.), чтобы ты приняла его в свое стадо, хотя он – пес Ария. Молись Христу, да просветит. ХРΣ Апулий доставит эти листы». Об этой ереси в Британии писал и Гильда Премудрый: «Это созвучие главы и членов Христовых оставалось сладкозвучным, покуда арианское предательство, словно жестокий змий, не заставило, излив свой заморский яд, пагубным образом разлучиться братьев, живших, как одно. И как будто дорога была проложена через океан, всякие всевозможные дикие звери каких угодно ересей изливали кошмарной пастью смертоносный яд, и наносили зубами смертельные раны отечеству, всегда желающему услышать что-нибудь новое и ни за что определенное крепко не держащемуся» («О погибели Британии», 12).

Документальных материалов по истории II Вселенского собора в Константинополе столь же мало, сколько и по I, настоящая «протоколизация» пойдет только с III, Эфесского (431 г). В списке подписей епископов-участников II Вселенского собора британцев нет – это можно объяснить тем, что в 381 г. Британия находилась под ударами со стороны Ирландии, Шотландии и пиратов-саксов, кроме того, она была накануне восстания Магна Максима, которое этим же самым годом датирует «Англосаксонская хроника» (возможно, ошибочно, общепринятая дата – 383 г., см. позже в соответствующем месте), а что касается III Вселенского собора, британская делегация также вряд ли прибыла в Эфес, когда гибла ее собственная страна. По крайней мере, британцев нет ни в нескольких списках сторонников Кирилла Александрийского, ни еретика Нестория. Впрочем, это уже более поздняя история. Когда позволяли обстоятельства, британцы появлялись на церковных соборах в Галлии – например, епископ Мансвет в 461 г. в Туре.

Здесь же стоит еще рассказать о св. Ниниане (Ниниа) Уитхорнском, просветителе Шотландии, «апостоле южных пиктов». Достоверных сведений о его жизни практически нет, поэтому и общепринятые даты жизни (360–462 гг.) весьма условны. Дело в том, что, по некоторым данным, христианская церковь в Шотландии, основание которой ему приписывается, существовала уже в конце IV в. В IV или V в. св. преподобная Киннера подвизалась в районе Гэллоуэя, причем считается, что опыт монашеской жизни она, сама будучи уроженкой Шотландии, получила и привезла на родину из Греции; скончалась мученически. К IV же веку иногда относят жизнь другой местной подвижницы, уроженки г. Колоссы в малоазийской Фригии, св. преподобной Тридуаны, привезшей со своими спутницами в Шотландию мощи ее небесного покровителя, св. апостола Андрея Первозванного (косой Андреевский крест доныне красуется на флаге страны). Есть легенда о том, как местный король Нектан влюбился в нее, она же, узнав, что больше всего он полюбил ее за красоту глаз, вырвала их. Вполне возможно, что это фольклорный сюжет, восходящий к истории одной александрийской монахини, о чем поведал блаженный Иоанн Мосх (550–610 гг.) в своем «Луге духовном»[118]. Ничего поразительного в существовании христианства в Шотландии в IV в. н. э. нет, просто, оговоримся еще раз, это ставит под сомнение даты жизни Ниниана – но не плоды его деятельности.

Уроженец Карлайла в Камбрии (северо-запад Англии), он был, как предполагают, царского рода. Беда Достопочтенный пишет: «Южные пикты, живущие по эту сторону гор, как говорят, давно уже оставили заблуждение идолопоклонства и приняли истинную веру через проповедь преподобнейшего и святейшего епископа Ниниа, родом из бриттов, который обучился в Риме истинной вере и ее таинствам. Его епископство знаменито храмом, посвященным святому Мартину, где покоятся тела и его, и многих других святых; ныне то место находится под властью англов (это Уитхорн. – Е.С.). Место это в Берницийской провинции в просторечии зовется Белым Домом, поскольку Ниниа выстроил там каменный храм непривычного бриттам обличья» («Церковная история народа англов», III, 4). Упоминаемый в тексте Мартин – это св. Мартин Турский, «молот ариан», почитаемый галльский святой; предполагают, что после обучения в Риме св. Ниниан посетил Галлию, где мог не только лично познакомиться со св. Мартином, но именно от него и принять посвящение в епископы. Впрочем, куда вероятнее, что в епископа его поставили уже в Риме, отсылая домой на проповедь. Остатки «белого храма», кстати, обнаружены археологами, его стены действительно некогда были выбелены, а камень с надписью середины V в. провозглашает его «убежищем». Считается, что после пиктов Ниниан начал обращение жителей Шетландских островов, а затем перебрался в Ирландию, где и умер. Это – один из предшественников св. Патрика, человека, который во многом изменит всю Европу. И не следует забывать о том, что просвещение Шотландии, Ирландии, и уже оттуда – Северной Европы, Галлии и Германии, где христианство в те темные годы практически было переварено язычеством, миссии, проникшие в Италию и позже до самого Киева и Новгорода, – это все плоды усилий именно бриттских миссионеров: Ниниана, Палладия и Патрика, и именно последний сумеет разжечь в ирландцах страсть к христианскому миссионерству, приведшему к таким результатам. Но это будет позже, пока же можно посмотреть, что о древнехристианской Шотландии поведает археология, согласно труду Д. Хардинга. На месте монастыря Св. Ниниана найдены импортная керамика и изделия из стекла, металлические предметы, эпиграфика. Раскопаны интересные погребения – очевидно помещение останков в выдолбленные большие стволы деревьев, обкладка могилы камнями или бревнами; некоторые захоронения, классифицируемые как «длинные цисты», группируются в правильном порядке и считаются не только влиянием культуры Римской Британии, но уже того – специфически христианскими (для этого региона, так гробницы-«цисты», выложенные изнутри камнями и каменными плитами и «подселяемые» к курганным захоронениям, известны, например, в доисторической Бретани). Монастырские стены высотой от 5 до 8 метров представляли собой гигантский плетень на лежачих брусьях и вкопанных кольях. Кладбища «длинных цист» V–VI вв. найдены в Кэтстэйне (у эдинбургского аэропорта), в Лонггнидри, в Торнибэнке и др., причем в последнем наряду с деревянными гробами найдены и кожаные. Есть и другие интересные находки той эпохи, но совсем уже более позднего времени, выходящего за рамки нашей работы, – резной «Камень Петра» из Уитхорна, остатки монастырских построек из камня (в которых часто используют резные римские камни из близлежащих фортов, например Бирренса) и дерева, и т. д.

Любовь кельтов к странничеству в раннехристианский период (а о ее теоретических основах будет подробно рассказано в 12-й главе) выразилась в паломничествах, причем весьма дальних, вплоть до Святой земли. И.Ф. Морошкин пишет: «Господствовавший у всех христиан в IV веке обычай путешествовать в Палестину, начавшийся со св. Елены и свидетельствовавший о сильно возбужденном религиозном чувстве тогдашнего христианского общества, был сильно развит и между британскими христианами IV века. Путеводитель из Бордо в Иерусалим, относящийся к 333 году, сохранил нам драгоценные известия о том, как в IV веке путешествовали из Британии в Иерусалим. При этом он передает нам замечательную черту, что пилигримы Испании, Британии и Галлии по преимуществу любили путешествовать в Иерусалим сухим путем, а не морем; через долину Дунайскую и Фракию они достигали Константинополя и из Константинополя шли в Малую Азию и Сирию. Посетив Палестину и Иерусалим, они любопытствовали видеть Египет, пустыни Фиваидские, Халкидонские и Нитрийские, эти центры и царства восточного монашества, возвращались домой с рассказами о чудесах подвижничества на Востоке и сами воспламенялись религиозным и аскетическим энтузиазмом».

Но есть еще один важный момент: так ли благостно и единодушно приняла Британия новую веру? Да нигде такого не было. Вообще есть основания полагать, что большая часть простонародья осталась некрещеной. А при «столкновении цивилизаций», а точнее, вер… О каких-то особых кровавых рецидивах вроде бы и не слышно, а уж двоеверие наверняка царило вовсю – термин предельно ясен; суть его сводится к старой присказке о бабке, которая ставила перед иконой св. Георгия, поражающего змия, две свечки: одну – Георгию, другую – соответственно змию, ибо не ведаешь, где окажешься. Ну а «академически» двоеверие – это сосуществование двух различных вер (что явствует из самого слова), причем угнетаемая мимикрирует под господствующую, а господствующая принимает на себя некоторые знаки угнетаемой, чтобы народу было легче перековаться. Кто-то видит в этом мудрость церкви, кто-то – практическое лицемерие. При этом обе стороны настолько увлекаются, что начинают относиться к процессу мимикрии весьма ответственно, переставая его считать именно таковым. Вот достаточно почитать Беду Достопочтенного, чтоб узреть еще существовавшие в 601 г. древние языческо-друидические ритуалы; речь идет об англах, но в Риме их от бриттов особо и не отличали, и И.Ф. Морошкин твердо уверен, что цитируемое Бедой послание – доказательство совмещения традиций христианского праздника с языческими обрядами:

«Когда посланцы (в Англию. – Е.С.) отбыли, блаженный отец Григорий отправил им вслед письмо, вновь показывающее его горячий интерес к спасению нашего народа. Вот что он писал: «Любимейшему сыну аббату Меллиту – Григорий, раб рабов Божьих. Со времени отбытия вашего и ваших спутников мы испытываем тревогу, поскольку не имеем сведений о том, как проходит ваше путешествие. Тем не менее, когда Бог Всемогущий приведет вас к нашему преподобнейшему брату епископу Августину, сообщите ему мое решение, принятое после долгих раздумий относительно народа англов. Я решил, что храмы идолов этого народа не должны быть разрушены. Уничтожив находящихся в них идолов, возьмите святую воду, и окропите эти капища, и воздвигните в них алтари, и поместите святые реликвии. Ибо если храмы выстроены прочно, весьма важно заместить в них служение идолам службой Истинному Богу. Когда эти люди увидят, что святилища их не разрушены, они изгонят заблуждения из своих сердец и с большей охотой придут в знакомые им места, чтобы признать Истинного Бога и молиться Ему. Также можно заменить каким-либо праздником присущий им обычай закладывать быков в жертву демонам. Так, в день освящения даров или в праздники святых мучеников, чьи реликвии помещены в храме, следует позволить им возводить вокруг храма шалаши из веток и праздновать там. Не давайте им приносить животных в жертву дьяволу, но пускай они сами употребляют их в пищу, благодаря Творца всех созданий за Его щедрые дары. Так через внешние радости им легче будет прийти к радостям внутренним; ведь невозможно в один миг лишить всего их неподатливые умы. Человек, намеревающийся взойти на вершину, карабкается по уступам, вместо того чтобы перепрыгивать через них. Так и Господь, явив себя израильтянам в Египте, повелел им служить Ему теми же жертвами, что до того они приносили дьяволу, и приказал им закладывать животных в жертву Ему. Уже с иными чувствами они откладывали часть жертвы и оставляли прочее, и хотя они закладывали тех же самых животных, но приносили их в жертву Истинному Богу, а не идолам, и, значит, это была уже иная жертва. Это вы и должны передать нашему брату, дабы он в своем положении рассудил, как лучше это сделать. Храни тебя Бог, любимейший сын. Дано в пятнадцатый день до августовских календ, в девятнадцатом году царствования государя нашего, благочестивейшего августа Маврикия Тиберия и в восемнадцатом году после консульства того же государя, в четвертый индиктион» («Церковная история народа англов», I, 30). И дубы по-прежнему были окружены ореолом святости и почитания – «(Колумбан-старший) основал в Ибернии славный монастырь, называемый на языке скоттов Дермах; имя это переводится как “поле дубов” и происходит от обилия дубов в том месте» («Церковная история народа англов», III, 4).

Итак, отдельно показав в этой и предшествующей главах такие важные аспекты истории Римской Британии, как ее романизацию и развитие в ней христианства, возвращаемся к дальнейшему хронологическому изложению ее истории.

Константин умер в 337 г., разделив империю меж своими сыновьями-Августами: средний, базилевс-арианин Констанций II (317–361 гг., правил с 337 г.) стал правителем Востока; младший, православный базилевс Констант I (320–350 гг., правил с 337 г.) – правителем Запада; был еще, разумеется, старший[119], Константин II (316–340 гг., правил с 337 г.), но мы потому не с него начали распределение владений, что он довольно быстро сошел с исторической сцены: ему достались было «в удел» Константинополь, Британия, Галлия и Испания, но он захотел большего, выдвинув претензии на Африку, которая тогда, с Римом вместе со всей Италией и Балканами, принадлежала младшему. Он захватил Италию, но вскоре был убит, и империя разделилась между оставшимися братьями более-менее поровну. Любви особой они друг ко другу вовсе не испытывали, что подстегивалось еще разностью вер (за преследование св. Афанасия младший вообще хотел пойти на старшего войной – по крайней мере, был предлог), и так продолжалось до 350 г., когда Констант был убит узурпатором Магненцием. Известно, однако, что до той поры Констант успел лично побывать в Британии. Причины, вызвавшие этот его визит посреди зимы 343 г., остались неизвестны, однако следует предположить, что они были важны – как правило, тогда навигация и в Средиземном море в зимнее время вообще прекращалась, что говорить о северных водах? Однако читаешь славословия современников (особенно Либания), и задумаешься: не из пустого ль хвастовства было затеяно это мероприятие?.. Юлий Фирмик Матерн (314–360 гг.) – уникальное сочетание астролога из Сиракуз и христианского фанатика – разглагольствует, обращаясь к императору (пер. с англ. Е.С.): «Ты победил твоих врагов; ты распространил свою власть, и, для того чтоб еще большая слава могла быть добавлена к твоим добродетелям, изменил порядок времен года и надсмеялся над ним, зимою поправ стопою вздымающиеся яростные волны Океана, дело, беспрецедентное в прошлом и [которое] никогда более не будет совершено в будущем. Под твоими веслами трепетали волны моря, все еще едва знакомого нам, и бритт трепетал перед лицом императора, [прибытия] которого не ожидал» («Об ошибочном религиозном заблуждении», 28, 6).

Не отстает и знаменитый оратор, антиохиец Либаний (314–393 гг.), учитель великого Иоанна Златоуста (пер. с англ. Е.С.): «Констант не стал сидеть на берегу в ожидании, когда придет весна и утихнут шторма Океана, но прямо посреди зимы со всеми ее облаками, холодом, волнением [воды], до крайности возмущенной погодой, он посадил на борт сто человек, как говорят, и пересек Океан – и тогда сразу все успокоилось. Тамошним городам он не послал предварительного предупреждения и никакого уведомления заранее о своем прибытии, видимо, желая произвести шумиху своими планами до завершения своего опасного приключения… Если б он рискнул отплыть на остров, охваченный восстанием, когда его обитатели взбунтовались, а власть сброшена, если б он был охвачен гневом, услышав такие новости, никто б не осмелился приписать это предприятие [исключительно] его амбициям. Более того, элемент принуждения, возникший бы от подобного восстания, лишил бы его большей части славы. А на самом деле в Британии все было стабильно» (Речь № 59, пп. 139 и 141). Так что зачем «царь-батюшка» такое учудил – загадка…

Впрочем, из иных свидетельств видно, что дела в Британии к середине IV в. были не блестящи, и в первую очередь – на южном, морском направлении. Знаменитый документ рубежа IV–V вв., Notitia dignitatum, т. е. «Список должностей», фиксирует новую должность, появившуюся в Британии, – «комит саксонского побережья». Р. Иглз как раз предполагает, что ее-то и учредил Констант во время своего визита 343 г. Аммиан Марцеллин фиксирует деятельность в Британии в конце 340-х гг. комита Грациана Старшего (отца будущего императора Валентиниана), Айрлэнд полагает, что он привел в Британию подкрепления – мобильные войска, comitatenses, на подкрепление британских легионов и лимитанов (воинов-земледельцев, расселявшихся на границах империи с целью ее охраны): «За свою телесную силу и искусность в борьбе на солдатский лад он стал многим известен и, пройдя звания протектора и трибуна, командовал в сане комита военными силами в Африке. Тут он был заподозрен в казнокрадстве и уволен со службы; много позднее в том же звании он командовал войском в Британии и, наконец, получив почетную отставку, вернулся на родину и жил там в полной тишине» («Римская история», XXX, 7, 3).

Согласно Notitia dignitatum, в распоряжении комита саксонского побережья в ранге «вир спектабилис» («высокородный муж», один из высших сенаторских титулов того времени) входили:

1. Препозит подразделения (нумера) Фортенсес в Отоне (Брэдвелл).

2. Препозит отряда тунгриканов в Дубре (Дувр).

3. Препозит подразделения (нумера) Турнаценсес в Леманисе (Лимпн).

4. Препозит далматской кавалерии в Бранодунуме (Бранкастер).

5. Препозит стаблезийской кавалерии в Гарианноненсес (Бург-Касл).

6. Трибун первой когорты бетазиев в Регулбиуме (Рекулвер).

7. Префект II легиона Августа в Рутупиях (Ричборо).

8. Препозит подразделения (нумера) Абульци в Андеритуме (Певенси).

9. Препозит подразделения (нумера) разведчиков в Портус Адурни (Портчестер).

В отличие от валов Адриана и Антонина, укрепления саксонского берега не были возведены одновременно и по одному определенному плану. Э. Клиари предлагает следующую типологию. Самые ранние – форты в Бранкастере и Рекалвере, построены по плану «игральной карты», с внутренними башнями, являя образец скорее раннего имперского архитектурного стиля подобных сооружений, нежели позднего. Форты Бург-Касла, Брэдвелла и, возможно, смытого морем Уолтона – переходных форм; у них закругленные углы и уже появляются внешние башни, в Бург-Касле выстроенные уже во время сооружения стен. Эти пять ранних фортов охраняли дельты рек и небольшие бухты. Архитектурная эволюция форта Ричборо уникальна: в I в. н. э. это был большой каменный монумент, возведенный в честь покорения Британии, в III в. его обнесли земляными укреплениями, «одетыми камнем» при узурпаторе Караузии. Так получился прямоугольный форт со внешними башнями, типичный для времен поздней империи. В таком же стиле в конце III в. были выстроены форты в Лимпне, Дувре и в Портчестере (последний – тоже Караузием). Форт Пивенси, возможно, чуть моложе. Все они фактически сконцентрированы для защиты Дуврских проливов. Возможно, тогда же были возведены форты на месте средневекового замка в Кэрисбруке на острове Уайт и в Биттерне, сторожевая башня у Лондиниума. На западном берегу тоже имелись позднеримские укрепления – в Кардиффе (позднее встроены в местный замок), Уэрри Уолл в Ланкастере, в Холихэде (в дополнение к прежним, что указывает на возросшую опасность со стороны моря).

Наряду со старым и уже архаичным делением на легионы и вспомогательные войска жизнь порождала новое подразделение армии. Верховным командующим пограничными войсками в Британии был «дукс Британорум», которому полагались весьма эффектные внешние знаки отличия, близкие к императорским. Кроме него и комита саксонского побережья, «Нотиция» упоминает комита Британии – самого главного из чинов островной администрации, еще следует добавить глав четырех (позже – пяти) британских провинций, и двух финансовых деятелей – контролера финансов диоцеза и его заместителя – препозита сокровищницы в Лондиниуме (налоги свозились в особые укрепленные казнохранилища в Гэткоме и Олчестере). Гарнизоны фортов и крепостей, или пограничные войска, все больше составлялись из лимитатов, которым плуг был столь же не чужд, как и меч. Другой разновидностью войск были легкие и мобильные войска комитов – комитатензес, на чью долю приходилось оказание помощи осажденным лимитатам, преследование и ликвидация прорвавшихся варварских отрядов, ответные рейды по вражеским тылам. В общем, это были полевые армии, служба в которых считалась более почетной и, соответственно, оплачивалась выше. Э. Клиари полагает, что всего в распоряжении властей на закате римской эпохи в Британии было порядка 12 000 воинов – вместо 53 000 при Альбине, например; но, исключая события 367 г. (т. е. «заговор варваров» с прорывом вала Адриана, см. ниже), этого для защиты диоцеза хватало. Две главные линии обороны острова в то время – вал Адриана и укрепления «Саксонского берега».

Перейдем теперь к дальнейшему изложению истории. Как было уже упомянуто, в 350 г. Констант пал жертвой заговора; его сплел некий придворный Марцеллин, но успехом воспользовался варвар Магненций, провозгласивший себя императором в Галлии – как говорится, пока умный думал, дурак речку перешел. Как и прежние галльские узурпаторы, он решил присоединить к себе Британию, по крайней мере, есть сведения Аммиана Марцеллина о репрессиях, которые император обрушил на сторонников узурпатора на острове (возможно, уже после подавления восстания, в 353 г.), – вряд ли этими действиями он возбудил к себе любовь бритто-римлян, тем более что их правитель покончил с собой – и не из-за вины, а от отчаяния: «(В толпе льстецов) выделялся нотарий Павел, испанец по происхождению; его гладкое лицо ничего не выражало, но он обладал удивительным умением выискивать тайные пути на погибель людям. Будучи послан в Британию, чтобы привезти оттуда некоторых военных людей, которые посмели принять участие в заговоре Магненция, будучи вынуждены к тому обстоятельствами, он свободно вышел за пределы своих полномочий, словно вздувшийся поток, подмыл благополучие многих и понесся, и за ним следовали разрушения и опустошения. Благородных людей он заключал в темницу, а иных из них заковывал в кандалы, насочинив множество преступлений, далеких от истины. Благодаря ему было совершено страшное злодеяние, наложившее на время Констанция пятно вечного позора. Управлявший за префектов теми провинциями Мартин[120] глубоко сокрушался о страданиях невинных людей и не раз умолял Павла пощадить ни в чем не повинных лиц; когда же его просьбы оказывались безуспешными, он угрожал, что сложит с себя свои полномочия, чтобы злобный сыщик, опасаясь хоть этого, перестал наконец подвергать очевидной опасности людей, настроенных самым мирным образом. Но Павел, видя в этом помеху своему служебному рвению, как большой художник в запутывании разных дел, откуда и дано было ему прозвище Катена (цепь), сумел распространить общие опасности и на самого викария, продолжавшего защищать подчиненных ему людей. Он стал настаивать на том, чтобы доставить в цепях в главную квартиру императора викария вместе с трибунами и многими другими лицами. Возмущенный этим и предчувствующий свою гибель викарий, выхватив кинжал, бросился на Павла; но поскольку слабость руки помешала ему ранить того насмерть, то он направил обнаженное лезвие в собственную грудь. Такой ужасной смертью окончил свою жизнь безупречный правитель, отважившийся облегчать тяжкие бедствия многих. После таких злодеяний обагренный кровью Павел вернулся к императорскому двору и привел с собою много людей, закованных в цепи, истомленных и отчаявшихся. К их прибытию расставили дыбы, и палач приготовил крюки и другие орудия пытки. Многие из них подверглись конфискации имущества, другие отправлены в ссылку, а некоторые были осуждены на смертную казнь» («Римская история», XIV, 5, 6–9).

Так был подавлен британский сепаратизм, а 28 сентября 351 г. меж Констанцием и Магненцием состоялась битва при Мурсе в Паннонии, где, по словам Евтропия, «Магненций был разбит… и едва спасся. В этой битве погибло огромное количество римлян (по Е.В. Федоровой – 54 000 человек. – Е.С.), которые, если были бы использованы во внешней войне, могли бы заслужить многие триумфы и обеспечить безопасность Римского государства… Магненций… побежденный во многих сражениях, покончил с собой у Лугдуна на 3-м году и 7-м месяце своего правления (353 г.). То же совершил и брат его, Децентий, который был послан к сенонам для обороны Галлии» («Краткая история от основания Рима», Х, 12, 1, 2). После победы Констанций справил триумф. Исходя из той же старой необходимости иметь помощника для управления столь огромной империей, он уже с 351 г. назначал себе цезарей; в 355 г. им стал его единственный родственник, Юлиан, будущий Отступник (331–363 гг., правил с 361 г.), которому он поручил защиту Галлии. Впрочем, злопыхатели утверждали, что император отправил туда его на верную смерть. Однако философ Юлиан показал себя еще и умелым воином, полководцем и администратором, так что не только уцелел, но и сумел решить ряд насущных задач, в т. ч. его деятельность была связана и с Британией, которая, учитывая постоянные войны и разорения на континенте, все более и более становилась имперской житницей.

В 359 г. Юлиан взялся на варваров, оккупировавших низовья Рейна и препятствовавших перевозке продовольствия в империю. Ряд античных авторов оставили следующие сведения об этой стороне его деятельности. Зосим пишет: «Когда пленные из сорока разграбленных городов были возвращены, цезарь не знал, что ему делать с ними, так как города были разрушены и земля не пахалась так долго, что вернувшиеся из плена сильно голодали от нехватки пищи, которую соседние города не могли им поставить, потому что сами подверглись варварскому набегу и лишились запасов. Дабы разрешить эту проблему, цезарь задумал следующее. От места, где Рейн впадает в Океан, в самой глубинной части Германии, до острова Британии расстояние составляло 900 стадиев. По берегам реки Юлиан срубил лес и построил 800 судов, превосходящих по размерам быстроходные галеры, которые перевозили из Британии на континент зерно. Благодаря небольшому расстоянию, непрерывно подвозя хлеб вверх по Рейну на речных судах, цезарь хорошо обеспечивал тех, кто возвратился в родные города, зерном для посева и пищей до получения своего урожая» («Новая история», III, 5, 1–2).

Аммиан Марцеллин добавляет: «Но прежде всего он считал необходимым занять, пока не началась война (с алеманнами. – Е.С.), давно разрушенные города, восстановить их стены и построить новые склады вместо сожженных, чтобы можно было разместить там запасы, которые обычно доставлялись из Британии. То и другое удалось ему осуществить, и к тому же быстрее, чем можно было ожидать» («Римская история», XVIII, 2, 3).

С несколько иной точки зрения события демонстрирует Евнапий (347–420 гг.) (пер. с англ. Е.С.): «Когда Юлиан завоевал вражескую территорию и хамавы попросили его пощадить их землю как дружескую, Юлиан согласился. Он приказал их царю приблизиться, и, когда он так поступил и Юлиан увидел его, стоящего на речном берегу, он сел в лодку, которую он довел до расстояния полета стрелы, и говорил с нее с варварами при помощи переводчика. Поскольку они готовы были исполнять его наказы, и Юлиан видел, что с его точки зрения мир был не только возможен, но и необходим, поскольку без помощи хамавов было невозможно перевезти зерно из Британии для римских гарнизонов, он по необходимости даровал им мир, затребовав заложников в подтверждение их дружеских намерений» (фрагменты, 12).

Либаний живописует (пер. с англ. Е.С.): «Он задумался о величайшем острове под солнцем, омываемом Океаном, и послал фининспекторов исследовать его расходы, которые теоретически предназначались для военных операций, на самом же деле являлись источником доходов для полководцев. Виновных в этом он приструнил, и вдобавок к этому осуществил еще одно, более великое благодеяние, особенно с точки зрения Галлии. Ранее зерно вывозилось с острова сначала в море, потом – по Рейну, но, поскольку затем варвары стали силой, с которой приходилось считаться, они заблокировали его перевозку, и грузовые суда, стоя на приколе у берега, постепенно гнили. Некоторые, впрочем, еще курсировали, но, поскольку им приходилось разгружаться в береговых портах, приходилось перевозить [оттуда] зерно в телегах по суше, а не по воде, что было весьма затратным делом. Юлиан, однако, возобновил прежнюю практику и считал весьма важным вернуть зерноперевозку к ее прежнему виду. Он быстро соорудил кораблей больше, чем прежде, и исследовал пути, чтоб можно было вновь открыть реку для транспортировки зерна» (Речь № 18, пп. 82–83).

Сам Юлиан лапидарен, в стиле Цезаря (пер. с англ. Е.С.): «После этого были второй и третий год кампании (358–359 гг. – Е.С.), все варвары были изгнаны из Галльской провинции, большая часть городов возвращены, весьма много кораблей приведены из Британии» (Письмо к афинянам).

В 360 г. пикты и скотты атаковали Римскую Британию; Аммиан Марцеллин пишет: «В год, когда Констанций принял консульство в десятый раз и Юлиан в третий, дикие племена скоттов и пиктов в Британии нарушили заключенный с ними мирный договор и, совершая набеги, стали опустошать пограничные местности. Ужас охватил провинции, истомленные целым рядом минувших бедствий. Цезарь, проводивший зиму в Паризиях, имел тогда много разнообразных забот и не решался идти сам на помощь за море – как сделал это некогда Констант, о чем я рассказывал в соответствующем месте (эта часть сочинения утрачена, но читатель уже знаком с этим вояжем из других, переведенных автором источников. – Е.С.), чтобы не оставить галльские провинции без правителя в то время, когда раздраженные алеманны все еще грозили войной. Он распорядился поэтому отправить туда Лупицина, состоявшего тогда магистром армии, чтобы тот уладил дело мирным путем или военной силой. То был человек боевой и опытный в военном деле; но он поднимал брови, словно рога, и выступал, как говорится, на трагическом котурне; преобладали ли в его характере корыстолюбие или жестокость, в этом долго сомневались. Двинув в путь легкие отряды, т. е. эрулов и батавов, а также два полка мезиаков, названный командир прибыл в Бононию[121], когда кончалась уже зима. Собрав корабли и посадив на них всех солдат, он дождался благоприятного ветра и пристал на противоположном берегу у Рутупий. Затем он направился в Лундиний, чтобы оттуда, составив план действий в соответствии с обстоятельствами, немедленно начать поход» («Римская история», XX, 1, 1–3).

О действиях этого мужа в Британии известий не сохранилось, а тем временем события разворачивались весьма стремительно: поскольку император, как и его прежде почившие братья, был совершеннейшим ничтожеством (о его всемогущем евнухе Евсевии придворные острили, что «Констанций II имеет у Евсевия большую силу»), в том же 360 г. войска провозгласили намного более дееспособного Юлиана Августом. Констанций двинул было на него войска, но заболел и умер – так Юлиан в 361 г. стал императором, прославившись безуспешной попыткой возродить язычество на государственном уровне. Лупицина вовремя обезвредили, о чем пишет Марцеллин: «Хотя Лупицин во время этих событий отсутствовал и все еще находился в Британии, но его боялись, как человека гордого и несговорчивого, допуская возможность, что, узнав за морем обо всем происшедшем, он может поднять знамя бунта. И вот был отправлен в Бононию[122] нотарий для строгого надзора за тем, чтобы никто не переправлялся через пролив в Британию. Благодаря этому запрету Лупицин вернулся в полном неведении обо всем случившемся и не мог вызвать никаких затруднений» («Римская история», XX, 9, 9). Также он упоминает в связи с Британией пару чиновников времен Юлиана: «Прежде всего они (Юлиан с сотоварищами. – Е.С.) приговорили к изгнанию в Британию Палладия, бывшего магистра оффиций, который только по подозрению обвинялся в том, что в бытность свою магистром оффиций при Цезаре Галле настраивал против него Констанция» («Римская история», XXII, 3, 3); «Спешное исполнение этого предприятия (восстановление Иерусалимского иудейского храма. – Е.С.) Юлиан поручил антиохийцу Алипию, который был до того вице-префектом Британии. Алипий усердно принялся за дело; правитель провинции (Палестины) оказывал ему содействие, но страшные клубы пламени, вырывавшиеся частыми вспышками близ фундамента, сделали это место недоступным для рабочих, так как их несколько раз обожгло. Так и прекратилось это начинание из-за упорного сопротивления стихии» («Римская история», XXIII, 1, 2–3). Позже, при Валенте, во время репрессий по процессу о колдовстве против этого императора, «в большую беду попал также и Алипий, бывший викарий Британии, человек кроткого нрава, вышедший уже в отставку, – и сюда протянула свои руки неправда. Вместе со своим сыном Гиероклом, богато одаренным юношей, он был обвинен в колдовстве. Обвинителем против него выступил только один человек низкого происхождения, некто Диоген. Его подвергли всяческим мучениям, чтобы добиться слов, угодных государю или, правильнее говоря, виновнику обвинения. Когда уже не оставалось на его теле живого места для пытки, он был сожжен живьем. А сам Алипий после конфискации имущества был сослан в изгнание. Счастливый случай спас его сына, которого уже вели на казнь, и возвратил отцу» («Римская история», XXIX, 1, 44).

В 363 г. Юлиан погиб на войне с парфянами, и с ним прервалась династия Константина; дела же в Британии шли своим чередом, все более катастрофическим: в 364 г., как пишет Аммиан Марцеллин, «по всему римскому миру, словно по боевому сигналу труб, поднялись самые свирепые народы и стали переходить ближайшие к ним границы. Галлию и Рэцию одновременно грабили алеманны, сарматы и квады – обе Паннонии; пикты, саксы, скотты и аттакотты терзали непрерывными бедствиями Британию; австорианы и другие племена мавров сильнее обычного тревожили Африку; Фракию грабили разбойнические шайки готов. Царь персидский пытался наложить свою руку на армян и прилагал все усилия к тому, чтобы опять подчинить эту страну своей власти» («Римская история», XXVI, 4, 5–6). В этом сообщении особо примечательно указание на совместное действие против Римской Британии северных горцев и саксонских пиратов.

Три года спустя все повторилось в еще более ужасающих масштабах, и здесь налицо не только содружество разнообразных варваров, но и ценные указания Марцеллина на наличие дезертиров; вместе с рабами они мародерствуют в сельской местности, но не в этом их главная вина: вступив в сговор с северянами, они пропускают их через укрепления вала Адриана!

«Выступив из Амбиан, (император) Валентиниан спешил в Тревиры. По дороге он получил тревожное известие, а именно, что Британия вследствие восстания варваров оказалась в крайней опасности, что Нектарид, комит морского побережья, убит, и дукс Фуллофавд попал во вражескую засаду. Эта весть повергла императора в большой ужас, и он послал Севера, бывшего тогда еще комитом доместиков, с поручением поправить дело, если судьба представит желанный к тому случай. Вскоре, однако, Север был отозван назад, и в те места отправился Иовин; он спешно послал вперед Провертвида, а сам был озабочен тем, чтобы набрать сильную армию, как того требовало трудное положение дел. Наконец, поскольку с острова непрерывно поступали тревожные известия, приказано было отправиться туда Феодосию, известному своими боевыми подвигами. Собрав храброе войско из легионов и когорт (оценивается примерно в 2000 воинов. – Е.С.), он отправился туда, и ему предшествовали блестящие надежды» («Римская история», XXVII, 8, 1–3).

Прервем ненадолго изложение античного историка, чтобы дать характеристику новому усмирителю Британии. Естественно, трудно было найти более подходящую кандидатуру. На общем кровавом фоне заката империи комит Феодосий выделялся как редкостный мясник. Позже, в 373 г., его в звании магистра, полученном за усмирение Британии, пошлют на усмирение восставшей Северной Африки, где он «прославится» повальным отсечением рук и сожжением заживо, о чем постоянно упоминает Марцеллин; не соблюдая никаких заключаемых им договоров и предоставляемых гарантий, он избивал варваров, «как скотину». Впрочем, африканская земля, которую он напитал кровью, впила своими алчными иссохшими устами и его собственную кровь: в последовавшей за смертью Валентиниана в ноябре 375 г. подковерной борьбе от него как вероятного претендента на престол очень быстро избавились: он был арестован, препровожден в Карфаген, где и казнен в начале 376 года. Его сын и тезка, будущий император, сопровождал отца в британском походе и вообще явно пошел в него, на его счету – не меньшее море крови, одна бойня мирного населения в Фессалониках – это от 7000 до 15 000 жертв, не говоря о казненных жрецах Афины Линдосской на Родосе и прочих многочисленных язычниках и еретиках. Но возвращаем слово Аммиану Марцеллину:

«В то время пикты, делившиеся на два племени, дикалидонов и вертурионов, а также весьма воинственный народ аттакотты и скотты, бродили повсюду и производили грабежи, а в приморских областях Галлии франки и соседние с ними саксы там, куда только могли прорваться с суши или с моря, производили грабежи и пожары, забирали людей в плен, убивали и все опустошали. Чтобы положить конец этим бедствиям, если поможет счастливая судьба, направился в эти крайние области земного круга хороший полководец и прибыл в Бононию, где галльский берег отделен от Британии узким проливом. Море в том месте то вздымается страшными валами, то выравнивается как широкое поле, открывая безопасный путь мореходам. Осторожно переправился он через пролив и прибыл в спокойную гавань противоположного берега Рутупии. Когда следом за ним подошли батавы, герулы, иовии и викторы, легионы, дышавшие уверенностью в своих силах, он выступил вперед и направился к старому городу Лундинию, который позднее получил имя Августы. По дороге он разделил свою армию на много отрядов и напал на грабительские шайки врагов, отягченные поклажей.

Быстро справившись с теми, которые вели связанных людей и гнали скот, он отнял добычу, достояние несчастного податного населения, и возвратил собственникам, за исключением небольшой части, предоставленной измученным солдатам. С триумфом он вступил в город, угнетаемый дотоле тяжкими бедствиями, но теперь воспрянувший в надежде на спасение более скорое, чем можно было ожидать. Удача придала ему бодрость для больших начинаний. Вырабатывая безопасный план действий, он оставался в нерешительности, так как показания пленных и перебежчиков убеждали его, что нельзя справиться с рассеянными на широком пространстве племенами, и притом совершенно дикими, иначе как неожиданными нападениями при помощи разных хитрых уловок. Наконец он издал приказ, которым звал под знамена дезертиров, обещая им безнаказанность, и многих других солдат, которые разбежались в разные стороны, пользуясь отпусками. По этому вызову вернулись очень многие; но, несмотря на это ободрение, его тревожили тяжелые заботы, и он попросил прислать к нему Цивилиса для управления Британией в звании префекта – человек то был жестокий, но твердо державшийся правды и справедливости, а также Дульциция, полководца, прославившегося отличным знанием военного дела» («Римская история», XXVII, 8, 5—10).

К этому периоду деятельности Феодосия С. Айрлэнд относит ряд античных источников, повествующих о военно-морской деятельности комита. Вот они (пер. с англ. Е.С.):

«И чтобы еще больше воспламенить тебя (императора Гонория, внука комита Феодосия. – Е.С.) пламенем любви к битве, он припомнит деяния твоего деда, перед которым трепетали берега иссушенной солнцем Ливии и Туле, [находящейся] за пределами досягаемости кораблей. Это он одолел ловких мавров и ловкоименных пиктов; он преследовал скоттов своим далекоразящим мечом, он расплескал гиперборейские волны своими веслами» (Клавдиан, панегирик на третье консульство Гонория, 51—6).

«Отсюда (из Испании) происходит твой дед, которого, торжествующего после своих северных побед, Африка увенчала лаврами, отвоеванными у массилов. Это он обустраивал лагерь среди морозов Каледонии, он ходил в броне в летнюю жару в Ливии, источник ужаса для мавров, завоеватель Британского побережья, равно опустошивший Север и Юг. Какая выгода (бриттам) от вечной суровости и холода их климата, или от не помещенных на карты морей? Оркнейские острова напоены [кровью от] бойни саксов, Туле потеплела от пиктской крови, и ледяная Ирландия оплакала груды мертвых скоттов» (Клавдиан, панегирик на четвертое консульство Гонория, 24–33).

«Припомнить ли мне, как Британия была опущена на колени битвами на суше? В этом случае саксы, обессиленные в морских схватках, также приходят на ум. Говорить ли мне о скоттах, загнанных обратно в их болота?» (Пакат, панегирик Феодосию, 5, 2).

Теперь снова обращаемся к Марцеллину: «Феодосий, именитый полководец, бодро начал поход из Августы, называвшейся прежде Лундиний, с отлично сформированной армией и оказал великую помощь угнетенным британцам. Повсюду он занимал удобные для засад места, опережая варваров, и не отдавал никакого приказания простому солдату исполнить что-либо, чего бы сам не начал со своей бодрой энергией. Таким образом, исполняя сам обязанности дельного солдата и отличного полководца, он разбил и изгнал разные племена, которые нагло нападали на римские области, сознавая свою безнаказанность. Он восстановил города и крепости, которые пострадали от многочисленных бедствий, и обеспечил им безопасность на продолжительное время в будущем. Пока он так действовал, случилось одно ужасное событие, которое могло бы привести к великим опасностям, если бы не было остановлено в самом начале.

Некто Валентин, брат жены Максимина, того ужасного викария, а позднее префекта, человек, способный на высокие замыслы, проживавший в Валерии, области Паннонии, был сослан за тяжкое преступление в Британию. Не вынося покоя, этот зловредный зверь стал замышлять восстание и питал гнев на Феодосия, понимая, что только он может подавить его преступные замыслы. Он выискивал тайком и открыто всякие способы для достижения своей цели: дерзкие замыслы его крепли и усиливались, и он начал агитировать среди сосланных и солдат, побуждая их к бунту обещанием наград в размерах, которые ему позволяли обстоятельства. Замысел уже близился к осуществлению. Но Феодосий вовремя получил сведения от своих агентов и со свойственной ему быстротой действий и твердой решимостью покарать ставшее ему известным злодеяние переслал Валентина с несколькими ближайшими соучастниками вождю Дульцицию для совершения над ними смертной казни. Его военная проницательность, которой он выделялся среди всех своих современников, побудила его, в предвидении будущего, запретить производство следствия о заговорщиках, чтобы не возбудить паники и не оживить только что успокоившихся тревог в британских провинциях.

Ликвидировав всякую опасность, он занялся проведением разных необходимых мероприятий. Всем было известно, что счастье не изменяло никаким его предприятиям, и он стал восстанавливать города и укрепления, как я сказал, обеспечивать границы стражей сторожевыми постами. Всем этим он настолько привел к прежнему виду провинцию, чуть не захваченную варварами, что по его докладу она получила законного правителя и по решению императора, который как бы справил триумф, называлась впоследствии Валенцией (речь идет об образовании пятой отдельной провинции в добавление к 4 уже существующим; далее в тексте – большая лакуна. – Е.С.).

…Ареаны, класс служащих, установленный с давних пор, о которых я кое-что рассказал в повествовании о Константе, стали мало-помалу позволять себе разные злоупотребления, и Феодосий устранил их с их постов. Они были изобличены в том, что, поддавшись соблазну полученной и обещанной им добычи, не раз сообщали варварам, что происходит у нас. Обязанности их состояли в том, чтобы совершать поездки в разных направлениях и сообщать нашим военачальникам о передвижениях соседних племен. После того как Феодосий столь блистательно завершил эти дела, как и те, о которых я говорил выше, он был отозван ко двору. Провинции он оставил в блестящем состоянии, и его прославляли за многие спасительные победы, как Фурия Камилла или Папирия Курсора. Всеобщее к нему расположение выразилось в проводах до самого пролива. Переправившись при легком ветре через море, он прибыл на главную квартиру императора, был принят с радостью и похвалами и назначен преемником Валента Иовина, состоявшего магистром конницы» («Римская история», XXVIII, 3, 1–4, 8–9).

Считается, что Феодосий воздвиг ряд сторожевых башен на побережье Йоркшира[123] от Файли до Хантклиффа через Скарборо, Рэйвенскар и Голдсборо, от одной из которых – из Рэйвенскара – до нас дошла полуграмотная надпись (пер. с англ. Е.С.): «Юстиниан, командир. Виндициан мастер (магистр? – в оригинале маловразумительное «masbier». – Е.С.) построил эту башню и форт от уровня земли». Эти башни сооружались на насыпях таким образом, чтоб они могли передавать видимые световые и дымовые сигналы не только друг другу, но и, что гораздо важнее, военной базе в Малтоне и легиону в Эборакум. Расстояние меж башнями составляло 51,8—66,6 км. Раскопки в Голдсборо показали, что башню защищала стена длиной в 30,5 м и толщиной 1,22 м, с одними воротами, в 9 м от укрепления был выкопан V-образный ров. В каждом углу укрепления располагалась круглая башня с баллистой. Найденные при работах останки римских воинов свидетельствуют, что башня была взята штурмом. Предполагается, что Феодосий мог предпринять последнюю починку вала Адриана, эпиграфика рассказывает о том, что вал чинили «всем миром» – дуротриги из Илчестера, думноны из Корнуолла, Тоссодион из Верудамиума, некто Виндоморук… Причем, как и во времена Адриана, каждый «подрядчик» отвечал за конкретный участок.

Был вновь занят ряд оставленных прежде фортов (например, Каэрнарвон в Северном Уэльсе, контролировавший местную добычу меди), большое внимание уделялось портам и военно-морским базам (например, упоминается судоремонтная в Бристольском канале – видимо, на мозаике в храме Нодонта, см. ранее), откуда, по меткому выражению Ричмонда, рука римлян еще могла разить.

Феодосий же способствовал еще большей варваризации местных гарнизонов, приведя отряды германцев, разрешив нести военную службу федератам[124] и активно привлекая к пограничной службе местное население. А что было делать, если северяне, можно сказать, проходили «насквозь» Британию сверху донизу, нередко появляясь в окрестностях Лондиниума? Кстати говоря, в IV в. этот город вполне уже можно было считать истинной столицей Римской Британии: самый большой (площадью в 235 акров уже во II в., он являлся крупнейшим «римским» городом по другую сторону Альп), самый мощно укрепленный, самый богатый; тогда там размещалось казначейство всего Британского диоцеза и резиденция гражданского правителя, главенствовавшего над руководителями 4 (позже 5) провинций.

Еще от Марцеллина дошли несколько интересных свидетельств о деятельности императора Валентиниана I (321–375 гг., правил с 364 г.) касательно Британии – например, о том, как в 372 г. он перевел в Британию германского предводителя, и заодно дает положительную характеристику варварскому подразделению в составе римских войск на острове: «Предав огню земли врага до пятнадцатого милевого столба, император, огорченный, вернулся в Тревиры (германский Трир. – Е.С.). Там он, как лев, от которого убежали олень или коза, скрежетал зубами и, пользуясь тем, что паника рассеяла варваров, поставил вместо Макриана царем буцинобантов, алеманнского племени, сидевшего напротив Могонциака, Фраомария. Вскоре, однако, поскольку недавний набег совершенно опустошил эту область, он перевел его в Британию и назначил в должности трибуна командиром алеманнского легиона, который в ту пору отличался многочисленностью и силами» («Римская история», XXIX, 4, 7). Еще о нем же: «Он имел дело с саксами. Этот народ дошел до безумной дерзости и беспрепятственно совершал неожиданные набеги во всех направлениях. Когда однажды саксы после похода в пограничные области возвращались назад, обогащенные награбленной добычей, он уничтожил их коварным, но успешным образом, отняв у грабителей их добычу. Точно так же британцам, которые не были в состоянии отбивать шайки одолевавших их врагов и теряли всякую надежду на лучшее будущее, он вернул свободу и спокойствие, не позволив почти никому из грабителей вернуться восвояси. С равным успехом он подавил бунт паннонца Валентина. Находясь в ссылке (в Британии), он пытался возмутить общественный покой в тех областях; но дело было потушено, прежде чем успело разгореться… К провинциалам он проявлял большую внимательность и повсюду облегчал бремя податей, своевременно воздвигал укрепления на границах государства, чрезвычайно строго держал военную дисциплину; грешил он только тем, что даже незначительные проступки солдат не оставлял без наказания, а преступлениям высших чинов давал простор разрастаться дальше и дальше, оставаясь иной раз совершенно глух к подаваемым против них жалобам. Здесь был источник беспорядков в Британии, бедствий в Африке, опустошения Иллирика» («Римская история», XXХ, 7, 8—10; 9, 1).

Остается сожалеть, как и в случае со многими историками Античности, что от труда Марцеллина доныне дошла только очень малая часть, ведь он свою «Римскую историю» рассматривал как продолжение сочинений Тацита и отличался не меньшим вниманием к деталям и подробностью изложения. Вместе с его утерянными книгами пропали и уникальные сведения о Римской Британии…

По смерти Валентиниана I империей в разных комбинациях правили его сыновья и брат – всех их постиг насильственный конец; Западом правил Грациан (359–383 гг., правил с 375 г.), и в 383 г. при нем в Британии разразилось восстание Магна Максима, человека, годом ранее, по выражению одной из ранних хроник (пер. с англ. Е.С.), «наголову разбившего пиктов и скоттов, совершавших набеги». Он провозгласил себя императором (М. Адамс указывает, что он – племянник комита Феодосия, вместе с ним участвовавший в походе 368 г.). Поскольку Грациан пребывал в Паризии, в Галлии, узурпатор переправился с войском на континент, где его радостно приветствовали восставшие войска Грациана, убившие своего императора. Более поздняя «Англосаксонская хроника» считает его местным уроженцем, относя восстание к 381 г., и описывает произошедшее следующим образом (пер. с англ. Е.С.): «Лето Господне 381. В этот год Максим император овладел империей; рожден он был в Британии, оттуда переправился в Галлию. И там он убил императора Грациана и изгнал из страны его брата по имени Валентиниан (II (371–392 гг., правил с 375 г.), соправитель Грациана. – Е.С.). И Валентиниан позднее собрал войско и убил Максима, и овладел империей. В те дни ересь Пелагия овладела миром» (важное замечание; поскольку Пелагий был британцем и наделал своей доктриной много шума в христианском мире, отдельный разговор о нем будет позднее).

Павел Орозий (380–420 гг.) предлагает иной взгляд на события, обрисовывая мятеж в Британии как инициативу собственно, войск (пер. с англ. Е.С.): «Максим, человек, решительный в действии, прямой и вполне достойный императорских почестей, если б он не нарушил свою клятву верности и не узурпировал власть – а так, он был провозглашен войсками в Британии императором почти что против его воли. Затем он переправился в Галлию. Там он предательски окружил и убил императора Грациана, который пришел в ужас от этого внезапного нападения и собирался бежать в Италию» («Против язычников», VII, 34, 9—10). И в этом его поддерживает Зосим, рассказывая о том, как Грациан принял в состав войска аланских дезертиров, предоставив им большое вознаграждение и важные должности, чем вызвал большое возмущение среди прочих войск – особенно в Британии; также он сообщает интересные сведения о предшествующей деятельности Максима в Британии: «Нестерпимые беды осаждали Грациана. Доверившись придворным, погрязшим во взяточничестве, он дал убежище аланским дезертирам, зачислил их в свою армию и щедро одарил их. Император действительно полагал, что только им стоит поручать самые важные задания, и пренебрегал остальными солдатами. В солдатах это породило ненависть к императору, которая, тлея и разгораясь, подстрекала их, особенно населяющих Британские острова и самых упрямых и жестоких, к мятежу. В этом их поддерживал Максим, испанец, участвовавший в британской кампании вместе с Феодосием (сыном кровавого усмирителя Британии и Африки, тогда – императором Востока, затем – всей империи (347–395 гг., правил с 379 г. как соправитель Грациана, с 394 г. – единолично. – Е.С.). Он был раздражен тем, что Феодосия посчитали достойным верховной власти, в то время как ему ее не досталось, что заставило его возбуждать в войсках ненависть к императору. Солдаты с готовностью подняли мятеж и провозгласили Максима императором [383 г.], вручив ему пурпур и корону, переплыв затем океан и бросив якоря у устья Рейна. Хотя войска в Германии восприняли это известие с радостью, Грациан приготовился к сражению, так как большая часть армии была еще на его стороне. Однако когда войска встретились, битва длилась всего около пяти дней, пока Грациан не увидел, что мавретанская конница предала его и признала Максима императором, и что остальные войска постепенно делают то же самое. В отчаянии Грациан бежал в Альпы с тремястами конных воинов. Обнаружив, что его воины фактически безоружны, он двинулся дальше в Рецию, Норик, Паннонию и Верхнюю Мёзию. Максим не оставил это без внимания, но послал в погоню Андрагафия, магистра всадников, своего сторонника, родом из района Понта, дав ему лучших коней. Андрагафий недолго преследовал императора и взял его в плен при попытке пересечь мост у Сингидуна. Смерть Грациана [25 августа] значительно укрепила власть Максима» («Новая история», IV, 35, 2–6).

Феодосий счел за благо признать узурпатора императором, но втихаря готовился к войне; впрочем, Максим тоже был не лыком шит и для вида примирился с Валентинианом (383 г.), опасаясь нападения Феодосия. Военные приготовления и дипломатические баталии продолжались до 387 г., когда Максим сам отправился навстречу своей судьбе. Существование Валентиниана II фактически по-прежнему громогласно объявляло всему миру, что он, Максим – узурпатор. Поэтому в итоге он отправился с войском в Италию, чтоб утвердиться в Риме как август Запада. В числе его воинов были, разумеется, и романо-бритты, как пишет Созомен (400–450 гг.): «Максим, собрав огромное войско из британцев, соседних галлов, кельтов и сопредельных им народов, пошел в Италию – под тем предлогом, чтобы не допустить никаких нововведений в отеческой вере и церковном чиноначалии, в самом же деле для того, чтобы отдалить от себя славу тирана, так как, домогаясь царства, он всячески старался, нельзя ли ему каким-нибудь образом показать вид, будто присваивает себе Римскую империю законно, а не силою» («Церковная история», 7, 13). Перепуганный Валентиниан бежал под защиту Феодосия в Фессалоники, тот выступил против Максима и разбил его при Аквилее (388 г.); узурпатор погиб, хотя память о нем сохранили не только античные писатели, но и валлийские легенды, которые помнят его как Максена Вледига (более того, он – самый первый из «кандидатов» на роль исторического прототипа короля Артура). Очевидно, XX легион, выведенный им из Британии, был вырублен полностью, т. к. более в списках не значится – впрочем, он мог быть расформирован как опозоривший себя оказанием помощи мятежнику. Е.Е. Барсук предполагает, что Максимом также были выведены силы из фортов Уэльса и с вала Адриана. Геральд Камбрийский вообще отмечал, что Магн Максим увел с острова лучших воинов, чем и объяснял последующую слабость романо-бриттов перед лицом варваров.

Британец Гильда Премудрый описывает, к чему привел вывод Максимом британских войск в Европу, из которой они не вернулись, усеяв костями поля Италии: «Пока росли чащи тиранов и почти что уже прорастали в огромный лес, остров, сохранивший имя римское, но не кровь и закон, вместо того чтобы отбросить семя своей горчайшей посадки, послал в Галлию Максима “впереди толпы многолюдной” сообщников, украсив его даже знаками императорского достоинства, которые он носил не прилично и не законным образом, но по тираническому обычаю и подучив бунтующее войско. Он, присоединив сначала хитростью, нежели добродетелью, к своему преступному царству некоторые пограничные районы или провинции против римского закона сетями клятвопреступления и лжи и поставив одно крыло в Испании, другое в Италии, и установив престол своей нечестивейшей империи в Тревах, был охвачен такой маниакальной ненавистью к [своим] господам, что двух законных императоров лишил: одного – Рима (Валентиниана. – Е.С.), а другого – и его благочестивейшей жизни (Грациана. – Е.С.). И, оградившись не стеною, а смертельной наглостью, у города Аквилеи потерял свою злосчастную голову, которая лишила трона славных глав всего мира. После чего Британия, лишившись всех вооруженных сил, военных гарнизонов, правителей, пусть и свирепых, и могучего юношества, каковое, пойдя по следам вышеупомянутого тирана, никогда не вернулось домой, и не ведавшая почти ничего о военном искусстве, сначала от двух заморских племен, ужасно свирепых, – приходивших скоттов с запада, пиктов с севера, – много лет была в беспамятстве и стенала. Из-за этих вражды и ужаснейшего угнетения она послала послов в Рим с письмом, слезными жалобами прося военной силы для отмщения за себя, клянясь подчиняться римскому владычеству всей душою, если только врагов отгонят подальше. Как только это было решено, не помня о прошлом зле, легион, достойно снабженный оружием, прибыл на родину через океан на барках и, вступив в бой с жестокими врагами и повергнув огромное множество из них, изгнал их всех из границ и освободил порабощенных столь жестокой мукой граждан от угрозы рабства. И [легион] приказал им построить между двумя морями через остров стену, которая могла бы служить для удерживания полчищ врагов и внушения им ужаса, а гражданам была бы защитой. Каковая тупым народом в отсутствии начальника была построена не столько из камней, сколько из дерна, и никакой пользы от нее не было» («О погибели Британии», 13–14).

Археология свидетельствует о повсеместном упадке, разорении и прерывании связей с далекой метрополией во второй половине IV в.: примерно 70 процентов обитателей вилл бросают свое роскошное жилье и перемещаются под защиту городских стен, римские монеты того времени начинают встречаться на раскопах вилл крайне редко, чтобы совсем исчезнуть в 410-е гг.

Косвенно о всеобщей панике свидетельствует спешное укрепление Лондиниума: найденные при раскопках монеты под выстроенной в то время новой стеной датируют начало ее сооружения 388–392 гг. Тогда весьма серьезной перестройке подверглись укрепления, выходящие на Темзу (у Лэнторнской башни): в 4 метрах к северу от старой стены была возведена массивная новая, шириной в 3,20 м, после чего старая была снесена. На расстоянии 14,50 м к западу от стены, смотрящей на сушу, она круто сворачивала на юг (под углом в 105 градусов), чтобы соединиться с более старой стеной. Таким образом, город надежно прикрывался от возможности атаки с реки.

Но это – с одной стороны, а с другой – многие форты и укрепления Британии оставляются воинами, особенно в 395–396 гг., когда по смерти Феодосия I единая империя окончательно была разделена меж его молодыми бесталанными сыновьями на Восточную (Византию) и Западную. Тогда опекун западного императора Гонория (384–423 гг., правил с 395 г.) вандал Стилихон (358–408 гг.) уделил Британии особое внимание. Отлично понимая, что он не в силах оборонять ее всю, он предпринял новый отвод войск с очередных рубежей, оставив форты в Валенции, на валу Адриана, в Ланкастере, Рибчестере, Бэйнбридже (т. к. они не упоминаются в росписи «Нотиции дигнитатум»); вместе с тем оставшиеся твердыни укрепляются, свидетельства чему – вновь Лондиниум. Довершение реконструкции его укреплений, о котором только что было упомянуто выше, связывается именно с деятельностью Стилихона и указом нового императора (396 г.) насчет того, что местным властям предписано использовать материалы из стоящих без использования языческих храмов и прочих общественных строений для починки укреплений. И лондонские стены того периода, выходящие на реку, являют прекрасный пример именно такого, массового использования бывших прежде в употреблении стройматериалов, которые римляне называли spolia. То же видно в двух бастионах, пристроенных к восточной «сухопутной» стене.

Меры Стилихона благоприятно отразились на обстановке в Британии – по крайней мере, такую превратную картину (т. к. Иглз пишет о кровавом прорыве вала Адриана пиктами и оставлении его римлянами в 400 г.) создает «придворный автор» Клавдиан, персонифицируя победы на суше и на море в таких словах и образах (пер. с англ. Е.С.): «Тогда Рома (богиня – персонификация Рима. – Е.С.) заговорила так: «Свежие факты вопиют, насколько велика теперь моя власть, когда ты (Гонорий) стал императором. С покорением саксов море стало более спокойным, Британия в безопасности, раз пикты сломлены» (398 г., «Против Евтропия», I, 391—3). «Затем заговорила Британия, облаченная в шкуру какого-то каледонского зверя, с татуированными щеками, а ее мантия цвета синего моря тянулась за ее стопами, как волна Океана: “Я тоже, когда была уже при смерти от рук соседних племен, нашла защиту в Стилихоне, когда скотты восстали по всей Ирландии[125], а море пенилось под вражескими веслами. Благодаря его заботам мне уже не надо бояться метательных снарядов скоттов, трепетать перед пиктами и не высматривать по своим берегам саксов, готовых приплыть при каждом попутном ветре”» («На консульство Стилихона», II, 247—55 (начало 400 г.). С. Айрлэнд полагает, что с этими победами можно ассоциировать следующий пассаж из сочинения Гильды:

«Когда легион вернулся домой с большим триумфом и радостью[126], эти прежние волки-враги (словно какие-то амброны), взбешенные от ужасного голода, “с пересохшими глотками”, врывающиеся в овчарню в отсутствие пастыря, прорывают границу, влекомые лопастями весел, руками гребцов и парусами, изогнутыми ветром, и нападают на всех, и что встречают в пути, словно созревшие хлеба, сжигают, топчут, уничтожают. И опять посылаются жалостные посланники с разорванными, как говорится, одеждами и посыпанными песком головами, требуя от римлян помощи, словно робкие крошки, забивающиеся под надежнейшие крылья отцов, чтобы уж совсем не уничтожилось бедное Отечество, а также имя римлян, которое звенело в их ушах одними словами и, опозоренное бранью иноземных племен, теряло цену. На что они, насколько это было вообще возможно человеческой природе, были подвигнуты историей таковой трагедии. И полетело, словно орлов войско на эту землю, ускоряя бег моряков в море, сперва неожиданно вонзают тогда в загривки врагов страшные острия когтей и свершают резню их, которую следует уподобить падению листьев в определенное время, как если горный поток, вздуваясь от бурь частыми ручейками и выходя из берегов звучным движением и взбороздив сзади и спереди поля, воздвигая, как говорят, волны до туч, и когда стекаются они, то зеницы вежд, пречасто мигая ресницами, ослепляются сочетающимися очертаниями катящихся трещин, чудесно пенясь, и одною волной «одолел на пути стоящие дамбы». И так войска противника от выдающихся помощников, как только могли вырваться, чрезвычайно поспешно убежали за моря, так как жадно ежегодную добычу безо всякого препятствия за морями нагромождали» («О погибели Британии», 16–18).

Прежде, чем перейти к описанию ухода из Британии римских войск, который вовсе не был одномоментным и разительно отличается от хрестоматийного утверждения, что «войска были выведены из Британии для защиты Рима» (для затравки спросим читателя: а как ему/ей глянется тезис о том, что романо-британские войска отправились не на защиту, а на захват центральной власти)[127], кратко поведаем о британском богослове Пелагии (360–420 гг.), ославленном еретиком; если он может показаться сравнительно малоизвестным, достаточно вспомнить имя того, кто боролся с ним, – это сам отец всего западного богословия, блаженный Августин Аврелий, епископ Гиппона Африканского (354–430 гг.), да не один, а вместе с учениками, Павлом Орозием и Марием Меркатором; также против Пелагия выступил Блаженный Иероним Стридонский (345–420 гг.), создатель знаменитого перевода Библии на латынь – «Вульгаты». Согласитесь, неизвестный доселе Пелагий как-то сразу вырос в ваших глазах? Кстати, его британское имя – Морган (оно означает «гений моря» (Mör-gan), а греческое Пелагий – практически то же, «морской»).

Как было сказано ранее, «Англосаксонская хроника» датирует начало распространения его учения 381 г. Не исключено, что дата не совсем верная, но хотя бы примерно показывает, к какому времени следует приурочить его выступление на историческую сцену (Проспер Тирон Аквитанский датирует обнародование доктрины Пелагием 413 г., однако и эта дата сомнительна, исходя из того, что собеседование с Блаженным Августином датируется 411 г, не говоря уж о том, что иногда, совершенно неверно и, по крайней мере, необоснованно, датой смерти Пелагия указывают 410 г., а не 420 г.). Беда пишет о 394 г.: «В год от воплощения Господа 394-й Аркадий, сын Феодосия, стал сорок третьим императором после Августа совместно со своим братом Гонорием и правил тринадцать лет. В то время бритт Пелагий распространил повсюду яд своей ереси, отрицавшей небесную благодать. Ему помогал Юлиан из Кампании, снедаемый желанием вернуть себе утерянное епископство. Святой Августин и прочие истинно верующие отцы опровергли их множеством цитат из Отцов Церкви, но не смогли смирить их безрассудство; что еще хуже, безумие, которое могло быть излечено обращением к истине, только сильнее разожглось обидой и чувством противоречия. Ритор Проспер (Аквитанский. – Е.С.) хорошо сказал об этом в героических стихах:

М. Адамс тоже склоняется к более ранней дате, предполагая, что Пелагий прибыл в Рим около 375 г., а уже в 396 г. епископ Руана Виктриций прибыл в Британию, чтобы положить конец спорам средь местных епископов – не исключено, что по поводу идей Пелагия. Так что есть все основания датировать пелагианство последней четвертью IV в. В чем же его суть? В Риме благочестивый бритт был поражен распущенностью нравов как мирян, так и священнослужителей, причем обычным делом была ссылка на немощь человеческую из-за наследия «первородного греха». Суть этой богословской теории, принятой официально, в том, что в Адаме и Еве, нарушивших заповедь о вкушении запретного плода от древа Познания Добра и Зла, метафорически пред Богом согрешило все человечество. Следовательно, все их потомки, включая нас с вами, и даже все еще не родившиеся, несут на себе последствия всех провозглашенных Богом кар – «Жене сказал: умножая умножу скорбь твою в беременности твоей; в болезни будешь рождать детей; и к мужу твоему влечение твое, и он будет господствовать над тобою. Адаму же сказал: за то, что ты послушал голоса жены твоей и ел от дерева, о котором Я заповедал тебе, сказав: “не ешь от него”, проклята земля за тебя; со скорбью будешь питаться от нее во все дни жизни твоей; терние и волчцы произрастит она тебе; и будешь питаться полевою травою; в поте лица твоего будешь есть хлеб, доколе не возвратишься в землю, из которой ты взят, ибо прах ты и в прах возвратишься» (Быт. 3: 16–19). То есть в числе этих последствий – тяжкий труд, болезни, горести, похоть, рождение детей в муках, старость, смерть, а также заведомая склонность ко греху. Проклятие первородного греха и его передача потомкам (tradux peccati, своего рода наследственная смертельная болезнь) привели к тому, что даже праведники, до пришествия на землю Христа, томились в аду. Христовы страдания и смерть немного удовлетворили небесное правосудие, дав каждому человеку возможность через таинство крещения, праведную жизнь и страдания преодолеть проклятие первородного греха и попасть в рай. Важнейший момент доктрины: крещение не истребляет тлетворное воздействие первородного греха на человеческую природу, но ослабляет его посредством даруемой Богом благодати. Таково, очень кратко и без цитат авторитетных Святых Отцов, изложение доктрины первородного греха, которое поможет немного разобраться в богословской полемике Пелагия с его оппонентами.

В «Хронике» Проспера Аквитанского (390–463 гг.) учение Пелагия излагается следующим образом (пер. с англ. Е.С.): «В то время (413 г.) бритт Пелагий при поддержке Целестия и Юлиана выдвинул доктрину, получившую его имя, против благодати Христа, и ввел многих людей в свое заблуждение, заявляя, что каждый человек направляется к нравственности своим собственным выбором (волей) и получает столько благодати, сколько он заслуживает, поскольку грех Адама поразил его одного, а тех, кто пришел вслед за ним, не касается. В результате те, кто этого захотел, были бы свободны вообще от всякого греха; все дети рождаются такими же невинными, как и первый человек до грехопадения, и им не нужно креститься, для того чтобы отмежеваться от первородного греха, но разве что таким образом получить честь принятия в лоно церкви».

Даже из этого краткого сообщения следуют замечательные выводы: первородный грех – не что иное, как самооправдание грешников; человек рождается благим; грех – дело воли, а не рока, таким образом, его можно избежать собственным усилием.

Явной ошибкой Пелагия, возможно, вполне сознательной, было то, что он затронул не только вопрос свободы и силы воли в деле спасения, но и, тем самым, получается, отверг смысл таинства крещения, как его понимали в церкви, и обесценил теорию божественного Искупления человечества (через крестную смерть Христа) и божью благодать; также и вполне здравый вывод то ли Пелагия, то ли его ученика патриция Целестия насчет того, что смерть естественна для человека и не зависит от последствия первородного греха, так что и Адам бы умер, даже если б и не согрешил – являлся с канонической точки зрения ересью, т. к. противоречил словам Писания, приведенным выше. За это на Пелагия обрушились с двух сторон – во-первых, церковные греховодники, «алиби» которых он разрушил, во-вторых – вполне достойные богословы, в частности Блаженный Августин, который в запале полемики уклонился в фатализм и выпестовал довольно страшное учение – о предопределении, суть которого вкратце в том, что человек изначально уже предопределен Богом к блаженству рая или мучениям ада, и вся его земная деятельность только и ведет к тому, чтоб оказаться там, куда его «прописали» еще до его рождения. То есть вообще от него ничего не зависит! Это была другая крайность, всех нелепостей (выходит, Бог предопределяет человека ко злу?), опасностей (значит, можно жить и не делать ничего хорошего, полагая, что спасен, или творить зло, спокойно считая, что такова божья воля?) и последствий которой он не предвидел – и за которой поблескивали и костры инквизиции, и учение Реформации, как это ни парадоксально – учение Пелагия станет краеугольным камнем полемики Мартина Лютера с Эразмом Роттердамским о свободе человеческой воли. Упрощенно говоря, из процесса спасения, в котором теоретически совместно участвуют двое, Бог и человек, Августин «удалил» человека, а Пелагий – Бога. Великий галльский святой, Иоанн Кассиан Римлянин (360–435 гг.), ученик и друг св. Иоанна Златоуста и основатель галльского монашества (его мужской монастырь в Массилии насчитывал 5000 человек, а еще был женский, неподалеку, игумном которого он тоже был) пытался примирить доктрины Пелагия и Августина, выбрав их достоинства и устранив недостатки, но особо не преуспел, получая обильные шишки от сторонников обеих партий, а впоследствии объявленный «полупелагианцем». Пелагианство в его смягченной форме поддержал св. Гонорат, епископ Арльский, со своими монахами. Св. Герман Оксеррский, также ученик и друг св. Иоанна Златоуста и ближайший друг и сподвижник Кассиана, в этом отношении тоже безусловно относится к полупелагианам; позже они передадут эту традицию св. Патрику, а через него – всей ирландской церкви (см. позже); как видим, это совершенно не помешало всем четверым пребывать в сонме святых.

Впрочем, следует также отличать учение Пелагия от «творений» его учеников, некоторые были откровенными еретиками, подпортившими репутацию своего учителя; по крайней мере, когда Пелагий в 411 г. посетил Северную Африку и беседовал с Блаженным Августином, тот еще ни в чем его не заподозрил, а соборы палестинских епископов в Иерусалиме и Лидде, разбиравшие его «дело» в 415 г., вообще вынесли ему оправдательный вердикт. Дело было передано в Рим, где исследовалось не один год, и только под нажимом из Африки закончилось осуждением Пелагия, конфирмованным императором Гонорием (419 г.). Примерно в это время Пелагий умер где-то на Востоке – то ли в ссылке, то ли в поисках правды, но учение его продолжало жить, известно, что его приверженцы обратились за правосудием к византийскому императору. III Вселенский собор в Эфесе констатировал осуждение пелагианства, но гораздо интереснее понаблюдать, как оно развивалось в Британии и как ему был положен конец, хоть это несколько и выйдет за очерченные хронологические рамки этой главы.

Проспер Аквитанский пишет (пер. с англ. Е.С.): «(В 429 г.) пелагианин Агрикола, сын пелагианского епископа Севериана, разложил церковь Британии, внеся в нее свое учение» («Хроника»). Сильно сказано! И пожалуй, без преувеличения, коль скоро понадобилась присылка с континента самого св. Германа Оксеррского. Тот обрушился на пелагиан с духовным оружием в руках – впрочем, отдадим ему должное, ибо потом, в лучших традициях земной Церкви Воинствующей, уже оружие вполне земное он обратил и против пиктов, о чем содержится исчерпывающее сообщение в его житии авторства Констанция из Лугдунума; разумеется, это типичная церковная «клюква», в чем читатель сейчас и убедится, однако сообщение о военном столкновении с варварами все же заслуживает доверия, несмотря на свою отвратительную кисейность, ну на безрыбье – сойдет (пер. с англ. Е.С.): «В то же самое время (429 г.) прибыло посольство из Британии с вестью для галльских епископов о том, что пелагианская ересь охватила множество людей и широко распространилась по стране, и что им следует как можно скорее оказать помощь Католической церкви. По этой причине была собрана большая ассамблея, и по единодушному решению, подкрепленному их молитвами, были избраны [для этого дела] два ярких светоча веры, Герман и Люп, оба апостольские священники… (Невзирая на непогоду, они переправляются в Британию и укрепляют там католическую веру. – Е.С.)…Авторы злобного учения признали понесенный ущерб и, подобно злым духам, стонали о потере людей, бегущих из их когтей. Наконец, после долгого обдумывания, они снизошли до участия в прениях. Они выступили вперед, сверкая драгоценностями, разодетые в лучшие одежды, окруженные преизбыточествуемой лестью. Они предпочли подчиниться азарту публичных дебатов нежели понести потери от бесчестья молчания средь тех людей, которых они совратили, словно, промолчав, подвергли б этим самым себя проклятью. Воистину превеликое множество народа было приглашено, вместе с женами и детьми, и собралось там. Люди присутствовали там как наблюдатели и судьи, в то время как тяжущиеся стороны воистину являли из себя совершено разные [группы людей]: на стороне одних была божественная власть, на стороне других – человеческая самонадеянность; на стороне одних – вера, на стороне других – ересь; на одной стороне – учитель Пелагий, на другой – Христос. Благословенные священники дали своим оппонентам возможность первыми обосновать свое дело; это заняло много времени без особой пользы и наполнило уши не чем иным, как пустыми словами. Тогда достопочтенные епископы испустили из себя потоки красноречия, сопровождаемые [словесным] громом [слов] апостолов и евангелистов. Их речь была пересыпана отрывками из Писания, и они сопровождали свои устные заявления письменными свидетельствами. Тщеславие стояло побежденным, ересь – опровергнутой… (Принято считать, что диспут состоялся в Веруламиуме, причем для удобства и массовости мероприятия был выбран римский амфитеатр; далее повествуется о посещении гробницы св. Албания, о чем уже было рассказано ранее, и о том, как св. Герман совершает ряд дежурных для уважающего себя святого чудес. – Е.С.)

Тем временем пикты и саксы объединили свои силы и напали на бриттов, которые по таковой нужде собрались все в единый лагерь, и поскольку в страхе своем бритты не считали себя равными по силам врагам, то они обратились за помощью к святым епископам. Они, согласно обещанию, поторопились прибыть и дали им такое сильное чувство безопасности и уверенности, что можно было подумать, что [вместе с ними] прибыло великое войско. И так и было, что с этими апостольскими предводителями был в лагере и Христос ратующий.

Также приближались 40 дней Великого поста, который присутствие священников делало еще более святым, ибо народ, поучаемый ежедневными проповедями, охотно собирался стадом (обычная метафора для обозначения христианских овец под началом пастыря. – Е.С.) для принятия Святого крещения. Ибо большая часть войска жаждала воды спасения… Когда завершилось празднование Пасхи, большая часть войска, освеженная принятием крещения, была готова подъять свое оружие и изготовиться к войне. Герман провозгласил себя их вождем в битве, отобрал из них легковооруженных, обследовал окрестности и там, откуда он и ожидал прибытия врага, обнаружил долину, окруженную высокими горами. Там он и собрал войско под своим предводительством.

Вскоре до них дошли разъяренные орды врага, замеченные теми, кто находился в засаде. Тогда внезапно Герман, несший знамя, воодушевил своих людей и велел им повторять громким голосом за ним слова, враг же по небрежению своему полагал, что приблизился незаметным, когда священники трижды вскричали: «Аллилуйя!» Все единогласно подхватили это, и близрасположенные горы эхом отразили их крик. Вражеские силы были объяты ужасом и страхом, что даже горы и высота небес угрожают подавить их. Они едва верили в то, что быстрота их ног позволит им спастись от напавшего на них ужаса. Они бежали во всех направлениях, бросая оружие, и были рады спасти свои незащищенные тела от опасности… (разумеется, автор жития все извратил в елейном духе, нет сомнения в том, что Герман не просто был вдохновителем победы, но и, как талантливый стратег, задумал военную операцию и свершил ее (даже на это есть указания в житии), а то и, как было свойственно многим прелатам Средневековья, сам мечом помахал от души; откуда такая уверенность? В прошлом св. Германа, который был, ни много ни мало, дуксом, т. е. военным правителем провинции Галлии[128]. Далее, согласно житию, Герман и Люп возвращаются на континент, проходит 17 лет. – Е.С.).

В это время (446 г.) сообщили, что в Британии вновь посредством некоторых людей распространяется порочность пелагианства. И вновь мольба всех священников обращается к тому наисвятейшему человеку, чтоб он защитил дело Божие, в котором и ранее одержал победу. Он быстро согласился на их просьбу, коль скоро находил блаженство в использовании своей власти и радостно посвятил себя Христу… Вместе с Севером, епископом исключительной святости, он отправился в море, ведомый лишь воодушевлением Христа. Стихии мира вступил меж собой в заговор, чтоб воспрепятствовать ему пересечь (Ла-Манш; прибытие епископов, как и следовало ожидать, сопровождалось массовым чудотворством, убедившим бриттов в истинности римской веры. – Е.С.)… Затем он обратился к людям, призывая их покаяться в своих грехах, и по всеобщему согласию авторы этой гнусности были приговорены к изгнанию с острова, их привели к священникам, чтоб те увезли их вглубь континента, так что земля (Британии) была рада избавиться от них, а они сотворили бы достойный плод покаяния» («Житие св. Германа», 12, 14, 17, 18, 25, 27).

Итак, с одной стороны, как бы все замирилось, полупелагианин Герман подавил пелагианство в Британии – или все же нет?.. И.Ф. Морошкин пишет об императорских указах, направленных против пелагиан, что свидетельствовало о безуспешности духовных мер; более того, даже Беда Достопочтенный в свое время (VII в.) свидетельствовал об упреке римских пап британцам в этой ереси: «Еще папа Гонорий написал письмо к скоттам, ошибавшимся, как мы уже говорили, в дате празднования Пасхи, вновь убеждая их, чтобы они не считали себя, малых числом и расположенных у самого края света, мудрее древних и новых церквей Христовых всего остального мира[129] и чтобы они праздновали Пасху только в дни, указанные в пасхалиях и соборных декретах епископов всего мира. Также и Иоанн, который наследовал Северину, преемнику Гонория, сразу же после своего избрания папой отправил им письмо, дабы исправить их ошибки. Он ясно доказал, что Пасхальная неделя должна заключаться между пятнадцатым и двадцать первым днями лунного месяца, как то было установлено собором в Никее. В том же письме он увещевал их восстать против пелагианской ереси и отвергнуть ее, поскольку ему донесли, что она вновь появилась среди них. Вот начало этого письма:

«Возлюбленным и святейшим епископам Томиану, Колумбану, Кронану, Диме и Бетану, священникам Кронану, Эрниану, Лайстрану, Скеллану и Сегену, Сарану и всем ученым и аббатам скоттов – Гиларий, архипресвитер и блюститель святого апостольского престола с Иоанном, диаконом и папой, избранным именем Господним, Иоанном, секретарем и блюстителем апостольского престола, и Иоанном, слугой Божьим, советником апостольского престола. Среди посланий, полученных блаженной памяти папой Северином, остались те, на которые он не успел ответить вследствие своей смерти. Обратившись к ним, дабы устранить все неясности и темные места, мы обнаружили, что некоторые в вашей стране пытаются оживить старую ересь и в ослеплении, вызванном затмением ума, отвергают Пасху, в которую Христос был заклан за нас, и празднуют ее, подобно евреям, в четырнадцатый день лунного месяца».

Из начала письма следует, что эта ересь распространилась среди них недавно и не во всем народе, а только среди немногих. После изложения метода исчисления Пасхи в том же письме говорится касательно пелагиан:

«Также мы узнали, что вновь ожил у вас яд пелагианской ереси, посему увещеваем вас изгнать это вредоносное и преступное заблуждение из ваших душ. Вы не можете не знать, что эта гнусная ересь не только осуждена и искоренена еще два столетия назад, но и доныне проклинаема и запрещаема нами. Просим вас не раздувать угли от сожженного оружия. Как можно внимать надменным и беззаконным речам тех, кто уверяет, будто человек живет без греха и не по милости Божьей, а по собственной своей воле? Прежде всего глупо и достойно осуждения мнение, что человек может быть безгрешен; один лишь посредник между Богом и людьми, человек Иисус Христос пришел и ушел без греха. Все же другие рождаются с первородным грехом и несут знак падения Адама, даже если не грешат сами, по слову пророка: «Вот я в беззаконии зачат, и во грехе родила меня мать моя» («Церковная история народа англов», II, 19).

Здесь следует обратить внимание, что послание адресовано скоттам – а не англосаксам, т. е. можно предположить, что захватчики не держались этой ереси, а она сохранялась еще у прежних – кельтских племен, о чем свидетельствует также более поздняя ирландская богословская литература VIII–IX вв., содержащая пелагианские идеи.

Утверждение о том, что римские легионы были отозваны из Британии на защиту Рима, давно стало хрестоматийным, однако оно по существу неверно, хотя основано не на пустом месте. Прежде чем представить доказательную базу, проанонсируем: уход римских войск вовсе не был одномоментным; он не носил этакого полупарадного прикрытия военно-политического поражения вроде вывода советских войск из Афганистана; уход римлян представлялся явлением временным, более того – позже они вернулись, хотя и ненадолго, и потом бесхозная Британия, оставшись без прикрытия римской военной машины, еще почти полвека спустя слезно обращалась к своим бывшим хозяевам, моля их вернуться. А если добавить ко всему этому тезис о том, что римские британские войска пошли не защищать центральную власть, а захватывать ее в пользу очередного выдвинутого Британией узурпатора, тогда привычная доселе картина вообще меняется резко и непредсказуемо.

Как ни парадоксально, главным дезинформатором стал все тот же Гильда Премудрый, без сочинения которого «О погибели Британии» описать весь этот самый процесс гибели Римской Британии немыслимо. Но нельзя забывать – Гильду отделяет от «римского исхода» более века, поэтому сложно сказать, насколько на его произведение повлияла аберрация времени, устная традиция и т. п. Других аутентичных памятников британского происхождения подобающего времени просто нет, сравнивать не с чем. И в изложении Гильды уход римлян выглядит, как некая усталость от Британии: они кое-как обучили островитян военному делу, возвели очередной вал – и удалились навсегда: «Стало быть, римляне, заявив родине, что ни под каким видом беспокоить себя столь трудоемкими экспедициями более не могут и из-за невоинственных бродячих воришек римские знамена, такое и толикое войско, землей и морем изматывать, но, убеждая, что лучше, приучив лишь только себя к оружию и мужественно сражаясь, они могли бы всеми силами защищать страну, жалкое имущество, супруг, детей и, что важнее всего этого, свободу и жизнь и, если только не расслабятся от вялости и окоченения, никогда бы племенам сильнее себя, протянут уже никоим образом не безоружные – чтобы их заковали в оковы – руки, но вооруженные щитами, мечами и копьями, готовые к убийству, сочли и что необходимо оставить нечто для увеличения удобства народу – стену не как другую – за счет общественный и частный, взяв с собой злосчастных туземцев, протянули, построенную обычным образом прямым путем от моря и до моря между городами, которые были собраны здесь же (в основном из-за страха перед врагами), передали трусливому народу внушительные указания и оставили образцы оружия, которое надлежало завести. И на берегу океана у южного берега, который был под властью их кораблей, так как и отсюда надлежало бояться диких варварских зверей, через определенные промежутки ввиду моря, и попрощались, как люди, не намеренные более вернуться» («О погибели Британии», 18).

Посмотрим, каков был римский взгляд на вещи и о чем свидетельствует история. Действительно, готскую опасность для Римской империи в начале V в. преуменьшать никоим образом нельзя, ибо итог ее широко известен – падение Вечного Города в 410 г. (хотя, учитывая, что столицей уже была болотистая Равенна, взятие Рима было больше пропагандистско-трофейным событием, нежели реально стратегическим). Центральной власти в 402 г. пришлось отправить на очередную Готскую войну один легион из Британии, о чем свидетельствует поэт Клавдий Клавдиан, повествуя, как Стилихон собирал войска, что называется, с миру по нитке:

Тогда готско-кельтские орды были разбиты в Италии (где они появились не без подачи Восточной Римской империи, т. е. Византии, откупившейся от них), однако в 405 г. известный ирландский вождь Ниалл Девяти Заложников совершил нападение на южный берег Британии (которая потом десятилетиями будет страдать от него), а в 408 г. Стилихон, кстати говоря, женатый на кузине Гонория и сам отдавший ему в жены двух своих дочерей (посменно), был зарублен в итоге подковерной придворной борьбы – тем самым, выражаясь фигурально, Западная империя сама выпустила из своих ослабевших рук меч. Однако еще до его гибели, в 406–407 гг. пришли в движение центробежные силы в Британии, последовательно выдвинув трех претендентов на императорский престол Запада. Зосим пишет: «В царствование Аркадия, в седьмое консульство Гонория и второе Феодосия, легионы в Британии взбунтовались и провозгласили императором Марка (407 г.), повинуясь ему во всем, но, после того как он не выполнил их условий, его убили и выдвинули Грациана, которому дали пурпурную тогу, диадему и телохранителей, подобно настоящему императору» («Новая история», VI, 2, 1). Тот же автор объясняет причину этого возмущения британских войск: «Ранее, в шестое консульство Аркадия (его коллегой был Проб), вандалы в союзе со свевами и аланами перешли через Альпы и разграбили провинции по сю сторону от них. Они продвигались с таким кровопролитием и творили такие ужасы, что даже войска в Британии, которые тоже были укомплектованы варварами, под угрозой нападения выбрали себе узурпаторов – Марка, Грациана, а затем – Константина» («Новая история», VI, 3, 1).

Ученые нашего времени, А.Р. Корсунский и Р. Гюнтер, несколько иначе показывают причину британского военного недовольства: «Когда к началу V в. войска Стилихона отошли от границы Рейна, чтобы защитить Северную Италию от вестготов Алариха и других племен, он потребовал для этой цели и легион из Британии. По-видимому, местная пограничная охрана функционировала на севере и западе, так как о новых нападениях мы вновь узнаем лишь к концу первого десятилетия V в. К тому же, как было указано, города Британии были обнесены прочными стенами, вследствие чего правительство в Равенне и сочло, по-видимому, возможным отвести оттуда войска. Римская армия в Британии восприняла это как пренебрежительное отношение к себе. В 406 г. выступили два узурпатора – Марк и Грациан, которые, однако, вскоре были убиты. К началу 407 г. произошло… серьезное нарушение границы на Рейне германскими и аланскими племенами. Британская армия вновь пыталась посадить на трон своего ставленника Константина. Утверждают, что он был простым солдатом. Этот претендент на трон императора – Константин III – привлек на свою сторону легионы Британии и весной 407 г. явился со всеми боеспособными частями армии в Галлию».

Орозий дополняет Зосима (пер. с англ. Е.С.): «Пока эти племена неистовствовали в Галлии, а Британии Грациан, гражданин острова, был незаконно сделан императором и [затем] убит. На его место был избран Константин – с нижайшего военного звания, исключительно из надежд, вселяемых его прославленным именем, а не по причине какой-либо его собственной доблести. Лишь только обретя власть, он переправился в Галлию. Там он бывал частой жертвой обмана со стороны варваров, заключавших с ним пакты, ставшие причиной большого вреда для государства» («Против язычников», VII. 40, 4).

Однако сочинение Зосима убеждает нас, что Орозий пристрастен. Впрочем, так же пристрастен язычник Зосим: это тот самый человеческий фактор, от которого никуда в истории не деться. Каждый излагает события со своей точки зрения, отсеивая не вписывающееся в его концепцию, поэтому ко всему надо относиться критически. Что Химке белое, то ему – рябое! Итак, Зосим довольно положительно оценивает деятельность узурпатора в деле отражения варварской опасности во всеимперском масштабе: «Через четыре месяца, будучи недовольными и Грацианом, (британские) солдаты сместили и убили его, а его преемником сделали Константина. После назначения Юстиниана и Небиогаста военными магистрами Галлии Константин оставил Британию и переправился на континент. Достигнув Бононии[130] в Нижней Германии, первого города после переправы через пролив, он задержался там на пять дней и за это время подчинил все войска вплоть до Альп, отделяющих Галлию от Италии. Таким образом Константин, казалось, получил прочную власть над империей, но Стилихон высылает против него магистра Сара со своими воинами. Последний вызывает на себя Юстиниана с его силами, разбивает большую часть его войска, убивает его самого и захватывает огромное количество добычи. Затем Сар осаждает Валенцию, так как он знал, что Константин считает ее гарнизон очень надежным, и задерживается там. Оставшийся в живых магистр Небиогаст делает Сару мирные предложения. Сар по-дружески принимает их. Впоследствии, когда этот магистр изменил своей клятве, Сар без промедления убил его без малейшего уважения к собственным обещаниям. Когда же Константин назначил новыми магистрами франка Эдобинха и бритта Геронтия, Сар, напуганный их военным опытом и храбростью, отступает от Валенции. Осада крепости продлилась лишь семь дней. Под яростными атаками магистров Константина Сар бежал почти голым, а все свои трофеи был вынужден оставить багаудам, с которыми столкнулся близ Альп, чтобы получить разрешение перейти в Италию. Вследствие этого, когда Сар благополучно ушел в Италию, Константин провел смотр своего войска и принял решение разместить равное количество солдат в каждом из проходов в Альпах. Таковых на пути их Галлии в Италию было три – в Коттийских, Пеннинских и Морских Альпах. Он полагал, что вышеупомянутые меры предосторожности было необходимо принять по следующим причинам (далее Зосим рассказывает о вторжении варваров, см. выше – VI, 3, 1)… В острых стычках с варварами римляне вышли победителями и убили множество врагов, но не преследовали тех, кто спасался бегством (в подобных случаях они должны были уничтожить их). Римляне позволили врагам оправиться от поражения, собрать множество сил и подготовиться к новым битвам. Вот по каким причинам Константин впоследствии установил гарнизоны для предотвращения свободного прохода варваров в Галлию. Он также полностью обезопасил Рейн, который был заброшен со времени императора Юлиана» («Новая история», VI, 2, 2–6, 3, 2–3).

Итак, читатель видел, сколько войск понадобилось Константину для его деятельности, и нет сомнения в том, что он привел их на континент из Британии, даже отмечено имя одного из бриттских полководцев – Геронтий. По мере того как развивались события, этот бритт восстал против сына узурпатора, заодно интересно, как Зосим объясняет отпадение Британии от Римской империи: «После устройства дел в Галлии Константин даровал тогу цезаря своему старшему сыну Константу и направил его в Испанию (408 г.). Константин страстно хотел добиться власти над всеми теми провинциями и в тех границах, на которые номинально распространялась его власть. Для этого нужно было победить полководцев Гонория. Последние, пребывая в страхе, собирали войско из местных солдат и собирались напасть на Константина за Пиренеями. Если бы после этого император Гонорий вывел войско из Италии, то Константин мог бы быть полностью окружен и разбит. Поэтому Констант перешел в Испанию с магистром Геронтием, назначил Аполлинария префектом претория… магистром оффиций, а также произвел назначения на другие гражданские и военные посты. Этим Констант вызвал гнев родственников императора Феодосия, которые были обеспокоены делами в Испании. В своей первой атаке противники Константа силами лузитанских отрядов превзошли себя. Затем они привлекли множество рабов и колонов и, хотя создали для Константа большую угрозу, их надежды были расстроены. В конце концов они вместе со своими семьями были пленены Константом. Когда их братья Феодосиол и Лагодий узнали о происшедшем, первый из них бежал в Италию, а другой – на Восток.

После таких успехов в Испании Констант возвратился к своему отцу Константину, выговорив себе выдачу Верениана и Дидима (родственников императора Гонория, см. позже. – Е.С.). На пути из Испании в Галлию Констант опередил магистра Геронтия с его галльскими гвардейскими легионами, а испанские легионы тем временем потребовали, чтобы их возглавил Констант как по обычаю, так и потому, что задача поддержания безопасности их страны не могла быть отдана на откуп чужеземцам. Верениан и Дидим, будучи приведены к Константину, были незамедлительно преданы смерти, а Констант был опять отправлен отцом назад в Испанию вместе с магистром Юстом. Обозлившись на Константа, Геронтий разбил его воинов и побуждал варваров в Галлии восстать против Константина. Последний не смог противостоять варварам, так как большая часть его сил ушла в Испанию. Это позволило варварам из-за Рейна совершать невозбранные вторжения.

Они нанесли жителям Британии и некоторым из галльских народов такой урон, что те отложились от Римской империи, более не повинуясь римскому закону, а вернувшись к своим племенным обычаям. Британцы, однако, вооружились своими силами и, показав много отваги, обеспечили собственную безопасность и свободу своих городов от набегов варваров. Тогда же вся Арморика и другие галльские провинции, следуя примеру британцев, таким же образом освободились своими силами, изгнав римских чиновников и установив такое правление, какого они хотели. Восстание британских и галльских провинций пришлось на время тирании Константина, потому что варвары воспользовались его бездарным правлением» («Новая история», VI, 4, 1–4; 5, 1–3; 6, 1).

Итак, прежде чем разбирать дело дальше, следует непременно отметить моменты, обрисованные Зосимом или намеки на которые можно извлечь из его труда, – что то, что узурпатор Константин определенно использовал британские войска для защиты Западной Римской империи от варваров и в то же самое время для овладения ею; что никаких намеков на вывод римских войск из Британии «на защиту Рима от готов» у Зосима не содержится; наконец, что британцы, а по их примеру и галлы, самостийно «отложились» от Римской империи в результате бунта, поднятого по причине слабости центральной власти и, естественно, это было сделать тем легче, чем меньше «правительственных войск» оставалось в Британии и Галлии, если вообще правомерно говорить о «правительственных войсках» на территориях, выдвинувших и поддерживающих узурпатора. Каково? Опровергнуты и Гильда, и все поколения, писавшие вслед за ним о мифическом уходе римлян стройными колоннами с несчастного острова «на защиту Рима». Безусловно, интересна также роль бриттского полководца с греческим именем, Геронтия, в восстании Константина и борьбе с ним. Геронтий «предал предателя», узурпатор пошел на переговоры с законной власть – и был признан, как повествует Зосим:

«Узурпатор Константин отправил евнухов к Гонорию просить извинений за присвоенную им, корону, сказав, однако, что он не отдаст ее для легитимного избрания, так как она дана ему силой солдат.

На это Гонорий, видя, что будет очень трудно начинать другую войну в тот момент, когда варвары Алариха стоят на волосок от власти, и, кроме того, помня о своих родственниках Верениане и Дидиме, находившихся в руках узурпатора, гарантировал выполнение его просьбы и отправил ему императорское одеяние в соответствии с установленным порядком, отправив назад евнухов. Эти его заботы о своих родственниках были, однако, тщетны, так их должны были убить еще до прибытия посольства» («Новая история», V, 43, 1–2).

«Когда очень умеренные требования Алариха были так оскорбительно отвергнуты, он со всеми своими силами двинулся на Рим, решив упорно продолжать осаду города. Именно тогда для встречи с Гонорием прибыл посол от галльского узурпатора Константина. Это был Иовиан, известный своей ученостью и другими достоинствами. Он спросил, может ли быть утвержден предварительно согласованный мир, и может ли быть гарантировано прощение для убийц родственников Гонория Дидима и Верениана. В качестве оправдания он ссылался на то, что последние были убиты вовсе не в правление Константина. Поскольку Гонорий колебался, Иовиан заявил, что императору было бы благоразумно пойти на уступки, так как он совершенно погряз в италийских делах. Кроме того, если бы Иовиану было бы позволено возвратиться к Константину и разъяснить ему положение дел, то последний мог бы подойти со всеми галльскими, испанскими и британскими легионами для помощи в разрешении кризиса вокруг Италии и Рима. На таких условиях Иовиану было разрешено отбыть» («Новая история», VI, 1, 1–2). В очередной раз доказывается, что британские войска находятся в Европе, причем ими совершенно волюнтаристски распоряжаются – что тоже могло, по идее, привести к антиримскому восстанию. К сожалению, на этом Зосим умолкает, но рассказ продолжается Орозием, демонстрирующем перемену позиции Гонория по отношению к Константину (пер. с англ. Е.С.):

«В 1165 год от основания Рима (410 г. н. э.) император Гонорий, видя, что с варварами никоим образом не справиться, пока вокруг столь много узурпаторов, приказал, чтоб именно их первым делом и низложили. Верховное командование для осуществления этой операции возложи на комита Констанция… (который) отправился в Галлию с войском и осадил Константина в Арле (новой столице Галльской префектуры. – Е.С.), взял его в плен и предал смерти (411 г.). Вместе с тем… Констант, сын Константина, был убит в Вене комитом Геронтием, человеком, более склонным ко злу, нежели к добродетели, и поставившим на место Константа некоего Максима. Сам Геронтий был убит своими же воинами» («Против язычников», VII, 42, 1–4).

Итак, подводя очередные итоги всему выше цитированному, видим, что, во-первых, авантюра Константина лишила Британию войск: опять же не всех – можно допустить, что узурпатор забрал легионы – два оставшихся, II Августа и VI Победоносный, полевые армии – но не все ж гарнизоны до единого человека! Поскольку это не было демонстративным «прощанием навеки», вполне можно разделить утверждение некоторых современных историков о том, что перед 410 г. римляне уходили вовсе не навсегда и имели холодный расчет вернуться! Вот, что пишет А. Мортон: «В 407 г. долгий период римской оккупации закончился двумя событиями. Первым был уход Константина, который с основными войсками находился в Британии, а теперь решил попытаться захватить императорский престол. Вторым был переход через Рейн в Галлию большого числа германцев, которые отрезали Британию от римского мира и помешали возвращению или замене отошедших легионов. Принято говорить, что 407 г. отмечает “уход римлян”, и в некотором смысле это правильно. Но все же у римлян не было никакого заранее обдуманного плана ухода из Британии. Константин только намеревался прибавить новые провинции к той, которой уже владел, и тот факт, что его легионам не удалось вернуться, можно рассматривать почти как случайность». То же – у П. Сэлуэя: «В Notitia Dignitatum содержится полный перечень всех военных и гражданских постов в Британии – по крайней мере на бумаге; и это наводит на мысль, что в имперских ведомствах возвращение Британии считалось само собой разумеющимся – как это не раз бывало в прошлом».

Затем остров немедленно подвергся атакам варваров и, если доверять Зосиму, восстал против римской власти – не важно, в чьем лице, узурпатора ли Константина (временно легализованного Гонорием), либо самого Гонория. Можно спорить, было ль это разумно – скорее это был жест отчаяния: британцы ничего этим не приобрели, хотя, по ходу дела, ничего уже не лишились. Помочь им было просто некому.

Важно, что Гильда, описывая нашествие варваров после «ухода» римлян, поминает приличное, хоть и бездействующее островное войско – а его можно рассматривать по-разному, и как сугубо местное ополчение, и, что кажется куда более верным, как романо-бриттские гарнизонные части, оставленные Константином на острове, – таково наше мнение (и примерно так же рассуждает Е.Е. Барсук, анализируя сведения Зосима, и Клиари тоже полагает, что гарнизоны вала Адриана и саксонских фортов были оставлены на месте): «Таким образом, когда те уехали восвояси, возникли наперегонки из курахов (примитивные кельтские суда из шкур на шпангоутах, описанные в 1-й главе данной работы. – Е.С.), которыми они были перевезены через долину Тефии, как будто грязные когорты червячков, когда Титан пылает зноем, из самых узеньких отверстий норок, – мерзейшие банды скоттов и пиктов, нравами отчасти разные, но согласные в одной и той же жажде пролития крови колодники, более покрывающие волосами лицо, нежели постыдные и к постыдным близкие части тела – одеждой. Узнав о том, что покровители (т. е. римляне. – Е.С.) вернулись домой и наотрез отказались приходить опять, они увереннее, чем обычно, захватили у туземцев всю северную и крайнюю часть земли до самой стены. При этом в высокой крепости было поставлено войско, ленивое в битве и неловкое в бегстве, ни к чему не способное со своими дрожащими поджилками, которые днями и ночами ослабевали в дурацком сидении на месте. Между тем не прекращали [действовать] крючковатые орудия обнаженных, которыми несчастнейшие граждане стаскивали со стен и сбрасывали на землю. Так, стало быть, наказание безвременной кончины приносило пользу тем, кого похищала такая погибель, ибо жалких и неминуемых страданий своих братьев и детей они избегали быстрой кончиною. Чего же больше?! Города и высокая стена оставлены – и опять бегство граждан, и опять рассеяния, более отчаянные, чем обычно, и опять преследования врагов, и опять умножаются еще более жестокие истребления; и, словно овечек, мясники раздирают бедных граждан на части враги, так что в своем существовании они уподобилось диким зверям. Ибо, разбойничая, они уничтожали и друг друга, и запас продовольствия несчастнейших граждан. И внешние несчастья усугубились домашними мятежами, поскольку таким образом из-за столь частых разорений весь народ лишился всей опоры съедобной, так что спасало только одно – охотничье искусство» («О погибели Британии», 19). В период этих массовых набегов пали крепости Хантклифф, Кейстор-на-Норвиче и многие другие.

Уникальное свидетельство Зосима позволяет предположить обращение британцев к Гонорию, так как известно о его ответе им: «Аларих осадил Бононию[131], но осада затянулась на много дней, и город он взять не смог. Поэтому он двинулся в Лигурию… Гонорий направил послания городам Британии, призывая их позаботиться о себе своими силами; свои же войска он наградил деньгами» («Новая история», VI, 10, 2). С одной стороны, видим, что бунтовщики обратились за помощью к законному к императору; с другой – что он им отказал. Вряд ли в этом стоит видеть какую-то недалекую месть ограниченного человека, скорее всего – просто бессилие. А.Г. Глебов и А.В. Медведев полагают, что ко времени этого послания в Британии не осталось твердой римской власти – в противном случае это послание должно было бы быть адресовано римскому главе острова – викарию (последние должностные лица этого ранга, управлявшие диоцезом между 395 и 406 гг., – Викторин и Хрисанф). Адресатом могли выступить единственные организованные сообщества – городские магистраты и советы цивитатов (сохранение их влияния прослеживается в том, что варварские королевства Британии – Дейра, Регед, Поуис, Кент и др., в основном, создались именно в их границах). Однако Зосиму просто могло быть не до таких тонкостей, тем более что «живого текста» послания он не приводит, лишь кратко передавая его суть.

П. Сэлуэй отмечает: «(Местные землевладельцы) утратили доверие к императору, бюрократии и армии как к самой надежной гарантии сохранения их достатка и благополучия. И жестокие политические гонения в Галлии, которые учинили офицеры Гонория после смерти Константина III, никак не поддерживали этого доверия».

Другое интересное соображение Глебова касается отсутствия на острове римских монет, отчеканенных в столице после 410 г. (П. Сэлуэй и М. Адамс вообще ограничивают этот вопрос 402 г.[132], А.Р. Корсунский и Р. Гюнтер – 408 г.), т. е., если б там оставалось регулярное войско и администрация, им должны были бы обеспечиваться выплаты из центрального казначейства. Довольно логично, если не принимать во внимание особого положения островитян – помнится, при Юлиане Отступнике варвары и зерно-то из Британии в Германию не пропускали, вряд ли они пропустили б на остров деньги, особенно учитывая, что в 407 г. бургунды заняли Иберийский полуостров и преизрядную часть нынешней Франции, а пираты-саксы по-прежнему владели Ла-Маншем. Резонный тогда вопрос: разве нельзя было расплачиваться старыми?.. Наконец, монеты из Силчестера опровергают положение Глебова – они датируются вплоть до 420 г., тем самым подтверждая факт, обычно игнорируемый подавляющим большинством историков или игнорируемый ими: возвращение римлян в Британию!!! В эту же «копилку» следует добавить золотые монеты Гонория и Аркадия, а также серебряный брусок с официальным штампом[133], найденные в 1777 г. у речной стены Тауэра, подтверждающие продолжение функционирования римского лондонского казначейства, упоминаемого в позднеимперских документах. Предположили, что юго-восточный сектор Лондиниума, тот, где сейчас высится Тауэр, был спешно переоборудован в цитадель «последнего отступления». Запустение одного из местных особняков датируется первой четвертью V в. Весьма интересны записи в «Англосаксонской хронике», которая ДВАЖДЫ отмечает уход римлян с острова (пер. с англ. Е.С.): «Лето Господне 409. В этот год готы штурмом взяли город Рим, и после этого римляне уже никогда не правили в Британии; и это случилось около 1110 лет после того, как он был построен. Всего же они правили в Британии 400 и 70 лет, с тех пор как Юлий Цезарь впервые обнаружил [эту] землю… (казалось бы, римлян «проводили» раз и навсегда – и вдруг! – Е.С.) Лето Господне 418. В этот год римляне собрали все сокровища, которые были в Британии, и что-то из этого зарыли в землю, так что до сих пор никто не может найти, а что-то увезли с собой в Галлию».

Р. Иглз просто сухо упоминает о пребывании римлян на острове в 417–426 гг., которое П. Сэлуэй называет единственной попыткой отвоевания Британии, датируя ее 425–429 гг. (А.Р. Корсунский и Р. Гюнтер близки к датировке Иглза – 417–429 гг.). Однако, на взгляд автора данной работы, именно это позволяет объяснить слова Гильды, иначе не поддающиеся толковому изъяснению, – о том, что впоследствии ситуация на острове несколько исправилась, так что и разбойные племена затаились. С чего бы иначе? Правда, принято считать, что упоминаемый им в начале фрагмента Агиций – это знаменитый «последний римлянин», государственный и военный деятель Аэций (390–454 гг.) – победитель Аттилы на Каталаунских полях (451 г.), бывший в третий раз консулом в 446 г., однако, во-первых, это мог быть и не он (хронология уже не вписывается, в Британии уже пора высаживаться англосаксам, поэтому М. Адамс в качестве альтернативы предлагает 432 г.; кроме того, в нем видят галло-римского вельможу Эгидия, объявившего себя королем Суассона – вот только консулом он ни разу не был), а во-вторых, Гильда уже мог попутать и хронологию, как-никак, через век писал: «Стало быть, опять посылают жалостные оставшиеся письма к Агицию, римскому государственному мужу, говоря так: “Агицию, трижды консулу – стон британцев”, и, немного ниже, жалуясь: “варвары гонят нас к морю, гонит море к варварам; мы зарезаны или утоплены между этими двумя родами погибели!”» Однако никакой помощи на это они не получили.

Между тем ужасный и позорнейший голод неотступно преследовал непостоянных и колеблющихся, так что многих из них вынудил безотлагательно отдать кровавым разбойникам побежденные руки, чтобы получить хоть немножечко еды для поддержания жизни. Другие же – никак, поскольку они предпочли из самих гор, пещер и ущелий, сплетенных терновников, продолжать сопротивляться. И тогда в первый раз врагам, которые многие годы совершали разбой, нанесли поражение, веря не в человека, а в Бога, согласно тому, что сказал Филон, «необходима помощь Божия, когда прекращается помощь людская». Наглость врагов на некоторое время утихла – но, однако, не порочность наших: отступили враги от граждан, а не граждане от своих преступлений.

Причем народ этот нравами был постоянен, как и теперь, так что был нетверд при сдерживании оружия врагов, а силен был в гражданских войнах, и в несении бремени грехов, нетверд, говорю, при стремлении к миру и знаменам истины и силен в пороках и лжи.

Значит, вернулись бесстыдные ирландские бродяги домой, чтобы возвратиться спустя недолгое время. Пикты тогда – впервые и навсегда – успокоились в отдаленнейшей части острова, совершая иногда набеги и разрушения.

Во время такого перемирия у опустошенного народа зажила жестокая рана. Но эта тишь проросла еще более свирепым голодом, потому что когда прекратились опустошения, остров затопило такое изобилие всего, что никогда прежде он не упомнит такого времени, и вместе со всем этим прирастала всевозможная роскошь. Она росла, таким образом, из могущественного семени, так что в то время с полным правом можно было бы сказать: «Есть верный слух, что у вас появилось блудодеяние, и притом такое блудодеяние, какого не слышно даже у язычников». И не только именно этот порок, но и все, чему свойственно случаться в человеческой натуре, и главным образом (что и теперь как-то в ней уничтожило положение всего хорошего) – ненависть к истине и исповедникам ее, и любовь ко лжи и делателям ее, принятие зла за добро, почитание подлости вместо благости, влечение к теням вместо солнца, принятие Сатаны за ангела света» («О погибели Британии», 20–21).

Отложим пока дальнейшие причитания Гильды по поводу погрязания в пороках бриттов того времени, отметим главное: выравнивание ситуации с варварами и их временное успокоение, которое наверняка надо связать с пребыванием на острове римлян. Стоит им уйти, теперь уж навсегда – и вновь начинается все то же самое, пусть читатель вспомнит, как св. Герман возглавил бриттские войска в деле против северных варваров в 429 г.

Однако вопрос, как именно происходил «праздник непослушания» «освободившихся от римского ига» бриттов и насколько роковым образом именно он повлиял на гибель Британии от рук англосаксов, далеко не прост. Причем настолько, что вызывает самые разнообразные, порой неоднозначные ответы, в каждый все равно не укладывается ряд каких-то фактов. Так, в целом, все вроде бы ясно и очевидно: ушли «хозяева» – «холопы» распоясались, иначе говоря, кот помер, мыши в пляс. «Восстал род на род», все стремятся побольше урвать за счет слабых и ближних – в общем, картина типичнейшая для всех времен и народов. Достаточно хоть Гильду Премудрого почитать – как раз с того самого места, где мы недавно остановились: «Цари помазывались не от Бога, а те, что выделялись жестокостью среди других, и немного позднее сами помазавшие убивали их без правильного следствия и избирали еще более убийственных. Если же кто-то из них был более кротким и, казалось, более благоволил к истине, то в него, как какого-то подрывателя Британии, без оглядки направлялись как всеобщая неприязнь, так и оружие всех. И все, что было неугодно Богу и что угодно, висело как бы наравне на чаше весов, если только неугодное [Богу] не получало лучший прием. Так что по заслугам Отечеству могло бы подойти это объявленное тому древнему народу [слово] пророка, сказавшего, что вы, дети, незаконно оставили Бога и до раздражения довели Святого Израилева: «Во что вас бить еще, продолжающие свое упорство? Вся голова в язвах, и все сердце исчахло. От подошвы ноги до темени головы нет у него здорового места».

Вот так они делали все, что было противно спасению, – как будто никакого лекарства не раздавал миру Истинный Врач всех. И не только люди века сего, но и само стадо Божие и пастыри его, которые должны бы быть примером всему народу, – большая часть их окоченели, расслабленные опьянением, словно от вина, и были уловлены упрямой спесью, волокитой судебных тяжб, завистью загребущих коготков, неразборчивостью в суждениях о добре и зле, так что явно (так же, как и теперь), изливая, казалось, презрение на князей, были «совращены их идолами» и блуждали «в пустыне, где нет путей».

Между тем, поскольку Бог желал Свое семейство, зараженное пагубой стольких зол, очистить и улучшить лишь слухом о несчастье, «напряженный слух» всех уловил как бы оперенный полет хорошо известной молвы, о том что вот-вот придет старый [враг], желая совершенно уничтожить и обычным способом захватить с рубежа и до границы всю область. Однако никакой пользы от этого им не было, но, подобно глупым упряжным лошадям, которые, как говорится, крепкими укусами еще укрепляют узду разума, катили по широкой дороге различных пороков, ведущей к обрыву смерти, оставив спасительный, хотя и узкий путь. Так что, следовательно, как говорит Соломон, «словами не научится раб <упрямый>» (порют дурня, а он и не чует!), и смертоносным образом поразило глупый народ чумное поветрие, которое в короткое время удаленным острием положило такое множество их, сколько живые не могли похоронить.

Однако народ не исправился, словно исполняя в этом слово пророка Исайи, сказавшего: «И Господь, Господь Саваоф, призывает вас в этот день плакать и сетовать, и остричь волоса, и препоясаться вретищем. Но вот, веселье и радость! Убивают волов, и режут овец, едят мясо, и пьют вино, <и говорят>: “будем есть и пить, ибо завтра умрем!”». Приблизилось, однако, время, в которое его нечестие, как некогда амореев, исполнилось. Ибо начинается тогда совет, которому надлежало определить, что будет лучше или безопаснее всего предпринять для отражения столь пагубных и столь частых вторжений и разбоя вышеуказанных племен» («О погибели Британии», 21–22). Далее у Гильды пойдет речь о роковом призвании саксов – как этаких «варягов» в наше Отечество, но об этом – позже.

Во-первых, вполне естественно, что в отсутствие императора и прежней системы власти нужно было как-то самоорганизовываться (по словам М.Е. Салтыкова-Щедрина, вполне применимым к данному предмету, «как в 1612 году, общество пыталось спасти себя само, без разрешения начальства»). П. Сэлуэй верно отмечает по этому поводу: «Нет никаких оснований полагать, что британцы когда-либо еще пытались избрать императора или восстановить какие-либо механизмы былой системы управления. Мало кто из них имел опыт подобного управления (в отличие от прежних чиновников, галло-римлян), но, помимо этого, если они разделяли взгляды, свойственные землевладельческому классу V столетия в целом, то вряд ли их обуревало желание вновь взвалить на себя бремя поддержания имперской администрации, от которого только что удалось избавиться. Убедить местную знать, что ей выгодно сотрудничать с Римом, – вот в чем заключался секрет успеха британских правителей I в., назначенных Флавиями». А теперь и Рим об этом забыл, и выгод совершенно никаких видно не было. Тот же автор продолжает: «На деле же военное вторжение в Британию (с целью ее возврата Римской империи. – Е.С.) было реальным только однажды, в короткий промежуток времени между 425 и 429 гг. Но к той поре другие группы обеспеченных римских провинциалов, особенно на огромной галльской территории, уже начинали устраиваться относительно удобно, нанимая варваров, заключая с ними союзы или подчиняясь их власти. Любой из этих вариантов устраивал знать больше, нежели прямое императорское правление, – при условии, что варвары останутся сговорчивыми. Но для ослабленного среднего класса и ремесленников, которые все сильнее зависели от армии, гражданских чиновников и городских церквей, способных предоставить им работу, покровительство и рынки сбыта, перемены должны были стать катастрофическими… Есть свидетельства, что после разрыва с Римом британцы жили под властью тиранов (tyranni), или узурпаторов (так их именует Гильда. – Е.С.); согласно наиболее убедительному толкованию могущественных местных уроженцев, которые заполнили вакуум, образовавшийся с исчезновением законной власти. Их происхождение разнородное: некоторые из них, вероятно, были землевладельцами, другие – военачальниками, римлянами или варварами, которые были приглашены, чтобы навести порядок, или захватили власть (добавим к этому списку еще одну, весьма сильную власть – церковную, когда местные епископы, в условиях анархии, не просто по необходимости осуществляли светское управление своей паствой, а захватывали королевскую власть! Дело тем более перспективное, что тогда местное высшее духовенство (даже епископы) бывало женатым и могло основать династию. – Е.С.). Богатое погребение воина в Глостере, по своему характеру скорее британское, нежели саксонское, могло принадлежать такому тирану либо кондотьеру, находившемуся на жаловании у местных жителей. А претенциозные деревянные строения V столетия в Роксетере, быть может, являлись резиденцией подобного лидера». Один из них, Вортигерн, начавший править, возможно, еще в 426 г., в середине века приведет страну к гибели.

Блестящий пример самоорганизации приводит М. Адамс на примере форта Бирдосвальд (Банна), что у вала Адриана: «Местность в окрестностях Банны не могла давать столько зерна, сколько требовалось полностью укомплектованному гарнизону. Припасы подвозили по Стейнгейту – их либо доставляли до устья Тайна через Корбридж, либо закупали у местных земледельцев с холмов Восточного Нортумберленда и плодородных прибрежных равнин. В силу негласных законов социального и экономического тяготения рядом с Банной, как и около ряда других военных крепостей, появилось гражданское поселение (vicus), прилепившееся к стенам форта с восточной стороны. Солдаты уходили патрулировать на север и на юг, собирали плату за въезд и за выезд, вершили императорский суд среди местного населения, женились на местных женщинах или сожительствовали с ними – и в конце концов полностью интегрировались в местное сообщество, подобно тому как сам вал стал частью местного ландшафта. После II века в пограничных войсках (limitanei) служили в основном местные уроженцы под командованием профессиональных офицеров с Ближнего Востока или из-за Рейна. Часто сын занимал в гарнизоне место отца.

В конце III или начале IV века преторий (praetorium, резиденция командующего гарнизоном) в Бердосвальде был кардинально перестроен с учетом архитектурных новшеств; это может объясняться тем, что командир гарнизона взял на себя дополнительные социальные, судебные и административные функции в качестве губернатора данной местности или региона. В последние годы IV века немалая часть полевых армий Британии была выведена с острова для участия в военных кампаниях различных узурпаторов; апофеозом стала галльская авантюра Константина в 407 году. Численность гарнизона Банны сократили до последнего разумного предела. После 410 года в провинции не осталось имперской администрации. Вал стал бесполезен – по крайней мере, с точки зрения далеких императоров. Но те, кому он давал средства к существованию и защиту, возможно, считали иначе.

Гражданские чиновники, потрясенные и беспомощные, заламывали руки, удалялись в свои сельские хоромы или бросая Британию… Или – что даже более вероятно – пытались сохранить контроль над меньшими и удобными для управления территориями – исконными племенными землями цивитатов или окрестностями крупных городов. Епископы, за которыми еще стояла власть если не императора в Равенне, то папы в Риме, могли сохранить позиции с одобрения покровительствовавших им богатых землевладельцев и интеллектуалов – своей духовной родни… Но что было делать командующему гарнизоном, когда перестали прибывать повозки с армейскими деньгами?… Похоже, бывшие римские форты стали центрами… территориально-административных единиц – так называемых виллов, возникших на месте бывшей границы.

Это объяснимо. Командиру гарнизона, который в какой-то момент (а тем более – регулярно) не может заплатить солдатам, грозят утрата власти, недовольство и бунт. Для того чтобы сохранить власть, он должен взять на себя именно те функции, которые в раннем Средневековье исполнял глава округа или поместья (собирание податей, отправление правосудия, устройство браков, пиров, защиту в военное время и т. п. – Е.С.). Ему нужно кормить своих подчиненных и находить им какое-то дело… убедить их, что он лучше всех подходит на роль предводителя. В противном случае, как на терпящем крушение корабле, каждый будет спасаться как может. Соблазн взбунтоваться и устроить резню… был, вероятно, весьма силен. Однако солдаты и командиры гарнизонов к концу IV века уже стали частью местного сообщества и были сопричастны его судьбе. Воины из гарнизона и местные жители поддерживали взаимовыгодные отношения, были связаны общими интересами, обязательствами и, скорее всего, семейными узами. Самые практичные и способные командиры нашли выход в том, чтобы собирать натуральный налог с близлежащих земель и за счет его обеспечивать гарнизон крепости, кормить их семьи, а взамен могли предложить окрестным жителям защиту и дальнейшую ассимиляцию – точно так, как это делали местные вожди раннего Средневековья».

И так мы подходим к другому вопросу: что же тогда с романизацией? Наследие завоевателей, в т. ч. культурное, – оно что, исчезло? И если да, то насколько быстро? Исследователи отвечают, что довольно скоро. Справедливо было отмечено, что конец Римской Британии связан с разрушением не ее зданий, а административной системы. Разумеется, строения стояли, а вот внутренне… Римские виллы, разворованные и заброшенные, зарастали травой-муравой и покрывались дерном, а бритты селились в считаных метрах от них в своих типичных жилищах из камня, дерева, а порой и торфа… Даже производство керамики прекратилось. Сокращение потребностей окончательно добило экономику – до такой степени, что к 430 г. бритты перестали чеканить собственные монеты; И. Ричмонд указывает, что какое-то совсем непродолжительное время в обращении еще ходят какие-то извлеченные на свет божий запасы тертых, обрезанных и пробитых серебряных монет, но потом исчезают из оборота и они. Как отмечает Г. Дэвис: «После падения Рима Британия представляла уникальный пример прежней римской провинции, полностью отказавшейся от использования чеканной монеты на протяжении почти двухсот лет… Это отсутствие монеты указывает на интенсивность упадка торговли и цивилизованной жизни». Мортон пишет: «Когда около 450 г. появился новый враг – англы и саксы, племена с германского побережья, уже внушавшие страх дерзкими набегами и намеревавшиеся завоевать страну и поселиться в ней, – многое из того, что было сделано римлянами, уже было уничтожено. Богатейшая и наиболее культурная часть острова, на которой англосаксы высаживались, была разорена еще до их прихода (!!! – Е.С.). Централизованное управление исчезло; его сменили слабые мелкие княжества, находившиеся под властью местных землевладельцев или магнатов, возглавлявших вооруженные отряды. Эти отряды были почти столь же опасны для своего народа, как и враги, охраной от которых они должны были служить. В значительной степени именно по этой причине следы римского господства в Британии так незначительны, а англосаксонское завоевание оказалось таким полным».

В том же ключе пишет и Д.М. Петрушевский, переходя от общего к частному: «Варвары не разгромили империи; она досталась им уже после того, как пришла в упадок от собственного внутреннего разложения. Можно даже сказать, что империя в интересах самосохранения постепенно впитала в себя варварские элементы, которые, проникнув в ее организм, довершили ее политическое и социальное перерождение… Не внезапная катастрофа, но постепенный процесс медленного перерождения Римского государства и общества, постепенно воспринявшего в себя варварские элементы, – вот факт, который вполне может быть констатирован при изучении смены Древнего мира средневековым. Британии тем легче было перейти к более элементарным формам жизни, что на острове этом романизация никогда не была так успешна, как в некоторых других провинциях империи; римская государственность всегда здесь была лишь крайне поверхностной надстройкой над национальными формами жизни, и распространявшиеся ею гражданственность и культура коснулись лишь верхнего слоя туземного населения, не пустив корней в глубину народных масс. И здесь, как и в других провинциях, появились римские дороги, облегчившие сношения между различными частями страны и сделавшие более возможным обмен между ними; и здесь возникли богатые города с изящными общественными и частными постройками, с римскими школами и другими проводниками римской образованности; и здесь возникла римская вилла, крупное поместье, с усовершенствованными способами земледельческой культуры, чрезвычайно продуктивно эксплуатировавшее плодородную почву страны и труд туземного населения и скоро превратившее Британию в одну из житниц империи. И, тем не менее, все это развитие было очень непрочно, всецело держалось на умении и навыке римских колонистов и на энергичном содействии римского правительства. Народная масса оставалась на прежнем культурном уровне, и лишь стоило ослабеть направляющей руке римской администрации, как все эти культурные приобретения подвергались серьезной опасности, не являясь естественным продуктом органического развития общественных сил, а всего лишь искусственным насаждением… (При англосаксонском завоевании) римские города, римские виллы, а также все другие продукты римской культуры и цивилизации в большей мере стали жертвой огня и разрушения».

Все это частично так, поскольку в последние годы есть тенденция несколько сгладить все, только что описанное: ни один римский город в Британии не стал жертвой уничтожительного пожара, не был покинут в спешке своими обитателями (иначе археология представила б нам в смысле обилия и разнообразия находок своего рода Помпеи) – жизнь медленно и постепенно прекращалась в них, порой ремонтировались и перепрофилировались прежние каменные строения[134], возводились новые – поперек прежних улиц, а порой, как Вироконий (Роксетер), строились по римской планировке, но из дерева! – пока наконец слои т. н. темной земли, обильно содержащие керамические черепки и разнообразнейший навоз, не покрывали полы прежних домов… В этом отношении вспоминается колоритное описание подземных хором Дядюшки Барсука и его философские рассуждения из книги К. Грэма «Ветер в ивах»:

«Барсук засветил фонарь и пригласил Крота следовать за ним. Они пересекли прихожую и двинулись по одному из главных коридоров. Колеблющийся свет фонаря на мгновение высвечивал по обеим сторонам разные помещения – то маленькие, величиной не больше шкафа, а порой такие просторные и впечатляющие, как парадная столовая в Тоуд-Холле. Узенький проход, шедший под прямым углом к главному, привел их к другому коридору, и тут все повторилось сначала. Крот был потрясен размерами и размахом всех этих ответвлений, длиной сумрачных переходов, толстыми сводами набитых припасами кладовых, солидностью кирпичной кладки, колоннами, арками, прочно вымощенными полами.

– Откуда же ты нашел силы и время все это построить? – вымолвил он наконец. – Это потрясающе!

– Было бы действительно потрясающе, если бы я все это построил сам, – ответил Барсук просто. – Но в действительности я этого ничего не делал. Я только расчищал коридоры и помещения по мере надобности. Их здесь вокруг еще гораздо больше. Я вижу твое недоумение и сейчас тебе все объясню. Видишь ли, давным-давно на том месте, где теперь шумит Дремучий Лес, задолго до того, как он вырос таким, каким ты его знаешь, тут был город – человеческий город. Здесь, где мы с тобой сейчас стоим, они жили: ходили, разговаривали, спали, занимались своими делами. Здесь они держали конюшни и пировали, отсюда они отправлялись на войну или уезжали торговать. Это был могущественный народ, они были богаты и умели хорошо строить. Строили они крепко, потому что верили, что их город будет стоять вечно.

– Что же все-таки с ними со всеми случилось? – спросил Крот.

– Кто знает? – сказал Барсук. – Народы приходят, живут, процветают, строятся, а потом уходят. Таков их удел. А мы остаемся. Здесь жили барсуки, я слыхал, задолго до того, как построился город. Мы можем на время уйти, переждать, перетерпеть, а потом появиться снова. Мы всегда будем.

– И что же случилось, когда люди отсюда ушли?

– Когда люди ушли, – продолжал дядюшка Барсук, – за дело взялись сильные ветры и затяжные ливни – терпеливо, не останавливаясь, день за днем, год за годом. Может быть, и мы, барсуки, как могли помогали – кто знает? Вниз, вниз, вниз опускался город, опускался, разрушался, исчезал. И тогда вверх, вверх, вверх потянулся лес. Постепенно проросли семена, молодые деревца вытягивались и крепли, на помощь им явились ежевика и папоротники. Листья опадали, становились перегноем, образуя почву, и покрывали руины. Весенние ручьи нанесли земли и песку, засыпали щели, и вот наш дом был опять готов, и мы переселились в него. То же самое происходило там, наверху. Явились звери, им здесь понравилось, они осели, устроились, стали расселяться, и жизнь вошла в свою колею… Возможно, люди опять сюда явятся, может статься, опять всего лишь на время».

Выбор бриттов между римским наследием и германской культурой англосаксов, несомненно, более близкой к кельтской, в пользу последней – был ли он исключительно насильственным? М. Адамс выдвигает весьма интересную теорию (этот автор вообще богат на них) своего рода «протестного голосования» – по его мнению, романизация была отвергнута сознательно: «Кардинальный поворот в истории Восточной Британии V века мог быть обусловлен не столько добровольным принятием или насильственным насаждением скандинавской и германской культуры, сколько отторжением того, что ассоциировалось с Римом: городской жизни, вилл, демонстрации собственного богатства и статуса, броской роскоши, непомерных налогов, военного правления, коррупции и хозяев, годами не посещавших своих владения. Недовольство имперской политикой, проводившейся в ущерб местным интересам, возможно, и стало основной мотивацией, определившей отношение жителей острова и их континентальных соседей… Политическое и культурное отторжение Рима не решило проблем, возникших в экономике и инфраструктуре Британии после прекращения монетного обращения, исчезновения государственного налогообложения, профессиональной армии и имперской администрации. Если на востоке Англии, в рамках небольших сообществ, в горниле истории постепенно зарождались политические реалии западного Средневековья, то в северных и западных регионах, где прежде антипатии к Риму были сильнее всего, латинская римская культура в итоге парадоксальным образом обрела вторую жизнь. Пути начали расходиться в V и VI веках». Впрочем, ничего парадоксального в этом нет – это тоже был своего рода протест, ибо как раз туда англосаксами были вытеснены недорезанные ими бритты. По сравнению с кровавым настоящим – и угнетенное прошлое становилось праздничным воспоминанием. Но это – дело несколько отдаленного будущего, пока еще мы говорим о просуществовавшей всего порядка 40 лет «свободной Британии».

Однако один элемент пришлой при римлянах (и с римлянами) культуры, поразительнейшей живучести, пока еще в Британии оставался, мало того – креп и давал плоды. Речь о христианстве.

Святые Илларий Пуатевинский (315–367 гг.), Иоанн Златоуст (347–407 гг.) и Иероним Стридонский с похвалой отзывались о христианах Британии. Сохранились имена и скудные данные о некоторых святых конца IV – начала VI вв. Для уведомления читателя кратко охарактеризуем «классы» святых, т. к. это поможет понять особенность их подвига, даже не прибегая к житиям. Апостол какого-то народа, или равноапостольный – святой, просветивший верой Христовой целый народ или страну, как например, святой Патрик – Ирландию. Святитель – святой высшего чина церковной иерархии (папа, митрополит, <архи> епископ). Преподобный – святой монашеского чина, максимально «уподобившийся» Христу (отшельник – живущий в уединении, игумен – настоятель монастыря); мученик – пострадавший за веру, обычно до смерти (возможны комбинации – например, священномученик – убитый священник или епископ, препободномученик – убитый монах или игумен), великомученик – соответственно, преданный чрезвычайным мукам; исповедник – пострадавший за веру, но оставшийся в живых; праведный – святой мирянин; благоверный – святой правитель; страстотерпец – убитый правитель (обычно своими); юродивый, он же блаженный – обличитель общественных язв в форме шутовства и безумства. В целом, все, теперь можно обратиться к примерам. Дева-мученица Ия (Ивес) Корнуолльская, происходившая из одного из многочисленных королевских родов Ирландии, сестра святых Эрта и Эуни, прибыла в Британию с 700 миссионерами и погибла в середине V в., вероятнее всего, от рук англосаксов. Мученик Герман Нормандский, уроженец Ирландии или Уэльса, был обращен в христианство св. епископом Германом Оксеррским во время одного из его посещений Британии, о которых было рассказано ранее; скончался мученически, проповедуя в Галлии. Преподобная Двинвена (Донвенне) Уэльская была дочерью местного короля св. Брихана; сестры Кейна, Эндельенда и Морвенна пошли по ее стопам, просвещая Корнуолл, а брат Нектан Хартлендский стал преподобномучеником – был отшельником в Девоне и погиб от рук разбойников. Та же участь постигла знатного бретонца Юстиниана Рамсийского, переехавшего в Уэльс и основавшего монастырь на острове Рамси; по другой версии, его убили собственные монахи, которых он заставлял работать. Другому юному бретонскому принцу, Мелору, дядя-узурпатор отсек руку и ногу; калека жил в Корнуолле, пока дядя не решил добить его. Святитель Герман Мэнский, возможно, приходился племянником св. Патрику – просветителю Ирландии, о котором будет большой отдельный разговор, и трудился вместе с ним, впоследствии став епископом на острове Мэн. Из той же плеяды – Колман Армасский, преподобная Аттракта Ирландская – постриженица св. Патрика и основательница многих женских монастырей, преподобный Беок Ирландский – основатель обителей Гласневин и на озере Лох-Дерг, преподобный Пиран Корнуоллский, начавший свой духовный путь отшельником, а затем основавший монастырь Ланпиран. Мученицу Тидфилу Мертирскую замучили язычники в Уэльсе так же, как и мученика Кинога. Святитель Тернан продолжил дело св. Ниниана, обучался у него в Уайтхорне, обращал язычников Шотландии, основал монастырь в Банхори; сам, в свою очередь, был учителем миссионера святителя Ирхарда Шотландского, которого посвятил в епископы и отправил на проповедь к пиктам. Нравы там царили суровые, о чем свидетельствует участь знатной шотландской девы-мученицы Колумбы: она бежала от нежеланного брака в Корнуолл, но разъяренный жених выследил ее и отсек ей голову. Святитель Кессог Ласский также принял смерть в Шотландии. Преподобный Бринах Уэльский, родом ирландец, был выброшен в шторм на берег Уэльса, где и остался проповедовать. Его соотечественницей, подвизавшейся в Корнуолле, была преподобная Буриана. Есть упоминания о преподобных отшельниках Юсте и Селеване Корнуоллских, ирландских святителях Дубтахе Армасском и Маканисии, крещенном св. Патриком. Была знакома с Патриком и Бригиттой Килдарской преподобная Моннена Ирландская, основательница монастыря в Килливи. Родственник короля Брихана, Клетер, сначала сам был королем, а потом оставил трон и стал преподобным отшельником в Корнуолле; его примеру последовали многие правители бриттов и их родичи – например, преподобномученик принц Кадок, основатель многих монастырей в Уэльсе, родственница Брихана Гладис и ее муж король Уэльса Гундлий, обращенный ею из язычества в христианство. Король-мученик Герайнт правил бриттами в Думнонии и пал в бою с саксами.

Из сонма святых-кельтов (англосаксов мы не берем), прославившихся на Британских островах примерно в это же или несколько более позднее время, можно вспомнить преподобного Иллтида Уэльского, преподобного Киерана – игумна Клонмакнойского, преподобного Энду – игумна Инишморского, преподобного Кадфана Уэльского, преподобного Сенана Ирландского, святителя Дифрига Уэльского, преподобного Финиана – игумна Клонардского, святителя Киби Уэльского, святителя Модомнока Оссорийского, мученика Теудрига – короля Гливисингского, преподобную Нонну Уэльскую, преподобномученика Гелерия Джерсийского, святителя Румона Тавистокского, святителя Тейло Уэльского, святителя Самсона Дольского – просветителя Бретани, преподобную Иту – игуменью Киллидскую, преподобного Брендана Бирского, мученика Константина Корнуоллского, убитого на проповеди в Шотландии, священномученика Альдата Глостерского, убитого саксами, преподобного игумна Финиана Мовилльского, святителя Даниила Старшего – епископа Бангорского, святителя Эда Макбрика Ирландского, святителя Блана Бьютского, преподобного Молуога Лисморского, апостолов пиктов преподобных игумна Колумбу (Колумбана Старшего, Коллума-Килле) Айонского и Эохода Гэллоуэйского, преподобного Кеннета – игумна Агабоусского, святителя Асафа Уэльского, преподобного Комгала – игумна Бангорского, преподобного Татана Уэльского, святителя Патерна Уэльского, преподобного Браннока Бронтонского, деву-мученицу Арильду Глостерширскую, преподобного Аустелла Корнуоллского, святителя Афана Уэльского, преподобного Барруга Уэльского, святителя Бранвалладера Джерсийского, преподобного Гована Уэльского, преподобного Дерфел-Гадарна Уэльского, преподобного Карантока Крантокского, святителя Катана Бьютского, святителя Кея Девонского, преподобного Конгара Кентерберийского, преподобного Маэлриса Бардсийского, мученицу Сативолу Эксетерскую и деву-мученицу Ютвару Девонскую, преподобного Сейриола – игумна Пенмонского, праведную Тенефу Шотландскую, святителя Махара Абердинского, апостола севера и Оркнейских островов Серфа Шотландского, преподобномученицу Уриту Читтлхэмптонскую, преподобного Элидия с островов Силли, архиепископа Давида Меневийского – покровителя Уэльса, преподобного Дростана Дирского, святителя Финбара Коркского, святителя Кентигерна Стратклайдского, преподобного Колумбана Младшего – игумна Люксейского, преподобномученика Доннана Эйггского, преподобного Кевина – игумна Глендалохского, преподобного Мевана Бретонского, святителя Айдана Фернского, преподобного Галла Ирландского – апостола Швейцарии, святителя Колмана Килмакдуахского, преподобного Финтана Мунну – игумна Тамонского, преподобного Беуно – игумна Клинног-Форского, преподобного Тисилио Уэльского, преподобную Мелангеллу Уэльскую, преподобного Фурсея Пероннского и его брата – преподобномученика Фойлана – игумна Фосского, святителя Айдана Линдисфарнского – апостола Нортумбрии, преподобную Хию Тадкастерскую, преподобного Бойсила Мелроузского, святителя Финана Линдисфарнского, святителя Кедда Ластингемского – апостола Эссекса, короля Уэльса Кадвалладера, святителя Чеда Личфилдского, святителя Колмана Линдисфарнского, святителя Наталана Туллихтского, преподобного поэта Кэдмона, преподобного Файльбе – игумна Айонского, преподобного Иви Линдисфарнского, преподобного Ультана – игумна Фосского и Пероннского, преподобную Бегу – отшельницу из Сент-Бис-Хэда, преподобного Ронана Шотландского, святителя Фланнана из Киллало, преподобного Адомнана – игумна Айонского, преподобномученика Декуманна – отшельника из Уотчета, праведного Дональда Огильвийского, апостола пиктов преподобного Маэлрубы Шотландского, святителя Фергуса Шотландского, преподобную Кентигерну Шотландскую, преподобного Филлана Шотландского, преподобную Самтану – игуменью Клонбронийскую, преподобного Комгана Шотландского, преподобного Маэлруайна – игумна Таллахтского, преподобного Брендана Мореплавателя – игумна Клонфертского, святителя Киерана Сайгирского, и многих-многих иных, включая нашего бесценного информатора, преподобного Гильду Премудрого[135]. Большая их часть – плоды древа, насажденного святым Патриком Ирландским, по рождению – бриттом.

Святой равноапостольный Патрик, просветитель Ирландии[136], родился в 389 г. около Дамбартона, на юге Шотландии (М. Адамс приводит убедительную версию того, что местом его рождения мог быть Бирдосвальд, древняя Банна – один из фортов вала Адриана, «переросший» в «поселок городского типа»). Его бриттское имя – Суккат (или Маун, по сведениям Ненния). Жизненный путь святого известен довольно хорошо, в первую очередь по его собственной «Исповеди», написанной около 460 г. Дед его Потит был священником, а отец – Кальпурний – то ли диаконом, то ли армейским деканом (начальником отряда воинов из 10 человек)[137], то ли декурионом – членом городской администрации. Патрик вспоминает: «Я – Патрик, последний грешник и последний неуч (чего не скрываю), и потому часто презираемый людьми. Отец мой был Кальпурний, дьякон, сын Потита, священника. Жили мы в городке, называемом Баннавента Берния, а за городом у нас была усадьба, куда мы, бывало, выезжали на праздники. Именно там я был схвачен и уведен в рабство, став жертвой разбойников. Я не мог ни убежать, ни защищаться, ведь мне тогда не было и шестнадцати. В то время я не знал Истинного Бога, и, может, из-за этого получилось так, что я стал рабом в Ирландии вместе с тысячами других, подобных мне. Мы воистину заслужили это, ибо изменили и солгали перед Господом, не соблюдали повелений Его, хотя не раз слышали увещевания священников наших, неустанно напоминавших нам о нашем спасении. И, может, потому Он излил на нас ярость Своего гнева и рассеял нас между народами даже до края земли. И теперь, среди незнакомого народа, как на ладони оказалась вся ничтожность моей жизни… Я попал в рабство, будучи еще безбородым юношей, не знающим, каким путем следовать и каких соблазнов избегать» («Исповедь», 1, 10).

Итак, захваченный в плен ирландскими пиратами (ок. 405 г., порой утверждается, что его захватил сам знаменитый ирландский король Ниалл Девяти Заложников – гроза Британии) и привезенный пленником на их остров, он 6 лет пробыл там в рабстве, служа пастухом (конкретнее, согласно Неннию, свинопасом у некоего Милху – см. «История бриттов», 50). Там, в размышлениях о своих несчастьях, он испытал душевный переворот: «И там, в Ирландии, Бог открыл глаза мои к неверию моему, так что я, хоть и с опозданием, но вспомнил множество своих грехов и от всего сердца обратился к Господу, Который призрел меня в ничтожестве моем и сжалился над юностью моей и неведеньем моим, и заботился обо мне, прежде чем я познал Его, и даже прежде, чем я научился отличать зло от добра. Он каждый раз давал мне силы, утешая меня, как отец утешает сына своего… Когда я попал в Ирландию, случилось так, что мне поручили пасти овец, и каждый раз, будучи в поле, я посвящал все свое свободное время молитве – а молиться я мог весь день. Поэтому сердце мое исполнялось страха Божьего и любви к Нему, и по мере того как росла моя вера, то и Дух Божий работал во мне все сильнее. И поэтому за день у меня получалось не менее сотни раз обратиться к Богу и немногим меньше этого – за ночь. И все равно мне было, нахожусь ли я в лесу или на склоне гор, шел ли снег или дождь, жарко мне было или холодно – я не видел в этом никаких преград для молитвы, и с самого утра, прежде чем занималась на небе заря, я уже обращался к Богу моему. Тогда я мало думал, откуда было во мне столь сильное желание молиться, теперь же я знаю, что вел меня в этом Дух Божий, живущий во мне» («Исповедь», 2, 16).

Потом он сумел бежать: «И вот однажды ночью увидел я сон – будто голос говорит мне: “Правильно делаешь, что постишься, ибо скоро вернешься ты в родную сторону”. И снова, некоторое время спустя, услышал я голос, говорящий: “Пойди и взгляни – твой корабль ждет тебя”. Место, где жил я, было далеко от моря – двести миль отделяли нас от ближайшего порта, притом я никогда не был в тех местах, и не было там у меня ни друзей, ни знакомых. Но вот спустя некоторое время я действительно бежал, оставив позади хозяина, с которым был связан шесть долгих лет. Я шел в силе Божьей, ибо Он вел меня, направляя каждый мой шаг к моему же благу. И так, не чувствуя ни страхов, ни тревог, я дошел до обещанного корабля. И вот я вошел в гавань и увидел, как на воду спускают корабль. Подойдя к матросам, я попросил взять меня с собой, говоря, что у меня хватит денег заплатить им. Но капитан разозлился и сказал мне: “И не мечтай о том, чтобы плыть с нами!”

Услышав его ответ, я решил вернуться в хижину, где жил после бегства. Уже развернулся я, чтоб идти туда, и хотел помолиться по дороге. Однако, прежде чем успел сказать Богу хоть слово, я услышал, как один из матросов зовет меня: “Иди к нам скорее!” Я вернулся, и они стали просить меня: “Давай же, мы будем рады видеть тебя среди наших пассажиров, а если захочешь – и среди наших друзей”.

Я согласился, но прежде сказал, что не стану следовать их обычаям – ибо, боясь Бога, я не желал оставить Его и стать язычником. Напротив, я всем сердцем желал, чтобы и они обрели веру в Иисуса Христа. Итак, я взошел на борт корабля, мы подняли парус и отправились в плаванье.

Через три дня мы достигли берега, а затем почти месяц шли посуху, по земле, никогда не знавшей человеческой заботы. Запасы еды окончились и, как говорит Писание, “поднялся голод в земле той”! Однажды капитан сказал мне: “Ну, христианин, что ты скажешь теперь? Ты говоришь, что твой Бог всемогущ, так почему бы тебе не помолиться о нас? Ты ведь видишь, что мы умираем с голоду, и, похоже, мы так и умрем, не встретив ни единой живой души!”

Я же твердо ответил им: “Обратитесь и доверьтесь Господу, Богу моему, ибо нет ничего, что было бы невозможно для Него. Сегодня же Он пошлет нам достаточно пропитания в дорогу, ибо для Бога нет пустынных мест”.

И с Божьей помощью так оно и было – внезапно мы увидели большое стадо свиней, они стояли прямо на нашем пути. Не теряя времени, мы забили множество из них и пировали на том месте два дня. Наполнив чрево свое мясом, многие свалились прямо на дороге, как избитый путник из притчи о добром самарянине. Насытившись же, они воздали хвалу Богу, и я высоко поднялся в глазах их.

Потом кто-то нашел в лесу дикого меду, и мне предложили поесть с ними. Но один из спутников сказал мне, что мед этот посвящен в жертву богам – и, слава Богу, я не взял в рот ни капли из того, что нашли они» («Исповедь», 17–19).

Но увезшие Патрика моряки-язычники не дали ему свободы: «Случилось однажды, что, проведя столько лет в рабстве, мне пришлось снова оказаться подневольным. В первую ночь повторного рабства моего услышал я Голос Божий, говорящий мне: “Быть тебе с этими людьми два месяца”. Так оно и вышло, но на шестидесятую ночь Господь избавил меня от рук их.

Итак, Бог продолжал заботиться о нашем пропитании и посылал нам и огонь, и приют на ночь, пока голод не начался снова. Но на десятый день, когда все пропитание наше окончилось, мы пришли к деревне, где были люди.

И вот спустя множество лет я снова был в Британии с моими родителями, которые возрадовались, что сын их вернулся домой. Они очень просили меня пообещать, что никогда не оставлю я их» («Исповедь», 21–23).

Но он оставил, памятуя об ирландцах, – святой описывает постигавшие его видения и голоса, считает, что ирландцы нуждаются в его пастырской заботе: «А как же еще могло Евангелие прийти в Ирландию? Как же еще люди, не знавшие Бога и всегда поклонявшиеся лишь мертвым идолам, стали вдруг Божьим народом? Как же еще дети дьявола могли стать детьми Божьими? Отчего сыновья королей Ирландии с такой радостью принимают монашеские обеты? Отчего дочери их за честь почитают стать монахинями – невестами Христа?» («Исповедь», 41). Кроме того, из текста «Исповеди» видно, что на родине его подвергли каким-то преследованиям за некие прошлые вины, в частности ему приходится оправдываться, что он попал в Ирландию не по доброй воле. К сожалению, он слишком краток по этому и другим интересным поводам – «вам скучно было бы слушать обо всех подробностях моего служения, но я уже сказал коротко, как Господь избавил меня от рабства и как сохранил меня в других невзгодах – кажется, их было двенадцать» («Исповедь», 35). Итак, он начинает свой путь к епископскому служению – сначала побывал в монастырях Галлии (в «Исповеди» он вспоминает своих галльских друзей), потом – в Риме (по Гальфриду Монмутскому). В промежутке между 415–420 гг. он обращается к папе римскому по поводу крещения Ирландии, но получает отказ; успешной стала вторая попытка, предпринятая в 432 году; Патрик рукополагается в епископы, и через 15 лет, полных неустанных трудов и опасностей, он фактически достигает своей цели.

Разное пришлось ему испытать: «Но я не заботился о себе. Наоборот, все, что имел, я отдавал на дело служения – ради вас, ирландцы, и ради того, чтобы принимали проповедь мою. Я был с вами, и ходил во все ваши земли для вашего же спасения. Отовсюду подвергаясь опасностям, я шел в самые отдаленные уголки страны, где ни разу еще не ступала нога мужа Божьего, наделенного властью проповедовать, крестить, ставить священников и наставлять людей в истинной вере… Не скрою, иногда мне приходилось делать подарки царям и сверх того – нести им дары за сыновей их, которые желали идти со мною. Но однажды, несмотря на все предосторожности, меня с друзьями схватили и бросили в тюрьму, и были уже готовы убить нас. Но, к счастью, мое время еще не пришло. У нас отобрали все, заковали в цепи, но по прошествии четырнадцати дней Господь освободил нас. Нам вернули даже все, что было отобрано, – слава Богу и спасибо нескольким друзьям, которые помогли нам в беде.

Вы и сами знаете, сколько приходилось мне платить судьям и начальникам в краях, куда я ходил особенно часто. Я подсчитал, что давал я им раз в пятнадцать больше, чем нужно было давать остальным, – но зато я мог беспрепятственно приходить к вам, чтобы вы снова радовались мне, а я – вам!.. Каждый день меня могут убить, обмануть, продать в рабство, да и прочих несчастий тоже хватает. Но я не беспокоюсь о себе, ведь жизнь моя в руках Всемогущего Бога, Который руководит порядком вещей по всей Земле… И если я действительно подражал не злу, но добру ради Бога, Которого так люблю, тогда пусть Он даст мне пролить свою кровь среди этого народа ради Своего имени. Пусть мое тело останется непогребенным, пусть псы или дикие звери разорвут его на части – я знаю, если в этом жребий мой, то если пожертвую я телом ради души моей, твердо знаю я, что обрету и тело и душу в тот последний день, когда мы все восстанем из мертвых в сверкающих лучах великого и истинного Солнца» («Исповедь», 51, 52–53, 54, 59).

Скончался святой в возрасте 104 лет в 493 году, отдав своей миссии 60 лет.

Анализируя его служение, следует отметить, что жизнь и деятельность св. Патрика представляют собой сочетание подвига равноапостольного (а следовательно, носят черты подвига св. апостолов) и святителя. Апостольское служение тройственно, оно предполагает учительство («научите все народы»), священнодействие («крестя их») и управление («уча их соблюдать все, что Я повелел вам»). Что касается учительства, то следует обратить внимание на ту простоту и ясность, с которой св. Патрик объяснил ирландцам догмат о Пресвятой Троице. Он разъяснил ипостасное бытие Триединого Бога по образцу листа клевера-трилистника, где три части нераздельно соединены в один лист. Он оставил в «Исповеди» вероучительный фрагмент, иногда называемый «Правилом веры в Троицу Кельтской церкви»: «Ибо нет иного Бога, и не было никогда, и никогда не будет, кроме Бога Отца, нерожденного и безначального, от Которого все имеет начало, и Который господствует над всем, как мы были научены; и Его Сына Иисуса Христа, Которого мы исповедуем всегда бывшим с Отцом, Который был духовно и непостижимо рожден прежде начал времен и прежде сотворения мира, и Который сотворил все видимое и невидимое. Он был соделан человеком, победил смерть и был принят на небеса Отцом, Который дал Ему всю власть над всяким именем небесных, земных и преисподних, чтобы каждый язык мог исповедать Иисуса Христа Господом и Богом, в Которого мы веруем. И мы ожидаем, что он скоро придет снова, судить живых и мертвых, чтобы воздать каждому по делам его. И Он изливает на нас в изобилии своего Духа Святого, дар и залог бессмертия, творящего тех, кто верит и повинуется, сынами Божьими и сонаследниками Христу. И мы исповедуем Его и поклоняемся Ему, Единому Богу в святоименной Троице».

Священнодействие, включающее совершение таинств крещения (с миропомазанием), Евхаристии, а также и рукоположение в священство, представлено в служении св. Патрика так: «Я в большом долгу перед Богом, ибо Он даровал мне столь великую благодать, что мной многие были возрождены во Христе и после миропомазаны и что повсюду рукополагались клирики для них… Итак, нам надлежит расширить наши сети, чтобы мы могли великое множество и тьму людей уловить для Бога, и чтобы везде могли быть клирики, крестящие и убеждающие тех, кто этого жаждет и в этом нуждается… Среди прочих была и красивейшая, счастливая, уже вполне зрелая женщина благородного происхождения из скоттов… которую я крестил… (и которая) получила откровение… стать невестой Христовой… Я крестил столь многие тысячи… И я ходил среди вас повсюду…чтобы крестить, или рукополагать клириков, или совершать миропомазание» («Исповедь», 38, 40, 42, 51). По Неннию, чьи данные выглядят больно уж баснословно, т. к. многие привязаны к количеству дней в году, «святой Патрик в течение сорока лет проповедовал чужестранцам Христово Евангелие, совершал апостольские чудеса, возвращая слепым зрение, а глухим – слух, исцелял прокаженных, изгонял из тел человеческих одержавших их бесов; он воскресил девять покойников, выкупил на свои средства множество пленников обоих полов, составил триста шестьдесят пять или даже больше молитвословов. Основал столько же, то есть триста шестьдесят пять, церквей. Рукоположил триста шестьдесят пять или даже более епископов, в коих обитал дух Божий. В священнический сан он возвел около трех тысяч человек и обратил в веру Христову и окрестил лишь в области Конахта двенадцать тысяч; кроме того, в один день Патрик окрестил семерых королей, сыновей короля Амолгита» («История бриттов», 54).

Что касается церковного управления, то св. Патрик в 445 г. основал епархию в Арме (графство Даун), став первым епископом Ирландии, хотя святого и основанную им общину преследовали ирландский король Лоэгайр из Тары и шотландский король Коротик из Думбартона.

В «Исповеди» и преданиях содержится комплекс черт апостольского служения, вполне применимых к св. Патрику. Это избранность, предназначение на миссию благовествования, подвиг свидетельства истины, дарованная от Бога мудрость, посвящение в божественные тайны, власть над злыми духами и чудотворения, хотя последнее, естественно, относятся более к мифологии, чем к истории, поэтому нет смысла особо подробно на этом останавливаться – например, на временном превращении Патрика и его спутников в оленей, когда король Лоэгайр подослал к ним убийц, – это отражено в весьма архаическом ирландском гимне «Мольба оленя» (или «Крик оленя»), который некоторые исследователи приписывают самому св. Патрику. Исключение составит мнение ирландцев о том, что святой изгнал с их острова змей: он собрал их в коробку и кинул в море. Эта легенда имеет два толкования: буквальное (в Ирландии действительно не водятся змеи) и аллегорическое (победа Патрика над друидами и ниспровержение их учения; змея считалась одним из символов друидов; более того, прот. А. Шабанов, ссылаясь на работу А. Голана «Миф и символ», пишет, что друиды и себя называли «змеями»). Эта легенда легла в основу иконографического образа св. Патрика – от ног святителя в разные стороны расползаются змеи. О том, что неприязненные политические отношения ирландских королей с друидами облегчили христианизацию Ирландии Патриком, было уже сказано в 1-й главе, так что повторяться не будем.

Анализ «Исповеди» св. равноапостольного Патрика открывает очень много граней, соединяющих этот документ с речами и посланиями апостола Павла. Соответственно, много общего имеется и в житии обоих святых, и в их воззрениях. Параллели наблюдаются и в общем, и в частном, как во внутреннем содержании, так и даже в чисто внешнем оформлении мыслей. Оба пишут о своем недостоинстве, оба происходят из влиятельных и религиозных семей, оба – просветители язычников и изрядные богословы (достаточно вспомнить, сколько посланий Павла содержит Новый Завет, хотя не все они аутентичны, и «Правило веры» Кельтской церкви св. Патрика, приведенное выше), для того и другого характерны автоапологии (риторические самооправдания), оба вспоминают о нападении на них Сатаны; сближают их перенесенные преследования и несчастья, и т. п.

Следующая грань служения св. Патрика – святительство (как церковного иерарха). Вообще святительский подвиг также органически входит в подвиг апостольский; другое дело, что не все равноапостольные являлись святителями, но в данном случае во св. Патрике мы видим полное исполнение и святительского подвига. Здесь и духовная мудрость, ниспосланная от Бога, личностный подвиг аскезы (подвизание в галльских монастырях), чудотворение, смирение, милосердие, но хотелось бы особо выделить его противостояние с королем Коротиком, ведь стояние за веру и бесстрашие перед неправедными или нехристианскими властителями, а также забота о вверенной пастве тоже являются одними из характерных черт святительского подвига. Обличение святителем правителя широко представлено в житиях, гимнографии и исторических хрониках, примеров предостаточно.

Суть конфликта равноапостольного с королем сводится к следующему. Коротик с бриттами и скоттами напал на Ирландское королевство Мюнстер, убил много христиан и многих увел в плен. Патрик адресовал ему два послания: в первом он просил Коротика отпустить пленных, а во втором (видимо, по безрезультатности первого) призывает подданных короля показать властителю, что совершенное им действо опозорило его, и даже не есть с ним, пока он не раскается. В итоге Патрик выкупил пленников.

В жизни и подвижничестве св. Патрика есть еще одна составляющая святительского служения – аскетическая, связанная с пребыванием святого в монастырях Галлии, о чем было упомянуто выше. Приобретенный там св. Патриком бесценный духовный опыт позволил ему перенести на ирландскую землю традиции сирийско-палестинского монашества. Духовные наставники св. Патрика – св. Иоанн Кассиан (пытавшийся, как было указано ранее, соединить лучшее в доктринах Пелагия и Блаженного Августина) и св. Герман Оксеррский (тоже не раз появлявшийся на страницах данной работы). Они подвизались в Палестине, в Вифлеемской киновии, затем посетили египетские монастыри, беседовали с отшельником и духовным писателем Евагрием Понтийским, затем прибыли в Константинополь, где пребывали под духовным наставничеством св. Иоанна Златоуста, рукоположившего Иоанна Кассиана в сан диакона, а Германа – в пресвитера. Позднее святые вернулись в Галлию. Св. Кассиан в своих сочинениях писал как о формально-обрядовой стороне монашества (уставе, одеянии, молитвенном правиле, аскетических подвигах и проч.), так и о духовном аспекте монашеской жизни – ее сути, истоках искушений, духовном самосовершенствовании, внутренней молитве. П. Воляк пишет: «В “Conferences” Кассиан различает четыре ступени молитв… вошедшие в религиозный опыт св. Патрика. Это – молитва о прощении грехов, свойственная только что вошедшим в духовную жизнь людям; молитва о благих намерениях, характерная для продвинутых в духовной жизни; молитва о прощении и спасении других, читаемая достигшими состояния любви к Богу и любви к ближнему своему; и последняя молитва – благодарение за благодеяния Божьи, возносимая созерцающими Бога. Эту молитву св. Иоанн Кассиан выделяет особо и называет “пламенной молитвой”. Эта традиция “пламенной молитвы” очень важна для последующего развития галльского монашества (и ирландского как его преемника)… Св. Иоанн Кассиан подчеркивает, что молитва вдохновляется чтением Священного Писания, монах созерцает Бога, получая единственное совершенное благо, и завершает молитву возвратом к Библии. Св. Герман Оксеррский, будучи монастырским учителем св. Патрика, несомненно ознакомил его с трудами Иоанна Кассиана. Св. Герман воспитал Патрика в традиции так называемого семипелагианства (т. е. полупелагианства. – Е.С.), господствующего в галльской церкви того времени… Семипелагианцы… в числе которых были и св. Кассиан, и св. Герман, придерживались мнения, что человек обязан участвовать в своем спасении настолько же, насколько его спасает Господь. Примером служат эпизоды Божьего откровения, описанные св. Патриком в его “Исповеди”. Семипелагианство выражало противостояние восточной и галльской (и впоследствии ирландской) церквей римскому папе, принявшему учение св. Августина. По Августину христианин ради спасения должен беспрекословно выполнять все указания Бога, полученные в откровении или через посредников. Разницу в воззрениях показывает жизнь в ирландском (или восточном) и в бенедиктинском монастырях VI века: в первом монахи совершают аскетический подвиг ради вечной жизни; во втором же иерархически организованная братия, ожидая спасения, безмолвно и покорно выполняет любые приказы».

Также несомненно, что большое влияние на Патрика оказал и его галльский наставник Гонорат, ученик св. Мартина Турского; причем мать Патрика Концесса состояла со св. Мартином в близком родстве. Вот какой аскетический опыт вынес св. Патрик из Леринского монастыря, как пишет И. Петровский: «Именно на Лерине, под “восточным” уставом Кассиана и формировался Патрик, созерцая творение, он научился верить и молиться, возрастая в любви к Богу. Св. Патрик стал подлинным человеком молитвы, достигшим высот молитвенного созерцания… Патрик, живя на Лерине, подчиняется всем монашеским установлениям: общее пение в церковном хоре, особенно псалмы Давида, работа, ручная или ученая работа заполняют весь день жизни братии. Длинный пост, строгость в самодисциплине, особенные духовные подвиги были разрешены только старым монахам, людям, прошедшим долгое обучение в монастыре. Они жили в отдельных кельях в полузатворе. Младшая братия монастыря больше занимались внешней формой тренировки своей воли, строго соблюдая распорядок монастырского дня и беспрекословно подчиняясь настоятелю. Именно такой и была монашеская форма жизни Патрика в Лерине. Скорее всего, именно здесь было заложено все то, что так ярко проявило себя позднее уже в епископе Патрике. В житии святого Иллария Арльского, который проходил вместе с Патриком монашеский искус в монастыре Лерина, а впоследствии стал епископом Арльским и ярым противником учения Бл. Августина, говорится: “Он явился среди братии с сокрушенным сердцем. Он установил себе за правило изучать жития совершенных и подражать их бдению, воздержанию, человеколюбию и прежде всего жару их молитвы насколько это было позволено уставом”».

Таковы основные грани духовного подвига св. равноапостольного Патрика. Его итоги начали проявляться еще при его жизни (напомним, что на проповедь в Ирландии ему было отведено порядка шестидесяти лет!). Была организована Ирландская церковь; многие тысячи ирландцев обратились ко Христу, и в их числе и «благородные», и местные князьки-«короли» (Евграф Смирнов указывает в своей «Истории христианской церкви», что Ирландия в первой половине VI века «…уже вся была страною христианскою»); получило начало монашество (св. Патрик строил и церкви, основывал и монастыри), и через это на ирландской земле укоренилась сирийско-палестинская монашеская традиция, переданная св. Патрику его учителем Иоанном Кассианом; св. Патрик даровал ирландцам алфавит и письменность и основал много христианских школ; ученики и последователи св. Патрика продолжили его дело не только в Ирландии, но и за ее пределами, зачастую порой заново открывая свет учения Христова европейцам; в древнейших ирландских святцах в VIII веке уже содержалось 350 имен прославленных святых. Таковы были итоги миссии св. Патрика.

Теперь будет рассмотрено подвижничество ирландских (кельтских) святых после смерти св. Патрика.

Выше уже было указано, что св. Патрик, духовными учителями которого были св. Иоанн Кассиан и св. Герман Оксеррский, которые, в свою очередь, являлись учениками Евагрия Понтийского и Иоанна Златоуста, принес на ирландскую землю сирийско-палестинские монашеские традиции. Кроме того, и бритты были знакомы с традицией восточного монашества – в частности блаженный Феодорит Кирский упоминает о посещении последними св. Симеона Столпника. Протоиерей А. Шабанов отмечает сходство между сирийскими и ирландскими храмами V–VI веков: «Церкви Св. Симеона – Келэм Син, Чагга и Кехет Хасс в Сирии чрезвычайно похожи на Ухт Мама, Кашел, Св. Кронана, Св. Кевина и другие в Ирландии. Рядом с часовней Галлера в Ирландии также есть византийская надпись IV или V вв.». О родстве ирландского монашества с сирийским свидетельствует и само устройство ирландских монастырей, обустроенных по образу общежительных киновий. Два древнейших сохранившихся ирландских устава – типик Эйльба и типик св. Колумбана – отражают аскезу египетских монастырей.

О той же близости обеих монашеских традиций пишет А.Л. Дворкин, добавляя интересные детали: «Во многом кельтская аскетическая традиция являет родство с сирийским монашеством, правда, с поправкой на местные климатические условия. Для смирения плоти практиковались многочасовые воздевания рук, тысячи поклонов, длительные погружения в холодную воду». Действительно, именно сирийский аскетизм являлся наиболее строгим: сирийские монахи жили в крохотных помещениях меньше человеческого роста, либо на открытом воздухе, либо в подвешенных корзинках; они носили вериги, приковывали себя цепями к скалам; многие, не вкушая даже хлеба и вина, питались собираемой травой, как повествуют блаж. Феодорит и Созомен.

Особенность кельтского мировосприятия не ограничивалась рассмотрением их родной, суровой природы как средством для усмирения плоти. Любовь к природе – составная часть любви к родине. Именно любовь к родине – и в том числе к природе, к морю, к растениям и животным – настолько велика у кельтов, что они не мыслят себя в отрыве от них. Протоиерей А. Шабанов пишет: «Средневековый христианин не относился к природе как к чему-то, существующему помимо его самого… Природа обладала во многом теми же свойствами, что и он сам». И буквально насильно оторвать себя от родины – вот в этом и заключался величайший подвиг каждого ирландца. Как пишет И. Петровский: «Для ирландца разлука с соплеменниками и родной землей, добровольное изгнание на чужбину было испытанием более суровым, чем, скажем, пост. Это был особо трудный христианский подвиг во славу Господа. Другими словами, ирландцы отправлялись на чужбину – как отшельники или как миссионеры – именно потому, что сильно любили родину. Ирландские монахи в поисках божественного откровения уходили в дебри, уплывали на самые дикие острова. За основу поведения бралось подражание жизни Христа и ветхозаветных пророков в сочетании с аскетизмом св. Павла. Группы монахов садились в утлые лодки и отдавались воле морских волн, не имея “ни весла, ни ветрил”…». В житии Колумбана Старшего, датируемом IX–XI веками, имеется классификация трех видов странничества: первый – чисто телесный, не связанный с духовным совершенствованием и посему не имеющий награды у Всевышнего; второй – расставание с родной землей духовное, «сердечное», в то время как сам паломник не имеет возможности физически покинуть ее. Третий – полное расставание с родиной, телом и духом, как апостолы, ради Творца и его дела. Характерно, что именно странничество опять же является одной из характерных черт сирийского монашества.

Следующий аспект любви к природе – взаимоотношение с животными. Рассматривая этот вопрос, протоиерей Александр Шабанов пишет следующее: «Жития переполнены осколками популярного в то время фольклора. М.Л. Джостед предполагала, что, в то время как другие народы, например римляне, исторически переосмысливали свои мифы, ирландцы, наоборот, мифически переосмысливали свою историю и даже географию. Пусть так. Но в историях о мудрой лисе св. Бригитты, вороне св. Кевина или коне св. Давида Уэльского правды может быть и не меньше, чем в преданиях о льве св. Герасима Иорданского или медведе преп. Серафима Саровского. Кельтские святые имели особые отношения с природой и животными. Змеи покинули Зеленый Остров, (хотя) по библейскому предначертанию они остаются вечным врагом человека… Св. Сиаран, встретив дикого кабана, нежданно получает помощь: зверь послушно участвует в расчистке места для монастыря. Когда умирает св. Колмцилл, его белый конь плачет, предчувствуя смерть хозяина. В Житиях св. Айдана, св. Кутберта и св. Финдбарра из Корка, который так любил снег, можно найти множество примеров подобного рода». Все это, как говорится, чистой воды фольклор, но он же отражает истинное отношение его создателей к тому или иному вопросу, и в этом-то его и ценность.

Другой частью наследия ирландского христианства, заимствованной в собственной дохристианской культуре, является любовь кельтских христиан и святых к поэзии. Ее дар, несомненно, был ниспосылаем Богом своим избранным. Примером может служить отрывок из «Церковной истории народа англов» Беды Достопочтенного, где рассказывается история поэта Кэдмона (судя по бриттскому имени и месту жизнедеятельности, он скорее всего являлся именно кельтом, а не англосаксом), жившего в VII веке в Йоркшире и погребенного в английском аббатстве Уитби (Кэдмон почитается как преподобный): «В обители той аббатисы (св. Хильды) был некий брат, отмеченный особой благодатью Божьей, который умел слагать религиозные и благочестивые песни; то, что он узнавал путем пересказа из святых писаний, он сразу же обращал в приятные и трогательные стихи на родном языке англов. Во многих душах его песни зажгли презрение к миру и стремление к жизни небесной. После него многие англы пытались складывать религиозные поэмы, но никто не мог сравниться с ним, ибо он научился песенному дару не от людей и не через людей, но получил этот дар милостью Божьей. Потому он не слагал легкомысленных или пустых поэм, но с его благочестивых уст слетало лишь то, что было проникнуто благочестием. До зрелых лет он жил в миру и никогда не учил ни одной песни. Когда на пирах, где для увеселения часто пели песни по очереди, ему протягивали арфу, он в смущении вставал посреди пира и шел домой. После одного такого случая он покинул дом пиршества и пошел в хлев к коровам, поскольку была его очередь сторожить их ночью. В скором времени он расслабил члены и уснул, и во сне некто подошел к нему, приветствовал и назвал по имени. “Кэдмон, – сказал незнакомец, – спой мне что-нибудь”. Кэдмон ответил: “Я не умею петь; из-за этого я и оставил пир и пришел сюда”. Тогда незнакомец сказал: “Все равно спой мне”. “Что же мне спеть?” – спросил Кэдмон. “Спой о начале творения”, – сказал тот. И Кэдмон начал никогда не слышанными им прежде стихами петь хвалы Господу Создателю… Проснувшись, он вспомнил все, что пел во сне, и тут же сложил новые стихи в той же манере, восхваляя Бога подобающим стилем. Утром он пошел к управителю, который был его хозяином, и рассказал ему о полученном даре, после чего управитель отвел его к аббатисе. Его заставили пересказать свой сон и спеть его стихи перед лицом ученых мужей, чтобы они могли судить о природе и происхождении того дара, о котором он говорил; всем им стало ясно, что Господь даровал ему небесную милость. Тогда они прочли ему отрывок из Святого Писания или проповеди и предложили, если он сможет, изложить этот отрывок в стихах. Он взялся за дело и на следующее утро повторил прочитанный ему отрывок, облеченный им в форму дивных стихов. Аббатиса, признав в этом муже благодать Божью, побудила его оставить мирскую жизнь и принять монашеский обет. Она приняла его в братское сообщество со всем, что у него было, и велела научить его по порядку Священной истории. Он выслушал все, что мог узнать от них, запомнил и пережевал это, как чистое животное, жующее жвачку, и обратил в мелодичнейшие стихи, звучавшие так сладко, что его учителя в свою очередь стали его слушателями» («Церковная история народа англов», IV, 24 (22).

Однако далеко не все заимствованное из седой старины было благим – просто так сразу и легко натуру переменить сложно, особенно не то, что одного человека, а целого народа. И если можно только подивиться тому, что на древней миниатюре св. Бригитта Килдарская (первая женщина – настоятельница монастыря, а по сути – древняя богиня, мимикрировавшая под христианскую святую) изображена на колеснице как участница известнейших килдарских скачек, то факт войны, устроенной св. Колумбаном-старшим Коллумкиле за Вульгату, можно с большим усилием объяснить разве что исключительно ветхозаветной ревностью о вере. Это проявилось то самое легендарное кельтское отрезание голов в чистом виде, только вот повод стал новым. Обстоятельства таковы: в конце VI века некий Финниан из Мовилля привез из Рима латинский перевод Библии блаженного Иеронима и затем на время дал ее Колумбану, очевидно, с условием не делать копий. Колумбан, однако, нарушил это условие, Финниан обратился к королю, и тот присудил Колумбану вернуть обиженному и сам оригинал, и переписанную копию. А поскольку оба противника являлись еще и ригами (вождями кланов; Колумбан сам был королевских кровей и до смерти оставался весьма влиятельным политиком), то свой спор они решили мобилизацией своих сторонников и кровопролитной битвой при Кольдревне в 593 году. После этого Колумбан поклялся окрестить столько же людей, сколько полегло в битве, и стал одним из родоначальников ирландского миссионерства, основав монастырь на шотландском острове Айона.

Перед тем как перейти к рассмотрению миссионерского служения ирландских подвижников, необходимо дать теснейшим образом связанную с ним классификацию кельтского мученичества, как оно осмысливалось самими ирландцами, поскольку, как известно, христианизация Ирландии прошла практически бескровно и не дала мучеников в привычном нашем понимании; ирландцы прольют кровь за Христа позже – в эпоху викингов. Другое дело – бритты, многие из древних святых которых претерпели муки от англосаксонских язычников. Эту классификацию дает протоиерей А. Шабанов: «Существовало три типа кельтского мученичества. 1. “Белый” – так он назван в одном из самых древних сохранившихся отрывков кельтской прозы, Уэльском (Homily) (Толковая Библия). Он означал расставание с родиной ради Христа. Для обозначения тоски по дому существовало специальное слово – хираэтх… 2. “Зеленый” – цвет отшельнической жизни, среди лугов и лесов. Уединение ради спасения души. 3. “Красный” – пролитие крови за Спасителя. Таким мучеником в 825 году стал св. Блатмак, казненный викингами за то, что отказался открыть местонахождение раки с мощами св. Коламбы на Ионе». К «белым мученикам» причисляют святых Брендана Мореплавателя, Кормака, Могхолда, Мельруббу, Давида Уэльского, Айдана, Галла, обоих Колумбанов и многих иных.

Отличительной чертой древней Ирландской церкви является также большое количество женщин-святых – порядка двухсот. В VI веке галльский епископ возмущенно писал о том, что ирландцам во время Божественной литургии сослужили женщины – «конхоспиты», при этом мужчины причащали людей Телом Христовым, а женщины – Его Кровью из потира[138]. Наиболее почиталась ирландцами св. Бригитта Килдарская, св. Ита из Киллиди («вторая Бригитта»), св. Этне и Феделлми из Коннахта, св. Ае из Корнуэлла, св. Монесан Британская и затворница св. Канаир (Каннера), жившая в келье у бухты Бантри; протоиерей А. Шабанов пишет о том, что ее слава пережила многие века: «Еще в XVII в. она считалась покровительницей моряков, и корабли, проходя мимо места полузатопленной, но помеченной флагом кельи, столетиями отдавали этой святой морские почести».

Итак, если действенное участие ирландских женщин в свершении литургии могло показаться кому-нибудь возмутительным, то еще более вызывающе-необычным казалось для западного мира епископское служение ирландки Бригитты (ок. 451 – ок. 525). Эта, как ее называют, женщина-епископ была дочерью ирландского короля (точнее, вождя) Дувтаха и рабыни Брокки, крещеной св. Патриком; полагают, что в детстве она сама слышала проповедь равноапостольного. Одно время Бригитта жила у друида (неясно, была ли она отдана ему на воспитание или продана в рабство, версии расходятся), затем вернулась к отцу, около 468 г. обратилась в христианство, в 480 г. основала первый ирландский женский монастырь в Килдаре. Она сама не только была поставлена во епископа, но и затем сама поставляла епископов для служения в основанных ею монастырях. «Лисморская книга… повествует, что Бригитта и еще несколько девушек пришли для пострижения к епископу Мэлю. Из смирения Бригитта встала последней, но от ее головы до верхушки церкви возник огненный столб. Тогда епископ сказал: “Приди, святая Бригитта, чтобы покрывало было благословлено на твоей голове прежде прочих дев”. Затем, по благодати Духа Святого, над Бригиттой был прочтен чин поставления епископа. Епископ Майкайл на это сказал, что чин поставления епископа не должен читаться над женщиной. Епископ Мэль ответил ему: “Я не имею над этим никакой власти. Это достоинство Бригитте было дано Богом”. Поэтому с того времени мужчины Ирландии воздают преемникам (преемницам? – Е.С.) Бригитты епископские почести». Св. Бригитта известна также даром чудотворения, из ее разнообразных фокусов наиболее примечательно чудо «о пиве», когда она с монахинями наварила из одной кадки 18 бадей пива для 18 церквей в Маг Талах, которое не иссякало от Пасхи до Фомина воскресенья. Весьма интересный момент – предание о том, как святая вырвала себе глаз, чтоб избавиться от неугодного сватовства. Интересен же он тем, что, при желании, в нем можно разглядеть два мотива – средиземноморско-христианский и сугубо кельтский. Первый уже приводился ранее в упоминании святой Тридуане и рассказе Иоанна Мосха об александрийской монахине. Но они выдирали себе оба глаза, а Бригитта – один. Углубляться в рассуждения о подобной экономии все же цинично, гораздо важнее отметить, что это – кельтский мотив: человек, которому отрубали руку, ногу и выдирали глаз, становился могущественнейшим колдуном. Так что вряд ли этот рассказ о Бригитте – просто назидательная байка о сохранении целомудрия[139], его можно толковать и как приобретение Бригиттой за свет своего увечья дополнительной сверхъестественной силы.

Святую Иту из Киллиди называли «приемной матерью ирландских святых», а также «второй Бригиттой». Знатная девушка Деидра из-за ее жажды (йота) праведности была прозвана Итой. Она основала общину около Слиаб Луахра, а затем и школу, в которую в возрасте 10 лет был отдан будущий св. Брендан Мореплаватель. Он проучился у преподобной Иты пять лет, и в ее житии есть несколько мест, связанных с ним, например: «Однажды св. Брендан спросил Иту, какие три вещи больше всего приятны Богу, а какие противны. Св. Ита ответила: “Три вещи приятны Богу: истинная вера с чистым сердцем; жизнь в простоте и благодарении; великодушие, основанное на любви. Три вещи Ему противны: уста, ненавидящие человека; сердце, скрывающее негодование; самонадеянность, происходящая от благосостояния. Все это слышавшие, восхвалили Бога и Его святых”. Впоследствии св. Ита основала монастырь Каунти Лимерик в Киллиди, где скончалась в 570 г. и была погребена. На примере этих двух святых очевидно то колоссальное влияние, которое оказывали на кельтское христианство ирландские женщины. А им приходилось тяжелее, нежели мужчинам. Святой Патрик писал: «Тут не могу я не рассказать об одной благословенной сестре, происходившей из знатной ирландской семьи. Я познакомился с ней, рассказал ей о Боге и крестил ее, была же она очень красива. Через несколько дней после крещения она рассказала мне и спутникам моим о посетившем ее видении: ангел Божий побуждал ее остаться девой, чтобы ближе была она к Богу, и лучше могла познать Его. И, слава Богу, через шесть дней после того она дала обеты Богу и избрала путь, которым идут все девы Христовы. И если родители их не согласны с путем, который они избрали, то эти мужественные христианки с радостью переносят все притеснения и клеветы, которые на них воздвигают. И несмотря на гонения и неприятия со стороны других, таких Христовых дев, посвятивших жизнь свою служению Богу и общению с Ним, становится все больше. Конечно, и у меня в отечестве немало девушек решает посвятить себя Господу, не говоря уже о вдовах и супружеских парах. Однако в моей стране вера христианская сильна, и ничто не угрожает тем, кто решает отречься от мира. В Ирландии же Христовы невесты живут подобно рабыням, претерпевая угрозы и поношения. Но Господь дает Свою благодать многим, и многие служат так Ему, несмотря на все унижения» («Исповедь», 42).

В данном – женском – вопросе археология позволяет подтвердить правомерность приложения сведений по ирландскому христианству к бриттскому. На одной из свинцовых романо-бриттских крестильных купелей из Уэлсби, довольно типичных для Восточной Англии и Западного Мидленда, изображено введение в христианскую общину новообращенной женщины, собирающейся принять крещение, в сопровождении двух других женщин, явно собирающихся совершить данную религиозную церемонию.

Таков, можно сказать, был мир древней ирландской святости. Главные его черты – любовь к природе и путешествие; последнее можно условно разделить на два типа – путешествие миссионерское, с определенной целью – просветить людей светом веры Христовой, и путешествие, дарующее самосовершенствование через переносимые трудности, «белое мученичество». Эти два вида путешествий отличаются своей направленностью: или на самосовершенствование, или на просвещение других. Разберем оба типа на примере самых ярких представителей древних ирландских путешественников – св. Колумбана-старшего Коллумкиле, св. Колумбана-младшего Люксейского, и св. Брендана Мореплавателя.

Миссия ирландских миссионеров-проповедников, «перегринов», «ликующих христиан», как они сами называли себя, была в тот момент жизненно необходима Европе, начавшей возвращаться к язычеству – в Германии Колумбан-младший вообще застал людей, приносящих жертвы Вотану, в Британии стали заметны рецидивы язычества, в Галлии христианство еще более-менее сохранялось, но понятие о его сути имели уже немногие. Ирландцы и бритты оказались хорошими миссионерами – активными, толковыми, не делающими разницы в общественно-материальном положении человека; с другой стороны, свою собственную клановую враждебность они преодолеть не смогли – как пишет В.В. Болотов, «у британских миссионеров были и дурные черты: мелкий эгоизм и отсутствие общности интересов: в своих соотечественниках они видели соперников, поднимали на них оружие, и даже употребляли друг против друга церковное проклятие». Тем не менее в целом миссия шла успешно; по данным Ж. Ле Гоффа, за двести лет 115 ирландских монахов и святителей отправились в Германию, 45 – во Францию, 44 – в Британию, 36 – на территорию современной Бельгии, 25 – в Шотландию, 13 – в Италию.

Одним из первых и знаменитейших ирландских миссионеров почитается уже неоднократно упомянутый ранее Колумбан-старший Коллум Киле (521–597), устроивший войну за Вульгату. Настоящее имя его, Кримтон, что означало «волк», было заменено епископом-наставником на Коллум Киле, что означало «голубь церковный». Впрочем, очевидно, что перемена имени вовсе не способствовала перемене нрава… После того как он покинул воспитателя, началась его миссионерская деятельность – сначала в Ирландии, затем за ее пределами, как гласит его древнее житие: «Когда обошел Колум Килле таким образом всю Ирландию, сея везде семена веры и благочестия, когда множество людей были крещены им, когда многочисленные церкви и монашеские поселения были основаны им и оставлены старшие, а также священные предметы и реликвии, пришло к нему то решение, к исполнению которого страстно стремился он с самой юности своей, а именно отправиться в паломничество. И таким образом решил он отправиться через море, дабы проповедовать Слово Божие шотландцам, бриттам и саксам. Было ему сорок два года, когда отбыл он, и тридцать четыре года провел он в Шотландии, так что прожил он всего семьдесят семь лет. Вот каково было количество тех, кто отправился с ним: двадцать епископов, сорок священников, тридцать диаконов и пятьдесят служек… Так отправился он и достиг того места, что называют ныне Ионой Колума Килле. Была ночь Троицы, когда прибыл он… Затем основал Колум Килле церковь Ионы. Трижды пятьдесят монахов было с ним, дабы вести жизнь отшельников, и шестьдесят для несения служб… Когда основал Колум Килле Иону, отправился он странствовать среди шотландцев, бриттов и саксов и обращал их к истинной вере, совершая множество чудес и воскрешая мертвых». Скончался преподобный Колумбан на острове Иона, где и был погребен.

Его часто путают со св. Колумбаном-младшим, который родился в 543 г. в Лейнстере, получил образование в Бангоре и в 590 г. по благословению своего духовного отца св. Комгалла отправился в Европу. Там он основал ряд монастырей, поставив в их главе своих учеников; за обличение безнравственности бургундского герцога Тьерри II, его родни вплоть до бабки, королевы Брунгильды, его двора и местного клира Колумбан был арестован и приговорен к высылке из своего монастыря в Люксе в Ирландию – однако ему и его спутникам удалось бежать из-под ареста в Швейцарию. Там преподобный проповедовал язычникам-алеманнам, скитался, пришел в Италию и, основав монастырь в Боббио, там же и скончался в 615 году. Уже при его жизни ему пришлось столкнуться с тем, что впоследствии станет тенденцией, – с противодействием Римской церкви. В 603 г. собор французских епископов обвинил его за празднование Пасхи по кельтской традиции, так что Колумбан был вынужден апеллировать к римскому папе Григорию I. С Бонифацием IV у искреннего проповедника и обличителя отношения тоже были конфликтными. Уже начиная с 730-х годов следует череда мер по пресечению кельтского миссионерства, и ирландские проповедники попадают в немилость. Предпочтение европейских правителей отдается бенедиктинцам. Набеги викингов окончательно угасили ирландское миссионерство, устав VIII века св. Айлбе предписывает монахам не оставлять своего монастыря.

Черты подвига преподобных, отраженные в житиях святых Колумбанов, следующие: достижение идеала Богочеловека Христа через монашеское подвижничество с его тремя обетами (послушание, девство, нестяжание), неукоснительное соблюдение церковных служб, постоянное чтение и изучение Писания и творений св. отцов, труд – телесный и душевный, евангельская проповедь, самоистязательная аскеза, граничащая с мученичеством, – например, в житии св. Колумбана Коллумкиле содержится следующая информация о его основанном на глубоком смирении аскетическом делании: «Не было рождено среди ирландцев никого, кто был бы величавее или мудрее, или из лучшего рода, нежели Колум Килле. Не вышло никого из них. кто был бы более смиренен, более послушен или более прост. И действительно, велико было его смирение, так что, бывало, сам снимал он сандалии с ног своих монахов и мыл им ноги. Часто бывало, что приносил он сам свою долю зерна на спине на мельницу и уносил затем муку. Не носил он ни льна, ни хлопка на коже своей, не спал он, покуда не касалась спина его голой земли. Лишь только камень клал он под голову вместо подушки. Спал он лишь столько, сколько требовалось ученику его Диармайду на то, чтобы прочесть три строфы из Beati. Затем поднимался он и плакал и рыдал, как рыдала бы мать, оплакивающая единственного сына. Затем пел он трижды пятьдесят [псалмов] до наступления утра на морском берегу… Таков был его ночной труд. Днем же соблюдал он все канонические часы, предлагал он Тело и Кровь Христову, проповедовал он Евангелие, крестил, освящал и помазывал. Излечивал он прокаженных, слепых, хромых и прочих с любой болезнью».

Подвиг ирландских преподобных в своем миссионерском аспекте соединен с подвигами апостольским и мученическим (точнее, с кельтским типом «белого мученичества»). Последнее, о чем стоит упомянуть, – это духовное странничество преподобного Брендана Мореплавателя в поисках рая.

Диакон С. Козин пишет: «Некоторые Отцы Церкви, как выясняется, обсуждали рай в физических и географических пределах, в то время как кельтские святые, и среди них св. Брендан, искали его в местах куда более близких к дому, нежели его традиционное ближневосточное месторасположение». Таким образом, непрестанный поиск Земли обетованной, духовное паломничество, зачастую заканчивающееся реальным переходом из жизни временной в жизнь вечную, – вот характеристика подобного кельтского «духовного путешествия». Разумеется, нельзя не провести параллелей со знаменитым языческим сказанием о подобного же рода мистическом плавании короля Брана, определенным образом длящемся до сих пор (король и его спутники столь долгое время провели в безвременье, что не могут ступить ногой на землю, чтоб мгновенно не обратиться в прах, как показала участь одного из путешествовавших при возвращении в Ирландию)[140].

Св. Брендан родился в королевстве Мюнстер в конце V века и происходил из королевского рода. Его крестным и духовным наставником был епископ Эрк. Брендан учился в монастырской школе св. Иты, затем удалился в монастырь Клаунфо в Коннахте, впоследствии вернулся домой и, пройдя испытание, был рукоположен епископом Эрком в сан. Св. Брендан вел большую миссионерскую деятельность, строил монастыри, прославился даром чудотворения, но более всего стал известен именно своим путешествием. Это – историческая основа жития св. Брендана. В существующих редакциях описания его путешествия фактическая сторона событий тесно переплетена с тем, что можно было бы назвать поэтическим вымыслом, но четко определить между ними грань, скорее всего, невозможно. Этого и не будет сделано, поскольку ясно, что все описываемое было записано кельтами далеко не просто так, для красивого литературного слова или аналога детской сказки, но имеет целью через причудливые образы, аллегории и т. д. донести до читателя определенный духовный и мировоззренческий смысл и посыл. Как пишет А. Гуревич в работе «Средневековый мир»: «Религия говорит языком символов. Символизм ирландской агиографии наиболее яркий среди всей средневековой житийной литературы. Тогда верили, что “мир – это книга, написанная рукою Бога”, в которой каждое существо представляет собой слово, полное смысла. “Всякое творение, – писал Гонорий Августодунский, – есть тень истины и жизни”». По прот. А. Шабанову, «средневековый символ никогда не бывает этически нейтральным. Иерархия символов была… и иерархией ценностей. Поэтому каждая вещь на земле, любое существо обладает определенным достоинством в зависимости от места, занимаемого в иерархии целого. Центр и вершина этого целого – Бог, и все Его Творение от высших до ничтожнейших, от ангелов до букашек и камней служат Ему».

Итак, что подвигло прп. Брендана в мистическое путешествие? История плавания св. Брендана начинается с того, что друг и учитель св. Брендана Баринтус пришел к нему в монастырь и поведал о своем сыне, ставшем отшельником на чудесном острове, и который на лодке отвез отца на другой остров – Землю обетованную, уготованную святым от первых дней Творения Мира. Брендан воспринял это, как новую Божию заповедь, выбрал спутников и, по указанию ангела, отправился в путь. Путешественники пережили бури и голод, дьявольские ухищрения, семь раз в течение плавания праздновали Пасху на принятом в первый раз за остров ките Якониусе (кит укрощен Богом и был покорным его служителям[141]), корабль ирландцев чуть не проглотил морской змей, но монахов защитило другое чудище; они навестили множество диковинных земель – например «Птичий рай», где жили души некрещеных младенцев, а также, что особенно интересно, ангелы, оставшиеся «нейтральными» во время бунта Люцифера, за что лишены лицезрения Бога и могут только в праздники и по воскресеньям в виде птиц воздавать ему хвалу. Они доплывают до самого ада, где теряют уже третьего своего спутника, встречают посреди бурного моря камень, на котором находится Иуда Искариот, выпускаемый из ада на Пасху, Троицу и по воскресеньям за два сделанных им при жизни добрых дела, и наконец, доплывают до расположенного у рая острова, на котором пребывает отшельник Павел (предположительно здесь имеется аллюзия с Павлом Фивейским, хотя этот Павел – ирландец), которого снабжают пропитанием выдра и рыба. После этого они обретают рай, но исследуют только половину чудесного острова – до реки. Явившийся юноша сказал им: «Служители Божии, вам посчастливилось попасть в Землю, Обетованную Святым. Редко кто из живых удостаивается этой милости. За вашу стойкость в вере, терпение и любовь Господь позволил увидеть место вечного блаженства, где солнце никогда не заходит, и нет ни жары, ни холода, ни несчастий. Но далее реки, что пополам разделит остров, идти нельзя. Ты, святой отче, – обратился юноша к Брендану, – благополучно, со всеми спутниками вернешься домой, хотя дней твоих осталось совсем немного. Скоро придешь сюда вновь, но не в теле, как теперь, а только бессмертной своею душой». Семь лет добирались монахи до рая; обратно вернулись весьма быстро – читатель видит, что в кельтской традиции время и пространство весьма условны, можно вспомнить такие «нарушения», как святую Бригитту в виде повивальной бабки Христа! Св. Брендан посетил монастырь, где была настоятельницей его сестра Брига, и в первое же воскресенье скончался там в возрасте 93 лет и был погребен в Клонферте. «Плавание св. Брендана», несмотря на обилие описываемых чудес, таким вот таинственным образом показывает нам свершение подвига преподобных – достижение по воле Божией сокровенного рая через трудности, опасности и искушения, через «белое мученичество». В этом и заключается основной его смысл.

Кроме того, св. Брендан и его 17 спутников являют читателю, по мысли прот. А. Шабанова, пять уровней духовного состояния человечества. 14 человек преподобный отобрал сам; трое присоединились к нему по своей воле, и св. Брендан сказал им: «Я знаю… с какими намерениями вы появились тут. Одним из вас руководит добрая воля. Ему предстоят испытания, но и поддержка от Бога не заставит себя ждать. Двух других постигнет судьба Дафана и Авирона (см.: Числ. 16: 27–33)». Действительно, троим соплавателям Брендана не суждено войти в Землю обетованную: первый, покаявшийся вор, отправляется в Чистилище – хотя догматически эта промежуточная область меж раем и адом будет определена католиками намного позже. Второй – нрава доброго, но маловер – его оставляют духовно совершенствоваться на острове отшельников Трех возрастов. Третий – проклятый, подлежащий вечным мукам, погибает, хотя и видит силу и любовь Бога. Таким образом, пять уровней человеческого состояния следующие: 1 – святой Брендан; 2 – его благочестивые соплаватели; 3 – покаявшийся грешник; 4 – добродетельный маловер; 5 – отлучившийся от Бога. Так в подвиге св. Брендана сочетаются подвиг преподобного и «белого мученика», а его «Плавание» дает читателю духовную картину сотворенного Богом мира. Но к IX веку «белое мученичество» и кельтское миссионерство угасают. Причиной этого станут викинги: нанеся изрядный урон Ирландской церкви и королевствам, они ослабят их, и те уже не смогут противостоять духовной экспансии Римской церкви, обратившейся ради своих целей к англо-нормандской монархии. Но все это уже далеко выходит за рамки предлагаемой читателю книги. Вместе с самобытностью Ирландской церкви безвозвратно исчезло и то, что принято называть феноменом древнеирландской святости, все то разнообразие и многообразие подвигов святости, то искреннее миссионерство и осмысленное странничество в поисках Небесного Иерусалима, которыми ирландские и британские кельты навсегда удивили народы Европы.

То, что столь много внимания в истории поздней Римской Британии уделено Ирландской церкви и феноменам ее святых, вполне оправдано. Здесь – та же методика, что и в первой главе: там фактически погибшая или изменившаяся до неузнаваемости из-за римлян кельтская культура Британии «восстанавливалась» посредством аналогий с Ирландией, то же самое имеет место и здесь: христианская церковь Британии пережила тяжелейший удар со стороны англосаксонских завоевателей, погубивших ее культуру, литературу, традиции и обычаи – поэтому, чтобы хоть в общих чертах восстановить все это, приходится вновь обращаться к Ирландии. Тем более что христианство туда, как было показано, пришло из Британии, и о срубленном дереве вполне можно судить по другому, выросшему из его черенка или пня: будет очень много общего, хоть и не все.

Последний момент – бриттско-ирландские миссионеры в древних Новгороде и Киеве. Реально ли? Вполне. Начнем с того, что в IX–XI вв. Русь вполне находилась в орбите скандинавского мира (так же, как Англия до нормандского завоевания 1066 г.), беглые конунги чувствуют себя в Киеве как дома, а русские князья в борьбе за престол также приводят варягов (например, Владимир Святославич, Ярослав Мудрый) и в случае неудачи скрываются у своих державных скандинавских родичей. Поэтому проникновение «древлезападного православия» на Русь вполне оправданно. В записи о 945 г. Нестор Летописец говорит о «многих» христианах-варягах. Весьма долго в русских городах стояли «западные» храмы – немецкий Св. Петра и «варяжская молельня» в Новгороде, храмы в честь св. Олафа II Харальдсона в Новгороде и Старой Ладоге, и др. Конунг Олаф Трюггвасон (963—1000 г.) считается христианским миссионером при дворе князя Владимира, возможно, весьма повлиявшим на его решение о выборе веры, викинг Торвальд Кодранссон (ок. 950 – ок. 1002 гг.) основал монастырь в Полоцке и там же и был похоронен («Торвальд умер в Руции, недалеко от Паллтескьи. Там он погребен на одной горе у церкви Иоанна Крестителя, и они называют его святым»), и т. д., тема обширная, сейчас не время на ней останавливаться подробно. Спрашивается: зачем автор валит все в одну кучу, «приплетая» варягов к ирландскому миссионерству? Явно, не просто так. Аргументируем сжато.

Первым делом следует расширить термин «варяг». Вот кого к ним относил, например, Нестор? Есть у него одна интересная цитата, которую толкуют, кому как выгодно: «И идоша за море къ варягомъ, к руси. Сице бо ся зваху тьи варязи русь, яко се друзии зовутся свие, друзии же урмане, анъгляне, друзии гьте, тако и си». В том числе, что все вышеперечисленные – варяги. В переводе смысла, что к варягам именно причисляются шведы и т. д., не особо заметно: «И пошли за море к варягам, к руси. Те варяги назывались русью, подобно тому как другие называются свеи (шведы), а иные норманы и англы, а еще иные готландцы, – вот так и эти прозывались». Тут еще и серьезная ошибка: урмане (мурмане, мурманы) – не норманны (это более общее понятие, «люди с Севера»), а норвежцы. Отсюда, кстати, и наш Мурманск.

Впрочем, и в начале Повести временных лет эти народы сгруппированы вместе: «Потомство Иафета также: варяги, шведы, норманы, готы, русь, англы…» – но потом перечислена еще целая куча, портящая все гипотетическое построение. Суть его – в том, что, если к варягам причислены англы, а ирландцев отдельно от англов наши славянские предки не отличали, то вот, собственно, и готовый ответ: не стоит ли видеть в неведомых варяжских миссионерах ирландцев? Тогда все встает на свои места, включая знаменитые новгородские кресты с кругом (символизировавшим то ли нимб-мандорлу, то ли Христа – Солнце Правды, в котором хотел упокоиться св. Патрик), являющиеся точными подобиями знаменитых кельтских крестов св. Патрика. Есть, конечно, параллели в церковном искусстве Армении и Абхазии, но кельтское происхождение новгородских крестов бесспорно. Они до сих пор встречаются на некоторых старых иконах, древних сосудах X–XI вв., но наиболее показательны примеры архитектуры – три креста со стреловидными концами на стенах Изборской крепости, крест над входом в новгородский храм Св. апостолов Петра и Павла «в Кожевниках» (XV в.), на стене храма Спаса-на-Ильине (XIV в.), около входа в храм Св. Андрея Стратилата в новгородском кремле (XIV в.), там же – три креста на алтарной части храма Св. Параскевы Пятницы (XV в.), знаменитый Никитрион – Алексеевский крест новгородского Софийского собора. Сохранился уникальный деревянный новгородский Людогощенский крест 1359 г. Сюда же относятся знаменитые Валаамские кресты. Более того, есть сведения, что в 1999 г. ирландские кресты были обнаружены в Подмосковье. Но именно Новгород был первой целью ирландских миссионеров на Руси, а за ним уж – и Киев. Пребывание их в Киеве никакому сомнению не подлежит, равно как и существование там, например, храма Св. Ботольфа – покровителя путешественников, английского миссионера, почитаемого на Руси и в Дании. Частично это может подтвердить скандинавская сага, повествующая о том, как Олаф для обращения Владимира «отправился прочь и в те земли, что лежат близ Ирланда, и оттуда взял хорошо обученных священников».

Что же касается бриттско-римской Британии, осталось поведать о том, как она погибла, переродившись в англосаксонскую Англию.

Как было показано, уход римлян из Британии и развал имперской административной системы не привел ко вселенской катастрофе, и, несмотря на определенные трудности, местное общество более-менее сорганизовалось. Упадок, варваризация – все это было налицо, но говорить о гибели Римской Британии тогда еще не приходилось. Но полное отсутствие внутреннего единства, когда действительно каждый умудрялся выживать, как умел, причем зачастую за счет более слабого ближнего, оказалось, фигурально выражаясь, тем самым роковым цыпленком, который разбил яйцо изнутри. Прибавьте к этому внешнее агрессивное воздействие германцев – и все условия для гибели страны готовы.

Хронология и обстоятельства англосаксонского завоевания Британии беспроглядно темны, и любое предлагаемое далее изложение – не более чем реконструкция, более-менее принятая ученым сообществом. Потому что все немногочисленные письменные источники, на которые можно полагаться, – более позднего происхождения; разве что если только принять самую раннюю датировку появления произведения Гильды Премудрого «О погибели Британии» – 475 г., но обычно ее появление относят к 540-м, а то и 560-м гг. Следовательно, даже здесь может идти речь о разрыве длиной в век, не говоря уже о Беде, Неннии и «Англосаксонской хронике» времен короля Альфреда Великого. Кроме того, сочинение Гильды не только и не столько историческое, сколько обличительно-полемическое – он мечет громы и молнии в потерявших страну бриттских королей и духовенство, обильно снабжая их библейскими цитатами и параллелями, отчего страдает фактологическая сторона; также он не упомянул многих хрестоматийных имен этого события (с Вортигерном вопрос спорный, см. ниже, Хенгист и Хорса появятся позже, уже у Беды), отчего многие ученые будут видеть в них всего лишь фольклорно-литературных персонажей, «появившихся» для того, чтобы придать больше жизненности истории завоевания Британии. Последнее произошло как раз в тот период, когда англосаксы, миновав низшую ступень своего варварского бытия, «потянулись» к цивилизации, образовали знаменитую гептархию – «Семь королевств», были окрещены и обратились к своим корням, желая твердо знать, «откуда есть пошла Английская земля».

Итак, уверенности в историчности данных лиц у нас нет. Дата – 443 г. – подвергается сомнению, а М. Адамс вообще относит ее к 428 г., утверждая, что Беда ошибся в своих исчислениях, хотя это не совсем вяжется с рассказом о боевой деятельностью епископа Германа, которую тот же Адамс датирует по-прежнему 429 г.; да, там сказано, что пикты и саксы объединили свои силы, но имеет ли автор жития в виду саксонских пиратов или завоевателей? Уж кажется, он наверняка отметил бы такое явление, как завоевание саксами Британии, в то время как Герман спокойно разъезжает по ее городам и весям, дискутируя с пелагианцами? Неувязочка, хотя Беда помещает рассказ об этом именно после завоевания Британии, а Ненний следует ему. Вопрос без разрешения, но сейчас мы занимаемся не им, а датой завоевания. «Галльская хроника», созданная в 452 г., т. е. практически по горячим следам, ясно датирует захват Британии саксами 441 г. («(Бритты), вплоть до этого времени томимые различными бедствиями и происшествиями, отдаются во власть саксов»). То же – при обращении к т. н. «Хронике 511 года», получается 440 год. Так что к этому вопросу более возвращаться смысла нет. Другое дело, что процесс мог быть вялотекущим, и только в означенное время внезапно вступил в активную фазу.

Что говорит археология? С одной стороны, имеются данные о нападении саксонских пиратов начиная с III в. н. э. Есть данные о службе в местных войсках германцев-федератов, позже, с началом развалом римского управления, – о службе германских наемников различным властителям «самостийной Британщины». И если объединить эти данные можно лишь гипотетически – что саксы могли быть наняты британцами против саксов же (это вполне допустимо, но фактов практически нет), очевидно, что на острове уже была весьма сильная «пятая колонна», если и не из саксов, то по крайней мере из родственных им германцев, вполне могших в решающий момент перейти на сторону сородичей и, облегчив им победу, оторвать и себе приличные части медвежьих ушей.

В этом отношении интересно обратить внимание не только на упомянутые ранее воинские погребения франков, но и на кладбище Спонг-Хилл в Норфолке. Оно датируется второй четвертью V в., т. е. как раз периодом после окончательного ухода римлян и перед англосаксонским нашествием, и содержит 2259 кремаций (трупосожжений) и 57 ингумаций (трупоположений). Мало чем ему уступает кладбище V в. Лавден-Хилл в Линкольншире, датируемое V в. и содержащее 1790 кремационных захоронений. Так вот, от одного кремационного спонг-хиллского захоронения осталась крышка от урны, на которой изваян задумчивый покойник, сидящий на точно таком же троне или кресле, которое, сделанное из целого пня ольхи, было найдено в погребении римского военно-морского офицера в Фоллварде у Куксхафена – то есть в исторической Саксонии. А на одной из лавден-хиллских урн с широким горлом (признаком женского погребения), сложенной из глиняных жгутов и затем обожженной (явнейший признак культурного упадка и деградации – белгский и уж точно римский гончарный круг был начисто забыт до т. н. среднесаксонского периода!!!), есть древнейшая руническая надпись Англии: «Siþæbæd þicþ hlaf» – «Ситебед, служанка, ее могила». Дело, разумеется, даже не в многочисленности «внезапно» разросшейся кремации в начале V в. – Британия знала ее и ранее, хоть не в таких масштабах, а в явном признаке германской культуры – еще до завоевания. Такие захоронения типичны для Северной Германии и Южной Скандинавии. А уж германская надпись, причем «гражданская», ведь покойная Ситебед – вовсе не воин-наемник! – и подавно свидетельствует о многом, сразу понятном, так что не стоит по этому поводу особо и распространяться.

Классическим стало описание огненного погребения германского вождя из англосаксонской поэмы «Беовульф»:

И в другом месте:

Примечательно в обеих случаях наличие плакальщицы, причем в первом отрывке – профессиональной; возможно, именно это натолкнуло Адамса на оригинально-еретическую мысль о том, что упоминаемая на погребальной урне Ситебед вовсе не ее обитательница (на его благо, однозначного перевода надписи не существует, выше был приведен самый подходящий вариант), а то ли изготовительница этих урн, то ли, как раз как в «Беовульфе», профессиональная распорядительница похорон. Скорее всего, чушь, но занимательная.

Тем же периодом (нач. V в.) датируется появление в Британии типичных германских «длинных домов», где селились как богачи с многочисленным семейством и челядью, так и свободные общинники, и т. н. grubenhäuser – германских «ямных домов», или землянок, в которых обитала беднота, хотя есть и альтернативный взгляд, по крайней мере, что касается этих германских землянок в Британии, что эти 2-, 4- и 6-столпные углубления, обшитые досками, являлись служебными помещениями расположенных над ними больших домов, в них ткали женщины (обнаружены грузила и пряслица станков, да и Плиний отмечал, что германки ткали «в выкопанных в земле ямах» («Естественная история», XIX, 2, 9), там могли держать зерно или загонять скот в непогоду или для отела, в некоторых обнаружены следы кузни или мастерских по работе с костью, рогом и свинцом[143]. Правда, некоторые британские исследователи (в первую очередь Адамс) не уверены в чисто германском происхождении подобного рода жилищ (напр., тот же Адамс показывает на примере форма в Бирдосвальде, как «бывший» римский военный амбар стал типичным германским «длинным домом»), однако, даже если в этом они где-то правы, совокупность этих данных с кремационными, явно германскими полями заставляет добавить все это в «копилку» фактов ползучей экспансии саксов в Британии. Раскопанное поселение в Макинге у дельты Темзы датируется 420–450 гг. и являет типичную германскую планировку (Адамс называет Макинг похожим на барачный поселок или военный лагерь) – в противовес романо-бриттской, обычно группировавшейся вокруг поместья или храма. Его существование подтверждает сведения Гильды о приглашении германских наемников – явно, здесь они охраняли Темзу и Лондон (кроме того, их древнейшая керамика найдена на месте римских военных поселений (Кестер-он-Си, Кестер-Норидж, Йорк и т. д.), очевидно также взятых под контроль с той же первоначальной целью); и пришли они надолго, вместе с женщинами – обнаружены грузила для станков и обширное кладбище с 468 кремациями и 400 ингумациями. Много ценной информации по англам начала V в. дали раскопки в Вест-Хеслертоне, явив миру не «лагерь» типа Макинга, а большую, самообеспечиваемую всем необходимым деревню; погребения сгруппированы также не по знатности, а по родовой принадлежности, найденные в некрополе украшения (фибулы, подвески-«ведра») аналогичны скандинавским и северогерманским.

«Длинный пиршественный дом» скандинавского короля Хродгара также упоминается в «Беовульфе»:

Исследования последнего времени с применением передовых технологий позволили исследовать, казалось бы, уже давно погибшие материалы (типа древесины и т. п.), и теперь отлично известно, как выглядел древнегерманский длинный дом в Британии. Вход был расположен посередине длинной стены, вдоль стен были столпы – очевидно, на них опиралась тяжесть остроконечной крыши, покрытой дерном, соломой или камышом; очаг располагался в центре строения. Имущественная дифференциация в таких случаях могла проявляться, наверное, лишь в запасах всякого добра или каких-нибудь особенных резных деревянных украшениях дома – короче говоря, «статусные различия» явным образом, видимо, не выпирали, но если в отношении жилищ это лишь предположение, то в отношении урн – факт. Перед смертью все равны. И это – не меньшее отличие от романо-бриттской культуры, как и жилищное. В этом, на самом деле, нет ничего удивительного, если учесть, что саксы и родственные им племена в начале V в. еще вполне сохранили быт, веру, идеологию, образ жизни своих древних предков, и понятия «свобода» и «община» еще вовсе не были пустым звуком; конечно, имущественное, земельное и социальное неравенство было налицо, это еще при Цезаре началось, однако, чем выше положение, тем выше и ответственность. Если существовали дружинники, пользовавшиеся определенными преференциями, то и в бою они шли впереди всех, вместе со своим вождем, и у них считалось позором не погибнуть в том бою, где пал их вождь, – все это будет заметно еще в гораздо более поздние века, в первую очередь, у викингов – но и у англосаксов в X в. этот своеобразный «кодекс чести» вполне будет действовать, как сказано в стихотворении про битву у Мэлдона (ок. 991 г.):

И старый дружинник Бюртхвольд убеждал молодежь:

К тому же фаталистическая мифология древних германцев обещала павшим в бою большие «льготы» на том свете – пиры в золотом дворце Водана, где нордические гурии-валькирии будут наливать храбрым воинам пиво и брагу в черепа убитых ими врагов, а потом ублажать героев.

Следует обратиться к сочинению Тацита «О происхождении германцев и местоположении Германии», где он прекрасно и четко формулирует основы германского бытия:

«Германцы радуются обилию своих стад, и они – единственное и самое любимое их достояние. В золоте и серебре боги им отказали… Германцы столь же мало заботятся об обладании золотом и серебром, как и об употреблении их в своем обиходе. У них можно увидеть полученные в дар их послами и вождями серебряные сосуды, но дорожат они ими не больше, чем вылепленными из глины; впрочем, ближайшие к нам знают цену золоту и серебру из-за применения их в торговле и разбираются в некоторых наших монетах, отдавая иным из них предпочтение; что касается обитателей внутренних областей, то, живя в простоте и на старый лад, они ограничиваются меновою торговлей…

Царей они выбирают из наиболее знатных, вождей – из наиболее доблестных. Но и цари не обладают у них безграничным и безраздельным могуществом, и вожди начальствуют над ними, скорее увлекая примером и вызывая их восхищение, если они решительны, если выдаются достоинствами, если сражаются всегда впереди, чем наделенные подлинной властью. Впрочем, ни карать смертью, ни налагать оковы, ни даже подвергать бичеванию не дозволено никому, кроме жрецов, да и они делают это как бы в наказание и не по распоряжению вождя, а якобы по повелению бога, который, как они верят, присутствует среди сражающихся…

Как рассказывают, неоднократно бывало, что их уже дрогнувшему и пришедшему в смятение войску не давали рассеяться женщины, неотступно молившие, ударяя себя в обнаженную грудь, не обрекать их на плен, мысль о котором, сколь бы его ни страшились для себя воины, для германцев еще нестерпимее, когда дело идет об их женах. Вот почему прочнее всего удерживаются в повиновении племена, которым было предъявлено требование выдать в числе заложников также девушек знатного происхождения. Ведь германцы считают, что в женщинах есть нечто священное и что им присущ пророческий дар, и они не оставляют без внимания подаваемые ими советы и не пренебрегают их прорицаниями…

О делах менее важных совещаются их старейшины, о более значительных – все; впрочем, старейшины заранее обсуждают и такие дела, решение которых принадлежит только народу… На таком народном собрании можно также предъявить обвинение и потребовать осуждения на смертную казнь. Суровость наказания определяется тяжестью преступления: предателей и перебежчиков они вешают на деревьях, трусов и оплошавших в бою, а также обесчестивших свое тело топят в грязи и болоте, забрасывая поверх валежником… На тех же собраниях также избирают старейшин, отправляющих правосудие в округах и селениях…

Если дело дошло до схватки, постыдно вождю уступать кому-либо в доблести, постыдно дружине не уподобляться доблестью своему вождю. А выйти живым из боя, в котором пал вождь, – бесчестье и позор на всю жизнь; защищать его, оберегать, совершать доблестные деяния, помышляя только о его славе, – первейшая их обязанность: вожди сражаются ради победы, дружинники – за своего вождя… Гораздо труднее убедить их распахать поле и ждать целый год урожая, чем склонить сразиться с врагом и претерпеть раны; больше того, по их представлениям, потом добывать то, что может быть приобретено кровью, – леность и малодушие…

Селятся же германцы каждый отдельно и сам по себе, где кому приглянулись родник, поляна или дубрава. Свои деревни они размещают не так, как мы, и не скучивают теснящиеся и лепящиеся одно к другому строения, но каждый оставляет вокруг своего дома обширный участок, то ли чтобы обезопасить себя от пожара, если загорится сосед, то ли из-за неумения строиться. Строят же они, не употребляя ни камня, ни черепицы; все, что им нужно, они сооружают из дерева, почти не отделывая его и не заботясь о внешнем виде строения и о том, чтобы на него приятно было смотреть…

Браки у них соблюдаются в строгости, и ни одна сторона их нравов не заслуживает такой похвалы, как эта… Прелюбодеяния крайне редки; наказывать их дозволяется незамедлительно и самим мужьям: обрезав изменнице волосы и раздев донага, муж в присутствии родственников выбрасывает ее из своего дома и, настегивая бичом, гонит по всей деревне; и сколь бы красивой, молодой и богатой она ни была, ей больше не найти нового мужа. Ибо пороки там ни для кого не смешны, и развращать и быть развращенным не называется у них идти в ногу с веком. Но еще лучше обстоит с этим у тех племен, где берут замуж лишь девственниц и где, дав обет супружеской верности, они окончательно утрачивают надежду на возможность повторного вступления в брак… Господа воспитываются в такой же простоте, как и рабы, и долгие годы в этом отношении между ними нет никакого различия: они живут среди тех же домашних животных, на той же земле, пока возраст не отделит свободнорожденных, пока их доблесть не получит признания. Юноши поздно познают женщин, и от этого их мужская сила сохраняется нерастраченной; не торопятся они отдать замуж и девушек, и у них та же юная свежесть, похожий рост. И сочетаются они браком столь же крепкие и столь же здоровые, как их мужья, и сила родителей передается детям…

Разделять ненависть отца и сородичей к их врагам и приязнь к тем, с кем они в дружбе, – непреложное правило; впрочем, они не закосневают в непримиримости; ведь даже человекоубийство у них искупается определенным количеством быков и овец, и возмещение за него получает весь род, что идет на пользу и всей общине, так как при безграничной свободе междоусобия особенно пагубны. Не существует другого народа, который с такой же охотою затевал бы пирушки и был бы столь же гостеприимен. Отказать кому-нибудь в крове, на их взгляд, – нечестие, и каждый старается попотчевать гостя в меру своего достатка. А когда всем его припасам приходит конец, тот, кто только что был хозяином, указывает, где им окажут радушный прием, и вместе со своим гостем направляется к ближайшему дому, куда они и заходят без приглашения. Но это несущественно: их обоих принимают с одинаковой сердечностью…

Рабов они используют, впрочем, не так, как мы: они не держат их при себе и не распределяют между ними обязанностей: каждый из них самостоятельно распоряжается на своем участке и у себя в семье. Господин облагает его, как если б он был колоном, установленной мерой зерна, или овец и свиней, или одежды, и только в этом состоят отправляемые рабом повинности. Остальные работы в хозяйстве господина выполняются его женой и детьми. Высечь раба или наказать его наложением оков и принудительной работой – такое у них случается редко; а вот убить его – дело обычное, но расправляются они с ним не ради поддержания дисциплины и не из жестокости, а сгоряча, в пылу гнева, как с врагом, с той лишь разницей, что это сходит им безнаказанно… Ростовщичество и извлечение из него выгоды им неизвестно, и это оберегает их от него надежнее, чем если бы оно воспрещалось. Земли для обработки они поочередно занимают всею общиной по числу земледельцев, а затем делят его между собою, смотря по достоинству каждого; раздел полей облегчается обилием свободных пространств…

Похороны у них лишены всякой пышности; единственное, что они соблюдают, это чтобы при сожжении тел знаменитых мужей употреблялись определенные породы деревьев. В пламя костра они не бросают ни одежды, ни благовоний; вместе с умершим предаются огню только его оружие, иногда также и его конь. Могилу они обкладывают дерном. У них не принято воздавать умершим почет сооружением тщательно отделанных и громоздких надгробий, так как, по их представлениям, они слишком тяжелы для покойников. Стенаний и слез они не затягивают, скорбь и грусть сохраняют надолго. Женщинам приличествует оплакивать, мужчинам – помнить» («О происхождении германцев и местоположении Германии», 5, 7, 8, 11, 12, 14, 16, 18, 19, 20, 21, 25, 26, 27).

Таковы были будущие завоеватели Британии: англы, саксы, юты и фризы. Хотя на вопрос, кто из них был первым, ответа, похоже, не существует. Казалось бы, это не столь и важно, они были весьма близкородственны, но Тацит не зря отметил их индивидуализм касательно проживания. Более того – не один век спустя после завоевания семь выкристаллизовавшихся из этой бурной эпохи королевств весьма четко делились по этническому принципу. Уэссекс, Эссекс и Суссекс (Сассекс) были королевствами саксов, что явно из их названий: Уэссексом владели западные саксы, Эссексом – восточные, а Суссексом – южные. Были б северные, их королевство было б Но(р)ссексом. Но там уже были три королевства англов – Восточная Англия (что интересно, при отсутствии Западной), Мерсия и Нортумбрия (вот вам и северное королевство). Юты выкроили себе лишь одно королевство – Кент, на южной границе королевств саксов. Фризам не досталось и этого, но считается, что они жили вместе с англами, по другой версии – что их «переварили» саксы. Позднее все они слились в один народ – англосаксов. Правда, один из лучших знатоков этого вопроса, Д. Вильсон, пишет: «Фактически к моменту переселения в Англию племена англов, саксов и фризов (в меньшей степени более независимые юты) смешались в одну народность. Эту точку зрения подтверждает смешанный характер погребального инвентаря из наиболее ранних англосаксонских захоронений. Англосаксонские племена были близки и имели много общего, до того как прибыли в Англию».

Литературные известия об их пришествии в Британию отдают чем-то знакомым… Повестью временных лет, конечно. Прибыли «варяги» из-за моря, посмотрели, что земля велика и богата, а порядка в ней нет, и стали править. Это если коротко. Повторим еще раз – обычно первых германских пришельцев V в. именуют саксами, В. Вегнер (и не он один, также В. Штокмар и др.) – ютами, Беда Достопочтенный пишет то о саксах, то об англах или саксах (интересно его упоминание о том, что бритты называли своих завоевателей «гарманы»[144], т. е. «германцы» на вульгарной латыни). «Англосаксонская хроника» – об англах. Гильда Премудрый объясняет их прибытие порочным советом – нанять их для отражения скоттов и пиктов, хотя действительность была гораздо печальнее – стареющий Вортигерн наверняка захотел посредством германских наемников одолеть своих соседей и разжиться их землями. Гильда пишет: «Приблизилось, однако, время, в которое его нечестие, как некогда амореев, исполнилось. Ибо начинается тогда совет, которому надлежало определить, что будет лучше или безопаснее всего предпринять для отражения столь пагубных и столь частых вторжений и разбоя вышеуказанных племен. Тогда были ослеплены все советники вместе с надменным тираном (Авраншская рукопись (и еще одна) указывают его имя – Вортигерн[145]; ранее считалось, что это – интерполяция позднейшего переписчика, однако ссылка Беды на Гильду заставляет предполагать, что наоборот – в других рукописях имя со временем «выпало». – Е.С.) и избрали такую защиту – а скорее погибель – отечества, так что эти дичайшие, нечестивого имени саксы, Богу и людям мерзкие, были введены, словно волки в овчарню, на остров для сдерживания северных народов. Доселе, как бы то ни было, никогда не совершалось ничего более погибельного и горького. О, глубочайшее затемнение чувства! О, безнадежная и грубая тупость ума! Тех, кого пуще смерти боялись, когда их не было рядом, по доброй воле, если можно так сказать, пригласили с собой под одну крышу. «Обезумели князья Цоанские, как сказано, – совет мудрых советников фараоновых стал бессмысленным». Тогда, вырвавшись из логова варварской львицы, свора детенышей, на трех, как они на своем языке выражаются, киулах, а по-нашему – на длинных кораблях, при благоприятном ветре, обрядах и гаданиях, которыми они прорицали, надежным у них предзнаменованием, что три по сто лет Отечество, к которому они направили носы своих кораблей, заселят, а сто пятьдесят же (то есть половину этого времени) очень часто будут опустошать, – по приказу злополучного тирана, впустила ужасные свои когти сначала в восточную часть острова, якобы собираясь сражаться за Отечество, а на самом деле, скорее, намереваясь сражаться с ним. Вышеупомянутая же «родительница», узнав, что первое ее войско имело успех, подослала еще более обширную партию сообщников и псов, которая приплыла на барках с подложными «боевыми товарищами». И отсюда семя нечестия, корень горечи, ядовитая рассада, достойная наших заслуг, вытянулась на нашей почве дикими побегами и усиками.

Следовательно, варвары, допущенные на остров в качестве воинов и собираясь, как они прикидывались, подвергнуться большой опасности ради добрых своих хозяев, потребовали выделить им съестные припасы. Таковые раздачи на долгое время заткнули, как говорится, глотку псам. Они же снова плачутся, что якобы их пайки выдаются им не в изобилии, приукрашивая отдельные случаи своей хитростью, и торжественно заявляют, что если они не будут более щедро осыпаны дарами, то опустошат, разорвав договор, весь остров. И без задержки перешли от угроз к действиям» («О погибели Британии», 22–23).

Беда вводит некоторые подробности: «В это время на испорченный тот народ внезапно напала губительная чума, которая весьма быстро скосила такое количество людей, что оставшихся в живых не хватало даже на то, чтобы похоронить мертвых. Но тех, кто выжил, ни смерть родных, ни даже страх собственной погибели не смогли излечить от чумы духовной, порожденной их грехами; поэтому вскоре на погрязший в грехе народ обрушилась новая, еще более тяжкая кара за его преступления. Они совещались о том, что делать и как прекратить свирепые и весьма частые набеги северных народов, и все, включая их короля Вортигерна, согласились с тем, что следует призвать на помощь саксов из-за моря. Как показали дальнейшие события, это зло было послано им Божьим промыслом в наказание за все их нечестивые дела.

В год от воплощения Господа 449-й Маркиан, сорок шестой от Августа, стал императором после Валентиниана и правил семь лет. В это время народ англов или саксов, приглашенный Вортигерном, приплыл в Британию на трех кораблях и получил место для поселения в восточной части острова, будто бы собираясь защищать страну, хотя их истинным намерением было завоевать ее. Сначала саксы сразились с врагами, нападавшими с севера, и одержали победу. Известия об этом вместе со слухами о плодородии острова и о слабости бриттов достигли их родины, и вскоре оттуда отплыл много больший флот со множеством воинов, которые соединились с теми, кто уже был на острове, в непобедимую армию. Новоприбывшие получили от бриттов земли по соседству с ними на условиях, что они будут сражаться против врагов страны ради ее мира и спокойствия и получать за это плату.

Они вышли из трех сильнейших германских племен – саксов, англов и ютов. Жители Кента и Векты происходят от ютов, как и обитатели земель напротив острова Векты в провинции западных саксов, до сих пор называемые народом ютов. От саксов из области, известной ныне как Старая Саксония, происходят восточные саксы, южные саксы и западные саксы. Кроме этого, из страны англов, находящейся между провинциями ютов и саксов и называемой Ангулус, которая с той поры опустела, вышли восточные англы, средние англы, мерсийцы и весь народ Нортумбрии, то есть те, кто живет к северу от реки Хумбер, а также и другие племена англов. Говорят, что первыми их предводителями были два брата, Хенгист и Хорза. Хорза позднее был убит в сражении с бриттами, и в восточной части Кента до сих пор стоит монумент с его именем. Они были сыновьями Витгисля, сына Витты, сына Векты, сына Водена, к которому восходят правящие роды многих провинций» («Церковная история народа англов», I, 14–15).

Примечательно, что археология подтвердила слова Беды об опустении родины англов в Шлезвиге: там нашли селения, покинутые в 420–450-х гг. из-за подъема уровня вод; интересный фактор, который, возможно, совершенно с иной точки зрения позволяет объяснить массовый и агрессивный характер германской миграции в Британию в середине V века. Правда, подобное явление в ту пору отмечают и на острове (касательно т. н. Болотного края, долины Йорка и т. д.), но, с одной стороны, это было, видимо, не так катастрофично, а с другой – очевидно, подтверждают «потоп» родины англов на континенте, климат ведь, по сути, практически один.

Ненний романтизирует старую историю, вводя в нее «женский элемент»: «В Британии царствовал тогда Гвортигирн и, пока царствовал, трепетал пред пиктами и скоттами, страшился Амброзия и римлян. Между тем прибыли три циулы с находящимися на них изгнанниками из Германии, среди коих были два брата, Хорс и Хенгист… Гвортигирн принял их благосклонно и отдал им во владение остров, который на их языке называется Танет, а на языке бриттов Руим… Случилось так, что после поселения саксов на вышеназванном острове Танет, король Гвортигирн пообещал вдосталь снабжать их съестными припасами и одеждой. И им это пришлось по душе, и они обязались храбро сражаться с его врагами. Но когда эти чужеземцы размножились, бритты больше не смогли их кормить. А они продолжали требовать продовольствие и одежду, как им было обещано, и бритты так ответили им: «Мы не можем больше поставлять вам продовольствие и одежду, ибо число ваше умножилось; оставьте нас, ибо в помощи вашей мы не нуждаемся». И саксы вместе с возглавлявшими их порешили нарушить мир.

Будучи мужем сведущим, коварным и хитрым, Хенгист, убедившись, что король бездеятелен, а народ его безоружен, замыслил предательство и обратился к королю бриттов с такими словами: «Нас немного: если хочешь, мы пошлем гонцов на родину нашу и призовем воинов из нашего края, дабы выросла численность сражающихся за тебя и за твой народ». И Гвортигирн повелел, чтобы они так поступили, и саксы послали гонцов. Посланные переправились через хлябь Фетиды. Они возвратились, приведя с собою шестнадцать циул, в коих прибыли отборные воины, а на одной из этих циул прибыла дочь Хенгиста, девушка очень красивая и весьма статная. После прибытия этих циул Хенгист устроил пир Гвортигирну, его воинам и его толмачу, которого звали Керетиком. Он приказал дочери поднести им вино и сикеру[146], и они досыта наелись и перепились. И когда они так пировали, в сердце Гвортигирна вселился сам сатана, возжегший в нем вожделение к девушке, и царь через своего толмача потребовал ее у отца себе в жены, сказав: «Чего бы ты с меня ни спросил, будь то хоть половина моего королевства, все будет твоим». И Хенгист, посовещавшись со своими старейшими возрастом, приплывшими вместе с ним с острова Оггуль, чего ему потребовать у короля за девицу, с общего согласия потребовал область, которая на их языке называется Кантургворален, а на нашем – Кент. И Гвортигирн отдал этот край саксам, хотя там тогда правил Гвойрангон, которого, ко всему, не уведомили, что его королевство передается язычникам и он сам тайно отдан в их руки. Вот так дочь Хенгиста была выдана за Гвортигирна, и он спал с нею и очень ее любил.

И сказал Хенгист Гвортигирну: «Я— твой отец и советчик; ни в чем не отступай от моего совета, и ты более не будешь страшиться, что тебя когда-нибудь одолеет кто-либо или какой-либо народ, ибо народ мой несокрушим. Я призову, кроме того, моего сына и его двоюродного брата – и тот и другой отменные воины, дабы они сразились со скоттами, а ты предоставь им области, расположенные на севере близ стены, что зовется Гвауль». И Гвортигирн повелел, чтобы Хенгист их призвал, и тот призвал Окту и Эбиссу с сорока циулами. Проплывая вдоль берегов пиктов, они разорили Оркадские острова, а высадившись на сушу, заняли многие земли по ту сторону Френесикского моря вплоть до пределов пиктов, обитающих между нами и скоттами. А Хенгист продолжал мало-помалу призывать к себе циулы, так что на тех островах, откуда пришли саксы, жителей совсем не осталось. И когда пришельцы возросли в числе и окрепли, они подступили к вышеупомянутому городу кентцев. Ко всем своим мерзким делам Гвортигирн добавил еще и то, что взял свою дочь себе в жены и от нее родил сына» («История бриттов», 31, 36–39) – и далее Ненний совсем ударяется в различного рода сказки, которые нет смысла ни приводить, ни пересказывать, факт тот, что германцы сражались с бриттами с переменным успехом, а король Вортигерн, преданный коварными саксами, кончил плохо. Ту же историю развивает Гальфрид Монмутский, приводя имя прекрасной германки – Ронвена. Но мы возвращаемся к истории.

Беда подчеркивает, что саксы вступили в союз с пиктами – этого момента у Гильды нет, однако из изложенной ранее истории очевидно, что союзы меж ними против Римской Британии заключались и ранее: «Не так давно упомянутые народы хлынули на остров, и вот уже число пришельцев возросло настолько, что они начали наводить ужас на призвавших их местных жителей. Внезапно они заключили временное перемирие с пиктами, которых до этого разбили и прогнали, и повернули оружие против своих союзников. Сначала они заставили бриттов снабдить их большим количеством пищи, потом же, ища предлога для ссоры, потребовали еще припасов, угрожая иначе разорвать договор и опустошить весь остров. И они не замедлили исполнить свои угрозы; поистине, огонь, зажженный руками язычников, стал мщением Божьим тому погрязшему в грехе народу, подобно огню халдейскому, что сжег стены и дома Иерусалима. Так и здесь праведный Судия определил, чтобы огонь этого свирепого вторжения охватил все здешние города и всю местность от восточного до западного моря и пылал, не оставляя никакого укрытия, пока не пожрал почти весь этот обреченный остров. Частные и общественные здания лежали в руинах, священников повсюду убивали у их алтарей, прелаты и народ равно без всякого различия предавались огню и мечу, и некому было даже похоронить тех, кто принял жестокую смерть. Иные из несчастных уцелевших были загнаны в горы и безжалостно вырезаны; другие, изможденные голодом, вышли и покорились врагу, готовые принять вечное рабство за кусок хлеба, если только их не убивали на месте. Некоторые в печали отправлялись за море, в то время как другие остались на своей земле и влачили жалкое существование, охваченные вечным страхом, среди гор, лесов и высоких скал» («Церковная история народа англов», I, 15).

Гильда пишет: «Ибо вызревал повод для справедливой мести за предшествующие преступления, и от моря и до моря пылание огня, поднятого рукою восточных святотатцев, опустошив некоторые пограничные города и поля, не утихло, покуда не слизало, выжигая жутким алым языком, почти что всю поверхность острова до западного океана. В этом набеге исполнилось на нас, согласно истории, нечто подобное некогда с Ассирией в Иудее, что говорит, оплакивая, пророк: “предали огню святилище Твое; совсем осквернили жилище имени Твоего” и еще – “Боже! язычники пришли в наследие Твое; осквернили святой Храм Твой”» и т. д.

Так что частыми [ударами] таранов – все города, и отовсюду сверкающими остриями и трещащими огнями – все [их] обитатели, с предстоятелями церкви, со священниками и народом, вместе простерты были на земле, и жалким видом посреди площадей основания башен, выкорчеванных с высокой оси, камни высоких стен, священные алтари, куски трупов, словно покрытые заледеневшей коркой багряной крови, казались смешаны словно в каком-то жутком прессе, и ничего не было вообще, кроме руин домов, погребений внутри чрев животных и пернатых и благочестивейшего почтения святых душ (если, однако, много таковых можно было найти!), которых уносили в то время в вершины неба светлые ангелы. Ибо так выродился тогда сей виноградник добрый в горечь, что редко, согласно пророку, редко было видно за спиной виноградарей или жнецов виноградной грозди или колоска.

Таким образом, многие из несчастных уцелевших, захваченные в горах, были массово уничтожены; другие, изнуренные голодом, подходили и протягивали руки врагам, чтобы навеки стать рабами, если, однако, их не убивали немедленно, что они считали за величайшую милость. Другие же стремились к заморским областям с великим рыданием и пели, словно вместо загребной песни, под развевающимися парусами: “Ты отдал нас, как овец, на съедение, и рассеял нас между народами”. Другие же в гористых холмах, огражденные грозными обрывами и густейшими лесами, и морскими скалами, смотря на жизнь всегда недоверчивым умом, остались на родине, хотя и объятые страхом» («О погибели Британии», 24–25). Впрочем, ранее было указано, что археология не подтверждает «одномоментного» уничтожения саксами городов Британии, так что Гильда или сгустил краски, или приписал запустение городов своего отечества не медленному угасанию, а разовой акции, что, в принципе, вполне объяснимо (правда, и хроника захватчиков припоминает, например, взятие в 491 г. Эндредсчестера, где не оставили в живых ни единого бритта, см. ниже).

Борьба бриттов с захватчиками шла с переменным успехом – в частности, в 455 г. погиб в бою Хорса, которому некоторые историки почему-то отказывают в реальном существовании, исходя то из того, что его имя означает «лошадь» (др. – англ. hors, ср. с совр. англ. horse), т. е. это лишь символ саксов или даже герб (В пятом-то веке!!!) Хенгиста[147], то из того, что это просто выдуманный близнец Хенгиста по образцу «божественных близнецов» Диоскуров, Ашвинов и т. д. Однако могила Хорсы была известна еще Беде[148], более того, некий «монумент» ему в виде кучи кремней известен доныне…

Далее оба наших авторитетных источника сообщают о временном отступлении германцев, связывая его с деятельностью Амброзия Аврелиана – определенно, представителя романо-бриттской знати, возглавившего сопротивление. Если у легендарного короля Артура и был какой-то реальный прототип, то, как считает большая часть исследователей, это именно Амброзий (меньшая видит Артура в некоем племяннике Амброзия, доверяя средневековым писателям и почему-то заодно отдавая ему лавры победы в битве при Бадонской горе у Бата). Несмотря на довольно точные указания у Гильды и Беды на дату битвы при Бадонской горе, в которой бритты разбили саксов, точный ее год установить невозможно – разные способы исчисления приводят к совершенно разным результатам. Самый ранний – 450 г. (у Адамса), но это ни в какие ворота не лезет. Более реальные – 493 (по Беде) или 516, о чем есть запись в «Камбрийских анналах» («Анналах Уэльса»), причем обратите внимание на имя бриттского полководца: «516. Битва при Бадоне, в которой Артур нес крест нашего Господа Иисуса Христа три дня и три ночи, и бритты победили».

Премудрый сообщает: «По прошествии некоторого времени, когда жесточайшие хищники отступили домой, уцелевшие, укрепленные Богом, к которым сбежались со всех сторон из разных мест несчастнейшие граждане, столь же стремительно, как пчелы в улей при надвигающейся буре, молясь вместе с тем Ему всем сердцем, и, как говорится, «эфир наполнив мольбами», чтобы их уже совершенно не истребили, собрали силы, имея своим вождем Амвросия Аврелиана, человека законопослушного, который в такой буре и потрясении остался чуть ли не один из римского племени, причем были убиты его родители, одетые, бесспорно, в пурпур (потомство коего сейчас, в наше время по большей части выродилось от дедовой доброты), бросили вызов на битву победителям, от которых, по воле Божией, победа отступила. С этого времени побеждали то граждане, то враги, так, чтобы в роде сем мог бы Господь испытать обычным образом нынешний Израиль, любит ли он Его, или нет; и до года осады Бадонской горы, новейшей почти что и немалой резни преступников, с которой сорок четвертый, как мне известно, начинается год, по прошествии, однако, одного месяца, когда и я родился. Однако не заселены теперь города нашего Отечества, как раньше, но они до сих пор лежат в трауре, опустошенные и разрушенные, – хотя и прекратились внешние войны, но не гражданские» («О погибели Британии», 24–25). Характерно, что после Бадонской битвы саксы на целых полстолетия прекратили нападения на Дорсетшир. Ненний упоминает 12 битв, выигранных Артуром (из них Бадонская – последняя), но, как обычно, и сам автор, и число весьма подозрительны в историческом отношении[149].

Достопочтенный повествует: «Изгнав или рассеяв жителей острова, враги вернулись домой, и бритты начали медленно восстанавливать силы и боевой дух. Выйдя из своих укрытий, они единым голосом взмолились о небесной защите, чтобы не позволено им было погибнуть вовсе. Вождем их в то время был некий Амброзий Аврелиан, почтенный муж, единственный из народа римлян переживший ту бурю, в которой погибли, между прочим, и его родители, носившие царское имя и достоинство. Под его водительством бритты собрали силы, вынудили своих победителей к битве и с помощью Божьей победили. С того времени побеждали то бритты, то их противники, до года битвы у горы Бадон, где бритты сразили немалое число своих врагов спустя сорок четыре года после прибытия тех в Британию» («Церковная история народа англов», I, 16).

Но потом пришел через и Амброзия-Артура, как сообщают «Камбрийские анналы»: «537. Камланская битва, в которой пали Артур и Медрайт; и была чума в Британии и Ирландии». Беда пишет о постепенном ухудшении нравов бриттов в новых условиях жизни: «Между тем Британия на время избавилась от внешних вторжений, но не от гражданских войн. Города, разрушенные и опустошенные врагом, лежали в руинах, в то время как их уцелевшие жители сражались между собой. Несмотря на это, пока память о смутах и кровопролитиях была еще свежа, короли, священники, знать и простолюдины держались положенных им правил. Когда же они умерли, им наследовало поколение, не знавшее подобных бед и привыкшее к состоянию мира. Тогда все остатки истины и справедливости настолько истребились, что не только след их нельзя было обнаружить, но малое и весьма малое число людей помнило о самом их существовании. К неописуемым преступлениям бриттов, о которых со стыдом пишет их собственный историк Гильдас, добавилось еще и то, что они не научили вере народы англов и саксов, жившие в Британии рядом с ними» («Церковная история народа англов», I, 22).

Действительно, обличения Гильды страшно читать. Они многостраничны и злободневны. Приведем лишь начало и пример одного из местных тиранов: «Есть в Британии цари, но тираны; есть судьи, но неправедные. Они защищают и покровительствуют, но они – сутяги и разбойники. Они имеют огромное количество жен, но [их жены] – потаскухи и изменницы. Они часто клянутся, но становятся клятвопреступниками; они дают обеты, но почти постоянно при этом лгут. Они ведут войны, но войны гражданские и несправедливые. Они по всей родине настойчиво преследуют воров, а тех [воров], кто сидит с ними за столом, не только любят, но и защищают. Они широко раздают милостыню, но в то же время нагромождают огромные горы преступлений. Они сидят в кресле судьи, но редко стремятся к соблюдению норм законного судопроизводства. Презирают безобидных и смиренных, а кровавых, гордых, отцеубийц, своих соратников и прелюбодеев, враждебных Богу (унес бы, как говорится, жребий тех, кого с самим их именем определенно следовало уничтожить!), как только могут, возносят к звездам. Они держат в тюрьмах множество скованных людей, которых они, обременяя цепями, мучают скорее своей хитростью, нежели по заслугам. Они клянутся, стоя между алтарями, и чуть позже презирают их, словно грязные камни.

Какого же столь нечестивого преступления не ведает тиранический детеныш нечистой дамнонской львицы Константин! В этом году, после страшной клятвенной присяги, которой он обязался, в сопровождении доверившихся ему хоров святых и родительницы, поклявшись, в первую очередь, Богом, и потом по праву, что никогда больше не будет делать обманов гражданам, на лонах двух достопочтенных матерей – церкви и плотской матери, под покровом святого аббата, жестоко изодрал нечестивым лезвием и копьем вместо зубов между теми же, как я сказал, святыми алтарями – нежнейшие бока или грудь – царственных детей и двоих же – стольких же воспитателей, руки которых были протянуты отнюдь не к оружию, которым в наше время почти никто из людей сильнее них не владел, но к Богу и к алтарям. В судный день ко вратам Твоего града, о Христос, они подвесили свои знамена терпения и веры – так что достигли трона небесной жертвы в пурпурных, словно от свернувшейся крови, покровах.

И он сотворил это не после каких-нибудь похвальных заслуг, но многие годы до того, погрязший в частых и разнообразных тошнотворностях прелюбодеяний, выгнал законную супругу противу запрета Христова и апостола язычников, сказавшего: “что Бог сочетал, того человек не разлучает” и “мужья, любите своих жен”. В некую горчайшую почву в сердце своем, не приносящую доброго семени, он посадил какую-то рассаду неверия и глупости из виноградника содомского. И когда он оросил ее, словно какими-то ядовитыми дождями, всеми – как известными, так и домашними – своими нечестиями, то, еще более жадно стремясь оскорбить Бога, в середине вырастил преступление убийства родных и кощунства и, даже не выпутавшись из сетей прежних зол, старые преступления увеличил новыми»[150] («О погибели Британии», 27–28). Потом достается Аврелию Канину, Вортипору, Кунегласу, Маглокуну… Ученых занимает вопрос: если король Артур существовал, почему Гильда о нем не пишет? Если считать Артура одним лицом с Амброзием Аврелианом, сей вопрос отпадает сам собой. Но есть и более экзотические версии: кто-то видит Аврелиана в тиране Аврелии – но это лишь предположение, основанное на созвучии (причем неполном) имен, тем более что Амброзия Гильда хвалит, а Канина – позорит (М. Адамс предполагает, что Канин мог быть непутевым внуком Амброзия). Есть мнение, что исторический Артур казнил брата Гильды, отчего тот так и постарался вымарать его из своего трактата. Ну, злобность и злопамятство духовенства известны отлично, да и старинная (или не очень) мудрость гласит, что история делается князьями, да зато пишется летописцами – но вряд ли стоит всерьез рассматривать эту гипотезу, выдвинутую известным средневековым сплетником Гиральдом Камбрийским: «О Гильде же, который настолько резко отзывался о своем народе, бритты говорят, что он написал это, оскорбленный, из-за своего брата, шотландского князя (Albaniaeprincipem), которого убил король Артур. Потому и те многочисленные и прекрасные книги, которые написал он во славу короля Артура и своего народа, услышав об убийстве брата, все, которые были, он бросил в море. И по этой самой причине об этом великом государе ничего нельзя найти в подлинных документах» («Описание Камбрии», II, 1).

Но ведь и Беда ничего не пишет об Артуре, только об Амброзии. Заподозрить Достопочтенного в личной антипатии к Артуру, как Гильду, разумеется, нельзя по причине невозможности их встречи во времени. Ненния, а тем более Гальфрида с их «артурианой» вообще можно в расчет не брать, там уже одни сказки, которые праведно и возмущенно критикует Уильям Ньюбургский. Но довольно об этом; справедливо пишет Дж. Блэр: «Вероятно, такой вождь или даже правитель был на самом деле: последний, кому удалось объединить бывшую римскую провинцию, перед тем как она окончательно превратилась в лоскутное одеяло бриттских и англосаксонских государств. Однако наше неведение относительно важнейших политических событий того времени настолько велико, что нет смысла продолжать строить умозаключения». Еще лучше – у Адамса: «Единственное, что можно сказать: если не существовало Артура, то, скорее всего, были Артуры – те, кто принял (или взял на себя) командование пехотой или всадниками и защищал города, торговые пути, а также интересы правящей элиты того времени».

К сожалению, ни Гильда, ни Беда не оставили подробных записей об этапах англосаксонского завоевания, битвах бриттов с германцами. Оно, конечно, понятно, у сих святых преподобных отцов несколько иной профиль: Гильда ударился в многостраничное обличение королей и духовенства, для Беды эти события двухвековой давности – уже преданья старины глубокой, его более интересует христианизация его собственного народа. Анналы Уэльса отрывочны и кратки, «Англосаксонская хроника» – детище IX в., хотя, разумеется, основанная на предшествующих документах, до нас не дошедших. Вот к ней тогда и обратимся, памятуя об определенной «хромоте» ее хронологии, тем более что она дает прекрасную поэтапную картину прибытия на остров германских «конкистадоров», сообщая их имена и вверенные их командованию силы, битв (про позорное поражение при Бадонской горе, разумеется, ни слова), основания англосаксонских династий и, наконец, угасания сопротивления бриттов (пер. с англ. Е.С.):

«Лето Господне 443. В этот год бритты послали в Рим и попросили о помощи против пиктов, но [римляне] им отказали, поскольку сами воевали с Аттилой, королем гуннов. И они послали к англам и упросили их отпрысков [явиться на защиту]…

Лето Господне 449. В этот год Марциан и Валентин наследовали империю и правили 7 лет. И в их дни Хенгест и Хорса, приглашенные Вюртгеорном, королем бриттов, высадились на британском берегу, в [месте,] называемом Юпвинесфлит; сначала они помогли бриттам, а потом начали воевать против них. Король Вюртгеорн дал им землю на юго-западе своей страны на условии, что они будут сражаться против пиктов. Так, они сражались против пиктов и везде одерживали победу. Тогда они послали за англами, убеждая их прислать дополнительные войска и рассказывая о никчемности бриттов и превосходных качествах земли. И тогда они послали туда на подмогу гораздо большее войско. В то время пришли люди из трех племен Германии – от старых саксов, от англов и от ютов. От ютов происходят обитатели Кента и Уайта, то есть народ, который сейчас проживает на Уайте, и тот народ среди западных саксов, который и доныне зовется ютами. От старых саксов произошел народ Эссекса, и Суссекса, и Уэссекса. От англов (земля которых меж ютов и саксов с тех пор лежит необитаемой) произошло население Восточной Англии, Средней Англии, Мерсии и всей Нортумбрии. Их предводителями были два брата, Хенгест и Хорса: они были сыновьями Вихтгилса; Вихтгилс – сын Витты, Витта – Векты, Векта – Водена: ибо от Водена произошли все королевские роды, и саутумбрийцы тоже[151].

Лето Господне 455. В этот год Хенгист и Хорса сражались с королем Вюртгеорном в месте, называемом Аэгельс-треп (Айлсфорд), и брат его Хорса был убит, и после этого владел королевством Хенгест и сын его Аэск.

Лето Господне 456. В этот год Хенгест и Аэск избили острием меча четыре войска бриттов в месте, называемом Крэкканфорд (Крэйфорд)[152].

Лето Господне 457. В этот год Хенгест и Аэск, его сын, сражались с бриттами в месте, называемом Крэкканфорд (Крэйфорд) и перебили там 4000 человек; тогда бритты оставили Кент и в великом страхе бежали в Лондон[153].

Лето Господне 465. В этот год Хенгест и Аэск, его сын, сражались с валлийцами около Виппедсфлита (Эббесфлита?), и убили там 12 валлийских элдорменов, и один из их танов по имени Виппед был убит там.

Лето Господне 473. В этот год Хенгест и Аэск, его сын, сражались с валлийцами и захватили бесчисленную добычу; и бежали валлийцы от англов, как от огня.

Лето Господне 477. В этот год Аэлла и три его сына, Кюмен, и Вленцинг, и Кисса, прибыли в Британию на трех кораблях в месте, называемом Кюменес-ора, и убили там много валлийцев, а прочих загнали в леса, называемые Эндредс-лиэ…

Лето Господне 485. В этот год Аэлла сражался с валлийцами около берега Мэаркраэдсбёрн.

Лето Господне 488. В этот год Аэлла наследовал королевство и был королем кентцев 24 года[154].

Лето Господне 491. В этот год Аэлла и Кисса осаждали Эндредсчестер (Пивенси, один из фортов «саксонского берега»), и перебили всех, кто жил внутри, так что ни единого бритта не осталось.

Лето Господне 495. В этот год два элдормена прибыли в Британию, Сердик и Кюнрик, его сын, с пятью кораблями, в месте, называемом Кюнрик-ора, и в тот же самый день они сражались с валлийцами.

Лето Господне 501. В этот год Порт и два его сына, Биеда и Мэгла, прибыли в Британию с двумя кораблями в месте, называемом Портсмут, быстро там высадились и убили юного бритта, очень знатного происхождения.

Лето Господне 508. В этот год Сердик и Кюнрик убили бриттского короля, которого звали Натан-леод, и 5000 человек с ним. По его имени и страна звалась Натан-лиэ, также и Сердиксфорд (Чарфорд)…

Лето Господне 514. В этот год западные саксы прибыли в Британию с тремя кораблями в месте, называемом Сердикс-оре, и Стуф и Уихтгар сражались с бриттами и обратили их в бегство.

Лето Господне 519. В этот год Сердик и Кюнрик овладели королевством западных саксов; в том же году они сражались с бриттами в месте, ныне называемом Сердиксфорд. И с того времени правило потомство западносаксонского королевского рода.

Лето Господне 527. В этот год Сердик и Кюнрик сражались с бриттами в месте, называемом Сердикс-лиэ.

Лето Господне 530. В этот год Сердик и Кюнрик завоевали остров Уайт и убили много людей в Уихт-Гарас-бюрге (Карисбрук на острове Уайт).

Лето Господне 530. В этот год Сердик, король западных саксов, умер, и Кюнрик, сын его, наследовал королевство и правил с того времени 26 лет; и они передали весь остров Уайт своим племянникам, Стуфу и Уихтгару…

Лето Господне 544. В этот год Уихтгар умер, и похоронили его в Уихт-Гарас-бюрге (Карисбруке на острове Уайт).

Лето Господне 547. В этот год начал править Ида, от которого произошел королевский род Нортумбрии; и он правил 12 лет, и построил Бамборо, который сначала окружил частоколом, а потом – стеной. Ида был сыном Эоппы, Эоппа – Эзы, Эза – Ингви, Ингви – Ангенвита, Ангенвит – Алока, Алок – Бенока, Бенок – Бранда, Бранд – Балдаэга[155], Балдаэг – Водена, Воден – Фреотолафа, Фреотолаф – Фреотовульфа, Фреотовульф – Финна, Финн – Годульфа, Годульфа Великого.

Лето Господне 552. В этот год Кюнрик сражался с бриттами в месте, называемом Сеаро-бюриг (Старый Сарум), и обратил бритто-валлийцев в бегство. Отцом Кюнрика был Сердик, Сердик был сыном Элезы, Элеза – Эслы, Эсла – Гевиса, Гевис – Вига, Виг – Фреавина, Фреавин – Фритогара, Фритогар – Бранда, Бранд – Баэлдаэга, Баэлдаэг – Водена. И родился Эгельберт, сын Эорменрика, и на…дцатом году его правления он принял крещение – первым из королей в Британии.

Лето Господне 556. В этот год Кюнрик и Кеалвин сражались с бриттами при Беран-бюриг (Бэнбэри?).

Лето Господне 560. В этот год Кеалвин наследовал королевство западных саксов, умершему же Иде наследовал Аэлла как король Нортумбрии, и оба правили по 30 лет. Аэлла был сыном Юффы, Юффа – Уксфреи, Уксфрея – Уилгилса, Уилгилс – Уэстерфалкны, Уэстерфалкна – Саэфугла, Саэфугл – Саэбалда, Саэбалд – Сигегеата, Сигегеат – Суабдаэга, Суабдаэг – Сигегара, Сигегар – Уаэгдаэга, Уаэгдаэг – Водена, Воден – Фритовульфа.

(Далее в записях хроники начинаются записи о междоусобия англосаксонских королей, о деятельности христианских миссионеров и т. п.; это все мы, как и ранее, оставляем, как не относящееся к окончательному разрешению «бриттского вопроса», выбирая только то, что показывает затихающее к началу VII в. сопротивление.)

Лето Господне 571. В этот год Кутвульф сражался с бритто-валлийцами у Бедкандорфа (Бедфорда) и взял 4 города: Люгеан-бюрг (Лейтон?), и Аэгелес-бирг (Айлсбэри), и Баэнесингтон (Бенсон), и Эгонешем (Эйншем); и в том же году он умер…

Лето Господне 577. В этот год Кутвин и Кеавлин сражались с бриттами и убили трех королей – Комайла, и Кондидана, и Фаринмаила, в месте, называемом Деорхам (Дерхам?), и отняли у них три города – Глостер, и Сайренсестер, и Бат-честер…

Лето Господне 584. В этот год Кеавлин и Кутха сражались с бриттами в месте, называемом Фетан-лиэ (Фретерн?), и Кутха был там убит; и Кеавлин взял много городов и добычи – бесчисленно и вернулся к своим, исполненный ярости…

Лето Господне 591. В этот год в Британии была большая резня бриттов в битве при Воддесбеорге (Уэмбороу?)…

Лето Господне 597. В этот год Кеолвульф начал править западными саксами, и он беспрестанно воевал и боролся и с англами, и с валлийцами, и с пиктами, и со скоттами…

Лето Господне 603. В этот год была битва при Егезанстане (как добавляет один из списков, после нее шотландцы не осмеливались более выступать против нортумбрийцев. – Е.С.)…

Лето Господне 607… И в этот год Этельфрит повел свое войско к Легакеастру (Честеру) и перебил там валлийцев без числа; и так исполнилось пророчество Августина[156], когда он сказал: «Если валлийцы не будут с нами в мире, то все они погибнут от рук саксов». Там же были перебиты 200 священников, прибывших молиться за войско валлийцев; их старейшина Скромайл спасся оттуда вместе с пятьюдесятью[157]…

Лето Господне 614. В этот год Кюнегилс и Куихельм сражались при Беандуне (Бэмптон у Оксфорда?) и убили порядка 2065 валлийцев».

В 617 г. король Эдвин, сын Аэллы, подчинил всю Британию, за исключением Кента, изгнав за море многих отпрысков королевских англосаксонских родов. А для местных бриттов история прекратила течение свое. Кто не укрылся в Уэльсе (читатель, наверное, уже обратил свое внимание на странный термин, начавший появляться ближе к концу цитированных фрагментов хроники, – бритто-валлийцы) – эмигрировал через Ла-Манш, в Арморику, ставшую Бретанью. Несмотря на полную скудость наших знаний об этом процессе и том, как изгнанники утверждались там (П.-Р. Жио справедливо допускает, что вряд ли мирно), отчетливо прослеживаются две волны миграции: первая, с юга Британии, датируется 450-ми гг., т. е. как раз первыми успехами захватчиков, вторая – примерно веком позже, представленная бывшими жителями Девона и Корнуолла. Одним из представителей этой самой «второй волны» был св. Гильда Премудрый, сообщивший нам столько ценной информации о погибели Британии. Доподлинно неизвестно, был ли он бриттским принцем из Думбартона (есть версия о том, что его имя – это псевдоним) или аристократом из Арклида (между Честером и Манчестером), однако он получил блестящее образование и наверняка числил себя «римлянином», т. к. в одном из мест своего сочинения говорит о латыни как о «нашем языке». Вполне вероятно, что у него была семья (валлийское предание говорит о трех сыновьях и дочери), другие рассказы повествуют о нем как миссионере в Шотландии – в общем, ясности мало; даже, казалось бы, общепринятый факт его кончины во Франции (предположительно, от чумы), оспаривается ирландцами, «желающими» видеть место его упокоения у себя. Но во французской Бретани оказалось достаточное количество бриттских святых, кроме Гильды – это явно, судя по именам, кельты Карадек, Эногат, Хербот, Дибоар, Гвеноле и др.

Продвижение бриттов в Бретани продолжалось примерно до IX в., они осваивали тамошние топи и болота, противостояли Каролингам, нанеся сильное поражение Карлу Лысому при Баллоне (845 г.), и создавали интереснейшую культуру и государство – герцогство Бретань (первый герцог – Номеноэ – даже объявил себя ее королем), рассказ о котором уже выходит далеко за рамки данной книги. Здесь же стоит привести интереснейшее свидетельство византийского историка Прокопия Кесарийского (500–565 гг.) насчет переселения бриттов на французскую землю в его время, заодно дающее и общую информацию: «Остров Бриттию занимают три очень многочисленных племени, и у каждого из них есть свой король. Имена этих племен следующие: ангилы, фриссоны[158] и одноименное с названием острова бриттоны. И таково многолюдство, как можно думать, этих племен, что каждый год большое количество их с женами и детьми выселяется и переходит в пределы франков. Эти последние поселяют их в тех частях своей земли, которые считаются более малолюдными, и поэтому франки заявляют, что остров (Бриттия) принадлежит им. И действительно, немного раньше король франков, отправив к императору Юстиниану в качестве послов в Византию своих близких и доверенных, послал вместе с ними нескольких человек из ангилов, с гордостью заявляя, что и этот остров находится под его властью… Эти островитяне являются самыми сильными из всех нам известных варваров и на бой идут пешими. Они не только никогда не занимались верховой ездой, но и не имели даже понятия, что такое за животное лошадь, так как на этом острове никогда не видали даже изображения лошади. По-видимому такого животного никогда не бывало на острове Бриттии[159]. Если же кому-либо из них приходится бывать или с посольствами, или по другой какой-либо причине у римлян или у франков, или у других народов, имеющих коней, и им там по необходимости приходилось ездить на лошадях, то они не могли даже сесть на них, и другие люди, подняв, сажают их на лошадей, а когда они хотят сойти с лошади, вновь подняв их, ставят на землю… Таковы эти варвары. На кораблях во время этого похода у них не было специальных гребцов, но все они были сами гребцами. У этих островитян не было и парусов, они всегда плавали на веслах» («Война с готами», IV, 20, 6—10; 28–31)[160].

Резонно задать вопрос: было у тамошних бриттов желание отбить свою родину у захватчиков, и насколько реально было его исполнить? В первом сомневаться вроде бы и не приходится, но не все так просто. По ходу дела, у них были серьезные вооруженные силы – по крайней мере готский историк VI в. Иордан свидетельствует: «Еврих, король везеготов, примечая частую смену римских императоров, замыслил занять и подчинить себе Галлии. Обнаружив это, император Анфемий потребовал помощи у бриттонов. Их король Риотим[161] пришел с двенадцатью тысячами войска и, высадившись у океана с кораблей, был принят в городе битуригов. Ему навстречу поспешил король везеготов Еврих, ведя за собой бесчисленное войско; он долго сражался, пока не обратил Риутима, короля бриттонов, в бегство, еще до того как римляне соединились с ним. Тот, потеряв большую часть войска, бежал с кем только мог и явился к соседнему племени бургундзонов, в то время римских федератов. Еврих же, король везеготов, занял Ареверну, галльский город, когда император Анфемий уже умер».

Итак, речь идет о событиях 470 г., когда король бриттов-эмигрантов (или потомков дезертиров Магна Максима) смог запросто выставить войско в 12 000 человек, чтобы ввязаться, по сути, в постороннее предприятие. По этому поводу Ф. Хэверфилд резонно замечает, что этот властитель не похож на того, кто всего лишь желает найти прибежище от агрессии англов. Так что вооруженные силы у бриттов-бретонцев были, вопрос, было ли тогда желание осуществить реконкисту? Увы, данных очень мало, кроме Иордана – практически, никаких. Есть только побасенка от Гальфрида Монмутского. С одной стороны, она льет воду на нашу мельницу, средневековый фантазер восхищенно живописует подготовку «реконкисты», но… в дело вмешивается какой-то ангел-недотепа, и все предприятие идет прахом. Почитайте! Начинается с того, что король бриттов Кадвалладр отплывает в Арморику (будущую Бретань) из-за морового поветрия, настигшего остров после ухода римлян, и 11 лет живет у родственника, короля Алана; тем временем обезлюдевший остров легко захватывают англосаксы и убивают немногих уцелевших от эпидемии; их жалкие остатки прячутся в Уэльсе: «Нигде не было местного населения – кроме кучки выживших бриттов, ютившихся в дебрях валлийских лесов – которое могло бы им (англосаксам. – Е.С.) хоть сколько-нибудь воспротивиться. С этой поры островная держава бриттов перестала существовать, и на острове стали властвовать англы. Затем, по прошествии известного времени, когда прибывшие в Арморику бритты окрепли и воспрянули духом, Кадвалладр, не забывавший своего отечества, которое уже избавилось от упомянутого морового поветрия, и мечтавший вернуть себе былое достоинство венценосца, обратился к Алану за помощью. Но, после того как он добился желаемого и уже принялся снаряжать флот, к нему воззвал ангельский глас, повелевший отступиться от этого замысла. Ведь создатель не хотел, чтобы бритты господствовали на острове, пока не наступит то время, которое Мерлин напророчил Артуру. Этот глас также наказал Кадвалладру отправиться в Рим к папе Сергию, дабы покаяться и быть причисленным к лику святых. Он возвестил сверх того, что народ бриттов в воздаяние за свою приверженность к истинной вере вновь завладеет, по миновании предрешенного времени, своим родным островом, но что это произойдет не раньше, чем, получив в свои руки его, Кадвалладра, останки, бритты перевезут их из Рима в Британию; и лишь разыскав также останки прочих своих святых, сокрытые в тайниках из-за вторжения на их землю язычников, восстановят, наконец, свое государство. Выслушав реченное ему ангельским гласом, святой муж тотчас же предстал перед королем Аланом и рассказал тому о дарованном ему откровении. Тогда Алан, собрав различные книги о пророчествах орла из Цестонии и о прорицаниях Сивиллы и Мерлина, начал тщательно их изучать, чтобы выяснить, совпадает ли откровение Кадвалладру с записанными в них предсказаниями, и, не обнаружив между ними никаких разногласий, посоветовал Кадвалладру, отложив поход на Британию, повиноваться Промыслу Божию и исполнить повеление ангела» («История бриттов», 204–206). Объяснение архиглупейшее, и его, возможно, не стоило б и приводить, если б не интересный исторический казус: этими бреднями воспользовался король Генрих VII Тюдор (1457–1509 гг., правил с 1485 г.), вышедший победителем из междоусобной Войны Алой и Белой розы (1455–1485 гг.), хотя прав на английский престол у него было, скажем так, маловато – он был прапрапраправнуком Эдуарда III, да и то по женской линии; то, что его бабкой была вдовая английская королева – французская супруга покойного Генриха V, прав ему не добавляло. По мужской линии он был валлийцем, далеко не первой знатности и богатства. И вот на своей коронации он решил воспользоваться пророчеством ангела насчет того, что «народ бриттов… вновь завладеет, по миновании предрешенного времени, своим родным островом». Возводя свой род непосредственно к Кадвалладру, он украсил его геральдическими знаками «защитника» короля, торжественно восседавшего на коне во время коронационного пира. Чем бы дитя ни тешилось?…Нет, политическая целесообразность. Но не в этом суть – а хотя в демонстрации идеи, пусть даже в таком извращенном виде, как ее представил Гальфрид, насчет того, что бритты из Арморики хотели отвоевать свою родину.

Спрашивается: были ли они хорошими воинами? История дает ответ, что англосаксы оказались лучшими, и тут просто некуда деваться. Необходимо также помнить, что в 450 г. англосаксы Хенгиста разбили напавшего в очередной раз на Британию ирландского короля Ниалла Девяти Заложников, и этот бой стал для старого короля-пирата, терзавшего Британию почти 50 лет, последним; более того, в тот же год сами саксы впервые напали на Ирландию! С другой стороны, надо быть объективными: сопротивление длилось до начала VII в. Это совершенно иная картина, чем, например, нам дает завоевание Галлии германцами-франками. Бриттское упорство, да еще в сочетании с римским оружием, стратегией и традициями (достаточно вспомнить Амброзия Аврелиана, организовавшего сопротивление, – явно он был не один!), достойно всяческой похвалы. Была ль сила германцев исключительно в их оружии и тактике? Нет, конечно, достаточно вспомнить сетования Гильды о гражданском британском нестроении.

Что же касается военного дела германцев, можно вновь обратиться к Тациту, который пишет: «Железо, судя по изготовляемому ими оружию, у них не в избытке. Редко кто пользуется мечами и пиками большого размера; они имеют при себе копья, или, как сами называют их на своем языке, фрамеи, с узкими и короткими наконечниками, однако настолько острыми и удобными в бою, что тем же оружием, в зависимости от обстоятельств, они сражаются как издали, так и в рукопашной схватке. И всадник также довольствуется щитом и фрамеей, тогда как пешие, кроме того, мечут дротики, которых у каждого несколько, и они бросают их поразительно далеко, совсем нагие или прикрытые только легким плащом. У них не заметно ни малейшего стремления щегольнуть убранством, и только щиты они расписывают яркими красками. Лишь у немногих панцири, только у одного-другого металлический или кожаный шлем. Их кони не отличаются ни красотой, ни резвостью. И их не обучают делать повороты в любую сторону, как это принято у нас: их гонят либо прямо вперед, либо с уклоном вправо, образуя настолько замкнутый круг, чтобы ни один всадник не оказался последним. И вообще говоря, их сила больше в пехоте; по этой причине они и сражаются вперемешку; пешие, которых они для этого отбирают из всего войска и ставят впереди боевого порядка, так стремительны и подвижны, что не уступают в быстроте всадникам и действуют сообща с ними в конном сражении. Установлена и численность этих пеших: от каждого округа по сотне; этим словом они между собою и называют их, и то, что ранее было численным обозначением, ныне – почетное наименование. Боевой порядок они строят клиньями (это и есть знаменитая германская “свинья” или “кабанья голова”, известная по тактике викингов, а также немецких рыцарей в Ледовом побоище; строй, противопоставляемый клину, назывался “стена щитов”. – Е.С.). Податься назад, чтобы затем снова броситься на врага, считается у них воинскою сметливостью, а не следствием страха. Тела своих они уносят с собою, даже потерпев поражение. Бросить щит – величайший позор, и подвергшемуся такому бесчестию возбраняется присутствовать на священнодействиях и появляться в народном собрании, и многие, сохранив жизнь в войнах, покончили со своим бесславием, накинув на себя петлю» («О происхождении германцев и местоположении Германии», 6). К моменту завоевания Британии англосаксы ввели у себя употребление «франциски» – небольшого метательного боевого топора на веревке, как у франков, отсюда и название; широко известные – в боях с нормандцами и у воинов гвардии византийского василевса – англосаксонские секиры на длинных рукоятях войдут в обиход гораздо позднее. У «франциски» была короткая рукоять, а обух шел от ее верха под тупым углом к лезвию, которое было несколько вздернуто (образец из Хоулеттса, что в Кенте, ныне в Британском музее). Кольчуги и шлемы будут привилегией только знатных дружинников вплоть до самого конца англосаксонской эпохи. Лук, несмотря на широко распространенный стереотип об английских лучниках (переносимый на древность из времен Столетней войны), был довольно редок, так что хронист XII в. Генрих Хантингдонский вполне справедливо утверждал, что англосаксы были разбиты при Гастингсе (1066 г.) из-за того, что у них не было хороших лучников.

Конечно, после англосаксонского завоевания бывшая Римская Британия стала вполне германской страной, о чем свидетельствуют археология, летописание, своды законов, важная роль общины, «суды равных» и т. п. Датировать «смерть» Римской Британии – дело малоблагодарное и вряд ли возможное. Иногда произвольно предлагают 470 г. Но учитывая, что еще в 601 г. папа римский Григорий пишет о Лондоне и Йорке как крупных городах, достойных практически архиепископского престола[162], – можно ль говорить о полном прекращении римских традиций?.. Но пара городов, сжавшихся и доверху замусоренных (известно, что тогдашний обитаемый Лондон был чуть в стороне от прежнего Лондиниума, а вся активность сводилась лишь к порту в Олдвиче), – тоже не показатель. Верно пишет Блэр: «Почему Римская Британия, в отличие от Римской Галлии, исчезла полностью? Одна из причин заключается в том, что пришельцы здесь были иными: франки и вестготы знали о римском образе жизни во много раз больше, чем англы и саксы. Но правда и то, что сами бритты сильно изменились за время между началом V и серединой VI в. В ранних валлийских стихах их общество предстает на удивление похожим на саксонское: они так же почитали верность, так же придавали большое значение сокровищам, раздаче даров, содружеству воинов в хоромах их вождя. Если бы даже на землю Британии никогда не ступила нога сакса, римская цивилизация все равно могла бы оказаться слишком непрочной, чтобы сохраниться надолго». Остатки бриттско-римской знати, предпочетшие сопротивлению коллаборационизм, вошли в состав англосаксонской элиты; мужественное сопротивление простых людей привело к упоминанию в англосаксонском (в частности, кентском) законодательстве прав недорезанных германцами бриттов, и позже они также постепенно сливались с завоевателями.

Самое интересное – что вместе с Римской Британией была уничтожена – пусть временно – и христианская вера! Гильда не преуменьшал размеры катастрофы, говоря об истреблении духовенства и уничтожении храмов, вспомните запись из хроники об убийстве 200 священников, сопровождавших валлийское войско (или 1200 бангорских монахов, согласно Беде). Недаром духовенство потянулось в Арморику. Дж. Грин пишет: «Нельзя не остановить внимания на том факте, что завоеватели Британии представляли собой единственную чисто германскую народность, осевшую на развалинах Рима. В других странах – в Испании, Галлии, Италии, хотя победители были также германцами, но религия, общественная жизнь, административное устройство – все оставалось по-прежнему римским; в Британии же Рим сделался каким-то смутным преданием о прошлом. Вся организация правительства и общества исчезла вместе с народом, которому она принадлежала. Мозаики и монеты, которые мы находим в недрах наших полей, принадлежали не нашим английским предкам, а римскому миру, стертому с острова их мечами. Законы этого исчезнувшего мира, его литература, обычаи, верования исчезли вместе с ним. Новая Англия была языческой страной, и культ Одина и Тора восторжествовал в ней над религией Христа. Из всех германских разрушителей Рима одни англы отвергли религию низвергнутой империи. В других римских провинциях христианское духовенство служило посредником между варварами и побежденными, но в завоеванной англами части Британии христианство совершенно исчезло. Реки, усадьбы, границы, даже дни недели носили имена новых богов, сменивших Христа»[163].

Порой кто-то пытается игнорировать свидетельства Гильды и др. источники, говоря о мирном соединении племен, что, мол, саксы селились на землях бриттов, брали себе их женщин и т. п., – извините, а чего тогда стоит народ, беспрепятственно отдающий свои земли и женщин?.. Как и где такое вообще было, разве что в Европе сейчас? Чушь несусветная – для того времени. Следует обратить внимание хотя бы на древнеанглийский язык, в котором остались лишь малые крохи бриттских слов (в современном английском их насчитывают всего 10!): это явный показатель истребления его носителей (правда, и англосаксонских слов в современном английском сейчас не густо, гораздо менее 20 % – и по той же самой причине, агрессивного нормандского завоевания, после которого, например, английский Север просто обезлюдел). Также и древнеанглийский синтаксис оказался без малейших следов влияния бриттского. Обратный пример: французский язык, «вульгарная латынь», то есть галлы «переварили» языки своих завоевателей, германцев-франков и сохранили собственный язык, потому что и сами в большинстве своем сохранились.

Так что однозначно: большую часть мужчин перебили, меньшую – поработили (вспомните древнеанглийский в предисловии: бритт/валлиец = раб; беглых рабов англы засекали насмерть, а беглых рабынь сжигали живьем[164]), женщин и землю захватили, жили сельскими обществами свободных земледельцев-керлов, избегая хоронить своих покойников на старых римско-бриттских кладбищах и сторонясь городов, по большей части – мертвых. В предисловии уже указывалось, что новые хозяева Британии с настороженно-суеверным недоверием относились к римским развалинам, прекрасным свидетельством чего выступает знаменитое стихотворение «Руины», созданное, по некоторым признакам (слова о ста поколениях, после которых, очевидно, будет воскрешение и др.), когда англосаксы уже стали христианами (единственная рукопись повреждена):

Впрочем, не все так однозначно, Д. Вильсон отмечает: «Подобное равнодушие большей части саксов к реалиям Римской Британии – ее повседневной жизни, системе коммуникаций и виллам, ее организованной армии и централизованному правлению – является интересной и необъяснимой особенностью англосаксонского завоевания. Версия Лидса относительно horror romani («ужаса перед римлянами»), возможно, нуждается в уточнении в наши дни. Недавние раскопки профессора Фрера доказали существование очень древнего англосаксонского поселения на месте римского города в Кентербери. Также было найдено два древних кладбища в Йорке». Пройдут века, и англосаксы возродят древнее искусство каменной кладки гражданских, церковных и военных зданий (как верно отмечает Вильсон, «интересно то, что христианская церковь, детище средиземноморской цивилизации, вернула в Англию искусство каменной кладки и вместе с ним искусство резьбы по камню»), нужда заставит короля Альфреда Великого (849–901 гг., правил с 871 г.), в его противоборстве с викингами, заняться починкой древнеримских крепостей и возведением по их образцу новых фортов, но и эта уникальная цивилизация, в свою очередь, падет под ударом нормандцев, совершивших своего рода историческое возмездие за бриттов. Но последним от этого легче не стало – покойников не воскресить, а современники стали такой же жертвой ярости нормандцев, как и англосаксы. Многочисленные замки Эдуарда I (1239–1307 гг., правил с 1272 г.) до сих пор напоминают о покорении им Уэльса[165], равным образом его называли «молот скоттов» – Д. Вильсон недаром указывает, что «средневековые войны короля Эдуарда – всего лишь закономерное завершение экспансии, начавшейся в середине V столетия». Кровавые завоевания Ирландии при Генрихе II (1133–1189 гг., правил с 1154 г.; его взаимоотношения с валлийскими вождями – вообще отдельная эпопея), Оливере Кромвеле (1599–1659 гг.) и события более поздних лет, включая настоящие, преднамеренные «голодоморы», рассеявшие ирландцев по всему свету, навсегда развели ирландских кельтов с их британскими соседями; терроризм Ирландской Республиканской Армии (ИРА) еще у многих в памяти. Как пели в 1972 г. Джон Леннон – потомок старинного ирландского рода о’Леаннайн – и его Йоко Оно:

(пер. с англ. Е.С.)

Откликом Джона Леннона на «Кровавое воскресенье» 30 января 1972 г. в Лондондерри и будет закончена эта книга вместо повторений избитых истин в заключение:

(пер. с англ. Е.С.)

Орехово-Зуево, 21 октября 2023 г.

1. Адамс М. Первое королевство. Британия во времена короля Артура. М., 2023.

2. Аникин Г.В., Михальская Н.П. История английской литературы. М., 1975.

3. Аппиан Александрийский. Римская история. М., 1998.

4. Асмус В., протоиерей. История Церкви. М., 1998.

5. Афиней. Пир мудрецов, кн. I–VIII. М., 2004.

6. Афиней. Пир мудрецов, кн. IX–XV. М., 2010.

7. Барсук Е.Е. Римские гарнизоны в Британии в IV в. н. э. // Материалы VI Международной научной конференции в честь академиков АН БССР Н.М. Никольского и В.Н. Перцева, 7–9 апр. 2005 г., Минск. Минск, 2005.

8. Беда Достопочтенный. Церковная история народа англов. СПб., 2003.

9. Беляев И.Д. История Полоцка и Северо-Западной Руси. М., 2017.

10. Беовульф. Песнь о Нибелунгах. М., 2014.

11. Берзин О.Э. Почему враждовали боги? // Атеистические чтения, № 18. М., 1989.

12. Библия. М., 1992.

13. Боевые корабли мира. СПб., 1997.

14. Болгов Н.Н. От гетеры до игуменьи. Женщина в ранней Византии: мир чувств и жизнь тела. М., 2020.

15. Болотов В.В. Лекции по истории древней церкви, т. 3 // Электронный ресурс: диск ФДО «Электронная библиотека для слушателей программы профессиональной переподготовки «Теология», вып. 2 от 22.10.06, раздел «История христианской церкви».

16. Вегнер В. Рим. М., 2019.

17. Весь Лондон. Барселона, б/г.

18. Вильсон Д. Англосаксы. Покорители Кельтской Британии. М., 2004.

19. Военное искусство Античности. М. – СПб., 2003.

20. Волков А.В. Карфаген. «Белая» империя «черной» Африки. М., 2004.

21. Воляк П. Святой Патрик и феномен Ирландской церкви // Электронный ресурс: www.holmogorov.rossia.org/libr/statyi/patrik.htm. Обращение: ноябрь 2007 г.

22. Вописк Флавий Сиракузянин. Божественный Аврелиан // Вестник древней истории, № 4 за 1959 г.

23. Вописк Флавий Сиракузянин. Кар, Карин и Нумериан // Вестник древней истории, № 1 за 1960 г.

24. Гай Д. Англия Тюдоров. М., 2023.

25. Гальфрид Монмутский. История бриттов. Жизнь Мерлина. М., 1984.

26. Геродиан. История императорской власти после Марка. М., 1996.

27. Геродот. История. СПб., 2018.

28. Глебов А.Г. Римская Британия в III–IV веках и ее падение // Вестник Воронежского государственного университета, серия: история, политология, социология. № 2 за 2011 г.

29. Гильда Премудрый. О погибели Британии. Фрагменты посланий. Жития Гильды. СПб., 2014.

30. Грегори И.А. Ирландские сказания. М., 2018.

31. Грин Д. История Англии и английского народа. М., 2018.

32. Груссе Р. Империя Леванта. Древняя земля тлеющего конфликта между Востоком и Западом. М., 2022.

33. Груссе Р. История древней Армении. От союза племен к могущественному Анийскому царству. М., 2022.

34. Давыденко О., иерей. Догматическое богословие. Курс лекций в 3 ч. М., 1997.

35. Дворкин А.Л. Очерки по истории Вселенской православной церкви. Нижний Новгород, 2005.

36. Деяния Вселенских соборов в 7 тт. Т. 1. Казань, 1910; Т. 2. Казань, 1892.

37. Джаксон Т.Н. Четыре норвежских конунга на Руси. Из истории русско-норвежских политических отношений последней трети Х – первой половины XI в. М., 2000.

38. Диоген Лаэртский. О жизни, учениях и изречениях знаменитых философов. М., 1986.

39. Драконций. Мифологические поэмы. М., 2001.

40. Древнеанглийская поэзия. М., 1982.

41. Дуров В.С. Юлий Цезарь. Человек и писатель. Л., 1991.

42. Дэниел К. Англия. История страны. М. – СПб., 2007.

43. Евсевий Памфил, епископ Кесарийский. Жизнь блаженного василевса Константина. М., 1998.

44. Евсевий Памфил, епископ Кесарийский. Церковная история. СПб., 2005.

45. Жио П.-Р. Бретонцы. Романтики моря. М., 2005.

46. Житие Колума Килле // Альфа и Омега, № 14 за 1997 г.

47. Жития святых, в землях британских и ирландских просиявших. Лондон, 2012.

48. Записки Юлия Цезаря и его продолжателей о Галльской войне, о Гражданской войне, об Александрийской войне, об Африканской войне. М.—Л., 1948.

49. Зверева В.В. «Новое солнце на Западе»: Беда Достопочтенный и его время. СПб., 2008.

50. Зосим. Новая история. Белгород, 2010.

51. Иглз Р. История Англии. М., 2007.

52. Ильиш Б.А. История английского языка. М., 1968.

53. Иоанн Мосх, блаженный. Луг духовный. М., 2009.

54. Иордан. О происхождении и деяниях гетов. СПб., 2001.

55. Иосиф Флавий. Иудейские древности. Иудейская война. Против Апиона. М., 2017.

56. Исландские саги. Ирландский эпос. М., 1973.

57. История Великобритании (под ред. К. Моргана). М., 2008.

58. Капитолин Юлий. Антонин Пий // Вестник древней истории, № 2 за 1957 г.

59. Капитолин Юлий. Гельвий Пертинакс // Вестник древней истории, № 4 за 1957 г.

60. Капитолин Юлий. Жизнеописание Марка Антонина Философа // Вестник древней истории, № 2 за 1957 г.

61. Капитолин Юлий. Клодий Альбин // Вестник древней истории, № 1 за 1958 г.

62. Кассий Дион. Римская история. Книги LI–LXIII. СПб., 2014.

63. Кассий Дион. Римская история. Книги LXIV–LXXX. СПб., 2011.

64. Кертман Л.Е. География, история и культура Англии. М., 1979.

65. Клавдиан Клавдий. Полное собрание латинских сочинений. СПб., 2008.

66. Корсунский А.Р., Гюнтер Р. Упадок и гибель Западной Римской империи и возникновение германских королевств (до середины VI в.). М., 1984.

67. Куланж Н.-Д.Ф. де. Римская Галлия. М., 2021.

68. Лампридий Элий. Александр Север // Вестник древней истории, № 3 за 1958 г.

69. Лампридий Элий. Коммод Антонин // Вестник древней истории, № 3 за 1957 г.

70. Леру Ф. Друиды. СПб., 2003.

71. Лисицын Ф.В. Крейсера Первой мировой. М., 2015.

72. Лукан Марк Анней. Фарсалия, или Поэма о гражданской войне. М.—Л., 1951.

73. Лукиан. Сочинения в 2 т. Т. 2. СПб., 2001.

74. Марцеллин Аммиан. Римская история. М., 2005.

75. Медведев А.В. Британия в постримский период: проблема романизации // Вестник Воронежского государственного университета. Серия «История, политология, социология». № 1, за 2010 г.

76. Морошкин И.Ф. Древняя британская церковь // Журнал Министерства народного просвещения за октябрь – декабрь 1872 г.

77. Мортон А.Л. История Англии. М., 1950.

78. Никулина Е.Н. Агиология. М., 2007.

79. Оман Ч. Военное искусство в Средние века. М., 2011.

80. Очерки истории Англии. Средние века и Новое время. М., 1959.

81. Павсаний. Описание Эллады. В 2 т. Т. 2. М., 1994.

82. Паламарчук А.А. Британский мир в Средние века. СПб., 2021.

83. Палладий, епископ Еленопольский. Лавсаик, или Повествование о жизни святых и блаженных отцов. Коломна, 1992.

84. Панегирик Императору Констанцию Цезарю // Вестник древней истории, № 4 за 1996 г.

85. Патрик, св. равноап. Исповедь // Е.Н. Никулина. Агиология. М., 2007.

86. Пауэлл Т. Кельты. Воины и маги. М., 2004.

87. Петровский И. Монашеская традиция святителя Патрика Ирландского // Доклад, прочитанный на конференции, посв. Св. Патрику. СПб, 31 марта 2004 г. // Электронный ресурс: www.holmogorov.rossia.org/libr/statyi/patrik.htm. Дата обращения: ноябрь 2007 г.

88. Петрушевский Д.М. Очерки из истории английского государства и общества в Средние века. М., 1937.

89. Пиготт С. Друиды. Поэты, ученые, прорицатели. М., 2005.

90. Письма Плиния Младшего. М., 1983.

91. Плутарх. Сравнительные жизнеописания. В 3 т. Т. 2. М., 1963.

92. Повесть временных лет. В 2 ч. М.—Л., 1950.

93. Поллион Требеллий. Божественный Клавдий // Вестник древней истории, № 4 за 1959 г.

94. Поллион Требеллий. Тридцать тиранов // Вестник древней истории, № 3 за 1959 г.

95. Прокопий из Кесарии. Война с готами. М., 1950.

96. Пруденций Аврелий Клемент. Сочинения. М., 2012.

97. Радемахер К., Пэч М. Народ из ниоткуда. Кельты. Князья, воины и друиды. Загадки таинственной культуры // GEO, № 5 (170) за 2012 г.

98. Ранович А.Б. Первоисточники по истории раннего христианства. Античные критики христианства. М., 1990.

99. Римская империя. М., 2021.

100. Римские историки IV в. (Евтропий, Секст Аврелий Виктор, Евнапий). М., 1997.

101. Росс Э. Кельты-язычники. Быт, религия, культура. М., 2005.

102. Садовская М.С. IX Испанский легион в Британии // Из истории античного общества. Горький, 1979.

103. Садовская М.С. Римская колония Камулодун. К вопросу о романизации Британии в I в. н. э. // Из истории античного общества. Горький, 1991.

104. Сказания средневековой Европы. СПб., 1996.

105. Скандинавские сказания. М., 1988.

106. Смирницкий А.И. Хрестоматия по истории английского языка с VII по XVII в. М., 1953.

107. Спартиан Элий. Дидий Юлиан // Вестник древней истории, № 4 за 1957 г.

108. Спартиан Элий. Жизнеописание Адриана // Вестник древней истории, № 1 за 1957 г.

109. Спартиан Элий. Север // Вестник древней истории, № 1 за 1958 г.

110. Старр Ч. Флот Римской империи. Роль военно-морских сил в поддержании обороноспособности и сохранении античного государства со времен Октавиана Августа и до Константина Великого. М., 2015.

111. Старшов Е.В. Боги умирающие и воскресающие (рукопись).

112. Старшов Е.В. Древняя Ликия. М., 2023.

113. Старшов Е.В. Карфаген и Рим. От Пунических войн до вандальского завоевания. 2022.

114. Старшов Е.В. Крещение Руси: откуду ж бысть?.. М., 2023.

115. Старшов Е.В. От Равенны до Анконы: история путешествия по «византийской» Италии. М., 2022.

116. Старшов Е.В. Противостояние Карфагена греческому миру. М., 2022.

117. Старшов Е.В. Равенна: забытая столица эпохи «темных веков». М., 2021.

118. Старшов Е.В. Святые Древней Ирландии V–XI вв. Орехово-Зуево, 2010.

119. Старшов Е.В. Эфес. Город великой Артемиды. М., 2023.

120. Страбон. География. М., 1964.

121. Стриннгольм А.М. Походы викингов. М., 2002.

122. Тальберг Н.Д. История христианской церкви. Киев, 2004.

123. Тацит Корнелий. Сочинения. В 2 т. Т. 1: Анналы, малые произведения. Т. 2: История. СПб., 1993.

124. Транквилл Гай Светоний. Жизнь двенадцати цезарей. М., 1964.

125. Утченко С.Л. Юлий Цезарь. М., 1976.

126. Федорова Е.В. Люди императорского Рима. М., 1990.

127. Фиц-Стефен У. Описание благороднейшего города Лондона // Городская жизнь в средневековой Европе. М., 1987.

128. Хейнс Б.С. Английский бульдог. М., 1997.

129. Хитти Ф. История Сирии. Древнейшее государство в сердце Ближнего Востока. М., 2022.

130. Хьюз Б. Стамбул. Сказка о трех городах. М… 2019.

131. Хьюз Г. Святые Древнего Уэльса. Сергиев Посад, 2017.

132. Церковная история Эрмия Созомена Саламинского. СПб., 1851.

133. Цицерон Марк Туллий. Философские трактаты. М., 1985.

134. Чосер Дж. Кентерберийские рассказы. М., 1988.

135. Шабанов А., протоиерей. Святой Брендан Мореплаватель. Поиски Земли обетованной. Тверь, 2001.

136. Широкова Н.С. Кельтские богини Бригантия и Андраста и их параллели в римской Британии // Мнемон. Исследования и публикации по истории античного мира, № 17 за 2017 г.

137. Широкова Н.С. Культ богини Ковентины в Римской Британии // Новый Гермес. Вестник античной истории, археологии и классической филологии, № 9 за 2017 г.

138. Широкова Н.С. Римская Британия. Очерки истории и культуры. СПб., 2019.

139. Широкова Н.С. Римская Венера в Британии // Новый Гермес. Вестник античной истории, археологии и классической филологии, № 10 за 2018 г.

140. Штокмар В.В. История Англии в Средние века. СПб., 2005.

141. Штыхов Г.В. Древний Полоцк. Минск, 1975.

142. Этьен Р. Цезарь. М., 2009.

143. Atvur O. Aphrodisias. Istanbul, 2014.

144. Cleary A.S. E. The Ending of Roman Britain. London – New York, 2005.

145. Cunff L. La Bretagne. Rennes, 1991.

146. Danielou A. Gods of love and ecstasy. The traditions of Shiva and Dionysus. Rochester, 1992.

147. Dio’s Roman History in 9 volumes. Vol. V (books XLVI–L). London – Cambridge, 1955.

148. Diodorus of Sicily. The Library of History in 12 volumes. Vol. III (books IV.59 – VIII). Cambridge – London, 1993.

149. Fields N. Boudicca’s Rebellion A.D. 60–61. The Britons rise up against Rome. Oxford, 2011.

150. Giorgi R. Inferno e paradiso. Milano, 2014.

151. Green J. Kelt Kuno. Washington, 2011.

152. Harding D.W. The Iron Age in Northern Britain. Celts and Romans, Natives and Invaders. Abingdon, 2004.

153. Haverfield F. The Romanization of Roman Britain. Oxford, 1915.

154. Ireland S. Roman Britain: A Sourcebook. Abingdon, 2008.

155. Lapper I., Parnell G. The Tower of London. A 2000-Year History. Oxford, 2000.

156. Massingham H.J. Pre-Roman Britain. London, 1930.

157. Pliny. Natural History in 10 volumes. Vol. VII (books XXIV–XXVII). Cambridge – London, 1966.

158. Pliny. Natural History in 10 volumes. Vol. VIII (books XXVIII–XXXII). Cambridge – London, 1963.

159. Plutarch. Moralia in 15 volumes. Vol. V. Cambridge – London, 2003.

160. Richmond I.A. Roman Britain. Aylesbury, 1955.

161. Russel M. The Lost Voices of Ancient Britain // BBC History, № 12, 2014.

162. The Church Historians of England. Vol. II, Part I. The Anglo-Saxon Chronicle. The Chronicle of Florence of Worcester. Seeleys, 1853.

163. The Natural History of Pliny (in 6 volumes). Vol. III (books XI–XVII). London, 1855.

 Впрочем, профессор А.И. Смирницкий допускает, что это – заимствование из кельтского языка, обозначавшее «один из племени volcae», где последнее слово является латинизированной формой кельтского названия одного из кельтских же племен.

Ф. Хитти полагает, что эта греческая колония имеет финикийские корни. Интересно, однако, сведение Гекатея Милетского (ок. 500 г.) о расселении там кельтов.

«История Сирии» Ф. Хитти вышла в 1951 г.

Здесь нет никакого анахронизма, поскольку к тому времени Карфаген был восстановлен римлянами, а язык побежденных ими пунийцев не исчез, как и сами его носители; еще в V в. н. э. уроженец Северной Африки, светило латинского богословия Блаженный Августин Аврелий не только знал этот язык, но и себя гордо именовал пунийцем.

Уильям Фиц-Стефен в своем «Описании благороднейшего города Лондона» 1174 г. упоминает, что «почти в каждый зимний праздник до трапезы либо вепри, покрытые пеной, или кабаны с молниеносными клыками, приготовленные для окорока, бьются насмерть, либо тучных рогатых быков или больших медведей травят собаками. Многие горожане развлекаются в лесах охотой с коршунами, ястребами и другими птицами подобного рода, а также с собаками» (17).

Весьма интересная конструктивная особенность, смысл которой, по словам Страбона, в следующем (попутно он сообщает еще много интересного): «Венеты… сражались с Цезарем в морской битве; они пытались помешать его высадке в Бреттании, владея портом на острове. Однако Цезарь с легкостью разбил их в морском сражении, не применяя таранов (так как доски их кораблей были очень толсты); когда же венеты неслись на него, подгоняемые ветром, римляне срывали их паруса при помощи копий с серповидным наконечником, ибо паруса у них из-за сильных ветров были кожаные и вместо канатов натянуты на цепях. Свои корабли на случай отливов венеты строят с широким дном, высокой кормой и высокими носами, из дубового дерева, которого у них очень много; поэтому они не сбивают плотно пазы досок, оставляют щели, однако конопатят их морским мохом, чтобы дерево не высыхало из-за недостатка влажности при вытаскивании кораблей на сушу, так как морской мох по природе более влажен, а дуб сухой и несмолистый» («География», IV, 4, 1).

Как пишет насчет этого Страбон: «(Фула), по словам Пифея, отстоит от Бреттании к северу на 6 дней морского пути и находится вблизи замерзшего моря» («География», I, 4, 2).

Бредни Гекатея Абдерского, современника Александра Македонского, смешавшего гиперборейцев с кельтами и поместившего их в Британию, где у них был таинственный и великолепный храм Аполлона, можно благодушно вспомнить разве что лишь как курьез.

Автор привел, скажем так, классический вариант, разделяемый большинством ученых; нельзя не упомянуть и мнение меньшинства, которое видит в событиях 750 г. до н. э. лишь вторую волну кельтской миграции, указывая, что первая могла произойти ок. 1000 г. до н. э., ссылаясь на обнаружение в Британии прирейнских мечей (что, однако, мешало им прибыть туда в виде товара или дипломатического подарка с континента?), а то и вообще – ок. 1500 г. до н. э., приводя в доказательство появление круглых курганов, сменивших прежние длинные.

Что интересно и замечательно, этот остров поныне чеканит особые монеты – на аверсе, как положено, общегосударственный лик королевы Елизаветы, а на реверсе – кельтские буквы! Однако, по сведениям Н.Ю. Чехонадской, последний житель Мэна, для которого мэнский язык был родным, Эдвард Мадрелл, умер в 1974 г. 97 лет от роду.

P и Q в данном случае обозначают переход в эти звуки первоначального индоевропейского qv.

Таким образом, в Ирландии можно выделить две четкие волны кельтских мигрантов – первая могла прибыть еще в составе первых кельтских поселенцев в 800–700 гг. до н. э. прямо с континента или через Британию и Шотландию, вторая ее «догнала» после 400 г. до н. э., будучи согнана с насиженных мест бриттами; при этом вопрос, насколько эти волны были родственны друг другу, открыт, ведь и вторую волну делят на части, и бритты сами могли потом проникнуть в Ирландию или завоевателями, или под напором латенцев. Кроме того, есть иная точка зрения, что все эти волны сконцентрированы лишь в III–II вв. до н. э. Энн Росс видит в последующей вековой вражде Западного Коннахта с Северо-Восточным Ульстером как раз роковое последствие «нестыковок» разных ветвей кельтских мигрантов.

Несмотря на привычную ассоциацию этого племени с германцами, вопрос об их происхождении до сих пор точно не разрешен; некоторые полагают, что не только тевтоны, но и союзные им кимвры были кельтского происхождения; во всяком случае, они вполне могли смешаться с галлами до того, как были разбиты Гаем Марием. Нельзя не отметить, что почти созвучное слово «кимры» было кельтским и обозначало кельтское племя в Уэльсе (cymri), отсюда – наименование графства Камберленд, дословно – «земля кимвров».

Здесь, имея в виду последующий рассказ о Галльской войне Цезаря, напрямую связанной с двукратной его экспедицией в Британию, следует кратко остановиться на «административно-территориальном» делении древней Галлии, чтоб о ней не было такого общего представления, как о «дремучей Галлии Астерикса и Обеликса, воевавшей с Цезарем». Несмотря на общее название, она представляла собой несколько совершенно разнородных частей, населенных различными племенами. Наиболее привычное деление Галлии – на Трансальпинскую и Цизальпинскую (то есть, в переводе, на ту, что находится «по ту сторону» Альп от Италии – и, соответственно, «по эту»). Цизальпинская делилась на две части в зависимости от течения реки Падус (совр. По) – на Транспаданскую и Циспаданскую. Цизальпинская Галлия (на помощь галлов которой весьма рассчитывал Ганнибал (247–183 гг. до н. э.), перевалив с войском через Альпы в 218 г. до н. э.) была подчинена римлянами в III–II вв. до н. э., кроме того, под их власть попала часть Трансальпинской Галлии, примыкавшая к Средиземному морю (эта часть получила название Нарбонской Галлии, иначе – Провинции, откуда пошло наименование французской области Прованс). Эти земли настолько быстро романизировались – не в последнюю очередь благодаря притоку колонистов из римской Италии, что жители Циспаданской Галлии получили право римского гражданства почти за век до н. э. Так что Цизальпинская Галлия – иначе, по словам самих же римлян, «Галлия, одетая в тогу» – ко времени Юлия Цезаря (100-44 гг. до н. э.) уже радикально отличалась от прочей – «косматой» – Галлии, и галло-римская граница по Рубикону давно стала условной. При Октавиане Августе бывшая Цизальпинская Галлия окончательно присоединяется к Италии.

Вот фрагмент подлинного указа XVIII в., боровшегося с ирландской культурой в Мунстере (Мюнстере): «Всех бардов и сочинителей… лишить состояния и всякого добра, заковать в колодки, покуда они не оставят свою пагубную жизнь и не обратятся к иному занятию».

Эти протоденьги ставят ряд вопросов, на которые нет четких ответов. Т. Пауэлл предполагает, например, что они употреблялись для внешней торговли, в то время как во внутренней процветали обмен и различные эквиваленты денег – например, стоимость колесницы или земельных угодий исчислялась в невольницах (cumal), счет шел на коров с телятами и т. п. Со своей стороны выдвинем предположение, что железный брусок изрядной длины тоже был своеобразным мерилом, эквивалентным определенной суммы, иначе для чего его было делать таким огромным? Хотя бы из истории нашего денежного обращения можно вспомнить прецеденты XVIII в., когда были попытки ввести в обращение гигантские медные деньги, чей вес соответствовал бы серебряному эквиваленту. Пусть читатель представит себе прямоугольные медные плиты Екатеринбургского монетного двора 1725–1727 гг. с пятью клеймами (одно, с обозначением стоимости, – в центре, а с орлами – по углам, на более мелких пятачке и копейке было лишь одно клеймо). Так вот, поскольку за рубль серебром можно было купить примерно 1 кг 600 г меди (10 рублей за пуд, равнявшийся не точно 16 кг, а чуть больше (16,38 кг на 1899 г., 40 фунтов), то и весил (округленно) такой квадратный медный рубль 1,6 кг; полтина (50 коп.) – 800 г; полполтина (25 коп.) – 400 г; гривна (10 коп.) – 160 г; пятак – 80 г; копейка – 16 г. Не меньшим чудом был т. н. «Сестрорецкий рубль» Екатерины II, чеканенный на одноименном монетном дворе в 1768–1778 гг.: этакая медная шайба весом в 910–930 г с клеймами: на одном конце – орел, на другом – номинал: «Монета рубль». К чему этот экскурс? Только к демонстрации привязки веса металла к его стоимости в денежном эквиваленте, благодаря чему подобные железные британские деньги могли иметь такой большой размер, иначе ничем не объяснимый. К такому же выводу пришел П.-Р. Жио, изучая армориканские (из французской Бретани) декорированные топорики со втулками эпохи позднего бронзового века. Как инструменты они были практически нефукциональны – самые мелкие были размером всего 5 см – и не могли служить даже стамесками. И тогда этот исследователь обратил внимание на то, что в основе веса топоров лежала некая правильная пропорция; более того, в некоторых топориках не было втулок, а в других во втулки помещались кусочки свинца, бронзы или олова, явно «подгоняя» их вес под какую-то конкретную цифру. Отсюда он сделал вывод о том, что это были просто относительно художественно оформленные болванки определенного веса, приспособленные для торговых операций.

Вообще греко-этрусское влияние на ювелирное искусство кельтов было весьма велико, равно как и скифского «звериного стиля».

Что несомненно и доказывается не только соответствующим расположением на захороненных трупах, но и превосходной статуэткой конца III в. до н. э., найденной в окрестностях Рима и ныне хранящейся в Берлинском музее, изображающей кельтского воина с гривной или торквесом на шее, боевым поясом и рогатым шлемом. То же видим на статуэтке пленного галла, на чудовищной каменной голове кельтской работы из Чехии; на статуе из листовой бронзы из французского Буре; на каменой статуе божества с кабаном I в. до н. э. из Эфинье; на римских копиях знаменитой пергамской статуи «Умирающего галла»; на денарии Цезаря с пленным галлом и трофеями; на монете племени карнутов; на шее головы, украшающей бронзовый котел из ютландского Ринкебю. Именно это украшение, снятое с побежденного в единоборстве галла, стало прозвищем Тита Манлия Торквата (IV в. до н. э.)

Из примеров упомянем ту же богемскую голову и изображение на монете карнутов.

Пример – денарий Гостилия Сосерны, 48 г. до н. э., отчеканенная на нем голова галла долгое время ошибочно считалась портретом Верцингеторикса – знаменитого противника Цезаря.

Подобный экспонат непонятного назначения найден в банканнштатском захоронении. Впрочем, на редкой галльской монете периода восстания Цивилиса (69–70 гг. н. э.) изображена Галлия в виде женщины с торком на шее.

Из-за того, что Цезарь не называет его именно так, некоторые ученые выдвигают предположение, что этим городом являлся вовсе не Камулодунум (Колчестер), а либо Веруламий (Сент-Олбэнс), либо Уитемпстед.

На самом деле эти слова принадлежат противнику Кета, Коналу: «У тебя есть право вызвать меня на поединок, – сказал Конал. – Я готов сразиться с тобой, Кет! Клянусь клятвой моего народа, с тех пор как я взял копье в свою руку, не проходило дня, чтобы я не убил хоть одного из коннахтов, не проходило ночи, чтобы я не сделал набега на землю их, и ни разу не спал я, не подложив под колено головы коннахта» («Повесть о кабане Мак-Дато»).

Мотив отрезанной головы, живущей после смерти, широко распространен в кельтском фольклоре; она дает ценные советы, веселит пирующих и т. п.

В данной работе время от времени будут проводиться параллели меж кельтской и скандинавской культурами; несмотря на принадлежность к совершенно разным группам народов, тем не менее, их носители много веков находились в тесной взаимосвязи и взаимно обогащали друг друга традициями, сказаниями и т. п. Возможно допустить и теорию «двух ветвей от одного корня», когда подобные сходные мотивы являлись развитием общей древней культурной традиции, к которой принадлежали и кельты, и германцы.

Здесь французская исследовательница ошибается, как будет показано далее, это третий – и самый поздний случай, зафиксированный т. н. Авторами Жизнеописаний Августов (АЖА).

«Авторы жизнеописаний Августов», сокр. АЖА. Публиковались в «Вестнике древней истории» в 1950—1960-х гг.

Женщины-друидессы.

К тому же мы мыслим явно греко-римскими категориями, а вот С. Пиготт метко заметил: «(Невозможно) привести в систему то, что никогда в ней не нуждалось. Кельтам была чужда строгая иерархия пантеона, которую пытались навязать им римские авторы».

Племенные котлы вообще были весьма почитаемыми святынями кельтов и порой использовались в самых мрачных их церемониях, вроде указанной выше. Ритуальное утопление в котле видят изображенным в одной из сцен на знаменитом Гундеструпском датском котле кельтской работы I в., а если допустить кельтское (или по крайней мере смешанное) происхождение кимвров (о чем уже было упомянуто ранее), тогда лишним доводом становится следующий фрагмент из Тацита: «Передают, что у кимвров существует такой обычай: женщин, которые участвовали с ними в походе, сопровождали седовласые жрицы-прорицательницы, одетые в белые льняные одежды, прикрепленные [на плече] застежками, подпоясанные бронзовым поясом и босые. С обнаженными мечами эти жрицы бежали через лагерь навстречу пленникам, украшали их венками и затем подводили к медному жертвенному сосуду вместимостью около 20 амфор; здесь находился помост, на который восходила жрица и, наклонившись над котлом, перерезала горло каждому поднятому туда пленнику. По сливаемой в сосуд крови одни жрицы совершали гадания, а другие, разрезав трупы, рассматривали внутренности жертвы и по ним предсказывали своему племени победу. Во время сражений они били в шкуры, натянутые на плетеные кузова повозок, производя этим страшный шум» («География», VII, 2, 3).

Изучая «богов любви и экстаза», французский ученый А. Даниэлу предлагает версию «перехода» Кернунна как в св. Корнилия (напомним, что «рог» по-английски – horn, а по-латыни – cornus), так и в черта (пер. с англ. Е.С.): «Значимость рогов (божеств) распространилась на весь докельтский, кельтский и германский мир, достигнув даже Центральной Германии. «Кернунн или Корнелий, покровитель рогатых животных, строитель мегалитических монументов, рядом с которыми найдены “meingurun”, или “громовые камни”, как в народе называют доисторические топоры. Культ святого Корнелия, которого принесли в жертву за исповедание своей веры, пробуждает образ священного быка Миноса вместе с его атрибутами – рогами и двойным топором» (Гвенкхлан ле Скуэзэк, «Таинственная Бретань», стр. 170). Рогатый черт народных историй, с его раздвоенными копытами, размахивающий трезубцем, несомненно, того же происхождения». Э. Росс также считает, что кельтский Кернунн «эволюционировал» в европейского дьявола – по образу и подобию своему. Что же касается св. Корнилия, то он был избран римским папой после гонения Деция в 251 г., разделял в вопросе об отступниках позицию Киприана Карфагенского, был сослан и в 253 г. обезглавлен; отличительная особенность его иконографии – рог в руке; более того, в католической церкви он объявлен покровителем рогатых животных. Кернунн жил, Кернунн жив, Кернунн будет жить! Согласятся ли признать католики своего святого в нагом гиганте Керне из английского Дорсета (высечен на меловом холме, длина 55 м), с дубиной в правой руке и эрегированным фаллосом (который тоже своего рода рог)?

Интересна сама собой напрашивающаяся параллель со скандинавской богиней мертвых Хель (так же звалось ее царство, отсюда – совр. англ. hell – «ад»), чье лицо также состояло из двух половин – кроваво-красной, цвета мяса, и трупно-синей; вместе с тем ей не отказывали в определенной демонической красоте.

Ранее уже было приведено указание С. Пиготта на существование 69 кельтских божеств, именем или деятельностью связанных с Марсом.

Вот слова некоего человека-птицы, буквально опутавшего этого короля таинственными гейсами, заранее готовя его гибель (что-то было непонятым, чего-то нельзя было избежать – например, как не случиться хоть одному ограблению в целое царствование?):

Английские историки выступают против этих сведений Цезаря; в частности, Р. Коллингвуд пишет, что еще задолго до Юлия даже наименее цивилизованные кельтские племена в отдаленных уголках Британии обрабатывали землю и носили шерстяные и льняные одежды.

Существует теория о том, что друиды – представители бывшего правящего класса, отстраненные от власти воинской аристократией, однако она все менее пользуется поддержкой.

В оригинале нечто вроде «получан», «полу-бочка».

Причисляет друидов к философам и античный историк философии Диоген Лаэртский: «Друиды… говорили загадочными изречениями, учили чтить богов, не делать зла и упражняться в мужестве» («О жизни, учениях и изречениях знаменитых философов», I, 6). Великий английский поэт, мыслитель, богослов и революционер Джон Мильтон (1609–1674 гг.), однако, писал о друидах: «Философами я их не могу назвать, потому как, по слухам, были они сварливы и честолюбивы», – как и всякое жречество.

И здесь вновь напрашивается параллель со скандинавской мифологией, в которой именно заостренная веточка омелы сыграла роковую роль в смерти бога весны Бальдра, сына Одина.

С. Пиготт относит его к плаунам.

С. Пиготт относит его к примулоцветным.

С. Пиготт дает о нем такие сведения: «Высказывалось предположение, что это был морской еж, очищенный от игл, свежий или окаменевший. Но тогда Плиний должен был бы его опознать, да и не вполне совпадает такое предположение с его описанием. Предпочтительной альтернативой может быть шар из сросшихся пустых ракушек брюхоногого моллюска (Buccinum), обладающих пергаментной текстурой и узловатой, бородавчатой поверхностью. (Ведь ареал этого моллюска ограничен Атлантикой и северными водами, так что его ракушки, вполне обычные на побережье Северной Галлии и Британии, совершенно неизвестны средиземноморским натуралистам, которые могли поэтому приписать им магические свойства.)».

Как пишет Светоний: «В Британию он переправился не раньше, чем сам обследовал пристани, морские пути и подступы к острову» («Жизнь двенадцати цезарей», I – «Божественный Юлий», 58). Есть подозрение, что именно эти слова дают некоторым историкам (или считающим себя таковыми) утверждать, что Цезарь трижды (!) побывал в Британии, т. е. его первое там появление относится к 56 г. до н. э., но, поскольку это типа была разведка и с военной точки зрения Юлий себя ничем не проявил, то и в «Записках» это не отразил. Теория интересная, но вряд ли стоящая внимания.

Именно что считал – впоследствии, как увидит читатель, он предаст Цезаря, которого в итоге его благородство и великодушие и погубят, как хорошо известно.

Несмотря на то что Цезарь упоминает конницу, в ту эпоху она была у бриттов практически в зачаточном состоянии; как и у многих народов, зачастую функция «боевого коня» состояла в доставке воина к полю боя, где он сражался пешим. Позднее, перенимая опыт римлян, в боях с ними бритты найдут ей соответствующее и правильное употребление.

Вопрос о том, были ли эти колесницы серпоносными, как азиатские, до сих пор дискутируется. С одной стороны, практически ни один античный автор (за исключением Промпония Мелы и Иордана, см. ниже) не утверждает о применении бриттами серпоносных колесниц. С другой – Э. Росс и Т. Пауэлл видят подобные намеки в древнеирландской литературе, причем последний делает вывод, что ирландцы возили с собой серпы в колесницах, прикрепляя их только перед боем к осям или дышлам. С. Айрлэнд в своей прекрасной хрестоматии «Roman Britain: A Sourcebook» приводит фрагмент из Помпония Мелы (I в. н. э.) в подтверждение этой теории (пер. с англ. Е.С.): «Бритты участвуют в бою не только верхом и пешими, но также на двуконных колесницах и повозках на манер галльских. Те, у которых серпы на осях, они называют covinni» («О хронографии», III, 6, 52). Вопрос в том, насколько сам Помпоний был в этом компетентен, коль все прочие, кроме Иордана (VI в.), молчат. Последний пишет, но явно создавая бревиариум с чужих слов (ссылаясь на Страбона, Диона и Ливия), приведем лишь его конец: «Живут они (бритты. – Е.С.) в хижинах из прутьев, под общей кровлей с овцами, но нередко леса служат им домом. Не знаю, ради ли украшения или по другой какой-то причине расписывают они себе тела железом. Весьма часто ведут они войну между собою, то из-за стремления к власти, то ради увеличения своих владений, и не только на конях или пешими, но также на бигах и на снабженных косами колесницах, которые они в просторечии называют эсседами» («Гетика», 14–15). Так что в целом следует признать, что серпы на осях колесницы на знаменитом памятнике царице Боудикке и ее дочерям в Лондоне – не что иное, как фантазия английского скульптора Томаса Торникрофта.

Лук бритты не жаловали (С. Пиготт пишет, что ранние кельтские «тексты о луках и стрелах не упоминают, а ирландские названия для них заимствованы из норвежского или латыни»), а вот пращой, в отличие от своих континентальных сородичей, пользовались широко и умело. Предполагают, что она попала к ним посредством торговых связей со Средиземноморьем. Бритты охотно пользовались разными видами копий – от тяжелых до дротиков, и мечами, однако в пешей схватке с римлянами их длинные (более 1 м) рубящие мечи значительно уступали по эффективности римским коротким колющим. Обобщая в IV в. н. э. римский военный опыт, Флавий Вегеций Ренат писал: «(Новобранцы) учились бить так, что не рубили, а кололи. Тех, кто сражался, нанося удар рубя, римляне не только легко победили, но даже осмеяли их. Удар рубящий, с какой бы силой он ни падал, нечасто бывает смертельным, так как жизненно важные части тела защищены и оружием и костями; наоборот, при колющем ударе достаточно вонзить меч на два дюйма, чтобы рана оказалась смертельной, но при этом необходимо, чтобы то, чем пронзают, вошло в жизненно важные органы. Затем, когда наносится рубящий удар, обнажаются правая рука и правый бок; колющий удар наносится при прикрытом теле и ранит врага раньше, чем тот успеет заметить. Вот почему в сражениях римляне пользовались преимущественно этим способом» («Краткое изложение военного дела», I, 12).

Большинство историков согласны в том, что переправа произошла в районе Лондона; гораздо менее удобные для этого альтернативы – Брентфорд или Уолтон.

Ср.: Лукан: «Или же то, как лужу приняв за ширь Океана, // В страхе он тыл показал британцам, к которым стремился?» («Фарсалия, или О гражданской войне», II, 571–572). Фиц-Стефен: «Лондонцы, некогда называвшиеся тринобантами, опрокинули Гая Юлия Цезаря, который “только кровью облитой искал дороги”. Как сказал Лукан, “в страхе он тыл показал британцам, к которым стремился”» («Описание благороднейшего города Лондона», 18).

Ш. Фрер считает, что это были Кунобелин и Верика.

Один его фундаментальный труд по истории этрусков чего стоил бы – жаль, что утерян.

Это прозвище – аутентичное, за ее людоедский характер и действия, в римском обществе ходили даже слухи, что у нее на самом деле волчьи клыки…

Изучая монеты их царства, часть исследователей (Дж. Эванс, Дж. Райс, Р. Холмс) полагали, что они правили совместно, часть (напр., Ш. Фрер) – что последовательно.

У ученых есть соблазн связать эту его островную самодеятельность с гибелью трех легионов Вара в Тевтобургском лесу; это логично, но смущает одно: Вар сгубил легионы в 9 г. н. э., в то время как восшествие на престол Кунобелина датируется, как было указано, довольно размыто, вплоть до 15 г. н. э. Т. о. эта гипотеза имеет смысл, если Кунобелин стал королем в 5—10 гг. н. э.

Считается, что дело было в Булони, откуда в свое время Юлий Цезарь отправлялся в свои Британские походы.

В рассказе Диона Кассия (см. ниже) подобного впечатления нет, вроде как бы он даже защищает честь императора, что тот прибыл к Плавтию на подмогу, но общее впечатление, конечно, таково, что Плавтий с Веспасианом и иными трудягами войны вынесли на себе всю главную тяжесть, осуществив вторжение и разбив противника в «генеральном сражении», а Клавдий явился, как deus ex machinа, исключительно для того, как едко и метко подметила Н.С. Широкова, чтоб военная кампания «могла носить название «Британский поход Клавдия».

Намек на то, что Нарцисс был вольноотпущенником.

Н.С. Широкова подчеркивает: «Ш. Фрер и Р. Коллингвуд отмечают, что это была тяжело доставшаяся победа, поскольку двухдневное сражение – это необычайное явление в истории античной войны».

О последнем упоминает и Аврелий Виктор: «Евнуху Поссидию после триумфа над Британией было дано среди других храбрейших воинов почетное оружие, точно он участвовал в этой победе» («Извлечения о жизни и нравах римских императоров», 4, 8).

Евтропий практически пересказывает Светония: «В частной жизни (Веспасиан) был весьма известен, ибо Клавдием сначала был послан в Германию, затем в Британию и там участвовал в 32 сражениях, покорил 2 могущественнейших племени, взял 20 городов и присоединил к Римскому государству остров Вектис, что находится у британских берегов» («Краткая история от основания Рима», VII, 19, 1).

Есть, однако, мнение Бойссевена, что эта вставка принадлежит самому Диону, просто он пересказал эпизод другой войны, Иудейской, в которой действительно был похожий эпизод, хотя и не столь героически описанный его практически непосредственным участником, – тогда Веспасиан и Тит осаждали крепость Иотапату, обороняемую Иосифом (будущим Флавием): «В это время один из защитников стены выстрелил в Веспасиана и ранил его в стопу; рана хотя была легкая, так как выстрел вследствие отдаленности пространства потерял свою силу, тем не менее римляне пришли от нее в ужас. Ближайшие к Веспасиану немало встревожились при виде его крови, и их душевная тревога сообщилась всему войску, по которому быстро разнеслась весть о ранении полководца. Большинство солдат, оставив осаду, в страхе и отчаянии столпились вокруг него. Тит, озабоченный участью отца, первый прибыл на место. Страшное уныние, вызванное как преданностью войска своему полководцу, так и душевным потрясением его сына, воцарилось в лагере. Скоро, однако, отец успокоил глубоко опечаленного сына и взволнованных солдат. Подавив физическую боль и стараясь показаться всем перепуганным солдатам, он этим еще больше воспламенил их рвение на борьбу с иудеями. Каждый хотел теперь как мститель полководца быть первым в бою, и, воодушевляя друг друга боевыми криками, они все вместе с неукротимой яростью ринулись против стены» («Иудейская война», III, 7, 22). Об этом же эпизоде упоминает Светоний: «(Веспасиан в Иудее) в первых же сражениях показал такую отвагу, что при осаде одной крепости сам был ранен камнем в колено, а в щит его вонзилось несколько стрел» («Жизнь двенадцати цезарей», VIII – «Божественный Веспасиан», 4).

Отчиму, конечно же; впрочем, в 50 г. была формальная процедура усыновления.

Сохранилась следующая посвятительская надпись (пер. с англ. Е.С.): «Нептуну и Минерве посвящается этот храм за благополучие Божественного Дома (т. е. императорской семьи. – Е.С.) по указанию Тиберия Клавдия Когидубна, Великого Короля в Британии, коллегией кузнецов и ее членами из их собственных средств, Клемент, сын Пруденция, пожертвовал для него место».

От него осталась превосходная мозаика с популярным античным сюжетом – морскими полуконями-полудраконами (гиппокампами), окружающими Эроса на дельфине. На декабрь 2014 г. всего найдено 8 подобных романо-британских дворцов, из которых этот, конечно, самый роскошный. Кроме Когидубна, счастливыми обладателями таких дворцов были, например, Катуарий и Лукулл (местный, конечно), причем полагают, что последнего имел в виду Гальфрид Монмутский, описывая некоего британского короля Коила, который вырос в Риме.

М.С. Садовская пишет в своей работе, посвященной этому городу: «Дж. Уошер полагает, что в колонии сразу же поселились 2000 ветеранов. Однако вряд ли ушли в отставку сразу столько военнослужащих через 6 лет после начала кампании, трудно представить, чтобы римское командование формировало десантные войска из лиц предпенсионного возраста… Можно лишь предположить, что всех жителей в колонии было не более 4 тысяч человек, по аналогии с городом такого же размера – Каллевой Атребатов (Сильчестер)».

Впоследствии Марк был репрессирован Нероном, как повествует Тацит: «Осторий находился тогда в дальнем поместье, на границе с лигурами, и туда был послан центурион с поручением принудить его к незамедлительной смерти. Такая торопливость была вызвана тем, что, овеянный громкой боевой славою и заслужив в Британии гражданский венок, он своей огромной телесною силой и искусством, с которым владел оружием, устрашал Нерона, и без того находившегося в постоянной тревоге, а после недавнего раскрытия заговора особенно опасавшегося возможного нападения. Итак, преградив выходы из виллы Остория, центурион передает ему приказание императора. И Осторий обратил против себя ту самую доблесть, которую столь часто выказывал в битвах с врагами. Но, так как из надрезанных вен вытекало малое количество крови, он воспользовался рукою раба, но лишь для того, чтобы тот недвижно держал перед собою кинжал, и, ухватив его крепко за правую руку, приник горлом к кинжалу и поразил себя насмерть» («Анналы», XVI, 15).

52 г. н. э.

«Каратак, вождь варваров, захваченный в плен и доставленный в Рим, был помилован Клавдием. Будучи освобожден, он стал обходить Город и, видя его великолепие и огромные размеры, воскликнул: “Как вы, обладая столь огромными богатствами, можете зариться еще и на наши лачуги?”» («Римская история», LXIII, 33, 3-с).

С этим связаны проблемы в датировке. Тацит указывает конкретно 61 г. н. э. В то же время резонно полагают, что описанные им и Дионом действия не могут уместиться в один год, отчего обычно восстание датируют 60–61 гг.; некоторые сдвигают эту двойную дату на год назад, получая, т. о., 59–60 гг.

Плиний: «Светоний Паулин… был первым римским полководцем, который перешел через Атлас и продвинулся на несколько миль далее… До этого места он добрался после десятидневного пути и дальше шел до реки, называемой Гер, через пустыни, покрытые черным песком, где выступали иногда как будто выжженные скалы, через места, необитаемые из-за жары, хотя была зима, когда он проходил здесь» («Естественная история», V, 1).

Переоценивать борьбу римлян с суевериями, даже кровавыми, отнюдь не стоит, как точно заметил С. Пиготт: «Их (греков и римлян. – Е.С.) воспитание и присущие им способы мышления и чувствования не позволяли им относиться к жертвоприношениям, ворожбе, знамениям, предсказаниям и магическим ритуалам как к явлениям чуждым и странным. Все вышеперечисленное являлось неотъемлемой частью их собственной жизни, они не делили окружающее на священное и мирское. Они набожно приносили жертвы. Они были глубоко суеверны и все еще затронуты их варварским прошлым, хоть и стеснялись этого. В Риме, еще в III веке н. э., происходили ритуальные убийства мужчин и женщин, которых заживо хоронили на Бычьем рынке. Не раз в году на улицах можно было наблюдать странные представления, когда салии, жрецы бога Марса, скакали и дурачились, били в древние щиты и пели магические песнопения на древнем языке или когда обнаженные юноши, вооружившись кнутами, вырезанными из шкур коз и собак, только что принесенных в жертву в Луперкальской пещере, пробегая мимо девушек, хлестали их этими кнутами, дабы те были плодовиты. Неподалеку от Рима, в роще у озера Неми, обитал Лесной Царь, жрец и убийца, который настороженно поджидал своего преемника, готовящегося неожиданно убить его в свою очередь. Даже такая совершенная военная машина, как римская армия, не отправлялась в поход без клеток со священными курами, чтобы авгуры могли предсказывать будущее по зерну, сыплющемуся из клювов. В Древнем мире религиозные церемонии кельтов и других варваров были, возможно, самыми легкодоступными действиями для понимания их соседей. А в целом разница между ними была скорее в качестве, чем в типе».

Дион имеет в виду Камулодунум и Веруланиум, игнорируя торговый Лондиниум.

Почему-то принято считать, что храм был возведен в 49–50 гг., что ставит неразрешимую проблему: ну не было тогда практики обожествлять императора при жизни! Очевидно, дата нуждается в корректировке, потому что все попытки объяснить кажущееся исключение не более чем малоубедительные натяжки. Д. Фишвик и Н.С. Широкова дают более приемлемую дату – 55–60 гг.

Несмотря на это утверждение Тацита, погибшая пехота легиона до сих пор вызывает ожесточенные исторические дискуссии. Одни историки, соглашаясь с Тацитом, полагают, что бритты перебили всю пехоту легиона, т. е. порядка 5000–6000 легионеров, другие – что Цериал вел лишь часть пехоты легиона, причем небольшую – всего порядка 2000 человек, прочие были союзниками; свою точку зрения они аргументируют на основании того же Тацита, когда он пишет, что потребовалось 2000 человек, чтоб восполнить потерю злополучного IX легиона: «Цезарь усилил его (Паулина. – Е.С.), направив из Германии подкрепления – две тысячи легионеров, восемь когорт вспомогательных войск и тысячу всадников. Легионеры были использованы для пополнения девятого легиона» («Анналы», XIV, 38). Однако факт отсутствия легиона в решающей битве все же заставляет примкнуть к сторонникам первой версии.

Несмотря на гигантскую цифру и учитывая, что численность обитателей, например, Лондиниума в то время составляла 25–30 тысяч человек, ученые принимают ее истинность при условии, что там учтены не только обитатели городов, но и вырезанное прочее римское и коллаборационистское население. Особо напирают на слово «известно», допуская, что либо сам Светоний Паулин произвел соответствующие подсчеты по окончании восстания, либо это сделала специальная комиссия, присланная из Рима Нероном.

Как пишет Тацит: «Закаленные в войнах с германцами, батавы приумножили свою славу, сражаясь в Британии, – туда перебросили несколько их когорт, которыми по старинному обычаю командовали воины, происходившие из самых знатных родов» («История», IV, 12).

Тот намек, о котором было сказано ранее, – возможно, о том, что префект не привел своих воинов Лондиниум.

Здесь и далее будут употребляться термины «Шотландия» и «шотландцы» для обозначения определенной территории и ее населения, хотя, как и в случае с «Британией» до бриттов и особенно «Англией» до англосаксов, прав на употребление этих терминов просто нет – ввиду того что Шотландия (именно как Scotland, «Страна скоттов»), появилась на «мировой геополитической карте» не раньше V в. н. э., когда кельтские племена скоттов завоевателями проникли из Ирландии на те самые земли, которым и дали свое имя.

Надпись на нем гласит (пер. с англ. Е.С.): «Духам умерших и Гаю Юлию Альпину Классициану, сыну Гая, из трибы Фабия (далее 2 строки не сохранились. – Е.С.)… прокуратору провинции Британия я, Юлия Паката… дочь Инда, его жена, (воздвигла)».

Территория довольно скромная, но надо учитывать, что подразделения IX легиона занимали еще множество фортов – Броу, Мальтой, Олдборо и др., на что уходила примерно половина его личного состава. К примеру, во время базирования в Линкольне легион «держал» форты около Лонгторпа, Кембриджа, Уотер-Ньютона, Годманчестера, Челмсфорда, Алкастера, Хоума близ Ньюарка и Грейт Честертона. Позднее он оставлял своих людей в новых северных фортах Агриколы – Инчтутхилле и др.

В римское время базилика – это гражданское здание, где заключались договоры, сделки, вершился суд, воздавалось поклонение императору и т. д.; только позже такой тип здания стал ассоциироваться с христианскими храмами – в первую очередь, из-за перепрофилирования подобных общественных зданий под религиозные нужды.

Несмотря на созвучие, вряд ли это Тайн; Н.С. Широкова считает, что это Твид.

Читатель помнит, что речь не о скоттах, а о прежних обитателях земель, теперь известных как Шотландия!

Насчет авторов этих жизнеописаний (это Светлейший муж Вулкаций Галликан, Юлий Капитолин, Требеллий Поллион, Флавий Вописк Сиракузянин, Элий Лампридий и Элий Спартиан) ведется постоянная дискуссия – когда они жили, не скрывался ли за всеми ними один человек, искусно маскируя свое авторство ложными перекрестными ссылками, насколько серьезно можно относиться к этому собранию биографий и т. п. – все это оставляется в стороне, и авторы именуются согласно указаниям самих биографий. Просто это нужно было оговорить, чтоб не показаться несведущим в этом вопросе!

Это, конечно, анахронизм – Британия будет разделена Севером на два наместничества после его расправы с Альбином.

Про него вообще говорили, отмечая одновременно жестокость и талантливость в госуправлении, что лучше б ему не рождаться на свет, а раз уж родился – лучше б не умирать.

Об этом упоминает и Евтропий: «Последнюю свою войну он (Септимий Север. – Е.С.) вел в Британии и, по отвоевании провинций, для полной их безопасности возвел вал в 132 тыс. шагов длиной от моря и до моря. Умер он в Эбораке глубоким стариком на 16-м году и 3-м месяце своего правления» («Краткая история от основания Рима», VIII, 19, 1). Также и Секст Аврелий Виктор: «(Септимий Север) переправился в Британию, что было удобно сделать, отбросил неприятеля и укрепил ее (римскую территорию. – Е.С.) стеной, проведя ее через весь остров в обе стороны до океана» («О цезарях», 20, 18).

Вообще вопрос о происхождении и этническом составе германских племен – один из сложнейших и вряд ли однозначно разрешаемых, как например, в случае с происхождением славянских племен или, позже, с вопросом о национальной принадлежности варягов. Все больше популярности набирает версия, которая явно расстроила бы дядюшку Адольфа и его идеологов, проповедавших чистоту крови и расы истинных арийцев-германцев и т. п. По ходу дела, германцы являли собой такую же гремучую смесь разнообразнейших племен и народов, как те же славяне или варяги. В мировосприятии галлов германцем считался всякий, живущий за Рейном, т. е. от восприятия «кровно-народного» приходится переходить к чисто географическому. А вот кто там жил или мог жить – темнейший вопрос! А источник дезинформации, как ни парадоксально, – наш сверхинформированный Тацит: «Сам я присоединяюсь к мнению тех, кто полагает, что населяющие Германию племена, никогда не подвергавшиеся смешению через браки с какими-либо иноплеменниками, искони составляют особый, сохранивший изначальную чистоту и лишь на себя самого похожий народ. Отсюда, несмотря на такое число людей, всем им присущ тот же облик: жесткие голубые глаза, русые волосы, рослые тела» («О происхождении германцев и местоположении Германии», 4).

Британии, как и Испании, написаны во множественном числе, т. к. были разделены на наместничества.

Вероятнее всего, одно лицо с Помпонием Викторином, ставшим в 282 г. консулом, – можно предположить, что за победу в Британии.

О них мы распространяться не будем. Скажем так: хотели бы от него избавиться – избавились бы, во дворце это сделать нетрудно. А так Лактанций, например, сообщает просто какие-то басни – например, что «однажды Галерий под видом шутки и как бы для испытания силы и ловкости Константина втолкнул его в клетку со зверями. Но тщетно» («О смерти гонителей», 24). Это уже христианское мифотворчество вовсю работать начало. Реально ли попасть в клетку к голодному льву и не быть им сожранным? То-то…

Сравните с изданным в Белгороде «опусом» Н.Н. Болгова: «Константин долго подозревал Максенция в агрессивных намерениях и готовился к войне, набирая рекрутов из варваров. Он подчинил себе германцев и прочих галлов, которые собрались в Британии и насчитывали тысяч человек пехоты и 80 тысяч кавалерии. Константин перешел мaршем через Альпы в Италию».

Там вываренную соль помещали в сосуды и караваном из вьючных мулов везли партиями по 2–3 тонны и развозили в разные стороны, но большую часть транспортировали до Темзы, по которой соль «уходила» за пределы Британии. Ненний отмечает: «Четвертое диво: в той же области (Хвикке, в центральной части Южной Британии. – Е.С.) существуют соленые родники, из воды коих выпаривают соль; этой солью солят съестные припасы, и родники эти не у моря, но бьют из земли» («История бриттов», «О дивах дивных Британии», 68).

Надо сказать, что римляне обратили внимание и на уголь, хотя и не догадались применить его в промышленном деле; Солин писал в III в. н. э. (пер. с англ. Е.С.): «В Британии много великих рек и теплых водных источников, роскошно украшенных для использования смертными. Их богиней-покровительницей является Минерва, и в ее храме священный огонь никогда не обращается в пепел, но, скорее, когда огонь умирает, он превращается в каменистые округлые массы» («Собрание достопримечательностей», 22, 10).

На них в 1930-е гг. так ополчился Р. Коллингвуд: «На любом из раскопов романо-британской культуры впечатление, которое преследует археолога, – это впечатление уродства, заполняющее все вокруг подобно лондонскому туману; не просто обычного вульгарного уродства Римской империи, но грубейшего, тупого уродства, которое не может подняться даже до уровня этой вульгарности». Его справедливо подвергли критике.

Это цифра Адамса вполне может быть реальной, если при Клавдии было 40 000 воинов, при Караузии – 53 000, еще были пограничники-земледельцы лимитаны, а потом еще, возможно, комит Грациан Старший в конце 340-х гг. привел легкие войска для опора саксонским пиратам, и комит Феодосий – тоже.

Дион Кассий так повествует о происхождении этой методы: «Между тем Цезарь (т. е. Октавиан. – Е.С.), занимаясь разного рода делами, разрешил иметь святилища в честь Рима (т. е. богини Рима, Ромы. – Е.С.) и своего отца Цезаря, которого назвал героем Юлием, в Эфесе и Никее, каковые два города были в то время наиболее влиятельными в Азии и в Вифинии. Цезарь предписал римлянам, проживающим в этих городах, воздавать почести названным божествам, а иноземцам (тем, кого он называл эллинами) позволил учредить святилища в честь самого себя: соответственно жителям Азии – в Пергаме, вифинцам – в Никомедии. Обычай такого рода, берущий начало с этого времени, получил распространение при других императорах, причем не только среди греков, но и среди всех прочих подвластных римлянам народов. Но ни в самой столице, ни в остальной Италии ни один из императоров, как бы он ни был достоин такой чести, не отважился установить этот [культ]; и это при том, однако, что императорам, правившим справедливо, после их смерти и различные божественные почести воздаются, и даже храмы строятся в их честь» («Римская история», LI, 20 (6–8).

Вспоминается рассказ Плутарха о царе Антигоне Одноглазом: «Гермодот в своих стихах назвал его сыном Солнца. Антигон сказал: “Неправда, и это отлично знаем я да тот раб, что выносит мой ночной горшок”».

Вернее, Тисдруса, теперь – Эль-Джем в Тунисе; там началось восстание, в результате которого проконсул Гордиан был провозглашен императором (238 г.).

Ей можно найти довольно много предшественников на континенте, особенно во Франции – например, каменные лица-маски из Рокепертюза или отлитые на бронзовых деталях в Марсоне и др.

Приводимая в работе С. Пиготта о друидах карта юга Британии дает возможность осуществить подсчет: на 38 прямоугольных романо-кельтских храмов приходятся всего 5 круглых.

Германист сразу уловит знаковое для германских языков сочетание начального «х» с согласной, которое впоследствии отпадет, ср. скандинавские Хрольф, Хродгар и т. д., а также такие английские слова, как white (в др. – англ. писавшееся и читавшееся как «хвит»), whale (в др. – англ. писавшееся и читавшееся как «хвэл»), what, why, where, when и т. д. и, как исключение, who и его производные.

Интереснейшая деталь – никого из поименованных восточных богов, равно как и германских, не обнаружили в городах и селениях Южной Британии – только на севере.

Можно обратиться к трактату Лукиана (120–180 гг.) «О сирийской богине», где, среди прочего, сказано: «В то время как одни играют на флейтах и справляют оргии, на многих уже находит безумие, и, хотя пришли они сюда только как на зрелище, начинают делать следующее, – расскажу и о том, что они делают: юноша, которому надлежит совершить это, с громким криком сбрасывает свои одежды, выходит на середину и выхватывает меч; мечи эти постоянно находятся там, как я думаю, для этих целей. Оскопив себя мечом, юноша носится по всему городу, держа в руках то, что он отсек. И в какой бы дом он ни забросил это, оттуда он получает женские одежды и украшения» – и так становится жрецом неумолимого женского божества, не терпящего соперниц («О сирийской богине», 51).

Этот вопрос подробно рассмотрен автором в работе «Древняя Ликия».

Хэверфилд вообще метко и емко характеризует синкретичность этого святилища (пер. с англ. Е.С.): «В Лидней, в святилище кельтского бога Нодонта – план храма римский, граффити – по-латыни, а сам Нодонт, как кажется, может сойти за грубый эскиз Нептуна».

Богини-матери – лат.

Похожая пара есть на барельефе из Глостера, только там с Меркурием не Розмерта, а какая-то другая кельтская богиня.

Поскольку англосаксы, завоевав Британию, столкнулись с совершенно схожими проблемами вынужденного заполнения лексического состава своего языка и решали ее теми же способами, есть смысл процитировать фрагмент «Истории английского языка» Б.А. Ильиша: «Древнеанглийский язык имеет в своем составе заимствования только из двух источников – из латинского языка и из кельтских языков (об этом здесь сказано не будет, нас интересует именно латынь. – Е.С.). При этом следует отметить, что некоторая часть слов, заимствованных из латинского, была в свое время заимствована латинским языком из греческого… Среди этих заимствований в древнеанглийском различаются два слоя: 1) древнейший слой – слова, заимствованные у римлян до переселения англосаксов в Британию, и у кельтских обитателей Британии, 2) второй слой – слова из области религии и церкви, заимствованные в связи с введением христианства, которое началось в 597 г.; эти слова относятся, таким образом, к VII в. (еще раз следует обратить внимание, что речь идет именно об англосаксах. – Е.С.). Древнейшие заимствования. Сюда относятся, с одной стороны, названия предметов материальной культуры, с другой – названия товаров, которые англосаксы покупали у римских купцов. Примеры слов первой группы: straet (н.-a. street) 'дорога', 'улица' из лат. strata (via) 'мощеная дорога'; weall (н.-a. wall) 'стена' из лат. vallum; сусепе (н.-a. kitchen) ‘кухня’ из лат. coquina; myln (н. – а mill) ‘мельница’ из лат. molinum; pipor (н.-а. pepper) ‘перец’ из лат. piper; win (н.-а. wine) ‘вино’ из лат. vinum. Латинское существительное castra ‘лагерь’ вошло в состав многих названий городов – военных лагерей римской эпохи: Chester, Manchester, Winchester, Worcester, Leicester; лат. colonia ‘колония’ сохранилось в названиях Lincoln, Colchester и др.; лат. portus ‘порт’ в составе названий Portsmouth, Bridport; лат. strata в названии Stratford, лат. fossa ‘ров’ – в Fossway, Fosbrooke. Вторую группу составляют слова, относящиеся прямо или косвенно к религиозной сфере. Латынь была в эту эпоху международным (для Западной Европы) языком церкви и церковной науки. При установлении связи с Римом латынь была введена и в Англии как церковный язык. В это время были заимствованы многие латинские слова: biscop (н.-а. bishop) ‘епископ’ из лат. episcopus, греч. episkopos; cleric (н.-а. clerk) ‘духовное лицо’ из лат. clericus, греч. klerikos; apostol (н.-а. apostle) ‘апостол’ из лат. apostolus, греч. apostolos; deofol (н.-а. devil) ‘дьявол’ из лат. diabolus, греч. diabolos; maesse (н.-а. mass) ‘месса’ из лат. missa; munuc (н.-а. monk) ‘монах’ из лат. monachus, греч. monachos; masister (н.-а. master) ‘учитель’ из лат. magister; scrifan’предписывать’ (н.-а. shrive ‘исповедовать’) из лат. scribere. От некоторых латинских слов были образованы производные при помощи английских суффиксов: biscophad ‘епископат’, bisсерung ‘конфирмация’, scrift ‘исповедь’. Латинское влияние проявилось и в том, что некоторые исконно английские слова получили новые значения и стали выражать христианские понятия; так, например, существительное eastron, первоначально обозначавшее языческий праздник весны, приобрело значение ‘пасха’. В других случаях были созданы кальки, передающие латинский термин путем буквального перевода, например: godspell ‘евангелие’ (букв, ‘благая весть’), threnes ‘троица’».

Так случилось, например, когда Равеннская церковь стала себя позиционировать не менее главной, чем Римская: тут же возникла фигура св. Аполлинария, любимого ученика св. апостола Петра, которому тот «делегировал» свои полномочия основать церковь в Равенне.

Это – некий «устоявшийся минимум»; порой привлекают апостола Павла (недаром, мол, в Лондоне с VI в. главные храмы столицы ему посвящают), апостола и Евангелиста Иоанна Богослова и др.

Переводчица труда Гильды Н.Ю. Чехонадская делает важное примечание: «Гильда ошибается: согласно средневековым преданиям, которые вполне подтверждает топография местности, крестный путь святого Альбана проходил не через Темзу, а через небольшую реку Вер, на берегах которой и стоял римский Веруламий. Древняя римская дорога, ведшая в Колчестер (римский Камулодун), шла от веруламского форума (где должен был проходить суд) через городские ворота и далее за Вер через брод, где на другой стороне Вера ныне находится церковь Святого Альбана».

Гальфрид Монмутский называет его Амфибалом (см.: «История бриттов», 77), но ценность его сведений ничтожна; есть вообще версия, что Гальфрид все понял неверно и принял за имя собственное наименование какой-то вещи – сосуда или одеяния, может быть, даже упоминаемого далее в тексте Беды плаща.

Аврелий Виктор пишет о нем и о Галерии: «Настолько удивительны были эти двое по своим природным дарованиям, что если бы они опирались на просвещенность и не поражали своей неорганизованностью, то, несомненно, были бы самыми выдающимися правителями. Отсюда вытекает, что принцепсам необходимо обладать образованностью, обходительностью, особенно любезностью; без этих качеств дары природы остаются как бы незавершенными или даже непригодными с виду, наоборот, [их наличие] доставило бессмертную славу персидскому царю Киру» («О цезарях», 40, 12–13).

Евсевий же кратко пишет о том же в «Церковной истории»: «Он вовсе не участвовал в войне против нас (т. е. христиан. – Е.С.), оберегал своих подданных христиан от вреда и обид, не разорял церквей и ничего иного против нас не придумывал» (VIII, 13, 12).

Собор – слово многозначное, здесь речь пойдет не о роскошных церковных зданиях, а о собраниях для решения тех или иных насущных вопросов.

Л.Н. Толстой (1828–1910 гг.) писал по этому поводу, комментируя «Деяния апостолов»: «С того часа, как первые члены соборов сказали: “Изволися нам и святому духу”, то есть признали рассуждения собравшихся людей важнее и святее разума и совести человека, с того часа началась та ложь, которая погубила миллионы человеческих существ и продолжает до сей поры свое ужасное дело».

«Во время пребывания нашего в Александрии один христолюбивый рассказал нам следующее: “Одна монахиня жила в своем доме, проводя дни в уединении и заботе о своей душе. Она постилась, творила молитву, проводила ночи в бдении и подавала много милостыни. Но вечно воинствующий против рода человеческого воздвиг на нее бурю, вдохнув в одного юношу сатанинскую страсть к ней. Этот юноша поджидал ее за порогом ее дома. Собиралась ли она куда-нибудь, выходила ли в храм для молитвы, юноша не упускал случая докучать ей и даже оскорблять ее, нашептывая ей бесстыдные речи, так что под конец она принуждена была сидеть дома во избежание оскорблений от этого юноши. Однажды монахиня послала к нему свою служанку пригласить его в дом: “Пойди, тебя зовет моя госпожа”. Молодой человек обрадовался, вообразив, что достиг, наконец, своей цели, и пришел к ней. Монахиня сидела на своей постели. “Садись здесь”, – сказала она гостю. И, усадив его, говорит: “Скажи мне, брат мой, зачем ты меня так преследуешь, что мне нельзя уже и выйти из дома?” – “От страстной любви к тебе, государыня моя… И как только увижу тебя – я весь горю в пламени”. – “Что же ты нашел во мне привлекательного, что так полюбил меня?” – “Твои чудные очи – они очаровали меня…” Монахиня, услыхав это, схватила гребень и тотчас вырвала свои глаза… Лишь только увидал это юноша – пораженный в самое сердце, удалился в скит и там сделался добрым иноком”» («Луг духовный», 60).

Совсем старшего, Криспа, от первой жены, христолюбивый базилевс святой равноапостольный Константин успел убить сам.

Флавий Мартин, исполняющий обязанности префекта Британии.

По идее, это должна быть Булонь, как и предполагают русские комментаторы, однако повторим еще раз: Бононией была итальянская Болонья, а французская Булонь звалась в Античности Гизериаком.

Очевидно, в Булонь, но ее опять зовут чужим именем!

К чему весьма скептически относится М. Адамс, относя их постройку к самому концу IV в.

В основном германцам; франкские воинские захоронения обнаружены, в частности, в долине Темзы, в Кенте, Суссексе, Эссексе, Хемпшире, Уилтшире, на острове Уайт.

Не будем забывать, что тогда большая часть скоттов нападала на Британию именно с Зеленого острова, в будущей Шотландии они еще только-только закреплялись.

О чем тут на самом деле идет речь – не совсем понятно. Кто-то считает, что это вернулись воины погибшего Магна Максима, но, во-первых, ранее уже было показано, что они не вернулись по весьма уважительной причине – из-за своей гибели, а если кто и уцелел да вернулся, то уж никак не «с большим триумфом и радостью». Куда вероятнее предположить, что здесь идет речь о триумфальном возвращении легиона, выведенного по приказу Стилихона – да вот беда: по ходу дела, он все же уже не вернулся, будучи то ли порубленным, то ли оставленным в Италии.

И не Рима, кстати, вовсе – еще Феодосий сделал западной столицей Милан, а его сын Гонорий перенес ее в Равенну, которая своими болотами неплохо защищала правительство: Рим же остался просто символом, можно даже сказать, призраком власти, культурологической основой, сокровищницей искусства – но не столицей!

Г. Хьюз пишет: «В пользу истинности описания Констанция говорит тот факт, что святитель Герман мог некогда исполнять обязанности военачальника, и то, что Констанций называет мантию, под которой святой имел обыкновение спать, термином «sagulum» (так называлась полководческая накидка). Описание военной тактики, которую святитель Герман применил против врагов (создание лагеря, «театрализованность» атаки, использование не всей армии одновременно; извлечение максимальный выгоды из рельефа местности и то, что он не стал загонять противника в тупик) полностью соответствует римской военной тактике того времени». М. Адамс, однако, метко заключает, что упоминание в житии гор совсем не походит на Хартфордшир.

Вот документ 632 г., в котором св. Куммиан писал, в частности, Сегене, аббату Ионы: «Рим ошибается, Иерусалим ошибается, Антиохия ошибается, весь мир ошибается; только бритты и скотты придерживаются истины».

Вновь Булонь-Гензориак ошибочно именуется названием Болоньи.

Теперь как раз именно итальянскую Болонью.

В дополнение к этому Адамс пишет, что в 403 г. «римский монетный двор чеканит монету VRBSROMAFELIX («Счастливый город Рим». – Е.С.). В Британию эти монеты в значимых количествах не попадают». Однако Э. Клиари приводит сведения, что три обнаруженные в Англии подобные монеты (причем носящие клеймо не римского, а трирского монетного двора, что, заметим, весьма странно, учитывая прекращение его деятельности в 395 г.) в недавнее время были переклассифицированы в местное контрафактное творчество (может, отсюда и незадача с трирским клеймом): на них аверс – Гонория, а вот реверс скопирован с монет более ранних выпусков.

Дело в Британии нередкое, причем не только для драгметаллов, но и для свинца (он тоже содержал серебро), меди, олова; клеймить могли именем императора, названием войскового подразделения, а то и вместе, производителя и т. д., вот несколько примеров (пер. с англ. Е.С.): «Тиберий Клавдий Цезарь Август, Верховный Первосвященник, на девятый год обладания им трибунской властью, 16 раз провозглашенный императором, – из Британии» (слиток из Мендипса, 49 г.); «Британский свинец II Августовского легиона, в консульство Верания и Помпея» (слиток из Блэгдона, 49 г.); «Собственность Нерона Августа. Британский свинец. II легион сделал» (найден во Франции); «Продукт Луция Арукония Верекунда. Из шахты в Лутударуме» (надпись из Дербишира).

Например, роксетерские римские бани частично стали церковью или зернохранилищем, а в другой их части хоронили мертвецов.

На заседании Священного Синода Русской православной церкви от 21 августа 2007 года после обсуждения прошения Епархиального собрания Сурожской епархии приходов Русской церкви на территории Великобритании и Ирландии об учреждении «дня Соборной памяти святых, в земле Британской и Ирландской просиявших», было постановлено праздновать день памяти древних британских и ирландских святых, живших до разделения православной и католической церквей (в 1054 году), в третье воскресенье после праздника Троицы (Пятидесятницы).

Строго говоря, первым просветителем Ирландии является епископ Палладий. В 431 году он начал проповедь христианства на юге острова, но в том же году скончался. По сведениям, сообщаемым В.В. Болотовым, видно, что епископ Палладий был послан папой Целестином по просьбе Проспера Аквитанского не к ирландцам, а к шотландцам (скоттам), у которых к началу IV века уже была основана христианская церковь св. Нинианом. Почему Палладий попал в Ирландию, был ли этот акт запланированным, или же епископ ревностно стремился к просвещению нового народа, или же он был послан именно на историческую родину скоттов – на это ответа, к сожалению, нет. «Апостолом ирландской нации» было суждено стать св. Патрику. Впрочем, на том основании, что Беда Достопочтенный нигде отдельно не упоминает св. Патрика, ряд исследователей видят в Палладии и Патрике одно и то же лицо.

Впрочем, есть и такое мнение, что бывший декан стал диаконом.

Кстати, именно это дает церквям Англии вводить канонически неоправданную практику женщин-священников, отчего теперь никакое объединение с РПЦ невозможно; как реакция на это же, из русских изданий житий св. Бригитты стабильно удаляются известия об ее поставлении в епископы. Это ведь тоже как бы не канонично, однако оправдано древними христианскими традициями Британских островов.

Правда, есть совершенно страшный рассказ из истории Англии эпохи викингов, переданный А. Стриннгольмом, когда в 870 г. были разорены монастыри в Ярроу: «Монахи убиты, монахини опозорены… Во избежание такого жестокого позора и осквернения от свирепых язычников, игуменья девичьего монастыря Кольдингама, в графстве Варвик, святая Эбба, взяла клятву с монахинь, что они последуют ее примеру. Они обещали: тогда игуменья взяла бритву и отрезала себе нос и верхнюю губу до самой челюсти. Все поступили по ее примеру. Вид этих женщин, изуродованных, обезображенных, плавающих в крови, возбудил такое отвращение в пришедших викингах, что они тотчас оставили монастырь, но при выходе зажгли здания и сожгли всех монахинь, которые с их игуменьей уподобились мученической смерти».

Легенды живучи и подчас модифицируются. Говорят, король Бран и последний его спутник, подобно «Летучему голландцу», являются на своем кожаном челне перед судами, которым грозит опасность, и предупреждают о ней, хотя мало кто способен понять древнеирландский язык. Наследники ирландских бардов ничтоже сумняшеся рассказывают, что они и «Титаник» предупреждали о плывущих с севера ледяных горах, оказывается. С чего вдруг – понятно. Ведь последняя земля, от которой он отплыл, была Ирландия, и на его борту было множество ирландцев, плывших в Новый Свет на поиски лучшей судьбы…

Существует интереснейшее древнеанглийское стихотворение «Кит», отражающее его сатанинскую природу.

Это было хорошим знаком для германцев, что подтверждается скандинавской «Сагой об Инглингах»: «Один был после смерти сожжен, и его сожжение было великолепным. Люди верили тогда, что чем выше дым от погребального костра подымается воздух, тем выше в небе будет тот, кто сжигается, и он будет тем богаче, чем больше добра сгорит с ним».

Д. Вильсон не так категоричен, он вводит интересный термин – «полуземлянки», сочетая яму и построенную над ней небольшую треугольную лачугу, все равно «предоставляя» такого рода жилища бедноте. Наличие ткацких грузил и проч. он объясняет просто – что там и ткали, и жили.

«В Германии обитают многие народы, от которых ведут свой род англы и саксы, ныне живущие в Британии; по этой причине их соседи-бритты до сих пор искаженно зовут их “гарманами”» («Церковная история народа англов», V, 9).

Было мнение, что это не имя собственное, а дословно – «верховный король», но сейчас от этой теории все же аргументировано отказались.

Крепкий спиртной напиток, известный еще с ветхозаветных времен.

Опять же можно провести параллель с боями вокруг существования братьев Рюрика – Синеуса и Трувора. Кто-то считает, что эти братья могли «возникнуть» лишь как неверное толкование, что Рюрик пришел на Русь с домом (родом) (sine hus) своим и верным (thru) воинством (varing) – ср. с совр. англ. словами (а тогда английский отличался от древнескандинавского не больше, чем сейчас русский от украинского): house, true, warrior.

«Хорза позднее был убит в сражении с бриттами, и в восточной части Кента до сих пор стоит монумент с его именем» («Церковная история народа англов», I, 15).

«В это время саксы возрастали в численности и усиливались в Британии. После смерти Хенгиста, его сын Окта передвинулся с левой стороны Британии к королевству кентов, и от него происходят короли последних. В те дни сражался с ними военачальник Артур совместно с королями бриттов. Он же был главою войска. Первая битва произошла в устье реки, которая называется Глейн. Вторая, третья и четвертая, равно как и пятая – у другой реки, носящей название Дубглас и находящейся в области Линнуис. Шестая – у реки, именуемой Бассас. Седьмая битва произошла в Целидонском лесу, иначе Кат Койт Целидон. Восьмая битва состоялась у стен замка Гвиннион, и в ней Артур носил на своих плечах изображение Святой непорочной Девы Марии; в этот день язычники были обращены в бегство и по изволению Господа нашего Иисуса и Святой Девы Марии, его родительницы, великое множество их здесь было истреблено. Девятая битва разразилась в Городе Легиона. Десятую битву Артур провел на берегу реки, что зовется Трибруит. Одиннадцатая была на горе, которая называется Агнед. Двенадцатая произошла на горе Бадона, и в ней от руки Артура пало в один день девятьсот шестьдесят вражеских воинов, и поразил их не кто иной, как единолично Артур. Во всех упомянутых битвах он одержал верх. А саксы, так как во всех этих битвах были повержены, запрашивая из Германии помощь, непрерывно возрастали в числе и призывали к себе королей из Германии, дабы те царствовали над ними в Британии, и так продолжалось вплоть до того времени, в которое царствовал Ида, сын Эоббы: он стал первым королем Земли Беорники» («История бриттов», 56).

Порой его ассоциируют со святым Константном Корнуоллским – королем или принцем, весьма аморального поведения, но после смерти жены ставшим на духовный путь, много лет проповедавшим христианство в Шотландии, где язычники отрубили ему руку, отчего он и умер (576 г.); покоится в Глазго. Считается, что описываемый Гильдой также распутный тиран, убивший, как видно из текста, каких-то малолетних принцев (в которых исследователи видят его единоутробных братьев), раскаялся, и т. п. «Анналы Камбрии» содержат запись, которая тоже может касаться именно его, хоть по дате чуть не совпадает с вышеуказанной: «589. Обращение Константина [короля Британии] ко Господу».

Краткая версия из другой рукописи (пер. с англ. Е.С.): «Лето Господне 449. И в их дни Вюртгеорн пригласил туда англов, и они прибыли в Британию на трех цеулах, в место, называемое Хеорвинс-флит».

Сообщение, имеющееся лишь в одной рукописи. Скорее всего, речь о том же событии, что и в следующей записи.

Хотя хроника ничего не говорит о взятии германцами Лондона, Дж. Парнелл в своем капитальном труде по истории Тауэра полагает, что город пал именно в 457 г.

В одном из списков хроники – 34 года.

Уж не бога ли весны Бальдра, сына Одина?

Не Блаженного, а присланного из Рима крестителя англосаксов.

Подробнее об этом рассказывает Беда, увеличивая число погибших священнослужителей и монахов; обратите внимание на то, как англосаксонский святой в угаре патриотизма предпочитает своего короля-язычника монахам «конкурирующей» Кельтской церкви: «Могущественнейший король англов Эдильфрид… пошел с большим войском на Город Легионов, называемый англами Легакастир, а бриттами более правильно Каэрлегион, и нанес великий урон этому народу еретиков. Готовясь к битве, он увидел их священников, которые сошлись молить Бога о победе в сражении, и спросил, кто они и зачем собрались в том месте. Большинство их было из монастыря Бангор, где, как говорят, было столько монахов, что он делился на семь частей со своими настоятелями в каждой. Ни в одной из этих частей не числилось менее трехсот человек, и все они жили исключительно трудами рук своих. Большое их число накануне упомянутой битвы, выдержав предварительно трехдневный пост, собралось вместе с прочими молиться о победе. У них был охранник по имени Брокмайл, в обязанность которого входило защищать их от мечей язычников во время молитвы. Когда Эдильфрид узнал, зачем они собрались, он сказал: “Раз они молятся своему Богу против нас, значит, они воюют против нас, хотя и без оружия, молясь за наше поражение”. Поэтому он велел атаковать их, а после разгромил и все их нечестивое войско, понеся при этом тяжелые потери. Говорят, что в этой битве погибли почти двенадцать сотен тех, кто пришел молиться, и лишь пятьдесят человек спаслись бегством. Брокмайл и его люди при первой же атаке бросили тех, кого должны были охранять, оставив их безоружными и беспомощными перед мечами неприятелей. Так сбылось пророчество святого епископа Августина, хотя сам святой задолго до того отошел в Царствие Небесное; эти еретики приняли отмщение земной смерти за то, что отвергли предлагаемые им советы для вечного спасения» («Церковная история народа англов», II, 2).

Наверняка – фризы.

Здесь Прокопий, конечно, неправ, но не являются ли отображаемые им реалии верными по отношению к англосаксам, конница которых действительно была в зачаточном состоянии? Известно, что коней они использовали в войнах как средство доставки воинов к полю боя, где те спешивались и вступали в битву; не в последнюю очередь наличие мощной бронированной конницы обеспечило нормандцам победу над англосаксами при Гастингсе. Вот пример из древнеанглийского стихотворения «Битва при Мэлдоне» (конец Х в.), подтверждающий эту порочную практику:

Заодно стоит отметить интереснейшую вещь – никак Юстиниан в VI в. считал Британию своей собственностью, поскольку она фигурирует в качестве разменной монеты в переговорах его полководца Велизария с готами: «На это Велизарий ответил: “А мы разрешаем готам владеть всей Британией, которая гораздо больше Сицилии и которая некогда была под властью римлян. Тем, которые начали нам оказывать милость и благодеяние, мы считаем правильным ответить тем же”» («Война с готами», II, 6, 28–30). Правда, Прокопий называет Британию Бриттией (см. основной текст), а Ирландию – как раз Британией, но стоит вспомнить, что Ирландия не принадлежала римлянам никогда. Опять же Прокопий мог этой тонкости не знать, поэтому этот интересный, но двусмысленный пассаж решено оставить в примечаниях.

Кстати говоря, еще один претендент на роль короля Артура, наименее вероятный; был корреспондентом Сидония Аполлинария, в частности, поэт-епископ просил его разобраться в деле по жалобе одного галльского землевладельца насчет того, что бритты (бретонцы) сманивают его людей.

Это письмо сохранил в своем труде Беда Достопочтенный: «Преподобнейшему и святейшему епископу Августину – Григорий, раб рабов Божьих. Хотя не подлежит сомнению, что тех, кто трудится ради Всемогущего Бога, ждет несказанное воздаяние в Небесном Царствии, необходимо и здесь воздавать им по заслугам, дабы тем самым побудить их к более ревностному исполнению своего духовного труда. Поскольку щедростью Божьей и твоим собственным трудом к благодати Бога Всемогущего приобщена новая церковь англов, мы позволяем тебе надевать паллий (деталь облачения, знак епископской власти. – Е.С.) при служении обедни в храме. Ты можешь посвятить в разных местах двенадцать епископов, чтобы они находились в твоем подчинении; епископ же города Лондония в будущем должен всегда посвящаться собственным своим синодом и получать паллий от Святого апостольского престола, которым я ныне управляю милостью Божьей. В город Эборак мы желаем поставить епископом того, кого ты сам решишь назначить; если этому городу вкупе с его окрестностями суждено будет принять Слово Господне, то его епископ также может назначить двенадцать епископов и получить почетное звание, ибо мы намереваемся также даровать ему паллий, если Божьей волей будем живы. Мы желаем, брат, чтобы он повиновался твоей воле, а после твоей смерти сам управлял подчиненными ему епископами, не повинуясь власти епископа Лондонского. Однако различие в чести между епископами городов Лондония и Эборака должно сохраниться, поскольку старшим из них признается тот, кто поставлен первым. Пусть они действуют согласно, советуясь друг с другом и ревностно творя дело Христово, и пускай судят справедливо и выносят решения без противоречий. Ты же, брат, получаешь под свое начало тех епископов, которых посвятишь сам, как и тех, которых посвятит епископ Эборакский, и всех епископов Британских, повинующихся власти Господа нашего Иисуса Христа. Пусть они видят из слов и деяний твоих, что есть истинная вера и праведная жизнь, и пусть могут, исполнив свою службу с верой и праведностью, сподобиться Царствия Небесного, когда то будет угодно Господу. Храни тебя Бог, преподобнейший брат. Дано в десятый день до июльских календ, в девятнадцатом году царствования государя нашего, благочестивейшего августа Маврикия Тиберия и в восемнадцатом году после консульства того же господина нашего, в четвертый индиктион» («Церковная история народа англов», I, 29).

Насчет дней недели – это осталось в английском языке доныне, даем современные формы. Sunday – день Солнца; Monday – день Луны; Tuesday – день Тюра, бога войны; Wednesday – день Водана (Одина), верховного германского бога; Thursday – день Тора, бога-громовержца; Friday – день Фрейи, богини любви; Saturday – единственное исключение, день римского бога Сатурна.

И не только; вот что пишет Вильсон: «Иногда рабов приносили в жертву и хоронили вместе с хозяином, но свидетельств подобной практики очень мало. Наиболее трагичный пример такого рода мы находим в Северби (Йоркшир), где женщину столкнули еще живую в полузасыпанную могилу и сбросили сверху на нее мельничный жернов».

Титул наследника британского престола – «принц Уэльский» – якобы происходит с тех самых пор. После очередных боев король Англии вступил в переговоры с валлийцами; те согласись принять себе зависимого от короля принца, но при следующих условиях: он не должен говорить ни по-английски, ни по-французски (тогдашнем языке английского двора, знати и высшего духовенства), и должен быть рожденным в Уэльсе. Вполне логично, что данным условиям соответствовал бы только кто-то из местных князей. Однако король чрезвычайно легко согласился, и после соблюдения всех формальностей он ушел к себе в шатер и вынес оттуда в щите новорожденного младенца, сказав: «Вот ваш принц Уэльский. Не говорит ни по-английски, ни по-французски, рожден в Уэльсе – мой сын, Эдуард» – будущий король Эдуард II, справедливо получивший за свои неестественные наклонности раскаленный прут в соответствующее место.

 Речь идет об отеделении Северной Ирландии. – Е.С.

 Ирландские гномы. – Е.С.

 Т. н. камень красноречия, вмонтированный в стену замка Бларни (графство Корк), дарует красноречие тому, кто его целует. – Е.С.

 Парламент Северной Ирландии, существовавший в Белфасте до 1972 г. – Е.С.

 Флаг Соединенного Королевства Великобритании и Северной Ирландии. – Е.С.

 Улица в католическом районе Белфаста. – Е.С.

 Т. е. ни светской английской власти, ни церковной католической. – Е.С.