В те давние, давние времена, когда на вершинах Саянского Камня[1] великаны-маралы рогами подпирали небо, однажды взвился ввысь, разрезая пронзительную синеву, красавец-сапсан. Широко раскинув серповидные крылья, он по-хозяйски осматривал дикую и прекрасную землю безмятежного Хонгорая[2] в поисках добычи. Там, внизу, спокойно и величаво несли серебряные воды смиренный Абакан и мудрый древний Кем[3], к мощной груди которого ненароком прильнула строптивая Упса[4].

Но вот один поворот, другой – и Упса отпрянула от старца, вильнула в сторону, как невеста, сбежавшая от богатого, но нелюбого жениха, и свободно устремилась в укромность Минусинской долины. Вольно разлилась среди скалистых отрогов, покрытых хвойным кедрачом, легко побежала через ковыльные степи и одарила светлой улыбкой бегущие навстречу ослепительно белые берёзовые рощи.

И сразу на её изумрудных берегах вспыхнули розовым облаком стаи сказочных фламинго, затрепетали белоснежными крыльями влюблённые пары лебедей. На шёлковых травах распушили веером хвосты цвета меди спесивые дрофы. Обольщая своих избранниц, петухи-дрофы нетерпеливо раздували шеи, лихо запрокидывали головы и страстно закатывали глаза. Наконец, стремительно распахнув крылья, обнажали «невестам» нежную белую опушку. Райские игры…

Зорко высматривал добычу царский сокол. Нет, не по силам ему такая крупная дичь. И он развернулся к скалам, где ютится-прячется дичь помельче. Но тут со стороны гор заклубилась пыль на дороге, послышалось ржание лошадей, стоны женщин и детей. Появились оборванные всадники на изнурённых лошадях, тяжело спешились и повалились ниц в дорожную пыль, громко благодаря Духов, что помогли им вернуться из джунгарского плена[5] на родные берега.

Почтенный старец Кечемей, мудрый предводитель рода, повелел установить юрты, а сам с трудом поднялся на вершину небольшого холма у реки, огляделся по сторонам и, выбив на ладонь из старой пеньковой трубки остатки табака, подкинул вверх едкие табачные крошки и просительно прохрипел: «Примите, Духи гор и леса, нашу жертву, ибо хоораи просят вас о защите и милости». Спустился к юртам удручённый, ибо понимал, что слишком скудным было его жертвоприношение для благосклонности «хозяев» этих мест. И вдруг приметил в небе сапсана, возрадовался и тайно достал из-за пазухи сизого голубя. Быстро привязал к лапке птицы алую ленточку, поцеловал влажный клюв и подкинул птицу в воздух. Негодующим взглядом провожали его измученные голодом взрослые и дети: «Как так? Еду утаил. Или с брюхом старик не дружит?»

Молнией ринулся на жертвенного голубя сапсан, сбил его когтистыми лапами, на лету оторвал клювом голову, отбросил и цепко понёс трепещущее тельце в своё высокое гнездовье. А на землю, рядом с худосочным парнишкой, вдруг упала в траву окровавленная головка сизаря. Не успел малой сцапать нечаянную милость небес, как на него ястребом налетел старец, резко выхватил добычу, развернулся к реке и бросил жертвенный кусок в тёмно-изумрудные воды реки.

И пал на колени перед народом – страдальцем седой Кечемей: «Да простят меня духи предков, и вы, сородичи, простите. Нет у нас сейчас достойной жертвы – ни быков, ни овец, ни коней. Остались одни клячи, без которых нам не выжить. А защитить род некому. Вы знаете, что жестокие воины китайского генерала Цэбэнджаба убили нашего шамана и почти всех мужчин. Лишь двадцать луков осталось. И только малый голубок, утаённый от вас и принесённый в жертву, мог бы умилостивить духов этой благословенной земли. Просите и вы, молите о возрождении рода. Пусть будет вечным хонгорайский народ и нескончаемым его скот!»

Вздохнул с облегчением старец и первым пополз до ближней берёзы, растущей на берегу. Прижался к стволу влажной от слёз щекой, начал вязать синюю и белую ленточки и молить Духа Воды, обещая в первый же праздник жертвоприношения – Сугтайыг – воздать сполна: спустить по течению на плоту из девяти брёвен более достойную жертву – годовалого бычка и трёх черноголовых ягнят. Всё как положено.

Надрывно всхлипнул старик и поднялся с колен уже не рабом, а законным хозяином окрестных владений.

С тех пор укрепились енисейские кыргызы на прибрежье реки Упсы, дав начало роду тоба. Роду, чем-то схожему нравом с гордой непокорной рекой и кряжистыми кедрами, что намертво вросли корнями в её крутые скалистые берега…

Это было в начале восемнадцатого века. Власть Джунгарского ханства ослабла, и набеги коварных врагов на лакомый Хонгорай ушли в прошлое.

Отступились от этих земель и Монголия с Китаем, потому что к этому времени над хоораями покровительственно распростёр мощные крылья двуглавый орёл самодержавной России. В Хонгорае воцарился благословенный мир. Покойно текла полноводная Упса. В прозрачной воде теснилась-играла икряная рыба. По берегам, богатым сочными травами, бродили тучные стада коров, отары овец и табуны лошадей. В таёжных предгорьях вдосыть кишела дичь. Хватало места и людям в щедрой долине, хотя улус от улуса стоял всего на расстоянии крика.

И всё бы так, да не так. Ушла напасть от внешней «хворобы», да не минула собственной «утробы»…

В одном улусе жил да властвовал наследственный князец Курага. Правителем он был жестоким, но не особо мудрым к своим зрелым годам. К тому же любил сладко и жирно поесть, вволю попить хмельной араки, мягко поспать. И желательно не одному.

Однажды князец, как всегда пополудни, сидел в юрте на своей мужской половине за низким расписным столиком, подогнув ноги в широких плисовых штанах, и шумно отхлёбывал наваристый мясной бульон из фарфоровой чашки. Вскоре он ослабил шерстяной шнурок розовой парчовой рубахи, и старшая жена угодливо поставила перед ним деревянное корытце с кусками отварного запашистого бараньего мяса. Сердце, печень, сычуг положила отдельно в большую глиняную тарелку. Но князь даже милостивого взгляда не бросил на жену. Только рыгнул в знак удовольствия. Не радовала его больше увядшая красавица Абахай, хоть и нарядилась ради него в своё лучшее ситцевое платье и украсила когда-то милые мужнину сердцу ушки затейливыми кольцами медных серёжек. Зазывно-печально позвякивали коралловые бусинки о полурублёвые монетки, несмело напоминая о том, что вот уже двенадцать лун сменилось, а в юрте Абахай супружеская постель оставалась холодна.

Курага обглодал смачно первый шейный позвонок и по обычаю пробормотал под нос: «Ты, вожак чёрной головы, самый младший из позвонков, защити в трудную минуту. Упаду – не покалечь. И от моровой[6] прошу сберечь».

Затем спохватился, положил в глиняную чашку лакомые кусочки мяса, кровяной колбасы, нежного печенья из жареного ячменя и других яств. Почтительно подполз на коленях к очагу, низко поклонился и умильно попросил:

– О, почтенная Мать-огонь! Кормлю тебя и почитаю тебя. Не оставляй дом мой и род мой в беде. Дай ему благоденствия в батырах. Благослови меня рождением сына, сильного и стремительного, как изюбр, храброго, как голодная росомаха, и мудрого, как его предок Кечемей.

И высыпал жертву в огонь. Бросил в сторону первой жены недовольный взгляд: «Кобыла нежерёбая! Тужилась, тужилась, а батыра мне так и не родила».

Вернулся к столу и алчно посмотрел на тарелку сметанной каши «потхы», пахучей, нежной, с обильным коровьим маслом наверху. Потянулся было жирными руками к ней, но Абахай предупредительно протянула мужу тряпицу. Супруг скривился на несвежую ветошь, свирепо глянул на жену и молча швырнул тряпку в сторону. Поняв, что оплошала, Абахай виновато протянула ему другую. Курага – ни слова, ни полслова. Только жадно хлебал и мысленно честил старшую жену: «Ссохшийся бурдюк с жёлтыми костями! Ишь, вырядилась! Да толку-то! Чадящая головня! Ни света от тебя, ни тепла». Вытер сальные пальцы, ещё больше сузил заплывшие глаза: «Нетель пустобрюхая! Только и сподобилась на девку и то на одну…»

Он покосился на свою дочь, что сидела на женской половине юрты. Шестнадцатилетняя Побырган внимательно наблюдала за отцом из-под пушистых ресниц, так похожих на крошечные беличьи хвостики. Карие глазёнки на милом личике лукаво зыркали то на отца, то на мать. Следила, чтобы тот ненароком не обидел мать, и не надсмехалась над ней юная соперница Айго. Кураге да не знать любимую доченьку? Потому-то в её присутствии крепко держал на привязи свой брехливый язык.

«Вот лиса! – размышлял отец. – Наверняка запомнит, улучит момент и исподтишка отомстит. И всё это с невинной улыбочкой. Не девка, а зловредный дух айна![7] Всем взяла, да всё одно не батыр. Ну и какой я без наследника бег?[8]»

Не удержался и с надеждой обласкал масляными глазками вторую, молодую, жену. При этом сытно причмокнул, облизав мясистые губы, и восхитился про себя: «Булочка моя сладкая, пышная, так бы и съел! Прелестница Айго! Заря моя, лунный свет ночей, услада чресл моих!» И запил сладострастное волнение крепкой аракой.

А заря его сердца, услада дряхлеющих чресл, сидела, капризно надув губки, и нежными пальчиками ковырялась в еде. Притворялась, что её прямо-таки воротит от пресного сыра. Имела право. Ибо под серебристо-голубым подолом шёлкового платья едва-едва, но уже наметился животик. И Айго пребывала в полной уверенности, что родит господину сына. Даже двух. Потому что сегодня утром ей попалось яйцо с двумя желтками, и она воровато его съела. Теперь, на правах беременной, требует себе то кровяную колбасу, то пенки варёного молока и даже запретное для всех женщин мясо с лопатки. Височные подвески на ней – не медные, как у Абахай, а серебряные, с двуглавыми рублёвиками и шёлковыми кисточками. И каждая соединяется на груди фигурной и тоже серебряной цепочкой. Особый знак благосклонности повелителя.

Сыт и доволен Курага. Возблагодарил за пищу высшие силы, тяжело поднялся и вышел из юрты, оборотив щёлки осоловелых глаз ласковым солнечным лучам. Чего ещё желать?

А как открыл глаза пошире, понял сразу – чего.

И увидел князец, что по дороге в аул бредут двое нищих. Впереди чумазый оборвыш лет двенадцати с древним чатханом[9] через плечо. За ним слепой старец, костлявая рука которого судорожно цеплялась за плечо мальца. Облачённый в запылённую, вытертую временем хламидку из лосиной шкуры, подпоясанную бечёвкой, старец едва волочил худые ноги в дырявых сагырах[10].

– О! Да это ж хайджи, народный сказитель! Вот кто мне нужен! – воскликнул Курага, вдруг вспомнив, что слышал об одном знатном чайзане[11], у которого прижился прикормленный хайджи и на всю степь славит благодетеля в своих сказаниях.

– Я, сиятельный Курага, не какой-то там чайзана, а наследный бег! Мне и почёт особый.

Повернулся, кликнул прислугу и приказал позвать сказителя в юрту. А сам занял хозяйское место.

Осторожно, с помощью мальца, переступил порог бродячий певец – высокий старик с грязными сивыми космами. Его впалые тусклые неподвижные глаза замерли на юной Айго. Та тихонько взвизгнула и прикрыла выпуклый животик ладошками, боясь сглаза. Дочь Побырган во все глаза уставилась на слепого хайджу, даже рот забыла закрыть. Курага повёл бровью, и покорная Абахай со вздохом приняла из рук оборвыша почерневший от времени чатхан. Бережно положила на сундук. Предложила омыть руки и пошла за кувшином.

Пригляделся князец, засомневался: «Поспешил я, однако. Больно дряхл старик. Поди, имени своего не помнит, не то чтоб героические сказания сочинять. Стоит ли тратиться? Понятно, что старый человек – убыль в пище, а ещё и голодранцы понабегут со всего улуса на дармовое угощение. Известное дело, имя гостя с желудками соседей повязано. Ну да делать нечего. Обычай предков! Прогонишь – мигом сплетня облетит степь: мол, скуп бег, не уважил хайджи, обидел почтенного старца».

Он повернул голову к очагу, закрыл на миг глаза, взмолился:

– Чалбах-тес, хозяйка очага, отврати меня от беды!

И перевёл взгляд на подростка. У того на рожице изумление. Ещё никогда не видал бродяжка такой огромной войлочной юрты, такого богатого убранства. На женской половине изящные буфетные полки, полнёхонькие китайской фарфоровой посуды. На мужской половине широкая деревянная кровать, покрытая тёплым собольим одеялом, с алым шёлковым покрывалом и вышитыми пуховыми подушками. А над кроватью яркий узорчатый ковёр и золотистый парчовый полог. А рядом кованые сундуки с байским добром.

«Да, да, – подстёгивал удивление оборвыша Курага, – и скота у меня великое множество, и земли немеряно. И клеймённых моим перстнем рабов тьма. Кошма богата, да не для твоего брата, серая кость».

И Курага стрельнул глазами в сторону мальчишки. Понятливая Абахай, брезгливо тыча пальцами в спину, выпроводила поводыря в юрту для слуг. Отдышливо пыхтя, бег поднялся навстречу уважаемому гостю и в знак особого почёта поприветствовал поднятыми вверх руками.

Елейно поинтересовался:

– Позвольте узнать Ваше почтенное имя?

– Я Ойдан, народный сказитель горловым пением хай[12], – едва слышно произнёс старец, точно корявый улусный осокорь прошелестел листьями.

«Ага, – прикинул в уме Курага. – Ойдан – мудрый, значит». И на всякий случай польстил:

– Называемое Вами имя прославлено в народе.

Бег услужливо, под локоточек, провёл старика на почётное место и усадил на белую кошму по правую руку. Любезно продолжил:

– Благополучен ли был Ваш путь и как Ваше здоровье?

А сам с ехидцей подумал: «Поди-ка, народный любимец, ты досыта только из собачьих чашек хлебал да лизал чёрную сажу у чужих очагов? Вон как глаза запали, а ноздри от голода слиплись. Видать, не сегодня-завтра где-нибудь в пути околеешь».

Хайджи, точно угадав его мысли, мягко улыбнулся:

– Спасибо. Больной крепок душой. А скрипучее дерево под ветром шатается, да не скоро валится.

У Кураги сердце захолонуло: «Слеп старик, а мысли читает! Знать, сам Эрликхан, правитель нижнего мира, ему помогает».

Струхнул бег и ещё угодливей пожелал прозорливцу:

– Да будет путь Ваш бесконечным!

Старец слегка поклонился:

– Да будет очаг ваш вечным! Пусть преумножится скот вашей земли!

– Надолго ли, уважаемый хайджи, в наши места?

– В месте, где голодал, не оставался больше суток, а в месте, где сытно кормили, задерживался и на девять, – намекнул сказитель.

Князец всё понял и преподнёс гостю чашу с лучшими кусками отварной баранины. Старик жадно вцепился редкими жёлтыми зубами в духмяное мясо. Он с наслаждением высасывал нежный спинной мозг из позвонков, облизывал жир со скрюченных пальцев. Бег налил пиалу араки и вложил в руку слепца, сухонькую, костистую, похожую на куриную лапку.

Но сказитель, принюхавшись к кислому запаху молочной водки, отстранил пиалу и покачал головой:

– Лучше воду пить, чем араку. Пусть имеет человек ясный ум и долгий век! Не угостишь ли, достопочтенный Курага, айраном?[13] Он для души и тела полезней.

Князец подал айран и осторожно спросил:

– Не порадуете ли вечером наш слух своим мастерством?

– Как пожелаете, высокородный господин. А сейчас позвольте прикорнуть где-нибудь.

Курага приказал слугам помыть старца и уложить отдыхать в юрте Абахай. А ей повелел исполнять все пожелания хайджи, иначе отведает гнева хозяйской плётки. Дочь и молодую жену он тоже отправил в свои юрты, потому что самому нестерпимо хотелось вздремнуть после сытного обеда. Свычка…

Только собрался Курага возлечь на мягкую и такую желанную сейчас постель, как услышал у юрты топот копыт. Вспомнил, что кликнуть некого. Сам вышел навстречу новому нежданному гостю и оторопел: «Вот уж кого не ждал у своего порога, так это бодливого козла Адая! Уж лучше сразу на змею наступить, чем лишний раз встретиться с этим злыднем!»

Но тот, спрыгнув с коня, вдруг покорливо опустился в пыль у ног бега. И точно душистое масло пролилось на душу Кураге: «Сегодня поистине удивительный день! Видать, особое благоволение верхних духов с небес свалилось на меня за почтительный приём дряхлого грязного хайджи!»

И он гордо огляделся по сторонам: все ли улусцы видели, как спесивец Адай обметает чёрными бархатными обшлагами халата княжеские сапоги? И только после этого скрепя сердце пригласил бая в юрту к столу испить чаю. Сам кликнул слугу, чтоб тот принёс пресных лепёшек и сладких мучных шариков поорсах.

Трясущейся рукой принимал бай пиалу китайского голубого фарфора, прятал глаза. Сопел и молча дул на горячий чай Курага. Видел: совсем спал с лица Адай. Скулы, точно скальный плитняк, обтянуты тёмной кожей. Под узкими, как лезвие кинжала, недобрыми глазами – чёрные сморщенные мешки горя. Бородёнка совсем поседела.

«Да, – посожалел вдруг князец, – пролетело времечко. Как стриж небо крылом черканул. А ведь каким Адай батыром был! Статный, с широкими, как степь, лопатками. Крутые плечи – холмы Хонгорая. Чёрные волосы расчёсаны на пробор, заплетены толстою косой в девять прядей. Глаза как спелая черёмуха. Взор зоркий, ястребиный. Вспыльчивый, как необъезженный жеребец».

Взгрустнул Курага, вспомнив, что с баем они когда-то в молодости закадычными дружками были, не разлей вода. А вот поссорились из-за чепухи. Вздумалось им в шутку меряться богатством: убранством юрт и количеством скота. Кичливому Адаю недостало два десятка коней, чтобы восторжествовать над дружком. Пали в тот год во время весенней оттепели его наиболее ослабевшие лошади. Снега в тех местах, возле улуса бая, покрылись особенно крепкой ледяной коркой, и кони не смогли тебеневать[14]. Большой урон нанесла торопливая весна.

Над чёрной бедой посмеялся тогда Курага:

– С князем не соревнуйся, с бегом не спорь! Лбы подставляют только дурачки, привыкшие получать щелчки.

Сказанное слово разит, как стрела. Уязвлённый Адай прошипел ему в лицо:

– У паршивой шубы вши злобные, у плохого человека язык злобный. На твоё «дружеское» слово откликнусь эхом. Смех над чужой бедой – великий грех земной. Знать тебя больше не хочу!

Плюнул Кураге под ноги, вскочил на коня и ускакал в свой улус. И с тех пор стали они людьми, съевшими глаза одной коровы[15]. Один – задириха, другой – неспустиха!

«Сколько ж воды утекло с тех пор, как мы сидели за одним столом? – сумрачно размышлял светлейший бег, прихлёбывая душистый чай из узорчатой пиалы. – Крепко же тебя, бай, припекло!»

Его так и подмывало укорить, уколоть спесивца Адая, но держал язык в узде. Помнил, как опрометчивая невоздержанность в словах разрушила дружбу молодости. И молча слушал униженные просьбы Адая.

– Солнечный вождь, не возьмёшь ли моего Начина на службу сборщиком налогов? Пора соколёнку вручить серебряную нагайку власти. Почти зять он тебе ещё по глухому сговору[16]. Помнишь, мы заключили его на празднике первого айрана, когда дети ещё были в пояснице?

Морщится бег:

– Богат ты, бай, не менее меня. Родниться с тобой не в урон чести бега. – И тут не удержался, ужалил бывшего дружка: – А вот сынок-то твой, по слухам, совсем непутёвый. Говорят, безмозглый хохотун и беззаботный юнец. Да такой ленивый, что палкой побить дворовую собаку не встанет. А уж об отцовском добре вовсе не радеет. Ему бы только красоваться на гнедом скакуне перед красавицами аула да гоняться за косулями по склонам гор. Горечь отца, вопли матери. Не так ли, достойный Адай?

Тот ерзанул на месте, чтобы поперечить было, но сцепил зубы, только холмы скул ещё больше отвердели и потемнели. Потупил глаза, скрыв гневный высверк во взгляде.

– Норовистому коню нужна крепкая узда, – стал оправдывать сынка Адай. – Женится, остепенится. А твоя Побырган – девушка разумная, хозяйственная, крошке со стола зря пропасть не даст. Золотая невестка будет, с твёрдым характером. Внутри юрты – женщина, на улицу выйдет – мужчина. Ручки мягкие, а узду держит крепко, в седле держится прочно. Куда направит строптивого коня, туда он и повернёт. В такие ручки не страшно всё добро байское со временем передать. Всё сохранит, всё преумножит!

Задумался Курага: «Верно, Побырган не чета другим вертихвосткам. Без девичьего вздора в расчётливой головке. Не поперечит воле отца, коли брак будет выгодным. Тут уж хоть за пса её отдай – пойдёт! И собакой будет лаять. Лишь бы пёс тот охранял богатую войлочную юрту, а не берестяной чум». Слушая угодливые речи бая, князец размышлял и том, что у этих льстивых слов, как у шёлкового халата, есть потайная холщовая изнанка. Уж не дурная ли слава сынка заботит Адая?

И всё же снисходительно сквозь зубы процедил:

– Ну что ж! Отправляй Начина на службу. А там поглядим.

В свисте степного ветра уловил Курага тихий шёпот сплетни: байский сынок Начин совершил грязный проступок. Во время охоты промахнулся в косульку, которую по своей глупости спугнула девчонка-подросток Изире, что бродила по степи с корнекопалкой и рыла ею мучнисто-сладкие клубни, копала кандыков. С досады байчонок сначала отстегал батрацкую замарашку нагайкой, а затем, разгорячившись, подмял под себя. Петухом отряхнулся и дальше поскакал, оставив в траве хнычущую в замурзанный подол соплюху. О содеянном озорник тут же забыл. Стряхнул память о нищенке, как засохшую грязь с копыт коня.

И смутно припомнил Курага, что дело-то совсем худо обернулось! Оказалось, отец Изире, его батрак Адос, недостойный даже лизать жир бараньих кишок с байского стола, посмел требовать за бесчестье своей замухрышки наказания для насильника.

«Ишь ты, шершень кусачий! И не надейся на мою заступу!» – решил для себя Курага.

Пока грех Начина тайным шепотком обсуждался в улусах, время шло.

Забрюхатела Изире. И по степному закону ответ теперь держать виновнику перед улусом, которым управлял сам Курага – бег. Мать Изире с плачем заплела косички дочери в одну жиденькую – в знак девичьего позора и родительского стыда. И в знак женского одиночества на остаток жизни. Кому нужна беднячка с суразёнком[17] на руках?

А байский сынок жениться отказывается и клянётся на клинке кинжала:

– Я не делал греха даже величиной с травинку. Я не совершал ошибки даже величиной с пылинку. Если я говорю неправду, то пусть моя красная душа обрежется красным вечером! Не я расщёлкнул этот кедровый орешек.

Но не ветер же надул пузо соплюхе? К тому же случайный свидетель байскому проступку сыскался. Чабан, пасший табун лошадей у склона горы, издали видел, как Начин лупцевал плетью девчонку и рвал на замухрышке тряпьё. Да только и сам чабан побыстрей убрался от греха подале, и скот в другое место перегнал. Однако сказанное слово сильнее богатства. Не избежать Начину порки в двадцать пять горячих плетей и штрафа. Ибо таков закон степи, его на коне не объедешь. Недостойную для своего знатного рода «добычу» забил байский соколёнок.

Но, как говорится, своё горе рождается от себя. Хоть и опозорил отцовские седины Адая сынок, а всё же родная кровь. Наследник. Выручать надо. Штраф для бая не беда. Много у него в табуне коней. Не моргнув глазом отдаст одного из них в полном убранстве отцу девчонки. И новую овчинную шубу в придачу пожалует. А вот прилюдно пороть байчонка – такого посрамления роду бай снести не сможет.

И тут Адай решился. Ближе придвинулся к Кураге и, словно невзначай, опустил ему в карман увесистый кошель монет. Курага же сделал вид, что не чувствует, как приятно оттянуло карман халата. А гость следом преподнёс с поклоном ещё один дорогой подарок – поясной нож, стальной, в искусной узорной отделке из свинца и серебра. А чтобы бег по достоинству оценил подношение, на глазах князьца резко согнул лезвие, и – удивительное дело! – гибкий клинок не сломался, а невредимый, звонко, как тетива лука, распрямился. Курага восхищённо цокнул языком и подумал: «Что ни говори – подарок, достойный мужчины!»

– Откуда, почтенный Абай, такой нож у тебя? Редкой работы вещь! Отменное железо!

Адай оживился – сумел-таки угодить бегу. С нарочитой небрежностью сронил:

– Да так, у одного кочевого кузнеца по случаю прикупил. Сказывал он, что за рекой Ирба есть удивительная гора. Вся целиком из железа! Издавна хонгораи у ручья Железного роют ямки в земле да руду выкапывают. Железо пожогами выплавляют.

Бег тут же прикинул в уме: «Немалые выгоды сулит подарочек. Надо бы на ирбинских подданных ясак наложить не мягкой рухлядью, а железом. Железо в цене дороже собольих и беличьих шкурок. – И покосился на заклятого дружка: – Интересно, зачем это Адай проболтался о прибыльном дельце? Скаредней бая в степи трудно сыскать. Быстрей песок засыплет пустые глазницы черепа, лежащего в степи, чем его глаза насытятся видом денег и золота. Хитрый лис! Намеренно распустил свой язык. Как возле норки сурка кружит. Петли вяжет, силки расставляет… Ну, ну, охотничек, смелее!»

А бай между тем дальше вкрадчиво плетёт паутину словес:

– Негоже старым приятелям держать сердце друг на друга. Не пора ли в знак примирения породниться? Поставить новую юрту молодым да наделить множеством скота. Тут и раздору пустому конец.

От человеческого языка, говорят, даже камень может расколоться. Задумался Курага: «И впрямь, с чего бы им, двум богатеям, продолжать враждовать? Богаче жениха для Побырган всё равно в здешних местах не сыскать. Начин и собой не дурён – не противен будет. А то, что у парня ветер в голове гуляет, невелика беда. У моей хитромудрой лисоньки ума на двоих хватит. А нравом она и вовсе кремень! Живо приберёт молодца к рукам».

Видя, как взгляд бега помягчел, Адай, наконец, ступил на самую тайную тропу разговора:

– Приехал я, сиятельный бег, горе своё с тобой разделить, о родственной помощи молить. Не дашь ли своему наглому батраку укорот, чтоб навета на моего сына не возводил? Не дело, когда презренные рабы осмеливаются, как паршивые псы, брехать и клыки вонзать в благородное тело баев. Скоро, на второй день месяца заготовки бересты[18], твой дерзкий батрак Айдас призовёт на улусный суд моего Начина. Не попусти испачкать грязной сплетней светлое имя будущего княжеского зятя! Не позволь оскорбить его белого тела плетью! Власть бега грозная, тяжёлая, но и благотворная, как солнце на небе.

«И в самом деле, – согласился в мыслях польщённый князец, – разнесут потом аульные сороки по округе, что Курага дочь, как какую-то плешивую овцу, выпихнул на руки никудышнику с поротой задницей. Надо, надо сохранить достоинство байского сынка. Будет тебе, Адай, щедрый отдарок за подношения».

Но вслух ничего не посулил, отделался отговоркой:

– Если вдвоём поднимать бревно, оно легче вдвое. Да будут благосклонны к нам верхние духи, и с этой напастью справимся.

С тем и проводил из юрты озабоченного Адая. А сам велел тайно призвать к себе палача улусного суда – Чухула. С полнамёка тот понимал волю бега: то его плеть насмерть хлестала, срывая окровавленные лоскуты кожи со спины, то вдруг становилась шёлковой – не секла, а нежно гладила спинку провинившегося. Это смотря по размерам мзды, часть которой за догадливость бег жаловал приближённому батыру. И чем больше плата, тем нерушимей каменное молчание палача. Никакая арака не развяжет языка преданному служивому.

Вот и сейчас Курага на ухо шепнул Чухулу приказ и отсыпал в протянутые ладони половину серебряных монет из пожертвованного Адаем кошеля. Низко поклонившись, Чухул тенью выскользнул из юрты, а Курага наконец возлёг на шёлковое покрывало пышного ложа и, довольный собой, захрапел до вечера.

Безмятежно спал князец, а над аулом уже плыли, дразнили ноздри ароматные запахи. Готовились вкусные сырцы с толчёной черёмухой и коровьим маслом. Булькал в больших казанах жирный бульон, приправленный диким чесноком. Казалось, что вечерний ветерок и степные травы пропитались запахом варёной баранины. А невидимые горные и лесные духи уже собрались у костров и вовсю сытятся, вдыхая в себя запашистые дымы. Сегодня все голодные рты улуса наполнятся мясом, а слух – звоном чатхана. И пусть чёрные людишки разнесут по всей степи весть о щедрости князьца.

Быстро прослышал народ о милости Кураги и о его госте-сказителе, мигом собрались у юрты Абахай. Готов и хайджи. Малец-оборванец трижды обвёл его вокруг изголовья чатхана с чашей айрана, и тот окропил брызгами священные девять струн. А затем слепец, пригубив чашу и сипло покашливая, стал цеплять своими «куриными лапками» волосяные струны, настраивая инструмент на зачин. В нетерпении дух – хозяин чатхана – щёлкал по струнам, будто просил певца быстрей начать сказание и показать своё мастерство.

А вот и сам бег. Заспанный и подкреплённый аракой. Курага важно плюхнулся напротив старца и разрешил впустить «серую кость». Но, глядя, каким жалким выглядит дряхлый хайджи на почётной белой кошме, бег снова засомневался: «Не опозориться бы! Как перекати-поле понесётся по улусам весть, что глупый бег пригласил никудышного певца! Что могут сыграть эти негнущиеся пальцы-царапки? Что может спеть этот сиплый голос?»

Однако он пересилил себя и вежливо напутствовал сказителя:

– Да будет сказание ваше наполнено битвами и богатырскими подвигами!

И – о чудо! – благосклонность духов преобразила старца. Пальцы его приобрели гибкость змеи и легко заскользили по волосяным струнам. Голос вдруг окреп, и мощный горловой хай заполнил пространство юрты.

Со всех сторон раздавались восхищённые возгласы.

Курага облегчённо вздохнул: «Правду говорят: к серебру ржавчина не пристаёт. Это настоящий мастер «конного скакания»![19]

Но то, что произошло дальше, заставило бега похолодеть.

Незрячие глаза певца раскалёнными кинжалами вонзились в оплывшее лицо богатея, а голос сказителя грозовым раскатом покатился над головами слушателей:

Яйцо, снесённое ночью,

Пусть станет птицей, порхающей в небе!

Глава народа Ханза-бег

Пусть станет демоном, ходящим ночью!

С гордостью повествовал певец о том, как подобно вольному степному ветру носился Ханза-бег с воинами по родной земле Хонгорая и разорял русские селения. Не покорился мятежный князь самодержавной власти русского Белого хана. И звучало это сказание в устах певца, как упрёк ему, бегу Кураге.

И сжалось сердце Кураги до ячменного зёрнышка и укатилось на самое донышко пяток. Горько в мыслях ругал он себя: «О глупец! Что ж я заранее-то не узнал, что будет петь этот бродяга? Чтоб правитель подземного царства Эрликхан утащил этого хайджи в нижний мир и проколол ему язык раскалёнными иголками!.. Кто ж не знает запрещённое сказание о бунтовщике Ханза-беге? И впрямь, мудрость в голове, а не в бороде. Мало было мне, что сам енисейский воевода жаловал за усердие? Так нет, захотелось славы! А вдруг прознает воевода, что я от себя вносил сбор деньгами, а потом драл со своих подъясачных[20] «долг» в двойном размере? Хорошо, если посмотрит на это сквозь пальцы. А ежели осерчает? А-а-а, скажет, щучья голова, мало того, что ты ожадобел без меры, так ещё крамолу в своём улусе разводишь!.. Нет, не для того я одним из первых бегов срезал косичку кеджеге в знак принятия русского подданства, чтобы из-за слепого смутьяна враз все блага утратить!»

Однако растерялся бег. Ведь стар обычай, что запрещает прерывать хайджи. Почувствовал себя князец бессильным сурком, попавшим в силок: «Не видать мне теперь жалованной именной сабли для усмирения непокорных и серебряной нагайки для наказания непослушных!»

Курага терпел и ёрзал на белой кошме, как будто ему подсыпали раскалённых углей. Испуганно озирался по сторонам и в немом бешенстве видел, как во все глаза глядели паршивые улусцы в рот слепому подстрекателю. Горели их щёки, сверкали глаза, сжимались кулаки, раздавались восхищённые возгласы.

– У-у! Какой доблестный богатырь! – ликовали слушатели, а у бега вся требуха в брюхе слиплась в малюсенький комочек.

Но наконец-то сказание подошло к концу: Ханза-бега отловили и повезли казнить по реке на плоту в русский город Томск.

Тюрьма, построенная казаками,

Имеет крышу, как у юрты.

Русский город возвышается,

Мои рёбра раскалываются…

Жалобно стонет чатхан. Закрыли лица руками женщины и рыдают. Мужчины, потупившись, нахмурились и сетуют:

– Жалко, хороший богатырь был.

Бег дрожащим голосом вместе со всеми похвалил певца:

– Хорошо пел, голос красивый, слушать было приятно.

А как иначе? Народ верит, что у человека, который не похвалил сказителя, голова становится плешивой, и дети тоже родятся плешивыми. А это бегу совсем ни к чему! Кисло улыбнулся князец слепцу, чтоб видели окружающие, а сам подумал: «Не нужен мне такой хайджи. Не сложит старый дурак в мою честь богатырского сказания».

Соблюдая заветы предков, всё-таки пригласил гостей к застолью. Скрепя сердце угостил сказителя почётным мясным блюдом – бараньей лопаткой. Щедрой рекой лилась арака. Пьян и весел был весь аул, только дряхлый усталый хайджи держал в «куриной лапке» пиалу с целебным айраном и молчал. Глаза его снова потускнели. Он медленно жевал редкими зубами мягкую овечью печень и напряжённо вслушивался в хмельной говор, шум травы, хлопотливый шелест тополиных листьев под порывами ночного ветра. Ему смертельно хотелось спать.

Мрачен был и Курага. Маятно было ему. Всю ночь ворочался с боку на бок. Не радовала сердце и сладкая Айго.

Утром Курага поднялся пасмурнее тучи, отчего злился и мерил юрту тяжёлыми шагами. Всё прикидывал в уме, как бы это с соблюдением приличий избавиться от сказителя.

Вдруг на весь улус волчицей взвыла жена батрака Адоса: пропала их дочь, беременная Изире. Кинулся люд искать пропажу, гадая: «Поди, от стыда в бега ударилась несчастная!» Тогда призвал бег верного батыра Чухула и громко, чтоб слышали все, повелел ему с десятью воинами всю округу обскакать, под каждое дерево заглянуть, каждый куст разворошить, но найти беглянку.

Молча, с непроницаемым лицом поклонился судебный палач владыке и ускакал на поиски, а потом, по возвращении, с грязной ухмылкой доложил:

– Светлый вождь, легче у ящерицы пуп найти, чем отыскать эту негодницу. Должно быть, её подружник где-то прячет.

А на третий день выбросила стремнина полноводной Упсы на перекат сильно распухшее, пузатое тельце в синяках. Прибежал в богатую юрту батрак Адос, кинулся в ноги хозяину с воплями:

– Подлунный владыка, погубили мою бедную Изире бай Адай с сыном Начином! Их подлых рук это дело! Молю, прикажи наказать убийц!

Точно чёрные грозовые тучи надвинулись на лицо властелина, глаза полосонули табунщика молниями гнева. Ощерился Курага, склонился, ухватил работника за бородёнку, изо всех сил дёрнул и прошипел:

– Негодный! Завяжи болтливый язык в тугой узел и больше не развязывай! Суразница[21] не сама ли от стыда в реку бросилась? Мало ли как в стремнине тащило тело, о какие подводные камни било и трепало. – И швырнул ему под ноги горсть меди: – На, похорони дочь да скажи бабе, чтоб чаще пересчитывала свой выводок щенят. Их у тебя полный чум. Кабы ещё кого не досчитаться. А поклёпа на честных людей не возводи!

Съёжился табунщик под грозным взглядом господина, тихо завыл, трясущимися руками подобрал рассыпанные монетки и, пятясь задом, выполз за порог.

Тем же вечером Курага зашёл в юрту Абахай и почтительно обратился к хайджи:

– Простите, уважаемый Ойдан. Не до сказаний нам теперь. Страшное горе обрушилось на улус. Будем оплакивать несчастную девушку… А чтоб путь ваш не был труден, прошу принять от меня лошадь.

И одарил отдышливой и перхающей на ходу клячей. С виду лошадь, как лошадь, а на деле – шкура для подстилки, набитая навозом. Усадили воины старца с мальцом, вывели клячу под уздцы за улус и хлёстко огрели по тощему заду. Та лениво взбрыкнула и что есть силы затрусила по дороге.

Пристально глядел им вслед князец, и точила его душу червоточинка беспокойства: «Лишь бы у лошадёнки хватило сил подальше от улуса доковылять. Тогда уж ни одна сорока худого обо мне не растрещит. Наоборот, мол, с почётом встретил уважаемого хайджи, с почётом и выпроводил…»

Неделю спустя надумал Курага ехать в строящийся Абаканский острог к енисейскому воеводе разведать, не донесла ли сорока худую весть до служивых людей. Мол, нарушил бег данную Белому хану присягу на верность, принимает у себя смутьянов-сказителей, мятеж готовит.

Пышно разодетый в парчу и соболя, со свитой из двадцати батыров прибыл сиятельный князец к устью реки Суды. Там сквозь лёгкий туманец в зоревом сиянии утра увидел на правом берегу Кема русский острог, что отделился от немирных земель глубоким рвом, оскалился клыкастыми каменными надолбами, ощетинился высоченными стенами. Сник и заробел бег.

Но вдруг им навстречу гостеприимно перекинулся деревянный мост. За воротами обрисовался стройный шатёр православной часовни. Точно пять юрт, поставленных друг на друга, возвысились бревенчатые крепостные башни. Едет Курага и дивится: только недавно крепость была заложена урусами, а уже избы-то, избы как грибы кучнятся, подле них амбары громоздятся, погреба глубоко в землю врылись.

А вот и терем! Двухъярусный, из огромных свежеошкуренных лесин, с покатой тесовой крышей, с высоким резным крыльцом. А на крыльце уже ждёт-поджидает именитого инородца дородный воевода Римский-Корсаков. Зовёт князьца в просторную избу.

Курага поклонился и улестил служивого связкой мягкой рухляди. Погладил воевода искристый мех чёрных соболей, остался доволен. Вежливо пригласил к застолью:

– Не побрезгуй, друже, нашими убогими яствами. Спробуй-ка, князь, наш русский харч. Вон тебе и севрюжья ботвинья, и капустка квашеная, и рябчики в сметане.

А на лавке под иконами уже сидел русоголовый с длинными обвислыми усами развесёлый мужичок в серой холщовой рубахе навыпуск и бурых льняных штанах. Сразу видно, лапотник! Менжуется князец: лестно Кураге сиживать с самим воеводой, да не по чину ему потчеваться за одним столом с низкородным русским.

Воевода, заметив его замешательство, ухмыльнулся в окладистую бородищу, панибратски хлопнул князьца по плечу и гулко забасил:

– Да нича-а-во! Эт не зазорно – сиживать за одним столом со моим давним знакомцем и тёзкой Михайлом Коссевичем. Он дока, рудознатец и по кузнечному делу зело горазд. Так што почитай за честь. За такими, как он, Русь-матушка казной полнится. – И спросил сермяжного мужика: – Удоволен ли ты, дорогой гостьюшка, застольем?

– Благодарствую, – куражится тот, в упор глядя на Курагу. – Я маловытен[22], с меня и хрена с редечкой довольно.

Хлебосольный Римский-Корсаков коротко хохотнул и воскликнул, как заздравную спел:

– А для знакомства сердешного давайте-ка, други, да под пельмешки, по малому ковшичку водочки хряпнем! И штоб по душе она, как барашек по лужочку, весело пробежа-а-лася!

И хряпнули. У Кураги глаза на лоб выкатились. А воевода с кузнецом перемигиваются: знай наших!

Лакомится князь незнакомой снедью и подвоха не чует. Воевода меж тем к кузнецу обернулся и говорит тихоречиво этак медовым голоском:

– Эх, друже Михайла! Веселы привалы, хде казаки запевалы. А не разодолжишь ли песней душевной, штоб сердцу стало горячо?

Тот давай отнекиваться:

– Што ты, Михаил Игнатьевич, рад бы, спел, да голос не смел.

Тогда воевода коварно прищурился на Курагу:

– А намедни я слыхивал, друже Михайла, што князь-то наш – знатный песельник. Шибко почитает сказителей. А повеждь-ка нам, князюшко, былину о Ханза-беге?

Страх опоясал князьца, пирог с зайчатиной поперёк горла встал. Дых спёрло, слова вымолвить не может. С перепугу судорожно вцепился в рукоятку поясного, дарёного Адаем, ножа. Блеснуло из богатых ножен на свету стальное лезвие. А эти ничего, ржут, глядючи на Курагу, как жеребцы в стойле. Наконец Римский-Корсаков умилосердился:

– Не пужайся, князь. Хошь и обдираешь ты свой народец, как коза липку, а верю: преданный ты русскому царю-батюшке.

– Ладно тебе пенять, воеводушка, чего не бывает? – вступился за знатного инородца Коссевич.

– Верно, бывает. Бывает, и мужик вместо бабы рожает! – сердито рявкнул воевода. – Я не буду тебя, князюшко, как дитя малое шпынять. А славь-ка ты бога своего нерусского, што я нынче такой веледушный. И всё же впредь, князь, поопасайся якшаться со всяким сбродом. И боле такой промашки не делай! А то болтаться тебе, как вашему бунтарю Ханзе-бегу, на виселице.

Курага с ужасом втянул голову в плечи, словно пеньковая верёвка уже ласково обвила ему жирную шею.

– Дай-ка, князь, на ножичек глянуть, коим ты нас запороть было собрался, – попросил приметливый кузнец. Подивился: – Мастеровитая ковка, знатное железо. Откель такое?

Возрадовался бег, что разговор в другое русло потёк, выболтал и о ручье Железном, и о горе из чистого железа. А кузнец-хват вцепился клещом:

– Дозволь, князь, в Ирбе подселиться, руду добывать да железным скарбом торговать.

– Эт дело надо хорошенько обмыслить! – подливал Кураге водку воевода.

Недолго колебался Курага: пусть выгодное дело из рук уплыло к кустарю-одиночке, а шкура всё же дороже! Да и воевода взглядом давил. Душа русского – каменная скала, а душа кыргыза мягче печени. Но уступил с оговором, что треть доходов с продажи Михайла без лукавства ему отдавать будет, как плату за прожитьё на его владениях. С тем и убрался князец восвояси, радёхонький, что легко отделался.

А вскорости дочь Побырган выдал за Начина. Адай поставил молодым новую юрту. Хотел Курага дать приданое скромное, но дочь приласкалась и, потупившись, напомнила ему об их прежнем соперничестве с баем. Мол, будет повод Адаю похвастаться богатым калымом. И бег расщедрился на стадо коров и множество овец.

Молодуха быстро прибрала к мягким рученькам непутёвого муженька и понукала им по своему разумению. На людях – покорная жена, а в юрте – полная хозяйка. Доволен невесткой Адай: все приличья ею соблюдены, и сыночек день и ночь крутится по хозяйству, как будто ему постель шиповником устлали.

В месяц жёлтого листа[23] Айго, вторая жена Кураги, родила. Девчонка вышла некрасивая, хлибая. Роженица залилась слезами и в сердцах назвала её Пада – лягушка. Злобно оттолкнула протянутый ей пискливый свёрток. Абахай доложила Кураге, что молодая мать не даёт метить лоб ребёночка молозивом и не желает прикладывать младенчика к грудям. Когда же Курага, хоть и был в гневе за приплод, пригрозил своей усладе плетёным кнутом, та не смирилась, и только злорадная улыбочка змейкой скользнула по её недовольным губам.

Князец с отчаяния стал часто гостевать в тех байских юртах, где молодухи славились особой плодовитостью на мальчиков. Приглядывал себе третью жену. А в остальном жизнь в Хонгарае текла, как прежде, неизменно и спокойно, как река Упса, что несёт изумрудные глуби, никогда не изменяя своему руслу.

Долго ли, коротко, но однажды мимо войлочных юрт и берестяных чумов удивлённых инородцев, по краю глухого лога да по охотничьей таёжной тропе, под охраной сорока солдат, гремя кандалами, пробрела в Ирбинское ущелье первая партия каторжников. Туда, где никогда не селились кыргызы, потому как место это считали нечистым, гиблым. Здесь, у подножья Железной горы, тяжёлая болотная вонь задурманивала головы охотникам, что забредали сюда в погоне за непуганой дичью и потом пропадали в топи. А в укромных скальных пещерках злобные духи крали беззащитные сонные души ночёвщиков. Птицы сюда не летели, змеи скользили прочь в потаённые таёжные впадинки, даже клюква и та не росла на ржавых кочках.

Сюда и гнали солдаты первых двести каторжан. Убивцы-варнаки, беглые монахи-расстриги, лихоимцы и должники, бывшие рекруты, намеренно калечившие руки, упорствующие упрямцы-бородачи, крепостные, попавшие в немилость к помещику, – все они по царскому указу отправлялись в Сибирь на вечную каторгу.

Полуденное знойное солнце беспощадно палило понурые макушки, едучий пот заливал слезящиеся глаза, кровососущий гнус роился тучами, забивая рот и нос, разъедая до неузнаваемости измученные лица. Шли где толпой, где вразброд, раскачиваясь из стороны в сторону, и хрипло, протяжно выли-стонали, выворачивая наизнанку души таких же недавних крепостных и подневольных солдатиков:

Нагрелися це-е-пи от жарких лучей

И в тело впилися змеями.

И льётся по капле горячая кровь

Из ран, растравлённых цепями…

А по ночам из болот к таёжной тропе приходили не упокоенные души утопленников и манили, манили колодников бесплотными руками в вязкую топь забвения и освобождения от страданий. Солдаты всю ночь крестились с перепугу, без толку палили в туманных воньких призраков и жгли спасительные костры. И чуть утро – гнали, гнали без роздыха дармовую силу строить плотину для будущего Ирбинского железоделательного завода.

Так нечаянно черкануло по истории острое лезвие стального ножа Кураги.

Позднее обнесли эти земли глухим забором со сторожевыми башнями и вышками. Казаки и местный замордованный люд стали рвать пупы и наживать килу на строительстве дороги до Курагина. Застонали под топорами вековые ели у отрогов Восточных Саян, натужно заскрипели подводы приписных крестьян, доверху гружённые землёй для плотины.

Здесь же, на болотных кочках, слегка присыпанных привезённой почвой, и возникло поселение Малая Ирба – каторжанская околица Сибири. И поселились там по царской воле колоднички, злыдари клеймённые, «рваные ноздри». А среди них гремела цепями «подлая чернь» – сообщники Емельки Пугачёва. И были они для каторжан – народца буйного, лихого и без того к побегу и бунтарству склонного – как тлеющий пепел в ворохе гнилой соломы, готовой вспыхнуть в любой момент. Но это уже другая история…

Пара понурых коренастых лошадёнок еле тянула на первый взгляд лёгкий рогожный возок с лубяным верхом и рваной дырой в кожаном переплёте ремней. Правил каурками неповоротливый густобородый извозчик в огромном собачьем тулупе, мохнатом волчьем треухе и в рукавицах-шубинках[25]. Боясь сбиться с пути, он, на чём свет, клял лихую непогоду и безотрывно буровил прищуренным взглядом снежную свистопляску на дороге. Буран свирепел и вскоре разбойничал люто и беспредельно. Даже широкие полозья возка не выдержали, шатко заскрипели, натужно застонали. Сильные порывы ветра били и зверски трепали в разные стороны задубевшую рогожу лубяного верха, грозя опрокинуть хлибкий возок в любой момент. Не прошло и получаса, как санный путь окончательно перемело. Возница запаниковал, рванул поводья и тут же въехал в невидимый сугроб. Возок наклонился, завис на минуту и рухнул набок. Лошади осели назад и отчаянно заржали. Бранясь и барахтаясь среди мешков, корзинок и саквояжей, из-под рогожи едва выполз ничего не понимающий, заспанный путник:

– Еремей, чёрт косорукий! Дубина стоеросовая! Править разучился? Зря я на тебя понадеялся. Брёвна тебе таскать по руднику на твоих клячах, а не в столицу извозом…

– Не моя провинка, Егор Михалыч, – озлился извозчик, помогая барину подняться, – зря грешите на мя! Ишь кака некать[26], аж полозья скособочило. Да и ветер прямо в рожу дует, все зенки снегом залепило.

И, вымещая на животине своё раздражение, больно огрел одну из каурок мёрзлым кнутом. Та вздрогнула, взбрыкнула и в ответ хлестанула хвостом извозчика наотмашь, прямо по глазам. Ерёма взъярился ещё пуще и заругался матерно и длинно.

Заводской управитель Егор Михайлович Арцыбашев, державший путь в российскую столицу, рассмеялся от души. Давненько он не слышал такой отборной брани. Шутя выгреб из-под воротника неприятно колючий снег и нацепил на голову свалившийся при падении лохматый малахай[27], длинный рыжий мех которого скрывал горячие угольки смешливых глаз, но нрав выдавал добродушный густой бас:

– Уймись, охальник. Лучше скажи, долгонько ли до Петербурга осталось?

– Да в прошлой станции смотритель сказывал, ишо версты три волокчись, – тут же утишил свой гнев возница и забубнил угодливо: – Не сумлевайся, барин, щас я обухом полозья-то выправлю, да гамузом[28] враскачку возок и поставим. Мешкать неколи, дотемна к месту добраться не худо бы. А то опеть от волков отбиваться, язви их…

Вскоре плечистый заводской управитель и дюжий ямщик вместе поднатужились, подняли повозку на полозья и погрузили заново поклажу. Разгорячённый барин полез внутрь выстуженного возка с опаской:

– Как бы не прозябнуть. Покрой-ка ты меня, Ерёма, ещё одной рогожкой.

Ерёма исполнил барскую просьбу и, взбираясь на облучок, тяжело выдохнул остатки ворчания в заиндевелые усы:

– Эх-хе-хех! Вам-то што? Барское дело какое? Полёживай в тепле да жуй барчу[29]. – Он зло потянул поводья. – Но! Растележились тут, вашу… А мне-то каково? От самого Ирбинского рудника сопли на хиусе морожу. Брюхо к хребту прилипат.

Кони прибавили ходу, и Ерёма вроде как оттаял, но продолжал занудливо бурчать:

– Токмо и радости, што барин деньгу справно платит да еду на станциях не жадобит. Но, родимые! Ужо и вам будет…

Арцыбашев и впрямь пошарил рукой в холщовом мешочке, перекусил сушёной маралятиной, пригрелся под рогожкой, закемарил и провалился в тяжёлый глубокий сон. И виделось ему, как там, в оставшихся далеко позади диких неприступных сибирских горах, стонали вековые кедры под мужицким топором. Хрипели покорные крестьянские лошадёнки и волокли из тайги по гнусной болотине тяжеленные стволы могучих дерев. Надсадно горбатились приписные крестьяне и каторжане, обгораживая новый рудник острыми кольями. Без роздыху рубили сторожевые башни, бараки, караульные избы, контору, мельню, пекарню и даже баню. Спешили до зимы поднять плотину и расширить устье реки, чтоб способней было сплавлять на баркасах руду до будущего завода. Прикованные к тачкам кандальники с ранней весны до седых заморозков корячились, таскали землю из тайги, укрепляя болотные зыби. И всё бы ничего, да приключился в тех местах великий мор. За каких-то девять дней все каторжане повымерли от сибирской язвы. Куда деваться? Батюшка отпел горемык всех скопом и освятил первый, без крестов и памятных знаков, погост колодников, что разместили в скальниках по правому склону Железной горы. И теперь ни работной силы, ни денег, отпущенных на вольный наём, не осталось. И Указа о заводе нет, как нет…

От беспокойства проснулся заводской управитель, выглянул наружу, окинул взглядом спокойную белую равнину и вздохнул: «Слава богу, быстро унялась непогода. Так бы дела государевы вершились. Ан нет, незнамо какой пургой, в каких чиновьих кабинетах наши-то бумаги кружит-метелит».

Свёл хмурые брови, прикинул в уме. Оказалось, уж пять годов минуло, как рудознатец Андрей Сокольский, узнав о кузнечном промысле Коссевича, открыл богатый железом Ирбинский рудник и отправил бумаги на высочайшее рассмотрение об учреждении там завода. Покуда ждали царскую печать, царёв советник Татищев, радетель за силу государства российского, взял и втайне отправил его, горного инженера Арцыбашева, на подготовительные работы. Пять лет! Сколько трудов, сколько жизней положено. А Указа нет как нет. Намертво остановилось дело.

Вспомнил, как в унылости напутствовал его Андрей Сокольский:

– Спознай, Михалыч, об чём они там наверху-то думают? Осталось дело за малым, начать и кончить строить завод. Чего с бумагами канителятся? Аль Расее железо без надобности?

И вот теперь Арцыбашев второй месяц добирается из Хонгорайской земли в Петербург, до управляющего Сибирскими заводами Василия Никитича Татищева. Потому как одна надежда на честь государева мужа. Уж он-то придумает, как сдвинуть дело с мёртвой точки да с мёрзлой кочки…

К полночи путники подъехали к городской заставе. Полусонный в вязкой дремотной тьме Петербург встретил их тяжким затаённым молчанием. Угомонились и отдыхали от суетного будня горожане. Лишь изредка взбрёхивали в глухих проулках одичавшие стаи бродячих собак, да кое-где на подоконниках подслеповатых окон скудно теплились лампы-маслёнки и жировки. Чай, не праздник огни лить да шумно гомонить. Только по великим торжествам, по высочайшему требованию императрицы Анны Иоанновны, и то нехотя, обыватели выставляли в окна домов по три-четыре толстенные восковые свечи и жгли до самой полуночи. В будни же петербуржцы обычно скаредничали, приберегали запасец. Рассуждали так: торжеств у государыни много, а разоряться на царскую прихоть приходится из собственного кармана. Но Зимний дворец, Адмиралтейство и потешный театр неизбывно блистали множеством ярких огней. Столица как-никак…

У дворца извозчик приостановил возок. Арцыбашев сдёрнул с головы лисий малахай и поклонился сверкающим царским чертогам и дворцовой страже, а Еремей облегчённо перекрестился:

– Слав те, Господе! Сохранил боженька живот наш! Домыкались до места.

Крикнул караульному:

– Служивый, а хде тута буде артиллерийска слобода?

Караульный неопределённо махнул рукой в сторону вдоль Невы. Ямщик уже веселее понукнул каурок, и они, предчувствуя скорый тёплый кров, легко затрусили к просторному рубленому дому с высокими деревянными колоннами.

А в это время в опрятной, но не очень уютной петербуржской квартире пожилой вислобровый денщик Афанасий укладывал в постель хворающего барина, того самого управляющего Сибирскими заводами, царского тайного советника Василия Никитича Татищева. Он заботливо, по-бабьи, замотал болезного в собачью вязаную шаль и завалил тёплыми одеялами. И пока хлопотал вокруг него, безостановочно и сварливо выговаривал:

– Ишь каков! Все баре, как баре. Лежат себе на диванчике, калёны орехи грызут. А энтово всё носит куды-то по морозу и носит. Всё чевой-то хлопочет и хлопочет. Ни людям, ни себе спокою не даёт. Истинно говорю, бездомовник ты, Василий Никитич, и безбабник. Супруга твоя, разлюбезная Авдотья Васильевна, и та бездомовья твово не сдюжила. Потому и с игуменом Раковского монастыря снюхалась, блудом блудила. Пока ты по Сибири околачивался, она всё хозяйство твоё порушила, в прах раструсила. Одёжу не токмо твою распродала, а и деверя Ивана Никитича разнагишала. Видано ли сие дело? Хорошо, бабу отженили и под зад мешалкой наладили, а инако пузо от попа нагуляла бы? То-то посмеху было б!

– Полно тебе, Афонька, бабу гнобить. Лучше помоги хворь одолеть. Я великой старости ещё не достиг, а вся моя крепость уже изошла. Ткни – в прах рассыплюсь. Вон глянь, как язык к гортани прилип.

И он выпятил вялый, обложенный белым налётом язык, задышал натужно, в груди хрипло забулькало.

– Святые угодники! Страсть-то какая! Накось, похлебай малинова взвару с медком да пропотей как следоват. А как жар спадёт, в баньке тя пропарю. Глядишь, Бог помилует и на энтот раз, – загоношил ещё сердобольней денщик, но укорять барина не переставал: – Так скоко можа по чужим землям шастать? То в иноземье над науками невесть как изчахнулся, то в баталиях петровых ранами исходил, то на Каменном поясе хуже кандальника изробился, руды добывал. Весь иструдился, выболелся наскрозь! И чаво так вырабливаться? Пора уж угомониться.

Он прошаркал к ореховому секретеру, достал из ящичка уже распочатое письмо с искрошенной ногтями восковой печатью:

– Вон тебе цыдульку[30] дочка прислала. Прочтёшь али как?

– Худо мне, башка шибко трещит. Сказывай сам, всё ли ладно у Евпраксиньи?

– Да вроде на мужа не жалобится. Холит её, почитает как супругу. В доме не скудно. Чево ишо бабе нужно? Пишет, што очреватела[31]. Отрезанный ломоть, почитай, своей семьёй живёт. Но братца свово, отрока малолетнего, которого ты в Кадетский сухопутный корпус спровадил, намедни проведала.

– Здрав ли сыночек? – с опаской высунулся из-под одеяла Татищев.

– Слав те Господи, крепенек Евграфушка! Похвалялась, што в учёбе досуж и служит бравенько.

– Пусть, пусть с младых ногтей учится быть полезным Отечеству, – прочувствованно изрёк измученный потом советник, сморкаясь в носовую утирку. – Оно и мне не будет стыдно за отрока.

Афанасий убрал письмо и недовольно засопел. Прошаркал к порогу, присел на низкий табурет и взялся яростно надраивать промасленной тряпицей грубую кожу барских ботфортов, найдя в них новый объект для брюзжания:

– И хде, сударик, ты только умудряешься так чёботы изгваздать? Да рази это обувка? В слякоть ещё туды-сюды, а в стужу надобно в пимы переходить. Не молоденький ужо. Подагру-то свою холить надось. И башку поберечь тож.

Он язвительно скосил глаза на подставку с взъерошенным париком и напяленной на него зелёной треуголкой.

– Ладно бы на царицыно вылюдье вычембариться[32], а на обудёнку надоть треух меховой носить. – Он скривил пренебрежительно назидательную гримасу. – Треуголка хуть и фасониста, да только в ёй ухи наголе и морда на студёном ветру. Тут и на пукли нет надёжи. Они для красы можа и хороши, а башку всю вызнобит.

Полюбовавшись блеском голенищ, аккуратно поставил ботфорты со стальными подковками в угол, поднялся и с чувством исполненного долга перекрестился на образа:

– Прости, Господи, и помилуй мя, грешного…

Вдруг на первом этаже хлопнули парадные двери.

– Хто там ишо прётся? – снова посуровел Афанасий, прервав молитву. – Ломятся бесперечь все, кому не лень, и бездокладно косяки сшибают.

В дверном проёме спальни возникла огромная медвежья доха на чёрных ичигах[33]. Из-под рыжего меха лисьего малахая загудел добродушный бас:

– Василь Никитич, принимай нежданного гостенёчка из многорудной матушки Сибири.

– Егор Михайлович! – ахнул Татищев, спешно выпутываясь из груды одеял. – Друг ты мой сердешный! Вот уж кого не ждал ныне, чаял к лету возвернёшься. А я, вишь, неурочно расхворался.

– Куды, куды с холоду-то лезешь, окаянный! – закудахтал на гостя рассерженный Афанасий. Но Арцыбашев, скинув с плеч негнущуюся доху прямо на пол, оставшись в овчинном полушубке, широко шагнул в комнату. Отодвинув плечом гневливого денщика, нагнулся и сгрёб в охапку Татищева.

– Ну, глянь на него! – радостно просипел тайный советник. – Медведь медведем, а не горний офицер. Разболакайся давай, а то упреешь в шубе.

Арцыбашев бережно усадил болезного на край кровати, прикрыл плечи одеялом и только потом снял крытый шинельным сукном полушубок. Гоголем прошёлся перед Василь Никитичем в чёрной «сибирке»[34], синей полотняной косоворотке и широких плисовых шароварах.

– Хорош молодчик, неча сказать! – восхитился советник. – Совсем очалдонился потомственный дворянчик. И перевёл просительный взгляд на денщика: – Афоня, сделай божью милость, определи возчика в закуть да прямо сейчас истопи нам побаниться. Егор Михалыч косточки отогреет, а я подлечусь.

Денщик подобрал брошенные вещи и, не переставая бубнить, вышел из комнаты распорядиться по хозяйству.

– Ну, пока денщик управляется, давай-ка трубки пососём. – Татищев вздохнул и достал из-под перины затейливую глиняную трубку, набил табаком, жадно закурил. И тут же забухал сухим кашлем. – А ты в оконце-то поглядывай, как бы не захватил врасплох. Я ведь втайне, он мне курить не дозволяет. Итак, грит, вздыхательные гнилые, так ещё от чёртова зелья чахнут. Прознает, потом целый день будет зудеть и зудеть. Всю душу на кулак вымотает попрёками. Вреднючий, изверг, как тыща чертей!

– Дивлюсь я на тебя, Никитич. Что-то, однако, ты много потакаешь прислуге! – шутливо возмутился горный инженер, набивая свою трубку, сделанную из сибирской лиственницы. – Прямо не на шутку верх над тобой взял. Батожья бы ему не мешало б.

– Твоя правда, Егор Михалыч, шведа под Полтавой так не опасался, как его. Да токмо не за слугу Афанасия держу, а за боевого товарища. В той полтавской баталии он меня, раненого, из-под пушечного огня на себе выволок да в лазарете, как дитё, выпестовал. Я ведь тогда отроком был, а он – мужиком уже. Отслужил, возвернулся в родную деревню, а там ни кола ни двора. И родня его уже похоронила. Вот Афоня и повалился ко мне в ноги: «Не гони, мол, сирота кругом». С тех пор остался при мне денщиком. Пожил-пожил да на стряпухе моей и женился. Так к дому навек и прилепился.

Советник снова закашлялся, громко чихнул и в сердцах выбил трубку:

– Не могу сегодня, так и вертит чих в носу. – Аккуратно обтёр её тряпицей и упрятал в потаёнку. – А ещё, мил друг, Афанасий вывел меня из беды, когда проведал, что моя лиходейка-жена по тайному сговору с полюбовником травить меня беленой умыслила. Аки пёс цепной по пятам за ней ходил, доглядывал. Куска мне не давал в рот положить, покуда сам не спробует. О как! А ты говоришь, «батожья-я».

– Ладно, ладно. Не прав. Прости великодушно, – пытался успокоить обиженного хозяина заезжий гость. Но тщетно. Тот уже защищал своего «домового» в полный голос, срываясь то на хрип, то на сип:

– А как мы с Авдотьей Васильевной развенчались, то и обиход домашний вёл, кажну вольну копеечку берёг и за чадами моими доглядывал. Я-то веселюсь одной службой, и впрямь бездомовник, всё по государевым делам в разъездах. А на Афоне вся крепость моего дома держится…

В двери появился недовольный денщик, ворчливо осведомился:

– Вечерять пора. Гостя побасками, чай, не кормят. Накрывать, штоль? – И, не дожидаясь ответа, начал метать фарфоровые тарелки на льняную скатерть. А через минуту его грозный рык уже гремел в поварне, над головой жены: – Акуля, чаво копаешься, аки вошь в коросте? Колготись живей, господа ясть изволят.

– И то верно, – засуетился среди одеяльных холмов Василий Никитич, с трудом поднялся, накинул на плечи одно из одеял и зашаркал к столу. – Не ради компанства, а приятства для по святой чарочке пропустим да о делах грешных потолкуем…

«Сдаётся мне, что и впрямь токмо потолкуем. Куда ему «в бой» со своей хворобой?» – пронеслось в голове Арцыбашева. И тут же припомнил дорожную примету о непогоде: «Коль застало в пути ненастье, знать, и счастье не скажет «здрасьте!». Но, понимая, что никто другой всё равно делу не поможет, решил набраться терпения и идти до конца. Зря, что ли, такой путь одолел?

– Будь здрав, Василий Никитич! Без тебя сибирскому прожекту как есть погибель. – Арцыбашев ухнул первый бокал в один присест, обтёр губы и возбуждённо продолжил: – А ведь мы работали без разгиба! В плотине уже сделали прорез для спуска воды, временные доменные печи заложили. Склады для древесного угля построили. Да всё почти готово к строительству завода. Токмо дело за Указом и осталось.

– В том-то вся и закавыка! – нахмурился тайный советник. – Пылится Указ наш среди неподписанных бумаг. Не до него чинушам. В какое присутственное место ни ткнись, везде кресло греет зад немчина. – Татищев тоже разволновался, налил по второй. – Эта хвороба посильней моей будет: у трона да в департаментах – везде немчура мышкует. Они и Расеей правят, и барыш под себя гребут, и мзды обильной требуют. А без того ни одной нужной бумаге ходу не дают. Не нужна им сильная Россия. А слабую – без зазору и страху оббирай, сколь мошна потянет. – Причмокнул, выпив винного зелья, и погрозил куда-то наверх: – А всё Бирошка! Как воскрылился этот подлый курляндский конюх до фавора с самой императрицей, так всё и почалось.

Татищев прихватил вилкой кусок печёной телятины, поднял перед носом, объясняя ситуацию гостю на «натуре»:

– Это телок Бестужев-Рюмин маху дал! Вишь, угораздило его прихворнуть да отъехать к бабке-ворожее, что от мужеской немощи заговорами да травяными снадобьями лекарничала. – Советник положил кусок мяса на тарелку поодаль. – А что Анна? Она хоть и царица, а всё же баба. Помаялась ночку, другую… – Лоснящаяся стерлядка легла на передний край посуды, а рука советника потянулась за соусом из хрена. – Вот тут-то смазливый студентишка-недоучка из Кенигсбергского университета вовремя подсуетился и вспрыгнул козликом в царско ложе. Там-то его, как негожего к наукам, за шумство и воровство из стен вышибли, а здесь к царскому двору пришёлся.

Никитич отправил стерлядку в хрене себе в рот, гадливо поморщился и, яростно жуя, перешёл на шёпот:

– И так, бугаина, удоволил царицу, што стал единым марьяжным куртизаном[35] порфироносицы. Каково! – И он подтянул ближе кусок телятины. – Одыбался Петрушка, ан нет, уже поздно. Курляндский бычок ему рога наставил и бодаться норовит. А рога у канальи уже не простые, а золотые. Рази дурак он нагретое место уступать бывшему куртизану. – Татищев распрямился, взял нож и начал аккуратно отрезать кусочек, с издёвкой комментируя дальше: – Порвал-порвал Петруша на голове волосья, да с тем и получил полную отставку. Вот так-то!

Татищев закинул мясо в рот, отставил тарелку в сторону, запил обиду вином и потянулся к вазе с фруктами:

– А вслед за Бирошкой потянулись другие инородцы: датчане, пруссаки, вестфальцы, голштинцы и ливанцы. Отеческому человеку на родной сторонушке уже ступить некуда. И вот это всё мы теперя хлебаем полной ложкой…

Советник резко стянул с груди салфетку, бросил на стол, тяжело встал, скинув одеяло, заложил руки за спину и заходил в волнении туда-сюда:

– А царица им благоволит, во всём жалует. Уже казна государева в ущербе, дворянство и купечество оскудели, крестьянин по деревням грызёт кору, мрёт с голоду. А биронщикам всё мало и мало. Зато поперешников казнят немилосердно! Кутузки забиты несогласным людом. На площади – окровавленные помосты да виселицы. Кликнут «Слово и дело»[36], а там и тайная канцелярия. – Советник остановился за спиной Арцыбашева, наклонился к уху: – Вот шепнёт кто туда словечко об нашем с тобой разговоре, так не миновать и нам топора палаческого.

Арцыбашев многозначительно скосил глаза в спину хмурого денщика, повернувшего свои стопы к кухарне за очередной бутылкой ягодной наливки. Но Татищев махнул на него рукой, обнадёжил:

– Не смотри, что он ворчун такой, язык за зубами на амбарном замке крепко держит. Сам Ушаков из тайной канцелярии из него хулительного слова клещами не вытянет. Афонька сдохнет под кнутом, а слова зловредного не сронит. В нём я боле, чем в себе, уверен.

И снова плюхнулся на стул, вытирая обильный пот с порозовевшего уже от вина, раздражённого лица. Арцыбашев кивнул согласно и потянулся за жирной севрюжкой, осторожно заметив:

– Слышал я, Василь Никитич, горнозаводчики Демидовы и в нонешние времена весьма преуспевают?

– Верно, под Бирошку-то они ловко подладились, умаслили его щедрой деньгой. Бирошка этот только три первых года тишком деньгу казённую прибирал, а ныне совсем распоясался. Те выгодой для себя дают, этот – уже без утайки лопатой гребёт. Так чего им лаяться-то? Одного поля ягода! – ядовито фыркнул Татищев и громко высморкался в салфетку. – Эх, а какую мне-то Демидовы мзду со-о-вали, чтоб я казённые заводы на Урале не учреждал! Ан нет, не на того напали! Накося, выкуси!

Никитич сложил в салфетке фигуристую дулю и покрутил ею в воздухе перед носом сконфуженного гостя. Опомнился и погрозил пальцем теперь уже невидимым заводчикам:

– Я, брат, всё помню. Как с мздой обломились, так донос на меня самому государю Петру настрочили. Мол, подлец Татищев устроил заставы и не пропущает подводы, отчего работные людишки на их заводе от бесхлебицы мрут. Да ещё, мол, энтот «тать» взял да и отнял пристань на реке Чусовой! Ах, кака бяка Татищев! – Он широко всплеснул руками и горячо подытожил: – Нет, не по нраву Демидовым у себя под боком казённые заводики иметь. Вот они препоны[37] и чинят…

И Татищев повёл новый рассказ, вспоминая, как ещё в петровские времена безнаказанно вставляли Демидовы палки в колёса при строительстве казённых заводов, даже почту тайную и ту перехватывали. Да как по их оговору, его, государева мужа, стыдно отстраняли от должности и отдавали под суд. Хорошо, тогда сам государь не оплошал, послал честного советника Георг Вильгельма Генина для расследования поклёпа демидовского. Покопался-покопался дотошный голландец и убедился в правоте Василия Никитича: и заставы были устроены по требованию сибирского губернатора, и пристань Татищев по праву отнял, потому как она построена Демидовыми самовольно на казённой земле, и мзды советник не берёт. И хотя Генин недолюбливал задиристого русина, но всё же не только обелил его от оговоров в глазах вспыльчивого и скорого на расправу царя, но даже убедил Петра назначить неопытного, но расторопного молодца директором всех сибирских казённых заводов. С тех пор и нашла Татищева «коса» на Демидов «камень».

Слушал сибиряк, слушал и всё реже тыкал вилкой, теряя не только аппетит, но и последнюю надежду: «Господи, на кого же уповать, коль таким государевым мужьям цены не ведают?» Кто-кто, а уж он, заводской управитель, понимал, что «птенец гнезда Петрова», ярый сторонник казённых заводов, не мог спокойно смотреть, как хиреет и разоряется горнорудное дело и что лихоимцы Демидовы верх берут. Теперь у них уже за пазухой четырнадцать собственных заводов! А тем временем казённые на Урале сильно числом умалились. «Что ж такое деется-то, Господи!», – задохнулся возмущением, но, увидев без меры потное лицо, дрожащие руки и праведный гнев в глазах советника, попытался по-своему успокоить его:

– Полно досадовать-то, Василь Никитич. Демидовские много руды добывают. Так не в пример казённым заводам и вдвое боле железа льют.

Зря сорвались эти слова с языка горного инженера. Не знал, не ведал сибиряк, что Татищева на днях чуть удар не хватил, когда царица по бироновскому наущению именным указом вывела заводы демидовские из ведения Берг-Директориума и утвердила их в праве вольной распродажи железа и чугуна по своим рваческим расценкам. Да ещё вдобавок ту самую пристань на Чусовой им возвернула…

И оттого слова Арцыбашева кольнули советника как шилом в бок. Он взвился с места, отшвырнул от себя вилку и забегал в горячке вкруг стола, сшибая на пол посуду:

– Окстись, Егор Михалыч! Вырос ты с осину, а ума – на волосину. Да ежели бы комиссары, кои оными заводами ведают, не бездельничали, а управляли толково, то доход был бы не менее демидовского. – Он резко остановился возле гостя, положил руки ему на плечи, заглянул в глаза: – На тебя, Егор Михалыч, у меня есть надёжа. Да где ж набёрёшься на кажный казённый заводик по Арцыбашеву. Вот в чём беда!

И снова сорвался, обежал круг, налил в бокал водки, выпил залпом и устало свалился на стул. Арцыбашев молча подал ему солёный огурец и потупил виноватый взгляд:

– Уж больно ты осерчал, Никитич, охолонись маненько. Это я так, к слову брякнул. А ты прямо весь и взъерепенился.

Татищев огляделся, увидел, как денщик хмуро подбирает осколки фарфора и столовое серебро, услышал его боязливо-упрямое ворчание:

– А я-то уж грешным делом испужался, кабы тя, барин, припадком не дёрбануло, прости Господи! – перекрестился тот на образа и глухо спросил: – Чай подавать? Али в баньку сперва?

– Да погоди ты с чаем! – махнул раздражённо барин. И, заметив растерянность Арцыбашева, укоротил свой гнев: – Прости, Егор Михалыч, что-то я не в себе сегодня. – И тут же продолжил уже спокойнее, заправляя чистую салфетку за жабо: – А ты сам рассуди. Демидовы ничуть не лучше иноземцев, токмо свой шкурный интерес и блюдут. Вкупе с ними без стыда раззоряют казённые заводы. Не зря говорится: «Худа та птица, которая в своё гнездо гадить не боится»…

Татищев неожиданно сник, старчески ссутулился и прохрипел осипшим голосом:

– Афоня, как там баня? Очищенья жажду. Смыть желаю всю эту жизненну мерзость…

Арцыбашев искренне порадовался перемене, думая, что советник успокоится, наконец, пустив под калёный веник все надрывные переживания, и первым пошёл за саквояжем с вещами.

Но не тут-то было. И когда шли в парилку, и когда лежали на полке, грея телеса, советник не унимался и продолжал возмущённо сетовать:

– Сколь годов я постигал тайности горнорудного дела? На Кунгуре и в прочих местах со-о-рок серебряных и медных заводов открыл. А кого над мной царица учредила? Какой-то дрянненький Бег-Директориум, а во главу его выскочку иноземную – Шомберга! Вошь Саксонская! В горном деле разбирается, как свинья в апельсинах. Представляешь, Егор Михайлович, – Татищев поставил на «попа» рядом лежащий берёзовый веник и расщеперил ветки, – рудные искатели животики надорвали, когда получили от него распоряжение искать руды в местах, где у деревьев сучья от мороза раздвоились или там, где роса на лугу на восходе лежит.

И он стряхнул на инженера горячие брызги. Тот вздрогнул от неожиданности, но продолжал лежать, млея от жара и навалившейся усталости. Тем временем Афанасий колдовал над вениками, паря их в отдельной кадушке. Чуть поддавая на каменку, тряс пузатый веник, набирая в него горячего воздуха и ласково шурша берёзовым листом по разогретому телу барина. От приятности тот стал говорить медленней, нараспев, но тему упорно не менял.

– А всё отчего-о-о? Покровитель ему – Би-ро-о-н! А тому спосо-о-бнее через Шомберга себе и немецким родичам заводы вы-ы-хитрить. Вон теперь ужо и к богатейшему руднику Благода-а-а-тному лапы загребущие протянул.

– А ну, как и наш заводик приглянётся? – опасливо вскинул голову от полка Арцыбашев.

– Эт верно, захочет сено коза, так сразу и будет у воза. Но пока нет регламента, Ирбинское железо ещё послужит России. Это я тебе обещаю. Хотя, сам понимаешь, полушечки[38] с каждого пудика всё одно отсыпятся Бирону в секретну кубышку. Не без того! У него ведь потайная подкладка дороже кафтана[39]. На что-то же ему надо покупать именья в Польше и Германии, конские заводики, экипажи…

Татищев угрюмо кивнул денщику:

– Ну, Афоня, начинай, а то совсем ослабну, не выдержу.

Денщик только того и ждал, подправил веничек, взял другой и пошёл хлестать двумя руками по очереди. Барин охнул:

– Вот, вот. Терзает Рассеюшку, аки жертву беззащитную, курляндское чудище быкоголовое… – А когда Афоня отстегал своё, еле поднялся, выдохнул и воинственно пообещал: – Но я ещё тот поперешник, пободаюсь с златорогим Минотавром за наш заводик. – С помощью денщика сполз с полка и побрёл в предбанник к кадушке с водой. По ходу повелел: – Сам охолонусь. А ты поддай-ка ещё парку гостю! Ажно чтоб уши в трубочку заворачивались! – И хитро улыбнулся разомлевшему Арцыбашеву: – Ну, друг мой ситный, держись. Аки попотеем, так и умом просветлеем.

И только Афоня взялся за гостя, как тот, покряхтев и постонав с минуту, вдруг вскинул голову:

– Батюшки святы! Совсем запамятовал! Да погодь ты, Афоня, передохни малость. – Он торопливо слез с полка и поспешил вслед хозяину: – Никита Васильевич, я что вспомнил-то…

Татищев отдыхал, попивая ядрёный квасок из деревянного ковша.

– А я что говорил? Эк ты скоро умом просветлел, однако. И что за спешка такая? Хуть обмойся для начала, да кваску медового спробуй. Знатный квасок-то.

Арцыбашев отмахнулся от протянутой кружки с квасом и, нетерпеливо заворачиваясь в белоснежную простынь, с придыханием заговорил:

– Я же какой гостинец тебе привёз! От абаканского воеводы Римского-Корсакова.

Он бросился к своему дорожному саквояжу, вытащил холщовый свёрток, отодвинул в сторону бочонок с квасом, осторожно развернул холст и хлопнул ладонью: – Вот! Глянь-ка, это наш Хонгорай, где, даст бог, и будет учреждён Ирбинский завод. Ну как?

Татищев, разглядывая холст навроде карты с нарисованными идолами, задумчиво спросил:

– Что за языки там проживают? Я ведь дале Урала в тех местах не бывал.

– Мы их зовём татарами, а оне себя хоораями кличут. И вправду чудный народец: живут в войлочных круглых избах, хлеба не сеют, животину разводят, навроде башкыр. А князья их, как магометяне, несколько жёнок имеют. Один их князёк, по прозвищу Курага, мне затейную вещицу преподнёс. Хочу её своей сестре любезной подарить. – Арцыбашев снова нырнул рукой в карман саквояжа и вытащил серебряные серьги с коралловыми бусинами, с двуглавыми рублёвиками и алыми шёлковыми кисточками. Каждая из серёг соединялась фигурной тоненькой цепочкой. Всё это сверкало и переливалось ювелирной ремесленной красотой и магией непонятных знаков.

– Затейливая диковинка, – невольно залюбовался Татищев. – А ежели и впредь такие куртиозные вещи у вас будут найдены, то отправляй их сразу в Академию наук. А коли там награждение дать не изволят, то я, не жалея своих денег, буду давать.

И тут советник просветлел взором и затаённо усмехнулся:

– Похоже, и мои мозги русская баня ладно пропарила! Вот что, сударик, задержись-ка ты у меня на некое время. Прожитьё определю в боковушке. А завтра я сызнова толкнусь к государыне с Указом. Спыток – не убыток. Авось отбудешь до рудника с подписанной бумагой. – И крикнул денщику: – Афоня, примай гостя на второй заход! А то и ночь уйдёт, сон уведёт…

В эту же ночь в царской опочивальне было душно и чадно от обилия коптящих светильников и жарко натопленных печей. Истеплились восковые свечи у золочённого резного киота с иконой Иверской Божьей Матери. На стене отсыревшие парсуны-портреты матушки Прасковьи и царя-батюшки Ивана пялились малёванными очами в затуманенные стенные зеркала. А их дщерь, тучная Анна Иоанновна, возлежала на широкой кровати под вишнёвым балдахином. Рядом на паркетном полу прикорнули утомлённые шуты, горбуньи, уродливые карлицы и ветхие старухи-приживалки. Угомонилась и мартышка, привязанная к ножке стола. Весь день она потешала царицу и дворцовую челядь: задирала гладкий серый хвост над мерзким задом и гнусно чесала срамные места. Наконец-то охрип и упрятал голову под крыло горластый белый павлин. Порфироносца дремала. Девка Дарья Долгая на сон грядущий старательно чесала ей жёлтые шершавые пятки, а фрейлина Щербатова забавляла государыню очередной похабной сказкой:

– Издревле в одной деревне жили муж да жена. Жили они весело, согласно, любовно. Но мужик был хлибый, а жонка – кровь с молоком! А блудлива, не дай боже! За чёрта отдай её, и того уходит. Вот и заездила, ухайдакала мужа. Не сдюжил мужик, помер. Бедная баба горевала безутешно, и день ото дня ей всё пуще становилось невмочь. Вдовье дело горькое, сиротское. Тогда пошла она на погост, обняла крест и возопила: «Лежишь себе умруном[40], а кто меня ласкать-голубить будет? По чужим дворам просить зазорно, злые бабы за космы оттаскают. Приходи же, друг сердечный, да люби меня, аки живой!»

– Айлюшеньки-и! – ахнула, испуганно всплеснула сухими ладошками карлица и торопливо закрестилась на образа: – Спаси Христос, чё деется? Рази можно упокойников тревожить, да по такой надобности? Беспременно жди беды.

– Ну, зашамкала, дура! – одёрнул свысока Тимофей Архипович, сумасбродный подьячий с продувной рожей, в алой атласной рубахе навыпуск и серых растоптанных валенках. – Балясничаешь без понятия вздор всякий. У худого мужа баба и та по блудням затаскана, а тут и вовсе вдовица. А вдовица – не девица. Своя нужа! Нет её хужа! – и блудливо заподмаргивал слезящимся глазом императрице, хотя дворцовые суеверцы его за святого пророка почитали и лапы волосатые почтительно лобызали.

А дурковатый шут Михайло Голицын перекувырнулся через голову, по-петушьи захлопал крыльями-руками, глумливо заблажил:

– Ку-ка-ре-ку-у! Встану рано поутру, найду куру по нутру, да с пригожим личиком, чтоб снесла яичико. Ку-ка-ре-ку-у!

– Вдовье дело терпеть, чтобы сраму не иметь, – пискнула карлица.

Анна Иоанновна шумно высморкалась в розовый с шёлковыми кистями атласник[41], пнула в горб толстой ногой старуху и грозно приказала:

– Никшни, дура! Заверещала! А ты, графинюшка, чаво ополоротила? Дале балакай.

– Так вот, с вечера в избе баба улеглась на палати, да не спится ей. Телеса словно огнём жжёт. В полночь – стук в дверь. Встала баба, отворила, а там мужик ейный. Стоит как вкопанный. Бле-е-едный, в саван обёрнутый, с гробовой доской под мышкой. Она, дура, и рада-радёхонька! Отбросил он крышку гробовую и в избу. Повалил бабу на пол, задрал подол и любился с ней до красной зари, а как запел первый петух и осветилась изба, встал упокойник и, ни единого слова не говоря, ушёл. Жонка ажно омертвела и тут же отдала богу душу. – И фрейлина угодливо захихикала.

– То не мужик ейный был, а беспременно чёрт! – не унимался, крестясь, провидец. – Надо было оборониться от нечистика.

– Одна баба, сказывают, спаслась, когда упокойник к ней повадился по ночам ходить, – вставила Дарья Долгая, скобля длинным ногтём огрубевшую кожу на пятке царствующей вдовицы.

– Как же это? – округлила робкие глазёнки карлица.

– Чахнуть стала, ей добры люди возьми и подскажи, чтоб начертала она святые кресты на окнах и дверях. Пришёл муж-покойник, походил, походил вокруг избы: «Нет мне ходу. Видать я, горемычный, не люб боле супруге». Заплакал и побрёл обратно в могилку. И боле не приходил.

– Вон! – дёрнула царственной ножкой Анна Иоанновна, не открывая глаз. Все затихли, переглядываясь в непонимании. – Пошли вон! – вскинула руками царица и брызнула гневом царственных очей. Вмиг заколыхалась телесами, зашуршала юбками, зашоркала бархатными туфлями вся приблудная челядь. А вдовствующая императрица, озлившись на последние слова Дарьи, вновь впала в дрёму, но заснуть долго не могла, вспоминала своего покойничка – Курляндского герцога Фридриха-Вильгельма…

Суровый дядька Пётр Великий выдал за него замуж семнадцатилетнюю племяшку из политичного интереса. Дебошир и забулдыга Фридрих-Вильгельм от беспросыпного запоя, учинённого на радостях, окочурился всего-то за пару супружеских месяцев. Потому и дивилась в дремоте царица: «Почитай, двадцать годков минуло, и думки-то про него давно из головы выкинула, а поди ж ты, явился!» И уже в глубоком тревожном сне видит она: сидит будто бы герцог за богато накрытым столом, можжевеловую водку без меры хлещет, гостей потчует, её в уста целует. На перст ей кольцо обручальное напяливает. А она, молода девица, почему-то одета в чёрное свадебное платье и прячет лицо под траурной кружевной вуалью. Берёт Фридрих-Вильгельм обрученницу за пухлую рученьку и торопливо ведёт в опочивальню. Глянула она, а брачное ложе сырой землицей присыпано. Вскрикнула молодая и отпрянула от мужа. Осерчал супруг, ногой топнул, очами засверкал и на стекле зерцала перстом кроваво начертал: «На сём месте погребено тело рабы Божия Анны Иоанновны сего 1740 года, октября 17 дня, всего жития ей было 47 лет». Погрозил кулаком и растворился в сиянии зеркала.

В холодном поту проснулась монархиня, долго возлежала в постели недвижима, с мятым желчным лицом. Дворцовая челядь замерла, попряталась по углам: царица в дурном расположении духа. А когда соизволила встать с пышного ложа, то немытая, нечёсаная, в мрачном раздумье пошла шагать взад и вперёд по комнате. Тут-то ей под ноги и подвернулась карлица-хромоножка. Убогая несла пустое серебряное ведёрце, ибо её усердная дворцовая служба состояла в том, чтобы подтирать бархоткой капли, которыми павлин щедро усеивал дубовый мозаичный паркет. Анна Иоанновна внезапно остановилась и трижды сплюнула через плечо: «Тьфу! Тьфу! Тьфу! Плохая примета!» В гневе надавала оплеух дурнушке, оттаскала за жидкие волосёнки и наткнулась взглядом на провидца. Отбросила в сторону сопливую карлицу, прищурилась и поманила державным пальцем перепуганного вусмерть подьячего:

– Поди-ка сюды, ряса волосатая. Чай, недаром хлеб мой жрёшь? Покойник-супруг привиделся, шибко грозен был. Оглаголь мне, Тимофей Архипович, к чему сон сей ужасный?

– К худу, матушка, к худу! Знать, шибко заскучал по тебе упокойничек, – закатил глаза и запророчил Архипыч. – Ну, я беду-то неминучую отведу. Просунь, матушка, левую ножку через порог в приоткрытую дверь, перекрестись и скажи: «Куда ночь, туда и сон. Как не стоит срубленное дерево на пне, так и не стал и сон по правде».

Пасмурная царица суеверно повторила, отыграла левой ножкой на пороге, отчего несколько развеселилась и принялась за утренний туалет, не отпуская от себя подьячего:

– Чего примолк? Поведай, как с покойником управляться будешь? Одним шепотком от судьбы не отпрыгнешь, – она с опаской глянула в зеркало, но, увидев только своё отражение, с придыханием открыла любимый ларец.

Подъячий, увидев сияние, идущее из нутра изящной вещицы, оторопел и онемел на время, ибо впервые был допущен на ритуал, благоговейный для любой женщины, но для Анны Иоанновны – невероятно сакральный и гипнотический. Нарочито долго, с мягкой улыбкой и любовным блеском в глазах, она пропускала сквозь короткие пальцы драгоценные цепочки, нанизывала золотые перстни, прикладывала к пористой, умащённой терпкими жирными благовониями коже перламутровые нити крупных жемчугов и, наконец, примеривала ослепительную корону венценосицы в искромётной россыпи алмазов. Магия драгоценностей, как ничто другое, поднимала настроение на должную высоту и вселяла дух державной властительницы в каждую пору грузного тела, а особо – в надменный взгляд крошечных глаз, сродни холодным бриллиантам.

– А ещё пожертвуй энту вещицу, – отошёл от заморока подьячий, понял, что снизошла и до него минута счастья, ткнул заскорузлым пальцем в брошь с дорогими каменьями. – Не пожалкуй, матушка! А я её ныне в полночь снесу на погост, зарою в сыру землицу. Столкуюсь с мертвяками, штоб уломали мужа твово, чтоб не пужал тя. Накажу им, штоб передали упокойничку: «Не ходи до жонки, срок придёт, она сама к тебе придёт». – Он суетливо обежал царицу с другой стороны и прошептал заискивающе сухими дрожащими губами: – Да червончиков отсыпь откупиться, а то уволокёт допрежь времени в могилку-то. Всё сварганю, как надоть, – поднял длинный палец, повернулся к образам: – Далече я зрю! Така сила мне Господом дадена! – перекрестился и снова юлой к царице: – Аль сумлеваешься? Небось помнишь, до того как ты императрицей учинилась, я тебе корону провещал?

Анна Иоанновна поколебалась, но отдала знатную драгоценность и щедро отсыпала рублёвики в алчно протянутые ладони. Шут Михайло Голицын, сидевший тихонько в ногах императрицы, вдруг взвился с пола, закривлялся, вспрыгнул на плечи подьячего, задрыгал ногами:

– Кудах-тах-тах! Севодня праздник, жена мужа дразнит, на печь лезет, кукиш кажет: «На тебе, муженёк, сладкий пирожок, с лучком, с мачком, с перечком!»

А потом скинулся с него, встал столбом перед зеркальным отражением царской особы, прояснел взором и вполне разумно тому отражению глухо изрёк: «Полно тебе, государыня, в забобоны[42] мохнорылого верить. Царско ли дело у судьбы на потычках быть? Ишь как без чуру[43] прощелыгам сыплешь деньгой. Целый бурум[44] без счёта отвалила. Казна государева, чай, не безмерна».

Царица обомлела, узнав загробный голос мужа. А может, почудилось…

И только к обеду вышла Анна Иоанновна в тронный зал принимать министров, которые с утра маялись в соседних апартаментах, дожидаясь высочайшей аудиенции. И снова в её окружении горло драл павлин, прыгала по полу вертлявая обезьяна, прислонился к трону и задремал мудроумный шут и совал для поцелуя волосатую лапу под нос вельможам провидец Тимофей Архипович. Без них никуды. Вот и теперь они скрашивали царице зевотную скуку сидения за бумагами, которые подавали ей иностранцы-министры, а она, не глядя и не читая, равнодушно подписывала их.

Но, мельком увидев, что в дверях появился тайный советник Татищев, повела недобро бровью и нахмурилась. Тот сразу заметил недовольство государыни и дипломатично перевёл свой взгляд на прикорнувшего у трона шута, обнимавшего бочонок кваса. Пожалел втайне «князюшку»: «Горькая ирония рока! До чего же уничижон потомок знатного рода! Дед его Василий, галант[45] царицы Софьи, при троне почётно сиживал, а внук полы штанами протирает в шутовском наряде! Ещё и службой лакейской обременён – обносить гостей русским квасом. За то и прозвали «Квасником». Как тут умом не тронуться?»

Василий Никитич бережно обошёл блаженного, а протянутую встречь лапу Архипыча брезгливо оттолкнул. Зато хотя и с трудом, но прогнулся в нижайшем поклоне царице. Застарелый «утин»[46] мешал раболепствовать внагиб. Стерпел и, опахнув помазанницу буклями пудреного парика, умильно облобызал смуглую короткопалую длань. Царица, не умаляя строгости, спросила:

– Опять, Василь Никитич, пришёл суемудрыми прожектами нудить меня? С чем на этот раз пожаловал?

– Я экстактно[47], государыня-матушка. Приложи царственную ручку, подпиши Указ о строительстве казённого Ирбинского железоделательного завода в Сибири. От него большой прибыток казне будет, ибо великое «сокровище» на счастье Вашего Величества там открылося. По расчётам, завод может давать до двухсот тыщ пудиков железа. Дай, матушка, на учреждение двадцать пять тыщ рубликов. – И увидев, как помрачнел взгляд императрицы, зачастил улещая: – Пусть даже и не вдруг, а хотя бы частями. Лет через пять, и даже ближе, траты с лихвой окупятся. Сама посуди, на добычу пуда железа потратим двадцать копеек, а продадим пудик – за сорок. Казне – прибыток! И имя Вашего Величества в бессмертность войдёт.

– Что за предерзкая докука, Василь Никитич! Мало ль нам других заводов и Благодатного рудника? – не сдавалась правительница. – Да на кой ляд така прорва железа? Ишь, чего умыслил? Казну государеву впуливать на свои химеры! – Она сердито топнула ногой. – Железных заводов вновь до моего указа строить не велеть! – и отмахнулась от советника, как от надоедливой мухи: – Да и что ты, Никитич, взялся через голову-то всё скакать? Покажь сию бумагу Берг-директору Шомбергу. А ещё лучше б ты озаботился изысканием дорогих каменьев для императорских особ. Обмыслите с ним это дело. – И милостиво добавила: – Впрочем, как-нибудь ввечеру в «День придворных» прибудь во дворец на ассамблею. Я велю тебя в списки внести, – отодвинула бумаги и повелела закладывать карету.

Заскрежетал зубами Татищев: «Небось в «домок», к мил-дружку графу Эрнесту Иоганну Бирону. Баба она и есть баба. Волос долог, а ума с гулькин нос!» Да делать нечего, нижайше откланялся государыне.

«Квасник» приоткрыл мутные глазки и скорбно ухмыльнулся. Гнусный Архипыч злобно проскрипел в спину: «Попомни вещубу мою, гордыбака. Руды много накопашь, да в руде и тебя закопают!»

Так не солоно хлебавши Татищев вернулся домой. На вопросительный взгляд Арцыбашева только руками развёл:

– Нужна ей такая заморока! Она и старые казённые заводы готова разбазарить! Любому прощелыге запродаст ни за понюх табаку. У ей же на уме только цацки да Бирошка. А дело надо крепенько обмыслить, чтобы немчин его на корню не загубил, либо под себя завод не подгрёб. Ничего, Егор Михайлович, лиха беда начало! Найдем ключик и к навозной куче…

На другой день Татищев и Арцыбашев, озаботившись покупкой корма для заводских каурок, с утра засобирались на рынок. Афанасий растопырил крестом руки на пороге:

– Куды-ы! Не успел чуток одыбаться, а ужо и ноги в руки. На дворе сиверко дует, а он выффарился гоголем. Покуда не напялишь овчинный тулуп, пимы да лисий бурк[48], за порог, убей бог, не пущу!

Арцыбашев поддержал старика:

– И впрямь, Никитич, утеплился бы ты, а то вовсе пластом сляжешь.

Татищев скрипнул зубами, но денщику покорился. И вскоре господа направились на Сенную площадь, где окрестные крестьяне возами торговали сеном, соломой и дровами. Пока горный инженер рядился с толстощёким мужиком насчёт овса, Татищев отошёл в сторонку прицениться к дровам. А когда обернулся, глаза выпучил. Заводской управитель торговался с неуступчивым крестьянином за каждую полушку, а его кошель с лёгкой руки ухаря в шубном кафтане незаметно выскользнул наружу. Хлыщ беззастенчиво запустил гибкие персты в карман ещё раз и вынул позолоченную табакерку. Похваляясь умением перед стоящим рядом с ним щуплым лупоглазым мальцом, достал из краденой коробочки щёпоть душистого табачку, нюхнул и засунул вещицу обратно в карман раззяве Арцыбашеву. Стрельнул глазами сопливому подельнику на растопыренный карман: мол, спробуй.

«Вот оно что. Обучатель воровской Академии сорочёнка муштрует», – смекнул Тайный советник, вмиг метнулся и хвать одной рукой за ухо мальца, запустившего руку в арцыбашевский карман, а другой вцепился в рукав пестуна-мошенника. Только разинул рот, чтобы «слово и дело государево» гаркнуть, как гибкий мазурик ужом извернулся и, аки дым, в толпе бесследно растворился. А малец заревел и стал сопли и слёзы по замурзанным щекам жалостливо размазывать:

– Отпусти-и-и, дядька, Христом богом прошу! Я больше не бу-у-у…»

Арцыбашев потерянно шарил ладонями по карманам: «Кошель скраден. Как же я без деньги теперь буду?»

– Ах ты, шушара базарная! Побрыкайся мне, – Татищев больно ухватил мальца за руку, – чей, сукин сын, будешь? Да не смей врать, а не то в Сыскной приказ сволоку, там тебя живо на дыбу вздёрнут.

– Ва-а-нька я. Сын подъячего, – занудливо выл чумазый воришка.

– Ишь ты, Алёша бесконвойный![49] Нешто родитель тебя определил в чужих карманах шевелить? – упорствовал тайный советник, немилосердно выкручивая ухо сопляку. А тот сучил ногами от боли:

– А-а-а! Не-а-а-а! Он отдал мя учить словесности к пономарю.

– Так почто, бельмес, к добрым наукам старанье не проявляешь, а воруешь?

– А-а-а! Не хочу учица-а! Пономарь больно розгами лупит!

– Пузыри не пущай и не канючь, козюля зелёная, а говори, коль с ворами спознался, что за мошенник кошель скрал? Иначе к родителю свезём, он те сам разума в задние ворота влупит.

– А-а-а! Не возите к тятьке. Истинный бог, всё без утайки поведаю. Кошель ваш зихорник[50] Васька Жужла вынул.

– А где достать его можно? – Татищев от души треснул по вихрастому затылку.

– Ведаю, ведаю, дяденька! – ещё громче взвыл малой. – Ён хибару снимает в Волчьей балке, у побирушки-становщика[51] Дениса Криворота.

– Ну, Егор Михалыч, поедем кошель твой добывать. – Советник изо всех сил за шиворот тряхнул скрадчика и зашвырнул в возок: – Залезай, вошь загашная, дорогу будешь указывать.

– Может, стражей с собой возьмём? Не то, глядишь, по черепушке кистенём приголубят, – усомнился Арцыбашев и осведомился у воришки: – Один Жужла там живёт али ещё с татями-компанейщиками?

– Ади-ин. Ён в одиночку работает. К ему тока Марфа Худодырая по блудному делу ходит.

– Что за баба? Сейчас мы застанем её? – строго вопросил тайный советник.

– Не-а, ёна севодни на рынке скраденными платками торгует.

– Ну, тогда сами управимся, – рыкнул Татищев, мотнул головой горному офицеру, чтобы тот садился, а вознице крикнул: – Гони к Волчьей балке! – Сел, кряхтя, сам в возок и в своей манере добавил: – К «волчаре» в гости – поиграть в «кости»…

На выезде из города Ванька ткнул пальцем в убогонький домок с ветхими распашными воротцами и с окнами, затянутыми брюшиной.

– Тока я с вами, дяденьки, не пойду. Васька кишки мне враз выпустит. Побожитесь и не выдайте, што я был приводцем[52] на скраденное.

– Ладно, вали отсюда, да с татьбой завязывай, а то кончишь живот на каторге, – проворчал Татищев, налаживая мелкого крадуна тяжёлой тростью под зад.

Сами тайно подошли к избе, пинком шибанули дверь. Как увидел «гостей» Васька Жужла, сразу узнал, сорвался с места и за тесак ухватился. Арцыбашев не растерялся, вздыбился шатуном, треснул худосочного хлыща кулачищем по башке и навалился на вражину:

– Верни, злыдень, кошель немедля! Шею сверну, как курёнку!

Потрепыхался под ним ухарь, повзбрыкивался и сдался:

– Ваша взяла. Слезь, ведмедь, с мя, задавишь.

Вынул нехотя кошель из-за пазухи, с пренебрежением швырнул под ноги.

– Ты ещё, шельмец, возгудаешь?[53] – прищурился на него Татищев. – А в застенок пытошный не желаешь?

Молодчик враз сник. Его бритое смуглое лицо посерело, как землицей подёрнулось. Бойкий карий глаз помертвел, а рыжие вьюшки на буйной головушке будто сами распрямились от унылости. Взмолился мошенник:

– Не губите, господа хорошие, я ж всё сполна возвернул. Явите милосердие.

– Так сегодня не прощёно воскресенье. Зачем татьбой душу губишь? – сурово вопрошал его Татищев.

– Не тать я, – жалостливо затянул ухарь. – За что меня в каменный мешок? Я ж просто зихорник. С того и кормлюсь. Играть силком никого не приневоливаю. А ваш кошель случайно скрал. Как не взять, коли карман на поларшина оттопырен?

– А что? Зело сведущ в карточной игре? – зацепился вдруг тайный советник, любивший на досуге побаловаться картишками.

– Искусней мя в игре зернью[54] и в карты разве токмо Ванька Каин, – оживился тот, чуя слабину в угрозах господ.

– Хвастливое слово гнило. А ну-ка, покажь, на что горазд!

– Лады. Тогда пяльтесь вовсеглазье.

Васька поднял подбородок и с чувством собственного превосходства сел на лавку за дощатый стол. Веером развернулись затрёпанные карты в гибких с серебряным перстнем пальцах франта, неуловимо замелькали разные масти, скороговоркой посыпалась шулерская речь:

– Вот щас я растасую ахтари[55] тако, што вся «семья блиновых окажется у мя в гостях»[56]. А щас «запущу трещётку»[57], и все «гадалки»[58] лягут в том порядке, каков расклад мне нужон. А теперь возьмите во внимание! Сейчас я так передёрну ахтарь, што Ванёк[59] даже не чухнётся.

Немало удивив господ виртуозной манипуляцией, Васька победно отбарабанил ладонями по столу и по груди:

– На прикуп надейся, а сам не плошай! – сквозь гнилозубую пасть цыркнул плевком на грязный пол. – Да рази без хабара[60] игра в интерес?

Гости переглянулись, шустро скинули одёжки, и пошла писать губерния. Зихорник ловко завлёк игроков лживыми затравками, зажёг ретивое, и очень скоро господа проигрались вдрызг. А Васька не унимался: «Не проиграв, не выиграешь!» И всё подначивал: «Карта – не лошадь, к утру повезёт!» Опамятовались только тогда, когда денёк к закату начал клониться и денег осталось на понюшку табаку и маленький возок сена. И тут Татищева словно озарило: «У Бирошки есть две ахиллесовы пяты: породистые скакуны да карты. Курляндец зело азартен. Душу на кон поставит за ломбером. Вот здесь-то и надо ловить удачу за хвост». Смекнул советник свой шанс и предложил шулеру сделку:

– Шабаш! Выучишь меня искусно шельмовать в карты, а я спущу тебе все вины и даже деньгу проигрышную оставлю. С утра и начнём. А будешь от сего дела предерзко отлынивать или вздумаешь утечь куда, в сыск подам, – закончил, сбираясь, Татищев и пригрозил тростью: – А языком об сём колоколить будешь, враз укорочу! Потайное словцо крепко держи за щекой, коли тебе смерть не копейка. – И уже на пороге подтвердил ещё раз: – Сослужишь мне службу усердно, глядишь, и отпущу душу на покаяние.

Шулер согласно кивал и кланялся, кивал и кланялся. Ещё бы! Такая везуха!

– Невдомёк мне, зачем тебе мошенство это надобно, Никитич? Дай хоть намётку, – любопытничал Егор Михайлович по обратной дороге на Сенную площадь. Но Татищев помалкивал и загадочно ухмылялся. Горный инженер не унимался: – А ежели и в самом деле, где языком станет брякать? Разве есть на татя надёжа?

Татищев пожал плечами и стукнул тростью оземь:

– Тогда аминь всему делу! Даст бог не успеет, я уж об том озабочусь.

Сенца оголодавшим коняшкам они всё-таки успели прикупить и, довольные, поехали домой. С тех пор советник и зачастил к Волчьей балке на выучку к плуту так же усердно, как и на государеву службу.

Однажды, когда Татищев поутру поехал к зихорнику и без стука распахнул дверь, то застал его на горячем блудном деле с толстомясой полюбовницей Марфой Худодырой. Васька второпях соскочил с лавки, а бабёнка без смущения оправила подол и накинула сорочку на сдобные в багровых рубцах плечи, игриво вильнула пышными бёдрами и озорно подмигнула неурочному гостю.

Татищев, отворотясь и загораживаясь поднятым воротником, брезгливо сквозь зубы процедил:

– Почто не запираешься, коли с бабой валандаешься?

– Мы, чай, люди живые, а к пустой избе ни замка, ни крючка не надоть, – огрызнулся Васька.

– Гони срамницу вон. Вижу, твоя курва не раз бита кнутом за блудное дело?

Зихорник скабрезно выскалился:

– Не та курва, что кнутом бита, а та, что короной прикрыта. – И ласково стал выпроваживать сожительницу: – Ты покудова иди, Марфа, да приходи снова ввечеру, – понизил голос до жаркого шёпота. – Я щас у барина полушки стрясу и те на харчишки отсыплю. Да на продажу с «чёрной работы»[61] камзол зелёный гарнитуровый заберёшь.

Никитич язык прикусил и молчком посторонился, пропуская мимо себя разбитную бабёнку, припомнив, что и сам не свят: по телесной надобности часто хаживал к немке Дрезденше в увеселительное заведение, что на Вознесенской.

– Ну что? – толкнул тростью шмотки со стола тайный советник. – По уговору учиняй, Васька, экзаменацию. Время поджимает.

Раскинули картишки. Начал Татищев уменье своё показывать. Жужла только головой качает, ворчит, поучая:

– Зихорник из тя никудышный, не способный ты. Учил я тя усердно, а толку мало. Не руки, а крюки. «Баламутишь»[62] ты не искусно, «засылаешь пакет»[63] худо. Одно тебе сносно удаётся – «вздержка»[64]. Быть те дергачом[65]. Да подшей подкладных карманов в обшлага и в изнанку сюртука и тягай оттудова нужные ахтари. – Увидев, как советник кладёт не ту карту, панибратски постучал костяшками по столу, а потом по лбу: – Вот ты умный, дядя, а дурак! Крепко держи в памяти свои и чужие карты, чтоб два одинаковых козыря враз не выложить. С нашим же братом даже и не вздумай тягаться, махом бубенцами прозвенишь[66], а вот среди господ фофана надуешь[67]. – Жужла в сердцах бросил карты и резко встал с лавки: – С тем мы и расстанемся, господин хороший. Чего зазря время трусить? С пустым шишом жить нагишом…

Сказал, как в узел завязал. А как сделал вывод – указал на выход.

В тот же день в тайную канцелярию розыскных дел подкинули подмётное письмо. Анонимщик постарался на славу, подробно и красочно описывая неслыханные деяния петербургского мошенника.

«В начале, аки Всемогущему богу, так и Вашему Императорскому Величеству, я отважу себя донесть, что зихорник Васька Жужла, забыв страх божий, впал в немалое погрешение. Будучи в Петербурге и протчих городах, в многих прошедших годех, мошенствовал денно и ночно в церквах и разных местах. У господ, приказных людей, купцов и всякого звания людей из карманов деньги, платки всякие, кошельки, часы, ножи и протчее вынимывал. А пустые кошели, кои были покрадены с деньгами, бросал по дороге, дабы не было на него по тому кошелю прилики[68].

А ещё на тя, Всемилостивая государыня, непригожие предерзостные враки пущал, что настоящий Ваш отец – немец-учитель, а Вы – не природна и незаконна государыня. И матерно лаялся: «Бабье ль дело великое государство содержать и корону иметь. Мол, владеет государством баба, а ничего в этом не смыслит». И окаянно сквернословил, что роды царские неистовые, а царица – блудница. Граф же Бирон в милости у государыни, потому что в грехе блудном с ней телесно живёт. А на здоровье благородной персоны Бирона учал он мыслить злое дело – навести порчу на нево вредительными словами. И ещё третьего дня жабу в ступе крошил и шептал при этом страшенное: чтобы блудный уд знатной персоны бородавками покрылся да струпьями отвратительными каждый раз, как токо Бирон изволит приблизиться к Вам. А тем самым и Вас испортить и нанести осквернение души Вашего Величества. «Даст бог, – глаголил он, – долго царица жить не будет. За таку государыню я не молюся и смерти ея желаю». А скрывается злодей Васька Жужла в окраинном, на особицу, дому у Волчьей балки.

С тем кланяюсь. Ваш добропорядочный нижайший раб».

В глухую полночь к Волчьей балке подкатили на извозчике гарнизонный офицер из тайной канцелярии и три солдата. Взяли Ваську Жужлу тихо, быстро, без помех, сразу же заковали в ручные и ножные железа и повезли в крытом возке на Заячий остров в Петропавловскую крепость – в самую страшную тюрьму в Алексеевском равелине[69]. Там сдали под расписку чиновнику тайной канцелярии, а потом зашвырнули молодца в вонькое сырое узилище, в «колодничью палату»[70], где заплечных дел мастер и учинил ему взыск[71] со всем пристрастием.

Сначала палач вздёрнул зихорника на дыбу, а потом между резвых ноженек продел и привязал бревно. Крякнул, вспрыгнул на то брёвнышко и давай с уханьем плясать да прыгать на нём. Заблажил Васька диким голосом, когда выскочили его руки из суставов и затрещали жилы ног. Тут припарили его горящим веником да обласкали кнутом. Обмяк ухарь, сдался и признал за собой все преступные деяния: и кражи, и слова непотребные о Бироне и Анне Иоанновне, и колдовство злоумышленное. Догадался он, от кого письмецо подмётное прилетело, и горько покаялся: «Эх, язык болтливый, губитель мой! Надо было поперёд барина стукануть. Щас бы тот сам на дыбе болтался. Хотя…» Собрался Васька с последними силами и прохрипел:

– Слово и дело государево. Не вели казнить, вели молвить.

Учтивый генерал-аншеф Ушаков, наблюдавший процедуру дознания, нежно взглянул в помутневшие карие глаза, бережно убрал со лба мученика потные вьюшки, со вниманием приклонил к нему хрящеватое ухо:

– Отглаголь.

– Ездил ко мне барин знатный мошенству обучаца.

– Кто таков? Зачем сие ему надобно?

– Зачем, не ведаю. Именем не прозывался. Но в лицо его спознаю.

Поверил генерал, проснулся в нём азарт охотника, вынюхивающего следы заговорщиков. Целыми днями возили зихорника по присутственным местам, но никого не признал Васька. Через неделю это катание его превосходительству изрядно прискучило и, возвращаясь в крепость, он, тем не менее, ласково проворковал тюремному сидельцу:

– Ты, любезный мой, поди-ка «слово государево» взболтнул, чтобы времечко потянуть да казни неминучей избегнуть? – И тут же посуровел: – Тако же за бездельный сей извет[72] и за то, что желал тем воровским умыслом привесть постороннего к смертной казни, ждёт тебя «награда». – И, передавая арестанта на руки палачу, снова эдак благодушно повелел: – Никитушка, залей-ка полное хлебало воды сему суетливому клиенту да медленно покопти на пытошном огне до полного его изумления.

Кивнул с одобрением и сделал на бумаге помету: «Письмо подлинное, к рассмотрению надлежит, сие письмо указано беречь». А наутро поехал с ним на доклад к царице. Анна Иоанновна, прочтя его, несказанно взъярилась, ногами бешено затопала, а затем своеручно начертала на документе: «Для пресечения непотребных и невоздержанных слов и поступков приказываю злодею вырвать ноздри, урезать и прожечь калёным железом язык, высечь батожьём беспощадно и сослать в Сибирь на каторжные работы навечно. Его превосходительству Андрею Ивановичу Ушакову за сим самолично проследить».

Так, по счастливой случайности, карающая рука «государева ока» миновала тайного советника Татищева. Ибо вместе с Арцыбашевым был он в это время в отлучке, ездил в Москву по другим неотложным делам, кои заботили обоих друзей. Как говорится, божья десница увела из столицы…

На неделе Татищев попросил у Арцыбашева чудские серьги.

– Зачем? – изумился заводской управитель пристальному интересу Никитича к пустой бабьей украсе.

– Есть у меня задумка, и я её думаю. А вещицу сию на время одолжи, я с неё сколок[73] мастеру закажу, да каменьев драгоценных поболе велю прилепить, – загадочно ответствовал он и в тот же день увёз серьги.

Наконец, в воскресенье, в «День придворных», тайный советник Татищев засобирался на ассамблею в царский дворец. С утра к нему пришёл золотых дел мастер, вернул серебряные серьги и предъявил выполненный заказ. Василий Никитич изумлённо охнул. Золотые, в затейливой вязи хонгорских узоров, серьги, изобильно украшенные алмазами и изумрудными самоцветами, были воистину великолепны. Рядом с ними серебряные чудские украшения выглядели блёкло и как-то убогонько. Никитич, не торгуясь, расплатился с мастером, сердечно похвалил искусную работу:

– Прелюбопытная вещица получилась! Впору только знатным особам нашивать, – и поболтал серьгой перед носом Егора Михалыча: – Вот на энту-то блестяшку и будем выманивать на свет божий «златорогое чудище» из чиновьего лабиринта. Кумекаешь?

Егор Михайлович, довольный тем, что не зря понадеялся на изворотливость ясного ума государева мужа, одобрительно закивал и с удивлением стал наблюдать дальнейшие действия хозяина дома. А тот, ничего не объясняя, направился в свои покои, по пути стребовав с денщика ножницы, нитки, иглу, отрез тёмной прочной ткани. Потом вытащил из шкафа суконный парадный кафтан и захлопнул перед носом обоих дверь опочивальни. Напрасно Афанасий бился в дверь, предлагая свою помощь. Ответа не было, и он разводил руками, злился, бурча под нос:

– Ишь, баламут, щас ведь искулёмит дорого платье, а потом расходуйся на новый наряд.

А Татищев, своеручно пришив потайные карманы в борт и обшлага коричневого кафтана, аккуратно разложил в них по ранжиру карточные масти. Надел кафтан и попробовал каждую из карт незаметно, кончиками пальцев, вынуть на ощупь из потаёнки. Получилось. Довольный собой, повертелся у зеркала, поднял назидательно палец и сказал своему отражению: «Не доверяй серьёзного дела другому, ежели хочешь, чтобы оно хорошо шло». Напялил на лысеющую голову пудреный парик, гордо поднял подбородок, рывком распахнул дверь и явился Афанасию и заинтересованному Арцыбашеву при полном парадном блеске серебряного шитья, шпаги на поясной портупее и медных пряжек на кожаных башмаках. Горный инженер изобразил благоговейный поклон, а денщик увидел лишь новый повод для ворчания:

– Опять выфорсился!

Но советник воинственно покрутил перед дряблым носом денщика жилистым кулачишком:

– Никшни! Мне сегодня с его светлостью баталию вести нешуточную. Не на живот, а на смерть! – И хитро улыбнулся Арцыбашеву: – Или пан, или пропал! – перекрестился на образа и браво помаршировал к порогу.

А на Невской площади огненный «театр» уже давно собрал кучу народа. Зеваки ахали и охали, когда в стылое ночное небо, рассыпая ослепительные искры, с треском взмётывались кипучие «колонны» разноцветных фейерверков. На площади от Невы до театра в сверкающем «венке» лучились затейливые голубые светильники-«цветы», окаймлённые светом изумрудных ламп-«листьев». Слепила глаза ошеломлённым ротозеям изображённая свечными лампадами из ярко рубинового стекла царская корона. Отблеск её колеблющихся свечей кровавил постамент с вызолоченным вензелем государыни. В середине площади гордо, в человеческий рост, высилась мраморная пирамида с серебряной табличкой и раболепной надписью: «Имя её вознесут народы». Украшалось это зрелище пятнадцатью тысячами свечных, масляных ламп и фонарей. Оттого рядом стоящая Академия наук тоже ярко высвечивала своё каменное достоинство. Гвардейцы оцепили пламенное пространство площади, не допуская докучливых зрителей до царской огненной забавы. Издали же любоваться не возбранялось никому.

Кибитка тайного советника одиноко подкатила к Зимнему дворцу. Опоздав к началу ассамблеи, Татищев, как мог торопливо, взбежал вверх по дворцовой лестнице, сдерживая болезненную одышку ещё неокрепшего тела. Государыня уже изволила принять немало чужестранных особ, знатное шляхетство, майоров, бригадиров, полковников, подполковников и штатских высоких классов в густо напудренных париках вместе с их жёнами и дщерями на выданье. Дамы в пышных муаровых и атласных платьях с глубоким декольте склонились в почтительном поклоне. Анна Иоанновна, шурша подолом платья из тугой лионской парчи, важно шествовала по залу рука об руку с Бироном. Не удостаивая никого личным вниманием, она небрежно совала в алчущие ладони золотые и серебряные жетоны, на одной стороне которого была отчеканена парсуна императрицы, а на другой памятная надпись: «Благодать от Вышнего». Императрица нежно держалась за мясистую ладонь куртизана, изредка бросая на него ревнивый взгляд, а любострастный фаворит снисходительно кивал красивой породистой головой и ей, и окружающим царедворцам.

«М-да, отожрался, бугаина, на русских хлебах. Ишь, от сыти бока заворотило. Небось утруждается, каналья, токмо в государевой постели», – неприязненно подумал о нём Татищев и тут же оскалился в подобострастной улыбке, когда державная пара прошуршала мимо. Вслед царице заискивающе семенил провидец-подъячий. Он тащил за поводок упирающуюся обезьяну, брякал в жестяной колоколец и чревовещал:

– Дон! Дон! Ниже кланяйтесь! Идёт «грозный царь Иван Васильевич»! По супротивной голове палач скучает.

За ним, дурацки кривляясь, кувыркался и всё хлопал растопыренными крыльями-руками «Квасник» Михайло Голицын:

– Курочка-тараторочка по двору ходит, цыпляток выводит, хохолок раздувает, бояр привечает. Баре, баре, по грошу пара, поперешнику – кара. Петух курочку клюёт да под крылышко ведёт. Анна-банна, нога деревянна, шейка-копейка, голова алтын.

Гости при виде клоунской свиты склабились ухмылками от нарочного веселья, шушукались после и, наконец, были званы на торжественный обед. Татищев откровенно давился белужиной, ибо аппетит ему портил безмятежный вид Андрея Ивановича Ушакова, которого он узрел как раз напротив себя. Его превосходительство услаждал своё чрево, смакуя анчоусы итальянские и устрицы флембургские. А у Татищева кусок поперёк горла встал: «Это надо же было именно сегодня подлюге приволочься на ассамблею!» И виделся ему в благожелательных очах генерал-аншефа зловещий отсвет пыточных углей.

А в это время в танцевальной зале грянули фанфары, возвещая о том, что начался бал. Гости неохотно оторвались от изысканных лакомств, лениво зашевелились, поднимаясь с кресел, и неспешно попозли следом за государыней. Татищев же выскочил из-за стола, как пробка из бутылки шампанского. Он вовсе не был охоч до танцевальных пируэтов, но поспешно юркнул в танцевальную залу, подальше от умильно-пытливых глаз Ушакова. Под расписными дворцовыми потолками одновременно чинился политес и церемонное выкаблучивание в минуэтах и полонезах. Послы иноземные жались в сторонке, ибо их по тёмной одежде принимали за лакеев. Не ведомо им было, что Анна Иоанновна на своих придворных строжайший запрет наложила, чтоб не являлись во дворец в одеждах цвета печали. А Бирон и вовсе видел в чёрном цвете устрашающий знак грядущей смерти.

Помазанница на балу откровенно скучала. Да и понятно. Гренадёрский рост не позволял ей ветрено скакать в танцах, а тучная фигура быстро и сильно упревала от безостановочного верчения. И она по-хозяйски ходила взад и вперёд по длинному залу в сопровождении всё тех же убогих и уродцев.

Фаворит же удалился в соседнюю залу и уселся за карточный стол, ибо не мог иначе проводить время, как играя в карты, притом на большие куши. С ним укромно уединились барон фон Шомберг и уральский старец-заводчик Акинфий Демидов. К общему неудовольствию тёплой компании к ней без приглашения подсел и тайный советник Татищев. Рядом деликатно отирался слухач Ушаков. Сам он играть не брался, считая карты бесовскими листами, но наблюдал за картёжниками с азартом. К тому же мотал на ус все разговоры и случайные реплики.

Раскинули карты в «Ломбер». Бирон вытащил свою колоду. Василь Никитич, настороженно глянув в сторону генерал-аншефа, тоже выметнул свои карты. Игра началась. Банковал дворцовый любимец. Никто не смел возражать, ибо сановитый куртизан проигрывать не любил. Бирон метнул карты понтёрам и, как бы между прочим, обронил:

– А что ты, Фасиль Никитич, недафно без федома директора Берг-коллегии к государыне с каким-то Указом пристафал? – и враждебно набычился на назойливого прожектёра, поимевшего наглость выходить на императрицу без его посредничества.

Шомберг тут же заёрзал на стуле, строго насупился и выпятил бутончик розовых губ, выговаривая Татищеву:

– О, да! Что за манир, господин софетник, скакайт поверх голоф?

– Об чём хлопотал? – в свою очередь насторожился Демидов, всегда подозревавший Татищева в злом умысле против своей персоны.

– Да один Указик просил подписать об учреждении заводика в Сибири, – отмахнулся Татищев.

– Шелезных зафодов и так достаточно. Зафодить, так серебряные, – недовольно бросил Бирон.

– Государству ноне, как никогда боле, надобны пушки и ядра, чтоб оборону от турка держать, – горячо возразил Татищев, сбрасывая десятки. – С Вас прикуп, светлейший герцог, – польстил он Бирону, который совсем недавно грозой выбил из спесивых курляндских дворян сей лестный титул.

– А зело ли богат рудник? – присватался Демидов.

– Так, средней руки рудничок, – уклончиво ответил советник, дабы не привлекать внимания к Ирбинской руде.

– А стоит ли тогда тратиться на зафод, если на рутнике недостаточно руты? – поддакнул Бирону угодливый Берг-Директор и шустро перетасовал колоду.

– Барыш с накладом в одном кармане. Не потратишься, не окупится. Отечеству тако же нужны металлы и для внутренних надобностей, аки и для продажи за рубежи, – гнул своё Татищев и укорил вроде бы невзначай: – Уж тебе, барон, хорошо должно быть ведомо, сколь прибыльно торговать железом. – И ещё громче спросил язвительно: – А кто из-под носа у Шифнера и Вольфа перехватил контракт? Купцы платили за сибирское железо полновесно, по шестьдесят копеек за пудик, а ты по пятьдесят восемь. А за сколь продаёшь за рубежи? Поди-ка, много недоплаченных копеек засунул в свой карман? – И он, шутя, сбоку, хлопнул по карману немецкого кафтана: – Не крохоборничай, господин Шомберг, а выкладывай русский рупь на кон.

– Пфуй! Пфуй! Плёхой привычка заглядывайт в чужой карман, считайт чужой теньга, – расфыркался раздражённый Шомберг, покосился на Ушакова, вьюном крутанулся на стуле и выпорхнул из-за стола амурничать с фрейлиной Щербатовой.

«Вот и выметнулась «шестёрка» из колоды, – ухмыльнуся тайный советник, – теперь надобно скинуть «уральского короля». Пошла игра…

– Мой туз и четфёрка! – обрадовался сиятельный куртизан, жадно загребая выигрыш и обеспечивая себе на время доброе расположение духа.

– Дык что? Подписала государыня Указ о строительстве? – затаив дыхание, как можно равнодушнее осведомился у Татищева скаредный Демидов. Ну не выгоден ему даже захудалый казённый заводишко под боком.

– В том и бяда, что нет, – сокрушённо признался тот. – А ежели вдруг подпишет, где набрать рударей? Их у нас великая скуда. Одно остаётся: к заводам приписать ближайшие слободы и ослобонить крестьянина от платежа подушного. Пущай эти двенадцать гривен[74] вырабливают на заводской работе. А всё, что свыше подати, то выдавать на руки. Да сверх положенного крестьян не неволить, ибо работнички сии временны. А нужда в рударях зело велика.

Тут Бирон поднатужился и великоумно изрёк:

– Не фыгоднее ли перейти к фольному найму?

– А я вот всю работу произвожу токмо вольным наёмом и не знаю нужды в работной силе, – похвалился Акинфий Демидов.

– В Зауралье это не можно, – горячо возразил Татищев. – Сибирский мужик эт вам не московит-лапотник. Живёт вольготно. Лаптей сроду не нашивал. И земелька сибирячку никем не меряна. Знай себе паши, покудова пуп от жадобы не затрещит. Хлебная скудность ему не ведома. Тайга же зверьём изобильна, в реке рыбы вдосталь. Сибиряк сыт, пьян и нос в табаке. Помещика над ним нет. Так что на казённые заводы в кабалу его и калачом не заманишь.

– Матушка-государыня милостью своею великой повелела люд токма вольным наймом в заводы брать, – громко, дабы слышало ухо Ушакова, прошепелявил уральский старец. – А ты, Василь Никитич, всё на свою афёру[75] делаешь. Ослушничаешь и всех колодников отправляешь на каторгу в казённы заводы, – не без умысла подгадил Татищеву старый заводчик.

– А пущай воры-разбойнички не задарма по узилищам хлеб жуют, а пользу Отечеству приносят, – желчно отрезал советник, ибо к ссыльным ворам не испытывал никакого милосердия. И хитро прищурился на старца: – Однако же не я один царскому Указу ослушник. А не у тебя ли, Акинфий, сто пятьдесят беглых рекрутов на заводе изыскали? А как же Указ? Ты, поди-ка, от избытка работной силы, топишь рударей, как слепых кутят? – съязвил Татищев, намекая на демидовскую незаконную чеканку монет из алтайского серебра. – Наедут досмотрщики, ты воды из озерца в мастерские напущаешь, и аминь беглому люду. А как уедет ревизия, воду откачаешь, мертвяков вынешь, заупокойную поп отпоёт, и делу амба. А ты свечу потолше поставишь, те поп грех смертный и отпустит. И внове ворота настежь для утеклецов.

– Всё мерзопакостная лжа и поклёп облыжный, – подскочил, как ужаленный, Акинфий и тревожно оглянулся на начальника тайной розыскной канцелярии. Но тот уже давно гулял среди придворных, чутко насторожив к светской беседе волосатые уши. Не сболтнёт ли кто хулительное словцо?

– С изветами ты боле моего наторел, Акинфий, – продолжал издеваться Никитич. И ещё громче, на всю залу припомнил: – Ведь ты ещё с шести тыщ штрафа, что на тебя Великим Пётром был наложен за оболгание меня, двести рублёв мне так и не додал. Али запамятовал по старческой немощи?

Демидов отшвырнул от себя карты:

– Мне твою калмыцкую рожу и без тово видеть было невмочь. А тепереча и за одним столом сидеть мерзит. Тьфу ты! – злобно сплюнул и потащился в танцевальную залу заигрывать с фрейлинами.

Бирон сухо приказал советнику:

– Не суй нос, Фасиль Никитич, в дела Демидофские.

Татищев спокойно проглотил совет, радуясь, что наконец-то остался с Бирошкой с глазу на глаз. Теперь его выход. Рыцарь случайного ломбера ни за что не упустит момент удачи. Он должен выиграть дуэль, чёрт возьми! В голове сразу промелькнуло Васькино завлекательное присловье: «Да рази без хабара игра в интерес?» И он вкрадчивым голосом змея-искусителя предложил:

– Ваш-ш-ш сиятельство, а не сыграть ли нам в ломбер на барышный интерес?

– Ф чём заключается парышный интерес? – пренебрежительно поднял брови иноземец и надменно оттопырил нижнюю губу.

Татищев выложил на стол из комзольного кармана заказные серьги, а рядом припасённый Указ.

– Серьги сии против Указа об учреждении Ирбинского завода. Я проиграю – отдаю чудскую диковину. А коли ты проиграешь – подмахнёшь у государыни сей документ. Только, чур! Карты на сей раз я мечу!

Тут к столу приблизилась Анна Иоанновна и остановилась в изумлении, завидев затейливую драгоценность. Огромные изумрудные каменья маняще сияли загадочным мягким светом. Россыпь мелких алмазов в золотой оправе незнакомого узорочья искрила и переливалась в свете лампад на лаковой поверхности игрального стола. Падкое на драгоценные украшения сорочье око царицы загорелось алчным блеском. Она нетерпеливо постучала воздушным веером по пухлой ладони и метнула на Бирона острый взгляд, намертво впитавший алмазный отсвет.

Царедворец глянул на неё и согласно кивнул. И царица сразу повеселела, распушила веер, гордо вскинула тройной подбородок и поплыла далее, даруя свою державную улыбку прочим подданным.

А в это время тайный советник, ловко растасовав карты в угодном ему порядке, украдкой передёрнул двойку на восьмёрку. Незаметно нащупал в потаённом кармашке недостающего туза. Но тот вдруг выскользнул из неловких пальцев под стол, упав недалеко от ног советника: «Эх, руки-крюки! Какая страшная оплошка-то вышла», – похолодел Татищев и попытался прикрыть подошвой злополучную карту. Мысли, как осиный рой, суматошно метались и жалили: «Нужен-нужен до зарезу этот козырь! Не токмо карьера, но и живот в сей момент болтается на тонюсенькой волосинке. Святые мученики! Сам Ушаков к столу подскочил! Сильна чуйка на палёное у начальника тайной канцелярии. Спаси, Господи!»

Никитич отвёл взгляд от Ушакова и вовсе помертвел, когда натолкнулся на злорадную ухмылочку подъячего вещуна. А вот и царица снова повернула свои пышные юбки к ломберному столику. Окаменел советник, аки степной хонгарайский идол. Всё произошло мгновенно. Тимофей Архипыч, хищно растопырив пальцы, кинулся к карте, чтоб явить на свет татищенское жульство. Раздался душераздирающий визг. Это шут, Михайло «Квасник», вороном налетел на подъячего, яростным хорьком вцепился ногтями в елейную харю провидца. Повалил на пол и давай грызть, лягать, за волосья драть и волтузить гунявого мужика. Придворная знать в момент окружила драчунов, усматривая в сём не предписанное протоколом развлечение, и раболепно подхихикивала императрице, что гулко, как в бочку, хохотала под опахалом. Ох, и любила она, когда её дураки и дурки собачатся и дерутся меж собой. То-то потеха!

Провидец еле отодрал от себя блаженного и, завывая и размазывая по рыхлым щекам кровавую юшку, что ручьём текла из расквашенного носа, подале отполз от взбесившегося шута. И про окаянную карту у каверзного пророка из памяти вышибло напрочь.

«Квасник» же закувыркался радостно и колобком покатился под игральный стол, бормоча себе под нос:

– Попалась мне бумажка-грамотка. В ей писано-переписано после Ивана Денисова. Не поп писал – Ермошка, коротенька ножка. «Коль языцем ты речист, мастер пытошный плечист. Коль Бирошке ты убытошен, ждёт тебя застенок пытошный. Там в застенке угли жгут и на дыбе кости гнут. Жарким веником всех парят, батогами спинки гладят. Супостату плеть да кнут, гостенёчка ждут-пождут»…

Он украдкой подобрал оброненный заветный козырь, быстро сунул карту в вяло опущенную ладонь советника и присел на корточки рядом с креслом Бирона. Растерявшийся Василий Никитич встретился с таким проникновенным взором шута, точно дурень только что в разум вошёл и подначивает «Ну же!». Татищев отдёрнул руку с картой, как из полымя вынул, и с размаху шлёпнул по столу козырем:

– Мой куш!

И торжествующе протянул Бирону Указ на подпись. Тот скривился, но не падать же курляндскому герцогу перед придворной чернью лицом в грязь? Карточный долг – долг рыцарской чести. Тут и царица не выдержала, подошла нетерпеливо ещё раз взглянуть на запавшие в душу чудские диковинки. Бирон хмуро подал ей бумагу:

– Анхен, шрайбен, битте!

Он и так не жаловал Татищева, а тут и вовсе люто возненавидел наглого русина. Царица хотела было выразить неудовольствие, но, заметив на лице фаворита гнев начинающейся грозы, торопливо, не утруждая себя чтением, подмахнула Указ. Помнила, под горячую руку сердешный галант мог и прибить. Татищев подобострастно прогнулся, преподнося императрице режущий игрой алмазов сибирский презент:

– Сия диковина из страны Хонгории, где Ваше Величество завод железоделательный желает учредить.

Анна Иоанновна выразила Татищеву удовольствие за дорогой подарок и тут же украсила жирные мочки ушей затейливыми серьгами.

– Благодарствую, князь! – тихо шепнул Василий Никитич, проходя мимо шута, и слегка поклонился ему. – От застенков петропавловских, шутя, оборонил меня.

– Спаси тя Бог! Отчего ж не помочь? – грустно улыбнулся «Квасник». – Али русское золото и в грязи не видать? От иноземцев же нам добра не ждать. – Смигнул невольную слезу и приметил, как с насторожёнными ушами к ним на мягких кошачьих лапках подкрадывается ласковый Ушаков. Заколотился шут нарочно в дурацком причете:

– Куда-ах, тах-тах! Ходит курочка в сапожках, выронила пёрышко, из пёрышка-то ядрышко; укатилось оно на Иваново село. На Ивановом селе-то собачка на лычке потявкивает, медведь на цепочке порывается, господин на печке обувается, госпожа за печкой оладьи печёт, сухари толчёт…

А вскоре Татищев провожал возок Арцыбашева в сибирские земли. У заставы напоследок крепко обнялись:

– Ну, не поминай лихом, Егор Михайлыч! Как мог, так я дело и справил. На тебя теперь вся надёжа. Бог даст, встренемся, наеду глянуть на вашу Хонгорию и завод Ирбинский.

– Милости просим, Василь Никитич.

И тут мимо них по заснеженной дороге, бряцая студёными цепями, поволокла ноги, закованная в ножные кандалы и «ручные железа» длинная вереница арестантов, нанизанных по десятку на «шнур»[76]. Ссыльных Ея Величества по этапу гнали в Сибирь на каторгу. Они понуро брели, лишь изредка поднимая бледные лица с клеймёными лбами и рваными ноздрями, и протягивали ладони за жалкой милостыней. Вдруг один из них споткнулся на месте, остолбенел на минуту, а затем рванулся из связки арестантов. Кандальник взбешённо мычал, гукал и яростно тыкал пальцем в сторону Татищева. Он широко разевал рот, болтал в нём обрубком языка, булькал, силясь выдавить: «Ы-ы-а-а!»

Татищев признал в каторжанине Ваську Жужлу и равнодушно отвернулся. Конвоир же огрел буйного зихорника прикладом и выровнял строй. Арцыбашев с сожалением посмотрел ему вслед, а потом нахмурился, махнул рукой, закутался в медвежью доху и завалился в крытый возок. Там угрелся под плотной рогожей и тронулся в дальний путь на Ирбинский рудник. Так и добирались они в горнорудную Сибирь одной дорогой. Встретились ли они на Ирбинском руднике? О том история умалчивает, ибо судьба каторжанина Васьки Жужлы столь малозначительна, что в дальнейшем не оставила никаких следов на её скрижалях.

Об остальных героях сего повествования равнодушное перо истории черкнуло несколько строк.

Татищева вскоре вызвала к себе императрица и велела с поспешанием отправляться в Оренбургскую экспедицию усмирять киргизских мятежников. И он понял, что Бирон его убирает с пути, ибо тайный советник всё же умудрился отстранить от должности члена Берг-Директориума барона Шомберга за взятничество и другие злоупотребления. Но пока Василий Никитич уговаривал хана Абдул Хаира снова присягнуть российской императрице, златорогий Минотавр уже через подставного заводчика Осокина овладел железорудной горой Благодатной, когда-то открытой Татищевым. Карьера Татищеву так и не удалась, семейной жизни, как таковой, тоже не было, друзей осталось мало, а врагов он нажил – пруд пруди. Умер Василий Никитич 15 июня 1750 года в деревне Болдино. Накануне смерти он получил известие о своём награждении государыней Елизаветой орденом Святого Александра Невского. Татищев письмом поблагодарил императрицу… и возвратил орден, как уже ненужный ему. Вслед за господином убрался на тот свет и верный раб, денщик Афанасий.

Анна Иоанновна же скончалась тогда, когда ей и предвещалось в пророческом сне. Случилось это совершенно неожиданно. С утра весёлая и бодрая, за обедом Анна Иоанновна вдруг потеряла сознание. Придя в себя, она сразу заговорила о престолонаследии. Царица понимала, что жить ей оставалось недолго. Преемником, по желанию императрицы, становился полугодовалый сын её племянницы Анны Леопольдовны. И 17 октября 1740 года императрицы не стало.

Бирон недолго горевал о смерти любовницы. Озлобленный, подозрительный и хитрый, регент правил жестоко и самоуверенно. Однако властвовать ему суждено было менее месяца. Он был обвинён в захвате регентства и небрежении здоровьем покойной государыни. 18 апреля 1741 года был обнародован манифест «О винах бывшего герцога Курляндского». Как говорили его недоброжелатели, «ему обломали золотые рога и сделали бодливого быка комолым». При аресте Бирон отчаянно сопротивлялся. Служивые осерчали и «успокоили» бывшего фаворита крепкими тумаками. Допрашивал его с чрезвычайным пристрастием всё тот же любезный Андрей Иванович Ушаков. Эрнест фон Бирон был приговорён к смертной казни, но помилован и отправлен под строгим надзором на высылку в Шлиссельбург.

Арцыбашев Егор Михайлович, горный инженер, выпускник Славяно-латинской академии, ещё долго и успешно управлял Луказским медным и Ирбинским железоделательным заводами. А с 1774 года казённый Ирбинский завод попал в частное владение авантюристам, много лет переходил из одних жадных рук в другие, пока не заполыхал всеобщим возмущением и отчаянным бунтарским пожаром.

Но это уже другая история…

В народе говорят: тошно жить без милого, а с немилым и того тошнее. А замужество поневоле – судьба бабе невесёлая, слёзами горькими политая. От такой жизни баба рано вычахнется, обморщинится, сникнет и, как первоцвет, быстро свянет.

Вот такое бабье «счастье» и выпало на долю одной девице из Каменского. Переселенцы назвали так засёлок оттого, что выстроена была деревенька на неудобье. На каменистой горе около речушки Каменки. Это место нахвалили несведущим новосёлам хитромудрые старожилы. Опасаться стал коренной сибиряк новожилов: «Понаберётся рассейского народишка много, всю землю меж собой поразделят – и кончено дело. Сиди, чалдон, свисти в пустой кулак». Но, тем не менее, хоть и с трудом, но переселенцы распахали плугами и засеяли каменистую новь. Урожай вышел хороший, по десять пудов с шести десятин на семью. Вскоре новосёлы совсем вошли в колею. Укоренились. В каждом дворе от двух до шести лошадей завели, по две-три дойные рогатки мычат, с десяток овец блеют.

И разрослась деревенька в большое (около двухсот дворов) село. С белокаменным храмом на берегу бурливого Енисея. Богатое. С двумя плотинами, мельницами и шестью хлебными магазинами. На одной из плотин, на крутых взгорьях у устья Каменки, расположился деревянный винокуренный завод.

Насельниками села в те поры, в 1823 году, были в основном старожилы – чалдоны, окоренившиеся оренбургские малороссы да восемьсот арестантов, отбывающих каторжный срок на казённой виннице. Одними из первых насельников по ревизским сказкам значилось семейство Бахиревых. Парни в семействе были дюжими, высокими, нравом неуступчивыми. Не прочь в жарком споре ввернуть резкое, крепкое словцо. Старожилы, разрешая приёмный договор, даже уступили новосёлам порядочные льготы: освободили семью на три года от дорожной и местной подводной повинности и городьбы поскотины.

А девки переселенцев Бахиревых тоже слыли горячим, своенравным характером. Гордячка так ошпарит гневным взглядом беспардонного ухажёра, что нахал навек заречётся при ней охальничать. Знали себе цену девицы, не роняли перед парнями достоинство своё. Зато и слава об них по деревне добрая шла. Мол, брать невест из рода Бахиревых и в старожильческие семьи не зазорно. И рукодельницы славные, и честь девичью блюдут, и лицом миловидные.

Но всех краше была Аграфёна. Она только в возраст вошла, так сразу и заневестилась. Как-то враз расцвела. Среди сестёр и подружек вспыхнула сибирским пламенным жарком, что потаённо вырос на таёжной чистинке и вдруг дерзко раскрылся среди скромного тысячелистника и мелкой сиреневой ромашки. Что ни говори, а девица выгулялась ладненькая. На щеках – горицвет смуглого румянца. Чёрный волос распушился и неукротимо раскудрявился, так что еле в косники вплетается. В раскосых смородишных глазах – диковатая чертовщинка. В селе Аграфёна – первая нарядница. Лучше всех умела убор к лицу срукодельничать. На головке кружевная фаншойка-самовязка, на груди и плечах оранжево полыхала под солнцем атласная кофта в тонкую талию, на ходу шуршала зелёная юбка. На голенастой ноге выходной обуток – базарные ботинки с высокой шнуровкой и кокетливым каблучком с медными подковками. Как пойдёт в гулёвый день на сходбище, так все парни на неё одну зарились:

– Ну, выряжоха девка! Царевной вычембарилась, глаз не оторвать!

Не успела Аграфёна вдоволь покрасоваться на гулеванье, и ещё ни один завлекатель ей на сердце не пал, а скупой батька заторопился вывести лишний рот из-за родительского стола. Надумал выгодно спровадить её в деревню Луказскую.

Мать Аграфёны взвыла:

– Пожалей, отец, дочерёнку отдавать в таку захудалу деревню. Всего десяток-другой дворов. Скушно ей там будет.

– Там тож люди, а не звери живут, – сердито ответил Аграфёнин отец и нахмурился.

– А живёт-то там одна сплошная каторжня с бывшего Луказского медного заводу. Вечерами, поди-ка, бойся на улицу выйти.

– Эка невидаль, – не уступал хозяин, – этого добра и у нас хватает. Ишо никто живьём девок не ел. Бабе, тем боле, неча вечерами по улицам шлындать. Есть там и достопочтенные старожильческие семейства. Будет держаться их, так не заскучат.

Пробуравил взглядом супругу и помягчевшим голосом добавил:

– Не реви, грю, матерёшка. Отдаю-то же я её не на съеденье варначью, а в досточтимую старожильческую семью.

– Кто таков? – промокнула фартучным подолом глаза мать.

– Константин Шапошников. Мужик вдовый, но хозяин крепкий. Будет как сыр в масле кататься.

Та охнула и руками всплеснула:

– Видано ль дело, таку справну девку отдавать за вдовца? Ты чё, отец, рехнулся?

Хозяин вспыхнул, гвозданул кулаком по столешнице и рявкнул:

– Не бабьева ума энто дело, дур-ра! Голянкой её Константин берёт. Девок у нас избыток, на всех приданого не напасёсся. В хозяйстве из-за того убыток.

Аграфёна как узнала о сватанье, так взъерошилась, вскинулась, как кошка на дыбошки:

– Не пойду за нелюбого.

Но суровый родитель вожжи принёс из завозни[77], пригрозил ими:

– Не выкамуривайся, дочерь. Из моей воли родительской выпрягаться даже и не вздумай, не дозволю. Шкуру вожжами спущу! И зятьку наперёд накажу, штобы тя с твоим артатчливым норовом сразу же в когти брал.

Матушка же видит: «Шибко покорыстился муж. Упёрся, как бык рогами в землю. Ни в какую теперь не сдвинешь с места».

Утешает себя и Аграфёну:

– Дочерёнка моя любая, не супротивничай отцу. Смирись. Такова долюшка бабья. Наша воля лишь во щах. Сначала родитель нам хозяин, а потом – муж. Меня тож силком выдали. И ничево, притерпелась, слава богу. Ты лаской мужика бери, а коль буянить возьмётся, былинкой прогнись, авось буря над головой и пронесётся. А то, што мужик на возрасте, так, может, ишо и к лучшему, с понятьем будет, зазря бабу забижать не станет.

Смирилась Аграфёна. Послушалась мать.

Новожён после брачин привёз молодую в свежерубленую связь[78] с вычурами резными на заоконье в услуженье к вздорной свекрови. И началось – не так невестка села, не так встала, не по обычаю взглянула. По одной половице, сношенька, ходи, а на другую и не взглядывай. Вместо базарных ботиночек – на тебе старые черки[79] за скотиной ходить, а выходцы – в сундук. Вместо наряда – из крашеной домотканины рубаха и сарафан, чтоб неповадно было на девичьи посиделки мужней бабе бегать. Старая выжмочка день и ночь поедом ест, без уёму зудит, без причины к молодухе придирается. Всю душу Аграфёне на свой жилистый кулак вымотала. Но терпит она, помнит, маменька-то наказывала, мол, девичье смиренье дороже ожерелья, а покорливость да почтительность любое сердце растопят. Ласковое же дитятко двух маток сосёт.

И муженёк, нелюдимый буча, молоденькой жёнке не заступник. Так недобро с маменькиных жалоб на супругу взглянул из-под косматых бровей, что у бедной ноги с перепугу подогнулись. Ни взора приветного, ни слова ласкового от Константина не добьёшься. Наготовила молодица разные вкусности, подала и встала рядом. Смотрела, угодила ли богоданному муженьку? Похвального слова ждала. А тот в одну миску свалил щи, кашу и пироги, ложкой всё размял, мол, в брюхе всё одно перемешается, разодрал на стороны сивые усищи и бороду, высвободил рот и всё это месиво молчком в хлебальницу и покидал. Аграфёна и глаза в сторону отвела, такая отвратная застолица с души воротила.

А ноченька – тайное укрытие влюблённых женатин… Тёмное времечко, когда желанные слова, днём при сторонних притаённые, в темноте жаркими устами в милое ушко шепчутся и щедрой лаской нечаянные обиды обоюдно лечатся… Молодице оно отрады ни душе, ни телу не приносило. Грубо навалится, под себя подомнёт, посопит и сыто отвалится. Отвернётся и захрапит. Ни словечка, ни полсловечка. Бабёнке от таких ночей волчицей выть хочется! А от такой безотрадной жизни хоть глаза завяжи и в омут беги!

Не вытерпела…

В чём была ночью – полураздетой, босой – в родную деревню Каменскую назад убежала, в ноги к отцу с плачем кинулась:

– Пожалкуй, батюшка, лучше мне бабий век вербой прожить[80], чем с нелюбым миловаться!

Батька прощупал её хмурым взглядом:

– Чё удумала-то? Семейство Бахиревых позорить? Ты ж брюхатая уже!

Помрачнел и с упрёками накинулся на дочь:

– Визгуна свово нам тоже, как хомут, на шею хочешь повесить?

Кинулась мать Аграфёны ему наперерез, собой дочь загородила. Плюнул отец в сердцах и громко хлопнул входной дверью. Пошёл искать оказию, чтоб со случайным поверенным весточку зятю отослать.

На следующий день на двуколке[81] приехал за ней обозлённый Константин. Закрутил в руках кнут, набычился исподлобья на тестя, когда тот попенял зятю, что его дочерь в новой семье в чёрном теле держат, а потом сгрёб жёнку за космы и выволок из избы. Упираясь, Аграфёна дёрнулась было назад под заступу отцовскую, но тот только руками развёл, мол, не моя теперь воля над тобой. И отвернулся. Привязал мужик бабёнку косами за гуж к лошадиному хомуту. Погнал лошадь, а сам кнутом то лошадь, то Аграфёну охаживал:

– Што, не в губу те мужня ласка? А коль не по ндраву, получай взбучку, пристяжная жёнка.

Так до самого Луказского измученную бабу без остановки доволок. От натуги Аграфёна начала дитёночка скидывать. Видят свекровь и муж: «Запомирала баба. Куды деваться?»

Велел Константин матери за подмогой к бабке-знахарке Федотье бежать.

Боялись эту бабку односельчане. Мол, волхидка и оборотка она. Ночью то свиньёй под ноги винопивцам кидалась, то мерещилось суеверцам, что она огненным колесом по тёмным улицам каталась. И глаз у неё урочливый, сглаз наводит. Осерчает на кого, то у того либо скотина заболеет, либо у курей в клюве типун вскочит. Но к ней за травками на поклон шли, ежели ознобится и закахыкает кто или огневица трясти зачнёт. А ежели вдруг робёнчишко раньше времени народится, так она и выпарка умела выходить. Коли младенчик вертучим в зыбке становился, по ночам начинал уросить или его родимчик[82] бить зачнёт, то это тож к ней, к ведунье Федотье. Помнёт ведьмачка дитятко, помнёт, заговоры целительные прошепчет, травками лечебными попоит, глядишь, и оздоровит ребятёнтишко. Умела она и крестьянок от тайных бабьих хвороб избавлять. А вот наблудённых дитёнков из чрева материнского вываживать наотрез отказывалась. Грехом неотмолимым считала.

Скрепя сердце на поклон к волхидке пошла свекровь:

– Выручай, Федотья Макаровна, не побрезгуй гостинчиком. Вот тебе отрез льна на фартук.

Та пришла к ним в дом, глянула, видит, а в избитой молодухе жизнь на ниточке еле-еле держится. Вся она кровью изошла. Ребёнка мёртвенького приняла ведунья, а Константина и его мать изругала:

– Злыдни лютые, ребёнчишко и матерь его загубили! Молите Господа теперь, штоб не представилась страдалица безвинная!

Но чудом выходила оборотка Аграфёну. С тех пор молодка, как щепка, высохла. Румянец-горицвет на щеках потух, и смотрела она теперь на божий мир невесело.

А тут и святки подошли. Константин уехал в лес за дровами, свекровь к родне умелась. Вдруг подружки-молодицы набежали. Весёлые, смешливые, румяные с мороза. Зовут с собой:

– Оболакайся, подружия, пойдём с нами на тырло[84]. Там гармощик новый пришёл. Святочные песни попоём, прибаутки посказываем. Што в том худого? Много ль в том греха? Неушто так весь праздник в избе, как твой безлюдень[85], безвылазно просидишь?

Поколебалась Аграфёна, в уме прикинула, что нескоро супруг домой из леса воротится и свекровь с родственных именин не поторопится, и решилась. Накинула полушубок, серую вязаную шальку.

Побежали молодицы на околицу. Зимний погожий денёк выяснился, улыбчивое солнышко на небе светозарными лучами игралось, белёшенький снежок искры в глаза метал, деревья в серебристой опушке нарядные, как невестушки, стояли. С горки девицы и парни на салазках катались, счастливо визжали, украдкой целовались. Светло и грустно позавидовала им Аграфёна. Впервые со времени замужества беззаботно и радостно улыбнулась окружающим.

А гармонист и впрямь был нездешний. Из новоприбывших поселенцев. Парень – выбей глаз! Из-под длинноухой рысьей шапки светлые вихры топорщатся. На щеках ямочки-завлекалочки, на ногах выходные сапоги с подбором, короткополая сборчатая сибирка с перехватом в талии и стоячим воротником. Озорной синий глазок направо-налево постреливает, молодчик шуточки-прибауточки с губ, как лузгу семечек, изобильно сыпет. Лихой поселенец в Луказском без году неделя прожил, а уже всем девкам и молодицам в селе головы заморочил. Как лихо развернёт гармонь да как с надрывом задушевно затянет:

Я Сибири не боюся,

Сибирь – наша сторона,

Кто милашечку полюбит,

Тот попробует ножа.

И в глаза каждой проникновенно смотрит, со значеньицем. Мол, про тебя, единая любушка, сердечная песня моя. Вот дурёхи и млеют под сладким и вязким, как патока, взглядом. Увидел Аграфёну, так сразу к ней, здороваться по ручке:

– Откуль красава така? Пошто ране не видел? Позвольте поручкаться с вами Сергею Макееву.

Смутилась Аграфёна, отшатнулась, а всё ж лестно внимание такого видного парня. Невольно затеплело на охолодавшем сердце, словно весенним лучом в снегу растопило проталинку. Прошлась с молодицами по улице, жаворонком взмыла в голубизну неба их песня, игривым колокольчиком зазвенел задорный смех. О времени Аграфёна совсем забыла.

А в это время из лесу неурочно воротился её муж. Ворота ему отворила хмельная мать и сразу запричитала:

– Знать, не на судьбе ты женился, сынок. Говорила те, на резвом коне жениться не ездят. Женитьба есть, а разженитьбы-то нету. Видела, видела, как Аграфёна на улке вместе с другими вертихвостками на шею гармонщику вешается. Много потачки давал своей выфорке, вот она и волю взяла по гулянкам шастать, пока ты в лесу болоньи надрываешь. Муж в лес за дровами, а молода жена за молодцами.

Разъярённым медведем рыкнул мужик, схватил метлу и выбежал на улицу искать блудню. Увидел её в толпе хохочущих баб и девок и остервенело начать лупить всех подряд метлой. Завизжав, бросились молодицы врассыпную, а родная жена, поджав губы, стояла перед ним столбом и не шелохнулась. Только злые огоньки зажглись во тьме вызывающего взгляда. И гармонист вытаращил на Константина наглые глаза, вырвал из рук метлу:

– Ты что, мужик, ошалел? На людей кидаешься.

Яростно заскрипел зубами Аграфёнин муж, схватил гармониста за горло:

– На чужое не зарься! Пр-р-идавлю!

А потом сорвал с головы жены серую шалку, намотал на кулак волнистые пряди волос и поволок к дому. Заволок во двор, повалил на снег. Сначала долго пинал ногами, а затем, остервенев, вытащил из подворотни доску и её ребром начал хвостать жену. Так бы и забил насмерть бабу, кабы опять не спасла молодуху бабка Федотья. Она потихоньку ковыляла с соседских родин мимо их избы. Услыхала глухие удары и надсадный хрип и догадалась заглянуть в полураскрытые ворота. А потом изо всей силы огрела изверга по хребту клюкой:

– У-у-у, изверг! Совсем осатанел, уёму на тя нет!

Оглянулся на старуху Константин, сгоряча даже замахнулся на ведунью, но та выставила вперёд клюку и зловеще проскрипела:

– Токмо посмей вдарить, вражина! Весь остатний век на болоте лягухой квакать будешь!

Опешил мужик, плюнул, бросил наземь доску и убежал в избу. И снова целый месяц оборотка ходила и выхаживала Аграфёну. Прикладывала к её безобразно распухшему лицу примочки, качала седенькой головой, бурчала под нос:

– Эх, каков цвет лесной изурочили. Каб ни дурню досталась, вообче бы красавицей писаной стала. Всем бы от той красы лучезарной на земле грешной светлее стало.

Но и на этот раз волхидка чудо свершила. Выправила молодухе лицо. Лишь небольшой шрам на лбу остался.

Стали молодые и дальше вразброд бытовать. Хоть сидят, спят вместе, да глядят врозь. А в недружной семье добра не бывает. Изменилась Аграфёна. С виду смиренна, а в глазах жгучая ненависть, как чёрная адова смола закипела.

Молчком живёт, хотя свекровь день и ночь зудит:

– Сколь можно бытовать кукушкой?[86] Мужу приплод нужон. А ты, нетеля, который год порожняком гуляшь.

Аграфёна вскинет на неё глаза и так страшно взглянет, что старуха попятится и перекрестится:

– Истинно говорю, сатанинское отродье в дом взяли.

Примолкнет, а сама бочком-бочком сыну наговаривать на сноху:

– Не хотит баба тебе родить. А так хочется до своей смертушки с внучонком потетешкаться. Знатьё, вдоволь не нагулеванилась ишо молодуха.

Скрипнул мужик зубами и злобно уставился на согнутую спину Аграфёны, добела шоркавшую дресвой тёсаные половые доски. Вдруг он ухмыльнулся в длинные усы и гнусаво процедил:

– Не нагулеванилась, баешь? А я щас враз устрою гулеваньице. Вдоволь потешу разлюбезную жёнушку.

Сходил в сени, принёс дряхлую ещё дедовскую ливенскую хромку и конский кнут. Сел на лавку, смахнул ладонью пыль с выцветших бардовых мехов, поставил на расшеперенные колени инструмент, кнут положил рядом на скамью. Неумело затыкал пальцами в пожелтевшие клавишные кнопки, и со всей дури рванул ветхие меха. Двухрядка медноголосо рявкнула. Константин издевательски прищурился на разогнувшуюся и насторожённо уставившуюся на него жену.

– Ну, что, дролечка, скушно те в мужнином дому?

Приподнялся и перетянул её по спине сыромятным плетевом кнутовища:

– А ну, пляши, выдерга! Да до упаду, штоб боле не тянуло на тырло с ухажёрами взлягивать.

Аграфёна вздрогнула от удара и неуверенно стала топтаться на одном месте, притопывая босой ногой в грязной луже, что натекла из опрокинутой ударом кнута помойной бадейки. Она исподлобья взглядывала то на злорадную улыбочку свекрови, то с отчаянием в свирепые, беспощадные, как у медведя-шатуна, маленькие глазёнки мужа. Нескладно хрипела и взвизгивала гармонь, нелепо взмахивали в безумной пляске бязевые рукава рубахи, подол сарафана елозил по грязному полу. Время от времени Константин взбадривал жену очередным хлёстким ударом:

– Шибче, шибче наяривай!

А свекровь из угла наставительно скрипела:

– Муж не бъёт, а тебя – беспонятницу – уму-разуму учит. Штоб не повадно было на дурное. Ишь ты, взяла волю от мужа родного морду воротить. А то я не слышу, как ты по ночам выкамуриваешь. Не больно ласкова-то к суженому. То ли жена гладила, толи кошка поцарапала.

И, прищурившись, ехидно добавила:

– Вишь ты, муж по дрова, а жена – была такова. Окулькиной веры[87] теперя нету, вышла взамуж, на других не заглядывай. А то не ровен час, да таскаться учнёшь, под забором с парнями валяться, блудом блудить.

Изо всех сил топнула Аграфёна пяткой по луже, остановилась и исподлобья ошпарила ненавистников смоляным взглядом, подбоченилась и с вызовом бросила старухе в лицо:

– Хоть под крыльцом да с молодцем, а не с твоим гугносым выродком! Выгадил мне всю душу, чёрт душной! Опостылел, невтерпёж ужо!

– Охти-и-и! Взбрындила-то как! Каково зубы-то безбоязно выскалила! Худо молвила. Да не очень-то бзыкай! Люб не люб, а чаще взглядывай! – побагровев, завизжала свекровь, а потом вдруг охнула, всплеснула ладошками, покачнулась и на пол грохнулась. Замычала что-то невнятное, пальцем в дерзкую сноху затыкала. Шатуном взревел оскорблённый Константин, остервился, повалил жену на пол и ну кулаками мутузить, сапогами утюжить. Опамятовался, когда в двери застучали. Кровавая пелена перед глазами расползлась. Глянул: жена – без памяти, мать – на полу вытянулась, на потолок остеклевшие глаза вытаращила. Оглянулся на дверь, а в дверной проём уже соседи Мальцевы ломятся. А с ними и старая карга бабка Федотья клюкой брякает по полу. Доковыляла знахарка до Аграфёны, наклонилась, вслушиваясь в слабое дыхание:

– Славь те Господи! Покуль жива без вины, без причины страдательница. Но вряд ли обыгается.

Повернулась и к свекрови:

– А энта упокойница ужо.

И в ярости затрясла клюкой перед лицом Константина:

– Додиковал? Сколь ишо будешь басурманить? Совсем из ума выпрягся, дикошарый! Одна вон на ладан дышит, а матерь и пововсе паралик дёрнул! Готовь две домовины!

Но недаром говорят, у кошки девять жизней, вот и Аграфёна, как кошка, живучей оказалась. Выкарабкалась. Выжила.

Хлопотами старой травницы поднялась на ноги. А злыдню-свекровь схоронила.

Притих Константин. Угрюмое молчание повисло меж супругами. Тяжёлое, как чугунный колун, что небрежно вкривь брошен на чурку в дровянике. Вот-вот свалится с чурки и грохнется обухом об пол. А всё же чуточку вольнее стало Аграфёне. Ей кажется, как будто «кузнечные тиски» неусыпного надзора чуть-чуть да разжались. Муж на пашню или ещё по каким мужицким надобностям, а она и к подружке на минуточку может заскочить, лясы поточить, или вечерком у тына с бабами посудачить, семечки полузгать. Раньше свекровушка Аграфёну из ворот ни на шаг не выпускала. А куда как ей хотелось хоть издали, хоть краешком глазика вглянуть на тырло! А та всё строжилась да стращала:

– Пляски греховные ангелов божьих отпугивают и бесов смрадных приманивают. Неча бабе на них пялиться и в искушение богомерзкое впадать.

Теперь же ей любо было смотреть, как беззаботно молодёжь на околице хороводы водила и озорными игрищами тешилась. Но всех приглядней и задорней был Сергей Макеев. Вальяжно, горделиво выпрямившись, слегка откинув назад чубатую голову, лихо подбоченившись, выходил он в круг и останавливался напротив самой пригожей девицы. Та вспыхивала с лица и в притворном смущении отворачивалась от парня. Тогда молодчик, выделывая юфтовыми сапогами «коленца» и «выкрутасы», спесиво выкаблучиваясь, воркующим голубком обходил вокруг облюбованную девку, отводил от её зардевшегося лица ладони и нежно заглядывал в глаза синим с томной поволокой взглядом. Млела неразумница, а её безрассудных подружек и подавно завидки брали.

Родичи же девок на выданье косо глядели на Сергеево ухажёрство. Сидели мужики на завалине, самокрутками дымили, зорко за дочерьми доглядывали и толковали меж собой.

– Завлекательный он ухажёр, спору нет, а жених – негодящий. Девки – дуры! Краса-то его писаная скоро приглядится, а вот щи-то никогда не прихлебаются – так рассуждал зажиточный скотовод Иван Киряков. – У Макеева же ни щей своих, ни кола, ни двора, а из скота лишь вошь на аркане пасётся.

– Да не то бяда, што гол как сокол. Были б руки работящие и головушка умная, добро нажить можно, – качал седой головой чёрносошенный дед Мокей. – А то бяда, што гулеван он никчемушный.

– Это тока кажется, будто Серёга с ветринкой в голове, – возражал ему пожилой поселенец Трофимов, – а он ханорик[88] ушлый и шибко себе на уме. Любова, как Серка, за уши обведёт. Меня вот, как последнева дурня, по найму на сенокос при расчёте на рупь надул. И как это он без мыла в глаза самому Ефиму Игнатовичу влез, что он ему расчёты с батраками доверят? И чем-то он так угодил выборному сотнику, что в добрые вошёл? Пошто Лыткин этого беспутного захребетника у себя на хлебах-то держит? Хорошо, што у сотника девок нету, а то б давно этот дармоед у нево в зятьях был.

– Да, – опасался сельский лавочник, не отрывая глаз от пригожей дочери-плясуньи, – молодёхонек, а хитёр, как мелкий бес. Не дай боже, задурит Наське голову, улестит, ухлестнёт дурёха с ним в убёг самокрутом венчаться, и сядет этот нахлебник мне на загривок. Тут глаз да глаз за дурёхой нужон.

Как ни присватывался Сергей Макеев к зажиточным красавицам, везде ему отказ. Не гнушался и дурнушками. Держал себе на уме: «Хоть невеста и страшна, как драная коза, да золотые рога. А жена не стенка, отодвинется, коли я себе любушку-зазнобушку втихаря заведу». Но богатых не выдавали за него, а бедную он и сам брать не хотел.

Однажды шла Аграфёна с тырла задами огородов домой, но догнал её Сергей Макеев. Воровато огляделся по сторонам. Пусто. Ни доглядчиков, ни лишних ушей. Зацепил бабёнку за смуглый локоток, приостановил. А у Аграфёны сердечко зыбануло и затомилось в сладостном предчувствии чего-то неведомого ранее, несбыточного. Загорелось, как летошный оранжевый жар-цвет на стылой белизне снега. Наклонился ухажёр и соблазнительно зашептал в ушко, обволакивая молодуху патокой синего взгляда:

– Любезная Аграфёна Ивановна, не по закону, не по праву баю, да иссушила твоя прелестна краса.

Притиснул её спиной к изгороди силой, крепко обнял и, опалив страстным поцелуем, затараторил:

– Век бы целовал твой маленький ротик и глазки. Хочу тя всю расцеловать, кралечка ненаглядная.

У Аграфёны от сладостных речей вязкий туман перед глазами, ноги ослабли и подгибаются, сердце в груди горячо колотится. Но собралась с силами, оттолкнула соблазнителя слабыми ладошками:

– С ума решился, чё ли? Мало ль те девок на селе, што ты к мужней бабе вяжешься?

– Девки так… для отвода глаз! Полюбил я тя безумно. День и ночь мои думки лишь об одной тебе. Одна ты стоишь перед очами.

И глаза Сергея наполнились горестными слезами. Он опустился на колени, выразительно прижал ладони к атласной рубахе и с надрывом в голосе продолжил:

– Не смотри так холодно. Не брани. Что ж ты больно так спесива и безжалостна? Почто гонишь прочь пылкую любовь мою? Пожалей бедного меня. Не губи жисть молодую.

Тут он сокрушённо зарыдал, вновь схватил её за руку и омочил ладонь обильными слезами:

– А не сжалишься – навек пропащая душа моя! Надоело мне жестоко страдать. Ей-богу, зарежу тя вострым ножиком, а сам в глыбокий омут с головой кинусь. Ревность жуткая истерзала мине сердечушко. Если любишь – не отказывай. Выйди тёмной ночью к мне на свиданку любиться, покуль старый чёрт спит. Ведь я плачу, от страсти сгорая.

Она испуганно покачала головой и заспешила к задней калитке, что вела в их огород. А Сергей вдогонку ещё жалобней выкрикнул:

– Ждать буду севодня у энтой калитки! Глазонек вовек не сомкну. Выходь, коли смертушки моей не желаешь! Не выйдешь, к утру моё хладное тело здеся у калитки и найдёшь!

Не спалось Аграфёне. Растревоженному сердцу маетно, горячо. Огромная луна-сводница бесстыдно пялилась через перекрестие окна на супружескую постель и заливала волшебным серебряным светом бязевую подушку. А на ней – башка с жёсткими патлами тёмных волос. Постылый муж грузно, как медведь в берлоге, перевернулся с боку на спину и захрапел, как зарычал. А из дыры смрадного раззявленного рта на сивые лохмы бороды потянулась вязкая длинная слюна. Аграфёна неприязненно отодвинулась от него подальше. Как только закрыла она бессонные глаза, так перед взором залитое слезами пригожее личико Сергея явилось. А тут ещё и ветви черёмухи под лёгким ветерком вкрадчиво зашумели и, как будто бы костяшками пальцев, застучали в слюдяное окно. Аграфёна в ночной льняной сорочке белой змейкой соскользнула с края постели, на ощупь накинула на голые плечи полушалок и бесшумной тенью исчезла за дверью. Стремительной береговой ласточкой, едва касаясь босыми ногами взрыхлённой почвы, она летела к задней калитке огорода. Навстречу ей с травы поднялась чёрная тень Сергея, и Аграфёна безоглядно и бездумно пала в распахнутые объятья соблазнителя…

Домой возвращалась перед рассветом. Блудливой кошкой прокралась в избу, потихоньку полезла в осквернённую супружескую постель. Константин потревоженно заворочался, расклеил сонные веки, буркнул:

– Ты чё это, Фенька, как лягуха холодная?

Аграфёна замерла, сердце ухнуло в пятки, но она совладала с дрожью голоса и как можно безразличней ответила:

– Во двор в уборную до ветру[89] ходила.

Он вновь захрапел, а она дрожащими пальцами натянула на себя одеяло.

Утром Аграфёна пришла к бабке Федотье, пожаловалась на бессонницу и выпросила макового отвара. Теперь постылый муж ночами спал беспробудно, а любовники уже с приходом холодов встречались в бане во дворе Аграфёны Шапошниковой.

Недаром говорят, обман на тараканьих ножках ходит. Жидки они, того гляди обломятся. А ещё народ говорит: «Сколь верёвочке не виться, а кончик всё одно виден будет».

Расцвела Аграфёна. Глаза светились, как у кошки в темноте. В избе домовничала, песенки под нос мурчала. К мужу притворно ластилась, а в руки не давалась. А Константин всё чаще к бутылочке стал прикладываться. Всё-то ему внезапно почившая маменька вечным укором мерещилась. Молодухе же это на руку. Вернётся супруг от соседей Мальцевых поздно, пьянёхонький в стельку, и дрыхнет беспробудно до утра.

И в этот февральский вечер Константин еле добрёл до кровати, упал косматой бородой в вышитые крестовым узором подушки, поелозил грязными сапогами по белой простыне и захрапел. Так и не притронулся к похлёбке с маковым отваром. Ближе к полуночи Аграфёна ещё раз нагнулась над лицом Константина, удостоверилась: «Беспробудно храпит благоверный». Оделась, прихватила с собой лоскутное одеяло, приоткрыла дверь, прислушалась к густому мужниному храпу и выскользнула за дверь.

Морозило. Черноту ночного неба проткнули острые льдинки звёздочек. А из этих дырочек густо сыпалась и сверкала в лунном свете серебристая пыльца снежинок. Над печными трубами натопленных изб белыми столбами стояли плотные дымы. И над баней Шапошниковых тоже вился тоненький, вкрадчивый дымок. А задняя калитка из огорода во двор была распахнутой. От неё полузаметённые порошей ямки следов. Аграфёна счастливо улыбнулась догадке: «Знать, уже любый давненько меня поджидает». Шагнула с крытого со столбами крыльца в рыхлый сугроб и заспешила к бане, взрывая кожаными черками с холщовыми голяшками свежевыпавший искристый снег и оставляя за собой глубокие борозды.

Константин проснулся внезапно, словно чёрт его локтём в бок двинул. Похмельно гудела голова, в рот точно кошки нагадили, мучила жажда. Не открывая глаз, рыкнул:

– Фенька, воды подай!

Но в последнее время такая услужливая жена не только воды не принесла, а даже голоса в ответ не подала. Разлепил веки, пошарил рукой по постели. Пуста рядом супружеская половина. Одеяло с жёниной стороны откинуто, даже простынь выхолодилась. Поднялся, качаясь добрёл до кухонного шкафчика-блюдника, жестяным ковшом зачерпнул из берестяного жбанчика тёплый травяной взвар. В голове немного прояснело. Сел обратно на кровать, стал строить догадки: «Может в «скотной» половине ягнят проведует?» На днях пёстрая овца объягнилась и пала. Сироток Аграфёна выхаживала в избе, а потому часто ходила ночью поить их из рожка коровьим молоком. Он встал, вышел в сени, заглянул в «скотную» половину избы-связи. Никого. Слабый огонёк на скрученном фитильке сального жировника тускло осветил брошенную на чистые сухие плахи дряхлую, почиканную молью рванину овчинного тулупа. Константин нагнулся и нащупал в её шерсти четыре комочка влажных ягнят. Они, дрожа, потыкались мокрыми мордочками в его ладонь. Хозяин нагнулся и заботливо укрыл их старыми домоткаными половиками.

Снова лёг в кровать и стал поджидать жену: «Поди-ка в уборную подалась?» Уже и вздремнул было, а супруги всё нет и нет. Подивился: «Эт скоко в нужнике-то можно сидеть?»

И тут же вспомнил о супоросной свинье с тяжело обвисшим брюхом и набрякшими сосками, которая в последнее время поскучнела, беспокойно хрюкала и всё больше заваливалась на бок в стайке. Он не на шутку встревожился: «Не вздумала ли хавронья неурочно пороситься? Надо пойти глянуть, не нужна ли помочь Аграфёне?»

Нахлобучил на голову чёрную мерлушковую ушанку, накинул на плечи собачью доху и вышел на крыльцо. Огляделся. От крыльца избы следки тянулись не к стайке, а к бане. Над баней же дымок из трубы курился, в окошке свеча теплилась. Константин озадачился: «С каких это щей вдруг дуре-бабе посреди ночи баню топить приспичило? Чой-то здесь нечисто». Подкрался к оконцу, глянул и оцепенел: на полке его бесстыдница-баба с поселенщиком Макеевым блудным делом занимается. Дикая ярость крутым кипятком шибанула в голову мужику. В голове бестолково замельтешили злобные мысли, жалючие, как раздражённые шершни в разворошённом гнезде: «Даже дверь на крючок не закрыли, срамники! Даж окно не занавесили! Прибью-ю-ю потаскуху! Придушу блудодея!» Он одним ударом дюжего кулака распахнул дверь и, тяжело дыша, ввалился в баню. Рыча, с налитыми кровью глазами, растопырив длинные руки, пошёл враскачку на побледневшую парочку.

Первым опомнился Сергей. Он соскочил с полка и заметался из стороны в сторону. Истошно взвизгнув, Аграфёна рванулась к мужу и вцепилась в косматую бороду. Отчаянно свирепая и безудержная, как рысь когтила ногтями его волосатую грудь. И подарила растерявшемуся любовнику спасительные минуточки. Сергей ужом скользнул под руку разъярённого мужика в проём двери и бросился во мрак двора. Константин же, одной рукой отталкивая намертво вцепившуюся в него жену и волоча её за собой, другой судорожно нашаривал у каменки кочергу, в бессильном бешенстве наблюдая, как соперник босиком, без портков, в одной исподней рубахе сверкнул в лунном свете голым задом и сиганул в низкую калиточку. Затем одним прыжком перемахнул через груду жердей и брёвен, заготовленных хозяином для пристройки к «чистой половине» избы, и, оглядываясь и петляя, как пуганый заяц, огородами побежал к дому сотника. Тогда Константин с силой отодрал аграфёнины руки от себя, нащупал в поленнице полено и запоздало метнул его вдогонку трусливому хахалю, а оттого совсем осатанел. Сгрёб жену за грудки и тряхнул так, словно хотел вышибить из неё дух. Взревел лихоматом:

– Да на ково ты позарилась-то? Меня – вечного сибиряка[90] на бродячую посельгу[91] променяла! На вшивого гашника![92]

Швырнул обмякшую бабу в снег и жестоко, до полусмерти избил изменщицу-жену. Молчком, стиснув зубы, каталась по окровавленному снегу Аграфёна, и ни стона, ни мольбы о пощаде не услышал на этот раз от неё Константин.

На следующий день он прихватил брошенные сбежавшим полюбовником портки, шикарную рысью шапку-долгушку, франтовскую сборчатую сибирку, щегольские сапоги с подбором и пошёл на разбор к сотнику. Только подошёл к большому дому с четырехскатной крышей, а навстречу ему из широких резных ворот в медвежьей дохе важно шествует сам Ефим Игнатьвич Лыткин. А рядом с ним юлит и угодливо в глаза выборному заглядывает захребетник-ссыльнопоселенец. А одет теперь Макеев в плохонький полушубок, на ногах старые бродни, на голове не по погоде обшарпанный картуз. Швырнул Константин ему под ноги оставленные в позорном бегстве вещи, мол, нам чужого не надо, и, слова лишнего не говоря, гвозданул кулачищем по зубам. Сцепились соперники, словно петухи. Сотник рот от изумления разинул:

– Вы што, мужики, посдурели?

Но те только сопят, по земле катаются и волтузят друг друга. На драку любопытники сбежались. Тут Лыткин спохватился, вспомнил о своих обязанностях сотника, грозно нахмурился и велел сельчанам разнять драчунов. Мужиков растащили в разные стороны, заломили руки за спины и поволокли на сборню[93] вершить народный суд над нарушителями сельского мира. Стал сход допытываться у буянов:

– Пошто хвощитесь-то? Почто вас мир-то не берёт? Почто вражба такая?

Отвернулись непримиримые враги друг от друга. Молчат оба. Сергей Макеев глаза в сторону отводит. Полюбовнику совестно прошлую ночь вспоминать: «Срамота-то какая! Скакал, как заяц, от этого желопупа[94] с голым задом по чужим огородам. Слава богу, никто не встренулся. И ночь-то такая лунявая была, хуть иголки подбирай. Так и крался дурак дураком задворками, срам ладонями прикрывал. Ладно, что квартирую у Ефима Игнатьевича не в дому, а в отдельной избушке за огородом. Узнает кто про тако позорище, высрамят до смерти! Да и сотник уж больно строг. Сразу со двора сгонит. А я тока-тока к нему в доверенные пристроился. Службишка-то при Лыткине не тягостная, не хлопотная. Знай, держи нос по ветру и угадывай, что хозяину повадно».

Константин же ненавистно косил в его сторону глазами, скрипел зубами, стискивал челюсти так, что желваки на скулах твёрдыми буграми вздулись. Ему тоже стыдно признаваться, что вертлявый ссыльнопоселенец огулял его жену: «Нет, не из таковских я, чтобы дать себе на ноги топор уронить! Мы ишо посмотрим, кто кому в кашу плюнет! Пусть тока разинет пасть поизгаляться надо мной и рогачом назвать прилюдно! Удавлю на месте, а там хуть в чурьму!»

Бились, бились с ними уважаемые старики и степенные мужики, но ни слова из обоих не выдавили. Тогда сельское общество порешило:

«Отодрать обоих розгами пресильно, чтобы впредь было не повадно кулаками махаться».

Растянули обоих на бальберте[95] и от всей души выпороли, приговаривая: «Терпите, мужики, по мирскому установлению за вашу провинку сельское общество правёж чинит!»

С этих пор и вовсе свету белого не взвидела Аграфёна. Муж смертным боем бил за малейшую провинку, со двора ни на шаг не выпускал, а коли уходил куда недолго по временным хозяйственным надобностям, жене кисти рук бечевой туго перетягивал и за косы к спинке кровати привязывал.

В этот день с утра прибежал к ним выхрещенный[96] ясашный[97] инородец Кайбальского улуса Пипел Питежев. Он без смущения пригнездился у порога, костлявые ноги калачиком свернул. Простодушно разулыбался угрюмому чалдону худеньким личиком. Смуглая кожица собралась в сеточку незатейливых морщинок, а в узеньких бесхитростных глазёнках замельтешили ласковые светлячки.

– Дравствуй, Коста. Моя каровий пастух Ильи Мальцева. У хозяина говорка была, што у тебя табашный гаршок есть.

Тут он вытащил из-за пазухи длинную трубку, выразительно постучал ею об пол, демонстрируя отсутствие табака, и с огорчением покачал головой:

– Чох[98] табак. Мой без табака совсем плохой.

Затем просительно добавил:

– Коста, дай гаршок. Тебе моя говорка спасиба будет.

Увидев, как насупился домохозяин, огорчённо покачал головой и значительно огладил жидкую седенькую бородёнку:

– Мой – старик с белой сагал. Худо никому не делал. Христос знат, потом обратно принёсу.

Он, не вставая с места, подкрепил свою просьбу, неловко перекрестившись на икону в красном углу.

– За спасибо, харакчы[99], и прыщ на заду не вскочет, табаку потом жменьку, другую отсыпешь, – нелюдимо буркнул Константин и рыкнул: – Фенька, принеси горшок из кладовки, в котором я завсегда табак смолю. На нижней полке стоит. Да живо мне!

И подозрительным взглядом проводил бабёнку со следами незаживающих синяков на бледном лице. Аграфёна молчаливой тенью скользнула мимо него в сени. Она вынесла глиняный закопчённый горшок, подала старику. Не поднимая глаз, убралась в «скотную» половину избы пестовать ягнят.

Старик обрадовался, схватил горшок под мышку и засеменил к выходу, торопливо кланяясь прижимистому чалдону:

– Давай бох здоровья, Коста.

А Константин вдруг засобирался, запряг гнедого мерина, в возок кинул топор и мёрзлую освежёваную козью тушу, погрузил мешки с зерном. Жену запер в избе, дверь снаружи задвинул на чугунную щеколду. Ворота заплотного двора заложил доской-подворотней, наклямку[100] воротчиков замотал бечёвкой и поехал в Минусинск на базар. К вечеру удачно расторговался. По дороге домой завернул в лавку-винополку. Там столкнулся с Макеевым, который прибежал прикупить лампасеек, чтобы лакомить девок на тырле. Константин резанул его мрачным взглядом, грубо двинул крепким плечом ссыльнопоселенца и оттеснил от прилавка. Оробевший Сергей безропотно уступил ему очередь. Чалдон вытащил из кармана собачьей дохи пёструю тряпицу с комом мятых червонцев и, бахвалясь, небрежно бросил рубли лавочнику:

– Две бутылки хлебного вина.

Лавочник угодливо прогнулся:

– Не угодно-с ещё чего? Лампасеек, пряников печатных?

Мужик злобно покосился на соперника и, отрицательно мотнув головой, рассовал бутылки по карманам. Разворачиваясь к выходу, нарочно припечатал носок щёгольского юфтового сапожка чугунной тяжестью ступни в грубом кожаном ичиге[101]. Ухарь скривился и мстительно посмотрел в спину уходящего мужика.

Поздним вечером Константин вновь запер жену на щеколду, прихватил купленные бутылки и отправился к Мальцевым.

У Ильи, весёлого, разбитного мужика, не застал в избе инородца и заворчал:

– Где твой батрак? Упёр горшок табашный и с концами. Притырил поди, выхресть косоглазый.

Сосед спрятал смешок в русые усы, прищурился и дружески хлопнул Константина по плечу:

– Да ты никак браниться пришёл? Да энто я послал его скотине корм задать. Щас придёт Пипел и стребуем с него твой горшок. Поди-ка закрутился старик да запамятовал.

Хлопнула дверь, и на пороге возник озябший Пипел. Увидел Константина, суетливо скинул широкополую нагольную шубейку, спешно достал из-под лавки посудину, сунул в руки чалдону. Виновато залопотал, тыча под нос мужику бурый замшевый мешочек:

– Не серчай, Коста, тока-тока табак высмолил. На-ка, спробуй!

Мужики взяли курево по щепотке, понюхали. Махорка душисто припахивала чабрецом и смородиновым листом. Илья расхвалил табак, а Константин, припомнив простодушному инородцу уговор, отгрёб из щедро распахнутого мешочка в бумажный кулёк четверть запашистого зелья. Илья довольно потёр ладони:

– Ну, теперяча самое время за мировую по кружечке драбалызнуть. У моей Марфы дрожжоночка знатная приспела.

Он мигнул жене, и расторопная Марфа кинулась накрывать стол.

Константин же торжествующе вытащил из кармана бутылку и хлопнул донышком об стол: «Знай наших!» Сосед расцвёл в счастливой улыбке:

– Из мангазеи? Казёнка? Под такую радость не грех холодца из «рожи» отведать, а Марфа?

И Марфа расстаралась. На гладко струганных досках столешницы в чашках замлели, исходя солёной слезой, белогубые грузди, зазеленели бочковые огурчики. Хрусткая капуста, присыпаная резаным лучком и мочёной брусникой, заманчиво лежала белоснежной горкой. Рубленые стебли черемши, впрок заготовленные летом, источали острый чесночный запах. Ломтики сальца зарозовели рядом с рассыпчатой картошкой. А венчал это изобилие крестьянский деликатес, подаваемый только по большим праздникам да на свадьбы – изготовленный загодя «почётный» холодец из коровьей кожи. Поставила хозяйка и кувшинчик ягодной браги.

Илья спешно перекрестил рот и пробормотал краткую молитву. Константин клал медленные размашистые кресты и внагиб кланялся иконам. Пипел, не сводя загоревшихся глазёнок с запотевшей бутылки, беспорядочно, наобум совал сухие персты в худосочные плечики и пупок. Сели за стол. Марфе, как бабе, и Пипелу, по-стариковски, налили по крошечному лафитничку[102]. Илья наскоро махнул рюмку и начал метать в рот грибы и картошку. Константин медленно цедил водку и вяло ковырял ложкой холодец. Сразу же сомлевший инородец пьяненько жмурился и льстил гостеприимному хозяину:

– Хорош аппетит, Илья Василич. Хорош хозяин. Моя совсем старый, юрта нет, скота нет, совсем хомай. А баба и сын сдох. Некуда Пипелу идти, кусать нечево. Совсем допрый хозяин, не дал моя сдохнуть. Спасиба говорка.

– Аппетит – не жёвано летит. Глянь-ка, какой жор на меня нынче напал, – бодро ответил тот и легонько подтолкнул локтём обмягшего пастуха: – Э-э, совсем ты скапустился, Пипел. Накось, клюкни ещё лафитничек да ступай-ка спать. Марфа, – распорядился он, – сведи старика и уложи в пристройку.

– А ты что, Константин, нынче такой смурной? Ничево не ешь. Угощенье не по ндраву? – обеспокоился хлебосольный сосед. – Марфа, подсыпь нам ишо картохи.

Константин сокрушённо махнул рукой, встал и вынул из шубного кармана вторую заветную бутылку. Набулькал до краёв кружку, хлестанул не поперхнувшись и угрюмо насупился. Заговорил, выворачивая из недр мрачного измаявшегося нутра громоздкие булыжники слов:

– Гляжу я на вас, всё-то у вас ладом. Баба у тя хорошая, аж завид берёт: и весёлая, и в дому обиходница, и живёте душа в душу. Почто так?

– Да у твоей тоже из рук ничего не выпадат, – весело заметил хмельной Илья, – куды с добром, и приглядна, и ладна.

И осторожно попенял, подливая в глиняную кружку мутную брагу:

– Тока хвощещь ты, сусед, её без чуру.

Насмешливо пошутил:

– А жена, как мята, мять надо в любовинку, чем чаще мнёшь, тем слаще пахнет.

И он шутливо хлопнул по пышному заду подошедшую к столу со сковородой жареной картошки молодую жену. Игриво подмигнул ей. Марфа зарделась, подсела к ним на краешек лавки, сочувственно подпёрла ладошкой щёку. Уже изрядно перебравший Константин угрюмо набычился, саданул кулаком по столешнице и свирепо рявкнул:

– Да я её, суку блудливую, ваще удавлю когда-нибудь.

– Да чё ты мелешь-то, сусед? – бесцеремонно встряла в мужской разговор бойкая на язык Марфа. – Али мы не знаем, што Аграфёна девкой выдержанной, чесной за тебя шла. За что ты её так высрамил-то?

– Не в донос скажу, была чесной да вышла из веры. На днях я прихватил её в бане с полюбовником, – тяжело ворочая языком, признался Константин.

– Ты эт всурьёз? Без булды? – не поверил ему Илья. – Эт кто ж так тебе подмогнул?

– Макеев, поселенщик, что квартирует у сотника. – Чалдон уронил на заскорузлые руки косматую башку, и пьяная чугунная слеза выдавилась в уголок мутного глаза.

– Да, этот молодчик дошлый и глёзкий, как налим. От такова любую подлянку завсегда жди. А говоручи-и-й! Ему бабу уломать – плёвое дело, потому не обессудь, сусед, на осудном слове, а жену ты сам довёл до краю.

– В чём же ты меня завинил? – свирепо вскинулся чалдон.

– Дык, ежели, к примеру, кобылу свою то и дело кнутом охаживать, то и задохлина-кляча учнёт взбрыкивать, – изрёк Илья, – а тут баба!

Он назидательно покачал пальцем перед носом осоловевшего мужика:

– Она, вить, как кошка, шибко ласку любит. А будешь зноздить, поцарапает.

Константин тяжело поднялся с места, рыкнул:

– Не учи учёнова, а пожри дерьма толчёнова! Разязви тя! Ишь, указчик мне ишо нашёлся!

Шатаясь добрёл к порогу, сорвал с вешалки и напялил шубу, нахлобучил ушанку, на прощанье злобно хлобыстнул входной дверью.

Илья только головой покачал.

Пьяный Константин с трудом добрался до дому, нетвёрдые ноги выписывали замысловатые кренделя. Долго копался, безрезультатно пытаясь развязать узел бечевки на наклямке воротчиков. Наконец озлился и с силой рванул воротчики на себя. Бечёвка лопнула, и мужик вошёл, оставив вхожалище во двор незапертым. Цепляясь за перила, влез на крыльцо, отодвинул чугунную щеколду и ввалился в тёмную избу. Аграфёна, уныло подперев щёку рукой, тёмной скорчившейся тенью сидела на маленькой лавочке около устья печи. Задорные отсветы огня, игриво колеблясь, выхватывали из сумрака избы осунувшееся лицо с запавшими потухшими глазами. Она увидела мужа, вздрогнула и насторожённо поднялась с места. Константин тяжело взгромоздился на лавку, расшереперил ноги в грубых ичигах, криво, издевательски ухмыльнулся:

– Почто без огня сумерничаешь? Хахаля поджидаешь? Разболокай мя да растилай постелю. Любиться нынче будешь с венчанным. И спробуй не ублажить! За космы оттаскаю! Эт те не сверх закону жить с полюбовником.

Мужик грозно потряс мосластым кулаком. Аграфёна кинулась к нему, стянула тесные сапоги, попыталась снять собачью доху. Но Константин, больно ударив её в грудь кулаком, шагнул к кровати и, не снимая дохи, упал на постель. Развалился, раскинул в стороны руки-ноги, густо захрапел. Жена с облегчением вздохнула, благодарно перекрестилась, кинула на пол свой полушубок, тихо прикорнула, тревожно вслушиваясь в раскатистый храп. Мысли тянулись безрадостные, беспросветные, как сгущающаяся мгла у протопившейся печи.

Вдруг в сенях что-то негромко брякнуло. Аграфёна приподняла голову, прислушиваясь к посторонним шорохам и завыванию пурги за окном: «Никак Константин дверь забыл на крючок запереть, вот ветер теперя ею и шабаршит. Надоть закрыться, а то снегу в сени наметёт или варнак какой заберётся». Помнила, что в зимнее время беглые каторжане с голодухи часто «шалили» по деревням и сёлам, тащили всё, что под руку подвернётся. Она накинула на плечи полушубок и вышла в сени. Нетерпеливые руки жадно сгребли её в охапку, горячие губы несыто припали к сомкнутому рту. Аграфёна счастливо задохнулась:

– Желанник мой, да как ты осмелился-то?

Сергей шёпотом спросил её:

– Что муж? Спит ли?

– Спит.

Он участливо забормотал:

– Как ты без меня, кралечка моя?

Аграфёна припала лицом к коже сборчатой сибирки:

– Мордует он меня день и ночь. Продыху нету.

И непрошеные слёзы брызнули из глаз. А он похотливо тискал её грудь под распахнутыми полами полушубка и бесцеремонно тянул к широкой корявой лавке. Аграфёна испуганно оттолкнула его:

– Ты што ополоумел? Проснётся – убьёт на месте!

Но молодчик самоуверенно возразил:

– Не убьёт. Он же пьян вдребезги. Я за ним следом шёл от самих Мальцевых, а он даже и не чухнулся.

– Любый мой, – взмолилась Аграфёна и снова припала к его груди, – давай убежим.

Он испытующе заглянул ей в глаза:

– А как же хозяйство? Я ж давно приметил, какое оно у вас справное.

И поселенец деловито, со знанием дела, стал перечислять, загибая пальцы:

– Две коровы, одна белохребетная, друга – коричневая нетель. Ишо мерин гнедой, десять овец-белоярок, супоросная свинья, пашня, шуба баранья новая, покрытая чёрной китайкой, однорядка тож чёрная, шапка кроличья, ичиги и протчева добра полны короба.

– Всё брошу. Вот такой вот разнагишённой, вскосматуху, босой хуть на край света за тобой побегу. И не оглянусь. Не с богатством жить, а с человеком. Не люба я тебе голянкой, чё ли?

Поселенец отодвинул её и холодно ответил:

– Не на то я родился, штоб на голянке жениться. Голой кости и собака не гложет. Рот-то радуется большому куску. Мы что? Побирушничать по свету пойдём? Больно надоть.

Аграфёна закрыла лицо ладонями и вскричала навзрыд:

– Лучше хлеб с водой, чем пирог с бядой!

Тогда молодчик отнял ладони от мокрого лица, стал пылко целовать, уверяя в безумной любви, и умолять более мужу никогда не принадлежать.

– Что же я могу поделать-то? Вить он муж мне по закону! – в сердцах, сквозь слёзы воскликнула Аграфёна.

Не давая ей времени на долгие раздумья, Сергей начал жарко убеждать любовницу:

– Возлюбленница моя, я хочу тебя замуж взять, но рассуди сама. Мы с тобой будем горе мыкать и лапу как медведи сосать, а твой мужик – жировать. Да ишо себе новую бабу заведёт. А ты корячилась, корячилась на хозяйство, а уйдешь с пустыми руками? Не дело ты баешь. Послушай же меня, дело это провернуть надо по-умному.

Он сделал вид, что глубоко задумался:

– Как ни крути, а пока твой мужик не отдаст богу душу, он нам и жизни не даст, и одной судьбы у нас не сложится.

Затаив дыхание, Аграфёна с ужасом уставилась на него:

– Что же делать-то?

Он хладнокровно протянул ей узорчатую опояску сибирки:

– Чичас самый удобный случай. Пока твой дундук[103] пьяный дрыхнет, возьми и придави ево. И будет тогда на ложке сразу две горошки. И безбедно заживём, и душа в душу.

Аграфёна горестно всплеснула ладонями:

– Да как же можно душу живую губить? А ежели кто проведает? С меня первой спрос будет!

– Докедова он тя на ножевом острие держать будет и мученически мучить? А ты? Нешто жаль берёт?

И начал вкрадчиво уговаривать:

– Да не проведает никто. Сказывай, уехал муж сёдни утресь в Минусинск и не ворочался ишо. Вот и весь сказ.

И всучив ей опояску, настойчиво подтолкнул в спину к прочным, оббитым войлоком дверям избы.

Аграфёна робко вошла из тесных вымороженных сеней в тёплую горницу. Завируха тоскливой волчицей глухо завыла за окном и заснежила стылое окно. Свозь изморозь тускло просвечивало размытое пятно луны. Плита остывающей печи уже совсем блёкло освещала край деревянной кровати с чёрным силуэтом безмятежно храпящего мужика. Над кроватью, на гвозде, как суровое напоминание о непререкаемой мужниной власти, висел конский кнут, а его длинное сыромятное плетево болталось над изголовьем, как петля удавленника.

Аграфёна на цыпочках подкралась к кровати, примерилась опояской к жилистой шее. Муж зычно всхрапнул и сладко, как грудной младенчик, зачмокал во сне губами, повернулся на бок, по-детски подложив кулак под бородатую щёку. Тут у бабы и руки опустились. Она смотрела на своего жестокого мучителя, и бессильные слёзы пережитых обид жгли её бледные щёки. Молодая отвернулась от изверга и, обречённо опустив голову, снова вышла в сени. На вопросительный взгляд любовника, протянула ему опояску и покачала головой:

– Внемочь мне.

Скрипнув зубами, Сергей бросил на неё уничижительный взгляд, вырвал из рук опояску и резко вошёл в избу. Сразу же всем телом навалился на спящего, отдёрнул косматую башку от подушки, закинул узорчатую полоску ткани на оголённую шею и изо всех сил начал душить. Константин мучительно захрипел, засучил пятками по мятой постели, судорожно цепляясь шершавыми пальцами за крепкую удавку. Наконец, он дёрнулся и стих. Убийца вытащил из-под него слишком приметную, вышитую ярким гарусом опояску, которую ему подарила дочь сельского лавочника Настя. И тут же вспомнил о деньгах, завёрнутых в пёструю тряпицу. Не удержался, обшарил сначала один карман собачьей дохи. Пусто. Перевернул покойника на другой бок, запустил руку в другой карман и нащупал заветный узелок с червонцами. Обрадовался, воровато оглянулся на входную дверь и проворно спрятал деньги в карман своих портков. Вдруг покойник зашевелился и замычал, пытаясь приподняться с перины. Цепенящий ужас, словно ледяной водой, окатил Сергея: «Ох, и живуч проклятый желопуп!» Вновь вспрыгнул на беспомощно распластанное тело, вцепился пальцами в твёрдый кадык и начал стискивать хрящеватое горло. Затем прислушался к дыханию и, приложив ухо к волосатой груди мертвеца, чутко выслеживал последний стук сердца. Встал. Облегчённо вытер холодный пот со лба. Вышел в сени, не забыв с собой прихватить бросающуюся в глаза улику – узорную опояску. Увидел напряжённую фигуру любовницы, сухо объявил ей:

– Издохнул твой муж. Верняк. За горляк жиманул, из нево и дух вон. – Глумливо ухмыльнулся: – Всё. Отдрыгался бохолдой[104] рогатый. Был полковник, а стал покойник.

Аграфёна вздрогнула и залилась слезами:

– Куда мертвеца-то девать?

Он ободряюще потрепал её по плечу:

– Почто так загорюнилась-то? Иль по мужниной лупцовке жалкуешь? Да не взробывай так, впотаях увезу жмура на лошади подальше и брошу где-нибудь у дороги в сугроб. Пущай люди думают, что каторжане его ограбили и придавили. Ты, главное, язык держи за зубами. Уехал, мол, в утренний уповод[105] на базар и обратно не вертался. А боле ничево мне не ведомо. На том и стой крепко.

На следующий день с утра выборный сотник Ефим Игнатьевич Лыткин отправился на гумно. Вчерашняя завируха улеглась, но зато грянула лютая стужа. Край неба выбелил и слегка подрозовил первый предрассветный луч. В такую рань и такой дубак сотника выгнала забота. Ему нужно было рачительно, своеручно проверить, сколь ещё мешков мякины осталось для подкормки скота, и рассчитать, сколько баранов и прожорливых бычков пустить под нож. От верного человека пришла долгожданная весточка, что на золотоносной реке Сарала старателями проелась солонинка и в данный момент парное мясцо в большой цене: в Минусинске в базарный день пуд мяса шёл за рубль, а на золотом прииске свежатину можно толкнуть и за рупь восемьдесят. И это предприятие обещало сотнику и его десятскому Евдокиму Иконникову знатный барыш. Обоим нужно было поторапливаться, пока другие расторопные торгаши не перехватили столь наваристый куш. К обеду Ефим уже хотел приказать батракам начать забой скота, а к следующему утру он договорился с десятником собрать обоз. Лыткин бодро шагал к концу усадьбы свата и соратника Иконникова. И хотя идти было относительно недалеко (гумно находилось в конце собственного огорода и дворища Иконникова), он утеплился основательно. Но это не спасло Ефима от стужи. Ядрёный мороз забирался под козырёк волчьей шапки и немилосердно щипал вислобровый навес бугристого лба. Предательски слезились тускло-жёлтые глаза, похожие на затёртые кругляши медяков. Щетина усов, жёстких, колючих, как обломыш пихтовой ветки, махрово закуржавела. Кончик пористого длинного носа угрожающе побелел. Сотник то и дело усердно тёр суконными рукавицами-вожжанками и нос, и багровые щёки, боясь обморозиться. Но ещё издали, в конце усадьбы десятника, у бани Ефим узрел что-то сваленное в длинную чёрную кучу. Выборный озаботился: «Никак варначьё что-то спозаранку покрало у свата». Он покрутил головой и прихватил на всякий случай валявшуюся у ограды длинную слегу. Остановился и, приложив руку в лохматой вожжанке ко лбу, стал напряжённо всматриваться в стылый туман. Но из-за бани никто украдкой не выглядывал. Куча тоже не шевелилась. И Лыткин успокоился: «По ходу ворьё меня ранее углядело и дёру дало. А с перепугу и добро наземь побросало. Надоть глянуть да упредить Евдокима. Ишь кака здорова куча, поди што-то путное хотели уволокчи». Он отбросил дрын в сторону и прибавил шагу.

Подошёл ближе к бане и сначала обопнулся о знакомую мерлушковую ушанку, затем поднял с вытоптанного снега красную шерстяную опояску. Тогда Ефим подбежал ближе к вытянутому предмету, нагнулся над ним и отпрянул. В распахнутой свалявшейся собачьей дохе на куче печной золы валялся, как изношеный рваный обуток, его односельчанин Константин Шапошников. Багровый след удавки наискось перебороздил шею покойника. Было видно, что жилистую, мощную, как у бугая, шею беспощадные руки убийцы жестоко терзали: мяли, вдавливали, ломая хрящи, царапали и рвали ногтями. И теперь чистый, ажурный покров снега скорбно припорошил широкую грудь в синей косоворотке и серые холщовые порты. Волосатые руки и пальцы босых ног мертвеца скрючились в судороге предсмертной агонии. А со злобного почерневшего лица в белое студёное небо обескуражено таращились выпученные мёрзлые бельма. Из провала посиневшего рта с дрябло отвисшей челюстью тянулась полоска сукровицы. Сотник хоть и мужик не робкого десятка, а тут разом взопрел и суетливо закрестился: «Свят, свят, Господи! Спаси и сохрани нас! Эт кто ж тя, мужик, ухайдакал?»

А потом дробной трусцой побежал к ближней избушке, где квартировал его доверенный Сергей Макеев. Рванул на себя дверь, ввалился в домик, подскочил к кровати. В нетопленой избе, накрывшись с головой одеялом, «дрых» поселенщик. Потный Ефим сдёрнул с работника одеяло и в запале даже не удивился тому, что молодчик в постели лежит одетый. Сергей уставился на него сонными глазами. Выборный рухнул на лавку, гаркнул:

– Чаво вылупился? Живо зови десятника![106] Я мертвяка нашёл!

И сокрушённо застонал:

– Вот не было печали, так черти накачали! Щас понаедут из города дознаватели, всех замотают. А с меня особый спрос, всю душу теперя вытрясут.

Он сорвал с головы шапку, рукавом вытер испарину со лба и ожесточённо плюнул на пол:

– Тьфу-у-у ты! Вот пропасть-то, весь барыш коту под хвост!

Скоро к нему в избушку прибежал Евдоким Иконников. Десятник деловито пожал руку огорчённому сотнику:

– Здоров будь, сват. Ну, пойдём, что ль? – Он глубоко задумался, пятернёй поскрёб затылок, туго припоминая юридические термины. И важно изрёк: – На место-по-ло-жения убивства.

Рядом с убиенным уже бестолково толпились сельчане. Евдоким растолкал локтями любопытников, гадливо взглянул на труп и боязливо промямлил:

– Мда-а, жизню даёт тока Бог, а забират всяка гадина.

Затем важно надулся, изображая из себя опытного дознавателя, и сквозь спесиво оттопыренную нижнюю губу грубо цыкнул на любопытников:

– Р-рразойдись! Все знаки убивства позатоптали.

Тут из толпы высунулся шустрый инородец Пипел Питежев, посуетился около мертвеца и заявил десятнику:

– Пошто серчаешь, Явдокима? Пошто говорка знака чох? Глаз твой большой, а сам слепой, как сова днём. Плохо смотрел. – И он укоризненно ткнул сухим пальцем в едва заметный след саней. Выколупнул из притоптанного снега остаток капустного листа и засуетился на месте, словно лис, учуявший мышь в сугробе. А затем с рвением охотничьей лайки, уверенно взявшей след колонка, засеменил ко двору Шапошниковых, на ходу подбирая капустное крошево. Грузный Ефим за ним рысил, пыхтя и отдуваясь. Десятник, почтительно отставая, вышагивал за выборным сотником. Сват сватом, а чин блюсти обязан. Во дворе у бревенчатого амбара Шапошниковых Пипел нерешительно остановился. Десятник распахнул скрипучие тяжёлые двери, и все увидели хозяйские дровни с остатками капустных листьев.

Покойника на этих же санях и привезли в свою избу. Аграфёна, как только глянула через порог на босые пятки, на всклокоченную заиндевевшую бороду, на раззявленный в немой муке рот покойника, так белый свет и померк у неё в глазах. Она сомлела, грянулась на пол и в полуобморочье повинилась людям в содеянном грехе. Сообщника тут же, не сходя с места, схватили, скрутили, обыскали. Нашли при нём неоспоримую улику – цветной узелок с покраденными у покойника деньгами. Обоих безотлагательно упекли в чужовку[107]. Этим же вечером удовлетворённый сотник отписал рапорт в Шушенское волостное правление о доблестном раскрытии им зловещего преступления и поспешил собирать обоз с мясом.

На суде Макеева от досады на себя корчило, как бересту на огне: «Эка, каку глупую оплошку-то я дал! Не углядел в темноте и в спешке капустные листья в дровнях. Вот и попал, как бес в перевес[108]. Да и деньги надо было сразу же спрятать в потайном месте». Но на людях держался вызывающе, нагло отпирался:

– Семнадцатого февраля я находился при квартире Лыткина, сушил шкуры. На улицу выходил только справить малую нужду. Ночевал дома. А деньги Аграфёна мне сама отдала, потому что на шею мне вешалась. Но я в полюбовницы её не взял. Дак, вить, лучше раздразнить собаку, нежели бабу. Вот она и удавила свово мужика. Уж как она одна со всем управилась, мне то не ведомо. В тихом омуте черти водятся. Знать, шибко хотела иметь со мной блудную связь.

Тут он горделиво вздёрнул подбородок и плавно повёл ладонью по светлым вихрам. Улыбчиво поиграл ямочками-завлекалочками, а потом презрительно скривился:

– В самделе, нужон мне порченый товар, когда за меня и не такие крали хочут замуж пойтить. И побогаче, и покраше. Выбирай – не хочу.

Поселенщик игриво подмигнул Аграфёне бойким синим глазком. Та горестно простонала:

– Не убива-а-ла я. Кабы хотела убить мужа, бесивом[109] бы опоила. Никто б не вздогадался. А вина моя в том, что допустила полюбовника к телу мужа.

Она резко повернулась к Сергею и полыхнула на него чёрным пламенем взбешённого взгляда:

– Любый мой, чево ж теперь выхитривать-то? Повинись. Сними грех с души! Не ты ль принуждал меня задушить мужа? А теперь крутишься, как чёрт перед заутренней. Ишь ты! Мороженые твои глаза! Совесть-то поимей. Али, когда совесть Бог раздавал, тя дома и в помине не было?

Но ушлому поселенщику солгать, что облупленное яичко слопать. Макеев взвился с места, истошно, по-бабьи, завизжал, тыча в неё пальцем:

– Энта баба – врачка! У ней ярость – хитрость без меры! То, что во время убиения я дома находился, может подтвердить сотник Ефим Игнатьевич Лыткин.

Лыткин подтвердил, что во время убийства Макеев находился в постели. Аграфёна закрыла лицо руками и бессильно зарыдала.

Но когда вычитали суровый приговор, она спокойно подняла бледное лицо, наградив любовника холодным презрением. Её обольститель и убийца мужа вышел сухим из воды. Его даже выпустили из зала суда под неусыпный надзор почтенного сотника, а вот Аграфёну приговорили к наказанию кнутом и вечным каторжным работам. Дом и имущество убиенного суд распорядился распродать на безаукционном торге, а вырученные деньги передать в учреждения Сибирской губернии. И где справедливость?

У кошки, говорят, девять жизней. Три жизни женщина-кошка уже прожила, смертно битая кулаками мужа-изверга. Сейчас же она расходовала их под кнутом палача, ритмично отмерявшего положенные ёй по приговору суда сто ударов. А чтобы убивица нутром прочувствовала тяжесть содеянного и не отдала богу душу, количество ударов раздробили до полного отбытия наказания. После очередной экзекуции окровавленную и беспамятную бабу вносили в тюремный госпиталь и швыряли на казённую кровать. Так она всё-таки выживала, выкарабкивалась из гостеприимно распахнутых могильных объятий. Лупцевали и лечили до тех пор, пока палач не отработал заданный ему урок.

По весне багрово-синяя спина Аграфёны зарубцевалась, задубела и стала мало чувствительной к боли. А с началом лета, когда преступница в последний раз отвалялась в тюремном лазарете, её примкнули цепями к партии каторжан. Оставшиеся жизни Аграфёне Шапошниковой предстояло отдать каторге на Ирбинском руднике…

К ночи августовское небо над тайгой затянулось пришлыми с северо-востока стадами промозглых тёмно-серых облаков. Слоистые, как сырой овечий войлок, они медленно разбухали, превращаясь в грузные, неповоротливые туши ленивых туч. Отчего казалось, что эти мрачные орды весьма довольны «пастбищем» и не прочь задержаться здесь всерьёз и надолго. Серый туман был с ними заодно и, как мог, цеплялся за вершины деревьев седыми космами, зависал рваными прядями на смолистых хвойных ветках. А когда мглистый край неба осмелился осветиться скромным тусклым рассветом, чёрная орда возмутилась и все нагулянные запасы влаги сильнейшим ливнем опрокинула разом на спящую землю, сыпанув вдогонку ледяного колкого буса. То-то засекло-забарабанило! Точно сотни тысяч острых стрел впивались с упоением в роскошное тело тайги, сбивая спесь с природной красоты, терзая и уродуя беззащитную поросль, калеча мелкую дрожащую живность. Но сколь ни бушевала приблуда-тьма, неизбежный рассвет всё же взял своё. Солнечно улыбнулся тайге кромкой ясного неба, незаметно подмигнул ветру-буяну и погнал вместе с ним разбойничьи стада дальше, к другому горизонту. Дремучая тайга опомнилась. Вновь ожила, привычно задышала, заскрипела, загомонила на разные голоса – птичьи, звериные, человеческие. И здесь, на земле, каждый защищал своё право на жизнь, на свой глоток свободы.

В глухом урочище, под волглым еловым лапником, молодая медведица рыла сырой мох, освобождая муравейник для прокорма троих, бестолково суетившихся рядом медвежат-сеголеток. Потом принялась учить выводок осторожно извлекать языком кусачих мурашей из груды сухих хвойных иголок. Но медвежата были сыты, а муравьи немилосердно жгли языки и мокрые носы добытчиков. Потому малыши перестали копошиться в муравьиной куче и затеяли озорную возню. Двое, с тёмным мехом, потешно толкались, боролись друг с другом, а медвежонок со светло-бурой мягкой шёрсткой игриво кусал матери задние лапы и дёргал за короткий хвост. Однако медведица терпеливо копалась когтистой лапой в земляном «гнезде», желая добраться до муравьиного «детского сада» и всё же побаловать детёнышей приятной кислинкой жирных, прозрачных личинок. Нашла лакомство, подтолкнула носом каждого к развороченной куче и, довольная, отошла в сторону. Медвежата, громко урча, дружно накинулись на угощение.

Вдруг молодая мать почуяла едкий запах меток самца. Там, в конце ложбинки, вилась едва заметная звериная тропа. Она подошла к ближайшей сосне, подняла голову и увидела свежие заскрёбы на шершавой коре дерева. Встревожилась. Напряжённо вздыбила и без того взъерошенный загривок. Неурочная встреча с хозяином этих мест сулила беду. Особенно медвежатам. Она тревожно рявкнула, подзывая детёнышей. Но дети так увлеклись разорением муравейника, что материнский зов попросту проигнорировали. Мамаша сердито позвала во второй раз, подошла сама и мощными шлепками погнала ослушников подальше от опасной тропы. Внезапно из густого елового подроста к ним вышел старый облезлый медведь. Встал, перегородив дорогу, принюхался к соблазнительным запахам молодой самки, вытянул пасть вперёд и зачмокал. Медведица фыркнула, замотала головой, переступая с лапы на лапу, давая тем самым время медвежатам скрыться где-нибудь под кустом. Самец возбуждённо царапнул землю и ринулся вперёд. Он настойчиво теснил медведицу к стволам деревьев, давил к земле мощными лапами, принуждая к соитию. Та ловко вырывалась, кружилась на тропе, уводя взбешённого зверя подальше от детёнышей. Наконец, зверь устал, злобно засопел и бросил косой взгляд на шевелящийся куст. Стоило ему только туда повернуться, как медведица грозно оскалилась, поднялась на дыбы, загородив спиной медвежат.

Старый самец прижал уши к лобастой башке, заперхал глухим удушливым кашлем, сгорбился и медленно, с опаской попятился назад. Медведица осторожно опустилась на мох, но увести малышей не успела. Стремительным броском уязвлённый зверь выцепил из-за её спины одного из детёнышей и мгновенно перекусил хрупкую шейку. Матуха взревела и бросилась на него. Но тот отпрянул в сторону и одним прыжком достал новую жертву, разорвав на глазах у матери нежный животик второго несмышлёныша. Медведица бросила отчаянный взгляд на трупики и яростно сцепилась с убийцей. Схватка была жестокой. Звери свирепо рычали, грызлись, драли когтями шкуры, кровавые лоскуты которой летели в разные стороны. Матёрый самец вцепился клыками в горло молодой мамаши, придавив её к земле. Казалось, конец был неизбежен. Полузадушенная медведица краем глаза углядела под кустом одинокого, смертельно испуганного беззащитного малыша. Собрала последние силы и рванула когтями оскаленную морду насильника, напрочь распоров злобно горевшие глаза. Самец дико взревел и выпустил пленницу. Матуха вскочила, торопливо ухватила зубами загривок детёныша и скачками помчалась к подножию Железной горы, к людскому поселению.

А там варилась своя жизнь. Богатая тайга притягивала сюда разномастное людское племя – кого по своей воле, кого не по своей. И хотя медведица знала, что осторожный зверь никогда не приблизится к местам, где живёт человек, она рискнула. Неведомым чувством вдруг поняла, что сейчас именно он – последняя её надежда на спасение. Она бежала, пока не выбилась из сил. Остановилась, прислушалась к звенящей тишине, чутко принюхалась к окружающим запахам. Окончательно убедившись, что погони нет, отпустила медвежонка и быстро повела по отлогому склону, ища надёжное убежище. Дрожащий сеголеток еле трусил по пятам матери, жалобно скулил, поднимая ей вслед мокрый нос – не то звал пропавших вдруг братьев, не то просил передышки для себя, уставшего и обессиленного страхом погони.

За скалистым поворотом, там, где вольготно распластался непролазный багульник, медведица внезапно наткнулась на большую пещеру. Широкий и продолговатый вход обещал неплохое жилище, и она осторожно вошла вовнутрь. И сразу пригнула голову. Ей на загривок с потолочного плитняка сорвались крупные ледяные капли, а под лапами громко захлюпала грунтовая вода. Пока она раздумывала, стоит ли продолжать двигаться дальше, в глубине сумрачного отверстия стали нарастать непонятные звуки. Вразнобой гремело железо цепей, глухо шуршала осыпь скальника, перебиваемая скрипом колеса деревянной тачки. В нос шибанули крепкая махорочная вонь, кислый пот грязной одежды и прелой обуви. Потянуло едким чадом жирового светильника. Послышался глухой людской говор.

Медведица фыркнула, недовольно зарычала, попятилась назад и выпихнула из пещеры сеголетка. Схватила детёныша за мягкий загривок и кинулась вверх по склону. Беспокойно и долго кружила, искала укромное место. Наконец, нашла. Недалеко от пещеры, среди густых зарослей папоротника, под растопыренными, узловатыми корнями выворотня она обнаружила неглубокую ямину и осторожно легла с малышом на прелые листья. Пригревшись в шерсти горячего материнского брюха, медвежонок припал к соску и довольно заурчал. Молодая мать вздохнула, обняла его лапами, притянула плотнее к себе и ещё раз нежно облизала. И уже не обращала никакого внимания на отдалённое звяканье и скрежет металла, натужный колёсный скрип, едва слышные голоса.

Неожиданно резкий лязг затворов и новый запах – ружейной смазки – заставил её снова поднять голову. Она знала этот звук и этот запах, самый опасный для любого зверя. Оставив малыша, с тревогой полезла вверх, по стволу выворотня, что упирался вершиной в могучий кедр. И уже с высоты увидела, как из рудничного посёлка в гору поднималась длинная вереница людей в сермяжных обносках. Их сопровождали другие люди, в серых шинелях, за плечами которых торчали дула винтовок, несущих смерть. Это медведица знала точно. Потому поспешила вниз, но к малышу вернуться не успела. В этот момент на самой вершине Железной горы раздался знакомый рык старого медведя. Она залегла в зарослях папоротника и замерла в напряжённом ожидании смертельной битвы. Обошлось. Один из конвоиров, заслышав медведя, остановился и выстрелил из винтовки в воздух. Свирепый рык оборвался. Похоже, зверь снова ни с чем убрался в таёжную глухомань. А люди, звеня непонятными железками, продолжили путь в гору, пока не исчезли в чёрном проёме пещеры. Что делали они там? Зачем, словно земляные черви, вгрызались в чрево Железной горы? Этого медведица не знала. Но поняла другое. Смерть, что жила в дуле оружия одного из конвойных, сегодня спасла их от лютого зверя, подарила глоток свободы. Выходит, разный он, человек с ружьём. Может быть опасным, а может быть и спасителем.

Однажды в дождливый полдень к штольне Екатерины Второй – так называлась горная пещера – пришли двое вооружённых солдат. Они нетерпеливо переминались с ноги на ногу, настороженно вглядывались в непроницаемый мрак проёма, зябко ёжились и прикрывали ладонями дымящиеся самокрутки от надоедливой мороси. Наконец, в темноте замаячил слабый, колеблющийся огонёк и тут же, чадя копотью, потух. Из мрачного зева показался измождённый старик в холщовом рванье. Он с усилием толкал впереди себя тачку-рудокатку, к бортику которой была прилажена та самая жестянка сального каганца. Вдруг колесо деревянной тачки упёрлось в мокрый солдатский сапог, и человек медленно поднял седую голову. Сквозь спутанные патлы на солдат молча глянули серые, бесцветные, бесконечно усталые глаза.

– Ну что, каторжанское чувырло, по ходу, отгорбатил своё? Велено тебя к управляющему завода доставить, – прогнусил щуплый конвоир-новобранец и замахнулся на старика прикладом ружья. – Шементом двигай котами![110] Когда токо вы все передохнете?

Острожник дёрнулся. Железная чека тачки визгливо скрежетнула по ржавой оси колеса.

– За што ж ты его так? – вступился за острожника пожилой конвойный. – Не измывайся заздря над человеком. Карп – мужик смирённый, набожный. Беспокойства от него нашему брату-солдату сроду не было.

– Да какой это человек? Каторжня несчастная. Вот и таскайся из-за таких в самую непогодь. Тьфу ты, пропасть! – Конвоир брезгливо сплюнул острожнику под ноги.

– Ничо, Бог вымочил, Бог высушит, – добродушно пробасил пожилой солдат, наскоро перекрестившись.

– Ага! Когда тока? Бусит цельную неделю. Продыху нету! А тут карауль жигань[111] острожную в любую промозглость.

– Служба наша такая, – понимающе усмехнулся пожилой охранник, проверяя все кандальные крепления на старике и на тачке. – Крепко стереги лихой народец, чтоб не утёк в «сосновый батальон». А проморгаешь бегунца, сам цепями на каторге загремишь. – Отряхнул ладони, наклонился к новичку и, понизив голос, добавил: – А всё ж опасайся понапрасну злобить каторжников. Чешутся кулаки, лучше об забор их поскреби. А то мы таких, как ты, вояк потом в штольне с разбитой башкой находим. И концов вить не найдёшь.

Новичок в испуге завертел головой и, на всякий случай, ощетинился в его сторону штыком. Пожилой усмехнулся и по-свойски похлопал Карпа по плечу:

– Ну, что, пошли, болезный. Волюшка тя заждалась.

Под скрип пустой тачки они спустились к посёлку и направились к башенным воротам острога. Повернули к заводской кузнице, где Карпу расклепали тесные кандалы и с грохотом швырнули их на днище тачки. Карп обескураженно замер. Медленно поднёс руки к лицу, с недоумением разглядывая свободные от рукоятей тачки шершавые ладони с твёрдыми, жёлтыми мозолями. Чего теперь делать-то ими? Пальцы давно приспособились к выбоинкам, задирам и зацепам на отполированных рукоятях тачки. Они точно знали, в каком месте и как нужно надавить на держалки, чтобы рудовозка легче приподнялась. Чтобы колесо не вильнуло и не зацепилось за неровности острого сланца. Или не застряло в каменной яме. Целая наука! И Карп знал её в совершенстве. Приспособился не только работать, но и жить неразлучно с тачкой на самом краю грубо сколоченных общих нар, напротив тесовой двери. Тележку держал под нарами, а тяжёлые цепи подтягивал к животу. Зимой, когда дверь распахивали и клубы морозного воздуха валили прямо на него, холодные цепи леденили кожу сквозь рубашечную холстину. И ничего. Привык.

А ещё грязное, занозистое днище рудовозки заменяло ему столешницу. Чтобы удобнее было принимать пищу, он ставил миску зловонной похлёбки из протухших продуктов на поверхность перевёрнутой тачки. Рядом клал ломоть глинистого хлеба из мякины и ставил кружку пойла. Сотворив молитву, приступал к одинокой трапезе и был по-своему доволен, что кухонные барачники не отвлекают от еды пустыми разговорами. Мало того, с рудовозкой колодник и нужду справлял, и ходил в общую баню. В бане Карп деловито ошпаривал доски тачки крутым кипятком, ибо в щелястых бортах колониями селились едучие клопы. И хотя потом из корья не ошкуренных бревенчатых стен барака в ней вновь заводились «новосёлы», всё же чувство удовлетворённой мести некоторое время тешило многострадальную душу острожника. Порой сам поражался, к чему только человек не привыкает! Вот и получается, что роднее ненавистной тачки у Карпа никого не было. И теперь, когда конвой повёл его в заводскую контору, он, по старой привычке, оттопыривал руки впереди себя. Вернее, они оттопыривались сами, пока на пороге конторы Карп не догадался с силой прижать ладони к зашарканным холщовым порткам.

Управляющий Ирбинским железоделательным заводом Артемий Сухоруков сидел за письменным столом и что-то безотрывно писал, подперев мясистым кулаком отёчное лицо. Заслышав скрип двери, поднял голову, мельком взглянул на седого острожника и махнул рукой:

– К лекарю. Выдать ему паспорт и расчёт.

В конторе Карпу выдали несколько рублей – остаток десятичной доли скопленного жалования за многолетнюю каторжную работу. Остальное как бы проелось им, как приварок к казённому харчу. Затем солдаты повели его в заводской госпиталь к лекарю Зиновию Ноздре. Врачевал местный эскулап плохо, однако крайне самоуверенно и довольно настырно. Он с умным видом прописывал пациентам снадобья с непонятными латинскими названиями, и только из-за недостатка необходимых медикаментов целитель-недоучка не успел перетравить весь рудничный народ.

А в этот день он сам занедужил. Накануне вечером управляющий заводом спешно призвал врачевателя в свой дом для оказания медицинской помощи в родинах супруги. Но серьёзная помощь вовсе не потребовалась. Недолго промаявшись, баба привычно легко разрешилась от бремени. По сему так же легко и радостно оба мужчины до полуночи отмечали рождение очередного отпрыска «мужеска пола». Теперь с крепкого бодуна лекарь не был расположен долго возиться с каторжанином. Похмельно рыгая сивушным перегаром, он измерил рост пациента, заглянул в провал редкозубого рта. Зачем-то вывернул сморщенные веки, разглядывая мутные глазные яблоки. Пощупал худые, жилистые мышцы рук и ног, ткнул пальцем под ребро и стал выписывать для бессрочного каторжанина паспорт: «Карп Ковалёв (прозвище Карпуха) стар и дряхл, не может работать, отпущен. Приметы Ковалёва: рост два аршина шесть вершков с половиной. Волосом сед, плешаст, борода и усы тоже с сединой, глаза серые. Бит кнутом, ноздри рваные. От роду, по его сказке, 72 года. Приписан к деревне Берёзовка на своё пропитание. Паспорт выдан 9 числа сего августа 1824 года». Сунул Карпу в руку «документ», зычно рыгнул и «поздравил» отпущенника:

– Всё, варначина! Кончилась твоя каторга.

Конвой препроводил бывшего острожника сначала к бараку, где старик взял котомку с нехитрыми пожитками, затем к въездным башенным воротам. Карпуха неприкаянно стоял под холодной моросью дождя у запертых заводских ворот: «Эх, каторга-мачеха! Даже куска хлеба на дорогу никто не озаботился выдать. Всё! Топай, грешная душа, на собственное пропитание! Христарадничай у сердобольных сельчан. А к другим деревням даже близко не подходи. Без должной прописки, как беглого каторжника, чалдоны затравят цепными псами, а то и вовсе забьют кольями. Горький глоток свободы. Пей – не хочу…»

И природа словно услышала мысли старика. Погода вдруг смилостивилась. Тучи растянуло. Ласково заголубело небо. Сквозь радугу непролитых слёз-дождинок солнце приветливо и ярко улыбнулось миру. Заискрились россыпью алмазных капель душистые хвойные ветки. Затрещали кедровки, замелькали на деревьях шустрые белки. Медведица с медвежонком вылезли погреться на солнышке. Она сгребала когтями рясную сизую ягоду с черничника, облизывала лапы и благодушно жмурилась на шалуна.

«Божья благодать!» – улыбнулся старик, неуверенно сошёл в тень берёзового колка, почти без сил присел в остролистную осоку. И ему уже казалось, что он с самого рождения вот так вот покойно в траве не сиживал, не щурился на кучерявые облака и слепящий круг солнца. Рукам и ногам было непривычно без чугунной тяжести кандалов. Он прислонился спиной к берёзовому стволу и невольно вздохнул от безысходности: «Клянчить за ради Христа у чужих заооконьев? Не дело это – попрошайничать. А чем же кормиться теперь?» Старик взглянул на искривлённые жилистые руки, которые праздно лежали на коленях, и вспомнил, как в юности ему грела раскрытую ладонь обласканная майским солнцем горсть зерна. Удручённо покачал головой: «Был природный крестьянин Нижегородской губернии Карп Ковалёв, да весь вышел. Выробился до негодного. Куды ж мне теперя земельку пахать?» Поскрёб твёрдыми ногтями пегую сединку на проплешине затылка. «Податься, что ль, к генералу Кукушкину в сосновый батальон?[112] Хорош разбойничек! Тебе ль, доходяге, с кистенём проезжих-перехожих подкарауливать? Эх, ты, чешуя болотная…» Карп трясущимися руками достал из котомки потрёпанное Евангелие, трижды набожно перекрестился и облобызал затёртую кожаную обложку книги:

– Боже, надоумь, как остатние дни без греха прожить?

Небесная голубизна ответила безмятежной солнечной улыбкой. Старик горько вздохнул и раскрыл котомку, чтобы убрать Евангелие. Вдруг его рука наткнулась на маленький узелок. Звякнули монетки. Карп вынул тряпичный моток, развернул и пересчитал медные гроши. Лицо его просветлело, мысли в морщинах зашевелились: «Невелико богачество, а всё ж честные медяки. Куплю, сколь смогу, мелкого товару: нитки, иголки, вар, шильца для починки обувки. Деревенским – пустяковая, но необходимая мелочёвка, а бывшему каторжанину – спасительное подспорье. Вот и буду полкать[113] узольником[114] от Берёзовки до Малой Ирбы. Какой-никакой, а барыш будет. Не заголодую. Спасибо, Господи! Вразумил».

Карп кряхтя поднялся, подобрал подходящую палку и, опираясь на сучковатый батог, уверенно пошёл по предписанному заводской администрацией пути в Берёзовку. В новую, вольную жизнь.

Дорога до Берёзовки хоть и неблизкая, а в радость Карпуше. Ноги идут себе легко, а не стонут в сырости каменной штольни. Глаза красе земной радуются, а не слепнут в промозглом подземном мраке. Да и голова, по ходу, светлеет. Туго, но осознаёт, что паршивое прошлое осталось там, за сутулой спиной. Главное, не оборачиваться. Как на кладбищенском погосте. Обернёшься, лихо и прицепится. Но Карп не выдержал, оглянулся. Вскинул руки вверх, закричал во всю впалую грудь: «Эге-ге-е-ей!» Услышал ответное эхо, залыбился. И вдруг резко выкинул вперёд грязный, тощий, корявый шиш. Зло прохрипел: «Накося, выкуси!» И сплюнул в сердцах, будто выхаркнул остатки каторжанского воздуха. Распрямил спину, гордо поднял острый кадык и пошёл вперёд другим Карпухой – готовым пусть к неизвестной, но другой жизни. Правда, вскоре он почувствовал, что таки зря обернулся. Ибо накатило, нахлынуло вдруг такое, что, ощутив себя сторонним, нестерпимо захотел исповеди, бичующей себя самоё за погубленные годы. «Где он, зачин всех бед? Когда пропал ни за грош? Помнится, младёхонек был, горяч…»

В родном селе Ардатово случилась первая заварушка. Крепостной Карп Ковалёв не уступил дворовую девку на потеху молодому помещичьему сынку, потому что сам приглядел миловидную Манечку в невесты. Старый барин разрешил спор по-своему: молодого барчука выслал в Петербург изучать точные науки и упражняться в изящном пиитическом искусстве, а пригожую холопку приказал выдать за своего конюшего, многодетного бобыля. Этому же конюшему и приказал выпороть розгами поперечника. Бобыль розг не жалел. Бил Карпа со всего размаху, с оттяжечкой, и гнусно ухмылялся. Он уже и не надеялся, что какая-нибудь, даже корявая вековуха, согласится выйти за него и возиться с оравой его малолеток. А тут счастье само к ногам свалилось. Вот и расстарался бобыль, укротил женишка пригожей Манечки. А ночью непокорный крепостной оклемался и, недолго думая, ударился в бега в дальние края.

Карп споткнулся, не заметив, как батожок скользнул в дорожную выбоину. Чуть ногу не подвернул. «Ну да. Как тогда, в бегах. Только тогда, похоже, ты и голову вывихнул, хрен старый. Вот те и второй спотыкач в жизни. Глупый до одури…»

Безрассудная удаль, вольная волюшка крепким хмелем ударила тогда в молодую, забубённую головушку. И не заметил Карп, как очутился в шайке самого Емельки Пугачёва. Верховым погибельным пожаром носилась его мужицкая орда по деревням и городам, осаждая крепости, осыпая неприятеля стрелами, пулями, ядрами и картечью. Лихо, без страха, сомнения и без пощады рубился с царскими войсками за мужицкого вождя наш беглец. И прозван был за то в первом же боевом крещении Карпухой – в уважение.

Вскоре и Казань стала кровавой добычей мятежников. Стоны, рыданья и вопли вместе с чёрным дымом пожарищ неслись по улицам захваченной крепости. Перво-наперво всех дворян и вислобрюхих купчин новоявленный государь вздёрнул под перекладиной наспех срубленной виселицы.

Оставшиеся богатые горожане запаниковали. Жёны и дети почтенных семейств бежали искать спасения в церквах, прятались у алтарей, вымаливая пощады. Какое там? Даже Карп невольно крестился, видя, как сотоварищи-безбожники с гиканьем ломились в кованые двери и въезжали в храм по-барски, прямо на лошадях, не ожидая, когда самозванец, сверкнув огненным взглядом, взмахнёт саблей и гаркнет лихоматом:

– Режь, коли, бей, ребятушки, господ-кровопивцев! Изводи под корень всё их поганое семя!

И начиналось под святыми образами сущее светопреставление! В зверином неистовстве мятежники рубили в ошмётья изящных дворянок, толстомясых купчих и невинных детей. В пьяном кураже стреляли в безмолвные образа и вбивали гвозди в уста деревянному Христу. Раздев служителей церкви до подштанников, с хохотом напяливали на себя торжественные парчовые стихари и чёрные габардиновые подрясники. Горланя наперебой похабные частушки про попов, пускались в дикий пляс, ублажая дьявольскую гнусь своей разнузданной души. Гуляй, рванина! Одни сдирали золочёные ризы с чудотворных икон, другие потрошили карманы безвинно убиенных, третьи распихивали по мешкам церковную утварь, приторачивали к сёдлам тюки награбленного добра, не забывая при этом хвалиться добычей.

Карпуха, не переставая креститься, поначалу жался к стенам. Жуть брала несусветная. Да и Божьего гнева боялся. Но недолго и не шибко. Незаметно разгул разбойничьего веселья так захватил его, что забурлило в крови, засвербело под ложечкой у бывшего крепостного. «А чё? Коли Бог всегда на их стороне, то фарт будет на нашей». С размаху полосонув саблей невесть откуда свалившегося попа, он кинулся в открытую ризницу сгребать и тащить к седлу сумы с остатками ломаного церковного серебра. Мол, и наши шашки – не монашки.

Но как ни доказывал свою прыть вояка, душа его до конца не почернела в тех разбоях, не рассовестилась. Заметили сотоварищи, что парень уж шибко простодырый. Не сребролюбив. Не заваляется у него про чёрный день в кошеле запасец. Весь свой разбойный фарт, весь блеск грошей, как воду сквозь пальцы спускает. Легко брал рублёвики и также легко отдавал серебряные монеты на разбитных вдовиц, не жалея деньгу для их сирот. Без счёту сыпал медные гроши попрошайкам-старушонкам. За всё про всё в насмешку и прозвище новое получил – «Святой Карпуша». И ведь приклеилось. Прилепилось. Да и по жизни пригодилось.

Как-то войско бунтарей шло по его родным местам, по Арзамасскому уезду. В перепуге принаряженное купечество Арзамаса готовилось с поклоном хлебом-солью встречать Пугачёва. Целовальник питейного дома купец Дубов ходил взад-вперёд и немилосердно потел, репетируя приветственную речь. И каждый раз, льстиво именуя самозванца «российским храбрым воином», старательно вскидывал руку победно вверх. Все ждали гонца.

Тем временем бунтовщики проезжали мимо села Ардатово. Карпуха, разом вспомнив своих обидчиков, не на шутку разволновался. Огрел плёткой буланого жеребца и подскакал к Пугачёву:

– Осударь, заедем стребовать должок с моего помещика?

– А что, шибко задолжал? – рассмеялся самозваный царь.

– По гроб жизни не расплатится, – зловеще пообещал Карпуха.

– Что ж, коли так приспичило, то своей царской волей дозволяю тебе именем моим благородным казнить и миловать супостатов по их винам.

И дал знак своим верным псам свернуть в помещичью усадьбу. Заиграло ретивое сердечко Карпухи. Грудь вздыбилась от предчувствия властной расправы над обидчиками. И он первым ворвался в белокаменный дом ардатовского помещика, вытащил его из покоев и поставил на колени. Дворовые люди, как один, пали ниц перед разбойниками. Важно прошествовал в залу громада Пугачёв, остановился перед коленопреклонённым. Огромной лапищей схватил его за шиворот, встряхнул, приподняв над полом, как тряпичную куклу:

– У…у…у, сучий выкидыш! Как смел ты не встретить хлебом-солью свово анпиратора?

Побелевший крепостник молчал. Слуги рядом дрожали, боясь царского гнева. Но, к их удивлению, «анпиратор» разжал пятерню и брезгливо сронил на пол обморочное тело. Как мешок с дерьмом. Улыбчиво повернулся к людям и явил на лице ласковую отеческую заботу:

– А скажите-ка, детушки, забижает ли вас барин?

– Шибко забижает, заступа наш государь, – прорвало тех. – Грызьмя грызёт.

– Порет нас, злыдень, себе на потеху – и в будни, и по воскресеньям, и по праздникам.

– Измывается своеручно и регочет. Свычай у него такой!

«Анпиратор» слушал, походя постукивая плёткой по кожаной перчатке и мрачнея с каждым шагом. Наконец, остановился и прохрипел:

– Ну, детушки, теперича потешьтесь же и вы над господином вашим. Бери должок, Карпуша. Казни живоглота страшной казнью!

Старого помещика, как он яро ни сопротивлялся, Карпуха выволок во двор и собственноручно вздёрнул на арочных воротах. Подрыгал сухонький старикашка тонкими ножонками и быстро стих. Карпуха аж с досады сплюнул:

– Глянь-ка, говяш навозный, а как грозен-то был! Вся дворня перед ним обмирала.

Вернулся в дом, разыскал и приволок за волосы помещицу. Отдал злыдню на расправу дворне и прислуге. Одни тут же с криками вцепились в длинные волосы барыни, другие яро рвали кружевную одёжку, третьи, стащив с неё парчовые туфельки, с отчаянием лупили белые ухоженные ноженьки. Как могли, насладились слезами и далеко не стали тащить барыню, а повесили тут же, на крюке хрустальной люстры. То-то было звону…

– Всё ли барско семя изведено? – строго оглядел Пугачёв дворню.

– Ещё барышня где-то утаилась, – вспомнил кто-то из прислуги. – Дочка от первой генераловой жёнки-покойницы. Царствия ей небесного!

– Бедная девка, нелюбая падчерица этой стервы. Ох, и поизмывалась над ей мачеха! – Дворовый мотнул башкой в сторону посиневшей, с выпавшим набок языком, повешенной барыни. – Помилуй барышню, государь, как и её покойная матушка, жалостливая она до нас.

Но Емельян нахмурился:

– Нет у меня пощады для вурдалачьего племени. Пошарьтесь-ка, робяты, по всем углам дома, поищите.

Кинулись казаки россыпью по огромному помещичьему дому. А нашёл первым барышню опять же Карпуха – в маленьком флигельке с резным балкончиком под самой крышей дома. Босая, в кружевном батистовом платьице, она забилась в сумрачный угол на узкой девичьей кроватке. В полуобморочье кротко и покорно смотрела на Карпуху. И не было в её взоре ни злобы, ни омерзения к нему. Только недоумённый вопрос. Только боязливое дрожание нежного подбородка. Только лёгкие, но судорожные толчки маленькой груди под лёгкой тканью. Молодчик запнулся о порог, остолбенел.

Были у Карпухи смазливые, бойкие казачки. Миловал он пышногрудых русинок. Важные, холодные гордячки-полячки одаривали весёлого молодца приветливыми взглядами. Ласкал смуглых, узкоглазых киргизок. Сжигали в пламени страсти жгучие очи чернобровых цыганок. Словом, многих девок успел перевидать и перелюбить. А такой чудной красы не видывал никогда! Хирувимной чистотой и белизной сияло юное лицо, нет, не девушки, ещё подростка. Даже воздух вкруг неё, казалось, источал невинную жасминовую свежесть. И Карпуха смутился. Отступил. Всем бесстыдным нутром почувствовал, что такую ангельскую непорочность великий грех осквернять даже грешными помыслами. Он хотел было прикрыть за собой дверь, но не успел. Рядом возник Пугачёв. Хищно выдохнул, увидев ангелоподобную деву. Плотоядно облизнулся:

– Ишь каку сладость-то надыбал!

Но Карпуха, неожиданно для себя, воспротивился воле своего предводителя. Упёрся руками в косяки дверей, преградив дорогу в девичью спаленку. Пугачёв сначала удивился, а потом грозно нахмурился, резко оттолкнул упрямца плечом:

– Ишо чего удумал? Супротивничать государю? Эй, ребятушки, попридержите-ка молодца!

Набежавшие казаки ловко скрутили руки Карпухе. Тот побледнел от боли и затих.

– То-то жа! Не лезь поперёд батьки. Сначала я спробую, а потом и ты с друзьяками потешишься. – Пугачёв похотливо подмигнул казакам: – Штоб не было обид и раздоров. – И плотно закрыл за собой дверь.

Шум возни, девичьих вскриков, стонов и басовитого мужского урчания продолжался недолго. Дверь распахнулась, и довольный главарь шагнул через порог, сыто и благодушно похлопал ослушника по плечу:

– Твой черёд, женихайло. Скусна барска сладость! Небось не терпится?

Гоготнул утробно и жадно припал к горилке, угодливо поднесённой казачком-прислугой. Стоящий рядом гнилоносый от срамной болезни казачина Михайла Голован впихнул Карпуху в спальню. Да так сильно, что тот кучерявым чубом в пол уткнулся. Михайла вслед беззубо ощерился:

– Да поживей управляйся, сосунок! Не задерживай сотоварищей!

Карпуха, не смея поднять взгляд, встал, поправил на поясе оружие, помялся с ноги на ногу, но, услышав слабый всхлип, моментально зыркнул в угол. Дыхание остановилось. С ужасом смотрел он на распятую, опоганенную, хирувимную наготу. Барышня захныкала, завозилась, закутываясь в лоскуты кисейной рванины. Парень шагнул к ней. Она глянула помутневшими глазами, вскинула руки, прикрываясь узкими ладонями, и заверещала тоненько и жалобно, точно крольчонок, затравленный охотничьими псами. И Карпуха представил, как свора насильников сейчас накинется на этого беззащитного крольчонка, разорвёт, растерзает вусмерть. Его так передёрнуло и перекосило, что он чуть не задохнулся криком: «Ну уж нет!» Скрипнув зубами, вскинул саблю и со всей силы рубанул по бледным ладошкам и тоненькой шейке, на которой трепетно зазмеилась золотая цепочка с крестиком. Карпуха на минуту затих, потом рванул на себя окровавленный крестик, спрятал драгоценность в мошну на поясе и бережно укрыл покойницу кружевным покрывалом. Не вытерев оружия, шатаясь, вышел из спальни.

– И токо-то? Гляди-ка, не замешкался. Ишь, каков жеребчик! – глумливо шутканул Михайла и осёкся, смекнув что-то. Взглянул за полуоткрытую дверь спальни, злобно и смачно харкнул на пол:

– Тфу-у-у, дурень! Ни себе ни людям. Всю обедню шпортил!

Карпуха с почерневшим лицом вывалился из помещичьего дома. Во дворе никого. Потому сразу бросились в глаза кроваво-красные розы на пышной клумбе. Один высокий, ещё нераспустившийся, бледно-розовый бутон горько покачивал поникшей головой. Молчаливый укор за кровавое злодеяние. Карпуха застонал и в ярости пошёл рубить саблей все кусты подряд. Очнулся только тогда, когда из конюшни послышалось тревожное лошадиное ржание. Он упёрся мутным взглядом в бревенчатые стены барской конюшни и моментально вспомнил о своём намерении поквитаться с бывшим обидчиком-бобылём. Подпрыгнул раз, другой, третий… В конюшне все врассыпную. Работные люди из углов боязливо зашептались: «Эко ведь, идёт вершить самосуд, а сам приплясывает у кажного денника[115], словно в кошки-мышки играет. Слышь, как считалку горланит?»

– Где ты, горюшко-бобыль? Выходи на свет, упырь. За тобою есть должок. Шею набок и в мешок, – донеслось уже с дальнего конца конюшни. – А! Вот ты где! Ну и как любится те с моей невестой, чёрт горбоносый? – Карпуха сгрёб испуганного мужика за грудки и зло прищурился: – Молчишь, сучий потрох? А пошто порол мя нещадно? Ну!

– Не я сёк, а барская воля, – просипел, заикаясь, мужик и повинно повесил голову.

– А мог бы и не шибко усердствовать. Полегше надо было махаться-то. А ты, холуй барский, и рад стараться. У-у, злыдень!

Карпуха выволок бывшего вдовца во двор, потащил к арочным воротам. Вся дворня мигом повысунула носы. Стоят, жмутся друг к другу, шепчутся, припоминают ту давнюю порку. Из дома вышел важняком Емелька с кучей казаков. Остановились в предвкушении расправы. Ждут, посмеиваются. А Карп всё не унимается, руки конюшему вяжет, грозится:

– Щас я тебя, земеля, пристрою рядом с господином!

Но вдруг из толпы дворовых зевак бойко выметнулась простоволосая баба. Она с воем вцепилась в приговорённого. Обернула распухшее от слёз лицо к мстителю и отчаянно выкрикнула:

– Карпуша, не вдовей меня, Христа ради! У него ж детей мал-мала куча, да и я чижёлая уже!

Карпуха вгляделся, с трудом признал в бабе свою первую любовь. С увядшего лица Манечки на него просительно глянули кроткие голубые глаза. Точно так же смотрела из своего угла только что им убитая девочка-барышня. Карпуха вздрогнул, застонал от бессилия. Руки мгновенно ослабли, и он оттолкнул от себя соперника:

– Живи, тварюга горбоносая. Живи да помни. Жёнка тебя отмолила. Всю жисть ей в ножки теперь кланяйся.

Казаки разочарованно загудели. Односельчане удивлённо-подавленно молчали. В ситуацию вмешался «Сам»:

– Взыск, видимо, отменяется? Шалишь, робя… – Он погрозил Карпухе пальцем и крикнул весело дворне: – Не робей, холопишки! Рушь, жги барские хоромы! До последнего уголька! Амба! На что вам такие покои, когда сам я, ваш анпиратор, живу просто?

Крепостные одобрительно закивали, замахали руками. Казаки загорланили, загоношились. И пошла-поехала разбойная потеха! Усадьбу запалили, испепеляя заодно бездыханные тела помещичьего семейства. Ветер подхватил пожар, и тот загулял лихо – с шумом и треском. Небо разом закоптилось, почернело. Карпуха стоял перед разгульной стихией и чувствовал, как заполняется горькой копотью очередного злодеяния его мятущаяся душа. Он сжимал в кулаке мошну с золотым крестиком, смотрел на бушующее пламя и мучил себя тягостным сомнением: «Мы – впрямь освободители? Или всё ж душегубцы?» И не мог почему-то открыто смотреть в глаза Пугачёву, уже оседлавшему коня в нетерпении отправиться в путь и добыть главную разбойную победу – царский трон.

Ноги подкосились, и Карпуха рухнул на колени, не отрывая мрачного взгляда от пепелища. Ждал ответа? Не было ответа. Кто ж признает себя душегубом? Праздновал труса? Тоже нет. Просто предчувствовал, что не будет никакой победы. И кончится всё плохо. Так что же остаётся? Только одно – идти до конца. Всяко разно погибель. Он достал девичий крестик из поясной мошны, поцеловал его и бережно перепрятал в потайной мешочек, что всегда висел на гайтане…[116]

…Батожок неожиданно надломился и сложился вдвое. Карпуша громко чертыхнулся. На этот раз за воспоминаниями старик вовремя не узрел большую дорожную размоину с камнем на глубине. Сам в неё не угодил, а батог сломал. Он устало вздохнул и огляделся. Заприметил у обочины небольшой пень. Решил мало-мало передохнуть. Берёзовка-то ещё не близко. И только подошёл к пеньку, так и застыл с узелком в руках. Треснутые на солнце годовые кольца на срезе дерева вдруг поплыли перед глазами, и пень превратился в чёрный чурбан, иссечённый палаческим топором, – с застарелой, запёкшейся кровью в засеках. В тот самый чурбан, что ждал бунтовщиков на стылом помосте эшафота в Москве, на Болотной площади…

Жуткая картина! Виселицы с разверзнутыми для грешников петлями молча ожидают свои жертвы. Бродячие собаки роются среди груд мусора, отбросов и гниющей падали. Грызутся в стае, повизгивают, суетятся. Ждут не дождутся, когда перепадёт кусок человеческой мертвечины. И кругом зеваки, зеваки! Тоже ждут начала казни. Рты пораззявили. Шибко охота глянуть на мужицкого царя. Тем паче, когда колесовать будут. Вон ведут уже на эшафот. Карпуха провожал глазами своего вождя, не узнавая в нём того бравого, бесстрашного бунтаря, что подмял под себя немало волостей и уездов. И то сказать: «Клетка зверя остужает. Оробел крестьянский царь. Вон как стушевался перед судьями. И перед народом заискивает, коряво кланяется во все стороны, прощенья вымаливает. Поделом те, лютый блудодей! Эт те не девок сильничать. Взвоешь от муки смертной! Умоешься кровавыми слезами по безвинной душе!» – лелеял злобу Карпуха. Но его ожидания, да и городских зевак тоже, не оправдались. Желание дворянства и купечества медленной и мучительной смерти извергу через колесование не сбылось. Не мучился лиходей. Государыня одарила своего «личного врага» последней негласной милостью.

Емельян Пугачёв даже и вскрикнуть не успел, когда палач, якобы по ошибке, сразу снёс голову бунтовщику. И лишь потом поочерёдно отрубил самозванцу руки, ноги. Широко размахнулся и под гул толпы зашвырнул их на колесо.

Равнодушно смотрел Карпуха на позорную казнь гнилоносого Михайлы Голована. Того палач насмерть запорол кнутом из сыромятных, с заострёнными концами, ремней. Ошмётья кожи, куски мяса, кровавые брызги летели в разные стороны до той поры, пока палач тремя сокрушительными ударами по рёбрам не подарил преступнику быструю смерть.

Дошёл черёд и до Карпухи. Парень перекрестился, поклонился на четыре стороны и приготовился принять зверскую смерть кнутованием. Лёг на «кобылку»[117], склонил голову на доску. И тут шею нечаянно щекотнул шнур с заветным мешочком. Карпуша догадался: «Кроткая душа барышни, видать, простила мне душегубство за то, что её душу спас от срамного надругательства». Он торопливо вынул из него золотое распятие, прижал к губам и незаметно сунул оберег в ладонь кнутобойца. Тихо, но внятно попросил:

– Побойся Бога, не бей вусмерть. Бей так, чтобы жив остался!

– Гм-м… – непонятно пробурчал кнутобоец, но крестик прикарманил. Бил мастерски, чётко рассчитывая силу удара. Правда, первым ударом разрезал кожу так глубоко, что кровь по спине ручьём потекла-заструилась. Зато потом замахивался сильно, но бил слабо. Только текущую кровушку для видимости размазывал. Так что Карпуша встал с доски хоть и слабым, но живёхоньким. Поблагодарил истязателя долгим взглядом и побрёл на следующую экзекуцию – клеймение, где выжгли на лбу каторжанина буквицу «Б» (бунтарь), вырвали ноздри, обрядили в тяжёлые чугунные кандалы и отправили по этапу в далёкий таёжный край, как горько шутили сами этапники, «сибирских соболей ловить»…[118]

…Карп опомнился от тяжких дум и невольно потрогал лоб: «Каторгу с горба сбросил, а клеймо, видать, до конца жизни носить». Он суетливо прикрыл буквицу седой прядью, повесил узелок на палку, палку на плечо и пошёл себе дальше по греющей душу дороге – в белоствольно-вольную Берёзовку.

«Вольная, белоствольная… Так-то оно так. Глаз возрадуется. Душа возликует, – размышлял Карп, сбивая дыхание на подъёме, считай, последней горушки. – А сердце? Примет ли новожитие? Примут ли его, клеймёного каторжника, в порядочное поселенческое общество?»

И тут же усмехнулся: «Порядочное?» Остановился на взгорье, огляделся и вдруг понял, что зря мучает себя самоедством. Ежели рассудить, то и эта дорога под ногами не всегда была наезженным большаком. И Берёзовки тоже не было. Пошарил в памяти и припомнил, как местные вольнонаёмные сказывали про тайные таёжные тропочки, что шныряли здесь когда-то меж болотных кочек и по которым – в драных лаптях, с тощей котомкой на натруженном горбу – утекали сюда, в Сибирь, от мести помещиков-самодуров битые кнутами крепостные крестьяне. И вроде как одному из таких беглецов приглянулся в Тесинской волости потаённый распадок среди изумрудно-зелёных холмов, что по самую макушку зарос кучерявым улыбчиво-светлым березняком. Поначалу якобы беглый холоп соорудил на берегу реки из берёзовых веток шалаш, а за лето поставил сруб избёнки-одностопки. Ранней осенью покрыл крышу корьём дерева, а крохотное оконце затянул мутным заячьим пузырём. Сбил печурку из глины и с началом предзимья вселился в тёплое жильё. Так и перебедовал зиму. А по весне огородил «поскотину», отмерял покос и поднял нови, сколько силёнок хватило. Следом за ним в укромине распадка поселились другие беглые крепостные. Так и начался Берёзовский засёлок. Уж явно не от дворян родова…

Поговаривали, что и сами помещики, согласно Екатерининскому Указу о праве ссылать крестьян на каторгу, стали выпроваживать своих ослушников с их семьями на Сибирские рудники. Немало их споткнулось о Берёзовку, осело, вросло корнями. Но… тож не господа. Кого бояться? А тут ещё оказия: к крестьянам под бочок управляющие Ирбинского железоделательного завода взялись отправлять «на собственное пропитание» уже непригодных к горным и заводским работам каторжан. Хорош довесок! Почитай, и вовсе мне «родичи». Чай на вилы не подымут? Кто там ещё? А-а… Было время – завод остановил работы, но ушлые управленцы своё не упустили. Почесали затылки да стали приглашать на свои земли вольных переселенцев. Знающие люди сказывали, что сдавали им участки по бросовым ценам. С десятины, засеянной хлебом, по рублю. Целик же давал баснословные урожаи. За сенокос и рубку леса брали сущие копейки. А за пастбища и вовсе платы не требовали. Одно слово, дармовщина! Покатились в эти места табором телеги переселенцев из разных губерний России и Украины. Так и слепилась Берёзовка, выросла до большого поселения в 440 дворов. А когда Ирбинский завод снова воспрял и загромыхал железом, то и вольнонаёмные потянулись на заработки. И ожил большак. И пошло движение. Даже пыльные лопухи вдоль дороги были в ноль истоптаны копытами заводских тяжеловозов.

«Ну и чем я поганее всей этой разнопёрой братии?» – успокоил себя Карп и гордо произнёс: «Вольноотпущенный!» Слово грело душу и придавало силы. Хотя знал, что всех «вольноотпущенных», приписанных к Берёзовке, ехидно подначивали в спину: «Каторжная воля – до Берёзовского поля». «Пусть так, – шустрее застучал батожком старик. – Авось судьба-злодейка когда и ослабит поводья. А покудова и Берёзовский кут – божий приют. Не я первый, не я последний».

Только к сумеркам дотопал Карп до поселения. Остановился на окраине около «бабистого» дерева с толстым комлем внизу. Перекрестился на деревянный резной крест, что стоял на взгорке, как деревенский оберег от нечистой силы. Осмотрелся. Впереди стелилась широкая улица. Дома на ней большие, крестовые, с глухими непролазными заплотами. И меж ними огромная, не одного дождя, грязная лужа.

– Эге, да по этой лыве впору на лодке добираться! А то набузыкаешь себе полные чоботы грязи, а сушиться негде, – сказал себе Карп и снова повернул стопы к сухой околице. Присмотрел домишко на конце улицы. Прошёл через ветхую калитку во двор. Видит, ставни окон закрыты. Торкнулся в щелястую дверь. Заперто. Пригляделся, а на гнилом крыльце глиняный кувшин стоит. Рядом, похоже, хлеб, завёрнутый в чистую тряпицу. Догадался: «Видать, ухряпались хозяева. После трудов праведных крепко спят. А всё ж для горбачей[119] еду оставили с понятием. Днём-то беглые не выйдут из тайги в деревню. А ночью – пожалте вам, харчись, бегунец. Мол, и мы помним, откеда родом и чьей породы».

С чистой совестью присел оголодавший старик на чужом крыльце. Перекрестил еду и начал споро уминать даровое угощенье, неспешно рассуждая: «Хозяин, видать, не богатого десятка. Вишь, как избёнка заплошала. Брёвна старые, с зеленя. И в избе-то небось тоже горе скачет, горе пляшет, горе песенки поёт. Такой, поди, не заругает, пожалеет старика. Перекантуюсь-ка я ночку в его дворе». Завернул Карпуша остатки ковриги в тряпицу и пошёл в дощатый дровяник. Увидел брошенную на поленья рогожину. Притулился у поленницы. Сунул под голову берёзовое полешко и мирно уснул.

Утром, едва озарилось небо, его разбудил грубый тычок в бок:

– Эй, харэ ночевать, «бубенец»![120] Уж больно крепко ты дрыхнешь для бегунца.

Карп разлепил веки, протёр ладонями глаза. Перед ним стоял, воткнув руки в округлые бока, плотно сбитый мужичок. Он сразу напомнил Карпу мучной куль в верёвочной опояске. Наверху «мешка» торчал «сноп» пшеничных волос, стриженых «под горшок». Под ними губасто улыбалась задорная круглая мордаха с расквашенным носом и колючими усишками. Один смешливый голубой глаз губана заговорщицки подмигивал Карпу, а другой, бедовый, – заплыл лиловым синяком.

– Да не беглый я, – испуганно промямлил старик, – вольноотпущенный с завода. У меня и пачпорт есть.

– Коли так… не худо бы обмыть такое дело. Душа горит без опохмелки! – произнёс хозяин подворья, стукнул себя кулаком в грудь и вдруг задорно заголосил, дурашливо притопывая босыми ногами и лихо тарабаня ладонями по груди: – Эх! Без бутылки, без дуды – ноги ходят не туды! – И просительно уставился на Карпа. Но тот только развёл руками.

– Ну, на нет и суда нет, – покладисто вздохнул хозяин, сел рядом на чурку, достал кисет, протянул незваному гостю. Затем призывно хлопнул ладонью по соседней. Карп успокоился и охотно присел рядом. Оба свернули «козьи ножки», сладко задымили едучим табаком. Неловко помолчали.

– Откуль блямба? – осторожно поинтересовался Карп.

– Да так, пустяшно дело, – засмущался тот и стыдливо прикрыл ладонью синяк. – Вчерась с недельного перепою Большая улица с улицей Хохлатской зверски схлестнулись. Пластались нешуточно. Я не хотел встревать в таку бучу. А тут, как на грех, вижу: в толпе драчунов Колян Киряков. Вот и не утерпел. Я ему слегой зуб вышиб, он мне «мядаль» под глаз подвесил.

Мужичок безнадёжно махнул рукой и обнажил боевое увечье.

– Что так? Зуб на мужика, что ль, горит? – пошутил гость.

– А то! Я-то по выходным только потребляю, а он забулдыга беспредельная. Чуру ни в чём не знает. Как зальёт зенки, так давай мою сеструху лупцевать. И робятишек по избе гоняет.

– Родичи, значит, – заключил Карп.

– Ага! Родова-а-а! В одном овине пятки грели, – ехидно протянул мужичок. – Язви ево! Глаза б мои его сроду не видели! – И хмуро погрозил кулаком в противоположную сторону улицы: – Нич-о-о, свои люди, ещё сочтё-ё-мся!

– То-то и оно. Свои люди, а столковаться не можете, – грустно покачал седой головой каторжник. – Вот я живу на свете один, как перст. А была б родная душа рядом, бедовал бы легче. А так ни родни, ни кола, ни двора. – Горько вздохнул, сипло посетовал: – Где теперь на старости седую головушку-то преклонить?

– Ну, коли так, дед, – мужичок сочувственно заглянул в глаза бывшего каторжника, – может, поручкаемся уже? А то сидим, как два чурбана, ни имени тебе, ни отчества. – Дурашливо скривился и гнусаво затараторил, представляясь: – Вот я, Яшка-простота. Купил лошадь без хвоста. Поехал жениться, привязал корытце. Корыто мотается, Улька улыбается.

Хлопнул по коленкам:

– Улька – это жёнка моя. А сам я – Яков Шилов. А тебя, старинушка, как по батюшке звать-величать?

– Э-э-э! По батюшке-то меня давно ужо никто не величат. Всё Карпухой кликали. Я и сам-то отечество своё уже подзабыл. – Острожник в раздумье наморщил лоб и неуверенно предположил: – Кажись, Степанов сын я. Ковалёв Карп.

– Ну и ладушки! – добродушно пробасил хозяин и предложил: – Пошли, батя, в избу. Чай поуркаем и поснедаем, что бог послал.

Он решительно встал, но, увидев смущённое лицо старика, развёл руками:

– На угощение не обессудь. На разносолы я не богат. Богат только детвой. Жись-то она какова? У богача водятся деньги, а у бедняка – детки. Моя лебедица их вывела вереницу. А что тут поделашь?

Он помог деду встать, взял его под локоток и уже на ходу продолжил:

– Рожат баба по два раза на году, третий на Покрову. А всё больше девок. А девки – это ж не дельные души[121]. На них государственна десятина не отрезается, поэтому земли и скота у меня мало. Подати плачу «с бойца», а «бойцы» мои сопливые. Не пахари, не помощники. Вот и бьюсь один, как рыба об лёд. Как чёрт на бересте кручусь, а богачества не нажил.

Вдруг шутливо толкнул старика в бок, хитро подмигнул:

– Скажи-ка, дед, вить ты бывалец. Всё перевидел, всё знашь. Ребятня что – от сырости, как мокрицы, заводится?

И захохотал громко и бесшабашно. А Карп подумал снисходительно:

«Молодцом мужик. С горем не вяжется, глядит весело, не ребром, а россыпью. Хоть душа и на семи ветрах, а сердце – золото».

Зашли в избу. Ребятишек и впрямь целая орава. Мал мала меньше. По лавкам, как козлята, скачут, голыми пятками стучат, визжат, балуются. Последний лобан в зыбке рожок дудонит. Хозяйка смеётся и с рушником гоняется за визгунами. Яков шуганул их и незлобливо ругнулся: – А-а! Штоб вас намочило и высушило! Шурш на палати, тараканье племя!

– С весёлым днём! – поприветствовал Карп румяную хозяйку и взглядом одобрил: «Баба-то хороша. Обиходница. В доме чисто. На подоконниках в горшках «петушиные гребешки» ярко алеют. Сама в опрятном цветном сарафане. Балазята в белёхоньких рубашонках порскают».

Особо для себя отметил, что в красном углу имеется дощатый треугольный придельничек. Ажурной салфеткой украшен. На нём – святые иконы. Резной киот затейливо обряжен в бумажные цветы. Знать, христолюбивые люди здесь живут. Карп перекрестился на образа. По избе плыли запахи свежеиспечённого хлеба и запашистого варева. Острожник сглотнул слюну. Ульяна радушно улыбнулась старику:

– А я-то гадаю, почто самовар спозаранку пищит? А он гостей ворожит.

Яков тоже заметил устремлённый на столешницу голодный взгляд старика и не стал томить гостя. Усадил за стол. Бережно порушил ковригу на большие ломти. Хозяйка достала из печи чугунок с духовитым варевом. Присмиревшая ребятня горохом сыпанула с полатей и села на лавке в рядок, как воробушки на ветке, с деревянными ложками наизготовку. Терпеливо ждали, когда родители прочтут молитву. Яков торжественно тянул густым басом: «Хлеб наш насущный даждь нам дне-е-есь…» Вдруг он заметил, как нахально потянулась к чаруше ложка шустрого мальца. Не прерывая моления, отец быстро стукнул по лбу ослушника своей карающей ложкой. Мол, не ломай, торопыга, веками заведённый порядок. Затем Яков важно кашлянул и первым зачерпнул неполную ложку пустых щей. И тогда, точно град по крыше, застучали хлёбалки по быстро пустеющему дну посудины. Хозяин черпал неторопко, а гость и вовсе стеснительно возил ложкой в хлёбаве. Яков заметил это и ободряюще улыбнулся:

– Брюхо, что туесок, собирай в его – не пропадёт, а хозяюшка добавки подольёт.

Позавтракали. Старик поблагодарил хозяев и накинул тощую котомку на плечо. Но Карпу Ковалёву очень не хотелось покидать гостеприимный двор. Тёплый уют светлого от улыбок дома, озорной гомон детишек, казалось, кандальными цепями приковали бывшего острожника к порогу. Он глубоко вздохнул, завидуя чужому счастью, откланялся и нехотя открыл двери. Яков переглянулся с Ульяной. Она согласно кивнула мужу. И хозяин басовито буркнул в спину Карпу:

– Да некуда те идтить, Степаныч. Оставайся. Поживи покуль в бане, а там видно будет. В дом-то, сам видишь, поселить не могу. У самих невпроворот.

– Спаси вас бог! – обернулся радостно старик и поклонился в пояс. – Благодарствую, добрые люди, за приют. – Прямо на пороге достал припрятанный заводской расчёт и предложил за постой несколько «барнаулок»[122]. Яков ломаться не стал. Принял монеты с благодарностью. А Карп, чтобы дать понять хозяевам серьёзность будущих намерений, не замедлил спросить: – Не подскажешь ли, мил человек, где здесь мангазин какой али лавка? Хочу товару прикупить да приторговывать на Ирбинском руднике. Там кажная мелочёвка куды как нужна острожнику. Навар будет. Глянь, и на ноги поднимусь.

Яков Шилов одобрительно цокнул языком и охотно повёл постояльца на Большую улицу. Самому тоже не терпелось побаловать семью гостинцами.

Над крыльцом одноэтажного каменного дома Карп увидел дощатую вывеску «Патюков и сын». Бакалея «Райские радости». Сельский малеван постарался и изукрасил надпись медными завитушками, золочёными яблоками и пухлыми облаками. Карп уже ступил на высокое крыльцо, но Яков предостерёг его:

– Не ходи к этому мироеду. Больно начётисто обойдётся. Богомольный-то, богомольный, а цены задирает не по-божески. Пойдём лучше в лавку Фролова. Вон его дом, напротив монопольки[123].

Пришли к деревянному дому с верандой. И хотя Яков старательно поворачивался к Фролову небитой стороной лица, но ушлый лавочник вмиг заприметил свежий кровоподтёк под глазом односельчанина. Отвёл в сторону вёрткие глаза. Кого этим удивишь в Берёзовке, где мужики как хватят лишку браги, так с кольями стенка на стенку хвощатся? Сделал вид, что не заметил и каторжанские отметины на роже незнакомца. Знал, выдашь беглого, так «сосновый батальон» немедля отомстит – непременно пустит в деревню «красного петуха». А деревенский мир с виновника общей беды крепко взыщет.

У осторожного лавочника Карп накупил копеечного товару – мотки суровых ниток, иглы, роговые и деревянные пуговицы на починку арестантского белья. Для сапожных работ взял тонкие гвоздики, просмоленную дратву, шилья. Для души выбрал самые душистые плитки чая.

Яков же взял дорогой подарочек для своей «лебёдушки» – кашемировую шаль. Маки на ней, как жар горели, глаз не оторвать! Детишкам – десятифунтовую жестяную банку с лампасейками. Пусть вволю налакомятся сахаристой сладостью. Редок для них такой праздник!

Довольный Яков приволок все покупки домой. Отдуваясь, свалил узел на крыльцо. Пошёл в сарай, принёс оттуда берестяной короб с заплечными ремнями, поставил в ноги Карпа:

– Вот што, Степаныч, в узле таскать всё это добро несподручно. Пользуйся пока моим «горбачом». А опосля и тебе сладим.

От радости Степаныч зашептал что-то невнятное и заморгал глазами. А чтоб Яков не видел хлюпающего носа, подхватил узел Якова и помог внести в дом. Перво-наперво муж накинул Ульяне на плечи желанную шалку. Та от счастья как маков цвет заалела. Ребятишки тут же облепили отца, ожидают гостинцев. Получили своё – и врассыпную по углам, лизать лакомство. Лишь одна девчушка в белом холщовом платьице подошла к острожнику и протянула ему горстку лампасеек.

– Накося, угостись, дедуня.

Карп смущённо глянул на белокурую девочку, и сердце дрогнуло. На худеньком, прозрачном личике сияли кротким сочувствием неземной голубизны глаза. Памятные тихие глаза… Тут и поплыл туман, и сверкнуло в глазах сабельное лезвие бунтаря Карпухи, что когда-то с маху располосовало тонкий батист девичьего платья. Острожник отшатнулся от ребёнка, суеверно перекрестился: «Хосподи! Неужто воскресла ангелица? Как есть воскресла барышня».

Тяжёлые, угрюмые слёзы навернулись ему на глаза. Каторжник упал на колени, затрясся в покаянном крике:

– Прости-и душегубца! Зарёкся я перед святой иконой Богоматери безвинные христианские души губить.

Яков с Ульяной с беспокойством переглянулись: «А дедок-то не в себе».

А девчушка всё гладила и гладила каторжанина липкими ладошками по мокрым щёкам до тех пор, пока тот не успокоился.

– Жалельница наша. С простинкой в голове, – присела рядом и сокрушённо улыбнулась Ульяна. – Все робяты у меня крепенькие, как грибки-боровички. Бойкущи-и-е! На ходу дыру в боку вертят. Озорны-ы-е – страсть! Цельный день, как козлята, бодаются. А тронь кто чужой, так друг за друга горой. Спуску обидчику не будет.

Но тут же мягко, ласково погладила по льняным кудряшкам дочь:

– Эту же словно подкинули нам. На особицу уродилася. Хлибенькая. Обидит кто, молчком проплачется. И зла не помнит. Обидчика же и пожалеет, коли тот ударится или что другое приключится с ним. Не робёнок, ангел безответный.

– А не пригульнула ли часом ты, мать, с каким барином нам энтого ангела? Што-то и обличьем Боженка не в нашу породу? Уж больно субтильная, – шутливо усомнился муженёк, чтобы хоть как-то развеять туман в голове деда.

– От дурень непутёвый, – с притворным возмущением шлёпнула его по белобрысому затылку Ульяна. – А цвет волос откуль? А глазки лазоревы?

Она поднялась с места, повела тонкой бровью и мягко упрекнула мужа:

– Ты, балабол, лучше бы баньку гостю истопил. Чай, в каторжанском бараке ночевать – не в барских покоях почивать. Грязь комочком, да живность кулёчком.

– И то, – спохватился хозяин и побежал скоренько во двор, к поленнице за берёзовыми дровами. Пока топилась баня, супруги шепотком о чём-то посоветовались. И вскоре Ульяна вынесла из лопотного амбара большой свёрток. Яков подал его постояльцу:

– Извиняй, Степаныч, но одёжку твою сжечь придётся. Новой лопоти для тебя не припасено. А эти пожитки хоть и доноски покойного свёкра, а тебе впору придутся.

Он прикинул на бывшего острожника довольно справную рубаху из домотканины, выцветшие, но целые портки. Подал кожаный потёртый картуз:

– Оболакайся, Карп Степаныч. Не тушуйся.

Случайно глянул на арестантские сморщенные коты и поморщился сам. Пошёл в сенцы, достал из угла ношеные, но ещё добротные сапоги с холщовыми голенищами:

– И воротяшки примерь.

Старик скинул с ноги грубую, тяжёлую обувь из одеревеневшей кожи. Вдел сухонькую ступню в сшитое дратвой из матерчатой изнанки мягкое голенище. Подтянул его, подвязал ниже колена ремешком. Довольно притопнул лёгоньким сапожком:

– В самый раз.

В жарко натопленной бане хозяин старательно наголо выскоблил каторжанину голову. Да так усердно скрёб кожу, будто напрочь выскрёбывал из остатков редких, вшивых волос и саму память о тяжкой острожной жизни. Долго растирал жёстким мочалом дряблое стариковское тело. А когда Карп оделся и глянул на себя, непривычно чистого, в зеркальном осколке в предбаннике, потрясённо изрёк:

– Любо-дорого! Кабы не рваные норки да не клеймёный лоб, то был бы ты, Карпуша, не хужей других здешних дедков. Ничо-о-о, Степаныч, – продолжал ободрять его Яков, садясь рядом на порожке остывающей бани, – вот наторгуешь деньжину – пойдём на сходню. Вместе поклонимся деревенскому обчеству. Попросим мирской помочи. Посулим на угощенье ведро вина. Мужики и поставят тебе избёнку. При своём углу будешь полным домохозяином.

В эту ночь Карпуша рано улёгся спать. Он лежал на духмяном полке, укрывшись пёстрым лоскутным одеялом, и по-детски безмятежно улыбался. Его душу тешила уверенность, что теперь-то он не околеет, как бездомная собака под чужим забором. Всё у него с божьей и людской помощью хоть на старости, да сладится. Будет и домик свой, и кусок хлеба на случай немощи. И ещё… Он смежил усталые веки, мгновенно уснул и… увидел небесно-голубой взгляд чистых, невинных глаз барышни. Она улыбалась ему и звала к светлой, радостной, неземной жизни. Карпуша едва пошевелил губами:

– Я приду. Я скоро приду…

Ночью Карп проснулся от того, что сильно захотел по малой нужде. Вышел из бани в одних портах и рубахе. Завернул за угол, постоял немного, наслаждаясь возможностью свободно, без назойливого внимания охранников, побыть на свежем воздухе. Поднял голову вверх, к небу, усыпанному звёздным горохом. Затих в отрадном умилении: «Лет тридцать я вот так на ночное небо не глазел. В остроге, чуть сумерки, так в барак запирают. Ни одной ясной звёздочки сквозь бычий пузырь в оконце не разглядишь». Залюбовался Карп на звёздную россыпь: «Вон молочная полоска Мамаевой дороги, а рядом Утичье гнездо из мелких звёздочек. А вон к рассветному времени склонились Стожары».

Пронзительный холодок прошёлся по старческому телу сквозь расстёгнутый ворот и широкие рукава рубахи. Карп передёрнул плечами, крестьянской думкой посетовал: «Чё ль, к ранним заморозкам вызвездилось? Негоже. Как бы хлеба не сгубили, однако». Он поспешил вернуться под тёплое одеяло. Но, бросив последний взгляд на ночной купол, споткнулся о звёздное скопление на восточной стороне неба. И обомлел. Там, где горизонт начинал светлеть, необычайно яркие и крупные звёзды выстроились в огненный сияющий крест. А поперёк него багряным предрассветным лучом лёг кровавый меч. «О-ох, бяда! Ой, к худу така страшна заклюка»[124], – встревожился старик. Он торопливо трижды осенил себя крестным знамением и потрусил обратно. Долго и беспокойно ворочался на колком тюфячке, терзаемый недобрыми предчувствиями. Шептал молитвы, да так и уснул, зажав в ладони нательный крестик.

Утром Карп встал рано. Был задумчив и хмур. Молча позавтракал с хозяевами. Молча занялся укладкой товара в короб. Яков по утренней росе отправился на покос. Ульяна подняла детей, накормила, шуганула на улицу, а сама принялась хлопотать по хозяйству. Но тут прибежала запыхавшаяся Боженка, приласкалась к матери, затеребила её за рукав:

– Дай, дай, мамонька, мне хлебушка! Несчастненьким милостыньку подать хочу. Их к Ирбе гонят.

Карп прислушался. И впрямь с улицы доносились ржание лошадей, окрики конвоя, звон цепей. Рвал сердце надрывный вой кандальной песни: «Говори-и-ла сыну ма-а-ть, не води-и-сь с ворами, а то в каторгу-у-у пойдё-ё-шь, скова-а-н кандалами-и-и. Поведёт те-е-бя конвой, ты заплаче-е-шь горько-о-о…»

Ульяна впопыхах схватила ковригу, несколько варёных картошек. Боженка тоже прижала к себе картошины с куском хлеба и потянула за собой Карпа:

– Дедунь, дедуня, пойдём поглядим на бедняжек. Покормим…

Когда они вышли за ворота, партия каторжан уже месила грязь Большой улицы. Жалкие кандальники трясли-тянули грязные ладони за милостыней. Сердобольные селяне совали в костлявые руки кто что мог – хлеб, яйца, огурцы, картошку и даже куски варёного мяса. И везунчики, до которых дотягивались руки баб, грубо хватали подаяние и тут же грызли, боясь, что отберут другие. Эти другие, нарушая порядок строя, безнадёжно тянулись из середины, хватая пустой воздух. И набрасывались на счастливчиков: «Дай! Дай! Дай!» Верховые конями и плетьми теснили колодников, ломавших арестантский строй. Ударами ружейных прикладов и матерной бранью загоняли обратно в колонну. Жуть и сплошное непотребство!

Карпу, давно пережившему всё это, было нелегко снова видеть изуверскую картину этапа. Он замер на обочине дороги, не шелохнувшись. Только нервные желваки искажали лицо больной гримасой и выдавали его состояние. Вдруг девочка вырвала ручонку из ладони старика и побежала к этапникам. Широкоплечий верзила, гремя цепями, протиснулся сквозь толпу к девочке и жадно выхватил у неё хлеб. Крупные зубы тут же вгрызлись в мякиш, торопливо жевали, а цепкие, жёсткие пальцы уже тянулись за картошкой. Боженка вскрикнула, и варёные клубни посыпались прямо в грязь. Этапник слабо улыбнулся ребёнку, как бы прощая его, и кинулся собирать дармовой харч. Поднял вверх глаза и неожиданно встретился взглядом со стариком. Свет померк в глазах Карпа, и рассудок будто помрачился. «Емелька… Ей-богу, Пугач!» – признал он в этапнике крестьянского «царя». Тот же тяжёлый, непреклонный взгляд. Короткая чёрная борода, кудлатые сальные волосы, стриженные «под горшок». «Не может быть! Своими глазами видел, как палач ему башку снёс!» – Карп резко отдёрнул от Пугача бледную от страха девочку и прохрипел:

– Харэ, изверг, измываться над невинными.

Кандальник удивлённо сверкнул на него тёмными зрачками. Конвойный солдат прикладом ружья ударил верзилу в плечо и втолкнул обратно в строй. Колонна, обогнув глубокую лужу, свернула на травянистую окраину и направилась по дороге на Ирбинский рудник.

Ульяна, Боженка и Карп вернулись во двор. Боженка побежала в избу к братьям рассказывать о несчастненьких. Хозяйка вернулась к своим делам, а Карп в дом не пошёл. Сцепив за спиной дрожащие пальцы, беспокойно мерил двор широкими шагами. Он не знал, что делать. «По идее и по совести надо бы Емельку вывести на чистую воду. С другой стороны – как-то зазорно мне, бывшему острожнику, на старости лет становиться подлой «кукушкой»[125].

Мучительные мысли жалили душу чёрным шершнем сомнений: «А всё ж придётся предупредить власти о пришествии антихриста Пугача. Не поверят, расскажу о страшном знамении. Иначе быть на Малой Ирбе и окрест великому кровопролитию». Он остановился, поднял мокрые глаза к ясной голубизне неба и взмолился:

– Господи! Прости мя, грешного! Царствие небесное и убивцу не заказано, коль от сердца раскаялся.

Вдруг сорвался с места, кинулся в баню. Суетливо набросил дарёную верхнюю одёжку, схватил картуз и торопко побежал в избу.

– Куды, Карп Степаныч, так неурочно собрался? – изумилась Ульяна, поспешно вытирая о фартук мыльные руки.

– Торговать иду, торговать, – ответил второпях дед, захлопнул короб и закинул его за плечи. – Щас самая выгодная торговля на заводе будет. Свежая партия кандальников зараз всю мелочёвку сметёт.

– А что так спешно? Скоро Яков придёт. Поснедаем вместе, а потом и пойдёшь с Христом, – удерживала, как могла, постояльца заботливая женщина. А сама в беспокойстве думала: «Что-то старик какой-то блаженный. Кабы худа с ним не приключилось». Крикнула к порогу:

– Погодь чуток, Степаныч! Харч в дорогу налажу.

Но Карп только рукой махнул. Вскинул короб на спину, нырнул за дверь, юркнул в ворота и затрусил по дороге на Малую Ирбу. У околицы старика догнала быстроногая Боженка. Малышка сунула ему в руки узелок с дорожным припасом:

– Возьми, возьми, дедунь. Мамка передать велела!

Карп растроганно заглянул в небесную голубизну глаз ангелочка. Осторожно погладил льняные волосики, наскоро перекрестил и, словно прощаясь навсегда, ткнулся сухими губами в бархатистую щёчку. Он не был уверен, что вернётся назад в Берёзовку. Уверен был в другом. Коли прознает каторга, кто «прозвонил-прокуковал» властям, вмиг подкараулят и угостят доносчика кистенём. Или хлеще того, где-нибудь за барачным углом саданут ножом в бок и не перекрестятся. Арестантский закон к таким «звонарям» беспощаден. Карп вздохнул: «Храни тя Господь, светлое дитя!» И долго смотрел вслед бегущей к дому Боженке. Не выдержал. Развернулся и пошёл, не оглядываясь. «А чё? Ведь сбылась примета. Допреж обернулся, вот те и дорога обратно в ад…»

И долго не высыхали слёзы на старческом лице, хотя он то и дело вытирал их широким рукавом. А они всё лились и лились. По кому-чему? Известное дело… По бывшей бедовой жизни, съеденной разбоем и каторгой. По недолгому кусочку счастья, что подарила ему белоствольная Берёзовка.

«Может, опять оглянуться, чтоб обратно воротиться?» – ослабил напряг мысли Карпуша где-то уже на полпути к Ирбе. Но не успел. Неожиданно из кустов ему навстречу шагнул высокий молодчик в драном арестантском халате. Чёрный войлочный колпак бродяги нахлобучен до самых бровей. На впалых щеках ярко горел чахоточный румянец. Развязный оборванец, вроде как не нарочно, поиграл перед глазами старика острым лезвием ножа:

– Куды лапти топчешь, деревня? А нет ли у тебя, бабай[126], чем похарчиться? А можа, деньга или иное добро – не завалялись часом?

Но, увидев рваные ноздри, клеймёный лоб путника и короб за хилыми плечами, быстро опустил нож. Ощерился, широко раскинул грабли-руки и панибратски хлопнул старика по плечу:

– Да ты никак из нашенских, каторга? Давай обнюхаемся, что ль!

Он сдёрнул с себя замызганный колпак и паясничая изобразил подобие реверанса, несколько раз помахав колпаком у своих ног, словно дворянин широкополой шляпой.

– Я – Алёша Двупрозванный. Весной ломанулся с Каменского винокуренного завода – слушать кукушку[127]. Теперь живу в лесу, молюсь колесу.

Заговорщицки подмигнул:

– Ты, чай, тоже в бегах? Откеда лапти сплёл, бабай? Комар тя забодай…

– Вольноотпущенный я. С Ирбинского завода. Карп Ковалёв, – сдержанно ответил старик, стоя по каторжанской привычке солдатиком.

Беглец присвистнул и отступил на шаг.

– Вольны-ы-й! – протянул уважительно и оживился: – Так, поди, у тебя и харч есть? Не тяжеловато несть?

Он вывернул пустые карманы своего халата:

– Вишь, голяк? Третий день ни крошки в хлебале. Кишки к хребту липнут.

– Энто дело поправимо, Ляксей, – проникся к нему сочувствием бывший каторжанин и снял с костлявого плеча «горбач». Поискал глазами удобное место в глуби таёжной чистинки, где лежала поваленная ветром лиственница. Устало присел на ствол выворотня: – Я тож в пути оголодал. Вместе и повечеряем, чем бог послал…

Он откинул крышку и склонился над коробом. Бегунец вытянул шею и воровато зашарил глазами по раскрытому «горбачу». Старик вытащил узел с припасом, взвесил его рукой:

– Тут снеди на двоих, пожалуй, за глаза хватит.

Алёшка плюхнулся рядом и нетерпеливо потёр ладони:

– Эх, щас вдосыть требуху набью.

Старик развязал узел цветного платка. Разложил на стволе нехитрый припас. Алёшка первым схватил пупырчатый огурец, смачно хрустнул им и похвалил:

– Скусный, хрусткий, – жадно схватил хлебную краюху и без остановки рвал её гнилыми зубами.

Когда насытился, косо глянул на старика и стал есть впрок. Наконец, рыгнул, погладил себя по животу ладонью. Лениво ковыряя концом обломанной ветки в зубных щелях, занозисто изрёк:

– А всё одно, я маракую, лучше голодно, да вольно, – надсадно закашлялся и выхаркнул на траву кровавый сгусток. – Я, как чахотку заробил, так решил про себя: «Харэ! Околевать буду на свежем воздухе. Сколь ни протяну, а всё моё времечко будет. До последней минуточки».

Карп, прибиравший в узелок остатки пищи, понимающе кивал. Парень скользнул наглыми глазами по затылку старца, вкрадчиво поинтересовался:

– А куда ты, плешка, чапаешь?

– В Малую Ирбу, – коротко ответил Карп.

– Да ну! – выронил огрызок веточки Алёшка. – Никак по каторге соскучился?

– Надо, – уклончиво ответил бывший острожник и захлопнул крышку короба. Двупрозванный впился взглядом в его руки и осипшим голосом предостерёг:

– Дед, ты бы, на ночь глядя, по тайге не шатался. Тут в этих местах, бают местные, такой ведмедь завёлся, не приведи Господи! От старости на дичь не охотится, так скрадывает домашнюю скотину.

И тише добавил:

– А ещё языком брякают, к человечинке зверь шибко пристрастился. Недавно бабёнка в лес по грибы пошла, так и не вернулась. Охотники выстораживают людоеда, а всё без толку. Хитёр, зверюга.

Карп уже закинул за спину «горбач», шагнул к дороге. Но при этих словах остановился, задумался. Предзакатное солнце начало быстро меркнуть. Лес глухо шумел в наступавших сумерках. Тревожно стало…

А бродяга не унимался, подливал масла в огонь:

– В этих местах ведмедь и шастает. Не ровён час, напорешься на него. Давай-ка лучше костерок разложим и заночуем здесь, от греха подальше.

Старик с сомнением посмотрел на продувную рожу бегунца. Неохотно, но согласился. Они споро собрали хворосту, валежника. Подтянули трухлявый ствол поваленного дерева. Запалили костёр. Наломали лапника, устроили лежанки. Глядя в звёздную высь, Алёшка Двупрозванный вдруг глубоко, прерывисто выдохнул:

– Эх, нарядность-то какая! Даже подыхать неохота. Считай, век прокуковал за холщовый мех и бубновый туз на горбу. – Повернулся на бок и мечтательно пробубнил: – Хоть бы какой завалящий купчишка по дороге проехал, что ли. Уж я бы его тряхнул! Живо бы ему ливер-то наружу выпустил.

Карп нахмурился:

– На кой?

– Как на кой? А тити-мити? – Он многозначно пошелестел пальцами. – Вот тисну жирный гаманок с цуциками, в сыте и в пьяне напоследок покуражусь. Когда околеванец придёт, будет что вспомнить.

Карп приподнялся на локте, внимательно посмотрел в шалые глаза бегунца, резко оборвал его:

– Окстись! Жалеть опосля не будешь?

– О чём? Что жирному квас пустил?[128] – удивился Алёшка и брезгливо харкнул в костёр. – Я – босяк[129] битый.

– Значит, кровушки пролить не боишься? – уточнил для себя Карп Ковалёв и осуждающе покачал седой головой. – Я, пожалуй, битей тебя буду. Руки по локоть в крови. Щас рад бы отмолиться, да грехи больно тяжкие.

– Да ну! – не поверил бегунец, окидывая взглядом тщедушную фигуру старика. Но всё же всем телом подался вперёд. Глаза бродяги лихорадочно заблестели: – Сказывай, дед.

– Слухай сюда, паря. Я ведь с Пугачом по Рассеюшке гуливал. Тот, бывало, часто говаривал: «Или удасся чем поживиться мне, или убитому быть на войне». Любил Емелька побарствовать. На плечах – парчовая бекеша. Сапоги красные, сафьяновые. Шапка из покровов церковных. На рукояти сабельной огромный адамант. Конь в попоне парчовой. Полюбовниц, дочек дворянских и купеческих кровей, целый обоз. Гуляла душа казацкая в полный размах!

– Вот бы мне хоть денёк так кучеряво пожить! – вырвалось у Алёшки.

Глянул Карп на беглого каторжника и осёкся: «Глаза у парня загрёбистые. Лихорадка зависти в них, как кострище, полыхает».

– А правда, что Пугачёв в какой-то пещере сховал свои сокровища? – тихо спросил бегунец.

Старик сел, раздумчиво подгрёб сухой веткой прогоревшие угли в круг и подкинул ещё хвороста. Взглянул искоса на бегунца, подумал: «Как бы слюной паря не подавился!» – и сухо обрезал:

– Говорьё это пустое. Не было никакого клада.

Алёшка разочарованно мыкнул, но с вопросами не отлип.

– А дальше-то? Дальше что было!

– Так и не понял я Пугача. То ли и впрямь хотел за правду народную постоять, то ли извергом-душегубом был? Но кашу на Руси заварил кровавую. Так мстил за крепость господскую, так куражился над купчинами и дворянчиками, что вконец остервенел. А может, вбил себе в башку, вот, как и ты сейчас, вдосыть наесться, напиться до отвала людской кровушки?

Старик усмехнулся, глядя на Алёшкино восторженное лицо. Беглец с вызовом процедил:

– А как иначе-то? Не век же бедовать, пора и волю добывать! Тут уж либо мужицкий царь, либо дубовая плаха!

Он с силой швырнул в угли охапку сухостоя. Огонь ярко вспыхнул, заплясал и напомнил Карпу пожары пугачёвской вольницы.

– Да он хуже лютого зверя. Казнил и правых, и виноватых. Да так, что аж волос на голове дыбарём становился.

– В такой мясне[130] разве станешь разбирать, кто там повинный, а кто нет? – вступился за казацкого атамана бегунец.

– А убиенную тобой душу невинного, к примеру, ты можешь воскресить? – настаивал на своём старик.

– Нет, – признал очевидность Алёшка Двупрозванный.

– То-то же! Одному Господу дано право отымать человечью жизнь.

– На фиг мне их воскрешать? Обрыбятся, – криво улыбнулся бродяга, – а наши житухи кто дал право барам отымать? Твою – за железо. Мою – за спиртягу. Наша жисть для них – медный пятак. Пущай таперича оне платят сполна. Своими житухами.

– А коли перед тобой несмышлёнок барский? Рука поднимется? – пытливо взглянул ему вглубь зрачков бывший пугачёвский соратник.

Алёшка злобно ощерился:

– Не сумлевайся, бабай. Не дрогнет. На раз буду давить гнедёнышей. Бесполезно жалобить меня.

Старик гневно ткнул пальцем в грудь Алёшке:

– Э-э! Тебе только дай потачку, похлеще Емельки от чужого богачества и всесилья ошалеешь.

Алёшка, побагровев, вскочил с места:

– Чтоб язвило тя, старый чёрт! А как ты хотел? Сколь можно задарма горб на бар гнуть? Кто им право дал господствовать над нами? Чем они лучше нас? Умнее? Святее? Не-е-т! Нет! Их таким же грехом делали и из тех же срамных ворот они на свет белый вывалились, – гнусно ухмыляясь, он показал похабный жест. Поприостыл, уселся на землю, хищно обнажив бескровные дёсны:

– Нет, дядька, кончай скулёж! Ты меня красной юшкой не напугаешь!

Карп отшатнулся от него и прошелестел побелевшими губами:

– Осподи! Недаром на небе знамение видел. Кровавый меч лёг поперёк милосердного креста. Быть бунту великому в сих местах. Анчихрист уже прельщает работный народ на Ирбинском заводе. Польётся кровушка винная и безвинная. А на крови царства божьего не воздвигнешь.

Перекрестился и начал творить молитву. Но бродяга грубо оборвал его:

– Мутный ты какой-то, дядька! Будя сопли по щекам размазывать. Я хоть и крещёный, а мне твоего царствия небесного не надо! Мне бы на грешной земле пожить безбедно. – И с издёвкой процедил сквозь зубы: – Да что с тебя спрашивать? Лета твои глубокие. Знать, гнилушки в башке совсем протухли. Из рассудков выжил… – Он для наглядности постучал согнутым пальцем себе по лбу и ехидно добавил: – Ишь, господничек-то какой! На кладбище поглядываешь? О душе печалишься?

Вконец раздухарился Алёшка. Будто шлея под хвост попала. А то не шлея, то чеплашка, что была захована под халатом бывшего каторжника винного завода. «У колодца да не напиться?» Вот и прихватил бегунец спиртяги, что грела грудь и придавала силы в таёжных дебрях. Но делиться с дедком не стал. «Мало осталось!» Незаметно от Карпа глотнул пару раз, согрел нутро и пошёл блажить. Вскочил на тощие костыли, закружил шутом вокруг костра, замахал руками, как крыльями:

– Твоя правда хирувимом в поднебесье порхает! Кар, кар, кар…

Но вдруг замер и судорожно прижал к щуплой груди костлявые пальцы. Скорчился, зашёлся долгим, сухим, надсадным кашлем. Отдышался, выхаркнул на траву кровавый сгусток. Драным рукавом вытер посиневшие губы и криво улыбнулся:

– А моя, – тут чахоточник поднял у ног увесистый камень и с трудом разогнулся, – моя правда – земная, тяжёлая, как этот шутильник[131].

Он подкинул на ладони камень и точно прицелился в Карпа:

– А как «пошутишь», так прибьёт наповал. А уж в кого попадёт, тому и аминь! – швырнул булыжник на землю и плюнул старику под ноги: – Мне теперь твой Бог не в копейку, а чёртушка – брат! – И нарочито широко зевнул: – Харэ тарахтеть! Что-то у меня глаза уже сплющиваются. Давай-ка дрыхнуть, бабай.

Они снова улеглись. Старик незаметно задремал, крепко зажав в руках ремни короба. Мол, бережёного бог бережёт. А как небо светлеть начало, проснулся оттого, что кто-то тихо, но настойчиво тянул ремни короба. Карп вскинулся, ухватился за короб, но бродяга уже нагло дёрнул его на себя.

– А-а-а! Взбрындил! Не желашь с братом-каторжником делиться? Отдай безартачно короб!

С издёвочкой хохотнул:

– Ещё жалобишь, угодничек Божий, с барами без кровушки обойтись. Брехня! Небось без неё с ними дела тож не сладить.

Алёшка угрожающе сверкнул ножом:

– Ну! Отчепись же!

Но Карп намертво, как в последнюю надежду дожить остаток века достойно, вцепился в короб:

– Ах ты, варначина! Така твоя благодарность…

– Получай, сквалыга! – разбойник пырнул Карпа ножом в живот. Вырвал из слабеющих рук «горбач» и обтёр лезвие о траву. Раскрыл короб, залез рукой внутрь, пошарился и вытащил горсть мелких гвоздей и иголок. С недоумением рассмотрел добычу и презрительно фыркнул:

– Тьфу ты! Старый брехун! А темнил, что пугачёвцем был. Кабы взаправду разбойничал, закурковал бы красный товар[132], а не дряньцо.

Он с досадой оттолкнул от себя короб:

– Не пофартило. Хотя… – Он быстро передумал и вскинул «горбач» на плечо: «С паршивой овцы и шерсти клок – барыш».

Старик проводил его мутнеющим взглядом: «Хреново, когда человек уподобится зверю». Застонал, зажав живот ладонями. Упал на траву, медленно пополз к дереву. Прислонился спиной к стволу, открыл булькающую рану. Понял – это остатки жизни выходили из него кровяными толчками. «Вот и конец. Чего уж других срамить? Успеть бы самому покаяться. Сколь невинной кровушки пролил – один Господь ведает. Прости мя, Всевышний!»

И в это время полыхнула на востоке багряная заря, окропив придорожную траву красными брызгами. Чёрная туча накрыла горизонт. Отдалённо прорычал гром. Поднялся сильный ветер, и тайга грозно загудела. На запах свежей крови вышел из урочища старый грязно-бурый медведь. Остановился напротив раненого, оценивая долгим взглядом свою жертву. Обессиленный Карп даже не шевельнулся. Только глянул исподлобья прямо в глаза зверю – с лютой ненавистью, с диким нежеланием умереть в его смрадной пасти. Знал, что нельзя, ох, нельзя было смотреть в налитые кровью зрачки зверя-людоеда. Это вызов для него. Повод для вспышки гнева. И Карп не выдержал, сдался. Прикрыл усталые веки. И как-то сразу обмяк. В полуобморочном состоянии поднял кровавые ладони. Скользнула последняя мысль:

– Жаль, не успел в Ирбу. Не дошёл. Быть крови великой. Быть…

Лето 1824 года вползло в хонгорайскую степь нестерпимым зноем, съедая зелёные краски и без того небогатой растительности, вынуждая всю мелкую живность прятаться в глубоких прохладных норках. Птицы тоже не выдерживали повисшего над степью марева и к полудню забились в глубь мироточащих влагой расщелин ближайшей скальной гряды. И только огромный старый коршун одиноко восседал на остром каменном уступе. Он беспокойно высматривал в выжженной траве хоть какую-нибудь жертву – стоящего солдатиком беззащитного суслика или юркую глупую мышь. Увы! Недвижна степь. Мертва. Но тогда его зоркий взгляд, возможно, обнаружит звериную падаль или человеческий труп? Такое здесь не редкость. Бывало, Тесинские чуди, копаясь в древних курганах, выкидывали на поверхность древние мощи, чтобы освободить места для знатных местных князьков. Случалось, что жёнки хонгораев, по обычаю, приносили к скалам умерших от болезней младенцев и рыдая оставляли их на упокой в неглубокой расщелине. Всякое бывало…

Вдруг послышался отдалённый гулкий голос бубна. Коршун напрягся, повернул вскинутую голову на звук, заметил людскую похоронную процессию и снова замер, почуяв поживу. Выжидающе наблюдал, как местные хонгораи необычно громко несли очередного покойника на вершину кургана, шумно и со страхом отгоняя его дух от своих живых тел. Не иначе хоронят шамана. Вот они остановились под одинокой сосной, что упрямо выбросила свой ствол на самом краю скального выступа, накрепко обхватив булыжный камень цепкими корнями. Изогнутые ветрами сосновые ветки напоминали заломленные в горе руки. Под ними и поставили помост с телом, зашитым в войлок. Потом разожгли рядом костёр и стали готовить поминальное «угощение».

Коршун терпеливо ждал. Вот-вот окончится людская трапеза и начнётся его пир. Время шло, а люди не уходили. В тревоге птица оторвалась от камня, но снова присела, заслышав новые жуткие звуки. Один из хонгораев подобрал с земли камень, подошёл к покойнику и стал выбивать оставшиеся зубы. Так лишали умершего могущества и магических сил, дабы не смел более вредить живым. Старейший из соплеменников изо всей силы ударил в бубен. Тоскливо завыла конская кожа. Тугая гладь лопнула, и дух бубна вырвался на свободу. Хонгораи, не то причитая, не то ликуя, схватили жезл, испорченный бубен и кинулись к сосне. Крепко-накрепко привязали шаманские вещи к шершавому стволу. Иначе, по поверью, эти вещи, как преданные слуги, приведут мертвеца обратно, к порогу покинутой юрты. И тогда не миновать беды. Наконец, скорбная процессия почтительно попрощалась с усопшим и поспешила прочь.

Коршун взмыл в небо, покружил над сосной и, убедившись, что никто более не посягает на его добычу, медленно опустился на место трапезы. Стал неспешно выбирать бараньи обглодыши – пожирнее да позапашистее. Но вот за холмом послышались новые странные звуки: звон кандальных цепей, лязг ружейных затворов, ржание лошадей, громкие окрики людей. Коршун недовольно повернул голову. Зоркий взгляд хищной птицы сразу обнаружил знакомое ему зрелище. Из-за кургана медленно выползала пыльная полоса, в которой постепенно проявлялись серые тени измученных зноем каторжан, еле волочивших сбитые ноги по блёкло-бурой степи. Передний конвойный зло понукал усталую неходкую лошадь. Иногда, в нетерпении, приподнимался в стременах, прикладывал ладонь к лаковому козырьку фуражки, всматривался вдаль: не блеснёт ли долгожданная нитка реки – конец знойному мороку и людским мучениям.

Потревоженный коршун недовольно взмахнул тяжёлыми крылами и взлетел на дерево, не желая оставлять без присмотра свою добычу.

Командир взвода гарнизонных войск Марк Леонидович Щербатов утомлённо вглядывался в дрожащее марево раскалённого воздуха. Проследив полёт беспокойной птицы, он вспомнил вдруг другую – гравировкой на серебряной фляжке. Достал её из кожаной сумки, удивился поразительному сходству птиц и поспешил отвинтить крышечку. Жадно присосался губастым ртом к узкому горлышку. Сглотнул остатки воды, сокрушённо вытряс последние капли на узкую ладонь. Обтёр красное лицо с жидкими бакенбардами и щегольскими усиками. Затем вялым мановением руки подозвал казака, сопровождавшего отделение Минусинского гарнизонного взвода.

– Э-э-э, скажи-ка, голубчик, – медленно протянул он, – далеко ли ещё до водопоя? Кони в пути изнурились.

Седовласый младший урядник Саянской станицы Пётр Сыч молодцевато вытянулся в струнку. Лихо козырнул:

– Никак нет, господин фельдфебель! Сёдни доберёмся до реки Берёзовки.

– А до Малой Ирбы ещё долго добираться? И когда только эта чёртова степь закончится?

– Ну, от Берёзовки недалече осталось, – уже буднично ответил казак. – Ноне у реки заночуем, а потом и до деревни потопаем.

Он снял фуражку, кулаком обтёр морщинистый лоб, неопределённо махнул рукой в сторону лесистых гор.

– Опосля вдоль лога выйдем к тайге. А там по охотничьей тропе на болото. Там легче станет, – обнадёжил фельдфебеля казак. – Грязница до самого завода брёвнами вымощена.

К обеду солдаты и каторжане вышли к белокорой рощице на берегу реки. Синева воды под раскалённым добела солнцем ярко блеснула в глаза путникам и поманила ласковой прохладой неторопливых волн.

Фельдфебель Щербатов первым направил живо фыркающую лошадь в реку. Вслед за ним солдаты бросились в воду смывать дорожную пыль и едкий пот с загорелых до черноты лиц. Наконец, и арестантам позволили спуститься с берега к водной благости. Колодники, гремя цепями, с радостным гомоном кинулись в реку. Суетливо совали полубритые, выжаренные на солнце головы в бодрящие струи. Жадно глотали из пригоршней взбулгаченную ногами и цепями, мутную, прохладную воду. То-то было плеску, звону, радости!

Рослый каторжанин с тёмно-русой бородкой забылся и потянулся дальше, к чистой, незамутнённой полосе реки. Забрёл в воду по широченные плечи и невольно поволок за собой на глубину сразу девять этапников, прикованных наручниками к единому железному «шнуру». Рядом с ним, потеряв дно, громко забултыхала ногами молодая баба с бледным, угрюмым лицом. Замызганный подол серой юбки всплыл, бесстыдно оголяя смуглые колени. Возле неё буйком выскочил и уцепился руками за «шнур» карточный шулер и вор Ванька Сиверцев. Он сразу же похотливо зашарил взглядом по тугим грудям, соблазнительно облепленным мокрой тканью. Поодаль покорно булькнул и запускал пузыри тощий бродяжка Мирон Петров. Тяжёлые цепи сразу же потянули старика на дно. Верзила оглянулся, нашарил в воде лысую голову, крепко уцепился за ворот рубахи и вытянул «утопленника» наверх. Старик от страха фыркал, отплёвывался и в крик бранился:

– Сдай, бугаина, взапятки. Я ж сроду плавать не умею.

– Чтоб выучиться плавать, надо слазить в воду. Да тя ж ухватить-то не за что. Волос от волосу, не слыхать голосу, – добродушно отшучивался верзила, пятясь к берегу.

– Тьфу-у ты! Осподи, царица небесная, и народили ж такое долготьё! – сердито ворчал бродяжка, тыкаясь затылком тому ниже пояса. – Утопишь вить ни за копейку.

Заслышав крики, к ним подскочил на лошади фельдфебель. Наехал на рослого арестанта конской грудью. Грозно выкатил и без того выпуклые глаза. С остервенением ожёг плёткой широкую спину этапника. Со злобной улыбкой пихнул резной рукоятью в лицо верзиле и процедил:

– У-у! Морда каторжная, порядка не блюдёшь? Пшёл из реки!

Глаза арестанта потемнели. Он выпустил старика, молча развернулся. Левой рукой ухватился за конец плети. Намотнул на кисть «ёлочное» плетево. Правой ладонью, похожей на рачью клешню из-за отсутствия пальцев, резко столкнул фельдфебеля с седла, а лошадку похлопал по крупу. И та, взбрыкнув, сиганула на берег под крики испуганного унтер-офицера, плюхнувшегося в воду.

Каторжане застыли в ожидании. Подскочил торопливый Сыч, что ближе других оказался к буче. Седой казак выловил командира из мутной воды и поволок на сушу. Спохватившиеся конвойные дружно стали теснить каторжан к берегу, пытаясь восстановить порядок.

Мокрый до нитки, от чего выглядел ещё пуще худосочным, фельдфебель Щербатов сидел на прибрежном камне, выливал из сапог воду, сконфуженно воротил взгляд от насмешливых морщин проводника и пискляво ругал колодника:

– Быдло! Скот! Погоди ужо! Придём в острог, ты у меня хлебнёшь лиха по самые ноздри.

Сыч, услужливо выжимая мундир командира, удивился: «Эка, сам с вершок, а злобы с горшок. Ишь, глазепучка брыластая, как взъелся на арестанта». И, повесив мундир на ближайший кустарник, вопросительно глянул на Щербатова.

Унтер-офицер заметил неодобрение в глазах ветерана, с вызовом процедил сквозь сжатые зубы:

– К этому арестанту у меня особый взыск.

Теперь Пётр Сыч с любопытством оглянулся в сторону рослого колодника. Обратил внимание на гарнизонный заношенный мундир с жёлтым истёртым воротником и затрёпанными обшлагами. Отметил для себя неизгладимую солдатскую выправку арестанта:

– Так он что, из солдат? Поди, дерунец?

Фельдфебель, уже в сапогах, воинственно дрыгнул тощей ляжкой. Взлягнул копытом-каблуком по изумрудной травке, как боевой жеребчик, и высокомерно пояснил:

– А то! Матёрый дезертирище!

Он подошёл к коню, вытащил из притороченной к седлу кожаной сумки списки арестантов. Близоруко прищурился, поднёс документы к остроносому лицу и медленно, но с напором, прочитал:

– Бывший рядовой Минусинской инвалидной команды Тихон Бекетов. Рекрут-отказник.

Враждебно глянул на верзилу:

– Из солдатских детей ведь, сукин сын. А бегает от солдатчины, как бес от грома. Не хочет достойно служить.

Унтер-офицер снова уткнулся длинным носом в бумаги и противно взвизгнул:

– Вот, извольте взглянуть: «За побег из арестантской роты наказан шпицрутенами. Прогнан сквозь строй двенадцать раз. За умышленное членовредительство приговорён навечно в каторжные работы».

– Вишь ты! Стало быть, лямка солдатская не в любовинку, – покачал головой Пётр Сыч.

– Его б не в каторгу, а сразу под расстрел! Хотя нет. – Фельдфебель выпрямился и принял героическую позу. Вздёрнул вверх узкий подбородок, подбоченился левой рукой, правой сжал рукоять сабли. Смерил младшего урядника надменным взглядом и напыщенно провозгласил:

– Такая тварь пули не достойна! Пули достоин солдат-отчизнолюбец, а не предатель, который не желает служить царю и Отечеству.

Пётр Сыч в ответ невольно козырнул, но с неприязнью подумал о фельдфебеле: «Каков архаровец? Уж не срамился бы про достойную службу талдычить. Прозвонили звоны, за какое геройство тя лишили капитанского звания. И за какое лихо отправили служить в Сибирь – без права повышения в чинах. Баяли знающие люди, как ты в Петропавловском батальоне солдатню люто мордовал. Чай, не одного сипа[133] в гроб загнал, гнида».

Он отошёл от крикливого унтер-офицера в сторону и расседлал коня. Привязал длинной верёвкой к дереву. Стреножил передние ноги и ласково похлопал жеребца:

– Пасись вволю, Гнедко, покуль время есть. С утрева снова в путь.

Он окинул взором берег, где сидя и вповалку отдыхали каторжане, и стал готовиться к ночлегу сам. Расстелил на траве грубую, с вплетением конского волоса, длинную овечью бурку. В головах поставил седло. Уселся на накидку, развязал вьючные ремни и отделил от седла кожаную торбу. Вынул из неё горсть сухарей. Один засунул в голодный рот. Медленно с наслаждением зажевал, размачивая слюной чёрствый мякиш. Неторопливо огляделся по сторонам и вдруг поперхнулся сухими крошками. Мучительно, взахлёб закашлялся. Тёр кулаком слезящиеся глаза на побагровевшем лице, изумлённо таращась на Марка Щербатова. Столичный унтер на одной из походных телег раскатывал… перину.

– Вот это житуха! Как у Христа за пазухой! – присвистнул Пётр Сыч. – Не хило Смешилов печётся о племяше. – И снова задохнулся в кашле, увидев, как офицер костистыми кулачками взбивал… большую подушку:

– Тьфу ты, осподи! Поди, сроду пороху не нюхал? Видать, и нонче дядька сплавил тя на Ирбинский рудник, чтобы часом не загребли на Кавказ. Как же! Там черкесы да чеченцы шибко озоруют, запросто жизни лишают. А тя и впрямь соплёй перешибить можно. Защитничек хренов… Глиста в обмороке… Штоб тя мошка сибирская заела и выплюнула!

И он с силой шлёпнул ладонью по щеке, прибив сразу несколько кровососов. Чтобы успокоиться, Сыч вновь зашарил рукой в торбе. Вынул последний сухарь, огорчённо вздохнул. Поднялся с подстилки, подошёл к коню и протянул угощение:

– Хрупай, хрупай, Гнедко, – с нежной осторожностью погладил косой шрам на лошадиной шее. – Товарищ мой боевой. Настоящий друг и защитник… Человечище…

К вечеру на берегу стали раскладывать костры. Арестанты и солдаты доставали из мешков чугунные и глиняные сколотые горшки, собирались кучками у огня. Пётр Сыч долго ворочался под деревом на войлочной подстилке. Рядом тихо фыркал и хлестал хвостом, отгоняя назойливых комаров, мокрый от вечернего купания Гнедко. Полчища гнуса остервенело зудели по-над берегом и людьми. Как ни кутался младший урядник в плотную бурку, неистребимые кровососы проникали даже в самые крошечные прорехи. И Сыч не выдержал. Он поднялся и начал бесцельно слоняться по берегу, отмахиваясь от мошки берёзовой веткой. Держался подальше от телеги неприятного фельдфебеля, но поближе к дымам каторжанских костров, от которых к тому же шли дразнящие запахи варева. В животе младшего урядника голодно заурчало. Он мысленно ругнул станичного атамана, что спешно отправил младшего урядника сопровождать сводную колонну преступников, которую неожиданно срочно погнали на каторжные работы на Ирбинский железоделательный завод. Времени на сборы не было. А приказ есть приказ! Сыч наспех прихватил какую-никакую снедь, да вот не рассчитал. Не хватило еды до места. Последним сухарём с другом поделился. Но об том не жалел, а стал думать, где едой разжиться.

И ноги сразу почему-то побрели к той связке острожников, где приметил Сыч непокорного дезертира. Он приостановился возле и с любопытством рассматривал загорелое лицо рослого арестанта. Казаку нравился прямой, добродушный взгляд тёмных глаз под широким полукружьем густых бровей. Стеснительная улыбка изредка раздвигала тёмно-русые усы и короткую бородку этапника. Но больше всего бывалому казаку пришлось по сердцу то, как штрафник-дезертир смело посрамил заносчивого обер-офицера.

Каторжане сидели кружком у закопчённого чугунка, ожидая жидкое варево и держа наготове грубо струганные деревянные ложки. Угрюмая баба угнездилась в стороне от них – так далеко, сколь позволяла натянутая от «шнура» цепь. Она отвернулась от мужчин, пониже надвинула тёмный платок на глаза и всухомятку грызла ржаную корку.

– Не пустите ли, робяты, к огоньку меня? – приспросился седой казак.

– А не зазорно с приводными людьми[134] сидеть? – с ехидцей выпалил Ванька Сиверцев.

– Моё дело телячье, – отшутился Пётр, – я над вами караула не несу.

– Рад не рад, а говори: «Милости просим», – поучительно наставил Сиверцева бродяжка Мирон Петров и приветливо улыбнулся гостю: – Садись, служивый. Чай, то ж с утра без маковой росинки во рту? Ложка есть? А то вить гляденьем сыт не будешь.

– Благодарствую. А и верно, без ужина и подушка под головой вертится. Была бы еда, а ложка сыщется всегда, – с весёлой готовностью отозвался Сыч и ловко достал деревянную ложку из-за голенища сапога.

– Здра-а-асьте вам! – взъерепенился Ванька Сиверцев. – Пришёл проведать, а остался обедать. Пустили погреться, а он и детей рад крестить.

Казак сконфузился и начал прятать ложку обратно в сапог.

– Каков ни есть, а тожа хочет есть, – резко оборвал шулера Тихон Бекетов. Штрафник потеснил Сиверцева, освобождая место для Сыча. Извиняющимся тоном добавил: – Тока не обессудь, жранина у нас уж больно скудна. Вода, крапива да картоха-мятуха. А от воды навару, сам знаешь. Одно слово – заболдуйка[135]. Попросту без луку, на крестьянскую руку.

Он повернулся к угрюмой бабе и мягко проговорил:

– И ты, Аграфёна, то ж придвигайся ближе к огню. Чай, ночью не жарко, задрогнешь. Да и похлебай за кумпанию.

– Што ж ты к нам всё, как не родна-а-ая! – с нарочитой ласковостью встрял карманник. – Вон Лизка-жирёха ко всем с дорогой душой, весь свой «шнур» уважила. Потому в этапе не голодует, гладёхонькая, как и была ране. А ты всё корки грызёшь. Така тоща стала, што и помацать не за што.

Бекетов длинно и тяжело посмотрел ему в глаза:

– Всё неймётся, кобелина? Мало ли других баб в партии?

– Да ты никак сам на неё глаз положил? – закривлялся Ванька Сиверцев. – Так и мне охота. А давай-ка мы спор полюбовно решим.

Он шустро достал из кармана затёртую колоду карт:

– Сыгранём на счастье? Чей фарт, того и баба будет.

И юркими пальцами с лихим приговором растасовал колоду:

– Шиш-мариш, никому не говоришь, во все глаза глядишь, а ничего не зришь. Лахман[136]-лах[137] – твои дела швах!

– Попридержи язык, сквернавец. И убери свои гадские карты. Коль сама на то согласится, то – дело полюбовное. А играть на живую душу – дело последнее, – сердито проворчал Мирон Петров.

– Ты что это, дядька Сарай[138], никак загрубил мне? – Вор мигом взбеленился и рванул потрёпанную рубаху на щуплой груди. – Мне, благородному крадуну? Меня перед чесным обчеством срамить вздумал?

Он вскочил с места и замахнулся на старика:

– Щас врежу по бестолковке, шоб знал, с кем дело имеешь, гнида.

– Угомонись! – сверкнул глазами на него Тихон.

Но Ванька топотал за спиной Мирона туда-сюда, сколь позволяла цепь. Вошёл в раж. Гремел и цепями, и голосом:

– А, заступнички! Ну, ну! Лучше поспрошайте-ка старого хрыча, за што его в сумерешные годы погнали берёзки столбовые считать?[139] Не за снохачество ли? А? – остановился, подмигнул колодникам и наклонился к уху Мирона: – Сынок в поле робить, а ты к невестке под подол. Што? Седина в бороду, бес в ребро?

Мирон не выдержал. Палкой ворохнул потухающие угли, набожно перекрестился на взошедшую над потемневшей кромкой леса огромную луну и молча улёгся около костра. Отвернулся ото всех, с головой накрывшись холщовой поддёвкой.

Тихон Бекетов и Пётр Сыч переглянулись. А карманник торжествующе захохотал:

– То-то же! А то прикинулся смиренным лохматником[140].

– Ша! Заткнись, – закаменел скулами Тихон и приподнялся, – а то мигом угомоню.

Карманник боязливо покосился на мосластый кулак верзилы и юркнул на своё место. Бекетов повернулся к каторжанке, мягко сказал:

– Ты, дева, не боись. Тебя против воли никто не тронет.

Но Аграфёна одичалой кошкой царапнула всех острым взглядом и отпрянула. Плотней закуталась в платок и ещё дальше отползла от мужиков.

Все замолчали. И только трескучая россыпь искр беспечными золотыми мотыльками взметнулась в черноту неба. Глухо, насторожённо зашумел лес. Днём такие весёлые и светлые берёзки превратились в мрачных чёрных караульных, обступив острожников со всех сторон.

Тихон Бекетов первым прервал нависшее неловкое молчание:

– Святых здеся нету. Каторга. К нашему бережку не ровные брёвнышки плывут, а всё головёшки да щепочки прибиваются.

Сердито зыркнул на Сиверцева и веско добавил:

– Неча куражиться над товарищами по шнуру. Какие мы ни есть, а всё ж люди. В одной связке идём. И все жаждем одного – испить вину свою каторгой как можно легше да скорее. Пошто тяжелить кандалы-то?

Он запустил ложку в горшок, зачерпнул и попробовал жидкое варево. Кивнул кудлатой головой:

– Готово.

Дружелюбно улыбнулся казаку и арестантам:

– Еда брюхо не ждёт. Навались, робята, пока не остыло.

Пётр Сыч снял с головы шапку и тоже склонил седоватую голову над посудиной. Колеблющиеся языки пламени вырвали вдруг в его сединах безобразный рубец, опоясавший правое ухо. Тихон узрел сие и секунду сидел с открытым ртом. А когда покончили с едой, он обвёл участливым взглядом почти сытые лица и неожиданно спросил Сыча:

– Дядька, каторга расспросов о себе не любит. Но и вечерять-то без говорок скушно. – Он кивнул на рубец: – А ты, сразу видать, казак бывалый. Много чего на своём веку повидал. Дозволь спросить, откель у тебя такой шрам? Ежели не в труд, поведай.

Казак смущённо кашлянул в кулак:

– Отчего ж бывальщину не рассказать. Не велик труд, а вечор скоротаем.

Он достал трубку из кармана штанов, неспешно набил её табаком из полотняного кисета. Вытянул горящую веточку из костра. Прикурил, пыхнул едким махорочным дымком. Обвёл нетерпеливых собеседников отрешённым взглядом. Пригладил густые усы и лукаво прищурился на слушателей:

– Было это со мной в те поры, когда нас, казаков Саянской станицы, услали в оренбургские степи усмирять инородцев-кыргызов. Те вроде как заартачились склоняться под руку русского царя-батюшки. А заводчицей мятежу была ханская жёнка Бопай. Безбоязно вольничала в степи. Не приведи бог с такой в бою столкнуться. Лютая вояка. Сама водила отряды на русские укрепления. Вырезала всех под корень. Ни старых, ни малых не жалела. Свирепая была, как росомаха.

Сыч задумался и замолчал, слегка пощипывая лихо закрученный ус. Затем оглянулся на Аграфёну и понизил голос:

– А видная из себя, навроде вашей. Такие ж богатые вьюнки и глазищи прельстительные. Одно слово, нечистая сила.

Слушатели затаили дыхание. В напряжённой тишине недалеко от стоянки неугомонно журчала говорливая река. Из глухо шумевшей тайги отдалённо, как протяжный вздох замученной каторжанской души, ухнул бессонный страж ночи – филин. Ванька Сиверцев вздрогнул и боязливо поёжился:

– А не брешешь? Баба, да ещё и вояка?

Сыч сердито нахмурился:

– Брешут псы. А я не кобель цепной. Вправде своими глазьми видел нечестивку. Така лихота, не приведи осподи!

Сыч сделал глубокую затяжку, медленно выпустил сизый дымок, задумчиво продолжил:

– Дык, вот. Стояла наша сотня у реки Тургай. Не ждали, не гадали, как вдруг войско ханши Бопай враз налетело. Как саранча. Туча тучей. Тьма тьмою. Секлись мы с инородцами цельный день без передыху. Бачу, баба на рыжем коне вьюном в куче вертится. Сабля молоньей[141] в небе сверкает. Я к ней. А ханша как зыркнула на меня своими чёрными глазищами, я и одеревенел. Ровно морок на меня навела. Стою столбенём, не могу шевельнуться. Тут она меня и полосонула лезвием прямо по башке. Я с коня – брык и наземь. Наскрозь обеспамятел. А когда вошёл в разум, глянь, ночь ужо. Небо в морочных тучах. А в просвете часты звёздочки, словно горох по тёмной скатёрке рассыпались. Поднялся, огляделся. Зрю – костры в отдаленьи горят. Толь казачьи, толь киргизцев. Слухаю, по-русски гомонят. Сам себе кумекаю: «По ходу наши отбились от нерусей». Спохватился: «А пошто это я чичас не набеси? Та киргизка на скаку со всего маху рубанула». Пощупал башку – лоскут кожи возле уха болтается. Понял, скользом узонуло лезвие по макитре.

Казак снял фуражку, пальцами ощупал рваные узлы рубца:

– Спасибо, что ухо не стесала. Ничо, зажило как на собаке. Сам в живности, и слава богу!

Сыч расстегнул ворот гимнастёрки, вытащил висевший на шёлковом гайтане медный крестик. Перекрестился и благоговейно поцеловал:

– Истинно баю. Крест святой руку нечестивки отвёл.

Ванька Сиверцев от байки загорелся, а недоверие всё одно выпалил:

– Баланду травишь[142], бабай. Ну, баба-вояка, куды ни шло. А нечисть откуль? Тот морок у тя от страха, пустобрёх.

– Стар я для пустобрёха, – покачал седой головой казак и понизил голос почти до шёпота: – Слухай сюда, зубоскал непутний. Значится, прилепил я кожу к черепушке. Сижу. Думаю: «Надо морду от кровяки смыть и робятам объявиться. Энти винопивцы за упокой моей души всё зелено вино[143] вылакают. Знаю их, пропойцев, шиш пайки винной оставят». Пополз, а в башке мутится. Чую, рядом Гнедко фыркает. Позвал. Коняга умный, сам на брюхо лёг. А как я перевалился, поднялся и понёс мя. Лежу на ём, как куль с назьмом, и потихоньку к реке правлю. Подбредаем к плёсу, а тут луна из-за тучи, как из кармана, выпала. Да така ядрёна, здоровуща! Всю округу до травинки высветила. Глянь, а на коряге у воды баба спиной ко мне сидит. Сама белая-белая. Кожа под луной, как чешуя серебрится. А волосищи… – Казак кивнул головой на куст, под которым укрылась Аграфёна, и вновь понизил голос. – Как вон у вашей. Вьюнки на голове целой копной. И она их серебряным гребнем чешет. Водяниха… Туды её в купель.

Все тоже невольно обернулись в сторону каторжанки. Но под раскидистым кустом сгустилась безмолвная чернота. Арестанты разочарованно переглянулись и снова уставились на казака.

– Ну и чё? – нетерпеливо ерзанул на примятой траве Сиверцев. – Трынди, что ль, дальше-то.

Казак немного помолчал, выпустил новый клуб махорочного дыма и скосил лукавые глаза на любопытника:

– Гнедко мой аж попятился. Заржал. Водяниха оглянулась. Глянь, а это ханша Бопай. Смотрим глаза в глаза. Чую, ея чёрные омуты затягивают мя внутрь, последних сил лишают. И вдруг она улыбнулась. Нехорошо так оскалилась. Зубы у ей не человечьи… Мелкие. Острые. Щучьи. У меня аж под ложечкой похолодело. А как захохотала, мои волосья на башке сразу дыбарём! И Гнедко захрипел, на дыбы взвился. Водяниха тут бултых с коряги в стрежень, и адью…

Бекетов добродушно усмехнулся в мягкие усы и прилёг на подстилку. Покосился на карманника. Тот, забывшись, подался всем телом к рассказчику, разинул рот и замер. А казак продолжал нагонять страху:

– Я без оглядки вскачь по степи. Свалился около ближнего костра, мычу от перепуга. Братцы-казаки, слава богу, подобрали. Вина в рот влили. Башку обмыли, тряпками перевязали. Видит бог, – Сыч торжественно перекрестился, – в скольких сражениях ни бывал, а такой жути не видал!

Он заглянул в круглые от ужаса глаза Сиверцева и хитро прищурился:

– Так что, милок, не шибко зарься на неуступу. Иная баба, ежели крепко озлится, похлеще мужика будет. Столбняком угостит, не пожадится…

Один из арестантов согласно хохотнул:

– Даж не рыскуй, Ванька! Эта варначка своего-то мужика ухайдакала. А тебя и вовсе прижулькнет, как цыплёнка. Пикнуть не успеешь. Верняк!

– Алям-с-тралям-с! Нешто я с бабой не справлюсь? И не таких шалав обламывал, – огрызнулся карманник, зыркнув на куст боярышника. Затем притворно зевнул, прилёг, укрылся курткой и замолчал.

– Ша, братовья-арестанты! Отбой… – закрыл беседу Тихон и повернулся спиной к догорающему костру. Разморило и казака-рассказчика. Кряхтя и покашливая, он поднялся и побрёл к дереву, где его заждался верный Гнедко. Вскоре от костра послышался на все лады мирный мужицкий храп. Только Мирон Петров долго не мог уснуть. Бессонную память горько бередила беда, что накликала ему свою каторжанскую тропу. Под шум чёрно-белых, кривовато-тонких сибирских берёз он ясно увидел родные ярославские, в два обхвата, белоснежные стволы, что каждой весной спасали берёзовым соком изнурённую голодом крепостную детвору. Сладостно-то как было…

Недаром говорят, коль судьба на тебя ополчилась, то и своя собака покусает. А уж коли пришла беда, то распахивай ворота. Сначала напасть в дом завалилась, а следом за рукав и горе горькое привела. Так оно и случилось позапрошлым летом с ним, Мироном Петровым.

И так-то под ярославским помещиком Нарышкиным крепостным жилось впроголодь – с хлеба на квас перебивались. А в тот год такая лютая засуха пала, что все поля разом иссушила. И наступил голодомор.

Однодомники Петровы, отец и его женатый сын, и без того жили небогато, а тут и вовсе обеднели. А деток у сына Фёдора аж двенадцать. Мал мала меньше. Выживали, как могли. Сначала съели кормилицу Бурёнку, затем тяглового Каурку. Хлеб пекли пополам с мякиной. До осени семья перебивалась на каше из желудей и крапивной похлёбке. Хлеб уже пекли «зелёный», из лебеды. Вскоре к лебеде стали добавлять навоз и дубовую кору. Ослабели от такой еды ребятишки. Особенно сдал трёхлетний Василёк. Заболел. Слёг. А Мирон именно в нём души не чаял. Уж очень ласковым был внучонок. Но перед концом Василёк долго и жалобно просил:

– Дедунь, дай хлебушка. Настоящего… Хоть ржаной сухарик.

В отчаянье Мирон ласково гладил пушистую головёнку внучонка, целовал синие пальчики. К вечеру ребёнок затих, вытянулся на лавке и закрыл глазёнки на прозрачном личике.

Невестка взвыла:

– Маненький, хо-ло-сеньки-ий, желанник мой алолицый, да пошто ты меня спокину-ул?

Фёдор тоже лицом посмурнел, замкнулся. А соседи утешали:

– Что вы так об нём убиваетесь? Бог дал, Бог взял. Одним голодным ртом меньше. Ишо народите.

Мирон вытер слёзы ладонью, поцеловал внучонка в лобик и поспешно вышел во двор делать гроб. Шёл к сараю на ватных ногах, бурчал врастяг под нос что-то – не то отпевал, не то прощения просил, не то желал последнюю радость ребятёнку сделать:

– Смастерю Васильку домок в шесть досок, штоб не щели-и-нки, ни зано-о-зинки. И могилку выкопаю. Широ-о-коньку да глубо-о-коньку. Будет наше дитятко лежать в земельке, как на перинке пухо-о-венькой. Просторно ему будет да улё-ё-жно. И вечный сон в радость. Храни тя Господь.

Сработал Мирон домовину на совесть. Обрядили младенчика в белую рубашонку, укрыли домотканиной. Теперь отпеть бы надобно да место на погосте нарезать. Без батюшки никак. За душой ни гроша, а всё одно пошёл Мирон на дворище[145] к сельскому попу. Батюшка Иннокентий сидит в горничной[146] за столом, чай с блюдца – голубого, с золотой каёмочкой – жвыргает, а попадья Глафира его запашистой стряпниной потчует. Мирон слюну сглотнул и в пояс поклонился:

– Отпой, батюшка, Христа ради, младенчика и место определи на кладбище.

А тот:

– Плати десять гривен, ибо сказано: «Отдайте Богу Богово».

Петров ещё ниже поклонился:

– Денег нет, а отработаю, сколь запросишь.

Поп глаза на него выпучил:

– Так ты что, голытьба, голоруким ко мне явился? Хитрованишь поди, что денег нет? А батраков у меня и без тебя избыток.

Как ни божился Мирон, что безденежный, не поверил ему отец Иннокентий, отправил односельчанина ни с чем. Пришёл Мирон в избу и только руками развёл. Невестка даже выть перестала, всполошилась:

– Как же без отпевания? За церковной оградой хоронить придётся младенчика. Не упокоится в святой земле дитятко, нечистиком-кровопивцем станет. Ходить до дому будет, вредить живым. Надо умолить батюшку.

Пошёл сын Фёдор, тоже повалялся-повалялся в ногах у священника, так ничего не вывалял, пришёл домой мрачнее тучи:

– Не жалкует, ряса долгогривая на мою слёзницу. Жлобствует. Завтра снова пойду, спыток не убыток.

День ходят, другой, третий, а гробик с младенчиком всё в избе стоит. Невестка уже не голосит, а ругается:

– Што хотите, то и делайте. Где хотите, там и хороните. Хоть с отпеванием, хоть без него. Дух в дому нехороший. С души воротит.

А Мирон упорствует:

– Без требы не войдёт дитятко в Царствие Божие. Будут бесы его душеньку мучить.

Снова поплёлся дед на поклон к попу:

– Помилосердствуй, честной отче. Дай нам облегчение.

И даже пригрозил:

– Покуль не отпоёшь, будет наш гробок за твоим задом волокчись.

Поп Иннокентий в гневе ногами затопал:

– Так ты снова без денег заявился? Не моё кукованье – ваша беда. Вот тебе Бог! Вот те и порог! Уходи!

Ночью обозлённый Мирон Петров сволок гробок к попову дому. Поставил на широкое резное крыльцо. Утром, чуть заря высветлила край неба, попадья торопливо растолкала храпящего на жаркой перине мужа:

– Глянь-ка, чё деется? Докобенился, ирод! Плюнул бы да отпел безденежно покойничка. Чай, не обеднели б. А теперя срамотно людям в глаза-то смотреть.

Глянул поп в окно и обомлел. Собрались односельчане у его дома, перешёптываются, а то и на всю улицу бают-осуждают да костерят своёго духовного наставника. Выскочил поп на крыльцо, как ошпаренный. Наскоро, здесь же, отпел младенчика, заслал вестников к Петровым, чтоб скорей забрали гробок и похоронили в укромном кладбищенском углу. А сам побежал к помещику Нарышкину с жалобой на Петровых.

Помещик приказал Мирону и сыну его Фёдору явиться к нему:

– Да как вы смели, холопы непотребные, священника и святую церковь, кою он в своём лике представляет, в осудное бесчестие ввести?

Мирон, по предварительному тайному сговору с сыном, всю вину на себя взял. Помещик взъярился:

– Врёшь, подлый горлохват! Одной рукой и узла не завяжешь!

А поп Иннокентий грозно востребовал:

– Побожись на святые иконы, что один сие умыслил. И пусть твоя рука отсохнет и язык отнимется, коли брешешь! Пусть тебя, сатанинский выродок, молонья небесная на этом же месте и расшибёт!

Мирон недрогнувшей рукой перекрестился, с тайным ужасом глядя в чистые очи Христа. Фёдора отпустили, а Мирона помещик распорядился отправить на каторгу.

Только к утру того и след простыл. Снова Фёдора взяли в оборот:

– Сказывай, холоп, куда старик ухлестал?

Тот плечами пожимает:

– Ничего не ведаем, барин. Утресь я поднялся скотину проведать, а тятьки на месте нету. Пропал без вести, словно боженька ладошкой накрыл.

На том все домашние крепко стояли. Тогда для острастки выпороли мужика с женой на помещичьей конюшне и отпустили до избы.

А беглый Мирон так и пошёл мыкаться по белу свету лохматником. Идёт от деревни к деревне, на поясе чайник болтается, через плечо узел со скудными пожитками. Ночует в шалашах. В деревнях христарадничает. Да только мало где подавали. Всем было голодно. Неурожай однако.

Как-то вышел Мирон за околицу одной из деревень, где не получилось разжиться куском хлеба, побрёл к берегу небольшого озерка. Смотрит, в узкой горловине проточки, что вытекает из озерка, верши в воде одна на другой стоят. Подумал: «Одной рыбёшкой поживлюсь. Не шибко, поди-ка, хозяина изубычу»[147]. Забрёл он в озерко, а там со дна ключи ледяные бьют. Сунул одну ногу, аж дыхание перехватило. Переждал, сунул вторую. Рукой нашарил в одной из вершей рыбину. Ухватил скользкого подлещика под жабры и выкинул на бережок. Выскочил сам и сразу впился редкими зубами в брюхо сырой рыбины. Во как оголодал! Вдруг из-за поворота проточки тихо выплыла лодка. В ней двое мужиков, и оба в голос:

– Что такое? Где рыбу взял? У нас обловил?

Пригляделись:

– Ба! Мужик-то не нашенский!

Выскочили из лодки. Один хрястнул «рыболова» по горбу веслом. Другой кулаком по зубам двинул, да так, что старик выронил из трясущихся рук надкусанную добычу. Упал на неё ничком, упирается. Только мужики были не хилы. Подхватили Мирона, связали и приволокли в деревню. Народ сбежался. Все кричат. Ругаются:

– Вишь, шушера! Мы сами только одной рыбой и спасаемся.

Привязали горюну на спину заслонку, чёрную от сажи, да повели по улицам с позором. Бабы колотушками по заслонке колотят, в голос ярятся:

– Воришка поганый! На тебе! На! Не замай чужую рыбу! Не замай!

Еле живого выпустили Мирона из деревни. Два дня кости болели и в ушах звенело. Отлежался в камышах и пошёл дале, до города Ярославля. Победовал-помыкался да и прибился к артели «печальников», что промышляли воровством, попрошайничеством и подделкой липовых паспортов. Как-то взяли бегунца на разбойный промысел. Чтоб к настоящему делу приспособить. Мол, учись, не моргай да на ус мотай. Мирон и вправду не моргнул ни разу от страха, когда увидел сие зрелище. Начинает дело главарь. Приметит «бобра[148] пожирнее»[149], скроит рожу попостнее и к нему. Загнусит жалобно: «Барин, печальник я. Подай горюну Христа ради». Тычет пальцем в небо: «Там тебе, благодетель, воздастся!» Сам мигнёт артельщикам. Тут набегут «юродивые», «карлики перехожие», калеки поддельные, со всех сторон облепят милостивца. Загундят, завоют, завертят. Пока ошалевший барин отбивается от нищей братии, те его быстренько затыркают в глухой угол. Там громила оглянется по сторонам, не видит ли кто. Ежели чисто, то – хрясь пудовым кулачищем по голове «благодетеля». Тот и ноги врозь. Очухается – ан в одном исподнем. Ни шубы. Ни кошеля. Ни паспорта. А «печальники» давно уж разбежались по закоулкам. Ищи-свищи ветра в поле!

Разбойничать и воровать Петров не хотел. Совестился. Потому в артели приладился вырезать из дерева различные побрякушки и ребячьи игрушки и продавать их прохожим на улицах. А чтоб городовые не цеплялись к коробейнику, артельщики сами «выправили» ему «пачпорт». Большую долю прибытка у него отбирал главарь артели – лохматый громила с густой бородой, грубо обкромсанной ножом. Мирон не роптал. Жить можно. Но главарю порядочность бродяги Мирона не нравилась. Прям, ножом по сердцу. Вот и приказал ему: для виду торговать своей мелочёвкой, а самому всего-то поглядывать по сторонам, нет ли откуда помехи очередного «бобра» в углу потрошить? Старик наотрез отказался. Мол, всё одно грех на душу.

Громила с подозрением глянул на него: «Не доглядчик ли в артель затесался?» И взялся прилюдно нож точить да остриё пальцем пробовать. Тут и понял Мирон, что бежать надо, пока бородач не пырнул исподтишка. Улучил момент и удрал от артельщиков. Опомнился возле церкви, присел возле нищих да так и остался просить милостыню на паперти. Священники не гнали, и городовые терпели. Куда больше их заботили те самые «печальники», что промышляли разбоем. Совсем обнаглели «горюны». Что ни день, то случай. А когда те посягнули на очень важную городскую особу, застращали до икоты и обчистили до нитки, шум поднялся невероятный. Городовые начали повальную облаву на «горюнов», заодно загребли и «смиренников-христолюбцев» с церковных папертей. Зацепили и Мирона. А тот особо не возражал и даже возрадовался аресту. Ещё бы! Осенние заморозки на улице, а у него кроме дырявой рубахи, заплатанных портков и засаленной шапки и нет ничего. Намёрзся старик. А здесь какое-никакое, а помещение. Старик свернулся калачиком на нарах, завернулся в тряпьё, угрелся и впервые за время своего бродяжничества крепко уснул.

И чудится ему: небесный свет льётся сквозь решётку сумрачной «каталажки», а в спёртом воздухе камеры – райское благоухание. И явился вдруг младенчик в белой льняной рубашонке. Мальчик с пушистым венчиком кудряшек на белобрысой головёнке.

– Ангел, поди, ребятёнтишко, – умилился Мирон. А мальчонка шустро подбежал к нему на хилых кривых ножонках. Ясно, улыбчиво заглянул в мутные стариковские глаза:

– Не признаёшь, дедунь?

– Василёк… – приласкал внучонка Мирон и прослезился: – Ну, как ты?

– Дедунь, всё хорошо. Как отпел меня батюшка Иннокентий, так меня и вознесло в райский сад.

– Не забижают другие ангелы? Озорники среди них, чай, тож есть? – озаботился дед.

– Ни, дедунь, робяты здеся добрые. Жалеют.

Старик прижал к впалой груди худенькое тельце, потрепал бескровную щёчку мальца, пошарился в кармане рубахи и вынул завалявшийся сухарик. Протянул любимцу последнее угощение:

– На хлебца, пожуй малёхо. Кормят-то здеся хорошо?

Ребёнок взял чёрствую корочку, покрутил равнодушно, и слабый смех его прозвенел серебряным колокольчиком:

– Хлебушка, дедуня, здеся вдоволь. И яблок, и всего прочего вдосталь.

Тут малец огорчённо покачал белокурой головкой:

– Тока почему-то кушать совсем не хочется. А ещё я шибко по маманьке и папаньке соскучился. Отведёшь меня домой их проведать, а?

Ответная тоска по сыну, невестке, внучатам и родным местам остро резанула по изношенному сердцу арестанта. Он смахнул нечаянную слезу и крепко сжал детскую ручонку.

– Пошли, моё дитятко. Скоренько, скоренько, – заволновался старик, заметив, как постепенно гаснет лучезарное солнце за спиной младенца, удаляя дивный сад с наливными яблоками и райскими птицами. Увидел, как в глубине сада медленно закрывается и вот-вот захлопнется резная калитка, ведущая в земной мир. Он почему-то знал это и не сомневался уже ни секунды. Подхватил ребёнка на руки и успел проскочить в узкую щель. Калитка с треском захлопнулась за сутулой спиной. Бродяга не оглядываясь побежал вниз по зелёной горке, где в окружении можжевельника и светлых берёз надменно высился двухэтажный белокаменный помещичий дом. А под бугром, на широкой поляне ютилась до боли родная ярославская деревня, где на самом краю улицы, под развесистой черёмухой укромно притаилась знакомая избёнка. Всё! Дома… «Тс-с-с!» – приложил палец к губам дед. И они, невидимы-неслышимы, тихо отворили дверь. И не удивились, увидев, что домочадцы уныло сидят за скудной трапезой. Фёдор, нахмурясь, подпёр угрюмое лицо кулаком и с мучением смотрел, как многочисленная ребятня безропотно хлебает «пустые» щи из рубленной кислой капусты. Но дети не капризничали. Они понимали – выдался недород, нечего привередничать. Терпи до новины. Только годовалый несмышлёныш куксился, просил есть. Мирон ласково погладил последыша по русым волосёнкам, а Василёк протянул братишке заветный сухарик. Изумлённая невестка вдруг увидела, как радостно заагукал и потянулся ручонками к пустому углу ребёнок. Что за чудо?

И чудо, и божье провидение. Чистая, невинная душа младенца видела невидимое…

Громко хлопнула тюремная дверь и разбудила старика. Видение исчезло. А перед Мироном стоял надзиратель, который отправлял попрошаек на дознание в земской суд. Вот и настал черёд Мирона Петрова. Он вытер рукавом мокрое от ночных слёз лицо, незаметно порвал липовый «пачпорт» и смиренно предстал перед земским исправником с тремя заседателями.

– Беглый? – грозно спросил его важный исправник.

– Нет, – открестился от ненавистного помещика Нарышкина Мирон.

– Как прозываешься? – нетерпеливо допытывался заседатель, искоса поглядывая на циферблат карманных часов.

– Не помню. Головой скорбен. – Мирон сокрушённо покачал седой головой и развёл руками.

– Чьих будешь?

– Сиротствую с малолетства, господин хороший. Родства не знаю.

– Почто бродяжничаешь? – строго посмотрел на Мирона через благородное пенсне другой заседатель.

– Дык дома не имею, а пропитание себе добывать надобно.

Суд был коротким. Исправник не стал заморачиваться розыском хозяина «живой собственности». Вздохнул и коротко сказал:

– Всё ясно! Пишите: «Иван Непомнящий. Бродяга. Приговорён согласно закону «Об отсылке в Сибирь на поселение бродяг и преступников».

И Мирон Петров, в числе прочих «печальников», отправился топтать Сибирский тракт. В Минусинской пересыльной тюрьме его отделили от партии этапников и вместе с другими «избранными» погнали на Ирбинскую каторгу. Вот и вся недолга…

«Набродяжил, непутёвый. Лежи вот таперича, гнус корми, – слезливо заключил воспоминания старик, отвернулся от костра и сам себе приказал: – Спи ужо! Ишь, расквасился. Энто ещё каторги не нюхал. А чичас, считай, повезло. В одной связке с бузуем[150], как за каменной стеной…»

Тихон Бекетов проснулся под утро от того, что «шнур», к которому он был прикован, дёргался и цепь недовольно позвякивала. Он поднял голову и огляделся. Край бледного рассветного неба розовел нежной арбузной свежестью. Солнечные лучи тепло золотили зелень берёзовых листочков. И первый щебет разбуженных птиц весёлой трелью рассыпался по округе.

Измученные дорогой каторжане крепко спали. Густой храп, сонное бормотанье были ответом жизнерадостному птичьему призыву. Рядом с Тихоном, свернувшись калачиком, вздрагивал и всхлипывал во сне Мирон Петров. Его поддёвка сползла со спины, и бродяжка ёжился от предутренней сырости. Бекетов приподнялся и заботливо прикрыл его одёжкой. И тут обратил внимание, что место Ваньки Сиверцева пустует. А за кустом, где устроилась на ночлег Аграфёна Шапошникова, слышались возня, сдавленный стон, надсадный хрип. «Ванька бабу сильничает», – шибанула в голову догадка. Ярость обжигающим кипятком ошпарила его и заставила вскочить. Так и есть. Вор, натужно хрипя, навалился на молодуху. Одной рукой прижал за горло к земле, другой за ноги лапает, подол задирает. Аграфёна глухо стонет, изворачивается, ногами сучит и рожу Ванькину ногтями карябает. Тихон за цепь сдёрнул насильника, приподнял за грудки и хрястнул кулаком по скуле. Ванька свалился наземь, просительно заскулил:

– Что ты жмотничаешь? Изголодался я, а баба – не калач. От неё не убудет, на всех хватит. Отряхнулась да пошла. А мне облегченье, а?

– Тьфу-у ты, плевок вонючий! И слушать-то тебя говядно[151].

Аграфёна дрожащими руками поправила тёмный платок на взъерошенных волосах. Медленно поднялась с земли. Шатаясь, подошла к вору, набрала полный рот слюны и с ненавистью харкнула Ваньке в лицо.

– Ах ты шалава! Здря на рога полезла![152] Ну, будет те обратка![153] Ещё сочтёмся! – рванулся к ней бешеный Сиверцев. Но, увидев перед носом кулак бузуя Бекетова, поспешно отступил назад. Стёр плевок с лица рукавом. Смерил каторжанку уничижительным взглядом, зло процедил:

– Много о себе мнишь, лохудра каторжанская! Чай, почище тебя видывал. Купчихи и те на шею вешались…

Криво ухмыльнулся и предупредил:

– Погодь, погодь. Придёт время, будешь лытки мне мыть, ополоски пить да за счастье почитать.

Аграфёна полоснула Сиверцева ненавидящим взглядом, снова выпустив кошачьи коготочки.

Но Бекетов примирительно сказал:

– Ты, баба, не шибко серчай на парня. Он ещё зеленцо, как гусячье дерьмецо. Сама посуди, мужик с голодухи и дырке в заборе рад. А тут ты рядом, пригожая да ладная. Вот и сорвался, дуралей.

Он крепко тряхнул для острастки вора за шиворот и добродушно прогудел:

– Но сейчас он в разум вернулся и молит не держать на него зла. Верно, дурашка?

Сиверцев покорно кивнул головой и напоказ понурился.

А Бекетов, уже с укором, обратился к бабе:

– Ты тоже хороша, дева. В одной связке с нами который день идёшь, а всё на особицу держишься. Слова из тебя палкой не вышибешь. Взглянешь, как крапивой ожжёшь. Привыкай, не гнушайся товарищей. Будет тебе заступа. Не звери, чай.

Но Аграфёна исподлобья глянула на них, как раскалённым шилом насквозь проткнула. Гордо отвернулась и ушла под куст боярышника.

Тихон так удивился её угрюмой неуступчивости, что нечто вроде уважения затеплилось в его широкой груди. До сих пор всех беспутных, гулящих и продажных бабёнок, которыми пользовался по мужской надобности, Бекетов только жалел: «Поди-ка, не от хорошей жизни бабы так себя уронили». Жалел, но как-то беспамятно. Ушла одна, пришла другая – тело забывчиво. Сердца ни одна из них не ворохнула. Потому и удивила Аграфёна. Подумал: «Ежели здесь такая, то какая ж была на воле?»

Задумчивый Бекетов и посрамлённый Ванька Сиверцев вернулись к лёжке. Ванька заснул сразу, а Тихон чутко задремал, вспоминая, что проснулся не случайно. То матушка, что давно на небесах, коснулась его плеча, чтобы он, по жизни взрастивший в себе чувство справедливого заступничества, помог в беде женщине-каторжанке. Тихон благодарно улыбнулся в небо. Понимал, что хоть и явилась матушка неспроста, главнее главного для неё – поддержать своё чадо, передать частицу неистраченной любви. Это он помнил с самого детства…

…Вот она, сухонькая, жалкая, в убогой, затасканной вязаной кофтёнке и заплатанной юбке, испуганно озирается по сторонам, в укромном углу двора торопливо суёт ему, семилетке-недоростку, скромный гостинчик:

– На-ко, на-ко, детонька, маковый пряничек. Да жуй-жуй шибче, кабы кто не увидел.

И жадно мусолит ему щёки мокрыми губами:

– Кровинушка моя! Безлаской растёшь. Что поделать? На потычках у свёкра со свекровью из милости живём. Спасибо, объедками корят, да не обделяют. Кабы моя воля… А пряничек я с утра припрятала, да оказии не было отдать.

Слезы её капали и капали ему на вихрастую тёмно-русую головёнку, на грязные, в шершавых цыпках, ручонки.

И тут во двор выходит толстая неопрятная бабища, широко зевает и орёт на всю улицу:

– Матрёна! По-о-ра скотину по-и-ить!

Увидела у хлева невестку с мальцом, всплеснула пухлыми ладошками и истошно заголосила:

– Гляньте на неё, люди добрые! Мало того, что крапивника[154] нагуляла, так она ещё лакомства для своего блудёныша со стола тащит.

Подбоченилась, погрозила съёжившейся невестке кулаком:

– Погоди ужо, страмина! Вот придёт Назарушка на побывку, поглядит, как ты честь мужнину блюла. Будет с тебя взыск.

На её вопли вышел из дома свёкор, грозно сдвинул брови и рявкнул:

– А ну, халда, р-растаку-ут твою мать, неча своего ублюдка облизывать! Будя от работы отлынивать!

Как ошпаренная, отскочила Матрёна от сына, угодливо замахала на него руками:

– Пошёл в закуть, гнусь! Позорище моё!

Малец поначалу не понимал, отчего это маманька такая разная. На людях – злая или равнодушная, с глазу на глаз – добрая и ласковая. А тут ещё уличная ребятня взялась пальцем тыкать да злобиться:

– Выблядок! Выблядок! Тебя мамка незнамо с кем приспала. Мы с тобой водиться не будем.

Ничего не понял Тишка. Но обидно стало до слёз. Заревел, к матери жаловаться прибежал. Мать было протянула к нему руки, да оглянулась на свекровь, что горою высилась на крыльце, и больно хлестанула сына мокрой ветошью по губам.

А ночью, в закути, где им место выделили мужнины родители, она вновь мочила повинными слезами ребячьи вихорочки. Ласкала, целовала и баюкала, как грудничка. Тишка не был против. И что-то начинал понимать. Потом, когда мать посчитала, что ребёнок крепко уснул, она тихо сползла с полатей на пол. Бросилась на колени перед образами, долго крестилась и билась лбом о половицы. Тишка замер и со страхом слушал шёпот матери, что плакалась Матери Небесной:

– Заступись, Матерь Божья! Всего-то едину ноченьку я и побыла законной жёнкой. Наутро мужа деревенский мир под «красну шапку»[155] сдал. А как не стало кормильца, так и житья от свёкров не стало. Косятся, лишним куском попрекают.

Брякнула входная дверь. Видимо, кто-то из домашних отправился во двор к нужнику. Мать затаилась. Выждала, когда вновь стукнула дверь, за печью тяжело заскрипела кровать, и раздался густой храп свёкра. Тишка не выдержал, стал выглядывать из-под одеяла. А мать снова жалобно всхлипнула и продолжила:

– А от Назара весточки никакой. То ль жив? То ль лежит ужо под ракитовым кустом? То ль солдатка я? То ль солдатска вдова? Неведомо. Не взыщи, Пречистая. Ты – терпеливица, а я вот не утерпела. Согрешила. Выслушай моё покаянное слово и прости мя, грешную.

Мать поднялась, скрестила на груди руки и вроде просветлела разом:

– Как-то пошла я по землянику. И тут, как на грех, на лесной тропе встренула парня. Постояли. Поговорили. И таким он мне показался славутным[156], что душа замлела! Нас будто бес толканул друг к другу. Пролюбились весь день. К вечеру распрощались, даже имён не спросили. Да и ни к чему оно. Обмолвился только, что сам из соседней деревни и что его силком женили.

Тут она призадумалась, с вызовом посмотрела в глаза Богородицы и бесстыдно призналась:

– Видит бог, едину сладкую встречу с молодцем провела. А такой счастливой никогда ране не была. Уж больно парень ласковым оказался. Мой-то спьяну ещё до замужества меня бабой сделал. И не ласкал никогда. Тока своё брал.

Она гадливо сморщилась и понурилась. Снова подняла заплаканные глаза к образу и призналась:

– Да я об этом согрешении сроду б не пожалела, кабы не забрюхатела. Боялась, что свёкры со двора сгонят. А мне, сама посуди, некуда позор свой нести. К родителям? Взашей вытолкают. Вот и терплю. Роблю на свёкра, хуже батрачки. Лишь бы сыночка доростить. Махонький ещё.

Она высморкалась в подол ночной рубахи и боязливо оглянулась на чёрный провал входной двери. Ещё тише зашептала:

– А пуще всего другой страх берёт. Вдруг да объявится муженёк мой богоданный. Как виноватиться перед ним? Научи, Пречистая…

Сквозь дрёму слушал Тишка странные откровения, и ребячье сердце заломило от острой жалости к своей непутёвой и беззащитной матери. Недетское понимание нескладной женской доли словно озарило его. Он чувствовал, что сейчас сам захлюпает носом. Но случилось обратное. Он сдвинул брови и твёрдо, по-взрослому, просипел:

– Нет уж, маманя, я тебя никому в обиду не дам.

В этот же год заявился на побывку солдат Назар. Хоть и был сам заражён срамной болезнью, а обиды от изменницы-жены не потерпел. Недолго думая, подвесил супругу за руки и за ноги к перекладине полатей, над печным огнём, и стал медленно поджаривать:

– Чуешь свою вину, сука? Меня, геройского солдата, перед обчеством осрамила?

Мать стонет. А свекровь подзадоривает сына:

– Не прощай, Назар, беспутную. Так и надо ей, блудодейке!

Тишка вскипел за издёвку, кинулся на мучителя с кулачонками:

– Не тронь мамку!

Назар с размаху пнул его сапогом под худой зад и отшвырнул к печке, прямо на груду берёзовых поленьев. Малец вскрикнул от боли, но сдаваться и не подумал. Схватил полено, вскочил с криком «Не тронь!» и огрел по хребту отчима. От неожиданности Назар даже не почувствовал боли. В ярости сгрёб за шкирку мальца, поставил перед собой. Издевательски сузил глаза:

– Вишь, каков герой! Лады! Спущу с вешала потаскуху, коли сам выдюжишь сто ударов, – и швырнул Тихона к кровати. Рявкнул свёкру:

– Плеть!

Нетерпеливо вырвал кнут из рук отца и стал наотмашь хлестать по спине мальчишки. Тихон стоял как вкопанный, намертво вцепившись в спинку кровати. Солдат, время от времени, устало вытирал пот, пытливо заглядывая в ребячьи глаза: не выкатилась ли «золотая» слеза? Но Тихон терпел, не кричал от жгучей боли. Лишь кривил побелевшее лицо и постанывал. Из закушенной нижней губы сочилась кровь. И чем упорней крепился «блудёныш», тем больше стервенел рогач. Лупцевал ребячьи лопатки до той поры, пока они не побагровели от крови. Первым не выдержал свёкор. Подскочил, выдернул из сыновних рук плеть, оттолкнул его от обвисшего на руках худого мальчишеского тела:

– Будя! И бабу спусти на пол. На каторгу хочешь загреметь, что ли?

Назар огрызнулся:

– Сами сымайте, коли жалость берёт.

Пока родители снимали с вешала его обеспамятевшую супругу, Назар отцепил тонкие пальцы Тихона от кроватной спинки, подтянул к себе тело строптивца. Пристально рассмотрел скуластое лицо «крапивника». Тёмные глаза смотрели на отчима прямо и открыто. В облике Тихона не было ни единой безвольной материнской чёрточки. Назар язвительно заметил:

– И впрямь, в проезжего молодца…

Оттолкнул от себя мальца и холодно сказал родителям:

– Суку прощу, а этого ублюдка – с глаз долой, – недобро усмехнулся и добавил: – С таким норовом ещё тот вояка будет.

И на следующий день, в волости, записал семилетку в солдатские дети. А как жена через неделю померла, сдал пасынка в гарнизонный военно-сиротский дом. Оттуда уже солдатскому сыну была прямая дорога в Минусинскую инвалидную команду.

Тихон заскрипел зубами, застонал, но тут же опомнился. Огляделся. Рядом беспокойно ворочался во сне Мирон Петров. Около него безмятежно посапывал блудник Ванька Сиверцев. Под кустом боярышника тоже тихо. Бекетов прерывисто вздохнул и прикрыл глаза, призывая сон. Но думы тяжёлыми валунами катились одна за другой по списку службы в той самой Минусинской инвалидной команде…

…Никто и подумать не мог, что в детстве этот рослый, широкоплечий верзила был худосочным юнцом. Нелёгкая служба вытянула в рост, налила силушкой и развернула мускулистые плечи. Служил исправно, хотя и без особого рвения. Играючи, хотя порой было невыносимо тяжко. Не ныл, не жалобился, товарищей по службе не обижал, а наоборот, чем мог, помогал. Числился на хорошем счету у командира Смешилова. Потому как смекалист и в боевых передрягах пулям не кланялся. Так бы и тянул дальше солдатскую лямку рядовой Бекетов, да вышел случай, круто изменивший его судьбу.

Перестали вдруг солдатам положенное жалованье выплачивать. Месяц не платят, другой, третий. Рядовые поговаривали меж собой, что это их командир внутренней стражи, подпоручик Иван Прокопьевич Смешилов солдатские копейки прикарманивает. Зароптали служивые. Ни тебе табаку прикупить, ни чарку в штофной винной лавочке по случаю пропустить. Рухнула у гарнизонных солдат и твёрдая уверенность, что в случае боевого увечья им выдадут на вспоможение деньги из армейской казны. Ибо ведает ими тот же командир. Опасаться стали, что и в случае их гибели семьи рядовых обойдут законным денежным пособием. А как недовольство накопилось, так дело и замутилось. Началось брожение, и пошло движение. Сговорились солдатики, что во время очередного построения потребуют выплаты положенного. Клялись быть заодно и перед командирским гневом не пасовать. Стали решать, кто от их лица осмелится предъявить претензию подпоручику. Остановились на Бекетове. Стали просить Тихона:

– Ты солдат опытный. Всё знаешь и умеешь. Тебя командир уважает, даже по изотчеству навеличивает. Побей за нас челом, а мы уж поддержим. Как один стоять за правду будем.

Согласился Тихон. На следующий день на утреннем построении обер-офицер Смешилов медленно проходил по плацу вдоль шеренги. Загнутый вниз, как клюв стервятника, хрящеватый нос подпоручика вынюхивал нарушителя. Строг командир. Круглые янтарные глаза цеплялись за любой непорядок в обмундировании «инвалидов». Но всё было в должном виде. Груди в тёмно-зелёных мундирах браво выпячены вперёд. На них ярко блистают медные пуговицы. Чёрные кивера – все в ровную линию. Сапоги с крагами начищены до блеска. Не придерёшься…

Тонкие, язвительные губы Смешилова растягиваются в довольную, милостивую улыбку:

– Здравствуйте, молодцы! Всем ли довольны?

Обводит круглыми немигающими глазами лица рядовых, ожидая, когда один из них гаркнет привычное:

– Так точно, ваш бродь! Службу знаем, жалоб не имеем.

Но в ответ тягучая тишина. Напряжённое молчание длится с минуту и неожиданно чей-то дерзкий выкрик взрывает его:

– Никак нет, ваш бродь! Недовольны. Отдайте жалованье.

– Что-о-о?! Кто посмел кричать о деньгах? – гневно сдвигает клокастые брови обер-офицер и отрывисто командует: – Недовольные, выйти из строя!

И вонзает ястребиный взор в каменно молчащую, неподвижную шеренгу солдат. Столкнувшись с гневным взглядом командира, солдаты тушуются и опускают головы. Но вдруг из строя решительно делает шаг вперёд один из лучших солдат инвалидной команды Тихон Бекетов. Он один безбоязненно смотрит в глаза обер-офицера. И тут подпоручик замечает, как восемьдесят повинно опущенных солдатских голов вновь поднимаются. У Смешилова на мгновенье спирает дыхание. Он придушенно шипит:

– Разойтись по означенным местам!

– Никак нет! – отчеканил отказник. – Пока деньги не будут выданы, свои должности чинить не станем.

Дамокловым мечом повисла над обер-офицером жестокая кара за казнокрадство, вызвавшее солдатское возмущение. И тогда он возмутился сам.

– Измена! – завопил командир. – Всех в арестантскую роту!

Дрогнули солдаты. И впрямь, публичное требование денег в присутствии значительного числа воинских людей приравнивается к государственной измене. А значит, и наказание, согласно воинскому артикулу 137, будет крайне суровым. Вплоть до виселицы. Заволновались служивые.

– Чёрт с ним, с жалованьем! Как-нибудь перетопчемся.

Увидел обер-офицер, как замялись солдаты, сразу же воспрял духом и решил сменить тактику. В скрежещущем голосе подпоручика появляются мягкие, укоризненные нотки:

– Солдатушки, детушки мои, али я вам не отец родной? Не я ль забочусь, чтоб вещевое, продовольственное и фуражное довольствие было у вас всегда справным?

Кивера покаянно склонились. Голоса забурчали вразброд:

– Так точно, ваш бродь! Отец родной.

Обер-офицер выпрямил грудь и ткнул сухим, похожим на птичий коготь пальцем в Бекетова:

– Так виданное ль это дело, чтобы вошь шинельная честь командирского мундира порочила? Хватайте, вяжите «заводчика» и будет вам милость моя!

Четверо солдат, пряча глаза от сослуживцев, неохотно скрутили руки «челобитчика». Тихон возмущённо рванулся из рук отступников, презрительно сплюнул командиру в ноги:

– Вор! Вор! Ты думаешь, ваше благородие, я молчать буду? Не буду! Самому командиру Красноярского гарнизонного батальона пожалуюсь, как солдатская деньга к твоей потной лапе липнет. Уж там найдут управу!

Вздрогнул Смешилов и окончательно озлился. Заскрежетал зубами: «Это отребье не устрашить. Неотступный. Избавляться от возмутителя нужно всеми правдами и неправдами». И весело гаркнул:

– А всыпьте-ка, ребятушки, «заводчику» ума в задние ворота! Коль не сдохнет, так будет служить исправно, как расейскому солдату и положено.

Возмутителя протащили сквозь строй и всыпали сто шпицрутенов. И снова ни звука не издал заступник. Словно боль его кто-то лёгким ветром сдувал. Словно рваные раны его кто-то нежной дланью гладил. И только Тихон знал, кто это был…

Всех «отступников» Смешилов выстроил и заставил повторно присягнуть на верность Отечеству, а стало быть, и ему, отцу родному. В тот же день, не мешкая, обер-офицер отправил рапорт командиру Красноярского гарнизонного батальона о покушении «злоумышленника» на свою особу. Пока шли туда-сюда бумаги, Тихон Бекетов отлёживался на брюхе в госпитале, залечивая располосованную спину. Два санитара, что сидели на завалинке, покуривая самокрутки, не уставали поражаться солдату:

– Это ж надоть, один супротив Смешилова! Насмешил…

– Оно, конечно, быть бузуем – дело благородное, но никак не благодарное.

– Эт точно. Подвели сослуживцы. Кишка тонка, а ж… толста. И у кажного душонка, что у мышонка.

– А этот за всех нахлебался и не сломался. Моща!

– М-да, жаль мужика. Теперь у нашего крестничка один путь – в арестантскую роту и на каторгу. А там и не таких обламывали…

– Окстись, дурень. Не каркай. Авось и выдюжит. Спаси, Господи!

Ещё долго волоклись кандальники вразброд по берегу Берёзовки. Жажда их уже не томила. Всегда можно было спуститься и хлебнуть речной водицы. Но одной водой сыт не будешь. Последние припасы давно кончились. Каторжане голодали, и конвоиры не утруждали себя понуканием арестантов. Те сами, как могли, спешили до поселения. Тех и других тешила надежда подхарчиться в деревне. Наконец, кандальная партия вздыбила пыль деревенской улицы, разорвала вселенскую тишину стоном-песней, вытянув к обочинам костлявые руки за милостыней.

Сердобольные бабоньки всхлипывали, слушая заунывную песню невольников, сморкались в фартуки и суетливо совали хлеб, яйца, огурцы, куски варёного мяса. Юркий Ванька Сиверцев уже хищно рвал зубами добытую в толкотне курятину, а Мирон Петров и Аграфёна Шапошникова всё никак не могли дотянуться до милостыни из середины партии. Тогда рослый Бекетов решительно отодвинул мосластым плечом самых ушлых попрошаек и потянулся к той милостыньке, что протягивала ему белобрысая девчушка. Тихон наскоро забрал из её махоньких ручонок хлеб, голодно хватанул зубами мякиш. Начал пихать за пазуху варёную картошку. Вдруг детские милосердные ладошки резко отдёрнулись от него. Арестант с удивлением поднял глаза и столкнулся с упорным, ненавистным взглядом плешивого старика с рваными ноздрями и каторжным клеймом на лбу. Тот прохрипел ему в лицо:

– Харэ, изверг, измываться над невинными.

Ничего не понял Тихон, но озлился: «Сразу видать – жигаль[158] варначий. А откуль така злоба на своего брата-каторжника?» Вспылил бузуй, захотел кинуть обидный укор безжалостнику, но не успел. Конвойный со всей силы двинул его прикладом в плечо, загоняя обратно. И Тихон вернулся в строй. Глянул на обочину, а плешивого как не бывало. Тут же и забыл. Не до него сейчас. Тихон поделился едой с Мироном, протянул кусок и картошку Аграфёне. Та с опаской, но снедь приняла. Молча, благодарно кивнула. Ванька Сиверцев усёк переглядки. Вообще приметил, что баба стала ближе держаться к Тихону. И глаза её вроде как потеплели.

Конвоиры провели партию, обогнув глубокую лыву Большой улицы, свернули на травянистую окраину и направили острожников по дороге на Ирбинский рудник – конечный пункт назначения.

Ванька плёлся за Бекетовым и буравил неприязненным взглядом по-солдатски выпрямленную широченную спину. На рваном тёмно-зёлёном мундире солдата-штрафника оттиснулось большое потное пятно. Но Бекетов ничего не замечал и неутомимо топал вперёд походным шагом.

Сиверцев мысленно честил непрошеного заступника: «Чёртов бузуй! Корчит из себя басило[159]. А ведь и не рыпнешься. – Он зацепился взглядом за искалеченную, но крепкую ладонь правой руки солдата и поёжился: – Придавит клешнёй жабры и зажмуришься навек. – Перевёл скользкий взгляд на строптивую каторжанку и сплюнул: – Алям-с-тралям-с! Дура и есть дура! Нашла к кому прислониться. Тут публика почище есть. Сменяла «аристократа»[160] на шерсть[161]. Этот же ни украсть, ни покараулить. Будешь с ним одну баланду хлебать».

Ванька с сожалением посмотрел на крошечный ржаной огрызок в своей бледной, худощавой руке: «Мало. Щас бы кусманчик с каравай надыбать. Вот благота-то для жевалок». Голова закружилась, мысли понеслись в другую сторону, и ему вдруг показалось, что горячий пыльный воздух наполнился ароматом свежей выпечки. В знойном мареве перед глазами поплыла знакомая улица Замоскворечья, обнесённый глухим забором большой родительский дом с духмяными запахами горячих калачей, липового мёда, малинового варенья. Горели медные блики на пузатых боках самовара. А на блюде грудами лежали баранки и печатные пряники. Призрачная матушка чаёвничала за столом – отдувалась и отирала обильный пот батистовым платочком. Напротив матушки тихонько, как серые мышки, прихилились старушки-приживалки. Они беззвучно жвыргали капорский чай и осторожно черпали ложечкой варенье из ближней вазочки. Вишнёвое. На патоке. На другую вазочку с малиновым вареньем на сахаре они даже не смотрели. Знали своё место в купеческом доме. Это варенье не про их честь. Оно для плюгавенького дьячка Архангельского собора, которого батюшка нанял для обучения грамоте купеческого отпрыска. Ванечка смотрел, как зевают и крестят сморщенные рты старушки, и сыто колупал пальчиком сахарную глазурь на румяной булочке. Ему было так скучно, что рот сводило от зевоты. Ровно и тихо тикали напольные часы. За цветастыми обоями лениво шуршали тараканы. Мальчик оживился, когда жирная назойливая муха, что долго кружилась над столом, наконец, осмелела и села на малиновое варенье. Он с интересом, затаив дыхание, наблюдал, как она прилипла к сладкой вязкости. Пленница, трепеща прозрачными крылышками, отчаянно зажужжала. Матушка заметила нахлебницу и серебряной ложечкой вынула её. Сбросила на пол. Придавила ногой в вязаном носочке: «Вот нахалка!» И Ванечка не расстроился, не пожалел несчастную, а громко засмеялся. Какое-никакое, а развлеченьице…

«Что за наваждение? – собрал зрение в кучу Сиверцев и брезгливо посмотрел на чёрный огрызок ржанухи в ладони. Опомнился, быстро сунул жалкий остаток в рот и прерывисто вздохнул: – И чего балбесу не сиделось в сыте и тепле? Вот объедалово-то было! Щас бы калачика макового. Маменькиного… – Но тут же подумал, что сытым брюхом и кончается радость воспоминаний. – Как там в Писании? Благими намерениями дорога в ад вымощена. Выходит, моя дорога в ад каторги начала моститься благими намерениями родителей ещё тогда, в далёком, сытом детстве…»

Ванька начал копаться в памяти: «Ну да. Вот она, первая гнильца: протест на запреты. А то! Обидно ведь. Со двора ни ногой. Злые дворовые кобели спущены с цепи, подворотня наглухо заложена доской. Мол, гляди купеческий сын в щель забора и завидуй беспризорной ребятне. Вон Гришка, «мальчик на побегушках» из папенькиной лавки, и тот вольно играет на улице в «горелки». Выбил битой поставленные на кон коровьи «бабки» и теперь подсчитывает выигрыш. Счастливец…»

Картинка была настолько яркой, а чувство обиды таким сильным, что Ваньке и напрягаться не пришлось. Воспоминания ворохнулись сами, и заклубилось под ногами прошлое – строгое и душное детство…

Однажды попытался было Ванька отпроситься на улку, так только отца разгневал:

– Это голь перекатная без пользы болтается по улицам. А ты, бестолочь, учись! Вот скоплю должный капитал, купцами второй гильдии станем. Заживём!

И вот уже глуховатый дьячок ведёт купеческое чадо в соседнюю комнату для обучения «земным премудростям». Способный мальчишка быстро поднаторел в чтении и чистописании. У него даже выработался чёткий «конторский» почерк. Казалось бы, и учению конец? Но дьячку не хотелось терять плату. Началась тягомотина зубрёжки часослова и псалтыря. Каждую книгу дьячок прогнал по кругу три раза. С того времени Ванька эту книжную кладезь христианских истин возненавидел люто. Наконец, он не выдержал и осмелился пожаловаться батюшке. Тот нахмурился и немедленно рассчитал пройдоху-наставника. Обрадовался Ванька. А зря! Вечером купец призвал в свой кабинет отпрыска, вонзил острый, как сапожное шило, взгляд в круглощёкое лицо сына и заявил:

– Хватит лоботрясничать. Пора настоящим делом заняться. С завтрева в лавке будешь коммерции учиться.

Бойкий подросток сразу сник. Прощайте несбыточные мечты о детских вольных играх! Душное затворничество купеческих покоев сменилось лавочной кабалой. Шило на мыло!

Сиверцев на минуту остановился и зло поддал ногой камень. Затем грустно усмехнулся и облизнул языком запёкшиеся губы. Ему даже показалось, что он ощутил во рту полынный привкус. Такой горькой тогда показалась подростку обида на чёрствое отцовское рачение:

– Да уж, папаша! Что твоя лавка, что каторга – та же гнуловка[162].

Из года в год безвылазно торчал Ванька Сиверцев в отцовской лавке. Строгий приказчик учил парня безубыточной торговле. Арифметику с выкладкой на счётах Ванька быстро раскумекал. А потом, вместе с отданным в услужение «мальчиком на побегушках» Гришкой, целыми днями сидел за прилавком тесной лавки и тоскливо писал скучные расписки, счета, векселя. Вот уж тягомотина! Одно развлечение подростку – паковать в цветные яркие обёртки залежалый товар. А как Гришку перевели в зазывалы, другая забава стала греть сердце шустрого, смышлёного юнца. Когда приказчик зазевается, – скорее улизнуть из лавки, тайком залезть с Гришкой на чердак и зубиться в карты до умопомрачения. Правда, Гришка ушлым оказался. Затянул барчука в азарт и однажды раз – предъяву на стол:

– Клади на кон копеечку, а то играть не буду. Шелешь-мелешь, мнёшь-трёшь! Не зевай, непуть, масть пошла.

У Ваньки вмиг глаза загорелись, щёки вспыхнули лихорадочным румянцем, лоб вспотел, руки затряслись и ходуном заходили. Играть на деньги! Это ж какой форс! Заёрзал, пошарил в карманах, достал медный пятак и ударил им по дереву: «На тебе аванец!» Впился взглядом в ловкие пальцы зазывалы. Мелькают перед глазами масти, не уследить. Головёнку закружило-замотало, света белого не стало. А Гришке всё нипочём. В глаза смеётся, козырями бьётся. Да как хлопнет последней картой:

– Ваши карты не пляшут. Моя бубновая мазиха[163] кроет твою «сибирячку»[164]. Всё! С тебя червончик, господин хороший.

Ванька плаксиво заканючил:

– Где я тебе столь возьму? Папаша, сквалыга, каждой копейкой пуще грешной души дорожит.

– Ничего не знаю. Карточный куш – святое дело! «Замазался»[165] ты, барчук. Гони проигрыш! – нахраписто наседал Гришка. – Не отдашь, расскажу папаше, как ты копеечки его кровные из лавочной кассы на картёж воруешь.

До дрожи в коленях испугался Ванька. Обнаружит отец недостачу, выдерет как сидорову козу. Это в лучшем случае, а в худшем… О худшем он даже думать боялся. Юнец потерянно сник и захлюпал носом.

Гришка сделал вид, что пожалел должника:

– Подумаешь, папаша денег не даёт. Делов-то с гулькин нос. Сам возьми.

Ванька вылупил глаза. А Гришка понизил голос до шёпота, прикрыв рот колодой замызганных карт:

– Слушай сюда. В воскресенье, во время литургии, незаметно сбеги из церкви, смотайся к ближнему кабаку. Там вокруг крыльца, как битая козырем карта, завсегда пьянь валяется. Пошмонай по карманам, авось и наскребёшь сколь-нибудь. Часть долга вернёшь. Остатки, так и быть, вдругорядь отдашь.

И настал воскресный день. В церкви Параскевы Пятницы собрался к обедне весь окрестный достойный люд. И батюшка с благоговейным удовлетворением приступил к службе. Раб Божий Ванька Сиверцев рассеянно водил глазами по скорбным ликам святых и чувствовал себя неуютно. С одной стороны, томился и изнывал от скуки. С другой – боялся Божьего гнева за мысли о предстоящем дурном деянии. Отчего начинал злиться и нервничать. Рядом, сжимая в кулаке толстую восковую свечу, неподвижно, как столб, стоял отец. На постном лице – сосредоточенные, погружённые в себя глаза. Окладистая борода, тщательно расчёсанная, намазанная деревянным маслом, смешно шевелилась в такт истовой молитве о торговом прибытке. Набожная матушка стояла рядом, но ушла с головой в действо проповеди, то и дело крестилась и усердно клала поклоны.

Ванька встрепенулся, когда священник, перечисляя Моисеевы заповеди, протяжно затянул:

– Не укради-и…

Он сразу вспомнил Гришкин совет и назло всем решился. Оглянулся, неслышно отступил за спины родителей, проскользнул меж молитвенников в сумрачный притвор и улизнул на улицу. Что есть духу добежал Ванька до первого кабака. Видит, и впрямь из дверей питейного заведения на нетвёрдых ногах выполз пьяный солдат. Вытащил из кармана «мерзавчик»[166], выглотал остатки хлебного вина[167], запустил пустой бутылкой в забор, качнулся вслед, не удержался и свалился с крыльца. Но шуметь не стал, а тут же улёгся в травку и мирно заснул.

Ванька огляделся по сторонам. Никого. Подскочил к солдату и трясущимися руками обшарил шинельные карманы. Выхватил кошель и спрятался за угол. И вовремя. Из-за другого угла неожиданно появился городовой. Он привычно делал обход своего участка. Увидев пьяного возле крыльца кабака, остановился, окинул его брезгливым взглядом. Досадливо крякнул и махнул рукой проезжавшему мимо лихачу-извозчику. Вдвоём они грубо зашвырнули солдатика в экипаж, чтобы доставить загулявшего служивого в холодную «пьяную комнату» полицейского участка.

Ванька облегчённо выдохнул: «Пронесло». Открыл кошель и от огорчения присвистнул: «Мелочь». Выгреб копейки и помчался обратно в церковь. Пробрался внутрь и как ни в чём не бывало замер за спинами родителей. Даже бесстыдно покаялся перед Богом. Но молча. Внутри себя.

Утром отдал добычу Гришке-зазывале. Молодчик довольно хмыкнул.

– Давно бы так, – одобрительно похлопал по плечу юнца. – Уважуха! Глядишь, со временем должок и рассосётся.

Ванька был на седьмом небе от гордости. Потом был второй шмон, третий… Так и втянулся. Но, главное, понравилось самому. Ловкий и шустрый, он играючи облегчал карманы своих жертв. Сам себя зауважал. И про себя понимал, отдаст долги, а шмонать не перестанет. Как говорится, коготок увяз, всей птичке пропасть. Правда, купеческий сын тогда ещё не знал, что это дело на языке воров называлось «мочить лебедей». А самих воришек звали лебежатниками. Узнал позднее в «палочной академии»[168], где хошь-не хошь, а на тюремной фене запоёшь.

Однажды, в очередной воскресный вечер, когда Ванька намётанным глазом выстораживал у трактира «лебедя» позажиточней, из дверей заведения шатаясь вышел дородный мещанин в долгополом сюртуке, зелёных перчатках и чёрной франтоватой шляпе. Он рыгнул, вытащил из сюртучного кармана серебряные часы, нацелился мутным глазом на фарфоровый циферблат. Цепляясь за крашеные перила крыльца, тяжело сполз на землю. Качаясь, гаркнул вслед проскочившему мимо экипажу:

– Стой, холера! Твою мать…

Сердито и длинно выругался. В ожидании другого экипажа утомлённо осел на крыльцо, бессильно склонил голову, упёршись бритым подбородком в синий атлас праздничной рубахи. И громко захрапел. Ванька обрадовался: «Жирный карась! Повезёт, сразу рассчитаюсь с Гришкиной кабалой». Метнулся к жертве и торопливо полез в карман. Вдруг мещанин очнулся, выпучил на юнца мутные глаза, вцепился жирными пальцами в рукав. Как ни дёргался Ванька, но вырваться не удавалось. Мещанин размахнулся другой рукой и хрястнул паренька кулаком в ухо. Громко, призывно заорал:

– Городовой! Грабют!

Из-за угла тут же раздались угрожающая трель свистка и топот сапог по булыжной мостовой. Городовой грузно навалился на худосочного купеческого отпрыска, скрутил и связал руки, доставил, как положено, в тюрьму полицейской части. После короткого допроса дали знать о происшествии отцу…

…За воспоминаниями Сиверцев не заметил, как Тихон Бекетов сбился с походного ритма. Может, приустал, может, пот извёл солдатское тело. Но Ванька ткнулся в его спину, как баран в дубовые ворота. Тихон хмуро оглянулся, хотел показать кулак, да раздумал. По мутному взгляду, упёртому в дорожную пыль, он понял, что Ванька «поплыл». И где сейчас его мысли, одному богу известно. А тот отскочил от спины солдата мячиком – даже не заметил тычка. Глубоко утонул в своей злости на отца.

«Тоже мне, папаша! – сквозь зубы цедил уязвлённый сын. Звякнув цепями, поднёс к корявому лицу руки в тяжёлых кандалах. Внимательно, как впервой, осмотрел намертво заклёпанные штифты в проушинах оков. – Благодарствую, отец-двуличник, за железные браслеты. Ты, богомолец, как святоша Исаак возложил родного сына на жертвенник. Только идол твой – деньги. Алтарь – купеческое величие… Ведь мог же, мог отмазать меня от каторги… Мог. Но не пожелал. Нет места сыну в твоей божнице…»

…Арестантская комната, куда засунули юного воришку, была самым убогим помещением во всём полицейском участке. Злые языки не зря прозвали её «клоповником». В одном тёмном углу стояла развалившаяся кирпичная печь, в другом – большая зловонная кадка для телесных нужд. Середину занимали нары из толстых досок, до глянца отполированных задами сидельцев. В крошечном оконце с осколками битой слюды по-разбойничьи свистел пронзительный ночной ветер. Несмотря на холод, повсюду кишмя кишели выносливые кровососы и с удовольствием сигали на «свеженького». Ванька сел на нары и зарыдал. Горько и безутешно. Изредка прерываясь на «военные действия» против кусачей армии.

Утром дверь камеры заскрежетала ржавыми петлями. Тюремный смотритель впустил человека в длиннополом сюртуке и с саквояжем в руке. Его лицо было трудно разглядеть. Густая тень от пыльного картузного козырька длинно падала на лоб и глаза посетителя, а подбородок скрывался под намотанным на шею шёлковым шарфом. Когда же он снял картуз и размотал шарф, перед арестантом предстало знакомое бледное лицо в обрамлении пышной бороды. У Ваньки подкосились ноги:

– Тятя-я-я…

Старик молча смотрел на юнца, а потом заговорил сухим, бесцветным голосом. Слова произносил равномерно и упорядоченно:

– Ну што, олух? По кривой дорожке пошёл? То-то же! Слушайся теперя «барабанной шкуры».

Тюремный смотритель нахмурился и недовольно скривился. Купец посмотрел на него, вынул из пухлого кошеля трёхрублевую ассигнацию и выразительно пошелестел ею:

– Постой, служивый, за дверьми. Мы с сынком в спокое потолкуем.

Смотритель с жадностью выхватил из рук солидного визитёра купюру, но меры предосторожности предпринял:

– Лады. Я вас запру. Покалякайте, но недолго. Избави бог, нагрянет проверяющий.

Лязгнула затворами дверь за его спиной.

– Стыдобище-то! – тут же в голос завопил отец. – Купеческий сын – вор! Каб не матушка, потатчица твоя, ноги моей здесь бы не было. Вот умолила навестить «кровинушку», – передразнил он манеру матери и вынул из саквояжа свёрток. Развернул, достал калач: – На вот. Гостинец тебе прислала.

Проголодавшийся Ванька впился зубами в запашистую мякоть. Купец хмуро, с настороженным видом, выждал, когда паренёк слизнёт последние крошки с ладони, и продолжил веско и внушительно:

– Дал я ей в этом слово своё. А слово моё честное, крепкое. Купеческое.

– Как матушка? – пристыжено вопросил юнец.

Купец торжественно и размашисто перекрестился:

– Дённо и нощно слезьми умывается. Просит святого Дисмаса[169] милости для тебя, – вздохнул и погрозил пальцем в сторону сына: – Это она тебя сповадила. Заластила. Вот и не захотел сидеть в лавке, вот и сбился с пути истинного…

Ванька поднял глаза на строгое отцовское лицо, жалобно всхлипнул и рухнул на колени перед отцом:

– Тятенька, тятенька… Забери отседова…

Он ухватился за полу тёмного сюртука, зашептал горячо, отрывисто:

– Мне смотритель баял, дело миром можно уладить. Сунуть деньги пострадальцу, он и отступится. Заберёт жалобу из суда.

Но купец оторвал от себя трясущиеся руки и раздумчиво протянул:

– Оно, конечно, копейка и каменную стену прошибёт… Можно бы, но нужно ли?

Он холодно посмотрел на паренька и с горечью спросил:

– Мне зазывала сказывал, это ты и из кассы деньги таскал. Вправду ль?

Ванька повинно повесил голову.

Купец заскрежетал зубами и начал, как железным прутом, больно тыкать пальцем в Ванькину грудь:

– Эт надо ж! Родного отца обокрал.

– Я, тятя, тока копеечки брал.

– Брешешь. А я в ящике прилавка боле сотни не досчитался.

Ванька взмолился:

– Тятя, истинный крест не я! Это Гришка.

Отец сухо оборвал его:

– Гришка – паря честной. У кабацких пьянчуг по карманам не лазил.

А ты из веры вышел.

Он мерил длинными шагами грязные плахи тюремного пола, суетливо перебирая пальцами пряди окладистой бороды и укоризненно качал головой:

– Эх! Какая планида тебя ждала! Я ж тебе невесту присмотрел. Дочку Матрёны Ивановны. Помнишь?

Парень вспомнил дочь купчихи Марочкиной. Случайно встретился с ней, когда они с зазывалой Гришкой прогуливались по Пятницкой. Барышня объёмная, как сорокаведёрная бочка, прела в парчовой душегрее под жаркими лучами июльского солнца и лузгала семечки. Жирные телеса распирали плотную алую ткань сарафана, а из-под богатого жемчужного убруса[170] оценивающе липли к встречным лицам кавалеров крошечные сальные глазки. Под губастым ртом колыхались три подбородка. Круглое, как луна, лицо было густо наляпано слоями белил и румян.

Ванька содрогнулся и неожиданно для себя брякнул:

– Залежалый товарец, папаша. Она ж перестарок.

– Ну и что? Ночью все кошки серы. Хари-то в темноте, чай, не видно. Зато за ней Матрёна Ивановна двадцать тыщ давала. Копейка в копейку! И всё без прекословий и споров. С нашим вам удовольствием.

Старик осуждающе покачал седой, стриженной в круг, головой:

– Эх, дурак ты, дурак! И сам пропал, и отца изубытил. Кабы эти деньжищи да мне в руки… Я б такой торг развернул! Купцом второй гильдии мог бы стать. А там…

Он отчаянно махнул рукой, глубоко вздохнул, достал из-за пазухи маленькую нательную иконку святого Дисмаса, настойчиво склонил сыновью голову и повесил на шею ладанку:

– Прими же последнее материнское благословение на благочестивую жизнь. Глядишь, небесный заступа хоть разок да удержит тебя на каторге от скверны. Спаси и сохрани, Господи!

Отец перекрестил сына, безнадёжно махнул рукой и шагнул к выходу.

Ванька взвыл, вновь брякнулся на колени и быстро пополз за ним. Догнал, обхватил трясущимися руками отцовские колени. Жалобно заскулил:

– Тяте-е-енька, откупи-и! Буду тише воды, ниже травы. Воли твоей не нарушу. Хочешь, женюсь на жирной дурынде.

Купец отрицательно покачал седой головой:

– Э… нет, сынок. Близок локоток, да теперь не укусишь.

Но Ванька намертво вцепился в полу сюртука:

– Христом Богом прошу… Нет, маменькой… Ведь проклянёт тебя, изверь. Гореть будешь в аду!

Купец замер, суеверно перекрестился. Отодрал судорожно скрюченные пальцы и с неприязнью оттолкнул от себя сына:

– Нет. Ты, паря, теперя порченный. Нет резону на тебя «экономию»[171] оставлять. Всё дело профукаешь. А капитал, всё одно, придётся теперь завещать на строительство церкви. Чай, отмолят грехи наши тяжкие.

Он требовательно грохнул кулаком по двери, вызывая тюремного смотрителя. Напоследок, не оборачиваясь, бросил через плечо:

– Думки об тебе, аки прах, отряхаю со своих ног. После каторги даже не вздумай ко мне явиться. Не приму.

И громко захлопнул за собой дверь, словно разделил их жизни навсегда. Ванька остервенело рванул шнур ладанки и зло швырнул в закрытую дверь.

– Ну что ж, папаша. Коль, по милости твоей, карта моя бита, то и расчётец с тебя. Поквитаемся ещё…

…Ванька выплыл из своих воспоминаний, почувствовав совсем другой воздух – свежий, густой, таёжный. Глушь лесистых гор окружила кандальников со всех сторон. Дорога пошла по наклонной вниз. Впереди показался бревенчатый настил болот Ирбинского рудника. Кандалы зазвенели веселее. Слава тебе, Господи! Конец этапу…

Охотничья тропа, ранее скрытная, а теперь торная, была утоптана арестантскими и солдатскими подошвами до каменной твёрдости. Она то прихотливо вилась меж буреломных коряжин, то прямила путь по голому целику, то ныряла в юный ёлочный подрост. Наконец, выбралась в окрестность «заводской дачи». Здесь, в таёжном распадке, среди груд ошкуренной коры, торчали трухлявые пни вырубок, а в траве чернели проплешины старых угольных выжигов. Тропа опасливо обогнула пепел разобранной кучи «кабана»[172] и пошла по каменистому склону горы с множеством неровных углублений в скальнике.

Каторжане вопросительно вскидывали головы, и бывалый служивый Пётр Сыч пояснял по ходу:

– Эти выдолбины стародавние. Здесь ещё кыргызские прадеды себе железную руду добывали. А потом ковали, излаживали добрые кинжалы да сабли. Лезвия у них были такия вострыя, что волос на лету рубили. А гибкие, – он восхищённо цокнул языком, – вкруг пояса, як гашник, можно было обернуть. – Поймал недоверчивый взгляд конвойного и для верности указал пальцем на одну из полузасыпанных ям, обложенную вкруговую бурым плитняком: – Энто и есть их прежняя плавильня.

«Связка» арестантов и их конвоиры тут же столпились около древней плавильной печи. С любопытством заглянув вовнутрь, обнаружили остатки железного шлака. Проводник, польщённый их вниманием, приосанился, крутанул прокуренными пальцами кончик седого уса:

– Так мне батя сказывал. А уж он брехать не станет. Только секрет такой ковки теперешние кыргызцы забыли. А гляньте-ка туда! – Он махнул рукой в сторону леса. – Видите старый балаган у подножья горы Железной?

Солдаты и арестанты пошарили взглядом по окрестности, но не сразу заметили в груде сухих веток дряхлую хижину. Крыша развалюхи, покрытая остатками сгнившего сена, скособочилась и грузно осела в прелый хвойник. Рядом с хижиной стояла разрушенная временем доменка-плавильня с шестью маленькими каменными печами. Пётр Фомич значительно изрёк:

– Тут жил русский кузнец-рудознатец Коссевич. Энто он вызнал у нерусей тайность Железной горы. Она всамделе оказалась вся из железа. С Коссевича и завёлся Ирбинский рудник.

Он тронул за плечо стоявшего рядом Бекетова и кивнул головой в сторону круто взмывшего склона горы:

– А вон там вишь пещеру? Энто штольня Екатерины Второй. Бают, допрежь её владелицей была сама царица. Это уж опосля её скончания штольня отошла под государственное управление. Вот в ней, робя, вы и будете корячиться. Добывать полезные руды для Рассеи-матушки. – Он криво ухмыльнулся в сторону конвойных, а внимание каторжан перевёл на зелёную пойму у подножия горы, где искрилась неширокая речка Ирба.

И пока спускались в те места, Пётр Сыч с удовольствием, словно о таинственной женщине-незнакомке, повёл рассказ о непредсказуемости и строптивом нраве таёжной реки. Каждую весну, в половодье, она неприлично разливалась и пыталась подмыть берега, а то и затопить лесную пойму. А когда с гор шла коренная вода, вольнолюбивая река коварно пыталась снести земляной вал и разрушить плотину, которая тугим рабским ошейником стягивала горло её вольной стремнины. Порой строптивица норовила и вовсе изменить русло, чтобы вырваться из зажима безжалостных преград. Петляя и всячески изворачиваясь, беглянка стремилась уйти от подневольного каторжного труда. Но люди расширили и спрямили русло плотины, надёжно укрепили берега каменной насыпью и принудили-таки упрямицу вздувать меха доменных печей и бить многопудовыми молотами в кузнечных цехах. И затем, по хорошей воде, река-каторжанка, надрываясь, тащила двадцатипудовую кладь барок на своём горбу до полноводной Тубы. Оттуда железный груз уже доставлялся на Алтай, на Колывано-Воскресенские заводы.

Рассказывая, казак вроде как жалел таёжную речку, как, впрочем, и огромный пруд, что с рабской покорностью распластался по другую сторону плотины. Сыч с сожалением указывал на его послушную гладь, где люди разместили сколоченные из брусьев «плавучие рогатки» и стянули их между собой железными цепями. Затем для прочности своего сооружения спустили в прохладную глубину тяжёлые цепи с железными якорями. Их острые зубы вспороли песчаное дно покорника-пруда и прочно укрепили плотину от напора бунтующей воды, защитили от наплыва дрянного плавуна.

– Ну а нам пока сюда, – выдохнул проводник, показывая на небольшое поселение на правом берегу Ирбы, окружённое надолбами и непролазным ограждением из рогаток-растопырок[173]. Собой Сыч остался доволен. Как мог, а разговором отвлёк кандальников от тягот последних вёрст этапа. И сам незаметно скоротал нелёгкое бремя службы.

Солдаты направили этап к полосатой будке у въезда в посёлок. К ним навстречу вышел молоденький унтер-офицер, сержант Андрей Гущин. Фельдфебель Марк Щербатов представился и подал ему «партионный список»[174]. Сержант очень внимательно изучил документ и только после этого приказал солдатам открыть узкий проход в ограждении. И самолично, верхом на лошади, сопроводил конвой и каторжан к въездной сторожевой башне острога. Арестанты с любопытным страхом разглядывали окрестные сооружения. Палисадная крепость наглухо отгораживала Ирбинский завод от вольного мира. На углах крепостной твердыни высились на рубленых столбах два грозных бастиона. Из бойниц настороженно выглядывали дула пушек. Думается, с должным запасом чугунных ядер, картечи и пороха. За стенами этой крепости надёжно укрылись производственные помещения завода, канцелярия, казармы для солдат и бараки для каторжан.

Сержант крикнул караульному на въездной башне, и тот спустился вниз. Ворота заскрежетали, завизжали петлями и медленно отворились. Арестантов загнали в острог. Те неуверенно огляделись и покорно понурили головы. Неприступный островерхий тын из плотно подогнанных друг к другу брёвен и сторожевые вышки на заводской площади не оставляли никаких надежд на возможность побега. Беспорядочная колонна уныло побрела дальше – мимо заводского кабака, продуктовых амбаров, кузницы, дегтярни, конюшни с забитыми рабочими клячами. Вдруг с башни недавно отстроенной деревянной Екатерининской церкви как-то странно брякнул колокол – с каким-то жестяным дребезжанием. Арестанты замерли. Мирон Петров благоговейно перекрестился за всех каторжан, смиренно поклонился острожному святилищу:

– Здравствуй, каторжанская околица Малая Ирба! Прими в свой ад наши грешные души! Будь милосердна к горемычным подневольникам!

Арестантки громко взвыли. Суетливо поправляя на раскосмаченных головах заношенные платки, они рухнули у паперти на колени. Бабы благодарили Богородицу за то, что дала им силы добраться до каторги, и слёзно молили Деву Марию о дальнейшем спасении. Вскоре уже все каторжане хмуро крестили клеймёные лбы, торопливо бормотали молитвы, просили Всевышнего о милости дожить до отбытия наказания.

Конвоиры терпеливо курили. Сами порядком измотались, изнемогли. Считай, этап – своя, солдатская каторга. Токмо разве без цепей. Наконец, каторжане поднялись и направились по одной из улиц, где теснились казённые квартиры для чиновного персонала, конторских служащих, мастеровых, штейгеров[175] и крестьян, навечно приписанных к заводу. Остановились на пятачке возле заводской конторы с широким крашеным крыльцом без перил.

Командир взвода Марк Щербатов осанисто вытянулся, поднял подбородок и чеканным шагом пошёл в контору доложиться о прибытии. Взгляды измученных этапом арестантов уныло проводили его до крыльца и упёрлись в конторские двери. Все ожидали этакого страшилу-управляющего, крепко держащего в жёстких руках хозяйство рудника и преступный работный люд. Но вот двери распахнулись, и на крыльцо, вместе с угодливым фельдфебелем, вразвалку вышел вялый недоросток с мятым, отёчным лицом. Как оказалось, управляющий Ирбинским заводом Артемий Сухоруков собственной персоной. Он равнодушно окинул застывший в недоумении неровный строй и обернулся к Щербатову:

– Господин фельдфебель, каторжанок отделите от партии. А вот этих, этих и этих, – он мельком взглянул на «работную силу» и потыкал пальцем в сторону «связки» Тихона Бекетова и двух соседних, – в работы, в штольню. Остальных – на выжиг древесного угля и заготовку извести. Каторжанок же с утреца вновь пригнать сюда. О них будет особое распоряжение. Сегодня распределите всех по баракам, накормите и отправьте в баню. А вас, господин фельдфебель… э-э-э… простите запамятовал…

– Марк Леонидович Щербатов! – с готовностью откозырял командир взвода.

– …и вас, Пётр Фомич, – управляющий уважительно качнул головой в сторону давнего знакомца Сыча, – благодарю за службу и прошу после тяжких забот, вечерком, пожаловать ко мне на ужин.

Щербатов довольно улыбнулся и горделиво выпятил грудь, а Сыч смущённо покряхтел и озадаченно почесал затылок. Искренне пожалел, что не прихватил с собой парадные шаровары с алыми лампасами да тёмно-синий мундир с Георгиевским крестом. Конечно, этой-то боевой наградой, вручённой ему за усмирение под Оренбургом мятежных кыргызцев, он мог бы сегодня утереть вздёрнутый нос щёголя-фельдфебеля. Да, видать, не судьба. Пожал плечами, подумав: «А чего жалеть-то? Перед кем кичиться? Чуют мои седые усы, что энтот франт як хлебнёт лиха, вся бравада штукатуркой с него и посыплется». А вслух сказал:

– Благодарствую, Артемий, уважил старика…

Утром солнышко румяным яблочком выкатилось на матово-фарфоровую голубизну неба. Яркие лучи пробились сквозь седой туман в малахитовой пойме. Река разбуженно вздрогнула и, разминая мускулы волн, качнула скрипучую барку. Волна достала привязанный к колышку свежесрубленный плот, и он лениво стукнулся о дощатые мостки. Розовые блики утренней зари мазанули крыши изб и красными искрами загорелись на золочёном кресте деревянной церквушки. Тишина и вселенская благодать.

Вдруг сонную хмарь кедрача всполошила суматошная барабанная дробь дятла. Разбуженная звонким треском, ржаво-пёстрая копалуха[176] заполошно шарахнулась в сторону от сосны, на которой неугомонный «барабанщик» выбивал утреннюю побудку. Упала от страха в росную траву и недовольно заклохтала.

В глушняке под корнями выворотня проснулась бурая медведица. Она сердито заворочалась на мягкой хвойной подстилке логова. Затем осторожно, не разбудив медвежонка, выползла из ямы и по привычке полезла на поваленный ствол кедра. Повернула лохматую башку в сторону рудника и чутко принюхалась к знакомым запахам волглой травы, смолистой хвои и свежего речного ветерка. Но вскоре, как она и ожидала, со стороны человеческого поселения потянуло отвратным душком потного тряпья и прелой обуви. К нему знакомо примешивался неприятный металлический привкус цепей и оружейного масла. Матуха[177] замерла и терпеливо проследила, как вверх по утоптанной тропе поднималась длинная цепочка людей. Всё как обычно. Ничто не нарушало установленный конвоем порядок шествия. Чуть погодя, колодники растворились в скальном отверстии знакомой пещеры. Медведица облегчённо вздохнула, спустилась обратно, толчком разбудила детёныша и уже безбоязненно повела его мимо штольни к дальней речной излучине – лакомиться свежей рыбой.

А в это время в поселении рисовалась своя картина утра. Щурясь от яркого солнышка и морщась после вчерашнего неумеренного застолья, на крыльцо заводской конторы вышли Артемий Сухоруков и Пётр Сыч. Управляющий отдуваясь тёр пальцами щетинистый подбородок и завистливо косился в сторону Сыча. Казак хотя и был не совсем трезв, но бодр и молодцевато подтянут. Он машинально крутил пальцами концы седых усов и широко улыбался, глядя на мятое, похмельное лицо управленца. Но Артемия Сухорукова раздражал не бравый вид приятеля, а бесил породистый вид молодого щёголя-фельдфебеля Марка Щербатова, что трусил сейчас к ним из караулки через весь двор. Сухоруков с неприязнью смотрел на него и вспоминал, как вчера, отведав сибирской «самоделки», настоянной на кедровом орехе, тот махом опьянел. Приятели, подливая ему первача, сначала добродушно перемигнулись. Мол, слаб в коленках, столичная фря. Быстро скапустился. Но это было бы полбеды. После второй рюмки фельдфебель неожиданно развалился на стуле, кичливо оттопырил мокрую губу, высокомерно глянул на сотрапезников выпуклыми глазами и развязно промямлил:

– Вы это… того… Я вам не абы кто… Род Щербатовых от корней лаптем щти не хлёбывал…

Он брезгливо ткнул вилкой в солёный груздь, поднял рюмку, но пить не стал. Вдруг ехидно скривился и медленно вылил содержимое на крахмальную скатерть:

– И бурду вашу пить не буду. Я не такое пивал. Шампань и прочее благородное… Это удел плебеев занюхивать потными онучами всякую мерзость.

Он с грохотом бросил вилку с груздем в тарелку, выпятил тщедушную грудь, а потом прищурился и заносчиво замаячил указательным пальцем перед лицом оторопевшего хозяина:

– Я не чета вам… Графья Щербатовы к царскому столу приближены ещё со времён Анны Иоанновны.

Потом поднял палец вверх, резко вскочил и, вытянувшись в струнку, нетвёрдым шагом промаршировал к выходу, сам себе командуя: «Ать-два, ать-два»… Дверь испуганно хлопнула. Сыч и Сухоруков переглянулись. Над столом повисла неловкая тишина. Ладно, полезло дерьмо из столичного молодчика, но такого изуверства над лечебным сибирским напитком они никак не ожидали. Оскорбление, достойное дуэли. Продолжать дружеское застолье-беседу отбилась всякая охота. Приятели молча разлили охаянную самоделку по стаканам. Рюмками, после актёрства фельдфебеля, пить побрезговали. Чокнулись, молча закусили, снова наполнили стаканы до краёв, выпили, и ещё потом, «на посошок». И расстались.

И вот теперь фельдфебель без смущения стоял на высоком крыльце рядом с управляющим, благоухал дорогим одеколоном и делал вид, что не помнит о вчерашнем неприятном происшествии. Но Сухоруков с этого случая его крепко невзлюбил. Ибо уязвлён был безмерно. Сам-то Артемий не был родовит. Выбивался в начальники из небогатой семьи. Пока выучился на отеческие медяки и пока дослужился до места управляющего заводом, ему не раз пришлось и онучи заворачивать в дырявые сапоги, и пустые щи хлебать.

Еле сдерживая себя, Сухоруков неприязненно обратился к новому командиру взвода:

– Господин фельдфебель, извольте, наконец, распорядиться, чтобы конвойные доставили каторжанок.

Тот покраснел, вспомнив о вчерашнем распоряжении, щёлкнул каблуками и побежал в караулку исполнять. А Сухоруков повернулся к Сычу, который терпеливо ждал команды отправиться в обратный путь. Артемий обнял его на прощанье и трижды расцеловал:

– Ну, с богом, Пётр Фомич. А это в дорогу тебе. Уж не обессудь, чем богаты. – И вручил приятелю узелок со снедью, собранный в дорогу шустрой прислугой. Казак поклонился хозяину, ловко прыгнул в седло и затрусил обратно, в Саянскую станицу.

Сухоруков, махнув перчаткой, долго смотрел ему вслед и обернулся лишь на громкие голоса каторжанок, которых по его указу гнали к конторе конвойные. Здесь их уже поджидала толпа мужиков-ссыльнопоселенцев. Прознав о прибытии нового этапа с женщинами, они с самого раннего утра поспешили к конторскому пятачку, стояли особняком и басовито перекидывались репликами. Артемий Сухоруков, ожидаючи, скучно щурился на всех и методично раскачивался на носках нечищеных сапог.

Арестантки остановились поодаль и опустили головы под бесстыдно ощупывающими взглядами мужчин. Вдруг один из них, рыжий детина с конопатой плутовской рожей, вышел вперёд, сдёрнул с головы серый картуз, низко поклонился управляющему и протянул лист бумаги с затейливыми завитушками букв. Сухоруков болезненно поморщился и небрежно бросил:

– Ты ж грамотей, Жибинин. Чти сам.

Павел Жибинин прокашлялся в кулак и важно, по слогам, прочёл:

– «Га-спа-дин упр-упра-вля-ющий, мы па-кор-нейше про-сим Вас отпустить нам ра-гато-ва скота ф ка-ли-чес-тве десяти голов и женс-кова пола для внут-реннего хазяй-ства и протчева использования».

Выпуклые, водянистые глаза Марка Щербатова выкатили безмерное недоумение. Узкие щегольские усики задёргались в кривой усмешке:

– Э-э-э, Артемий Савельич. Не по-онял. Что сие значит?

Управляющий заводом, принимая бумагу, брезгливо пояснил ему:

– Бабы-то? К чему сие чистоплюйство, господин фельдфебель? Не камни ж посылать их дробить. Да и в сём есть крайняя нужда, ибо ссыльные, не имея возможности завестись домами, делаются для завода «бесполезными». Короче, бегут, канальи, как не карауль их. А так обженишь подлеца, так его и баба к подолу привяжет, и детва от побега удержит.

Павел Жибинин, чуть отступив назад, в ожидании мял в руках картуз, переминался с ноги на ногу, кивал и глупо улыбался. Управляющий, играя «понимание», душевно, с сочувствием, ответил ссыльнопоселенцам:

– Рассмотрев оное обращение, мы решили: просьбу насчёт баб удовлетворить.

Жибинин радостно вскинул картуз вверх, повернулся к мужикам:

– От! Отец родной…

Но управляющий тут же включил «прижимистого начальника»:

– А вот насчёт коров придётся воздержаться, ибо денег на закуп скота в заводской казне нет. К следующей весне рассмотрим и энту просьбу.

Поселенцы сдержанно загудели. Управляющий повысил голос:

– Но и баб получат токмо те работные, кто не замечен в неугодных поступках, а наоборот, хорошего поведения. Не винопивец, не картёжник, домовит, не буйствует, а исправно робит на заводе.

Ссыльнопоселенцы затаили дыхание. Павел Жибинин, чуя, что он не попадает в положительный список, бухнулся перед управляющим на колени, угодливо заканючил:

– Артемий Савельич, не откажите-с-с, явите начальницкую милость, дайте сожителку.

– Да пошто она тебе? Ты ж пьяница.

– Помил-те-с, ваше благородие, для домообзаводства! – Жибинин многозначно мигнул глазом и заискивающе понизил голос до шёпота: – Попомните-с, господин управляющий, мои особые заслуги-с-с…

Артемий слегка подумал и благосклонно кивнул:

– Изволь. Выбирай первый.

Жибинин медно-рыжим взъерошенным кочетом победно прошёлся вдоль строя арестанток. Сначала он взглядом зацепился за круглощёкую толстуху Лизку. Та кокетливо подбоченилась и поощрительно подмигнула «жениху». Рыжий поскрёб в затылке, ещё раз окинул её придирчивым глазом и засомневался: «Уж больно мясиста баба. По ходу, шибко жоркая, такову прорву ишо надо прохарчить». И тут он словно споткнулся. В конце ряда стояла стройная, смугло-бледная молодуха. Даже каторжанское тряпьё не могло скрыть красоты женского тела, а грубый платок – смоляных пушистых волос, чьи вьюнки симпатично прилипали к потному лбу. У Павла остановилось дыхание: «Красава!» Сглотнул слюну и сделал шаг вперёд. Тут же его насквозь прожёг ненавистный взгляд женщины. Но Жибинина уже понесло. Он схватил её за руку и выдернул из строя:

– Энту беру! Глянется.

Аграфёна, протестуя, задёргалась всем телом, зарычала и разъярённой кошкой вкогтилась в рыжеволосую руку. Рыжий охнул, но молодуху не отпустил, оттянув второй рукой за шиворот.

– Ой ли! Справишься ли с такой ведьмой? – усомнился, хохотнув, фельдфебель. – Её бы лучше в работы отправить.

Но Жибинин самодовольно ощерился:

– Ничо-о-о-с. Она ишо котёночком-с-с подо мной замурлычет‑с‑с, – и больно завернул арестантке руку за спину.

Зло сглотнув бессильные слёзы, Аграфёна упрямо прошипела:

– Накося выкуси, урод!

В глухомани Ирбинского рудника потянулись серые, нудные будни. Для вновь назначенного командира караульной службы Марка Щербатова они были такими же беспросветно-пасмурными, как и промозглое свинцово-серое небо, обложенное тяжёлыми слоистыми тучами. Казалось, солнечный диск, устав бесконечно палить летним зноем, преждевременно сдал вахту осени, а сам завалился спать в укромную черноту какой-нибудь горной расщелины. Мол, всё. Отбой. Прошу не беспокоить…

И чем больше серое полотнище неба разбухало от влаги, тем безотраднее становилось на душе назначенца Щербатова. Обрыднуло всё. Быстро и бесповоротно. Караульная служба – своей удручающей монотонностью. Скверная ругань и тихое пьянство надзирателей – постоянством и беспробудностью. Утренние и вечерние поверки острожников – леденящим ужасом и беспросветным унынием. Потому вскоре ретивость его к службе поубавилась, и он всё больше отсиживался в караульной избе, беспардонно переваливая свои обязанности на плечи младшего унтер-офицера Гущина. А вечером молодой фельдфебель уныло плёлся домой, где тоже не находил маломальской отрады для души и сердца. Квартира казалась ему чересчур бедной и неуютной. Мебель скудной: деревянная кровать, застеленная лоскутным одеялом; круглый стол и пара колченогих стульев с обшарпанными кожаными сиденьями; расшатанный книжный шкаф в углу комнаты. Не радовали глаз и застиранные занавески на слюдяных окнах, прочие мелочи быта. Словом, куда ни кинь, везде клин. Госпожа Казёнка! Скукота!

Как-то он нашёл в книжном шкафу потрёпанные томики Томаса Грея «Сельское кладбище» и «Поль и Виржиния» Бернардена де Сен-Пьера. Со скуки взялся было читать, но любовные африканские страсти сентиментальной четы вызвали у него приступ безудержной зевоты, а кладбищенские элегии окончательно загнали в хандру. Марк зашвырнул томики на полку и больше уже не вспоминал о них. Фельдфебель откровенно маялся, тоскуя по светским развлечениям Санкт-Петербурга. Но снизойти до дружеских отношений с местным «неблагородным собранием» считал ниже своего достоинства.

Наконец, когда одиночное сиденье при тусклом свете керосиновой лампы совсем осточертело, он взвыл и решил снизойти до более тесного знакомства хотя бы с горным инженером Эрдманом и обществом конторских служащих.

Весь местный «бомонд» собирался в доме заводского управляющего Сухорукова. Туда и отправился Марк Щербатов в один из скучных воскресных вечеров. Его, разумеется, в компанию приняли, но сойтись с горным инженером Олегом Дмитриевичем Эрдманом сразу не получилось. Оттолкнули от Марка Щербатова его унтер-офицерская спесь и кичливость дворянским родословием. Олег Дмитриевич сразу же стал сторониться новичка. Куда охотней горный инженер общался с подчинённым надменного фельдфебеля. Молоденький, неизменно весёлый сержант Андрей Гущин был вхож в дом Сухорукова на правах жениха старшей дочери управляющего Антонины. Чтобы досадить своему подчинённому, Марк Щербатов взялся было волочиться за его невестой, хотя ему претила её простота общения и вызывал снисходительную усмешку безыскусный наряд. Дочь Артемия щеголяла в сером платье с длинными кисейными рукавами и в короткой шёлковой кофте без воротничка. Марк пренебрежительно подметил: «Фи! «Синий чулок». Хотя довольно приятной наружности». А тут ещё из-под широкого подола ненароком показалась немного сухощавая нога в простом нитяном чулке, обутая в рабочий кожаный черок с меховой опушкой. Фельдфебель поморщился и с глубоким сожалением опять вспомнил петербургских дам полусвета: «О, где вы изящные ножки в фильдеперсовых чулочках и лайковых туфельках с тонким «каблучком-рюмочкой»? Как шаловливо и соблазнительно вы мелькали в складках длинных узких платьев! – Он ещё раз придирчиво осмотрел сибирскую дикарку: – Впрочем, рот хорош. Губы пухлые, розовые. Лицо свежее, матовое, хотя лёгкая россыпь веснушек на щеках портит его. Что ж теперь? Выбор невелик». Другие девицы, дочери заводских служащих, по предвзятому мнению столичного волокиты, были на порядок хуже Сухоруковской дочки. Они поголовно ходили в тёплых старушечьих душегрейках, круглых юбках из китайки[178], а на голову, под глазетовые[179] платки, напяливали какие-то ситцевые повойники. «Дамы для после штофа хлебного вина», – сделал неутешительный вывод петербургский повеса. На том закончил обозревать «ярмарку невест» и принялся игриво домогаться Антонины. Но дикарка либо не понимала его романтических намёков на любовную связь, либо не хотела их понимать. Она в замешательстве смотрела на него ясным взглядом серых глаз, подёргивала узким плечиком и спешила отойти к отцу, что немало огорчало столичного волокиту.

Впрочем, неудачные ухаживания унтер-офицера с лихвой возмещались радушием супруги управляющего заводом. Дородная Ефросинья Степановна усердно, с материнской заботой, потчевала тщедушного назначенца пышными пирогами с капустой, тушёной брюквой, запечёнными глухарями, копчёной маралятиной и хрустящими солёными груздями. Пришлось ответить взаимностью – принять сибирское изобилие и притерпеться к угару от местной «самоделки». А ещё – перестать чуждаться общества конторских служащих да освоить нехитрые правила азартной игры «Три листа», которой забавлялись маркшейдеры[180] и госпитальный лекарь Зиновий Ноздря. В результате фельдфебель быстро влез в карточный долг к местному эскулапу, но выплачивать его, по столичной привычке, не спешил. Пренебрегал осторожными намёками Зиновия Ноздри, что ежели не стараешься завести друзей, то враги сами к ногам посыплются.

Взять хотя бы управленца Сухорукова, что первым выказывал явную неприязнь к нему. Причём по любому случаю. Но по службе преуспел более всего. Однажды, после вечерней поверки, управляющий заводом оставил его один на один и язвительно заметил:

– Господин фельдфебель, вам не стоит так манкировать своей службой. Дисциплина караульных на заводе заметно упала, и выработка в заводе тоже. А часть каторжан, по неведомым мне пока причинам, вообще не ходит в работы. Вам бы не барствовать, отсиживаясь в караулке, а почаще лично проверять службу своих подчинённых.

И отвернулся от столичного гордеца. Фельдфебель моментально взъерошился, спесиво оттопырил толстую нижнюю губу, но сказать что-либо вслух не посмел. Зато мысленно, на все корки, начал честить Сухорукова: «Вахлацкий плебей! Да как ты смеешь тыкать мне, потомственному дворянину? Аршин с шапкой, а туда же – порочить честь офицерского мундира. А на своём пятна не видишь?»

Он нервно щёлкал лайковой перчаткой по узкой ладошке, скрипел мелкими зубами, в бессилии перечисляя в мыслях делишки, где рыльце у «мещанского отребья» было явно в пушку. Но как ни старался оправдать себя чужими пороками, а умом признавал правоту начальства. Это по его, Щербатова, ленному попустительству среди солдат охраны началось разнузданное пьянство и махровое мздоимство. А потому многие авторитетные «Иваны», сунув мзду в загребущие лапы караульных, целыми днями бездельничали, валяясь на нарах. Марк раздражённо хлопнул дверью и, впервые со времени своего приезда, самолично пошёл с проверкой по баракам.

И только открыл дверь в мужской барак, как длинный, хрящеватый нос фельдфебеля сразу засвербел от застоявшейся, какой-то болотной вони. Он скривился и торопливо прижал к щегольским усикам надушенный кружевной платочек. Огляделся. Крошечное слюдяное оконце скудно освещало сумрачный барак. Он гадливо вступил каблуком хромового сапога в зловонную слизь на земляном полу. Покачнулся на ногах и упёрся сухощавой ладонью в барачную стену. Из мшистой щели бревна спешно выполз соблазнённый запахом свеженины огромный клоп. Марк наклонился над ним, чтобы рассмотреть шевелящуюся точку, но тут же брезгливо отдёрнул руку. Стены и потолок барака кишмя кишели полчищами жирных насекомых. Фельдфебель ужаснулся, отпрянул и увидел караульного, который спокойно дремал около чулана с кайлами и ломами для каторжных работ. Услышав громкие звуки, поднял тяжёлые веки, вскочил, подхватил отставленное в сторону ружьё и с усилием выкатил на фельдфебеля красные глаза. От служивого несло застарелым похмельным перегаром.

– Пьян, к-а-на-ль-я! Запорю-ю-ю!

– Никак нет, господин фельдфебель! На службе не потреблям, – браво рявкнул тот, стараясь дышать в сторону.

Щербатов шагнул в глубину барака, разглядывая положенные в два ряда нары из расколотых пополам брёвен. На измызганных полушубках, среди лоскутов рванины, лежали несколько каторжан.

– Почто не в работе? Притворщики?

– Никак нет! Оне хворые, – вытянулся караульный. – Оставлены лекарем Ноздрёй, покуль совсем не оздоровятся, а в лекарне чичас местов не хватает.

Барачники суетливо повскакали с нар. Марк Щербатов окинул всех подозрительным взглядом. Некоторые успели накинуть заплатанные полушубки на плечи. Другие дрожали, прикрытые лохмотьями когда-то белых, а теперь донельзя замызганных рубах. Стояли, погрузив по щиколотку босые ноги в чугунных кандалах в мутную, ледяную жижу. Не выдерживая взгляда офицера, потупили глаза, переминаясь с ноги на ногу. Вдруг придирчивый глаз фельдфебеля наткнулся на лохматую башку с плутовской рожей. Арестант непочтительно взирал на него с высоты двухъярусных нар.

Щербатов нахмурился:

– Что за стервец? Как смеет валяться в моём присутствии?

– Эт, ваш благородь, Ванька Сиверцев. Стоять не могёт по причине грызи, – оправдываясь, услужливо соврал караульный и из-за спины показал арестанту кулак.

Ванька тут же схватился за живот, задрыгался в корчах, завыл и для убедительности закатил глаза под корявый лоб. Вот незадача: только сегодня он сунул караульному рубль на опохмел, и охранник оставил арестанта в бараке. А тут на тебе, шмон по всей форме.

Фельдфебель сердито рявкнул:

– Гони подлецов на работу!

Сиверцев рассчитывал в такой дождливый день отваляться в бараке, потому сильно обозлился на въедливого командира взвода: «Пропал рупь! Выщелка пучеглазая! Погодь же! Я щас тебе тоже подгажу!»

Он заговорщицки подмигнул каторжанам. Затем поймал в сальной гриве раздобревшую на острожных кровях вошь. Как только Щербатов отвернулся, исподтишка сбросил «живность» на чистенький мундир потомственного дворянина: «На тебе, чёртова рота, каторжанский подарочек! Прими бегунца[181] на вольный выпас!» Невольный смешок прокатился среди арестантов. Фельдфебель резко обернулся и сразу заметил изготовленную к очередному броску руку наглеца. Щербатов негодующе взвизгнул, яростно затопал ногами:

– Сто ударов мер-р-рзавцу-у!

С отвращением стряхивая с мундира невидимую «живность», он пулей выскочил из барака. Караульный, с трудом сдерживая смех, повёл пройдоху Сиверцева на экзекуцию к «заплечных дел мастеру». Ванька и тут не растерялся, мигнул палачу и посулил кату на «день рождения» пять рублей. Палач вскользь «погладил» спину наказанного арестанта, и не раз лупцованная каторжанская шкура вскоре благополучно зажила в заводском госпитале. Правда, очередная встреча с вислогубым фельдфебелем ничего хорошего Сиверцеву не сулила, поэтому на выписку из госпиталя он не торопился. А обдурить невежественного Зиновия Ноздрю такому ушлому молодцу ничего не стоило. Раненько утром, накануне выписки, Ванька взял и незаметно заглотнул хлёбальную ложку стручкового перца, смешанного с сахаром. Когда лекарь пришёл на обход больных, притворщик лежал на постели, сложив руки на груди и вытянувшись как покойник. Он страдальчески закатил серые глаза под корявый лоб и душераздирающе стонал. Ноздря в раздумье постоял над «больным», а потом махнул рукой: «Ну как такого доходягу в работы посылать? Дай бог, чтоб не окочурился». «Выздоравливал» пройдоха от липовой грыжи целый месяц. Беззаботно и весело. Пока не нагрянул и сюда с проверкой зануда-фельдфебель. Проснувшаяся после придирок управляющего ретивость Щербатова к службе со временем отнюдь не иссякла, а наоборот, перешла в автоматический режим, стала неотъемлемой частью его жизни. Озлобленно застолбилась. И зверел фельдфебель, вымещая злость на всём и вся. Сейчас под руку как раз попал Ванька Сиверцев. Увидел «крестничка», проорался визгливо, помахал ручонками в гневе и приказал отправить в штольню на следующий же день. Пнув дверь наружу, выдохнул на крыльце:

– Быстрей издохнет, сволочь. Лично сам препровожу. У меня не забалуешь.

Тут уж Сиверцев и впрямь понял, что дворянчик не шутит, и надо привести себя в норму, чтобы не загнуться в горе. Ведь за всю свою младую жизнь тяжелее чужого кошелька и картишек ничего не держал. А тут кайло в руках, а руки в кандалах. «Чай, я не Тихон-богатырь. И даж не Мирон-кашлюнец. За день загнусь. И конец…»

С вечера, зажмурившись, он хлебнул натощак ложку сока ядрёного репчатого лука. Покряхтел, умылся горькими слезьми и, на удивление лекаря, буквально за ночь «оздоровел». Нетрезвый Зиновий, провожая щуплого колодника-хитреца, прослезился сам:

– Береги себя, горе луковое!

А наутро колодники, как обычно, гремя цепями, поднялись в гору и растворились в зеве штольни Екатерины Второй. Ванька, ступив во мрак пещеры, чуть приостановился. Замер на мгновение, почувствовав, как преисподняя дыхнула на него хладом-адом.

– Чё встал? – ткнул его вбок конвойный. – Впрягайся, а то зашибу прикладом!

Ванька собрался с духом и робко поплёлся в утробу пещеры. Чёрную поверхность скальника освещал узкий колеблющийся от взмахов кайла язычок жирника[182] в глиняной плошке. Время от времени с подтёков влажного свода срывались большие, тяжёлые капли и гулко шлёпались на каменистый выступ, от чего тряпичный фитилёк то и дело шипел. Работные люди земляными червями ползли по узким ответвлениям штольни, выполняя заданный надзирателями «урок». Вгрызаясь острым кайлом в осклизлую утробу Железной горы, дятлы-каторжане гулко выбивали из каменного чрева куски чёрной породы с проблесками железняка. Подборочные лопаты глухо скребли о подножный плитняк, ссыпая в тачки сколки породы и мелкий щебень. Звон цепей, колёсный скрип ржавых тачек, смачное чавканье грунтовой грязи и сочный мат солдат и острожников сливались в один жуткий подземный оркестр. Уши заложило. Ванька растерялся, но, увидев «своих», прицепился к ним, пригляделся и начал неумело долбить.

Тихон Бекетов, раздирая о скальные выступы пропотевшую рубаху, на карачках вполз в узкий внулок[183]. С трудом прилепил к козырьку плитняка тусклый жирник. На коленях начал кувалдой оббивать нависшие камни свода и окайливать[184] щербатый забой. От густо сыпавшейся пыли каторжанин хрипло, с запалом, дышал. Снаружи Мирон, тоже задыхаясь от надсадного кашля, отгребал щебень и ссыпал в тачку. Сиверцев, неторопливо тюкавший кайлом по стене, всё равно быстро изнемог. И ещё отчётливее понял, что долго не протянет. Тут он приметил, что надзирающий за ними солдат отлучился вглубь штольни – сопровождать горного инженера и фельдфебеля. Он сразу же отшвырнул инструмент, изобразил изнеможение, прислонился спиной к выщербленной стене и закрыл глаза, чтобы не видеть, как доходяга Петров с надсадой ковыряется лопатой в грязи. «Всё одно скоро помрёт! Ещё бы ничего не слышать…» Ванька зажал уши ладонями, но из круглого отверстия в стене, где работал Бекетов, всё равно доносились гулкие удары железа о камень и шум осыпающегося щебня. Ванька позавидовал: «Здоровый, бугаина. Недаром ему ещё в этапе обзыванье дали – «Полтора Ивана». Вот и пущай корячится за троих! Этот за всех выробит положенный урок. А я… – от жалости к самому себе у лебежатника задрожали губы, и он тихо всхлипнул, – я вусмерть устал! Мне уже невмочь!»

Внезапно из-за поворота штольни, как чёрт из коробочки, выскочил фельдфебель. Он увидел дремлющего «крестничка», выкатил «рачьи» глаза, побагровел до черноты. Мигом подскочил к наглому арестанту. Наотмашь хлестанул лайковой перчаткой по лицу и негодующе взвизгнул:

– Кана-а-лья! Мер-р-завец! Дрыхнешь на работе? Я те покажу, шваль, кузькину мать!

Размахнулся и влепил звонкую пощёчину. Затем вторую, третью…

– Вот тебе, гнусное отр-ре-бье! Получи, каторжная морда!

Ванька вжался в трещину забоя, а тщедушный фельдфебель всё не унимался, шлёпал и шлёпал по Ванькиным корявым щекам.

У гружёной тачки, разинув рот, столбенел в оторопи Мирон Петров.

На шум выполз из норы Тихон Бекетов. Огромный и угловатый, он как монолит встал за спиной командира взвода и устало глядел на то, как остервенело тот лупит по физиономии всхлипывающего лебежатника. Тихон не сочувствовал Сиверцеву: «И поделом хитровану лупцовка! Пупок особо не рвёт. Привык на чужом горбу выезжать. Даже маломочного старика Мирона не совестится».

Вдруг ремень винтовки соскользнул с узкого плеча фельдфебеля. Приклад ударился об острый каменный выступ, и оружие отскочило к ногам Бекетова. Все замерли. Вытянутое лицо фельдфебеля мучнисто побелело. К своему ужасу он вдруг осознал, что рядом нет ни одного солдата и прийти ему на помощь просто некому. Щербатов в панике заозирался по сторонам: «Где же этот чёртов конвой?» Он крикнул в пустоту, но в напряжённой тишине было слышно лишь шлёпанье ледяных капель, срывавшихся с потолка. Тонкая ниточка щегольских усиков и жидкие бакенбарды на бледных скулах фельдфебеля нервически задёргались. Тихон медленно наклонился. Поднял оружие и, как бы припоминая на ощупь, неторопливо погладил широкой ладонью по полировке приклада. Задержался оценивающим взглядом на ружейном затворе и мушке. Вскинул ствол, приложился щекой к магазинной коробке, прищурил глаз, прицелился в голову бледного фельдфебеля. Палец привычно нащупал курок. У унтер-офицера ослабли колени. Он громко икнул и вялой спиной сполз по каменной стене на мокрый плитняк.

Бекетов усмехнулся и отвёл ствол в сторону. Нехотя протянул винтовку Щербатову:

– Славная дудорка, ваш бродь! Удобно лежит в руке. Точность боя хорошая.

Марк немедленно вскочил, выхватил оружие из рук арестанта и истерически взвизгнул:

– Быдло-о! Дезертир-р-р! Не сметь касаться грязными лапами священного русского оружия! Пр-р-редатель!

Размахнулся и, в отместку за минуты унизительного страха, хлестанул перчаткой по лицу каторжанина. Бекетов поморщился, но не стал дожидаться следующего шлепка. Ошпаренный обидным прозвищем-плевком, он яростно заскрипел зубами и резко оттолкнул гневного служаку. Тот беспомощно всплеснул худыми ручонками и грянулся навзничь, крепко приложившись затылком об острый камень. Липкое, багряное пятно медленно расплылось от головы унтер-офицера. «Рачьи» глаза с ужасом уставились в шершавый пещерный свод и стали потухать, как слабый огонёк жирника.

– Всё, теперь всем хана! – взвыл Ванька.

Мирон Петров забился в кашле, но всё равно первым подошёл к фельдфебелю, наклонился, заглянул в стекленеющие глаза и безнадёжно махнул рукой:

– Амба! Ужо покойная головушка.

Тихон виновато обвёл всех ясным взглядом:

– Так он же, братцы, меня прямо за девятое ребро задел. Хлещет, зараза, по морде ни за что ни про что. Вот я и вспылил.

Мирон задумчиво поскрёб макушку жёлтыми ногтями, сказал с сожалением:

– Уж больно его благородь заполошный был. И к нашему брату зломстительный. Вот и вышел грех!

– Завиноватят, – всхлипнул Ванька Сиверцев. – Тепереча запорют до смерти.

– Да, дело пахнет ладаном, – согласился с ним Бекетов и решился: – Тут думай, не думай, а теперь нам одна дорога – к генералу Кукушкину в сосновый батальон. Айда, робя! Поспешать надо, покудова солдаты не хватились командира.

Он поднял с плитняка злосчастную винтовку, кайло и решительно двинулся к выходу штольни. Мирон заковылял следом, но вскоре остановился, схватился за чахлую грудь. Охнул и слабо окликнул Тихона:

– Не беги так шибко, задышка у меня.

– Некогда нам годить, – возразил Бекетов и подставил старику мосластое плечо.

– Погодь, робя, я лапсердак[185] свой забыл. Шмотка путняя, тёплая, а в дожжишко кажная тряпка пригодна будет, – вдруг деловито засуетился Ванька Сиверцев, пряча юркие глаза в сторону.

– Недосужно нам ждать. Бери на свой страх и догоняй нас.

Сиверцев метнулся назад, к ответвлению штольни, где остался лежать Марк Щербатов. Прихватил брошенную суконную куртку, воровато огляделся и наклонился обшарить карманы покойника. Но вдруг «убиенный» как будто шевельнулся. Сиверцев отпрянул. Выждал немного. Труп лежал неподвижно. Ванька успокоился: «Показалось».

Он воровато вильнул глазами вслед удалявшимся товарищам. Их силуэты маячили уже у выхода из пещеры. Молодчик снова наклонился, шустро вытащил из кармана мундира кружевной надушенный платок и серебряную фляжку с гравированным орлом. Бумажника при субтильном унтер-офицере не оказалось. Вор разочарованно пнул в бок беспомощного недобитка. Тот слабо застонал.

– В живности, что ль? – удивился Ванька и погрозил Щербатову кулаком: —У-у-у, гад пучеглазый! Хотел, шоб я сдох первым, а в замазке-то[186] сам оказался. – Он поднял с плитняка увесистый камень, огляделся по сторонам и изо всех сил хрястнул по башке ненавистного фельдфебеля: – Так-то козырнее будет. Всё. Ваши не пляшут…[187]

Беглецы осторожно выглянули из пещеры. Озябшие часовые, пользуясь отсутствием начальства, толпились невдалеке у небольшого костерка – грелись, курили, хлебали из котелка горячий чай со смородиновым листом и кляли, как могли, дождливый день.

Каторжане переглянулись: пока везло. Вход в пещеру остался без присмотра. Тихон обратил на себя внимание сотоварищей, бесшумно подхватив ножные цепи и намотав их на кулак, дабы караульные не услышали звяканье металла при ходьбе. Все сделали то же самое и осторожно перебрались в растущий рядом со штольней густой багульник. А дальше уже было проще. Колодники перебежками достигли склона хребта «Могильного», где заводчане хоронили умерших каторжан. Совсем ослабший Мирон сполз с руки Тихона, присел возле могилки, едва прохрипел:

– Оставьте меня. Ох, хо! Сердце как застукотело. Так и давит давом. Запалился я. Дых спёрло. Со мной тока заморока. Видать, Богу угодно, шоб я сам сюды пришёл.

Ванька хотя и видел в чахоточном старике обузу, а всё ж успокоил, скороговоркой обрисовав ближайшую будущность:

– Ничо-о-о, бабай! Побудем в побёгах, додюжим до времени, покудова всё уляжется. А поймают, бесфамильными[188] прикинемся. Глянь, законники нас подержат чуток в чужовке[189] да на поселение и спровадят. Скажи ему, Тиша!

А Тихон распрямил коромысло могучих плеч, обозрел местность:

– Не горюй, старой! Глянь, осталось всего ничего: леском-леском и в гору. А там… – Он громко втянул в себя таёжный воздух: – Чуешь, чем пахнет? Сво-бо-дой! А ну, клади свои железины на валун…

Тихон киркой разбил кандальные скрёпы сначала у Мирона, затем у Ваньки. Мирон в слезах погладил натёртые запястья и нервно отпихнул ногами железяки подальше от себя. Ванька размахнулся и зашвырнул «браслеты» в густой боярышник. Залихватски отбарабанил себя ладонями по груди, по коленям, разудало подмигнул старику:

– Эх-ма, где наша тока не пропадала! Судьба – злодейка, а жисть – копейка. Удаль жигана[190] из полымя и из омута вынесет.

– Хорош языком елозить, – прохрипел Мирон, – бери кирку да помоги Тихона ослобонить. Ходил бы ты кренделем, удалец, кабы не Тихон-молодец…

И они вдвоём, поочерёдно, как могли, рубили заклёпы Бекетова, пока тяжёлые звенья змеёй не скользнули в густые травы. Но сдержанный крик радости внезапно перебил громкий хруст валежника выше по угорью. Острожники насторожились и замерли: «Погоня!»

Вскоре в чащобе бурелома послышалось недовольное сопение и предупредительное «уфканье». Кто-то очень большой и очень грузный ворочался в зарослях кустарника.

– Кабан, – шёпотом предположил Бекетов.

– Ведмедь, – тихо поправил его Мирон и ткнул пальцем в ранее не замеченные заскрёбы на коре дерева.

Сиверцев вздрогнул, жалобно заскулил и наладился задать стрекача.

Но Мирон изо всех сил вцепился в рукав лебежатника.

– Стой, дурень! Замри! Побежишь, махом догонит, загрызёт.

Тут из чащобы на чистинку сначала выскочил медвежонок, а затем вперевалку вышла медведица. Увидела людей. Поднялась с устрашающим рёвом на задние лапы. Растопырила кинжально острые когти. Грозно оскалила морду и злобно прижала уши к взъерошенной башке. Вздыбила жёсткую шерсть на загривке. Ясен пень, угрожает.

Бекетов левой рукой вскинул ружьё на оттопыренную «клешню», но старик отвёл дуло в сторону. Покачал седой головой. Шёпотом спросил Тихона:

– У тя сколь патронов?

– Один.

– А боле нету?

– Откуль? Мне ж убиенный впопыхах подсумок в штольне забыл отдать, – горько пошутил Тихон.

– Вот и не дёргайся. Даст ружжо обсечку, нам крышка. Зверь на рану крепок. Сдыхать будет, а погрызёт.

Он перекрестился и скомандовал:

– Подними ружжо над башкой.

Бекетов, недоумевая, приподнял ствол оружия.

– Выше. Ещё выше, – шёпотом командовал старик. – Ведмедица увидит, что ты её выше, тронуть остережётся.

И впрямь медведица, как бы в сомнении, медленно опустилась на четыре лапы. Оттеснила задом последышка в чащобу ёлочного подроста. Продолжая пугать людей, громко заскребла и забарабанила передними лапами по земле. Каторжане медленно, боком, попятились от неё. Она ещё раз угрожающе рявкнула, перекинулась через плечо и с треском исчезла в кустах в поисках сбежавшего медвежонка.

Мирон облегчённо перекрестился:

– Слава те, Господи! Помиловала матуха! Ну, робя, ноги в руки и дёргаем отсюда.

Стараясь не шуметь, беглецы стали поспешно уходить в сторону болота, где вряд ли достанет дикий зверь, да и погоня тоже…

Меж тем конвойный, что сопровождал инженера в лабиринте штольни, вернулся к отводку, где оставил своих подопечных каторжан, и наткнулся на труп фельдфебеля. В холодном поту, бегом рванул обратно и доложил о страшной находке горному инженеру. Встревоженный Эрдман немедленно отправился к месту происшествия. Осмотрев раздробленную голову фельдфебеля, Олег Дмитриевич крепко задумался: «То, что каменюга-отломыш сверзился на голову унтер-офицера, дело вполне вероятное. Не впервой видеть в штольне каторжан, а то и солдат, с разбитой головой. – Но искажённое ужасом лицо пострадавшего заставило его поёжиться: – Как знать, могли и каторжане по кумполу булыжником приголубить. С их братом главное палку не перегнуть. А Щербатов не в меру занозист был».

Эрдман спросил караульного:

– А кто тут работал?

Солдат озадаченно поскрёб пятернёй в затылке и простодушно брякнул:

– Да разви упомнишь, господин хороший? В темноте все одинаковы. А тут вроде и не было никого. И чевой-то сюда занесло его благородие?

Горный инженер пожал плечами. Он и сам не заметил, где и когда унтер-офицер отстал от него. Инструкции, как поступать в сей ситуации, он не припомнил и на всякий случай распорядился прекратить работы, а острожников под крепким караулом отправить в бараки. Одни солдаты погнали недоумевающих каторжан на неурочный отдых. Другие остались прибрать в штольне кровь, загрузить останки убитого в тачку, чтобы отвезти труп в холодник[191] заводского госпиталя на освидетельствование лекарю.

На вечерней поверке выяснилось: бежали трое острожников. Это усилило подозрения Эрдмана, что гибель Щербатова не была случайной. Он доложил о своих соображениях управляющему завода Артемию Сухорукову. Тот задумался и распорядился немедленно снарядить погоню за беглецами. Командование взводом взял на себя младший унтер-офицер Андрей Гущин, рьяный молоденький службист. Что ли, зря, в подражание столичному щёголю Щербатову, он так нетерпеливо отращивал на пухлых щеках с алым румянцем мягкий пушок бакенбардов и смешные кудрявые усишки? Форс перед дочкой управляющего отменный. А удачная операция по поимке беглецов прибавит фарта в карьере: «Ужо вам!»

Он быстро собрал в погоню отряд из десяти солдат. Подумал и взял на поиски беглецов заводского конюха Максима Кушнытьева. До каторги тот был заядлым охотником. Хотя ружьё ссыльнопоселенцу не полагалось, но охотничьи навыки острожника-следопыта часто пригождались молодому сержанту. К тому же конюх держал при себе вислоухого, но задорного кобелька Тузика. Пёсик, по мнению хозяина, хоть и был бестолковый, но обладал хорошим нюхом. Тузик уверенно взял след. Правда, вскоре неопытный пёс начал сбивать погоню с толку. То он легкомысленно рыскал по кустам, гоняя мелкую живность, то облаивал любопытных кедровок на деревьях. Наконец, всё-таки привёл солдат к хребту Железной горы. Застыл на мгновение и вдруг бросился к кустарнику шиповника. Оттуда доносилось негромкое звяканье железа. Солдаты тихо раздвинули ветки и немало удивились. В кустах медвежонок-сеголеток увлечённо играл брошенными каторжанами железными «игрушками». Рядом валялось рудницкое кайло. Бестолковый кобелёк взялся заполошно гонять медвежонка, пока затравленный зверёныш не кинулся к молодой сосёнке. Торопливо полез вверх по тонкому стволу. Непрочная вершинка деревца раскачивалась и опасно гнулась. Тузик ещё визгливей брехал и прыгал. Конвой громко смеялся, забавляясь, а один из солдат вскинул винтовку и выстрелил. В медвежонка не попал, но непрочная вершинка треснула, и тот кувыркнулся с деревца к ногам охраны. Пуля лишь черканула по холке медвежонка и слегка ободрала и окровавила светло-коричневую шкурку. Но испуганный зверёк сидел на мху, дрожал и жалобно звал мать: «Ум-ум, у-ум…»

Солдат захохотал и вновь вскинул оружие. Конюх-проводник Кушнытьев оттолкнул его и хрипло выдохнул:

– Дурак! А ежели рядом матуха? Осподи, пронеси!

Но было уже поздно. В ту же минуту солдаты услышали грузные прыжки приближающейся огромными упругими скачками медведицы. Её свирепый рык громом прокатился по тайге.

– Ну, всё! Трындец нам! – только и успел вымолвить заводской конюх, не донеся до лба руку с защитным троеперстием.

Тузик боязливо завизжал и прижался к ногам хозяина. Солдаты оцепенели. Медведица мельком взглянула на хныкающего детёныша и в бешеной ярости кинулась на конвойного солдата. Поднялась на дыбы, злобно ударила по стволу оружия, вырвала из рук и с силой отшвырнула винтовку в сторону. Затем всей тяжестью навалилась на жертву, придавила к земле и с хрустом перекусила кисть руки. Всё произошло настолько стремительно, что команда Гущина «Пли!» прозвучала слишком поздно. И тогда он сам, не целясь, выстрелил наугад. Медведица вздрогнула, как-то перхающе кашлянула и всем корпусом развернулась к стрелку. Молоденький унтер-офицер в ужасе застыл под взглядом разъярённого зверя и не заметил, как ослабевшие пальцы выронили винтовку. Матуха мотнула головой, размахнулась и оглушила стрелка сокрушительной оплеухой. Гущин рухнул в мох, скрючился, съёжился, вжался в колкие иголки опавшей хвои и обречённо зажмурил глаза. В этот жуткий миг он по-детски молил Бога превратить его в муравья, чтобы зверина не нашла его, махонького. Но что странно, медведица победно подошла и просто обнюхала бесчувственную жертву, обдав нежное лицо вонью гнилостного мяса из клыкастой медвежьей пасти. Отчего унтера замутило, и он окончательно потерял сознание. Это и спасло Гущина. Хищница почему-то потеряла интерес к обездвиженному телу.

Солдаты очнулись и начали беспорядочно палить по ней. Медведица вздрагивала, свирепо рычала, раздавая хлёсткие удары обидчикам, превращая самооборону в кровавую бойню. Как сухари хрустели сломанные солдатские шейные позвонки и конечности. Как яичная скорлупа, трещали битые черепа. Раненая медведица терзала людей, спасая единственного детёныша материнской местью.

– Ату её! Ату! – натравливал пса на разъяренного зверя заводской конюх. Тузик вцепился в заднюю лапу медведицы, но она достала и его. Мигом вспорола когтями тонкое брюхо. Собака заскулила и поползла в кусты шиповника, волоча за собой сизые кишки. Густая, утробная вонь разорванной плоти густо зависла над хвойной прелью таёжных зарослей.

Тогда заводской конюх вырвал из рук оцепеневшего охранника винтовку, ловко заскочил за взъерошенную спину медведицы и в упор выстрелил ей под левую лопатку. Матуха захрипела, зашаталась и как-то вяло упала на бок. Слепая, беспощадная ярость и нестерпимая боль от многочисленных ран постепенно угасали в остывающем взгляде звериной матери. Кушнытьев добил её выстрелами в огромную башку между ушей и вернул винтовку конвоиру. Кровяные пятна расплылись в лоснящейся бурой шерсти медведицы.

Оставшиеся в живых солдаты подобрали искалеченные трупы сослуживцев и до времени сложили в одну кучу. Положили на шинель Андрея Гущина и понесли раненого в заводской госпиталь. О дальнейшей погоне за беглыми каторжанами уже никто не помышлял.

Осиротевший зверёныш посмотрел им вслед, втянул ноздрями воздух, навсегда запоминая кисловатый запах шинельной шерсти, пороха, ружейной смазки. Тоскливо захныкал и уткнулся мордочкой в остывающее брюхо неподвижной матери.

Отсиживаясь на болотистом зыбуне[192], беглецы слышали в отдалении беспорядочную пальбу. Когда всё стихло, выбрались на гать[193]. Там уже без опаски прошли через вывал[194]. Затем, крадучись, спустились по курумнику к реке Ирбе. Нашли на берегу старую лодку-двунабойку[195]. С наступлением сумерек обломками досок, как вёслами, погребли в сторону Берёзовки, вычерпывая ладонями сочившуюся изо всех щелей воду. Худой путь, ничего не скажешь. Но пока единственный. А там, как бог даст… или как чёрт отымет.

В 1822 году произошло судьбоносное для Сибири событие. В результате дворцовых интриг впал в монаршескую немилость «правая рука», главный советчик и государственный секретарь Александра Первого граф Михаил Михайлович Сперанский. Государь заподозрил вельможу в недостатке личной преданности. Опальный граф был отлучён государевой волей от влажного, но относительно тёплого климата северной столицы и назначен управлять суровой, непредсказуемой, лишь местами обжитой Сибирью. И новый генерал-губернатор, никак не желавший прозябать на задворках империи, почти сразу же начал искать способ «усердной службою очистить себя в полной мере» и непременно вернуться в Санкт-Петербург. Обозрев на карте необъятные просторы земли Сибирской, покопавшись в докладах с мест, деятельный генерал-губернатор нашёл «много беспорядков и притеснений в делах внутренних» и предпринял основательные управленческие реформы. Чтобы удобнее было пресекать злоупотребления и казнокрадство, Сперанский, в первую очередь, разделил Сибирь на две части – Восточную и Западную. В каждой установил своё управление в лице генерал-губернаторов. Главой Енисейской губернии назначил гражданского губернатора Александра Петровича Степанова. И реформы покатились далее, в глубинку…

Окинув хозяйским взглядом «свои» владения на карте, теперь уже Степанов обратил внимание на то, что скромное село Минуса как-то само собой сделалось сердцевиной всего округа и, как ни посмотри, стало притягательным центром для окружающих деревень. Губернатор задумался: «Коль скоро так случилось, стало быть, учитывая будущее развитие территории, сие положение надо узаконить». И Степанов повелел вызвать к нему окружного судью Кузнецова. Тот, явно недоумевая, а от того сильно волнуясь, незамедлительно явился пред ясные очи нового губернатора. Торжественный Александр Петрович, в белом мальтийском мундире, с массивным орденом Белого орла на груди, величественным, но покровительственным жестом указал надворному советнику на массивное кресло с высокой спинкой из резного кедра. Чиновник почтительно присел на край обитого кожей сиденья и замер в ожидании. Степанов обласкал внимательными серыми глазами оробевшего Кузнецова и не менее торжественно, но весьма доходчиво произнёс:

– Господин судья, на вас возложена почётная обязанность, согласно Высочайшему Указу Его Императорского Величества, открыть в селении Минуса окружной город и учредить в нём присутственные места. – Он сделал небольшую паузу, чтобы посмотреть на реакцию судьи. Опальный вельможа, как никто, сейчас понимал его. Чиновник не шелохнулся. Потому голос губернатора слегка помягчел, и он тише продолжил: – Вам придётся какое-то время исправлять обязанности городничего, покуда не найду должную вам замену.

Полноватый Кузнецов вдруг пружинисто вскочил с места и торопливо отвесил поклон. Губернатор удивлённо приподнял узкие брови на гладковыбритом лице. Его взгляд слегка заледенел. Степанов не любил предупредительных угодников и льстецов. Но, заметив на побагровевшем круглом лице назначенца испуганное смятение, раздумал сердиться. Вручив Указ, ободряюще улыбнулся и мягко предупредил:

– И, пожалуйста, голубчик, соблаговолите выдержать подобающий в сих случаях протокол.

Кузнецов в замешательстве застыл около кресла.

– Завтра же вам следует безотлагательно отбыть к своей должности в Минусу, – учтиво намекнул на окончание делового визита Степанов, отошёл к письменному столу и углубился в чтение деловых бумаг.

Окружной судья отёр носовым платком вспотевший лоб, неловко расшаркался, растерянно попрощался и робко, бочком-бочком, покинул здание губернского правления.

А наутро, после мучительно бессонной ночи, он как-то суетно собрался и один, без семьи, спешно выехал к месту своего внезапного назначения. В дороге тревога и волнение не проходили. Сначала судья пытался отвлечься, напряжённо разглядывая пробегающий мимо серебристо-снежный пейзаж с великолепной тайгой и горными отрогами. Но созерцательного умиления хватило ненадолго. Мысль о предстоящей перемене деятельности и места жительства крепкой занозой засела в голове чиновника. Указы сверху, как известно, не обсуждаются. Чиновничье дело маленькое – исполнять. «Что ни говори, – вздохнул судья, – а у реформ, однако, пути-дорожки всякие бывали. Одни, при умном рачении, действительно выводили на большак жизни. Другие, оставшись на бумаге, завели в тупик и тихо почили в бозе. Третьи, застряв в бюрократическом механизме неповоротливого управления, буксуют и поныне». И он решил сосредоточиться на неминуемом. Просто задался вопросом: что он, окружной судья, уполномоченный привнести крутой поворот в жизни села Минуса, сам знает о сей земле, ставшей обетованной для ссыльнопоселенцев?

И припомнил миссионер те времена, когда Ирбинский железоделательный и Луказский медный заводы находились под государственной дланью Красноярского горного ведомства. Силами каторжан, этапом пригнанных в Сибирь за гибельно-злостные преступления, возводилась здесь плотина и строился Ирбинский железоделательный завод. И кое-как обустраивалась жизнь самих людей. Ведал судья, что Красноярское горное ведомство втридорога закупало привозной хлеб и прочий провиант для строителей-невольников. Это было накладно для казны. Как ни крохоборничала горная администрация, выгадывая копейки на бесправных ссыльнокаторжных, но вовсе не кормить рабочую «скотинку» не получалось. Босые, почти нагие в сквозной рванине арестантских халатов, государственные преступники и без того дохли, как осенние мухи, от пронзительной стужи и повальных моров. Их наскоро хоронили и ждали очередной партии этапников. Строительство на время замирало. Приходила новая партия, и горному ведомству волей-неволей приходилось раскошеливаться на их кормёжку.

Выход из такого дрянного положения дел вымудрил управитель Красноярских заводов бергмейстер[196] Никифор Клеопин. По его рачению в окрестностях Ирбинского и Луказского рудников были учреждены семь новых казённых деревень. Для того резону, «что места здесь пустые. Крестьян во близости нет и оттого хлеб дорог. А на казённых поселениях хлеб будут пахать и, на заводы привозя, продавать». Заселялись деревни особыми поселёнными людьми, присланными в Сибирь из различных губерний России. Часть из них были действительно поселённые крестьяне, другая – неблагонадёжные ссыльнопоселенцы, а третья – «публично наказанные» каторжане. Поселенцев на два года освободили от всяческих заводских работ, дали в долг лошадей и семенное зерно.

Крестьяне сразу же, как им и предписывалось, благонамеренно принялись трудничать на пашнях. Хуже обстояло дело с ссыльнопоселенцами и оголтелыми «публично наказанными». Им, почти всегда занятым заводскими и рудными работами, хлеборобствовать было не только некогда, а по крайней бедности просто нечем.

В 1739 году, на стыке трёх дорог, ведущих к заводам, по воле того же красноярского бергмейстера, была учреждена и деревня Минуса. Место ей досталось благодатное. Заботливо укутанная хвойным воротником сосняка, она, как в божьей пригорошне, приютилась во впадинке изумрудной котловины. А каменные ладони Саянских хребтов со всех сторон прикрывали удобье[197] от гибельного зноя степного суховея и от чрезмерно влажного дыхания далёких океанов.

Пашенных угодий и пастбищ вокруг засёлка было вдосталь. Земля, как засидевшаяся в девках вековуха, обласканная мозолистыми ладонями пашенного трудника, рожала благодарно и изобильно. На заливных лугах в густом травостое вольно пасся и жирел домашний скот.

Когда Ирбинский завод впервые закрыли, туда, в уже обжитую деревню, отправили остатки поселённых крестьян. Затем в благодатное место потянулись и оставшиеся без работы вольнонаёмные разночинцы Красноярского, Енисейского, Томского и Кузнецкого уездов. Минуса, деревня-малодворка, кустилась и разрасталась. Первые домишки, что как грибочки-навозники после благодатного дождя повылазили около узкой реки Минусинки, вскоре приземисто рассыпались вдоль пологих берегов Енисейской протоки. Спустя некоторое время они, уже ровными улочками, потянулись вдлинь въездных дорог.

С постройкой деревянной церкви Минуса стала селом, а спустя век богатым волостным селом. Меж тем старая деревянная церковь настоль обветшала, что православный люд не в шутку озаботился постройкой новой. Минусинцы-боголюбцы скинулись деньгами на общую потребу и собрали более тысячи рублей. Их усердием был возведён каменный Спасский собор. Такая украса селянам уже была по карману. Ещё бы! В каждом дворе теперь мычало и блеяло не менее пятидесяти голов рогатого скота. А сенокосов и пахотных угодий у заселенцев вовсе не меряно. Кто первым захватил новь, вбил сосновый колышек, отмежевал целик, того и неоспоримая землица.

«Что ж, объявить село городом несложно. Весьма труднее сделать его таковым», – завершил воспоминания Кузнецов, широко зевнул и провалился в долгий, спокойный сон. Благо, путь не близкий…

Было яркое морозное утро. В праздничной синеве недвижно застыли белоснежные облачка с уже поблекшими розовыми мазками зари. Над крышами домов курились белые дымки. Гулко звенели колокола Спасского собора, благовестившие Обрезание Господне. Празднично одетый минусинский народец весело протаптывал на свежевыпавшем снегу тропки к церкви, взрывая носками обувки ослепительно-белый покров. Селяне спешили на торжественную литургию. И только двое недоумевающих чиновников торили другую тропку, что вела на государеву службу.

Всё потому, что, прибыв в Минусу и сменив дорожное платье на строгий чиновничий мундир, окружной судья Кузнецов, не мешкая, отправил нарочного за писарем Балкиным с наказом немедля открыть земскую избу, а также позвать для общего собрания исправника Жаркова и губернского секретаря Якубовского.

Писарь Балкин, щупленький, серенький, неприметный, всё быстро исполнил и теперь тихо копошился около слюдяного оконца земской избы, как комочек серой паутины, что прилепился к потолочному углу. Он поочерёдно доставал из наклонного подстава для стола деревянный перник, медную песочницу, лощилку[198] из медвежьего клыка и плоскую чернильницу с незаметным для окружающих секретиком. На её круглой пробке с одной стороны был отчеканен глухарь с гордо распущенными крыльями, с другой – куриная гузка. А уж какой стороной будет повёрнута круглая пробка к начальствующему лицу, всецело зависело от расположения духа тихонького крючкотворца. Сейчас Балкин уважительно повернул пробку глухариным клювом в сторону окружного судьи. Положил лист гербовой бумаги на подстав и уставился в озабоченное лицо Кузнецова, приготовившись почтительно внимать распоряжениям начальника.

Первым явился бодрый заседатель окружного суда Якубовский. Следом за ним недовольный ранней побудкой грузный земской исправник Жарков. Он поздоровался за руку с Кузнецовым, снял суконную шинель, поворочался, устраиваясь удобней на жёстком деревянном сиденье, и укоризненно проворчал:

– Любезный Григорий Парфёнович, соблаговолите объясниться. Что это приспичило вам выдернуть нас из дома в гулёвный день? Кажись, для решения дел буден хватает? Я уж было хотел в честь праздничка пару шкаликов за воротник заложить, а тут на тебе!

– Позвольте тоже полюбопытствовать, что за потреба такая незамедлительная? – осторожно осведомился Якубовский и вопросительно уставился на окружного судью.

Кузнецов молча развернул лист, поднялся с места, окинул присутствующих значительным взглядом и, сильно волнуясь, осипшим голосом прочёл именной, Его Императорского Величества, Указ. Сообщил надворный советник и о своём городничестве. Замолчав, посмотрел на притихших чиновников, вытащил из сюртучного кармана платок, промокнул испарину на лбу и уже простодушно заключил:

– Вот такая вот закавыка, господа.

Исправник и губернский секретарь переглядывались, не зная как отнестись к данному распоряжению. Заковыка ещё та! Осмыслить подлежало многое. Почётное звание города для волостного села хоть и добавляло значимости поселению, но и тяготы по его учреждению тоже увеличивало несметно. Была одна земская изба, а теперь ищи место и для городской управы, казначейства, окружного и земского суда. А где взять дома под таковые учреждения? Но главная загвоздка в старосте земской избы Иване Пойлове. Он ведь был по сердцу минусинцам. Впервые за долгие годы главной персоной в управлении селом стал не зажиточный скотопромышленник, не обирала-лавочник, а государственный крестьянин. Тем более что мужик славился природным умом, рассудительностью и крепкой хозяйственной хваткой. Теперь же его главенство одним росчерком пера упразднялось и передавалось казённому назначенцу.

Земской исправник крякнул и озадаченно поскрёб ногтями розовую плешь на затылке:

– Оно, конешно, Высочайший Указ… Не прекословь… Да вот заморока… Опасаюсь я, кабы Пойлов тягловый народишко в свою пользу не взбулгачил. Не с руки ему терять жалованье в двадцать рублёв. Чай, такой прибыток к хозяйству не с куста свалился.

– Да и от натуральных повинностей земской староста избавлен, – хмуро заметил Якубовский. И они задумались над тем, как разрешить это затруднение.

– Дом, – прошелестел из угла тихий голосишко писарчука Балкина.

– Что дом? – в замешательстве взглянул на него окружной судья. – Ты энто об чём?

– У него дом большой пустует. Сам-то живёт в новорубленном, а старый в найм сдаёт… – вновь пискнул голосишко.

Чиновники присмотрелись к серому комочку у слюдяного оконца. Худощавый писец ссутулился над подставом, затачивая перочинным ножичком кончик гусиного пера.

– И что-о? – чванливо протянул заседатель земского суда и недоумённо пожал плечами. Он не обратил внимания на то, как тонкие паучьи пальчики крючкотворца вдруг закрутили медную пробку чернильницы, и она развернулась к Якубовскому срамотой куриной гузки.

– Вам же дом для губернской управы потребен? Вот и возьмите у него энтот дом за двадцать рублёв, – подсказал Балкин. – Пущай казна за съём дома ему платит.

– Хитёр, крапивное семя, – громко расхохотался земской исправник. – Дадим отступного выборному. Пожалуй, с Иваном Пойловым мы столкуемся. Мужик не дурак. Покорыстится. Смекнёт, что и хлопот с должностью нет, и в накладе не остаётся.

– Кабы ажиотации среди других поселян не было. Вдруг супротив возопят? – Кузнецов в раздумье почесал переносицу.

Земской исправник грузно завозился на стуле и погрозил мясистым кулаком:

– А другим я хайло-то заткну.

Куриная гузка на пробке быстро развернулась в его сторону.

Окружной судья потёр пухлой ладонью круглый, с добродушной ямочкой, подбородок и мягко возразил:

– Да нет. Здесь надобно как-нибудь по-другому. Не озлить бы людей.

Глухарь с растопыренными крыльями на чернильной пробке одобрительно повернулся к нему острым клювом.

– Кто у нас боле всех на сходах горло дерёт? – встрепенулся Якубовский.

Земской исправник грохнул кулаком по столешнице и рыкнул:

– Да, кажись, занозистей Егонского Кондратия и Попова Ефима трудно найти.

– Вот и им надобно что-нибудь посулить, – предложил земской заседатель и вкрадчиво улыбнулся.

– Дома, – вновь просочился от подстава слабый голосишко. – Снимите и их дома для присутственных мест.

– А сами они где ж бытовать станут? – опешил окружной судья.

– Да за такой выгодный съём они по заимкам разбегутся, а нам того и надобно, – деловито заключил исправник. – Меньше несогласья в городе будет.

Окружной судья согласно качнул головой. Он хорошо понимал, что с изменением состояния поселения предстоит самое трудное – записывать вчерашних государственных крестьян в мещанское сословие. Тут уж они будут упираться изо всех сил, ибо кормятся обыватели Минусы пашнями да скотом, а бездворовый пришлый люд пробавляется в основном рукотворным мастерством. Почитай, каждый пятый житель села – ссыльнопоселенец. Как тут не страшиться крестьянской бучи!

– Ну, господа, за дело. Пора учинять постановление об учреждении города. Надобно по установленной форме, подписями удостоверить сей документ. – Кузнецов остро взглянул на исправника.

Грузный Жарков не сразу, но всё же выпрямился на деревянном стуле. Толстыми пальцами расправил на чёрном мундире золотое шитьё завернувшихся петлиц, выпятил грудь и важно кивнул головой. Окружной судья перевёл взгляд на продолговатое вислоносое лицо губернского секретаря. Его выражение изъявляло полную готовность принять на себя столь важное ручательство.

Кузнецов поднялся со скамьи, повернулся к иконе Христа Спасителя над седенькой головёнкой тихонького писаря Балкина и размашисто перекрестился:

– Благослави, Господи, на благое начинание! Ибо звание города знаменательно для бытославия Минусы.

Он значительно посмотрел на вертевшего в паучьих пальцах медную пробку писаря и горделиво возвысил голос:

– Пиши, Балкин: «1823 года генваря 14 дня на месте села Минусинского открывается город. Почитать с сего времени все присутственные места города открытыми».

Губернский секретарь Якубовский и коллежский асессор Жарков, подавленные бесповоротностью данного события, некоторое время торжественно помолчали. А круглое добродушное лицо Кузнецова как-то сразу осунулось, веки над бесцветными глазами набрякли, дрябловатые плечи обвисли, как будто с этого момента их придавил тяжёлый груз забот. Как то: неуклонное приращение городских доходов, заведение площадей для стечения народа к торгу, распространение разных полезных заведений, ремесленных мастерских и прочее, прочее, прочее… Ничего не поделаешь! Глава города обязан рачительно способствовать всему тому, что потребно, выгодно и полезно вновь учреждённому городу. Только вот поприще городничества было не в радость, а в тягость уже пожилому чиновнику. И досадливую мысль – скорей бы уж енисейский губернатор сдержал своё обещание прислать ему замену – похоже, прочитали на его лице все присутствующие чиновники.

– Батюшки! Казначейство-то забыли учредить! – хлопотливо всплеснул ладошками заседатель земского суда Якубовский.

Но окружной судья достал из кармана скомканный платок, вновь промокнул обильную испарину шишковатого лба и надрывно вздохнул:

– У нас и казначея-то ещё нет. Будя на сегодня.

Он тяжело поднялся с места, снял с крючка, вбитого в бревенчатую стену, бобровый треух, нахлобучил его на голову и потянулся за шубой, продолжая убеждать чиновников:

– В понедельник в присутствии земского суда и огласим сие постановление выборным земской избы. Завтре и об остальном.

Кряхтя, втиснул себя в шубу и вдруг замер на пороге, обдумывая что-то. Медленно развернулся, упёрся взглядом в блеклое лицо писаря:

– Ты, Балкин, тово… Сбегай-ка живой ногой до дворов Пойлова, Попова и Егонского. Договорись насчёт домов. Обстряпаешь это дельце к взаимному удовольствию, возьму служить в городскую управу.

Щуплый писаришка проворно вскинулся с места и, просияв угодливой улыбкой, низко поклонился:

– Как будет угодно вашему высокоблагородию. Даст бог, не оплошаю!

Кузнецов отвёл глаза и невнятно бормотнул:

– Не оплошай, любезный. Не оплошай.

На пороге новоиспечённый градоначальник задержался, наскоро осенив себя троеперстием:

– Осподи! Подсоби в немощи моей. Дай мочи сдюжить…

И оборвал молитву, случайно зацепившись озабоченным взглядом о подстав Балкина, где в ярком солнечном луче поблёскивала хитромудрая пробка от чернильницы. На её медном кругляше победно ерошил перья остроклювый глухарь.

Следующее утро выдалось столь морозным, что дымы натопленных домов упирались в стылое небо прямыми, неподвижными столбами. Льдистая изморозь опушила брёвна тёмных изб, доски глухих заплотов и даже перила высокого крыльца дома крестьянина Попова, во дворе которого нетерпеливо толпился собравшийся здесь по случаю оглашения Указа немногочисленный минусинский обыватель. Мужики знобко хлопали руками по бокам мохнатых тулупов, переминались в собачьих унтах. Самые стойкие, засунув овечьи верхонки под мышку, грели покрасневшие носы едким дымом самокруток и негромко переговаривались. Бабы в вязанных платках и меховых капорах пестрели подолами тёплых понев[199], постукивая валенком о валенок. Пряча озябшие носы в меховые рукавицы, они тоже умудрялись перекидываться последними новостями.

Наконец, окружной судья Кузнецов, исправник Жарков и заседатель суда Якубовский вышли на высокое крыльцо к народу. Обыватель выжидательно затих. Кузнецов, прокашлявшись в кулак, развернул Указ и громко прочёл его. Народ зашумел, не зная как воспринимать свалившийся «сверху» новый статус села:

– Чевой-то теперича будет?

Вперёд выдвинулся грузный исправник и забасил:

– Как чево? Известное дело. Земской избы не будет, а будет городская управа. А головой над вами станет городничий. Вот вам всем известный Кузнецов Пётр Иванович. Извольте любить и жаловать.

Мужики возмущённо загудели.

– Эт как понимать?

– Голова чёй-то теперича не выборный будет?

– Каб хужей не стало!

– Всё за нас высочайше решено, – сказал, как отрезал, Якубовский и многозначительно указал пальцем вверх.

Мужики отыскали глазами выборного земского старосту. Пойлов скромно притулился к дверному косяку за широкой спиной земского исправника:

– Иван, а ты чой всё молчишь? Аль согласный?

Пойлов неохотно отлепился от косяка и опустил глаза:

– Я што? Царска воля. Супротив не попрёшь.

Егонский Кондратий и Попов Ефим тоже потупились под вопрошающими взглядами односельчан.

– А земельные угодья в пользу города не отберут?

– Скот разводить позволят? – забрасывали тревожными вопросами Кузнецова минусинцы.

– Всё будет как прежде, – покривив душой, заверил всех Кузнецов.

– Ну тогды об чём зря? Город так город, – согласились замёрзшие обыватели и скоренько стали разбредаться по домам, унося «новостя» на свои и соседские подворья.

Жарков и Якубовский поздравили Кузнецова с благополучным завершением дела, вернулись в избу городской управы, внесли запись в заведённый журнал, что «город Минусинск открыт», и тоже отправились восвояси. Пойлов же повёл надворного советника к волостному сараю. Отпёр большым ключом ржавый навесной замок и предъявил новому главе казённое пожарное имущество: один багор и два железных ухвата. Получив обещанные двадцать рублей, с превеликим удовольствием направился в новорубленый дом.

На следующий день Кузнецов послал в Красноярск срочного курьера с депешей, в коей «честь имел доложить» об успешном выполнении предписаний Высочайшего Указа. Затем разослал нарочных, чтобы сообщить о смене подчиняемости в Ирбинскую заводскую контору и дозорщику Абаканской границы, сотнику Красикову. Отправили также извещения в волостные правления и всем кичливым князьцам ясашных улусов. Так, по бумажно-деловому, без особой суеты и народных волнений был «открыт» новый город – Минусинск.

Кузнецов и впрямь не спешил коренным образом менять жизнь минусинцев. К чему такая прыть? Он потихоньку переводил крестьян в мещанское сословие. А те по-прежнему благополучно крестьянствовали и держали во дворах животин. Сам же городничий с нетерпением ожидал преемника, коему и надлежало проявить усердие в обустройстве города и поднятии благосостояния граждан. Ждать, к великому удовольствию чинуши, пришлось недолго.

Как-то тёплым весенним вечером брехливая свора беспризорных дворняг громко возвестила о не менее громком въезде в город дребезжащей колясочной тарантайки. Окружив экипаж, голодные шавки с блохастыми колтунами в лохматых хвостах злобно насели на испуганно всхрапывающую пегую лошадь. Длиннобородый кучер, как мог, по ходу отмахивался от них длинным витым бичом. Но вот коляска остановилась, кожаный верх тарантайки откинулся, и наружу выглянуло сытенькое лицо с закрученными вверх усами и коротко стриженной бородкой. Округлый подбородок пассажира подпирали пока ещё пустые петлицы воротника с просветами для звёзд и эмблемы служебного ведомства. Когда кучеру удалось разогнать злобных псин, модный лакированный ботинок чиновника изволил ступить на городскую площадь.

Пётр Алексеевич Бенский, так звали вновь назначенного городничего, с трудом вывалил из экипажа короткое, но широкое тело с уже наметившимся пузцом. Чиновник отряхнул дорожную пыль с мятого сюртука и сквозь мутные стёклышки пенсне орлиным взором окинул окрестность городка, в котором ему предстояло полновластно управлять. Увиденное несколько обескуражило. Онемевший чиновник имел такой растерянный вид, что даже одна бездомная псина, оставшаяся после разгона стаи лично поприветствовать нового градоначальника, сразу притихла и присела рядом. Титулярный советник со вздохом, но принял сочувствие. Нашарив в кармане остатки хлеба, завёрнутого в конторскую бумагу, он отломил кусок, бросил его собаке и философски заметил:

– М-да… Горек хлеб захудалого дворянчика, закинутого повеленьем властей в медвежий угол добывать продвиженье в чинах. И ведь обратно-то не развернёшь тарантайку! Извольте при таковой оказии сполна возвернуть подъёмные денежки. А разъездные-то огромны‑ы‑ые! Расстаться с таким жирным кушем, как собственноручно ножом отпластать от сердца кровавый кус.

Псина согласно тявкнула и попросила свой кус, преданно глядя в глаза кормильца.

– Вот и я говорю: коли умно служить, на хлеб-соль завсегда будет. Да и ещё прибудет. – Бенский задумчиво начал загибать пальцы в кожаных перчатках: – Жалованье здесь кладут изрядное, полуторное, не в пример российскому чиновнику. Квартира казённая, даровая. То ж выгода! А там и сторонняя денежка польётся в капиталец. Господь даст, отмаюсь три положенных для производства в чине года, глядишь, и в прокуроры махну! Чуешь, пся?

Псина с удовольствием подтвердила мечту-идею чиновника заливистым лаем. И тот немедленно вознаградил её за дружеское понимание очередной краюхой хлеба.

В это время от Спасского собора прилетел колокольный звон, приглашающий к вечерне. Пётр Алексеевич возвёл очи к высоким куполам, сделал лицо ясно-благостным и самодовольно перекрестился: «Нет, мы – не дурошлёпы! Свою пользу и в этой глухомани поимеем. А там прощай, мачеха-Сибирь! Спаси, Господи, сохрани и помилуй!»

Наутро, в широком сарае при волостном правлении, он под расписку принял у радостного надворного советника Кузнецова «пожарные заведения» (один багор и два железных ухвата) и уверение, что до сих пор в означенном городишке всё обстояло благополучно. Пожаров больших не было. Караульные службу несут исправно и каждое утро по четыре человека к ряду являются в городническое правление для доклада. Обыватели нужды в хлебе и вине не ведают. Нужда только в соли ощущается. С тем Пётр Иванович Кузнецов снял с себя груз полномочий городничего, чтобы вернуться на поприще окружного судьи.

А новый городничий начал потихоньку обживаться, приглядываться и вымудривать для себя статьи дополнительных доходов. Первым взвыл от начальственных распоряжений простой обыватель. Теперь за благосклонно отведённое чиновником место под постройку дома, сараюшки или нужника изволь горожанин отстегнуть нехилую «благодарность» мздоимцу. И посыпались на головы мещан различного рода сборы: «с обывателя», «с имущества», «на право производства торговли и всякого рода промысла», и прочая, и прочая…

Закряхтели лавочники, вытаскивая из пухлых кошелей сбережённые на торговый оборот ассигнации – для приобретения по немалой цене особого билета на право торговли. Более того, Бенский с каждого лавочника брал негласно дань в виде «десятичной» доли от прибылей. Сиделец питейного заведения было отказался отстёгивать «десятину», так Бенский объявил его торг вином незаконным и своеручно наложил сургучную блямбу печати на двери кабака. Пришлось скаредному кабатчику подчиниться и поползать на коленях перед городничим, умаляя милостивца о прощении. А в знак покорности, немо скрежеща зубами, ещё одаривать по праздничным дням бутылками хлебного и дорогого марочного вина.

Как град среди лета посыпались на головы мещан, так и не вылезших из крестьянских портков, невиданные ранее штрафы: за безнадзорно бродящую по городским улочкам корову – десять копеек, за бестолковую овцу – три копейки. За один только сезон триста коров «оштрафовали», а уж коз и овец – аж пятьсот штук. Каждая праздно шатающаяся дворняга была отловлена. По каждой проводилось пристрастное дознание на предмет принадлежности хозяину и неизменное штрафование. Очень быстро все дворняги были посажены на цепь, а беспризорные псины безжалостно сданы за определённую плату скорнякам.

Но столь ревностное «штрафование», к удивлению жителей, имело и положительный результат – на улицах захолустного городишки действительно стало значительно чище и спокойнее. Правда, не всем было ведомо, что «шкурная» и торгашеская деньга, многочисленные штрафы и различные сборы тихой сапой миновали казначейство. Вся общегородская прибыль безгласно ссыпалась в бездонный карман беззастенчивого городничего. Ревнитель общественного спокойствия не побрезговал даже медным штрафным грошиком за стояние нищих на паперти. И всё искал-вымудривал новые способы обогащения.

Затем радетель вдруг озаботился сохранностью муки в пяти хлебных городских магазинах, где хранился общественный запас зерна на случай голода в неурожайный год. Крыши зданий обветшали и в непогоду протекали. Мука намокала и горкла. Вахтёр запасных хлебных магазинов сетовал, что нет порожнего амбара, куда можно было пересыпать попортившийся хлеб. Бенский взялся рьяно вышибать с населения деньгу на постройку просторного амбара. Деньгу вышиб, а амбар построить «запамятовал». Хлеб продолжал портиться в сырых помещениях, а карман деляги пух не по дням, а по часам. Вскоре градоначальник так разлакомился неучтёнными доходами, что обложил «акцизом» и немногочисленный мастеровой люд. Новообращённых мещан, не поменявших крестьянского труда на ремесленный, заставил платить двойную подать. Обыватель начал писать жалобы с просьбой «возвернуть их обратно в крестьянское сословие». Но градоначальник обратного хода не давал. Тогда маломочный хозяин подворья, обливаясь горькими слезами и намотав сопли на мозолистый кулак, вынужденно продавал своё кровное земельное угодье. Понятно кому. Самовольный же захват «ничейных» земель вокруг города градоначальник строжайше запретил под страхом тюремного заключения. Всё! Кончилась земельная вольница!

Поняв, что покорных горожан можно безопасно стричь, как безответную золоторунную овцу, городничий «привёл для себя в известность» все земельные угодья, которыми допреж владел минусинский обыватель по своему прежнему «крестьянскому званию». Выходило, что каждая ревизская душа имела почти по 125 десятин земли. «Слишком жирно для сибирского пахотника», – алчно подумал Бенский. Он потёр ладони в предвкушении наживы и распорядился об «урезании угодий по 15‑десятинной «пропорции» на крестьянскую душу». Нахраписто отмежёванные управой крестьянские земли радетель общественной пользы сначала приобщил к границам городского надела, а затем, изрядную часть, загребуще прибрал под личные бахчи. И вновь закапали сладкие копеечки с прибытков от сахаристого лакомства в пухлые ладошки корыстолюбца.

Не стало крестьянам хватать не только пашен, но и сенокосов для скота. Обыватели позажиточней, костеря в бога душу мать нового городничего, кинулись скупать сено по окрестным деревням. Сено в разы вздорожало! Другие начали брать в оброк свободные казённые земли вблизи города по крайне завышенной цене, а небогатые крестьянские хозяйства впали в горестное оскуднение, а то и вовсе в раззор. Вот и начали от безнадёги заниматься ремёслами, либо искать иной промысел.

Обобрал весь городишко наезжий чиновник. Да так крепко зажал минусинского обывателя в мясистый кулак, что начал безбоязненно щёлкать по зубам неугодливых горожан, невзирая на чины и звания.

Словом, канула в вольное прошлое выборность глав правления, пришёл принуд казённого назначенца. То ли ещё будет!

Коренастый Артемий Сухоруков неторопливо, размеренными грузными шагами шёл к новой церкви Святой Великомученицы Екатерины, что торжественно должны были сегодня освятить и прилюдно открыть в Малой Ирбе. Благое дело – причастить к святой тайне всё разношёрстное население округи. И, стало быть, праздник. Но Артемий, напротив, пребывал в скверном расположении духа. Под стать ненастной осенней погоде. Затяжной дождь ночью прекратился, но небо по-прежнему хмарило. Свинцово-тяжёлый туман навис над рудником. Плотной серой попоной покрыл гольцы гор, унылыми ватными слоями обвис на хвойных ветках сосняка. Седыми волокнами зацепился за пожухлые бодулины чистотела и полыни. Волглой пылью осел на бордовых листьях бадана и мертвенно-бледном бархате мха. Словом, непраздничная погодка.

Но ещё более непогоды его тревожил приход к власти Бенского. «Что за персона этот Бенский? – размышлял он. – Уже несколько месяцев, как он в Минусинске, а ни разу не осведомился, отчего Ирбинский завод задерживает в казну положенные выплаты с выплавки чугуна и железа? До сих пор не тряхнул заводчика Патюкова. Зато мне устроил разнос за беглого Ваньку Орлова. То ли дело был Кузнецов. При удобной оказии и расспросит о заводских делах, и поблажку даст, и в подмогу городовых казаков при необходимости вышлет».

Такое затяжное молчание нового городничего давило неопределённостью беспокойную душу управляющего Ирбинским заводом.

Сухоруков остановился на пологом берегу. Хмурая рябь недовольно морщила студёную гладь реки. Он сцепил короткие пальцы рук за спиной и стал наблюдать за тем, как суетились работники у штабелей полосного железа. Заводские грузили листы металла на чёрные от грязи настилы барок. Артемий ещё более нахмурился и раздражённо засопел. Уж он-то знал, куда и на что пойдёт ценный груз по распоряжению заводчика Василия Патюкова. В Казань! Любил купчина второй гильдии закатывать там пьяные кутежи в кабаках. Напоказ расшвыривал пачки денег, чтоб молва о нём гремела по всей округе. Беспечно влезал в огромные долги, а потом расплачивался с кредиторами заводским полосным железом. Хозяин! Твою…

Сухоруков сплюнул и пошёл к церкви. Долго и молчаливо, словно впервые, разглядывал новостройку. Церковь хоть и деревянная, но богато украшена резными вычурами: ярусными шатрами и рублеными кокошниками. На её причудливо изогнутой кровле красовалось чешуйчатое пятиглавие. Казалось, что церковь привстала на цыпочки и вытянулась вверх, пронзая золочёными куполами туманность пасмурного неба. Пречистым ангелом она готова была взмахнуть крыльями шатров и вознестись с многогрешной земли каторжанского рудника в сияние Божьей обители. Любой христианин восхитился бы непременно. Но не Сухоруков. Ибо отчётливо понимал, что на строительство такой большой и нелепо пышной для захолустного посёлка рударей церкви гонористый Патюков ухлопал всю заводскую казну и почти обанкротил завод. «Острожникам вполне хватило бы и часовенки. Лучше б хлебное продовольствие рабочим выдал. На сытое брюхо как-то способнее замаливать грехи. Но дураку ведь управляющий не указ!»

Он тяжело вздохнул. И совсем упал духом, вспомнив, что тщеславный хозяин пригласил на торжество не только самого благочинного Минусинска и Минусинского уезда архимандрита Филарета, но и множество других высокопоставленных лиц. «Поди, и новый городничий тоже получил приглашение? Ну что ж, поглядим, что за птица столичная в наши места залетела?»

К полудню на рудник прибыли в просторном ландо[200] заводчик Патюков, окружной судья Кузнецов, берг-говерн Черемных и минусинский городничий Бенский. Следом прикатили несколько крытых возков с другими почётными гостями.

Пока архимандрит в торжественном парчовом одеянии окроплял святой водой престол и углы нового храма, Сухоруков исподлобья разглядывал начальство. Кондратия Черемных он знал и уважал ещё с тех пор, как тот был откомандирован Пермским горным правлением в Малую Ирбу для отвода дачных земель железоделательному заводу. «Путний горный распорядитель», – приязненно улыбнулся давнему знакомцу Артемий и уважительно раскланялся. Берг-говерн ответно кивнул, одной рукой прижимая к груди лаковый козырёк чёрного картуза, а другой тиская в кармане фризовой шинели кожаный портсигар. Ему мучительно хотелось курить. Заядлый курильщик, он постеснялся курить во время пути, потому что сидевший рядом окружной начальник Родичев не переносил табачного дыма. И сейчас не осмелился. Священный обряд всё же…

Михайло Родичев, тридцатилетний худощавый господин с суховатыми чертами строгого лица, стоял, опираясь на лёгкую можжевеловую тросточку, и пристрастно бдил за действиями священника, словно предвкушал его злонамеренное отступление от чина освящения. «М-да… К такому на хромой козе не подъедешь», – заключил управляющий и перевёл взгляд на нового минусинского городничего.

Бенский, сложив пухлые ладошки на округлившемся животике, благосклонно кивал породистой головёнкой, хитро щурился сквозь стёкла пенсне на Патюкова и, как показалось управляющему, уже наперёд искал средство для взятия мзды с простака-заводчика.

«Тот ещё жучара! – догадался многоопытный Артемий. – Сразу видать, без «барашка в бумажке» не двинет и ляжкой».

Наконец, обряд освящения был закончен, и архимандрит вышел на паперть к толпе ссыльных и вольнонаёмных мастеров. Вдруг Патюков резвым галопом скакнул на галерею церкви. Сорвал с напомаженной бриолином залысины блестящий цилиндр, пылко взмахнул им и пафосно провозгласил:

– Господа! Я имею честь доложить о том, что здесь воздвигнут храм для законоотступников. Чудотворная церковь приведёт их заблудшие, раскаявшиеся души к святыням благочестия и законопослушания. Но ведь падшие божьи создания жаждут не только умиротворения, но и развития, наслаждения плодами образования! Я и в этом протяну им братскую руку помощи!

Заводчик величественно простёр вперёд руку, обвёл сияющим взором притихших в недоумении слушателей и дрожащим голосом продолжил:

– Не пройдёт и года, как здесь же будет воздвигнут ещё один храм! Храм просветительства! Я учрежду… учреждю… словом, открою училище для людей даже самых низких званий. В этом храме наук профессора будут преподавать все необходимые дисциплины для развития железоделательного дела. Из этих стен выйдут будущие горные инженеры и даже управители! Особливо, – тут он вытащил из нагрудного кармашка жилета розовый платочек, промакнул повлажневшие голубые глаза, замурчал умильным голосом, – двери будут распахнуты для сироток, оставшихся без всякого призрения. Я построю для бедных каторжанских сироток… – Патюков всхлипнул и трубно выморкался в батист кружевного платочка, – отдельное здание с паровым отоплением и освещением. И на это благое дело, – заводчик поднял вверх указательный палец и назидательно ткнул им в серенькую облачность, – я не пожалею никаких средств! Таким манером я разовью горнопромышленность в этих гиблых местах и дам благородную будущность детям вчерашних преступников.

Блеснула непрошенная слеза. Патюков обласкал отеческим взором угрюмых ссыльнопоселян и благостно сложил пухлые ладошки на узорчатом бархате жилетки. Почтенные визитёры зарукоплескали сей безграничной щедрости, а Сухоруков и Черемных вытаращили от изумления глаза. Переглянулись: очередной замысел Патюкова для обоих – как гром с ясного неба. Управляющий заводом мрачно насупился: «Очередной «бзик» у малахольного! На какие шиши нам ещё и училище строить?»

Берг-говерн Черемных сначала скептически хмыкнул, а потом тоже расстроился: «Вот тебе, бабка, и Юрьев день!» Его всегда поражала крайняя бесхозяйственность Патюкова. Вот ведь только недавно помог профану восстановить прорванную весенним паводком плотину и возвести необходимые заводские постройки. «Знать, снова заявится за подмогой», – сделал он неутешительный вывод. Ему было странно, что местность в округе изобилует богатейшей железной рудой – из 100 пудов можно извлекать до 80 пудов чугуна – а металла завод выплавляет мало. Строительством новых домен заводчик не озаботился. Капитала при заводе как не было, так нет и по сей день. А тут на тебе, новый благотворительный прожект! Ну не безумец ли?

Кузнецов многозначительно скосил глаза в сторону Кондратия Черемных и тоже пожал плечами. Оба всё понимали, но поделать ничего не могли. Завод находился в частных руках беспечного и безалаберного хозяина.

Пламенная речь и голубая слеза заводчика рабочий люд не тронули, а наоборот, возмутили. Глухой ропот прокатился по толпе. Патюков и так выдавал заработанные деньги весьма беспорядочно, а в этот раз и зарплата, и хлебное довольствие уже которую неделю удерживались на неопределённый срок. Якобы из-за расходов на строительство церкви. И что теперь? Новая отговорка будет?

Хозяин, приняв ропот за одобрение, первым водрузился на кожаное сиденье лакового ландо, вальяжно раскинулся и, кокетливо салютуя блестящим цилиндром, пригласил священника и начальство в свой экипаж. Остальные гости отбыли следом в своих повозках. В Берёзовке их ждал с праздничной трапезой старший, единоутробный брат и рачительный хозяин деревенской бакалеи «Райские радости», рьяный богомолец Бенедикт Патюков.

Как говорится, освятили, причастились… Пора и за трапезу.

Тем временем управляющий Артемий Сухоруков вернулся в контору в расстроенных чувствах. Споткнулся об валявшуюся на полу старинную булаву и в бешенстве зашвырнул шипастую редкость в дальний угол. Длинно и смачно выругался вслед. В гневе заходил взад и вперёд по тесовым скрипучим половицам, проклиная всех и вся. Остановился и начал невольно остывать, когда на память пришла история, связанная с булавой.

Эту ржавую диковинкус круглым набалдашником на железной рукояти берёзовцы случайно откопали у подножия холма. Помнится, Патюков обрадовался находке, как дурак на ярмарке печатному прянику. Он тут же загорелся идеей создать при конторе музей исторических редкостей и рудных образцов. Подогрел его намерение минусинский лукавец. Ушлый мещанин приволок ему щербатую погнутую саблю с роговым черенком рукояти. Хитрец втюхивал наивному Василию диковину за золотой червонец. Он настойчиво уверял простака, что это боевая сабля самого Ермака, якобы найденная его прадедом на месте гибели атамана. Пройдоха сначала обвёл простофилю вокруг пальца, а затем раструбил на всю округу о выгодной блажи чудаковатого заводчика. Клинок заводской кузнец распрямил, лезвие наточил, и сабля заняла почётное место в заводской конторе на бревенчатой стене у письменного стола. Больше исторических редкостей никому сыскать не удалось, а вот каменюги местные смекальцы за серебряные рублёвики таскали до тех пор, пока Сухорукову не надоело их выкидывать в густую поросль лопухов. Тогда он пригрозил липовым рударям раскрыть глаза Патюкова на мнимую ценность «образцов». Но всё же самые крупные булыжники с наклейками «магнитный железняк», «мрамор», «халькоперит», «обсидиан», «серпентин» незаметно вышвырнуть не удалось. Они теперь грудой валялись на некрашеных тесовых досках в конторе и откровенно мешали ходить. Сухоруков чертыхаясь распинал «образцы» пород по углам.

Затем огляделся и упёрся ненавистным взглядом в письменный стол. Поднапрягся и сдвинул к краю очередную прихоть хозяина. «Прихоть» была массивная, неудобная в использовании и занимала много места. Патюкову однажды втемяшилось в голову внедрить в деревенский обиход сибирского крестьянства образчики высокого искусства и таким образом повысить культурно-образовательный уровень простого народа. По его искреннему убеждению, использование крестьянами изящных предметов в быту неизбежно повлечёт за собой массовое просветление в сознании неотёсанной черни. И вот уже чернильные наборы «Вакханка с чашей вина», чугунное пресс-папье «Охотничья собака» и визитница «Пастушок на лугу» по строгому велению хозяина запущены в производство. Но сбыта таким изделиям, увы, не было. Необычный товар обыватели Минусинска брали неохотно. Крестьяне, надивившись на дорогие безделки, озадаченно крякали, чесали в затылке. Потом небрежно откладывали в сторону и привычно торили путь к прилавкам с чугунными печными узорчатыми дверцами, заслонками, литовками, вилами, топорами, долотами, подковами, гвоздями и прочей хозяйственной, но такой необходимой мелочью.

Правда, одну «Вакханку», по случаю, приобрёл некий заезжий скотопромышленник. Мордатый «ценитель прекрасного», прежде чем купить «произведение», долго и чувственно гладил напряжённую тонкую шейку статуйки. Вожделенно щупал задранные вверх грудки страстно изогнутой девы. Блестящие части женского тела приглянулись скотовладельцу, и он приобрёл пресс-папье. Забросил его в воз со свиными тушами и мечтал всю дорогу, как похвалится чугунной диковиной перед красноярским «кумпайщиком».

Одно из таких пресс-папье как-то даже удалось сменять на коровёнок курагинского хонгорского князька. Артемий потом недоумевал, зачем богатею-инородцу понадобилось пресс-папье? Оказалось, статуйка лежащей собаки пришлась по сердцу князьку, потому что напоминала ему издохшего любимого кобеля. И Артемий с ужасом представил, как где-нибудь в отдалённом улусе знатный инородец тяжёлым пресс-папье смачно дробит бараньи мослы, чтобы извлечь из них нежный и жирный костный мозг. Жуть!

Тем временем, заводские склады под завязку были забиты неходовой продукцией. И ретивый «преобразователь крестьянского быта» сделал неожиданный для заводского управления манёвр «рачительного» хозяйствования. Купец распорядился бездельные поделки выменивать на скот. А затем этот же скот перепродавать с наценкой своим рабочим. (Этот манёвр Сухоруков по достоинству оценил и взял на заметку.) Всё было бы хорошо, кабы прекраснодушный Патюков не запамятовал, что который месяц не выдавал работному люду зарплату. В пустых карманах рабочих даже медной копейки случайно не завалялось, и давно обещанных коровёнок купить они не могли. Так провалилась очередная афёра. Но безалаберный заводчик невольно указал Сухорукову способ обогатиться за счёт завода. Придуманное им предприятие обещало хороший барыш.

Вот ровно про то и вспомнил сейчас Сухоруков. И настроение как-то само собой поднялось. Тут увидел он проходящего мимо заводской конторы горного инженера Эрдмана. Быстро высунулся из окна и хрипло позвал:

– Олег Дмитрич, подь сюда!

В конторе он бесцеремонно похлопал молодого человека по плечу и доверительно-интимным голосом сказал:

– Голубчик, у меня к вам поручение. Не сочтите за труд съездить с обозом в Луказское к выборному сотнику Ефиму Лыткину и закупить муки. Знаю, сударь, далековато, но сотник обещал продать муку по сходной цене.

Молодого человека покоробила фамильярность управляющего. Он покраснел и обиженно надулся:

– Артемий Фомич, я вам инженер, а не обозный[201].

– Помилуйте, любезнейший, кому ж я могу поручить сие наиважнейшее дело, как не вам? Того и гляди, у рабочих начнётся замор, а голодный – это не работник. Прямой убыток заводу. Я вот на это дело даже свои кровные не пожалею.

Он достал из кармана штанин кожаный бумажник, отслюнявил несколько ассигнаций и протянул их со словами:

– Сие есть человеколюбивое дело. Не стоит гордячиться своим чином.

Инженер задумался: «А ведь и впрямь на бледных лицах каторжан и рабочих прямо-таки оттиснута тоска по житничку с тёплой, сытно пахнущей корочкой!» Перед глазами сразу же встала картина, когда солдаты на пути от штольни разрешали каторжанам выползать из строя и драть мох в тайге. Горемыки перетирали его в труху и пекли в бараках пресные лепёшки. Тем и живы пока. Приписные крестьяне и те в нужде. Давно уже разбавляют остатки ржаной муки толчёным корьём или соломой. «Надо соглашаться. От гордыни моей, поди-ка, не убудет. А не то вновь будем партиями таскать покойников к хребту горы Могильной». И горный инженер согласился отправиться с обозом в Луказское.

Закупленные мучные кули тотчас отгрузили в заводскую лавку, куда немедленно отправился и Сухоруков, засунув под мышку зелёную личную тетрадь. Лавочник уже сноровисто отпускал муку рабочим и старостам каторжанских бараков, записывая долг в конторскую книгу. Было ясно, что все приписные крестьяне, ссыльнопоселенцы и даже острожники по уши увязли в нескончаемых «выплатах» заводу. Живой копейки никто годами не видел. Всё заработанное работники отдавали в погашение всё возрастающих недоимок.

Артемий, усевшись рядышком, тоже начал записывать своих личных должников. Этим контора уже отказывала в доверии из-за длительных неплатежей. И управляющий выглядел в этой ситуации вроде как благодетелем. Должники прилюдно благодарили его, кланяясь в пояс:

– Благодетель ты наш. Заботник. Храни тя Господь.

А как за угол лавки заходили, не выдерживали, злобились, жалуясь друг другу:

– Желомудник[202] клятый! Как клоп к нашим кровям присосался.

– Хлебушек-то взаёмный даёт по двойной цене. Справа какая, обутки ли – втрое.

– Ага. За паршивую иглу, штоб залатать латку на драных портках, дерёт по десять копеек. Красная цена иголке – две копейки. Жором жрёт, мироед!

Управляющий не слышал проклятий, довольно ухмылялся и сноровисто щёлкал костяшками деревянных счёт: «Купил пудик ржаного хлеба за 16 кровных копеек, а продал за 49; белой пшеничной мучицы за 23 копеечки пудик, а продал заводчанам за все 77. Барыша чистоганом аж пятьдесят рублей ассигнациями». И довольно потирал руки: «А, Патюков? Краснобай-раздолбай! Тож выплатишь мне должок, да ещё с «припёком».

Каждый «щёлк» – бальзам на душу. Тем и утешался управляющий, смирял свой гнев.

Пробовали вечные должники пожаловаться заводчику. Василий Патюков откликнулся, даже наехал с ревизией. С деловым видом уселся за приземистый конторский стол, грозно потребовал у кассира расчётные книги. Полистал жёлтые страницы, полистал, да так ничего и не понял. Заскучал, проголодался, махнул на всё рукой и ушёл на обед к гостеприимному управляющему. За обедом льстиво выразил благодарность хозяйке за хлебосольство, откушал солёных груздей, жареных рябчиков, наливных шанег с брусникой. Запил щедроты застолья самогоном, ибо очень любил заводчик крепкую самоделку, настоянную на кедровом орехе. На прощанье признательно облобызал управляющего за своевременную «выручку», уверил «любезного друга» и «мудрого управителя» в неизменности возвращения личного долга, пьяно завалился в шикарное ландо и отправился кутить в родную Казань. С лёгким чувством исполненного тяжёлого долга…

Прошло три дня со дня освящения церкви. Купчина в казанских кабаках пропивал последние деньги от прибыли за листовое железо, а Сухорукова который день давило неприятное «похмелье». Ни денег в заводской казне прохиндей не оставил, ни хлебного довольствия. Крутись, как хочешь! А меж тем купленная мука уже давно проедена острожниками. Крапива, щавель и лебеда повыдраны на баланду. Приписные крестьяне, углежоги, с голодухи разбежались по деревням. А какая при недостаче древесного угля может быть плавка железной руды? Сухоруков достал заветную тетрадь, открыл на последней, вроде как тайной, странице, скривился и прошипел:

– Между прочим, и личный должок, купчина-скотина, мне так и не изволил возвратить. Не-ет, шалишь, пьянчуга! Не надейся боле на выручку. Я из своего кармана содержать каторжанское быдло не буду!

Сухоруков захлопнул тетрадь и сердито глянул в окно. Мимо конторы нестройная колонна заморённых арестантов с трудом волокла ноги в чугунных кандалах. На угрюмых худых лицах застыли лютое, голодное отчаянье и каменное ожесточение. Управляющий невольно отшатнулся и поёжился, словно от озноба. Под ложечкой тоскливо засосало, в груди тревожно забухало сердце: «Зыбко всё… Завод на зыбуне. Сами на зыби живём, зыбью дышим. Дух-зыбун в каторжанах завёлся: дичают, стервенеют, лихом потеют. Того и гляди, разверзнется трясина недовольства, всех и вся проглотит, не подавится…»

Он нервно закурил, достал из шкапчика голубой лист грубой шершавой бумаги, уселся за приземистый, обтянутый ядовито-зелёным сукном стол, задумался. Потом решился, раздражённо задавил окурок в винной чаше «Вакханки», деловито макнул перо в чернильницу и начал писать прошение в Минусинское Волостное Правление:

«Господину городничему от заводского управителя Сухорукова Артемия Захаровича.

Управление Ирбинской Заводской конторы просит…»

На минуту представил, с какой досадой нахмурит кустистые брови широкомордый Бенский. Вспомнил, как с месяц назад уже отправлял подобное прошение в Минусинск и что из этого вышло. В той истории ссыльнопоселенец Ванька Орлов не только сам утёк из тайги, где заготавливал лес на пожог древесного угля, но и увёл сожительницу-каторжанку, с которой наплодил при руднике ублюдков. К тому же, шельмец, прихватил с собой шесть казённых топоров.

Вследствие этого донесения городничий впервые вызвал Сухорукова в Минусинск. В управе, в закрытом кабинете он, подобно античному Зевсу-громовержцу, обрушил на многогрешную голову Артемия громы и молнии местного масштаба. Выпучив глаза, Бенский махал бумагой перед носом угрюмого управленца и яростно топал ногами. Причина? А причина для начальницкого гнева была более веская, нежели побег подлеца Орлова. Оказалось, на днях беглое варначьё напало и ограбило доверенное лицо самого городничего. Минусинский градоначальник хотел втайне прикупить в Красноярске облюбованный двухэтажный каменный дом и послал туда поверенного с векселями. И теперь – ни векселей, ни вымечтанного собственного жилья! Такого удара судьбы мздоимец не ожидал. Но титулярный советник, видимо, всё-таки опасался публично объявлять о своём незаконном прибытке и об ограблении даже не заикнулся. Наконец, «громовержец» выдохся и перестал вопить. Напоследок остро сверкнул стёклами пенсне, гневливо вздыбил закрученные вверх усы и выразительно черканул ладонью под стриженой бородкой:

– Вот они у меня где! Поперёк горла ваше каторжанское быдло! Никакого покоя нет! Купцы вопиют! – Он с силой ударил широкой ладонью по кипе бумаг на столе: – Вот! Вся Управа завалена их слёзницами! По дорогам не токмо торговцам, но и прочему честному люду нет ни проходу, ни проезду! Почитай, под каждым кустом по беглому душегубцу сидит. Разденут! Разуют! Ограбют! Зарежут!

Тут он неожиданно всплеснул пухлыми ладошками и сквозь накипевшие слёзы, по-бабьи, горестно запричитал:

– А как ране тихо, благоустроенно и смиренно было. Сколько ж надобно гонять казаков за вашими бегунами? Что у вас деется на заводе, коли и семнадцати казакам, что я вам к вспоможению отправил, каторжан в заводе не удержать?

Сухоруков помнил, как тогда понуро топтался посреди служебного кабинета, грузно переминаясь с ноги на ногу на полу городской управы, показательно ел глазами чинившего разнос градоначальника, но безгласно таки перечил ему: «А их уже и сотне казаков не удержать, коли острожникам жрать нечего. Ну, с моим-то народцем всё ясно, – мысленно огрызался заводской управляющий, – клейма на них недаром ставлены. А вот вы-то как должность свою исправляете? Ваши миряне, господин городничий, те ещё господнички[203]. Охотники «голубят» беглых почище разбойников. Загубят живую душу и за грех не посчитают. Как вытропят где «бродяжку-бубенца» в тайге, так с маху и отстреливают. Даже счёт ведут, словно глухорятничают. «Добычу» до гнилой нитки разденут. Беглого-то Ваньку Орлова где сыскали? То-то же! Недалече от деревни Усть-усульской[204]. Голого, без единой тряпочки на нём. А добра-то у горюна только и было, что поношенная однорядка, драные холщовые шаровары с рубахой, потёртый картуз да дырявые сапоги. Самому горло перерезали. Бабу и детву, как выводок волчат, кольями забили. Трупы в реку побросали. А уворованных Ванькой казённых топоров, между прочим, в деревне так и не сыскали! Те ещё лихоимцы, эти ваши крестьянские смиренцы-боголюбцы. Подвесь-ка на одну верёвочку с моими острожниками, неизвестно кто кого перевесит. Одичал народ», – думал тогда про себя Артемий Захарович, но тем не менее благоразумно помалкивал, за что сейчас и похвалил себя.

А теперь новые передряги! Пока возился с закупом хлеба, на руднике при невыясненных обстоятельствах погиб фельфебель Щербатов. Следом новая неприятность! Побег троих каторжных. Теперь вновь отписывайся Бенскому.

Сухоруков мысленно взмолился: «Поможи, Господи! Не попусти вспылить и нагрубить начальствующему лицу».

Знал за собой такой грешок управляющий. В пылу гнева точно ватное одеяло бешенства накрывало его с головой. Он слеп, глох, терял разум. Опасался Сухоруков, что по неуправляемой вспыльчивости характера может в ответ на зубодробительное внушение как следует «приложить» городничего. «Спаси и сохрани, Господи! – в душевном терзании размашисто закрестился управленец. – Не отыми разума и не попусти поднять дерзновенную длань на начальство!»

Отмолившись, Артемий Захарович тупо уставился на начатый было рапорт, припоминая, что же он ещё хотел написать. Пробежался глазами по исписанному листу, достал из шкапчика новый лист и заново начал писать:

«Господину городничему Бенскому Петру Алексеевичу от заводского управителя Сухорукова нижайшее прошение.

Управление Ирбинской Заводской конторы умоляет вас, ваше высокоблагородие, ввиду особой опасности законопреступников учинить незамедлительное распоряжение к сыску беглых острожников с завода: каторжных рабочих Бекетова Тихона, Мирона Петрова и Ивана Сиверцева».

Управляющий в раздумье поскрёб плоский затылок жёлтыми, слоистыми, как горная слюда, ногтями, отложил перо и сразу отвлёкся мыслями на последние события. Досадила нелепая смерть столичного сноба-фельдфебеля, которого он откровенно недолюбливал: «Теперь останки покойника надобно отправлять в Петербург к вельможным родственникам в заколоченном гробу. А дело это хлопотное, а главное, затратное».

Артемий подпёр щёку крепким кулаком, упёрся тоскливым взглядом в блестящие грудки «вакханки» и завздыхал. Судорожно, протяжно. Воздух в широченной груди ходил ходуном и натужно свистел, словно внутри грудной клетки донельзя усталый острожник-кузнец прерывисто качал кузнечный мех. Наконец, снова взял в руки перо и вернулся к ненавистному рапорту. Чтобы добавить вескость своему документу и как-то приуменьшить собственную вину, он в донесении преувеличил проступки беглецов: «Сии злодеи дерзнули учинить убиение фельдфебеля Щербатова, нескольких солдат и нанесли увечье младшему унтер-офицеру Гущину…»

Сухоруков будто въявь увидел перед собой жалобные глаза молоденького унтер-офицера: «Эх, каков жених был! А ведь я его уже в мужья старшенькой дочурке прочил. Хоть не шибко богат, а по службе рьяный. Далеко бы в чинах продвинулся. Красавец писаный. Узорочила зверина добра молодца! Хоть Ноздря как-то сумел вправить вывихнутое плечо, наложить берестяные лубки на сломанную руку, смазать едучим снадобьем рваные раны, а что толку? Теперича не жених, а убогий калека! Руки гнутся плохо, ноги едва волочит. От нервности голова трясётся, язык заплетается. Пришлось отказать служивому. Зря любимка Тонька день и ночь воет и слезами донимает. У ней-то что? Одни глупые амуры в голове. А я не уступлю! Не дурак дочерёнку за увечного отдавать. На Гущине, поди-ка, свет клином не сошёлся. Поздоровее сыщем. И побогаче. Одумается дурёха, ещё не раз отцу в пояс благодарно поклонится».

Сухоруков встал, подошёл к окну. Сквозь радужную слюду увидел крышу своего одноэтажного дома. Она едва выглядывала из-за высокого, глухого заплота. Листовое железо, которым была крыта крыша, тускло поблёскивало под солнечными лучами. Дом управляющего, срубленный из необхватных лиственниц, был прочным, кряжистым, как и сам хозяин. Довольный увиденным, он несколько унял душевный разброд и позволил себе озабоченно поразмышлять над необходимостью сменить поржавевшее покрытие крыши. Потом перекинулся беспокойными мыслями к заботам о семье. «Семейство большое. Благоверная всегда супоросная ходит, не успеваешь приплод считать. Всех обуть, всех одеть надо. Тут главное – мальцов выучить. А Тонька… Деньгу тратить на её учёбу, точно в прорубь кидать. Деньги, поди-ка, не в сору найдёны. А вот замуж повыгодней дурёху выдать надо. Тож батенька раскошеливайся, приданое готовь. Куда ни кинь, везде клин! Одни расходы! Кожилюсь, кожилюсь, а ума не приложу, как сладить всё в должном порядке? И не худо бы прикупить домишко в Минусинске да семейство туда, от греха подале, перевезти. А на какие шиши?»

Скопившееся в груди-вулкане возмущение искало случая выплеснуться раскалённой лавой безудержной ярости. И этот пустяковый случай ему представился. Так и не дописав докучливое прошение, Артемий пошёл домой отобедать. Улыбчивая, дородная Ефросинья Степановна почтительно поставила перед отцом семейства глубокую миску с наваристым борщом. Борщ удался на славу. С поджаренными свиными шкварками в бордовом наваре. С белым островком густой сметаны среди золотистых кругляшей жира. Но вдруг Артемий заметил в янтарном бульоне барахтающуюся муху. Представил себе, что по недогляду мог отправить сию пакость в рот. И вулкан ярости зашевелился, закипел. Он раздражённо подцепил муху ложкой, злобно швырнул прибор на крахмальную скатерть, вызывающе содрал с шеи белокипенную салфетку, выскочил из-за стола, схватил венский стул и грохнул им об пол. Даже не вспомнил, что несколько таких новомодных дорогих стульев из гнутой вишни он специально и как-то трепетно заказывал этим летом у лучшего минусинского краснодеревщика. Раздолбив в щепки новый стул, желчно насупился и, демонстративно громко топая сапогами по домотканым половикам, в грозном молчании хлобыстнул входной дверью, вышел из дома и отправился в контору дописывать чёртов документ.

Смеркалось рано. Но даже в темноте смертельно усталые каторжане плыли гребью, наугад, пока нос лодки не зарылся в песок закоряженного плёса. Вдруг из-за слоистых облаков вынырнула огромная белая луна. Ярко осветила бережок, обильно заросший резучей осокой и пахучими кустами болотного багульника. Вовремя подсобила. Беглецы пристали к берегу быстро и вполне удачно. Поставили ветхую двунабойку на прикол по течению воды. Для надёжности привязали крюк водореза к рябине, рдеющей крупными рясными гроздьями у края береговины. Не сдержались, оборвали сочные кисти и, морщась, торопливо жевали горькие ягоды, утоляя первый голод по пути в чащобу. Там приметили раскидистую пихту, опустившую нижние ветви до самой земли. Наломали лапника, кое-как улеглись на колкую «перину», тесно прижавшись друг к другу. И сразу провалились в беспокойное забытьё.

К полуночи в лесу резко похолодало, и траву подёрнуло сединой изморози. Беглецы сильно замёрзли, а проснуться не могли. Усталость брала своё, крепко вцепилась в долгожданный сон, долго не отпускала изнурённые тела. Не спалось только Мирону Петрову. Он по-стариковски кряхтел, зябко ворочался на просевшем хвойном настиле, надрывно, простуженно кашлял и завистливо прислушивался к заливистому храпу Бекетова и тихому посапыванию Сиверцева.

Но вот небо посветлело, и неяркое солнце маленьким шерстяным клубком выкатилось на столешницу серого небосклона. Скупым теплом обласкало заиндевелую полянку. Мирон не выдержал и сел на подстилку из лапника:

– Ох-хо-хошеньки! Сна ни в одном глазу, хуть спички вставляй. За всю ночь ни на волос не закемарил.

Но в ответ тишина. Ни один даже бровью не повёл, не шевельнулся. Ласковый лучик мельком скользнул по лицу Мирона. Слабо улыбнувшись, он перевёл взгляд на спящих:

– Эх, молодежь! Будить-то вас жаль, а надо. – И стал настойчиво тормошить скрюченные от холода тела: – Харе ночевать! Царствие небесное проспите.

Бекетов мгновенно открыл глаза:

– А? Что? Погоня? – вскинулся с места и насторожённо огляделся. Сиверцев хоть и свалился с его мосластого плеча, но по-прежнему не желал расставаться со сном. Он лениво лягнул пяткой, съёжился вдвое и недовольно проворчал:

– Пошто бузыкашь? Тока путём уснул.

– Переживательно мне, как бы не погореть нам здесь, – рассудил дед. – Не так далече мы утекли, чтоб отсыпаться. Надо ишо добраться до жила, а там втихаря вызнать, куды это нас недолей вынесло?

– Не худо бы и справу сменить, – согласился с ним Бекетов. – Наше «бубновое» лохмотьё больно приметно. За версту видать – каторга.

– И пошамать бы чего-нибудь. Картохи бы да шмат сала… – Ванька по-детски почмокал сухими губами, перевернулся на спину, потянулся, пошарил ладонью по груди и мечтательно осклабился: – Да бесовку[205] бы посговорчивей. Мягонькую, сисястую.

– Тьфу ты, срамник! – рассердился Мирон. – Кто об чём, а вшивый о бане. – Он бесцеремонно постучал пальцем по корявому лбу вора: – И думать не моги чужих баб лапать. Мужики за такое баловство тебе шалуна-то живо оторвут, а нам бошки пооткрутят, не поморщатся.

Все рассмеялись и начали быстро собираться. Прячась в прибрежных кустах, пошли вдоль илистого берега. За огородами показавшейся на пригорке деревни увидели небольшой сарай и незаметно прокрались к нему. Прислушались. Из глубины сарая едва доносились непонятные вздохи, оханье, хлюпанье, бормотанье, хрипы. Тихон припал к доске, заглянул в зазорину между тесин.

– Ну, что там? – спросил в нетерпении Ванька. – Небось мужик бабу мнёт. А тут мы со своим самоваром…

Тихон, не ответив, резко отпрянул и рванул на себя створу ворот. Вместе со снопом дневного света ринулся в полумрак сарая, крича через плечо Сиверцеву, замершему на пороге:

– Доставай нож, паря! Режь верёвку! Да чухайся быстрее!

Ванька отмер и начал рыскать по голенищам сапог. Мирон оказался шустрее и дрожащими пальцами подал ему нож из своего мешка. Тот кинулся вовнутрь, где Тихон, обхватив огромными лапищами тело дрыгающегося и хрипящего висельника, приподнял мужика, чтобы ослабить петлю. Сиверцев вскочил на пень, служивший самоубийце точкой опоры, и с остервенением начал пилить верёвку. Наконец, это ему удалось, и висельник обмяк, упав на железное плечо Тихона. Бекетов облегчённо выдохнул и осторожно усадил его, прислонив к стене сарая. Сам бухнулся рядом:

– Ну, задал ты нам работёнку, висюн.

Мужик поник головёнкой, горько скривил губастый рот и вдруг лихорадочно рванул на груди рубаху:

– А-а-а! Режьтя меня!

Сиверцев выкатил круглые глаза на мужика и покрутил пальцем у своего виска:

– Ты чё, дядя, чеканутый? Или мы тя спасали, шоб порезать?

«Дядя», горестно обхватив мозольными ладонями стриженную под «горшок» башку, протяжно выл своё:

– Режьтя! Убиенного, а не удавленника, поп чин-чинарём отпоёт. И грехи мои тяжкие отпустит. А я себя простить не мог-у-у.

Он поднял измученный взгляд на дверной проём.

– Вон и ангел ужо за мной пришёл…

Мужики разом оглянулись. В светлом квадрате проёма стояла бледная ясноглазая девочка лет восьми. Застыв от страха, она, не мигая, смотрела на них, прижав к груди небольшой узелок. Казалось, на неё откуда-то с вышины на самом деле лился тихий небесный свет, а за спиной пели невидимые ангелы. Но вот ручки разжались, узелок выпал, она сорвалась с места и бросилась вперёд:

– Тятя! Тятя!

– Боженка! Доченька, уходи…

Но девочка вцепилась слабыми ручонками в Ванькину одежду и что есть силы потянула за подол:

– Дядя, не трогай тятеньку! Не убивай… А-а-а! – закричала в голос и переключилась на громилу Тихона, бешено заколотив кулачками по его груди.

Плотно сбитый мужичок, похожий на куль в верёвочной опояске, тоже прохрипел:

– Не трогайте мя… Отпустите, ради бога… Дайте помереть в спокое… Всё одно житья нету.

Каторжане опешили. Боженка кинулась к отцу, обняла за шею, залилась слезами:

– Не надо, тятенька. Пожалей…

– Ох-хо-хошеньки! – сочувственно вздохнул Мирон, присев рядом. – Што ж ты, милок, сердце-то так надрываешь? Мы, чай, не лиходеи какие. Тоже тяжкой долей, как верёвочкой повитые. Я вот из Расеи не по своей охоте бежал, а от крепости помещицкой, а Тихон – от солдатчины. Ванька тож поди не от хорошей жисти вором сделался?

– Старый, ты ботало-то за зубами придержи. Про себя что хошь брякай, а про меня и саморуба окопного молчи! – зло осёк Мирона Ванька и с подозрением уставился на горюна: – Может, он чичас для виду убивается? А потом побежит и сдаст нас кислой шерсти[206].

Мужик судорожно всхлипнул, вытер мозольным кулаком мутную слезу и неожиданно возмутился:

– Ты, паря, не клади здря охулки-то. В нашей деревне доносителей сроду не было. Наоборот, и укроем, и в баньке попарим, и харча на дорожку сгоношим. У меня этим летом жил один из ваших «бубенцов». Да тока пошёл в Малую Ирбу на завод торговать и сгинул.

Он вымученно улыбнулся Мирону:

– Жаль. Такой же хороший старик был. Душевный. Может, знаете что про каторжанина по прозванью Карпуша?

Мирон пожал плечами. Тихон сокрушённо покачал головой:

– Не-а. Не знаем такого. Самого-то как кличут?

– А Яков я, Шилов. Из берёзовских давношников[207].

– Ну что ж, вот и знакомцы мы теперь, – благодушно пробасил Тихон, тоже присел рядом и осторожно предложил: – Расскажи теперь, почто в петлю-то наладился?

Яков снова сник. Пшеничные усы уныло повисли:

– Один из ваших охмурил меня. Мошенством в кабалу ввёл. Да в такую, что хуть голову клади под топор! Мы и раньше жили не в леготку, а всё ж не кусочничали. А теперь всё хозяйство моё вдрызг порушено…

Ванька, слушая вполуха, по своей воровской привычке пошёл осматривать-ощупывать помещение. Только сейчас увидел, что три стены сарая утыканы деревянными спицами, и на всех спицах висят ещё не свитые верёвки. Потянул за одну, прошептал:

– Видать, хозяин на продажу вьёт. М-да… Такого добра надо много в крестьянском обиходе.

И снова пошарил вокруг своим внимательным взглядом. Ничего особенного не увидел. Двурогие подавальцы[208], литовки, коромысло весов, грязная рабочая одежда… На плотно подогнанных друг к другу плахах громоздились пудовые вывешенные камни. Треснутый шипастый сутунок[209] с расклёпанными железными ободьями красноречиво свидетельствовал об отсутствии у крестьянина лошадей. Но старенькое молотило и деревянная ступа на лавке возле объёмного сусека дарили надежду поживиться мукой или зерном. Ванька торопливо откинул крышки. В ларях было так же пусто, как и в его голодно урчащей утробе. Он сердито захлопнул последнюю крышку и разочарованно цвиркнул пенистой слюной сквозь редкие зубы:

– Эх-ма-а! Мыши нас опередили.

Яков услышал, вмиг прервал свой покаянный рассказ:

– Это я – олух царя небесного! Вы ж, поди, от голода в сарай залезли? Боженка, доченька, где твой узелок? Мамка, знамо дело, без еды тя не пошлёт.

Боженка, притихшая на груди отца, вскинулась:

– Ой! Как же это я? Совсем забыла про него… – вытерла кулачком слезу и побежала к порогу.

Вскоре Яков, расстелив тряпицу прямо на земляном полу, уже делил и раскладывал нехитрую еду, приговаривая:

– Голодное брюхо к горю глухо. Бяда бядой, а еда едой. Требуха несговорчива: «Сам реви, а утробу корми».

Ванька обрадованно потёр ладошки:

– Ну вот, совсем другое дело. А то кишки в комок слиплись.

Мирон признательно поклонился крестьянину, благочестиво перекрестился, бормоча слова благодарственной молитвы:

– Господи Боже мой, да будет дар твой святой в оставление грехов наших и во здравие душ и тел наших. Аминь.

Все перекрестились, и Тихон, скромно присев к «самобранке», кивнул хозяину:

– Дык што за мошенство, гришь, тя изуверило в жизни?

– Вот, вот. Не манежь, банкуй[210], пошто решил деревянный тулупчик[211] примерить? – бесцеремонно подхватил Сиверцев и прищурился на крестьянина: – Только арапа нам тут не гони[212].

Лицо Якова снова посерело, словно мучной пылью покрылось. Он понурился, прижал к себе Боженку и неохотно продолжил.

– Как приписали Берёзовку к Ирбинскому заводу, так наложили на государственных крестьян[213] таку подать, что продыху не стало. Мужик ли, детва ли сопливая, старик немощный – всё едино, без разбору. Гони, деревня, с каждой «ревизской души» рупь семьдесят.

Яков горько усмехнулся и нежно поцеловал в головку дочь:

– А у меня этих сопливых «ревизских» душонок полна изба. И все пока только исть просят.

Он поднял лицо в потолок, заморгал быстро-быстро, отчаянно закачался из стороны в сторону:

– Окаянный я, окаянный! Всё семейство до ручки довёл. Башка бестолковая! Охомутала ваша контора приписного крестьянина! Здря мы радовались, что одноличные[214], не под барином живём. Та же, токмо заводская, подневольщина. Взамен подати отробь пахарь заводскую барщину. То ступай на выжиг угля для завода, то копай руду. С души аж тридцать пять коробов! Путним копарям не одолеть. Где уж нам, природным пахарям. Страда, не страда ли, изволь корячиться на завод! А не выробишь – порка! А то, что наши хлеба осыпаются, начальство не колышет.

Ну, чё… Токмо я весной отмантулил на копке руды, к лету новая оказия. Приказано всем приписным заготавливать сено для заводских лошадей. Как хошь, а изволь выкосить пятьдесят копён на «залежах»[215] Ирбинской дачи. Плата – слёзы кошачьи. Две копейки за копну. Вот и считай, за лето рупь заробил. А как последний шестерик[216] сметал, пошёл в контору за расчётом. Получил. Карман даже не оттопырился. Прикидываю: подожду-ка я у конторы. Даст бог, смилосердится какой земеля и возьмёт меня, безлошадного, попутчиком до Берёзовки.

Дык вот. Проторчал я, значится, до вечера у конторы. Шибко было до дому охота. Да и забота гнала. Вселетно дожжи шли, а тут разъяснило. В остаток летошный вёдро выдалось, как по заказу. Самая полина[217] в рост поднялась. Мол, для своей коровёнки сенца живо заготовлю. Ан нет. Не повезло. Берёзовцы все давно поразъехались. Где бы, думаю, приткнуться до утра? А там с рассветом пёхом до дому ломануся. И тут-то, как на грех, к крыльцу подскакивает один из вашенских, из ссыльнопоселенцев. Юркий, вертлявый, как мелкий бес. Рожа вся в россыпухе конопушек. Вихры такой огневой рыжины, аж глаза заломило. Прицепился ко мне, как репей к гаче[218]. Разлыбился во весь рот и по-свойски так подмаргивает:

– Что, дядька, кости бросить негде? Купи-ка пару штофиков[219] хлебного вина, так ночевать пущу. Посидим, покалякаем. А утром конторские повозки пойдут до Тубы. Я – паря крученый, у меня всё схвачено. Сговорюсь со знакомцем, довезёт как миленький до деревни задарма. Всё будет ладом!

– Бубновый заход[220], – цокнув языком, заметил Ванька. – И чё?

– Слово за слово, познакомился я с Пашкой Жибининым. Мне он тогда очень глянулся. Бойкий паря, не в пример мне, тюхе-матюхе. Лады, баю, всамделе почему б не угостить хорошего человека? Да и самому с устатку не грех пропустить шкалик. В заводском кабаке купил пару «мерзавчиков»[221], и он привёл меня к себе на казённую квартиру. Вот, значит, пришли мы к нему. А в избе на лавке сидит хозяйка. Одета худо, в тёмный заношенный горбач[222], а глянул в лицо – обомлел. Аж дых занялся! Смуглявая, глаза жгучие, как смола кипучая. Из-под серого платка кучерявятся чёрные вьюнки.

Тихон подался вперёд и затаил дыхание. Сиверцев тоже навострил уши, а Мирон задумчиво спросил:

– Часом, не Аграфёной зовут?

Шилов пожал плечами:

– Недосуг было любопытничать. Хозяин быстро её шуганул на кухню закусь гоношить. Видать, шибко ревнючий. И то, не по Сеньке шапка! Он такой никудышненький, а она – краса писаная. Только уж очень смурная. Знать, не люб ей рыжий замухрышка.

Глубокий вздох облегчения одновременно вырвался у парней. Мирон потаённо улыбнулся в усы. Крестьянин сделал вид, что этого не заметил:

– Вот она ходит бесперечь взад-вперёд, миски с едой таскает. А я от неё глаз оторвать не могу.

А Пашка Жибинин гадски так ухмыляется и с издёвочкой говорит:

– Чё? Глянется сожителка? Сколь ни бьюсь с ней, а проку никакова нет. Дрянь баба, ни себе ни людям. Да и жестка на ощупь. Вот думаю, начать её «посылать на фарт[223]». Хуть какой да прибыток от такой крали будет. Или сдам обратно в контору. Пущай отправляют на плотину в рудный склад.

Тут он посмотрел в сторону кухонного закута и нарочито громко да спесиво так бросил ей:

– Намахаешься, зараза, там кувалдой-то всласть, подробишь рудные каменюги на железной плите, небось посговорчивей станешь.

Но сожителка, верите ли, нет, так жиганула его взглядом, что Пашка отшатнулся. Набычился, да как заорёт на меня:

– А гони-ка, мужик, полтину. На ночь бабу уступаю!

– Таку шикарну цыпу за ломыгу отдал? – не поверил своим ушам Ванька. Корявая физиономия карманника залоснилась, как масляный блин. Серые глазёнки похотливо заблестели. Он сладостно потянулся:

– Эх-ма, была бы денег тьма. Купил бы баб деревеньку и шворился[224] бы помаленьку!

– Не срамословь! Ишь распустил вареники-то! – сердито оборвал его Мирон. И к терпиле: – Так ты што, Яков? Нешто согласился?

– Ну что ты! – обиделся тот. – Я ведь женатин. Приеду домой, как бесстыжими зенками буду глядеть в ясные жёнкины очи? Я ему и баю: – Помилуй, разве по-христиански живую душу за деньги на подержание сдавать?

– Ну, как хошь, – говорит, – хозяин-барин. Была бы честь предложена. А сам, вижу, довольный-предовольный, что я в отказе. Потом со всей дури как хрястнет кулаком по столешнице:

– Аграфёна, лярва, такут твою мать! Харэ прятаться! Немедля неси шкалики[225] мужикам!

Та, гордая такая, вышла, поставила стопари на стол, развернулась и лебёдушкой снова в закуть. Ни слова, ни полслова. Токо глазами, как раскалённым шилом, кажного проткнула.

Яков загадочно покачал головой:

– М-да, мужики. Впервой таку злющую бабу видел. Вот даже имя её в башке всплыло. Не-ет! Моя Ульяна мне боле по сердцу. Не така баска, зато при ней ласка.

Теперь беглецы уже не сомневались, что речь идёт об Аграфёне Шапошниковой. Только одна бабёнка их этапа имела такой неуступчивый, гордый норов. А Яков, виновато понурившись, меж тем собрался с мыслями:

– Значится, разлили мы по первому шкалику. Я как хряпнул, так сразу перед глазами всё и поплыло. «Что за оказия? – маракую. – Я вроде мужик не хлибый, чтоб меня, пущай и натощак, с одного шкалика так развезло? Отродясь такого не было». И тут меня словно бес попутал. Заусило не в шутку. Глыть да глыть, точно в глотке дырка появилась. Назюзюкался вдребезги. А Пашке Жибинину хоть бы хны. Ни в одном глазу. Сидит втрезве, как стёклышко, и знай мне подливает да подливает. Наглынькался я до того, что начало всякое блазниться. Вроде б как и не поселенщик вовсе сидит супротив меня, а сам чёрт. И скрозь рыжие патлы золотые рожки блестят. Ахнул я, нагнулся, завернул скатёрку, глянул под стол. И точно, у Жибинина хвост! Голый, как у коровы. С рыжей кистью на конце. И копыта коровьи по полу стукотят. Я его возьми да спроси напрямик в лоб:

– Ты, поди-ка, анчутка беспятый?

Тот ржёт как мерин и не отпирается:

– В точности. Признал, мужик?

– А почто ты среди людей шлындаешь, когда твоё место в пекле?

Бес скривил конопатую рожу в поганой ухмылочке:

– А мне ндравится посреди людей околачиваться. Чего в преисподней-то хорошего? Топишь, топишь котлы. Жара. Пыль угольную глотаешь. Одно слово – ад! Мучишь, мучишь грешников. Ни прибытков тебе, ни гулёвых дней. Надоело вкалывать задарма. А вот здесь я не в накладе: форс имею[226], в сыте, в тёпле, и баба красотуля… Контора так справно плотит, что я и бомбардиры[227] себе прикупил, и в копыта сверкальцы[228] вставил.

Тут окаянный достаёт из кармана за толстую серебряную цепочку блестящую луковицу часов, а опосля вытягивает из-под стола сверкающие дорогими каменьями копыта.

– Ндравится? – спрашивает.

– Не хило, чертяка, однако, живёшь! – отвечаю.

Завистно мне стало. Я, как ни корячусь, окромя горба так ничего и не нажил. Ни жёнке справу путнюю купить, ни детву разлакомить. Видать, вслух пожалился. Он и прижался ко мне:

– А ты подпиши договор кровью, и всё тебе будет. Айда в заводскую контору! Как раз уже светает.

Башка у меня турсук турсуком. Ничаво не соображает. Пьяному ведь море по колено и чёрт – друзьяк. Понесло меня, как взбешённого коня. Раздухарился, рубаху рву на груди:

– Пойдём немедля! Продам бессмертную душу свою. Всё одно, от неё семье никакого проку.

– Вот что значит хмельным вусмерть укататься![229] – не то осудил, не то позавидовал Ванька. И вдруг догадался: – Да он тебя вином самодуринским[230] опоил! Вот ты и ополоумел.

– Скорее всего, – печально согласился Яков и почесал в затылке. – Недаром мне всё мнилось, что карман его портков оттопыривается. А оттуда горлышко бутылочки, в тряпицу завёрнутой, торчит. Тока я отвернусь, как слышу, буль да буль. Я-то думал, Пашка вина доливает, а он, стервец… Ну вот. Вышли мы из квартиры, и попёрся я с ним до заводской конторы. Иду и дивуюсь на встречных: «Пошто окромя меня никто у Павла рогов на лбу не зрит? Чудно!» Пришли ни свет ни заря. А там уже сидит писарь с готовым договором. Вписал он туда моё имя. Я было заколебался прикладывать палец к документу, так настырный Пашка меня под локоть толкает, подначивает:

– Фаддей, не робей. Жизня робких не любит.

А писаришка, стервец, важно так объявляет:

– Поздравляю вас, сударь, с подписанием сего контракта. Извольте, любезнейший, принять задаток.

И сунул мне в ладонь целых сорок рублёв! Одурел я от радости. Ить я сроду таких денег в руках не держал. Ухнул сгоряча палец в чернильницу и приляпал отпечаток на лист. Писарь просиял, словно красно солнышко, и давай лыбиться Пашке:

– Поздравляю и тебя, Павел Жибинин, от имени хозяина завода с наградой за удачную сделку.

Отсыпает Жибинину десять звонких серебряников, и тот в великой радости заливается соловьём:

– Рады с-стараться. Доложитесь управляющему-с о моём-с особом усердии-с. Мы завсегда-с-с. – И толкает меня в бок локтём: – Не худо бы, Яков, отблагодарить писарчука за любезность полутора рублями.

Я замялся:

– Пошто так много-то?

А поселенщик настаивает:

– Нельзя же так, братец, невежливо. И на гумагу благодетель поиздержался, и старших над ним надо подмаслить за такой выгодный контракт. Это так водится!

Пришлось раскошелиться снова. А как вышли из конторы, Жибинин хлопает меня по плечу и в ухо шепочет:

– Да нечто, друг сердешный, таракан запечный, не отпразднуем такой фарт?

Совестно мне было уезжать, не отблагодарив хорошего человека. Купили мы в лавке два полуштофа[231] и пошли к нему. Очухался я наутро. Баба Пашкина растолкала. Глянул, а хозяина в избе нету. Пошарился в карманах. Нашёл жалкие копейки.

– Где, – справляюсь, – хозяин?

Сожителка постучала меня согнутым пальцем в лоб и заругалась:

– Балда ты стоеросовая! Ты ж к заводскому нанимателю в лапы попал. Ищи теперь беса в поле. Сюда он не заявится, покуда ты не уберёшься. Велел тебе договор отдать и в шею вытолкать с квартиры.

Меня словно мешком по башке прихлопнуло. Сижу, глазаньками хлопаю на неё, мычу:

– Дык как же так? Чё таперь делать-то?

А она головой качает:

– Ты бы, дурень простодырый, зенки-то пьяные раззявил, прежде, чем в казённые бумаги ляпать свои пальцы. Никогда ещё такие договора к добру не приводили. Ну, да ругнёй дела не поправишь!

Она сунула мне договор, шапку, котомку в руки и наказала:

– Беги скорейча, пропащая душа, в контору, отказывайся от контракту, ежели ещё не поздно!

– Алмазно[232] сыграл на характер[233], шельма, – цвыркнул слюной Ванька-карманник. – И денежку себе притырил. Ловко! А дале-то чё?

– Ну, прибежал я в контору, – Яков закачал теперь покаянно простодырым лбом вверх-вниз, – сунулся было к управителю Сухорукову: «Так, мол, и так, господин начальник, возьмите во внимание, ошибочка вышла. Не могу я соблюсти контракт, поскольку в невменяемости его заключал».

Управляющий пробежал договор рыбьими глазьми эдак вскользь и мне скрозь губу говорит:

– Что ж, голубчик, тогда извольте вернуть задаток. И вещи, которые вам были выданы наперёд.

Тут я и взбеленился. Кричу:

– Помилуйте, господин управляющий! Всех денег в сей момент возвернуть не могу, а вещей в глаза не видывал.

– Как же, голубчик? – сурьёзно так вещает управ. – Согласно квитанцы вам выданы привозные сапоги, шуба дублёная чёрная, мерлушковая папаха и пара суконных портов. Договор подписан вами и явлен воочию. А коли не желаете возвращать денежное и вещевое довольствие, извольте… Согласно явочному условию, вам надлежит исполнить работы: накосить пятьдесят копён сена и накопать две тысячи двести сорок пять пудов железной руды. Срок контракту – год. Кроме того, за вами должок числится.

– Како-ой?! – ополоротил я.

– Лошадь заводскую брали, чтобы копны возить?

– Брал, – не стал я запираться.

– А лошадь вернули без одной подковы?

– Дык она сорвалась с копыта и затерялась по дороге.

Сухоруков строго насупился и сам сорвался в голос:

– Вот те и дык! Подкова привозная, специальная, на железоблоке с резиновой прокладкой. Цена ей немалая – пятьдесят копеек. К ней подковных гвоздей восемь штук по десять копеек.

И он так быстро защёлкал костяшками на счётах, что у меня в глазах зарябило.

– Шуба – двадцать рублёв, папаха – десять, порты по пяти. Итого, вместе с утраченной подковой – сорок один рубль тридцать копеек. Плюс задаток – ещё сорок рублёв. Всё возверни! А иначе…

Управляющий привстал на стуле, наклонился ко мне и зашипел змеем:

– Иначе я велю тебя, мурло беспорточное, взять под караул и на сходе народа позорно и нещадно высечь. Затем прикажу не выпущать с завода безвыездно, покуда работы не будут исполнены все и в срок.

Он хряпнул кулаком по столу так, что я подскочил на стуле. И понял я тогда, что попал не впросак, а в рабску кабалу. Не просто сам обмишурился, а всё своё семейство под нож вострый пустил. Тварь я распоследняя!..

Сникший Яков запыхтел, зашмыгал, тупо вытирая картузом то испарину со лба, то горючую слезу, то слякоть под носом.

– Крепко же он тебя взял за храпок[234], – внезапно посочувствовал ему Ванька Сиверцев.

– А чему дивиться? Сухоруков – тот ещё угнетатор. У каждой воши отыщет гроши… – хмуро добавил Тихон.

Шилов безнадёжно развёл руками:

– Кайся, не кайся, а сделанного-то не воротишь.

Он высморкался в подол выцветшей рубахи и удручённо посмотрел на беглецов, ища совета и утешения. Мирон участливо вздохнул и покачал седой головой:

– Даж не знаю, как таку беду избыть? Как ни крути, а и помещику, и заводчику позарез нужен горб трудника. Так и норовят неправдами захомутать мужика. Не по божьим заповедям живут богатеи.

Сиверцев возмущённо вскочил с места, с размаху пнул тяжёлый шипастый сутунок. Скрючился от боли, матюгнулся и запрыгал на одной ноге:

– У-уй! «Благодетеля»[235] на гадов нет посучковатее! Залобанить промеж рогов – и душу наружу!

Бекетов тоже посуровел и сжал пудовые кулаки:

– Ничо-о, дайте тока срок. Божьим и людским судом с них всё взыщется! Вскипело б железо, а молоток сыщется!

Странная тишина повисла над всеми, пугая потаённым смыслом о грядущей мести. Яков переводил кроткий взгляд с одного на другого, с ужасом понимая, о чём это они. Так далеко его мысли не заходили. И сейчас ему ближе была своя, неизбывная беда. Он обречённо махнул рукой:

– А мне таперь хоть режься, хоть вешайся, всё одно. Бел свет не мил. И лучшего не корячиться.

Мирон начал осторожно вразумлять горюна:

– Решного дела, конечно, советом не поправишь, а всё ж послухай сюда. В могилу залезть ты завсегда успеешь. Не дело это ты затеял – давиться. Сам подумай, семье-то лучше от того не станет. Сиротками горькими с котомками по миру пойдут мыкаться. Неужто нету сродственников горю помочь?

– Из сродственников у меня токмо Колян Киряков. Да какой там сродственник? – поморщился Яков. – Так, родня от старого бродня. Свояк. Да и во вражбе мы с ним.

Мотнул безнадёжно головой и снова зашмыгал красным носом.

– Пошто в здоре?[236] – пытался вникнуть Мирон.

– Запьянюга он беспросветный. Живёт меньше трезвым, чем пьяным. Как возьмётся забутыливать, так на неделю запоина. А как зенки зальёт, так жёнку с детвой по всей деревне гоняет. Проспится – снова человек. Кается, прощенья просит.

– Сам-то далече от него ушёл? – съязвил Ванька Сиверцев.

– Выходит, что нет, – смущённо кивнул соломенной шевелюрой Яков. – Оттого и стыдно теперь о помочи просить.

– Стыд не дым, глаза не выест, – наставлял его старик. – Заруби себе на уме. Бог дал родню, а чёрт вражбу. Сходи к свояку, попроси подмоги. Голова от покаянного поклона ещё ни у кого не отвалилась.

– Мне б тока ржичку успеть до снегов убрать, – поднял умоляющий взгляд на старика крестьянин. – Ржичка нас из бяды выручит. Не баре, на «чёрняшке»[237] этот год перебедуем, – воспрял духом Шилов и повернулся к Тихону: – А там, глядишь, с долгами и расхвостаюсь.

– Ну вот! Другое дело! Всех нас житуха бьёт по мордасам, да не все накидывают ремешок на жабры[238], – развеселился Сиверцев и запанибратски хлопнул Якова по плечу. – Да и твоей жёнке лишние хлопоты – самоубивца на упокой пристраивать. Поди-ка, и домовину уже заготовил?

– Токо доски настрогал. Сколотить – гвоздей не хватило.

– Пошто об гвоздях не озаботился загодя?

– Да лавочник Патюков токо двадцать четыре гвоздя в одни руки продаёт. Пришлось бы жёнке самой гвозди докупать.

– Эвон, так у вас и свой Патюков есть? – изумился Бекетов. – А пошто гвоздей – то не даёт? Ему, чем боле продашь, тем начётистей.

Яков лукаво скосил на бегунца повеселевшие глаза:

– Я слыхивал, что ваш-то Василий Патюков шибко здришной. Так и его брательник, Бенедикт, тоже слегонца с придурью. – Он покрутил пальцем у виска и понизил голос до шёпота: – Бабка Федотья, лугавская колдовка, как-то на похоронах у сродственников в Берёзовке была. И те слёзно пожалобились ей, что Бенедикт за гвозди на гробок с них три шкуры содрал. Осерчала бабка, припёрлась в «Райские радости», отругала торгаша за дороговизну. Мол, что ж ты, осьмушник[239] жиромясый, даж земляков не жалеешь? Пошто в таком горе по жмотской цене гвозди на домовину продаёшь? И погрозила клюкой: «За то получи моё воречье[240], сквалыга ненасытный! Попомни же, мироед, теперь каждый двадцать пятый гвоздь мною заговорённый! Как только продашь двадцать пятый – самому гроб тебе с крышкой». Брякнула его клюкой по лбу, плюнула под ноги, с тем повернулась и ушла. Вот теперь Бенедикт себе в убыток более двадцати четырёх гвоздей никому зараз не продаёт.

Мужики развеселились. Усмехнулся забавной байке и Тихон:

– Ясен день, всякий живот боится смерти. – И тут же озаботился своими делами: – Ты нам, Яков, может сменяешь винтарь на харчи и какую-нибудь лопоть? Только к нему нет патронов. – Он протянул крестьянину ружьё: – Нам ведь ещё долго по тайге мыкаться.

Шилов озадаченно почесал пятернёй в затылке:

– Не в тот вы, робяты, сарай залезли. А ружишко мне ни к чему. Винтарь ведь жеребьём[241] не зарядишь. Да и не охотник я. Живность бить, жаль берёт. Божьей твари тоже больно.

– Тогды, милок, надоумь, в какую сторону нам сподручней подаваться? – вежливо обратился к Якову Мирон. – Мы не местные, места ваши нам не ведомы. Может, нам к Ачинску податься и там объявиться бродяжнёй?

– Рыскнуть, конечно, можно. Токма, когда мимо деревни Усть-усольской проходить будете, оборони вас Господь по нечаянности в лапы к Смутаку попасть, – предостерёг беглых Шилов.

– Тож байка? Что за нечисть такая? – насторожился Бекетов.

– Не байка. Быль, однако. Про то у нас кажный ребятёнок знат. Ей-богу, не вру! Скажи, Боженка!

Девчонка оживилась, глазёнки расширились. И немного напевно, но совсем по-взрослому, начала рассказ:

– Правда, нет ли, тока земля говорьём полнится. Бают, в тайге живёт летучий аспид. Склизский гад, а дли-и-и-нный, с маховую сажень будет. – Боженка для убедительности широко раскинула руки. – А повдоль всей башки, до самой серёдки тулова, тянется красный зубчатый гребень. Его с другими змеями нипочём не попутаешь.

– И чё-ё? – насмешливо протянул Ванька Сиверцев. – Подумаешь! В Москве, в базарный день, балаганщики и не такие причуды показывали.

– Э-э! Не скажи, милок, – возразил Яков Шилов, – одного человека укусил такой змей, так его таким жаром окатило, что он голяком потом бежал по лесу. Всю лопоть с себя скинул на ходу. Через неделю только нашли упокойника. Таким макаром в тех местах не мене сорока людок сгибло. Мертвяки есть, а одёжи на них нету. Все нагишмя.

Бекетов улыбнулся в бородку, пошутил:

– Как увидим гадину, так с него шкуру тоже сдерём.

Крестьянин в ужасе округлил бесхитростные глаза:

– И не вздумайте даже связываться с нечистью. Увидите, удирайте, что есть духу. Да кидайтесь на бегу из стороны в сторону. Верный способ сбить аспида со следа.

Мирон набожно перекрестился, а Бекетов пожал плечами. Шилов нахлобучил картуз на соломенную башку и засобирался:

– Пойдём мы, однако. А вы до сумерек из сарая не выходите. Вас уже ищут в деревне. Как смеркнет, так держите путь чуток правее деревни. Там, на окраине, лопотной амбар Патюкова имеется. Смекаю, вам у аршинника и подхарчиться, и прибарахлиться не в грех будет. Прощевайте, люди добрые.

Оба поклонились в пояс и побрели огородом на взгорье. Беглецы долго смотрели им вслед. Хмурая безнадёга читалась на их сочувственных лицах.

– От оно, значится, как… Что воля, что неволя, всё одно – каторга, – пробурчал Мирон. – Куды бежать? Куды податься?

Они вернулись в сарай, укрыли пол висевшей на стене одёжкой и на сытый желудок завалились до вечера в досып. А как вечерняя заря потухла, беглые скрытно направились к указанному Яковом дальнему амбару, не замечая жгучего холода от секущего осеннего ветра. Какое там? Предстоящая отоварка грела и тело, и душу. Когда сбили огромный чугунный навесной замок с дверей, у Ваньки от увиденного, как шутканул Мирон, глаза сделались с полтинник. Он восхищённо обозрел полки, присвистнул и цокнул языком:

– Не зря аршин[242] такую огромную серьгу[243] на амбарчук[244] прицепил.

И действительно, добра в лопотном амбаре было всякого. На крюках стен развешаны мужские шубы, тулупы, азямы, различного вида шапки, пушистое узорочье вязаных пуховых шалей и полушалков. На скамьях лежали пухлые, перевязанные бечёвой тюки, кипы хлопчатобумажных тканей, ситца, сатина, китайки, разноцветного плиса. С потолка свисали снизки лисьих и беличьих мехов.

– Это мы в масть[245] попали. Однако Бенедикт Патюков – чисто икряной[246] бобёр[247], – похвалил лавочника карманник.

– Нашему-то охламону барыши впрок не идут, – вторил ему Мирон. – Форсу много, а толку мало. Гроши меж пальцев, как вода утекают. Брат-то брат, да фарт маловат…

Возбуждённый карманник суетливо развязывал трясущимися руками большие тюки и продолжал удивлённо бормотать:

– А брохла-то, брохла[248]. Эх, жаль за один присест всего не унесёшь.

– Берём только самую необходимую одёжу, – резко осадил его прыть Тихон.

– Лишнего нам не надо, – поддержал его старик.

– Вишь, умники, – окрысился на них карманник, – вы, как хотите, а я шмутья на заначку себе наберу. Сколь можно в казне[249] ходить?

– Ты что? Совсем с панталыку от жадности сбился? Гнилушками[250]-то пораскинь, – пытался образумить его Мирон. – Нам по-быстрому взять одёвку и убраться от греха подальше. Кабы хозяева не нагрянули и нас не повязали.

Тогда Ванька стал торопливо напяливать кумачовую косоворотку. Влез в новые плисовые вишнёвые штаны, куда украдкой перепрятал серебряную флягу с гравированным орлом, шёлковый носовой платок с инициалами Марка Щербатова. Затем сдёрнул с крюка однобортный, с расклешёнными полами, зелёный камзол. По-привычке пробежался чуткими воровскими пальцами по клапаночкам мелких кармашков: не прошуршит ли часом случайно забытая ассигнация? С трудом, кряхтя (камзольчик оказался не впору), но натянул его поверх атласного кумача, хвастливо крутанулся перед сотоварищами:

– Козырный лапсердак, а?

– Ишь, выфорсился, барчук, – покачал головой Мирон, примеряя на себя лохматый еманник[251] и шапку-долгушку. Под мышку прихватил бакари[252] и успокоился.

– Я хошь и шилом бритый[253], да всё ж не вшиварь острожный[254], – закривлялся Ванька, презрительно прищурился на тщедушного Мирона и показательно распахнул на груди камзол, демонстрируя яркий атлас косоворотки. Но бывалый Мирон только усмехнулся в ответ:

– Ты не зубаться, форсун, а лучше выбери справу потеплей. Сколь нам быть в бегах? Неведомо. А заморозь ныне ранняя. Не ровён час, засивереет[255].

– Зудливый ты, бабай. Надоела твоя буркотня, – огрызнулся карманник.

Тихон, наоборот, прислушался к доброму совету, потому оделся просто и тепло. На плечи накинул чёрную «барнаулку»[256], ноги засунул в лёгкие, но тёплые бродни[257]. На голову нахлобучил волчий малахай.

Сиверцев же оббежал вилючими глазёнками развешанные по стенам тулупы и шубы и выбрал самую дорогую из них. Купеческую. С шалевым воротником из камчатского седоватого бобра, крытую сукном василькового цвета, с длинными полами. Напялил на башку мерлушковую папаху и хвастливо крутанулся перед товарищами:

– Гляньте-ка, какой шик-марэ!

Старик покачал седой головой и отмахнулся. Мол, бесполезна дураку наука. Тихон тоже неодобрительно глянул на Ваньку и пошёл по амбару, собирая в заплечник[258] пригодное для длительного пути. Насыпал соли и табака, чая-рассыпухи, взял жестяную батирку[259], топор и нож-свинорез. Подумал и на всякий случай засунул в мешок ещё кресало и вощёную бумагу. А вот патронов, сколь ни искал, не нашёл. Харча тоже не было. Видать, в другом амбаре хранилось продовольствие. Или при лавке. Так где её в ночи искать?

Бродяги собрали в узел свои арестантские оборванки, чтобы спрятать вещественные «прилики» где-нибудь под корягой в таёжной глуши.

Уходили от Берёзовки спешно, тревожно оглядываясь назад. И лишь когда поднялись в гору, перевели дух. Оттуда кинули прощальный взгляд на спящую деревню и наугад пошли сначала по белеющему молочной корой березняку, а затем углубились в затаённую мглу скрытницы-тайги.

Ранним утром бакалейщик Бенедикт Патюков открыл ворота лопотного амбара, чтобы пополнить полки «Райских радостей» свежим товаром, и ахнул: тюки растрёпаны, ткани размотаны, с крюков сняты шубы. Подсчитал убытки и взвыл. И хоть сам грешил бесстыжим обвесом через подложные весы с подогнутыми стрелками и потайными каменными довесками, а всё ж здорово осерчал, затряс кулаком:

– Изладила-таки порчу, старая ведьма! Изубытила!

А потом глянул в сторону крестьянских изб, вспомнил о двадцать пятом гробовом гвозде, опасливо втянул голову: «Вдруг да покрали, клятые задолжники, заговорный гвоздь! Лучше держать язык за зубами. Осурочат[260] ведь, поганцы!»

Вздрогнул и затих.

Долго в темноте наугад брели беглецы по глушняку. Наконец, остановились, решили, что ушли на безопасное расстояние от деревни. В небольшой ложбинке, около приветливо журчащего ручейка, надрали бересты со старой берёзы. На ощупь нарвали сухой травы, наломали тонких веточек, запалили костерок. Когда робкие язычки пламени осветили овражек, Мирон остался поддерживать теплинку, а Тихон и Ванька разбрелись искать валежник. Через некоторое время, когда затих треск сухостоя, Бекетов как раз вернулся с полной охапкой хвороста. Следом и Ванька швырнул к огню сырую корягу. На палку подвесили котелок с водой. Подправили костерок, повеселели. Мирон расчётливо насыпал в воду заварки. И вскоре бродяги с жадностью, по очереди, жвыргали кипяток, наслаждаясь разливающимся по телу теплом. Наконец, Тихон отставил в сторону батирку и задумчиво произнёс:

– А теперь, братцы-бегунцы, давайте совет держать – двигаться ли к Ачинску или здесь ховаться? Поди-ка, и бакалейщик расчухал, что бриты маковки[261] к нему в амбар пожаловали. Небось завтра всех солдат и казаков в ружжо подымут. Думаю, и кордоны, как пить дать, настороже. Кабы имелись у нас пачпорты на чужое имя, другое дело. Можно б было прикинуться артелью маслодельщиков. А так…

Тихон скосил глаза на купеческую шубу Сиверцева, усмехнулся. Подумал и предложил:

– Остаёмся. Неча лезть к чёрту на рога. Переночуем здесь и пойдём подале лёжку искать. Только что исть будем?

– Ничё, – беззаботно откликнулся Сиверцев. – Сидора деревенского на дороге прищучим. Верное дело. И горохом[262], и лишним ружьишком разживёмся. Они ж без винтаря из деревни носа не кажут.

– Вишь, чего удумал? Трудников иззорять? А намёк оглоблей не хошь? – Бекетов поднёс к носу вора грозный кулачище.

Ванька видел, как потемнело лицо бузуя, а на скулах вмиг вздулись гневливые желваки, и заискивающе поправился:

– А можно у жирных лабазы попотрошить. Самую малость…

– Нет, гляньте на него! Извадился варначить! – вспылил Бекетов. – А других благоусмотрений не будет?

– Не будет! – огрызнулся карманник. – Ты на меня басом не дави! Святым духом только угодники живут.

– Будя вам ариться-то[263], – встрял в спор старик и покачал головой. Примиряюще заключил: – Чего голову изламывать заздря? Будет день, будет и пища.

– Ну что ж, с утречка и двинемся искать потаённое пристанище, – согласился с ним Бекетов. – Зима, знамо, строгая кума. И выстыдит, и выстудит. Успеть бы объявиться до белых мух.

Утром проснулись рано и спорым шагом, без роздыха, весь день шли к лысым осыпям гольцов. Оттуда поднялись к таёжному взгорью, пришли к облачному хребту, а затем к скалистому отрогу, горбатому, как сутулая хребтина острожника. Спустились в незнакомое ущелье с неугомонно бурливой речушкой. Там бегунцам и приглянулась укромная ложбинка меж скальных выступов, со всех сторон окружённая глухими дебрями. Спутники единодушно решили – быть лёжке здесь. Место скрытное, дым костра издали незаметен. Да к тому же смешается с сырым туманцем на вершинах горной гряды. Само то!

Тихон с Ванькой отправились ломать жерди для балагана, а Мирон достал из заплечника котелок. И пока закипала вода, по-хозяйски, как по собственной кладовке, прошёлся по дну ложбинки. В похлёбку шло всё мало-мальски съестное: грибное крошево, листья щавеля, бадана, корни борщевика. Он с чистой совестью перекрестил булькающий навар и, ожидая товарищей, уселся на низком пеньке строгать ложки.

Поели работнички споро, нахваливая поварское уменье крестьянина. И опять на боковую. А Мирон невесело укорил: «Молодо – зелено, одной минутой робяты живут. Назавтра-то исть нечего. Через час подниму их балаган строить». Пошёл на бережок, нарезал ивовых прутьев и сноровисто сплёл рыбацкую снасть – «морду»[264].

Балаган смастерили из тонких жердей. Невысокий, но просторный. Наклоненные кверху боковины основательно обмазали глиной, смешанной с порыжевшим мхом, покрыли дёрном. Справа от входа выложили из булыжников очаг с трубой. Жердяная труба, тоже обмазанная липкой глиной, выходила наружу через крышу. Вдоль стены соорудили нары. Вход сначала завесили мешковиной, а затем мастеровитый Мирон сплёл из ивовых прутьев квадратный щиток, которым они приноровились затыкать изнутри и снаружи зияние прохода.

С вечера захмарило. Горы обволокло пасмурными тучами. С верховий потянуло пронзительным хиусом. Но новосельцы уже затеплили огонь в обиталище. Теперь после скитаний и бесприютности ночёвок под открытым небом такое логово казалось им улёжным, тёплым и надёжным.

А наутро старик побрёл к речушке ловить рыбу. Возле развесистых ильм, на крутом завёртыше реки, увидел на воде круги. Смекнул: «Рыба играет. Вот здесь-то, у взмыра, рядом с замоиной и надо устанавливать «морду». Он осторожно пробрался по зеленоватому стволу к разветвлению верхних сучьев и там опустил в воду плетёную рыбью ловушку. Перекрестил и пошёл в свою ложбинку разжиться ещё хотя бы мёрзлыми грибами.

Ванька бестолково шлялся около поляны, боясь далеко уходить от балагана. Набрёл на брусничник, завалился рядом, с жадностью набил полный рот сочными ягодами. Чавкая, наелся до отвала, сыто рыгнул, лениво набрал горсть ягод и вернулся к своим. А чё? Каждый сам за себя…

Бекетов же поднялся вверх по увалу и насобирал полную пазуху кедрового паданца. Хватит всем.

К вечеру Мирон проверил «морду» и сокрушённо покачал головой:

– Не больно жирно, одно меево.

Но таки сгоношил из мальков ушицу. Каторжане споро хлебали жидкое варево из рыбьей мелочи. Тихон похвалил «стряпуху», а Ванька пробурчал недовольно:

– Что за жратва гольём?[265] На одних грибах да рыбе долго не протянешь.

– Никак по казённым харчам соскучился? – усмехнулся Бекетов. – Что ли, баланда наваристей?

– Наваристей, не наваристей, а кусманчик хлеба хуть какой да был.

Тихон только руками развёл:

– Тут уж выбирай: либо воля, либо сытое брюхо.

Сиверцев зыркнул на него исподлобья, строптиво фыркнул:

– Хороша воля, когда хлеба вволю.

– А по мне так воля дороже.

– Вольно чёрту в своём болоте бродячиться, – окрысился вор.

Мирон громко брякнул ложкой по пустому котелку и сердито прикрикнул на спорщиков:

– Будя вам! Один – задириха, другой – неспустиха!

Он повернулся к Сиверцеву:

– Вот что скажу тебе, Ванёк. Голодному да вольному воробью и сытый соловей в клетке завидует.

Погрозил корявым пальцем и Тихону:

– Харе барнаулить![266] В худом котле вода не держится.

На том перепалку и закончили. Мирон встал, прибрав рыбьи потрошки, дабы заправить на ночь рыбную ловушку.

Так прошло несколько дней. Беглецы окончательно уверились, что погони за ними нет. Жили в балагане размеренно и спокойно, пока не упало золото осени в сырость земли, пока не затяжелело, провисая свинцовыми облаками, серое небо, пока не дохнуло зимой в отрогах Саянских гор. Грибы в тайге давно почернели и сгнили. Травы пожухли. Ну а ягодник в ближайшей округе бродяги обобрали дочиста.

В этот день Тихон вновь засобирался было за кедровым орехом. Да краем глаза заметил, как Ванька, нахохлившись, уныло сидел у нагретых камней очага и щурил скучные глаза на затейливую пляску языков пламени. Мирон, развернув тряпицу с прибранными на чёрный день рыбьими головами, озабоченно пересчитывал их. Затем разделил припас на две кучки. Развязал стянутый шнур на кожаном кошеле с жалкими остатками крупной соли и покачал седой головой. Как старик ни выгадывал в её расходе (едоки часто пеняли ему на недосол и скупость), а осталась жалкая щепоть. И это было худо. За дни побега Мирон совсем усох, скрючился и как-то истончился. Стал часто и долго кашлять. Кашель был трескучий, ломкий, как сухие хворостины у очага. Бекетов бросил обеспокоенный взгляд на ссутулившегося старика и раздумал уходить. Сказал Сиверцеву:

– Сегодня твой черёд идти рыбалить.

Карманник взъерепенился:

– Пущай Мирон и идёт. Варь[267] – евойные хлопоты.

Мирон засуетился, стал тяжело подниматься с места. Но Тихон придавил широкой ладонью его костлявое плечо и усадил на место. Ваньке же укорил:

– Я гляжу, ты у нас шибко мудёр: ешь, пьёшь, вшей бьёшь. А тут бар нету и прислуживать тебе никто не будет. Так что, живо поднимайся с места.

Ванька захлюпал носом и жалобно загундел:

– Куды мне на ознобень! У меня обувка наскрозь промерзает. Я и так всё время зубами чакаю. Зуб на зуб не находит, а ты меня в дожжь гонишь, – он демонстративно вытащил из сафьянового сапожка голую ногу и принялся ладонями растирать красные пальцы ступни.

– То, что мёрзнешь, виновать сам себя. Не бывает плохой погоды, бывает плохая одёжа да обува. Говорил те Мирон, утепляйся, в тайгу жить идём, а не игрища играть.

Увидев, что тому его слова, что мёртвому припарка, резко рванул с него купеческую шубу, сердито рявкнул:

– А ну, живо разболакайся.

Ванька вытаращился на него, но ослушаться не посмел. Бекетов вытащил из-за голенища нож и без колебаний полосонул свиноколом по длинному подолу. Укоротив его, располовинил полосу и вернул половинки оторопевшему карманнику:

– Вот те и завёртки в сапоги. А то и впрямь поморозишься.

У Ваньки от произошедшего в глазах свет померк. Точно Тихон не шубу ему искромсал, а по сердцу свиноколом наотмашь полоснул. Он обессиленно шмякнулся на зад и горестно застонал, разглядывая неровно обрезанный суконный подол шубы: «Такую шикарную лопоть изнохратил, чёртова дрынина!»

Но Бекетов схватил его правую ногу и по-солдатски плотно завернул портянку на худой ступне. Добродушно прогудел:

– Ну, как-то так! Дальше сам.

Парень неловко обмотал вторую ступню и натянул сапоги. Бекетов взял его за шкирку и бесцеремонно повернул к выходу. Но слабый окрик остановил обоих:

– Куды, торопыги? Спросите хотя, где рыболовну снасть искать будете?

Получив ответ, Сиверцев, не дожидаясь подзатыльника, сам выскочил из балагана. Ёжась от промозглости, плотно запахнулся в богатую шубу и, бурча под нос всякие ругательства, побрёл к реке. У берега, подобрав шубные полы, цепляясь руками за сучья, неловко взобрался на толстый скользкий ствол и пополз к верху тополины, где увидел узел верёвки. И только он потянул за неё, как внезапно обмер, заметив в заломе прибившийся к берегу деревянный плот, на котором лежал человек и тихо стонал.

– О, ёхарный бабай! – вырвалось у Ваньки. Тут он оступился, потерял равновесие и плюхнулся в воду, оборвав верёвку с рыбной снастью, которая мгновенно ушла на дно. Но Ваньке было не до неё. Взыграло ретивое. Переборов страх, он медленно подобрался к плоту. Поначалу убедился, что больное, худосочное тело, в невесть каких обмотках, безоружно и опасности не представляет. Подтянул плот ближе к берегу, с захлёстом на песок, и сел рядом с головой страдальца, лежащей на пухлом заплечном мешке. Сиверцев, даже не разбудив совесть, махом прибрал мешок себе и, выливая воду из сапог, брехливо заворчал:

– Вот и чё мне с тобой делать? Ты кто такой, плотогон хренов?

Бедолага открыл глаза, что-то хотел сказать, но так сильно закашлялся и захаркал кровью, что Ванька даже отодвинулся:

– Фу, ты! Чахоточный, што ль? Не жилец, значится… Ну, ты погоди помирать, скажи что… Имя-то есть у тебя?

– Алёшка я, Двупрозванный, – прохрипел, успокоив дыхание, чахоточный. – Помираю. Покаяться хочу в грехах, особо в лихоимстве. Человека порешил. Карпухой звали. Вот Бог и не дал радости пожить за чужой счёт, наказал лихоманкой.

Он снова занервничал, схватил Ивана за рукав, задышал часто, со свистом, задавливая слова в начале нового приступа:

– Не сочти за труд, паря, схорони мя в земле. С миром. По-людски. Неприкаянного там не примут.

Он закатил глаза к небу, еле пробормотал молитву и затих. Ваньку зазнобило. Не то от промокшей одёжи, не то от жуткого «улова». Он резко вскочил, забросил мешок за спину, даже не заглянув в него, и подался к балагану на совет.

Бекетов к этому времени уже вернулся из кедрача, стоял возле очага и ссыпал шишки из-за пазухи. Ванька бросил к очагу свою добычу:

– В-вот, нарыб-ры-балил…

Тихон, не глядя на мешок, кинулся к мокрому, дрожащему «рыбаку». Стащил с него всю одёжу, снял с себя «сибирку», накинул на голое, в мурашках, тело, усадил к огню и начал стаскивать сапоги:

– Что случилось, трясун, твою? Где «морда»-то?

Сиверцев, заикаясь, плаксиво завёл:

– Ут-топла «м-морда». Т-там мертвяка на плоту п-прибило. Я со с-страху и с-ва-алился… Он по-просил п-похоронить его. Чтоб в земле…

– Мертвяк попросил? – раскрыл от удивления рот и перекрестился набожный Мирон.

– Покуда живой был…

– А это не ты его, случаем?

– Ну ты, старой, совсем умом поехал? – сразу перестал заикаться Сиверцев. – Гадом буду, не вру. Сам он богу душу отдал. Чахотка съела грудину. Кровью харкал. Поди посмотри, коль не веришь.

– А вот пойдём и поглядим, – хмуро сказал, как отрубил, Тихон. – Где твоя лопотная заначка? Облакайся в сухое. Живо! – сорвал с Ваньки свою барнаулку, оделся. В руки сгрёб нож-свинокол и топор. Выходя, кивнул Мирону: – Отдай ему свой еманник. Сам сиди, не высовывайся. Помолись за усопшего. Всё сробим по-божески.

Они вернулись часа через два. И пока Бекетов рассказывал Мирону подробности, Ванька Сиверцев незаметно подсел к мешку. Видать, всё это время у него в одном месте зудело, что не успел раскурочить добычу. В нетерпении взял да высыпал сразу всё содержимое. Ахнул:

– Вот те и помин! Был голодун, стал господун!

Все взгляды устремились к нему. На зелёном лапнике зазывно красовалась горка отнюдь не бедняцкой снеди, из которой победно высовывалось зелёное горлышко бутылки с мутным самогоном. Скумекали, что трупак, видимо, недавно облегчил чей-то купеческий возок, а воспользоваться крадью уж было недосуг…

Насытившись при нечаянной трапезе, беглецы завалились на ночёвку позже обычного и отсыпались вволю – беспросыпно и благостно. Первым проснулся Бекетов. Вчерашний хмель давал знать о себе, мешая вспомнить, дежурил кто ночью или нет. Он протянул руку. Ружьё было рядом. Стало быть, охрану не выставляли. Бекетов чертыхнулся, приподнялся и замер, услышав отдалённый, протяжный, многоголосый вой. «Волки!» Он потянул на себя ружьё с единственным патроном и осторожно, чтобы не разбудить других, выбрался из балагана. Огляделся. Прошёл вперёд и остановился, увидев на мягкой, слегка влажной земле, чёткий след волка. «Совсем рядом прошёл! А если бы…» Он пригнулся, прокрался по следу и, увидев зверя на открытом месте, у подножия каменистой гряды, сам укрылся в ельнике, с подветренной стороны. Чтобы зверь его не учуял.

Пригляделся. Это был чёрный, мускулистый, поджарый двухлеток. Один-одинёшенек. Похоже, волк – бирюк, не признающий верховодства вожака, за что, видимо, и был изгнан из родной стаи. Одиночка напряжённо стоял на тропе и, вытянув шею в сторону каменистых осыпей, безмолвно слушал призывный вой волчицы. «Вот оно что…» И только Тихон вскинул ружьё, как вдруг со стороны гряды выскочил мощный, тёмно-серый с проседью, рычащий волчара. «Вожак, однако… Гонит неслуха от стаи», – рассудил Тихон и опустил винтовку.

Чёрный двухлеток лёгкими скачками кинулся уходить по кругу от свирепого вожака. Лишь однажды рванул клыками его взъерошенный загривок и тут же быстро отскочил. Матёрый хищник бешено клацал жёлтыми клыками, удушливо хрипел и гнал молодого прочь от стаи. Но тот, сделав круг, упрямо возвращался к подножию гряды. «Чего не уходит? Зачем лезет на рожон?» Тихон вгляделся и заметил на гряде ждущую исхода боя светло-серую волчицу. А самцы уже сошлись в ближнем бою. Вожак рычал взахлёб, полосовал клыками шкуру соперника. Затем сбил его грудью, повалил на землю и беспощадно вцепился клыками в глотку. Двухлеток придушенно захрипел и обмяк. Волчица беспокойно заметалась по гряде. Отчаянно взвыла. Протяжно, надрывно. Тихон не выдержал, просунул ружье сквозь ветки и выстрелил… в матёрого. Вожак, словно захлебнувшись собственной злобой, разжал клыки, резко подскочил и ткнулся оскаленной пастью в жухлую траву. Чёрный бирюк с трудом поднялся на лапы, пристально уставился печальными глазами на охотника, обречённо ожидая повторного выстрела. Бекетов усмехнулся и, ткнув рукой в сторону осыпи, крикнул:

– Иди давай. Иди. Там тя подруга заждалась.

Двухлеток вздрогнул от звука человеческого голоса, собрался с силами и на больших махах рванул к спасительной гряде. Навстречу ему бежала серая волчица.

Острожник хмыкнул, вышел из укрытия, взвалил на плечо седого волка и понёс добычу к товарищам. Те от выстрела проснулись в смятении. Ни Тихона, ни ружья. Сидели в ожидании, боясь выйти наружу. И непонятно было, что за выстрел: то ли Тихон охотничает, то ли погоня наткнулась и охотится на Тихона. Заслышав шаги, Ванька не выдержал, высунул нос наружу.

– Глянь-ка, старой! Никак наш солдатик Смутака завалил.

– Аспида одним патроном? – не поверил Мирон и тоже высунулся из балагана.

Тихон спокойно сбросил тушу к их ногам:

– Аспид, жаль, не встренулся, а энтот сам явился. Пришлось угостить…

– А теперича нам угощаться? Што ли, съедобный зверь? – подозрительно пнул волка Сиверцев.

– Хошь и волчатина, – заметил Мирон, – а неча привередничать. В мёртвой животине яду нету. Исть можно. Сварим, подкоптим малость, оно и в запас пойдёт.

Труп ошкурили, волчьей шкурой утеплили вход. Мясо разделали и варили небольшими кусками, кладя в батирку лишь для мясного навару. Навар вонял душниной дряблой волчатины. Но на опохмел бульончик всяко разно сгодился.

Всех запасов, хоть и расходовали потом экономно, хватило всего на неделю. Холод и голод всё одно ждали у порога, не чая одарить беглецов новыми муками и страданиями. Стало ясно, что зиму в тайге не переживут.

А потом наступил лютый голод. Они сидели у очага, думали. Первым нарушил тягостное молчание Мирон:

– Худо мне чой-то совсем, не обессудьте. Верно от бессолицы зубья остатние шататься зачали и брюхо дюже болит, утробу всю смыло. Всю ночь шмурыгал по нужде, аж гузно щипит.

– Мозгую я, возвращаться нам надо, – брякнул Сиверцев. – А то мы либо околеем, либо ноги с замора протянем.

– Что захандрычили? Аль лучше на каторге гнить? – серьёзно спросил их Бекетов.

– Ты нас бери во вниманье-то? – окрысился карманник. – Тебе что? Ты вон какой бугаина. Глядишь, и протянешь неделю, другую. А мне не в масть здесь сыграть в ящик. Бабай же, ваще, не сегодня-завтра дойдёт до Могилёвской.

– Взапятки, значится, – помрачнел Тихон. – Ну, воля ваша. В кулаке все пальцы равны. Как вы порешите, так и будет. А по мне так воля дороже жизни.

– А где еству-то добыть? – взъерепенился Ванька Сиверцев. – По мне так, ежели в амбарчуке дяди Сарая хорошо пошариться, то что-нибудь да надыбаешь.

Мирон забавно нахмурил лохматушки бровей и нарочито строго погрозил ему пальцем:

– Сколь можно? Не по-божецки это!

– Вишь, какие честные нашлись, – надулся карманник, – а у тебя, богодул[268], другое сужденье имеется?

– Я кумекаю, – раздумчиво предложил тот, – надо втайности смотаться до Малой Ирбы и просьбой набрать провианту у заводчан. Поделятся, поди.

– А может, и патроны у винтовых[269] помогут добыть, – подхватил идею Бекетов.

– Хотя, конечно, рыск есть. Вдруг в острог об нас сообчат? – в сомнении поскрёб ногтями проплешинку на затылке старик.

– Нет, – убеждённо возразил ему карманник. – А варнацкая честь? Кажный в доску свой! Такой гниды в посёлке нет, чтоб горбовика[270] кислой шерсти выдать.

И бродяги не мешкая засобирались в дорогу. Залили костерок. Вход в балаган плотно заткнули ивовым щитком. И пошли себе по знакомой тропе. Ходко и с верой в хороший исход.

Но слабый Мирон запалился быстро. Стал отставать, потом и вовсе остановился, задышливо ухватившись сухонькой ладошкой за левую сторону груди. Тихон, обернувшись, крякнул, вернулся, молчком взвалил старика на спину. Шёл грузно, враскачку. От усталости и монотонности ходьбы впадал в полудремотное состояние. Мирон же конфузливо причитал, неудобно обвиснув худым задом на двупалую клешню:

– Брось мя, брось! Изорвёшь пуп от натуги.

– Да язви тя! – вскипел Тихон. – Сиди тихонечко, дедай, не гунди и не ёрзай! А то и впрямь брошу!

Мирон испуганно замолчал, а каторжанин подкинул его выше на хребтину, крепче стиснул зубы и ещё настырнее зашагал вперёд. Сзади, опираясь на бесполезное ружьё, волокся Сиверцев. Но и он вскоре стал отставать. Богатырская стать Тихона тоже со временем согнулась под тяжкой ношей, и через два часа такой ходьбы он скинул деда, усадив его на поваленное дерево. Тяжело дыша, объявил:

– Амба! Роздых в полчаса.

Перевёл дух, бухнулся рядом, аж дерево запело. Подтянулся, охая и матерясь, Ванька. Скинул мешок, приставил к бревну ружьё. Дед Мирон распрямил спину и невольно упёрся взглядом вперёд, в просвет меж деревьев. Там, видимо, радовалась последнему солнцу небольшая поляна. Но Мирон увидел больше и, забыв про немощь, подскочил как на горячих углях:

– Едрит твою в кандибобер! Гляньте-ка, братцы!

Все увидели, как на той солнечной поляне какой-то крестьянин мирным неспехом переваливал сено из копёшки на телегу-однопряжку. И каурая коняга тихим ржанием тут же подтвердила: мол, не видение это от муторного голода и тяжкой дороги, а что ни на есть натуральная, живая, сельская картинка. Беглецы переглянулись, и план родился мгновенно. Крадучись, подошли со спины, и только мужик с размаху ткнул вилами в середину копны, как Тихон тихо, но резко взял мужика в свои богатырские объятия. Ванька, стащивший с телеги толстую верёвку, быстро спеленал его, превратив в неподвижную мумию. А когда оторопевший мужик решил подать голос, Мирон ловко засунул ему в рот скомканную тряпицу. Присмотрелся и удивлённо хлопнул себя по ляжкам:

– Ба! Робя, дык это ж наш шабурник![271]

Ванька Сиверцев смерил его недоверчивым взглядом с ног до головы, присвистнул и дурашливо заблажил:

– И впрямь наш знакомец из Берёзовки. Яшка Шилов собственной персоной. Што ль, не признал, удавленник? Аль запамятовал, как прятал нас в своём сарае?

Яков закивал головой и замычал. Бекетов в недовольстве вытащил кляп и виновато буркнул:

– Уж не взыщи. Не признали сразу. Прости великодушно.

Яков присмотрелся к лицам каторжан, обросшим косматыми лохмами и клочковатыми бородами, и усмехнулся:

– Да я вас тож не сразу распознал. Чисто лишаки из леса выскочили.

Пока разматывали верёвки, Шилов, радуясь, что напали не лихоимцы, сорил словами без устали:

– Откуль, робяты? Я-то думал, вас давно изоблавили? Как вы наведались в имушенник Бенедикта, так солдатня рыскала вас по всем деревням. Аж Легостаевскому старосте извещенье дали имать вас, как тока появитесь.

– Откуль? Откуль? С заячьей квартиры, вестимо, – лыбился знакомцу Мирон. – А ты-то откуль здесь? Почто не дома, не в Берёзовке? Семейство твоё как поживает? – сыпал вопросами в ответ обрадованный старик.

Тем временем Тихон, ни слова не говоря, схватился за вилы-подавальцы, рывком подхватил пласт слежавшегося сена, легко швырнул его на рогожку в телеге. Крикнул Ваньке:

– Примай живо! Лясы точить потом будем.

Споро собрав копёшки, они вскоре ехали всем гамузом в Малую Ирбу, искренне радуясь: Яков – случайным помощникам, беглецы – случайной оказии. Всё не пешком шагать, ноги сбивать.

– А коняга-то у тя справная, сытенькая, – одобрил Мирон Петров.

– Барная скамейка[272], – важно, с видом знатока подтвердил Сиверцев и тут же усомнился в чистосердечии поселянина: – Ты, куркуль лапотный, поди-ка Лазаря нам тут поёшь? А на какие такие гроши животину прикупил?

– Разуй глаза! – рассердился крестьянин. – Рази не видишь, на стегне заводское клеймо? Казённая коняга. На нём я на заводскую конюшню копёшки, что с лета накосил, перевожу.

– Ты что, до сих пор не отбатрачил свой долг? – осторожно поинтересовался Бекетов. Шилов только безнадёжно отмахнулся мозолистой ладонью:

– Куды там! С одним долгом расхвостался, а там, поглянь, уже задолжал подушные. Долги, как опара в кадушке, растут. Пришлось землицу за недоимки нашему берёзовскому Патюкову в одолженье отдать. И коровёнку продать…

Яков часто-часто заморгал. Судорожно вздохнув, пожаловался:

– Беда по белу свету в одиночку не бродит. Горе следом ломится. Как продали корову, так без молока ослабела и слегла доча.

Он ссутулился, надрывно всхлипнул:

– На днях схоронили Боженку.

Мирон перекрестился. Тихон посуровел, попросил прощенья. Ванька посочувствовал:

– Бяда… А что сродственник? Ястри его. Не помог?

– Щас! Разбежался. Глаза в пол… и отказался. Вот и как жить дале в Берёзовке обрезанцем?[273] Ни скота, ни земли. А кормиться с чего-то надо. Вот и заколотили избёнку, подались в Малую Ирбу, в завод наниматься. Теперь сынки – на рудном складе породу кувалдами дробят, а я всё так же при сене, на заготовках. А вы-то с какого переполоху возвернулись?

Тихон мрачно ответил:

– Заголодали шибко. А Мирон и вовсе плох. На ладан дышит.

Сиверцев с надеждой приспросился:

– А у кого из поселян, дядя, можно харчами разжиться?

– Теперь всем одинаково худо. Заводчане житник пополам с корой втору неделю гложут. А уж вашего брата-каторжанина кажный божий день из крепости на жальник[274] к Могильной горе волокут.

Мирон и Ванька растерянно переглянулись. Тихон недоумённо пожал плечами:

– Почто у вас заморушко-то такой?

– Как же не быть голодовицы, когда заводчик Патюков не изволит выдавать денежной платы и никакого провианта семьям не даёт?

– Ни в жисть не поверю, что в посёлке нет такого куркуля, с которого можно тихую милостыньку стрясти? – засомневался Сиверцев. – А начальные люди? Эти-то уж поди не голодуют?

– К начальным и мастеровым людям даже не вздумайте соваться, – отрезал Яков. – Себе дороже выйдет. А вот… – он поколебался, но продолжил, – помните, я рассказывал вам о Пашке Жибинине? Ну, об том подлом человеке, что меня обвёрнул вокруг пальца?

Тихон кивнул кудлатой головой. Мирон туго вспоминал. У Ваньки появилась на лице надежда.

– Он ведь здесь теперя проживает. Начальство к ему благоволит. Вот и позволило окаянному переселиться из крепости в отселение для мастеровых. – Шилов ткнул пальцем в сторону крестового дома на краю ближней улицы: – Вон его фатера[275]. Уж он то, подлюга, не бедствует. Сыт, пьян и нос в табаке.

Сиверцев потёр ладони и азартно воскликнул:

– Эх, дядя, зуб горит поквитаться со жгучим[276] гадом за житуху твою поломанную!

Шилов усмехнулся, но добавил в пепельные усы:

– Ежели без извесу[277] к конопатому нагрянуть, то растрясёте его неопасно. А если даже кто и услышит шум, за этого стервеца никто вступаться не кинется.

Тихон, утешая крестьянина-горюна, слегка похлопал его по плечу и пообещал:

– Не тужи, Яков. Наведаемся мы к твоему изобидчику. За всё злополучье будет с него бо-о-ольшой взыск.

– Но-о-о, каурка! – понукнул коня повеселевший Яков. – Ох, и отольются кошке мышкины слёзы. Пошёл, родимый!

Ближе к вечеру беглецы без особых приключений добрались до Малой Ирбы. Пару раз встретили верховых, но Яков Шилов был зорче сокола. Как завидит издали встречных, так загодя остановит коня, якобы поправить сбрую или проверить подкову. А в это время знакомцы ужом сползут с воза и нырнут в подготовленный ими же лаз в сене. Законопатятся изнутри, затихнут, как мыши, и молят Бога, чтобы Мирон не закашлялся или кто не чихнул случайно. Шибко переживали – от страха и голода. А Ванька язвил:

– Кишка кишке бьёт по башке, просит снедь, а та ей петь…

Это он про Якова, который при встречных мычал что-то распевное себе под нос. Так шиловский возок ни разу подозрений и не вызвал. А как приметили очертания знакомого поселения вольнонаёмных, все выдохнули свободно, повеселели. Всё! Кончилась дорожная тягомотина. Что дальше будет – одному богу известно, но беглецы искренне верили – этой чёртовой голодной звони в кишках всё же пришёл конец. Ванька и Мирон обласкали нежным взглядом высокую въездную башню, как родную. Поклонились, ёрничая, наклоненным в сторону реки каменным надолбам. Изобразили шуточное приветствие «под козырёк» двухметровому заплоту и сторожевым вышкам.

«Пусть их!» – снисходительно пожимал плечами Бекетов. Сам же, хмуро глядя на приближающийся острог, тоскливо думал: «Опять каторжанская страсть. Кабы не беда с товарищами, сдох бы, а сюда не вернулся».

Вскоре спешились. Яков поехал с возом к заводской конюшне, а бегунцы таясь направились к дому Павла Жибинина. Мирон скромно стукнул несколько раз в крашеный оконный наличник. Тишина. Тогда Ванька со всей дури залупасил по двери:

– Эй, хозяева! Харэ ночевать! Пора гостей привечать!

Из избы тотчас выскочил рыжий мужик с продувной рожей, в наспех накинутом на узкие плечи новом ергаке[278]. Загоношился:

– Кто такие? Чё надоть? Пошто ломитесь в дом без спросу?

– Будет спрос, не кипишуй, – пообещал уже спокойней Сиверцев. Не зная, что делать дальше, обернулся на Тихона. Тот стоял скалой в стороне и угрюмо молчал. Выручил Мирон Петров, нарочито мягко обратившись к домохозяину:

– Не подашь ли милостыньку путникам, добрый человек?

Веснушки рыжего сначала побледнели от разочарования, потом вспыхнули от негодования. Тогда старик затараторил:

– Можа, на обмен какой? Не то снедью путников накормишь? А? Мил человек, не откажи, любезный, в малости…

Мирон многозначительно глянул на товарищей. Тихон пошарил в пустых карманах и ничего годного к обмену не нашёл. Ванькина плутовская физиономия отражала мучительную внутреннюю борьбу. Во-первых, ему страшно было объявить сотоварищам утайку, неопровержимо свидетельствующую об его преступлении. Во-вторых, жаба давила – расстаться с дорогой вещицей, которой сам намеревался откупиться от возможных неприятностей. Словом, фляжка жгла ляжку. Наконец, он решился, подумав о возможно более выгодном барыше от растряски зажиточного поселенщика. Он медленно вытащил из кармана графскую серебряную безделицу. Погладил орла. Сделал вид, что не заметил изумления товарищей, и нехотя протянул драгоценную заначку корыстному пройдохе:

– А это сходно будет?

Жибинин с первого взгляда узнал приметную вещичку фельдфебеля Марка Щербатова. Тут же смекнул, что за посетители к нему припожаловали. В его изворотливом умишке тут же начал созревать коварный план, как безущербно завладеть драгоценной вещью и получить вознаграждение от заводской конторы за поимку беглецов. Он расплылся в гостеприимной улыбке и охотно распахнул дверь:

– Милости просим, звани[279] бесценные!

И отвернул в сторону конопатую мордень, не удержавшись от поганенькой ухмылки. Но путники, проходя вплотную, заметили её. Мирону даже померещилось, что в пасти рыжей бестии блеснули золотые клыки, а из поганого нутра потянуло смрадом огненной геенны. Старик вздрогнул, суеверно перекрестился и поспешил перешагнуть порог, уткнувшись в могучую спину Тихона Бекетова. Ванька предусмотрительно отвёл руку хозяина и отправил серебряную чеплажку в свой карман. Мол, сначала снедь, а потом медь…

В доме гости по обычаю перекрестились на единственную в красном углу икону. Золотистый образ Анастасии Узорешительницы сострадающе, но испытующе смотрел на каторжан. В сиянии благости великомученица всепрощающе протягивала в узкой ладошке сосуд милосердного елея для исцеления духовных и телесных немощей. Но в другой деснице она сжимала крест неизбежного страдания за греховные деяния в миру. Будто предупреждала, предостерегала. Гости смиренно поклонились иконе, пряча в пол дурные намерения. Выжидающе остановились.

Жибинин залебезил, указывая на крытый узорной скатертью стол:

– Милости прошу. Шибко богато не запотчую. Не обессудьте на скромном угощеньице. Чем бог послал…

– Дык ведь нам бы тока червячка заморить, – оправдывался на ходу Мирон, скромно притулившись в углу житейной избы[280] рядом с молчаливым Тихоном. Тот так ничего и не сказал. Лишь тяжело и красноречиво взглянул на хозяина. Ванька, имея другое мнение и больше наглости, наоборот, развалился на скамье, как у себя дома:

– Не жлобствуй, хозяин. Что есть в печи, на стол мечи. Я с голодухи шибко жоркий.

– Да уж у тебя объедало, что надо, – проворчал Мирон.

– И муха не без брюха. – Сиверцев самодовольно похлопал себя по животу. Кивнул Жибинину: – Не томи, хозяин. А то кишки ужо к рёбрам прилипли.

Павел гаркнул за ситцевую занавеску в дверном проёме горницы:

– Аграфёна, оглохла, чё ль? Гости заждались.

Аграфёна вышла павой из комнаты, сложила руки на груди, подняла густую бровь, одарив мужиков застывшим взглядом. Те, в свою очередь, вытаращились на неё. Ибо помнили измождённую этапом, истерзанную голодом и холодом каторжанку в казённом тряпье-рванье, окольцованную браслетами-кандалами. Сейчас же перед ними стояла по меньшей мере сибирская царевна в скромном убранстве. Статная. Гордая. Недоступная. Чертовски красивая…

– Ба-а! Да никак знакомка наша? – вырвалось у Мирона.

Тихон густо покраснел и застенчиво опустил глаза. Ванька же присвистнул и хитро прищурился на Жибинина:

– И давно ты на нашей этапнице обженился?

– Что я, дурак, чтоб с каторжной венчаться? Это амурка[281] моя.

– У тебя, смотрю, губа не дура.

– За то и держу, – хвастливо тряхнул огненными лохмами Жибинин, – а не то давно б со двора спровадил на плотину руду дробить. Кормишь, поишь – один убыток от бабы, прибытка никакого. Шевелись, лярва!

Он хрястнул кулаком по столу. И пока Аграфёна налаживала еду, бранно сетовал гостям, как когда-то заарканенному Якову Шилову, какая сожителка неуступчивая. Мол, и ему не даёт, и на фарт нейдёт. Одно слово – стерва.

Тихон поднял на него свинцовый взгляд и скрипнул зубами. Мирон нахмурился и вступился за Аграфёну:

– Варь на столе сготовлена, – он медленно обвёл руками миски с кусками отварной курицы, жареными налимами, различными солениями. Невольно сглотнул голодную слюну, укоризненно покачал головой и с упрёком продолжил: – Задергушки на оконьях вышиты, цветки на подоконниках махровеньки, половики самотканые. Лавки и стол чисто скоблены. В дому обиход[282]. Чего тебе ещё от бабы надобно? Почто на паскудство её толкаешь? Грех это!

Ванька Сиверцев, и тот возмутился:

– Таку кралю и на фарт?!

– Мы не брачные, на фарт посылать не грех, – огрызнулся Пашка. Но глянул в серое лицо Бекетова, увидел сжатые кулаки на столе и осёкся: – Угощайтесь, робяты. Чаво как не свои?

Гости споро мели угощенье со стола, а домохозяин глазами провожал каждый кусок, исчезающий в бездонных глотках каторжан. Особенно с острым сожалением глядел, как Сиверцев, из двух рук поочерёдно, грыз куриное крылышко и рвал мелкими острыми, как у хорька, зубами жирные ломти налима. Безмолвно клял его: «Вот проглотина! Такого дешевле удавить, чем прокормить». И тут же, на все корки, мысленно клял сожительницу: «Дурр-р-ра бестолковая. Нет, штоб вздогадаться да похлёбку редешну с картохой варёной на стол выставить. Даже из блюдника самую расписную посуду на стол выставила. Для своих расстаралась, шкура каторжанская». И окончательно озлился на сожительницу-разорительницу: «Ну, припомню я тебе ужо сахарные витушки и маковые заедки!» Но, вспомнив о своём тайном умысле, мигом спрятал злобу за масляной улыбочкой:

– Не желаете ли душу повеселить хмельной дрожжоночкой?

Гости переглянулись. И Мирон озвучил общее мнение:

– Отчего ж не разговеться и копыта не обмыть?

– Какие копыта? – насторожился Пашка, уже опасаясь за свою недавно купленную молодую игреневую кобылку.

Ванька Сиверцев вытянул из-под лавки ноги в сафьяновых сапогах с торчащими из голенищ васильковыми обмотками.

– А те обморозки, что мы из тайги приволокли, – уклончиво ухмыльнулся карманник и заговорщицки подмигнул встревоженному Жибинину.

У хозяина от сердца отлегло. Варначьё не покушалось свести со двора лошадь. Взбодрившись, он взял жестяной ковш и пошёл за печь, в угол, отгороженный глухой занавеской, где стояла коричневая дырушка[283] с брагой. Пашка вытащил из неё деревянную затычку и налил полный ковш голубичного напитка. Прислушался к шумному застолью гостей, достал из кармана портков заветную бутылочку с дурманящим зельем и осторожно набулькал дурнишник в мутную бурду. Вышел, улыбаясь наполнил кружки, нахваливая зелье, а сам выжидательно встал рядом.

– Отчего, хозяин, нас потчуешь, а сам не пьёшь? – вкрадчиво спросил у него Ванька, первым приподнявший кружку. Куражливо «разобиделся»:

– Ты чё? Нас совсем не уважашь?

И протянул кружку хозяину. Тот нехотя, не разжимая зубов, припал губами к глиняному окружью, делая вид, что глотает. Затем быстро поставил посудину на столешницу и рукавом обтёр мокрые губы. Тогда Сиверцев тоже сделал вид, что попробовал брагу, брезгливо сморщился, гадливо перекосился корявой физиономией:

– Фу, какая кислятина! Мы тебе не зюзи какие, штоб пить без разбору всякую дрянь! Выставляй-ка нам, хозяин, «диковинку»[284] хлебного вина, а сам пей свою бурду. Держите его, робя!

Бекетов вскочил из-за стола, сграбастал здоровой рукой проходимца за шиворот, «клешнёй» придавил за горло к стене. Как ни брыкался вербовщик, Ванька таки разжал ему челюсти лезвием свинокола, а Мирон насильно влил всю дрожжонку из ковша и кружек. Перед осоловевшими глазами мошенника всё поплыло. В последней надежде на спасение он свёл плавающие лисьи зрачки на Аграфёне, но сожительница стояла неподвижно, прислонившись к печи и засунув руки под фартук. Она смотрела на домохозяина и странно улыбалась. «Куражится, курва…» – успел подумать Павел, окончательно ослаб и сполз по стене на тканые половики. Сиверцев дурашливо кривлялся:

– Гляньте-ка, робя? Зря я наговаривал, что не крепка дрожжонка. – Наклонился над ним, невинно заморгал: – Прости-извини, за поклёп не вини, а душу свою выверни.

Опьяневший Пашка не понимал, чего хотят от него каторжники. Потом вроде как понял, вывернул карман, достал флакон с «дурью» и протянул Сиверцеву. Ванька быстро сообразил, что это, перекрыл своим телом Жибинина, и флакончик незаметно перекочевал в его бездонный карман. Сам же Ванька, изобразив усталость, отошёл попить водички. Жибинин было вздохнул, но тут прямо над ним нависла громада Бекетова. Зычно вопросила:

– А скажи-ка, рыжий чёрт, почто ты в такой чести у конторы? Не потому ль, что честных людёв помогаешь в люту кабалу загонять?

Жибинин попытался остановить свой мутный взгляд на лице бродяги, но тело уже не слушалось, мешком упало на половики. Тихон легонько встряхнул его, досадливо пригрозил:

– Да не вертись ты, как бес на заутрене, и не ври. А лучше добром сказывай имена тех, кого охмурительный договор приневолил подписать. Не то как жиману твою закомуристую головёнку! Измозжу, как гнилую тыкву!

Каменный кулак Тихона молотом завис наверху. Жибинин съёжился, втянул рыжую «тыкву» в плечи и вроде как протрезвел. Заплетающимся языком стал называть имена обманутых им людей. Ванька сел за стол и карандашом, поданным ему Аграфёной, на оборвыше грубой бумаги стал писать список. Будучи в вольные времена знатным грамотеем среди других сверстников, он не переспрашивал имена и прозвища обманутых. Писал аккуратно, любуясь собственным почерком, ибо давненько не баловался правописанием. Даже успел пожалеть себя, когда-то сметливого и удачливого, беззаботного папенькиного сыночка. Корил, сопя: «Вот балбес! Такую житуху профукал…»

После фразы Жибинина «а боле не помню», Бекетов взял у Ваньки бумагу, пробежал глазами список и чуть не задохнулся от негодования: «Это ж сколько душ погубил, гадёныш?! А скольких запамятовал? А ещё живущих в Берёзовке?» Очень хотелось врезать поганцу, но Бекетов взял себя в руки, громко выдохнул и протянул список Аграфёне:

– Оббеги, дева, по дворам и дай извещенье тем, кого прохвост облапошил. Скажи им, что Павел Жибинин хочет исповедаться и покаяться в своём обманстве по божьей искре[285].

А рыжему, что пытался возразить, погрозил пальцем:

– И даже не сумлевайся! Надо будет, загоню твою поганую душонку прямо к сатане в пекло. Там тебе самое место по делам богомерзким! А пока, – он строго глянул на Ваньку, – ты за ним будешь глядеть в оба глаза, чтоб случаем не утёк от людского взыска.

Ваньке Сиверцеву не хотелось сидеть караульным около пленника, как говорится, «на сухую». Уж очень его дразнила-манила запримеченная дырушечка за ситцевой занавеской. Потому он поспешно предложил:

– А давайте засунем гада в погреб, задвинем на крышку тяжёлый сундук, и всё будет в ажуре. Никуда он оттуда не денется.

Тихон и Мирон согласились.

Пока Аграфёна обегала дворы, заключённый в погребе Павел сидел на груде холодной, грязной картошки и в бессильной ярости клял себя: «Ну, дурак! Надо ж так опростодыриться? Ей-бо, прирежут! А добро растащат». Заметался в подполе, как лис в клетке. С хрустом давил кожаными подошвами картошку и рвал рыжие патлы на голове. Затем успокоился, но через минуту вскочил на ступеньку сходней и попытался спиной приподнять крышку. Десятипудовая тяжесть сундука, окованного железными полосами, была такой неподъёмной, что напрочь лишала каких-либо надежд на вызволение. От бессилия и предстоящего позора он застонал навзрыд, размазывая грязными кулаками мутные слёзы безысходности.

Вместе с тем гости, ожидая Аграфёну, решили продолжить прерванный ужин. Конечно же с наущения обиженного Ваньки Сиверцева.

– Лучше недоспать, чем недоесть, – оправдывался он, истекая слюной. – Можа, в последний раз так пируем. Чего добру пропадать?

Не успел Ванька потереть ладошки от предвкушения греха чревоугодия, как новый жуткий стон, приправленный матерной руганью, донёсся из подполья. Ванькина пятерня с досадой задержалась над миской:

– О! Чуете? А рыжая бестия против. Нет уж, дядя, ноне все козыри наши.

И куриная грудка немедля поплыла к голодному рту карманника.

Вскоре в распахнутые ворота двора, ещё не утонувшего в гущине сумерек, стали подтягиваться списочные и просто любопытствующие, кого пригнала сюда стремительная устная молва. Одни недоумевали:

– С чего это Пашка, на ночь глядя, сход сбирает?

Другие посмеивались:

– А чё ему ночь? Выйдет рыжее рыльцо, и осветится крыльцо.

– Подлецом? Вот умора!

– Бают, каяться будет, прощенья просить.

– Чё нам его сопли? Сколь народу дьяволу продал, сукин сын!

Третьи, самые что ни на есть пострадавшие, стояли молча, испытывая внутри немалый раздрай чувств – желание наказать обманщика и холодный страх перед будущим. Потому стояли и ждали, как обернётся дело.

Сквозь толпу протиснулась со списком Аграфёна. Вбежала, запыхавшись, в избу, молча подала Бекетову бумагу и встала в сторонке. Тихон решительно подошёл к сундуку. Рывком, без усилий, сдвинул его с места и заглянул в погреб. Нагнулся, ухватил за шиворот пленённого хозяина и, как беспомощного кутёнка, вытянул наверх:

– Ну, что, сквернавец? Иди, винись перед обдуренными тобой людями? Не прочь ли возместить их разор?

Жибинин визгливо заскулил:

– Отку-уль? Не-ту-ти у меня денег. Контора гро́ши давно не плотит.

Бекетов немного подумал и передал его в цепкие руки карманника. Тот, чертыхаясь по поводу снова прерванного ужина, связал ему руки за спиной и, потчуя пинками пухлый зад, поволок на широкое крыльцо. Вслед ему Тихон с Мироном вытащили на крыльцо кованый сундук и оглядели двор. Мать моя, каторга! Вот тебе и вольнонаёмные! Все, как один, оборванцы-сермяжники, с заморенными серыми лицами и потухшими глазами. «И бабы пришли, не стерпели, голоса свои принесли. Намыкались!»

Признав беглецов, рудничный люд заволновался. Тогда Мирон Петров вышел вперёд, пригладил серебро редкой, с пролысинами, седины и низко поклонился народу:

– Трудники честные! К вам с поклоном и повинкой ваш знакомец Павел Жибинин, – и красноречиво посмотрел на дрожащего вербовщика. – Ну!

Поселенцы выжидательно затихли. Аграфёна тенью вжалась в дверь, стараясь не выдать накопившейся обиды. Пашка растерянно крутил башкой, не решаясь на унижение. Тогда Тихон стиснул железными пальцами его вертлявую шею и насильно склонил в поклоне. Мирон одобрительно кивнул и в том же дружелюбном тоне продолжил:

– Хочет он сердце чёрное очистить и загладить провинку перед вами. Поэтому нижайше просит, не погнушайтесь нежданным подарочком. Разбирайте, люди добрые, богачество его, не по божьей совести прижитое!

Ванька дёрнул добротную крышку сундука, но врезной замок прочно держал содержимое на запоре. Он растерянно оглянулся на Аграфёну.

Чёрные глаза каторжанки вспыхнули мстительным жаром:

– Связка ключей в его поганых портках.

– Держите его, робя! – прошипел Ванька. И, как только Мирон схватил обманщика за ноги, а Тихон мёртвой хваткой прижал к земле дёргающиеся плечи, Ванька рывком распахнул Пашкин ергак и деловито, со знанием дела, обшманал хозяина с головы до ног. Наткнулся на ключи, но и шагу к сундуку не успел сделать. С диким криком Жибинин сбросил с ног щуплого Мирона, рванулся из рук Тихона, боднув рыжей башкой Ванькины сапоги.

– Не трожь! Моё! Не дам, клятое варначьё!

От неожиданности Ванька потерял равновесие и чуть ли не носом уткнулся в кованый сундук. Ключи со звоном брякнулись рядом. Тихон бросился на выручку карманнику. Схватил ответчика за шиворот, встряхнул и хотел успокоить кулаком. Да опоздал. Аграфёна раньше коршуном налетела на сожителя и яростно вцепилась ногтями в ненавистную физиономию. Пашка выл от боли, уворачивался, как мог, но женщина не отступила, пока не располосовала мерзкое лицо до крови.

Увидев кровь, ахнули бабёнки в толпе. Мужики сначала гоготнули на «роспись» лица, а потом сочувственно закивали:

– Так его, бабочка. Знать, изверг и тебе жисть изнохратил.

Каторжница очнулась. Тяжело дыша, посмотрела на окровавленные пальцы, брезгливо вытерла о плечи рыдающего Павла и подошла к Сиверцеву, теребившему ключи в руках. Спокойно выбрала из связки нужный ключ, сама отомкнула замок и откинула крышку сундука. Затем засунула руки в карманы полушубка и равнодушно отошла к перильцам.

Ванька первым алчно заглянул внутрь скрытницы. Вдохновился увиденным и немедля изобразил себя в роли разудалого коробейника:

– Господа беспорточники! Рвань шабурная! Налетай, робя! – пьяно скоромошничал он, расшвыривая оторопевшему сборищу разные вещи. – Из чистого белья два фунта тряпья! Одеяло, покрывало – двух подушек не бывало! Ишо есть французские платки да новые портки. Портки мало ношены, только были в помойну яму брошены.

Бекетов, силой усадив Жибинина на крыльцо, сел рядом, усмехаясь в бородку, но вскоре нахмурил брови, понимая, что фокус не очень-то удался. Народ смеялся на Ванькины шутки, но хватать шмотки не решался пока никто. Наконец, пожилой каталь[286] нерешительно поднял упавшую к его ногам цветную рубаху и с оглядкой засунул её в холщовую сумку. И всё.

Сиверцев лавочным зазывалой продолжал истошно голосить:

– А вот салоп на лисьем меху, объели крысы со смеху. Атласный, сам красный, с бахромой лилового цвету… Ой, воротника и капюшона нету.

Оборотясь, ткнул пальцем в сторону расцарапанного вербовщика, с издёвочкой, ещё громче, заблажил:

– Рыжие да плешивые – самые люди фальшивые! У кого калачик съесть, а кому в карман залезть. Коли у кого в карманах рублей двести, то у рыжего сердце не на месте. Вы, господа, не на меня, забубённого вора, глядите, а от рыжего карман берегитя!

Шутливо удивляясь, вскинул ладошки, прикрыл игриво рот, будто не то брякнул, замотал головой:

– Не-ет! Это не про нашего рыжего сказ. Наш-то рыжий – честный малый. Без порока и изъяну, ныне втрезве, а не спьяну, без корысти, без навару отдаёт товары даром.

Он ловко выгреб новую охапку и сбросил кучу с крыльца:

– Публика почтенная, полупочтенная и которая так себе! Начинайте торопиться. Налетай-подешевело, расхватали-не берут!

Люди растерянно топтались. Некоторые опасливо поднимали с земли одежду и вполголоса переговаривались:

– Ишь как выщелка звонкодырая разоряется. Мол, задарма лопоть.

– Дык не свои манатки, не жалко.

– Не берите! Обзаритесь на дармовое, будет вам лихо, – втихаря осторожничали поселенцы. – Бегунцы сёдни здесь, а завтра утекут в тайгу. Ищи-свищи! А с нас взыск будет. Рыжий никому не спустит.

– Правду баешь. По конторским-то долговым книгам и договорам контрактным ущучат всех нас до единого.

Эти слова долетели до Мирона, который, узрев за воротами знакомца Якова Шилова, пробирался к нему сквозь толпу с пухлым заплечным мешком. Мирона как вожжой пришибло: «И впрямь подставляем контрактников. Не докумекали сами-то». Он отозвал Якова в сторонку, тихо спросил:

– А не подскажешь мне, мил друг, контора ваша ужо на замке?

– Можа, да, а можа, и нет. Сам-то домой ровно по расписанию убывает. А вот писарь когда-никогда задержится. Особо ежели срочные бумаги какие…

– Спасибо, Яша, – Мирон похлопал Шилова по плечу, сунул в руки мешок, – это твоим деткам. Там еда, игрушки-погремушки. В тайге времени было завались, вот и мастерил. – Он достал из кармана ещё и свистульку: – О! А это тебе. Ежели что, свисти…

Свистнул сам, как мог, протянул Якову безделицу и вернулся к крыльцу, где словно по свистку, события принимали совсем другой оборот. Мнения людей разделились, отчего атмосфера накалилась и должна была чем-то разрешиться. Первым не выдержал заводской конюх Максим Кушнытьев:

– А лопоть-то знатная! А ичиги? – Он нагнулся, чтобы подобрать сапоги, но не успел. Кто-то сильно шлёпнул его по ладони и схватил обувку раньше:

– Не суйся ижица вперёд аза!

Это из толпы вдруг выскочил зобатый Санька Пугачёв, сосланный из киевской бурсы на исправительные работы в Ирбинский завод за неуёмное буйство и богохульное непотребство. Он живо натянул новенькие ичиги и, довольный, завертел ступнёй на земле:

– Кудесы[287] неисповедимые! Зрети, боягузы сумняшеся, теперь я обут справно. И тепло и улёжно в их. Оспо-ди, благогосло-ви-и раба Божьего!

Семинарист лихо подмигнул сконфуженным рударям:

– Да не блазнитесь, рабы Божии, нам ведь всем одно упованье: либо поруб, либо кнут. А так хоть един день да покрасуетесь в красном облаченьи.

Толпа загомонила и кинулась расхватывать разбросанные вещи. Кто-то прибирал цветные рубахи, кто-то напяливал новые портки, бабы тянули друг у друга рушники, вышитые наволочки и простыни. Стоявшая в стороне худощавая беременная деваха, подняв с земли цветастую ситцевую наволочку, укоризненно покачала головой:

– Вот бестолочи! Нешто с дармовой рубахи сыт будешь. Будет потом нашего брата заводское начальство шерстить, так по этим тряпкам и сыщут виноватых. Не стану я из-за тряпки зря деток сиротить, – и отбросила наволочку к крыльцу.

С тоской добавила:

– Мне б в такую наволоку мучицы бы насыпали, я б благодетелю в ножки до земли поклонилась. Накормлю дитёнков хоть един разочек, а там ищите в брюхе прилики. Ужо не докажешь. А так…

Она безнадёжно махнула рукой.

– Хлеба-а-а! – вторя ей гулким эхом, пронёсся ропот заводчан.

Бекетов стукнул кулаком по тонкому перильцу:

– Так почто же вы задаром робите на желомудника? Бросайте горбатиться, покуль заробленное жалованье Патюков не выплатит.

Мастеровые вразнобой недовольно зашумели:

– Ага. Бросишь работу, а с чего тогда голодных детёнков обрабливать?

Тихон обвёл тяжёлым взглядом ропщущих:

– Истрафи тя! Да ежели заодно в куче держаться будете, то заводчика к выплатам принудите. Воля неволю одолеет! Не нам судьба судья, а мы судьбе хозяева!

Хриплый бас Бекетова гремел над головами поселян так, что Ванька Сиверцев чуть не вдвое сложился, теснее прижался к Мирону:

– Ишь, как наш бузуй билом[288] раззвякал. То из него слова не вышибешь, а тут расколоколился. Знать, брожжонка в голову так шибанула, что вконец оглазел[289], – трусовато залепетал карманник. – Одно дело, барахло жомкнуть, другое – босяков на бучу взбулгачивать. Я в бунтовщики не подписывался…

– Всю жизню в одних перьях не проживёшь, – глубокомысленно заметил Мирон. – Коль замолчник разговорился, знать пришёл его час. Энто другая брожжонка. Брожение умов называется…

– За такие слова кирюшка[290] бунтарям языки клещами рвёт, а потом на вешалку[291] цепляет, – окрысился на старика Сиверцев и кичливо стукнул себя кулаком в грудь: – Я – вор благородный, а не какой-то там баламут! Ты как хошь, а моё дело – сторона.

– Слышь, ваше благородие Вор? Есть надобность и по твоей части. Нагни-ка ухо, чо скажу…

Ванька слушал, и хмурь на его лице постепенно исчезала. А через минуту исчез и сам лебежатник. И никто не заметил, как из сапога Мирона в Ванькины ичиги перекочевал обоюдоострый стальной клинок, зловеще вспыхнув отражённым от костра пламенем. Толпе было не до вора. После речи солдата она вновь забродила.

– А чё? Где наша не пропадала?

– Хватит нам задаром кожилиться! Разубытим Ваську!

– Энтот обкормыш Патюков на наших слёзных грошиках запузател.

– Ага. Под стол не закатишь, а пешком и сам не пройдёт.

На волне смеха вольнонаёмный кузнец одёрнул запальчивых садчиков[292]:

– Дичь и дурь! Ну, бросим назло заводчику робить. Беда ведь не в нас, а в том, как с голодной детвой до уступки Патюковской додюжить. Можа, эта губернска верста[293] нас надоумит? Аль накормит?

И выкинул руку в сторону солдата. Бекетов смешался. Но Аграфёна подняла строгую бровь, подхватила оброненную ситцевую наволочку, призывно крикнула:

– Айда за мной, бабоньки!

Она стремительно побежала к амбару, разомкнула висячий замок, распахнула двери и поманила остановившуюся в сомнении у ворот беременную бабу. И ей первой, споро, прямо в фартук, начерпала выгребным совком крупчатки тончайшего помола, насыпала белой муки в протянутую наволочку. Затем, без разбору, – кому в развязанные платки раскосмаченных бабёнок, кому – в наспех связанные в рукавах рубахи мужиков. Блаженная, смутная улыбка блуждала по лицу угрюмой каторжанки. Она кивала в ответ на слова благодарности, а в смоляной глубине печальных глаз впервые едва затеплился затаённый, жалостливый свет.

Бекетов очередной раз удивился Аграфёне. Его взгляд потеплел, и он подсел к Мирону, который, сидя на ступеньке, всё это время строгал запасным ножичком щепу с полена и складывал её в горку, на сухую бересту. Снисходительно, по-доброму, заметил:

– Гляди-ко, а наша дикая кошка, по ходу, жалеть умеет.

Мирон чиркнул спичкой. Глядя на робкий огонь, ответил:

– Хорошая она, Тихон. Огонь-баба, а дело её гробовое!

Он сложил поверх мелкие полешки, кивнул на жалкого сожителя:

– Нельзя ей оставаться. Опамятуется нечистый дух, так забьёт насмерть. Думай, что таперича делать-то. Да и с самим анчуткой решать надобно. Нет ему веры. Сдаст, однако.

Бекетов задумался, глядя как разгорается костерок и освещает толпу, разорявшую мошенника. Огненные блики выхватывали из темноты уже не испуганные, а довольные лица, на которых блуждала улыбка нетерпения, желания скорее податься до дому. Некоторые и впрямь начали растворяться в темноте. Мирон крикнул им в спину:

– А здря утекаете, граждане-миряне. Суд-то кому вершить? Третье действо пощекотнее будет. Починай, Тихон…

Пашка Жибинин, видя, как народ плотнее приблизился к костру, не выдержал, взвыл и рванулся с крыльца. Но Тихон перехватил его. Поднёс увесистый кулак к конопатому носу, громко крикнул в толпу:

– Люди добрые! Как нам поступить с вашим забидчиком? Сказнить или оставить живот на покаяние? Как скажете, так и будет. На то ваша воля!

Мужики сурово молчали. А те, что выходили из амбара, косо смотрели на вербовщика, пугливо морщились и спешили прошмыгнуть мимо воющего, молящего прощения христопродавца. Ответил за всех охальник-семинарист Санька Пугачёв, чья шея была обмотана расшитыми рубахами. В одной руке он придерживал торбу с мукой, другой погрозил вербовщику:

– У-у-у, нехристь! Так и быть, на этот раз помилуем, хуть и исполнен ты, антихрист лукавый, неправды, корыстолюбия и злонравия, аки стерво смердящее. Но ежели учинишь донос, так ходи и оглядывайся! Ибо возмездие настигнет тебя без милосердия. Видит бог, не уйдёшь от расплаты. Сам не греши и нас до греха не доводи. Я правильно говорю, православные?

Поселяне согласно закивали:

– Живота нам его не надобно.

– Мы не убивцы! Будя с него!

– Будет помнить баню до новых веников.

Лёгкий смешок прокатился по толпе, но как-то зловеще. Или так показалось только Аграфёне? Одарив всех желающих спасительной мучицей, она стояла в проёме амбара не шелохнувшись. А тут вздрогнула от мелькнувшей чёрной мысли и опустила тёмные ресницы, стыдясь вдруг снова вспыхнувшего в глубине подобревших глаз, мстительного огонька.

– Лады, – согласился и Тихон. – Ванька, тащи его обратно в погреб. – Оглянулся и, не обнаружив карманника, спросил Мирона: – А где Сиверцев?

Тот равнодушно пожал плечами.

– А я туточки, бузуй! – выскочил из темноты Ванька, держа в руках кипу бумаг. – Вот принёс вам на растопочку бумаг тайных стопочку!

Лицо Бекетова обожгло догадкой. Толпа замерла. Жибинин удивлённо вытянул шею. Мирон отвернулся: мол, моя хата с краю. И слишком деловито подбросил в костёр ещё пару поленьев. Ванька, куражась, поднял бумаги:

– Зрите комедь! Огнепалимая преисподняя сжирает неправедные прилики! Алярм-с-тралям-с!

И бросил в костёр долговые книги и контракты. Сноп искр весело вспорол темень. Пламя жадно охватило бумаги, ярко взвилось и осветило кричащую толпу:

– Горите наши долги!

– Нету больше долгов, нету контрактного ярма.

– Поди теперь докажи, кто кому, чего и сколько…

«Гори, гори ясно, чтобы не погасло…»

В пустом дворе мирно догорал костерок. Но суматоха была такая, будто в огонь, наоборот, подлили масла. Общим советом беглецы решили немедля покинуть поселение, покуда весть о беспорядках не достигла ушей управленцев. Спешно собирали пожитки, еду, питьё и укладывали в повозку, о которой поведала горящая местью Аграфёна: «Пущай изверг на своей шкуре почует, каково это быти в разоре». И сама начала запрягать молодую кобылку, коей так дорожил Пашка Жибинин. Прижатый к перилам крыльца, тот, скрипя зубами, наблюдал за суетой и тихо исходил злобой.

Бекетов, проходя мимо, озадаченно воззрился на него:

– Ну что? Пора в погреб, однако.

– Больно надоть! – недовольно буркнул пробегавший мимо с узлом Ванька Сиверцев. – Лучшей в бане его закрючить, и вся недолга. Вой, не хочу. Одной собакой на деревне больше, одной меньше. Никто не обратит внимания. У-у-у-у! – изобразил собачий вой Ванька-скоморох и, обнимая любовно узел, двинулся зигзагами, на полусогнутых, к повозке: – У-у-у-у!

– Истинно глаголет, потешник! Пущай грехи отмоет нехристь! – прогудел из темноты семинарист Санька Пугачёв. Он успел сгонять до дому, сбросить барахло и вернуться на разбойный шабаш. На удивлённые взгляды беглецов вывернул ладони: – А что? Думаю, можа, подсобить чем надобно? С божьей помощью оно завсегда сподручней.

– Воистину глаголешь! – передразнил его Мирон и поручил отвести пленника в баню, хорошо запереть и охранять, пока сами «мстители», наконец, не оттрапезничают по-людски. Почесал в затылке и неуверенно добавил: – А ближе к утру и отпустишь, как миряне порешили. Авось не выдаст. Страх за живот, однако, сильнее всякого иного.

На том и сошлись. Ванька Сиверцев и Мирон Петров вернулись в избу. Санька Пугачёв, прихватив для острастки охотничье ружьишко хозяина, повёл его огородной тропой в баню. Тихон, глядя, как Аграфёна выводит из конюшни готовую упряжку, отметил мимолётом, что такая повозка на длинных дрогах, пожалуй, уместит всех, и решился подойти ближе. Деловито подтянул подпругу, исподволь, застенчиво глянул на разгорячённую женщину. Залюбовался. Мягкая серая шалка свалилась на плечи, растрёпанные пушистые волосы прилипли к лицу, прикрывая запекшуюся кровавую струйку. Несмело шагнул к ней, шершавой ладонью бережно отёр пот с небольшого извилистого шрама на смуглом лбу.

– Обмерла-то как вся. Больно, чай?

Аграфёна не ответила. Только обожгла его настороженным взглядом. Тихон простительно улыбнулся, с потаённой лаской подумал: «Ну и зор. Глянула, как в затяжину[294] душу затянула». И сам потянулся к ней – так захотелось обнять, пожалеть, приголубить. Но Аграфёна вскинула голову, отпрянула от него и насмешливо-грубо спросила:

– Засвирбело, чё ли? Для хорошего кота и в сентябре март? Не успел глаза об меня обогреть, а ужо ластишься. Знаю я вас, кобелей!

Бекетов покраснел. С обидой выпалил:

– Эх, дева! Не лезь в занозу. Я ж к тебе от чистого сердца, по-человечьи. Не хошь, так не надо мне от тебя ничего такого…

Он понурил голову, погладил лошадиную холку и неожиданно для себя с прорвавшейся тоской признался:

– Бабами пропащими всегда брезговал, но, видит бог, от души жалел и худа им от меня не было.

Широко перекрестился и горячо продолжил:

– Знаю по мамке своей, не от хорошей жизни бабы себя в грязь роняют. Жалеть-то я жалел, а вот желанницей до тебя ни одна мне не была. Ты же ещё на этапе сердце мне насмерть захлестнула. Признаваться не хотел, уж больно колючая. Как на духу говорю, сроду со мной такого не было.

Он порывисто схватил её ладонь и притянул к бьющемуся под рубахой сердцу. Басовито зарокотал, стараясь умерить свой голос:

– Истинный крест! Жалеть буду, от паскудства обороню, покуда жив буду. Без обманства баю, потому как обещать мне боле нечего.

Бекетов запнулся и, затаив дыхание, ждал, жадно ловя пронзительно-испытующий взгляд Аграфёны. Вдруг в её лице что-то неуловимо дрогнуло, и она с удивлением почувствовала, что впервые за долгое время ей приятно прикосновение горячей жилистой мужской ладони. В сердце, обугленном былым предательством мужчин, вспыхнула крошечная искорка доверия. Она приподнялась на цыпочки и прикоснулась горячими губами к жёсткой щетине на побледневшем лице. Слабо покачнулась и уткнулась в широкую тёплую грудь. Не выдержала, разрыдалась, выплёскивая из души всю накопившуюся горечь каторжанской бабьей доли. Тихон осторожно обнял её, прижал к себе, поцеловал пахнущие полынью волосы и, боясь спугнуть неожиданный порыв, продолжал торопливо увещевать:

– Ешё хочу молвить, Аграфёнушка. Не стану люб, обневоливать не буду. Вольному воля на все четыре стороны. А коли буду по сердцу… как явится оказия, законно обрачуемся. Слово моё крепко.

Он приподнял за подбородок заплаканное лицо и не выдержал, сам впился в пухлые полуоткрытые губы, что чутко откликнулись – не могли не откликнуться – на проснувшийся, отчаянный, вечный зов плоти.

В избу вернулись притихшие, с припухшими губами. Боялись выдать себя. Но по счастливому сиянию глаз товарищи сразу смекнули о любовной лихорадке меж ними. Сиверцев понимающе подмигнул, глумливо спросил:

– Обжимались, чё ли? Ну, ну! Эт дело заразливо. Ухажёр! Можа поделишься с товарищами по-братски?

Бекетов встревоженно оглянулся на идущую следом женщину. Светлые искорки в глазах Аграфёны сразу же потухли. Лицо помертвело, вновь стало замкнутым и отчуждённым. Тихон гневно сдвинул к переносице брови, шагнул к похабнику, сгрёб за грудки и угрозно захрипел:

– Зубы, чё ли, давно не считал? Могу помочь. У меня не заржавеет. Так гвоздану, до конца жизни шепелявить будешь. А вздумаешь, хотя б пальцем, Аграфёну тронуть – зашибу! Усёк?

Сиверцев втянул голову в плечи и, разумеется, безоговорочно поверил. А на лице Аграфёны мелькнула благодарная улыбка. Бекетов, не остыв, сразу же объявил о намерении увезти Аграфёну с собой в тайгу. Ванька Сиверцев присвистнул, а Мирон одобрительно кивнул головой. Полагая вопрос решённым, вернулись к сборам. Не забыли, отвалили Саньке-семинаристу снеди и брожжонки со своего стола. Чтоб не скучал да поминал добрым словом. Повеселевший караульщик прикрыл за ними ворота и поспешил на свой пост, к нечаянной хлебосольной вечерне.

Ночь уже вступила в свои права, накрыв тяжёлым одеялом сна глухое таёжное поселение. По улице ехали тихо, не привлекая внимания чужих ушей. Лишь слегка пофыркивала кобылка, досадливо топоча по укатанной в твердь дороге. Но даже собаки не обращали на это внимания, забившись в будки и поджав хвосты. Всё погрузилось во мрак. Вдруг Аграфёна попросила остановиться. Сказала, что ей надо вернуться. Мол, забыла кое-что. Мол, скоренько обернётся и чтоб ожидали её за околицей, на повороте, в подлеске. Никто не успел и слова произнести в ответ, как она соскочила с повозки и растворилась в темноте.

Тем временем Санька Пугачёв радовался сытной трапезе, сидя на широкой скамье у входа в баню. Жирник, поставленный на плаху скамьи, слабо освещал небольшой пятачок двора. Но семинаристу более не требовалось. Мимо рта ни разу не пронёс. Ел, пил в своё удовольствие, то и дело крестя ненасытный рот и не обращая внимания на нудное нытьё пленённого вербовщика. «Ну его! Не то бранится, не то молится». Но вот всхлипы прекратились. Замер и Санька, остановив на полпути к усам полуштофик с брожжонкой. Прислушался. Тишина. «Почивает, однако. Слава богу!» Спокойно опрокинул горлышко в зобастое горло и чуть не захлебнулся. Громкий стук ногами, сопровождаемый отборной бранью, сотряс готовую сорваться с петель не очень надёжную дверь.

– Чего бузишь, антихрист? – недовольно спросил семинарист, хватая ружьё. – Велено до утра тя надзирать. Смирись, не то сам упокою…

– Пусти во двор до ветру. Брюхо крутит, – донеслось из-за двери.

– Ищи дурей себя! Я тя выпущу, а ты свинтишь куда-нибудь, – не соглашался Пугачёв.

– Побойся Бога! Скрутило, ажно невмочь, – заныл снова Жибинин. Но вдруг его голос переменился, стал вкрадчивым и липким, как сладкая патока: – Хочешь, я тебе тридцать рублёв дам? Я их до случая упрятал.

Пугачёв снова поперхнулся:

– От бисово племя! Знает анчутка, где у нищего чутко… Лады. Бай, где заховал цари-колёсики?

– В огороде и закопал. Тока словами не объяснишь, показывать надо.

Санька заколебался, но соблазн был слишком велик. Он не выдержал искуса, открыл баню, едва не споткнувшись о лежащего у порога, связанного по рукам Жибинина. Тот корчился и жалобно кривил конопатую рожу. Санька поставил его солдатиком, совсем не по-божески предупредил:

– И не вздумай дёргаться, дьявольское отродье. Рыпнешься, так по соплям дам, кровавой юшкой захлебнёшься, прости Господи. Выходи, ирод царя небесного! – Он ткнул его легонько прикладом, взял жирник и повёл в кромешную темень, далее по огороду, где возле изгороди притулился крепко сбитый нужник. Здесь Жибинин остановился, выразительно глянул на Пугачёва:

– Дык развяжи… Или сам подсобишь зад подтереть?

Санька покраснел, поставил светильник, развязал верёвку и, пихнув пленника вовнутрь, хотел было для верности закрыть двери снаружи на щеколду. Но едва он прикрыл её, как та со всей силы шибанула обратно, сбив караульщика с ног. И тут же над незадачливым семинаристом нависла густая тень, сжимающая в руках широченную деревянную плаху…

Очнулся Пугачёв почему-то в предбаннике, на полу, со связанными руками. Стал смутно вспоминать произошедшее. Понял, что одурачен и кругом виноват. Осталось только молиться.

– Господи! Спаси, сохрани и помилуй! – прошептал, закрыв в отчаянии глаза, и замолк, услышав за дверью шорох и чей-то ворчливый женский голос:

– Ишь, пожалели зайцы волка. Нету тебе прощения, злыдень! За всё поплатишься…

– Эй, кто там? – зычно крикнул с надеждой семинарист. – Помогите! Спасите, ради бога!

За дверью притихли. Потом дверь тихо заскрипела и робко отворилась. На пороге стояла Аграфёна. Недоверчиво в темноту спросила:

– Ты что ль, Пугач?

– Аграфёна, божья душа, ангел-спаситель, развяжи мя… Чёрт окаянный окрутил, скрутил…

Она развязала на ощупь страдальца, отвела в дом, усадила за стол, напоила водой и обеспокоенно переспросила:

– Что случилось? Я ж подумала, раз на посту тя нету, можа, в нужник пошёл. Так мне и лучше. Никто бы не прознал, что я… – Она всплеснула руками, осознав весь ужас ситуации: – А я тебя чуть не спалила. Господи, прости, отвёл от греха, – перекрестилась и впилась взглядом в Пугача. – Ну?

Тот испуганно дёрнулся и повинно понурился:

– Дык, всё наоборот. Выпросился Пашка по нужде. Пожалел я его по доброте душевной. Поверил слову сквернавца, что всё будет путём. А он – шасть за порог и сразу натуру свою поганую явил. Принял истинный облик.

– Какой-такой облик? – замерла Аграфёна.

Санька округлил в страхе глаза и дрожащим голосом заканючил:

– Бачу, стоит передо мной сам чёрт! Из ушей серный дым клубами валит, а жёлтые бельма огнями адовыми полыхают. Я ажно обомлел. Тут нечистик захохотал мне в харю, скрутил руки, брякнул копытом и в преисподнюю сиганул. Даж следа от него не осталось.

Он развёл руками и жалобно заморгал серыми глазёнками:

– Разви против анчихриста сдюжишь?

– А не брешешь? – подняла строго бровь Аграфёна.

Он обернулся лицом к иконе в красном углу, сложил пальцы щепотью и размашисто ткнул троеперстием в потный лоб:

– Истинный крест! Пашка Жибинин – сам анчутка беспятый и есть.

В этот миг ему помстилось, что золотистый образ потемнел, а лик сострадательной Анастасии Узорорешительницы горестно затуманился. И хотя корчило Пугачёва, как бересту на огне, под горьким укоряющим взором святой заступницы, но всё-таки крест святотатственной дланью наложил.

Аграфёна горестно покачала головой:

– Ой-оченьки! Утёк от мести, поганец. Теперь жди, когда эта гнусь солдатню наведёт. Надо и тебе уходить. Иуда другим иудства не прощает.

Меж тем Жибинин, трясясь от холода, забыв все слёзные обещания, уже долбился в двери дома управляющего Артемия Сухорукова. В окне забрезжил фитилёк лампы, и за дверью послышалось недовольное ворчание:

– Кого там чёрт принёс? Ночь на дворе.

– Господин управляющий-с, это я – Павел Жибинин. Да рази я бы обсмелился-с-с беспокоить по пустякам-с вас-с… Благодетель, помилосердствуйте-с-с… Попомните-с-с мои особые заслуги-с-с.

– Ну, будя гундосить. Говори живей, что надо? – приоткрыл дверь полусонный хозяин.

– Господин управитель, ограбили-и-с! Варначьё!

Артемий зевнул, озадаченно нахмурился:

– Ты об чём?

– Дык я грю, варначьё беглое в поселенье возвернулось: Ванька Сиверцев, Мирон Петров и Тихон Бекетов.

– А ну, заходи. Рассказывай по-порядку, покуда я в форменное оденусь.

– Господин управляющий-с-с, это ж шайка-с головорезов, – ябедничал по ходу доносчик. – А ещё я видел у них баклажку Щербатова. Не иначе это они, разбойники, изварначили фельдфебеля. И меня чуть жисти не лишили-с. Каторжанин Бекетов устрашал меня плетью и принуждал-с пить вино.

Сухоруков слушал, кряхтя, натягивал сапоги и думал о своём:

«Вот оно! Началось! Задиковал народ! Ведь загривком чуял, надо отослать семью в Минусинск. Нет же, тянул резину. Завтра же, завтра… пока не поздно. Сначала супружницу с чадами к родственникам, а затем спешным порядком отправлять подводы с добром. Оставить только самое необходимое. Дом? Дом пропадёт ни за грош, а вот новый в городе так и не прикупил. Авось пока приютит женина родня Христа ради. Не чужие, поди-ка! У-у-у, заводчик хренов! Из-за тебя всё! Укатил, пьянчуга, в Казань, а я расхлёбывай твои бражные грехи».

Артемий топнул, проверяя, не натрут ли где наскоро навёрнутые портянки, и взялся за синий сюртук с чёрным бархатным воротником. Пашка мигом подскочил подсобить:

– Поспешайте, Артемий Захарович, а то уйдут. Надо брать их покуда бражничают, фарт справляют…

– Но, но! – возмутился управляющий. – Не сметь указывать мне!

Пашка отскочил, но тут же вспомнил о разорении своих хлебных припасов, решил добавить чёрной краски и громче всхлипнул:

– А ещё солдат Бекетов работный люд и приписных крестьян подбивал-с бросать работу, покуда не будет выплат. И заводские с ним были все согласные. А потом они все до единой книги долговые сожгли-с. Уж как добрались до них, не ведаю, но спалили всё, даж контрактные бумаги-с, кои я с таким усердием-с добывал-с…

– Что-о-о? – позеленел начальник, сорвав от натуги голос. – С этого и надо было начинать, болван! – Он вытянул кадык над стойкой-воротничком, гаркнул сипло: – Бегом в караулку! Подымай спящих! Всех в контору! Одёр тя одери![295] – Поднятый для удара кулак врезался в дверь, которую успел захлопнуть за собой испуганный гневом начальника невезучий доносчик.

В мрачном раздумье управляющий шёл к конторе, размышляя о нехватке служивого воинства: «Кого он с той караулки доставит? Ох-хо-хо… Докатились! После медвежьего побоища в солдатах сильный недостаток. Командующий состав тоже претерпел изрядные потери. Фельфебель Марк Щербатов уже на полпути к Санкт-Петербургу в тесовом гробу, царствие небесное. Младший унтер-офицер Андрей Гущин теперь не вояка, а жалкий калека, еле языком ворочает. Хорошо, что ротный старшина делает вид, что понимает невнятное мычанье командира, и от его имени солдатне приказы раздаёт. Не сегодня-завтра Гущина спишут в отставку. А пополнения в нижних чинах и замену увечному командиру пока так и не прислали».

Зайдя в контору, Сухоруков, прежде всего чертыхаясь выместил зло на подвернувшемся под ноги «рудном образчике», запнув его далеко в угол. Слегка успокоившись, зажёг фитилёк, сдул невидимую пыль со стола, удобно сел и решительно подвинул к себе лист гербовой бумаги. Жаль было терять время на доставку писаря, живущего аж на краю поселения. Да и послать за ним было некого. Потому начал сам писать курагинскому старшине «Отношение о вспоможении в скорейшей поимке и усмирении каторжан, вследствие немаловажных случившихся в Ирбинском заводе происшествий».

Для препровождения колодников в Курагинское, а затем в Минусинский тюремный замок, а также для надёжности охраны и собственного спокойствия, он требовал не менее двадцати пяти вооружённых человек. Запечатывая конверт, лихорадочно соображал, кого же из солдат, потолковее да пошустрее, послать нарочным. Не успел подумать, как дверь распахнулась, и в помещение ввалился Жибинин, а за ним ротный старшина, за широкой спиной которого толпились вялые спросонья солдаты. Сухоруков суровым взором призвал всех к тишине, остановил свой взгляд на старшине. Поманил его пальцем, вручил бумагу, велел взять из заводской конюшни самую быструю лошадь и без промедления, галопом, скакать в Курагинское, чтобы уже к утру вернуться с подмогой. Тот козырнул и мигом испарился. Артемий свободно выдохнул и откинулся на высокую спинку конторского стула. Прошёлся небрежным взглядом по скупому солдатскому ряду и вздохнул ещё раз, кисло сжав пересохшие губы: «И вот с этими горе-вояками придётся идти на задержание государственных преступников мне, самому управляющему. Всё сам. Всё сам…» И потянулся на край стола за форменной фуражкой.

Курагинский сельский старшина Демид Спиридонов, сорокалетний кряжистый мужик с лукавыми серыми глазами и пористым вислым носом, ещё с вечера артельно рыбачил себе в удовольствие новым неводом. Сам старшина был мастером-сетевязом. Его изделия славились на всю округу особой прочностью. А тут изладил невод с новым секретом – из неразрывных двойных конопляных нитей. В середине сети уёмистый мешок мотни[296], по сторонам – два широченных ячеистых «крыла» с толстыми канатами. По верху – вырезные поплавки с особыми потайными значками в виде кружочков с точечкой в серединке. По низу грузила – камни, оплетённые берестой, с такой же скрытной приметинкой. Демид понимал, что с таким длинным неводом в одиночку рыбная ловля несподручна. Хочешь не хочешь, а помощники нужны. Десять односельчан охотно откликнулись на призыв обновить сеть и разжиться свежей рыбой. Вот и поехали с ним на реку Тубу на трёх телегах с низкорослыми выносливыми лошадками.

И работа закипела. На вечерней зорьке растянули невод жердями-норилами. Под крепко солёные озорные шуточки-прибауточки развели на берегу костерок. К ночи проверили невод первый раз. Рыба пошла кучно. В основном окунь, щука, хариус, ленок. Ближе к рассвету вытащили второй заброс. Не успели порадоваться богатому улову, как прискакал нарочный с Ирбинского завода с приказом управляющего Сухорукова. Старшина Спиридонов прочитал гербовую, с круглой печатью бумагу, от досады крякнул и, что с ним бывало крайне редко, крепко выматерился:

– Тьфу ты, в бога, в душу мать! Ноги бы этому варначью поотрубать, шоб не бегали. Такую рыбалку спортили!

Но делать нечего. Огорчённые артельщики свалили улов в одну телегу, накрыли дерюгой. Мол, вали валом, потом разберём. Попрыгали в телеги и поехали по домам вооружаться ружьями. Наказали домашним разобрать по избам пойманную рыбу. Верхом на свежих лошадях курагинцы поспешили в Малую Ирбу, вслед усталому и недовольному нарочному. А как тому быть довольным, ежели приказ вернуться в ночь не выполнен. Пока в Курагинское доскакал, пока прознал, где старшина, пока нашёл место рыбалки, пока вернулись в село, собрались, коней обуздали – уже утро, тут как тут, воссияло на новый день. Правда, сквозь густую пелену холодного тумана. И галоп пришлось сменить на иноходь. Но не знал, не ведал недовольный ротный, что именно это злосчастное природное обстоятельство сыграет вооружённой команде на руку.

Беглецы, остановившись в подлеске и прождав Аграфёну целый час, забеспокоились не на шутку. И пошёл меж ними разлад. Сиверцев заворчал, подбивая товарищей драпать без Аграфёны. Мол, баба с возу – кобыле легче. Бекетов упрямо велел ждать. Мол, паскудно это – бросать женщину на растерзание острожному начальству и жибининской убойной злобе. Мирон покашливал, помалкивал, понимая, что и так, и эдак – всё не так. Время упущено. Скоро утро. Подумал-подумал, да и предложил:

– Слышь, солдатик. Кумекаю я, коль Аграфёна не вернулась, стало быть, не может. Что-то не срослось. Не бойся, она баба умная. Выкрутится и затихарится где-нибудь. Не пропадёт.

Тихон хотел что-то возразить, но старик похлопал его по коленке:

– Да не кипи ты! Потом найдётесь. Теперь слухай дале. Сколь времени прошло, а погони от Сухорукова нет. Значится, будет только поутру, когда рыжий чёрт побежит жалиться на грабёж. Стало быть, надобно нам подаваться в своё зимовье сейчас. Чаво ждать, кады солдатня проснётся. А?

Бекетов не ответил. Сжал губы, схватил поводья и шоркнул по бокам застоявшейся лошадёнки. Сидевшие на краю повозки Ванька и Мирон от неожиданного рывка дружно повалились на узлы и мешки. Мирон охнул, схватился за грудь, а Сиверцев с наигранным возмущением рассмеялся:

– Эй, потише, бузуй! Чай, не картоху везёшь…

– Да уж лучше бы картоху, – буркнул себе под нос Тихон и повернул лошадь к выезду на острожный тракт. – Господи, спаси и сохрани любу мою, Аграфёнушку! Но, родимая!

Огрел посильнее кобылку, вымещая на несчастной зло на себя самого: предал, бросил, нарушил крепкое слово. Чувствовал всем своим нутром, что в этот миг потерял единственное, ради чего можно было терпеть все каторжанские передряги…

Не дождавшись согласия Саньки Пугачёва, Аграфёна вскочила со стула, закрутилась по избе, собирая в дорогу семинариста. Тот бродил за ней, явно сомневаясь в том, надо ли ему подаваться в бега. В конце концов, он жизнь вербовщику спас. За это можно другие грехи простить по-божески, а то и отблагодарить.

– Так ты чего? Взапятки, чё ли? – удивилась Аграфёна, остановившись у окна. Стала завязывать узелок на лавке, случайно глянула во двор и увидела огни, плывущие к воротам. Сообразила, что это идут вооружённые солдаты с факелами. И уж хозяин непременно с ними. Мгновенно обмякла, осела на лавке с узелком в руках:

– Ну, вот и всё! Поздно ужо в бега.

Санька подпрыгнул к окну, беспорядочно заметался по избе, а потом бросился к двери.

– Куда, божедурье? – Аграфёна устало сняла платок, провела ладошкой по волосам. – Прям в солдатские объятия…

– А вот им калач на Пасху! – выкинул огромный кукиш Санька и по-свойски подмигнул Аграфёне: – Бог не выдаст, свинья не съест. Сама посуди, поселенцы сговорились в изъятии у клятого вербовщика вещей и муки не признаваться. Мол, ничего не знаем. С перепою, мол, запьянюга честной люд оговаривает. А его слово против мирского – плевка не стоит. Вещи попрятаны, мука с тёртым корьём перемешана. Ничего не докажет рыжий чёрт!

Он остановился перед Аграфёной, мягко наказал:

– А ты, дева, сделай вид, что ничего не знаешь. Мол, пришло и ушло варначьё. А куда? Не ведаешь. Какой с глупой бабы спрос? Ну, прощевай, не поминай лихом.

И юркнул за порог. Незаметно выскочил за воротчики, по-пьяному крякнул, сбил шапку набекрень, притворно зашатался и неверной походкой побрёл, упираясь ладонями в заплот и бурча охальные частушки. На секунду остановился, бросив косой взгляд на солдат. Шатаясь, наглядно справил малую нужду и вовсе пополз вдоль забора на карачках, продолжая сорить отчаянно развесистым матом. К тому же ночка-подруга надёжно скрыла личину прохожего. А поскольку солдаты с вербовщиком шибко спешили, дознавать пьяницу им было недосуг. Вот и паясничал Санька в своё удовольствие. Видел бы Ванька Сиверцев, обзавидовался бы…

Когда хлопнула входная дверь, Аграфёна вздрогнула и нечаянно выронила веретёшко из ослабевших пальцев. В избу ворвались горящие исполнить приказ солдаты, жаждущий расправы горько потерпевший Жибинин и невозмутимый в законности правосудия Артемий Сухоруков. И растерялись, увидев уютную, прибранную комнатку, тепло укутанную слабым светом свечи. В центре, на домотканных половиках стояла прялица, за которой сидела в скромном, узорном наряде, нескромной красоты молодая женщина. Она спокойно подняла веретено и невозмутимо продолжила прясть шерсть. И никаких следов разбоя, ни самих разбойников не наблюдалось.

Первым опомнился хозяин. Подскочил к Аграфёне, замахнулся и завопил:

– Говори, лярва, где твой полюбовник? Где варначьё?

Руку его остановил вспыхнувший мстительным огнём чёрный взгляд. Но тут же спокойно и даже равнодушно женщина пожала острыми плечиками:

– Я почём знаю? Твои то были гостенёчки. Не я их в дом притащила. А ты, непутёвый. С тебя и спрос, любезный хозяин.

Пашка растерянно оглянулся на вооружённых людей, что прибавило ему храбрости, и вновь завопил:

– Полно брехать! Отогрел змеюку за пазухой. Полюбуйтесь-ка! Помогала полюбовнику иззорять меня. Тащите паскуду на каторжны работы.

– О как! – недовольно фыркнул управляющий и наградил хозяина ядовитой улыбкой: – Опять изволите приказывать? Не забывайтесь, голубчик! А кто обещал мир и лад, когда брал сожителку?

Он прошёлся по избе, заглянул в опочивальню, в пустую горницу.

– Ну, раз у тебя, окромя визгопряхи, других бунтовщиков нету, так и делать тут нечего. – Сухоруков круто развернулся к порогу, скомандовал солдатам: – Кругом! Во двор шагом арш! Осмотреть, обнюхать всё тщательнейшим образом!

И снова повернулся к Жибинину, осевшему на лавку в растерянном бессилии. Пригрозил:

– Что? Теперь прикинулся одохлиной?[297] Знай, ежели не найдём бунтовщиков, ответишь за навет по всей строгости закона. Пойдёшь соучастником, дырявая твоя голова…

Во дворе солдаты осмотрели всё. Бунтовщиков не нашли, зато обнаружили в амбаре полный разор, в конюшне – отсутствие упряжки с молодой кобылкой, а на дворовой земле, как и свидетельствовал вербовщик Пашка Жибинин, – большое пепельное пятно от костра, где жгли бумаги. Сухоруков в бешенстве приказал всем вернуться в заводскую контору для продолжения следственных действий. Забрали с собой и Аграфёну на допрос с пристрастием. К тому же с часа на час ожидали курагинскую команду.

Ротный старшина, нарочный из Малой Ирбы, и курагинский старшина Демид Спиридонов ехали рядом во главе конного отряда. Демид теперь сердился не на гербовую бумагу с приказом, а на туман, который свалился на их голову и быстро густел. Лошадей то и дело приходилось придерживать, ибо на дороге, уже в двух метрах от них, не было видно ни зги. Нарочный, видя, что к его собственному неудовольствию прибавилась злость старшины, исподволь завёл разговор об его мастерстве по части сетей. Не лаяться же, в конце концов, всю дорогу. Но и это особо не помогло. Правда, Демид чуть оттаял и проворчал уже мягче:

– Сети-то знатные, а рыбалка случилась хреновая!

И снова взъярился, сначала на бунтовщиков, потом на караульного старшину-раззяву и его солдат-недоумков, прозевавших беглых каторжников. И настолько увлёкся, что не заметил, как его вороной чуть не врезался во встречную повозку. Конь тихо-радостно заржал, и встречная кобылка весело ему ответила.

– Тпру-у-! – обескураженно стянул поводья Тихон Бекетов. – Приехали…

Врасплох застали и мирно спящих на узлах беглецов. Те не произнесли ни звука. Только хлопали сонными глазами. Старшина караульной службы острога сразу признал их, крикнул курагинцу:

– Слышь, Демид? Говоришь, плохая рыбалка? Глянь, какая рыбина в твои сети попала! Это ж наши «крестнички»! Каков улов!

– М-да-а… Улов знатный. Без погони. Без единого выстрела, – подивился случаю Демид и почесал в затылке: – Похоже, я зря туман-то клял. «Сеть» из него справнее моей конопляной, однако.

Всадники окружили повозку, развернули, и все дружненько направились в Малую Ирбу. По мере того как рассеивался утренний туман, окончательно рассеялись и надежды беглецов. Могли, да не успели вскинуть для обороны трофейную винтовку. Могли, да не успели сигануть в тайгу под покровом тумана. Полная невезуха!

Сухоруков сидел в конторе в горьком раздумье. Застыл за своим столом и экстренно вызванный, чем-то испуганный писарь. Гнетущую атмосферу ожидания нарушил Пашка Жибинин, ужом скользнувший в кабинет управляющего. Он виновато вжался в угол и, отквасив губы, жалобно шмыгал носом, в который раз слёзно перечисляя утраченное добро. Но управляющего мало занимали убытки поселенца. Беглецы-бунтовщики! Вот кто беспокоил его, кто подвесил на волосок и решал его дальнейшую судьбу. Объясняйся теперь с горластым минусинским городничим, который сразу каверзы почнёт учинять: «Мол, отчего это, любезнейший Артемий Захарович, у вас на заводе вдруг пошли возмущения-с? В чём тут корень зла? Не в вашем ли неискусном управлении-с? Не оправдали, голубчик, не оправдали…»

Артемий так живо представил эту сцену, что не услышал, как хлопнула дверь, и в помещение широким шагом вошёл курагинский старшина Демид Спиридонов. За ним, с оживлённым гомоном, втиснулись остальные дружинники, подпирая в бока винтовками объявленных к поимке беглецов. Довольные тем, что взяли каторжан без шума и пыли, курагинцы даже не удосужились связать им руки. Вели, как гостей к праздничному столу. Завершали толпу ирбинские караульные, которые всё же предусмотрительно остались в сенцах и на крыльце конторы.

От изумления Сухоруков открыл рот и медленно поднялся со стула.

– Примай, Артемий Захарович! Твоя пропажа? – лукаво вопросил Демид и с силой вытолкнул вперёд сначала Тихона Бекетова.

Сухоруков шлёпнулся на стул и невольно втянул голову в квадратные плечи. Верзила-дезертир глыбой навис над ним, давя тяжёлым взглядом сверху на мясистый затылок. Но Артемий пересилил себя, задрал разгневанное лицо вверх и столкнулся с оскорбительно нераскаянным взглядом долговязого крамольника. Не выдержал и перевёл часто мигающие, мгновенно сузившиеся глаза на других соучастников побега, которые робко выглядывали из-за широкой спины Бекетова. Корявый молодчик с показным раскаянием опустил патлатую голову и ковырял пальцем замызганный мех бобрового шалевого воротника. Старик с жидким мочалом седенькой бородёнки беспокойно топтался на месте, болезненно дёргал головой и почтительно мял в руках шапку-долгушку.

Демид, не мешкая, достал из-за пазухи приказную бумагу, сунул её под нос управляющего. Управляющий машинально поблагодарил старшину, даже не спросив, каким же это чудом взяли беглецов. И только, когда шумные курагинские мужики покинули кабинет, в наступившей тишине Сухоруков кивнул писарю, – мол, пиши протокол, – передёрнул плечами и снова обрёл дар речи.

Он сурово сдвинул брови к переносице, отчего выпуклый лоб ещё резче прорезали глубокие морщины. Устало прохрипел:

– Почто в побег ударились? Не оттого ль, что убили фельдфебеля Щербатова?

Бекетов угрюмо молчал. Вдруг из-за его спины выскочил Ванька Сиверцев и бойко затараторил:

– Никак нет, господин хороший. Про офицера нам ничего не ведомо, а побежали от голодухи.

– А откуда у вас его фляжка?

Карманник удивлённо округлил глаза:

– Кака чеплажка?

– Серебряная, орлёная.

– Сроду такую в глаза не видели, – отпирался ушлый острожник.

– Жибинин у вас её видел, – настойчиво допытывался Артемий Сухоруков, кивая в угол, куда забился доносчик.

Но Ванька и не думал признаваться:

– Так он, поди-ка, сам и тиснул чеплажку у офицерика. А нами прикрывает свою покражу.

Жибинин онемел. Он беззвучно разевал рот, выпучив глаза на наглеца. Потом брякнулся на колени и пронзительно заверещал:

– Поклёпничают, мерзавцы! Покорнейше прошу, не верьте им.

Сухоруков медленно переводил бесцветные глаза с одного проходимца на другого и думал: «Может, и впрямь обломыш на башку фельдфебелю свалился?»

Вдруг перед глазами, как живой, предстал субтильный Марк Щербатов и с немым укором уставился на управленца. Артемий мысленно отмахнулся от неприятного призрака офицера: «Отвяжись. Пускай словесный суд насчёт тебя дознаётся. А мне недосуг. Тут досаднее происшествия зачались». Так же досадливо он отмахнулся и от вербовщика:

– Замолчь. Опосля с тобой разберёмся.

Управляющий испытующе взглянул на Бекетова, угадав в нём зачинщика смуты в посёлке.

– А верно ли, что ты рударей на бунт подбивал?

Бекетов угрюмо ответил:

– Волю силой добывать надо.

– Во-олю? Ишь, чего захотел, – ехидно прищурился на него Сухоруков. – Воля господину, а неволя рабу.

Из-за спины Тихона выступил Мирон Петров и назидательно воздел заскорузлый палец к потолку:

– Не по Божьей воле, господин хороший, так обустроено на земле. Ибо заповедано Христом: «…не притесняй и не угнетай человека».

– А головы за крамолу лишиться не хотите? – с издёвкой процедил Артемий.

– Смелым Бог владеет, – угрюмо возразил ему арестант.

– На что вам жизнь, варначьё? – загорячился Сухоруков. Осмелился и вышел из-за стола, оглядел их с ног до головы, презрительно дёрнул карманника за рукав васильковой шубы. – Ишь, обрядились в чужие манатки, как в свои.

Вспомнив что-то, вернулся, выдвинул ящик стола, достал оттуда письмо и с раздражением бросил на столешницу.

– Вот. От лавочника Патюкова из Берёзовки пришла жалоба на грабёж. От вас одна пагуба людям.

– Крестьян не забижали. Грех то смертный – бесправного трудника обирать, – сдержанно и серьёзно возразил Бекетов.

– А лавочников, значит, забижать можно? – сердито забавляясь прямодушием арестанта, передразнил Сухоруков.

Дезертир убеждённо заявил:

– Можно, ежели не по правде людской, не трудом богачество нажито.

Управляющий выкатил на каторжника бесцветные глаза:

– Совсем распоясалось отребье! Того гляди и меня грабить придёте?

Тихон немного помолчал, а потом бухнул тяжеловесно:

– Придём.

Артемий взвился, точно каторжанин ему каменюгу «рудного образчика» на ногу обронил:

– А меня-то за что? Поди-ка богачество мне не с неба упало. Тружусь дённо и нощно. Как говорится, чёрствый кусок трудового хлеба в поте лица своего…

Бекетов сжал кулаки:

– Верно, трудишься, Артемий Захарович. Да тока и твоё богачество неправедно нажито. Деньга твоя греховная, потом и кровью каторжанина политая. Ты ж всех трудников-рударей без продыху долгами задавил. Не будет те людскова прощенья, кровосос!

От такой наглости сердце управляющего гулко бухнуло кузнечным молотом. Сухоруков с размаху хрястнул кулаком по столу:

– Немедля-я-я! Заковать в цепи. Всех в колодничью избу!

Вбежали караульные солдаты. Ружьями стали выталкивать к двери Мирона и Ваньку. Один солдат вцепился в рукав чёрной «барнаулки» Бекетова. Другой попытался заломить ему за спину другую руку. Тихон вспыхнул, как дерево, в которое ударила молния. Яростно сверкнул глазами и рванулся из рук солдат:

– В че-епи? Не зама-ай!

Точно разъярённый медведь, обложенный охотниками, он раскидал солдат и стремительно метнулся к стене, на которой висел Патюковский «раритет». Сорвал с гвоздя заточенную заводским кузнецом саблю Ермака.

Вжи-и-к! Угрожающе свистнуло в воздухе острое лезвие. Бунтовщик отбросил ножны, зверски ощерился, очерчивая клинком смертный полукруг:

– Пер-р-рвого же, кто коснётся меня, зар-р-рублю до смерти!

Солдаты шарахнулись в стороны. Пашка Жибинин и писарь забились от страха под стол. Ротный старшина вылупился на Сухорукова немым вопросом – стрелять или нет? Бледный управляющий сполз рыхлой спиной по бревенчатой стене, как по стиральной доске, и грузно осел на пол. Он немо тыкал коротким пальцем в разбушевавшегося арестанта. Наконец, еле просипел:

– Не стрелять! Брать живым!

Солдаты с опаской начали продвигаться к тяжело дышавшему Бекетову. Ротный взялся увещевать бунтаря:

– Будя буянить, паря! Сдавайся безартачно, пока беды не наделал. Из конторы тебя всё одно не выпустим.

– Не подходи! Всем бошки пообрубляю! Что? Желаете спробовать на себе сабельку, душегубы? Туточки теперь ваша смертушка! В ней, родимой, вся силушка каторжанская!

Бекетов вихрем закрутился на одном месте, расчищая путь к выходу. За его могучей спиной укрылись и шли на полусогнутых Ванька Сиверцев и Мирон Петров. Но вдруг старик неловко высунулся вперёд и попал под взмах сабли. Остриё наотмашь полосонуло по дряблой щеке и с силой воткнулось в плечо, разорвав дублёную кожу козлиной шубы. Мирон громко вскрикнул и слабо пошатнулся. Недоумённо заморгал глазами, зажимая сморщенной ладошкой рану на левой щеке. Из-под тёмных пальцев заструилась багровая кровь. Бекетов резко обернулся и увидел слёзный, укоряющий взгляд старика. Вздувшиеся желваки разбушевавшегося бунтаря сразу резко опали. Мускулистая рука дрогнула и бессильно опустила клинок. Бекетов крепко выругался и с отчаянием швырнул оружие к ногам старшины. Управляющий, что полз на карачках от стены, пронзительно завопил:

– Хвата-а-й бунтовщика-а-а! Вяжи-и-и!

Солдаты развернулись от порога, кучей навалились на буйного арестанта, подмяли под себя, повязали кушаками. Ваньку и Мирона уложили рядом.

– То-то же… – проворчал в усы старшина, подбирая брошенное на пол оружие. Заботливо протёр саблю. Глубокомысленно заметил: – Вострая какая! – вложил оружие в ножны и повесил на место. – Спрятали бы вы её, Артемий Захарыч, от греха подале. А то ведь сама в руки просится.

– Не об том печёшься, ротный, – поморщился управляющий, с трудом заползая на стул. Он грузно навалился локтями на зелёное сукно, отёр рукавом ледяную испарину со лба. Павел Жибинин, робко сидевший в своём углу, подсунулся было к нему угодить сочувствием, но Артемий с досадой рявкнул подхалиму:

– Немедля за кузнецом и за лекарем для старика. А то не дотянет до места. Отписывайся потом: что, да как, да почему…

И строго распорядился в сторону старшины:

– Всех острожников в кандалы и на ночь в колодничью. Завтра с утра курагинская команда пусть возьмёт на заводской конюшне телегу для смутьянов. И, не мешкая, в путь, в минусинскую тюрьму. Прочь с завода крамольную заразу!

Когда арестантов увели, он перевёл дух, взял гербовую бумагу, но понял, что трясучка не прошла и сам он письмо не напишет. Протянул бумагу писарю, и тот подобострастно зашаркал к столу начальника. Через минуту Сухоруков уже преобразился – встал, подтянулся, заложил руки за спину и начал диктовать, меряя шагами строчки отчёта:

«Его Благородию, господину дворянскому Заседателю Терентьеву из Ирбинской конторы от 1824 года октября 5 дня.

Заводская контора имеет честь доложить о поимке беглых разбойников – Тихона Бекетова, Ивана Сиверцева и Мирона Петрова.

Сии злоумышленники учиняли развратные и нарушающие общественное спокойствие поступки в заводском посёлке и опасно подстрекали заводских рударей на бунт.

Бумага выдана для препровождения оных в Земской суд к поступлению по Закону».

Вдруг, что-то вспомнив, Сухоруков задумчиво обратился к писарю:

– А скажи-ка мне, канцелярская твоя душа, каким таким манером разбойники добыли долговые бумаги в закрытой конторе? Замок не сбивали. По полкам не шарили. Следов беспорядка не обнаружено. Уж ли…

Он поднял суровый взгляд на бледное лицо писаря, застывшего на миг с пером на весу. Его рука предательски дрогнула. Плюх! И чернила съехали на лист, образовав на гербе большую кляксу. Писарь увидел в том недобрый знак и побледнел ещё более. Управляющий позеленел в цвет сукна на столешнице. Прошипел:

– Ответствуй, крысёныш!

Писарчук бухнулся на колени, пополз к сапогам начальника, моля о прощении. Долго и путано выл о больных родителях, о голодных братьях и сёстрах, молил о пощаде и, наконец, вывернув карман, протянул на ладони графскую серебряную фляжку с гербом. Сухоруков всплеснул руками и задохнулся от возмущения:

– И за эту безделицу… ты, как за тридцать серебряников… с потрохами продал меня…

Чеканный двуглавый орёл невозмутимо гордо зрел на каждого, призывая мощными крылами к общему миру. Не то магия рисунка подействовала, не то управляющий просчитал наперёд будущий ревизорский гнев и смирился с убытками, не то просто пожалел бедолагу, но наказывать его не стал. Вернулся к столу, велел переписать документ. А когда писарь безропотно аккуратно исполнил свою работу, поставил подпись, заверил печатью и отослал его вручить письмо курагинскому старшине Демиду Спиридонову. Провинившийся подчинённый, не поднимая глаз, схватил одёжку, шапку и ринулся к выходу. Сухоруков вслед побарабанил нервными пальцами по столу. Устало выдохнул в спину выходящего:

– А фляжечку-то оставь. Будя с тебя и моего прощения…

Рано утром курагинская команда бодро выехала с рудника на своих бессменных лошадёнках. Телегу с бунтовщиками, дабы избежать побега, держали строго посередине дружины. И всё бы ничего, да погода вдруг закапризничала, разнюнилась. Стало как-то морочно и слякотно. А вскоре и на торном тракте под копытами коней равномерно зачавкало грязное месиво. С севера потянуло пронзительным хиуском. Белое небо обложили свинцовые тучи. Завыл ветер, и забусил дождь, постепенно созревший в холодный ливень. Шквальные порывы срывали с людей шапки, заворачивали вверх полы плотных шабуров[298], швыряли в иссиня багровые лица колючие ливневые струи. Потемнело так, что подслеповатый возчик Онисим уже совсем вслепую правил лошадью. Повернул беднягу не туда, и она сошла с тракта, завязла в небольшом, заполненном водой овражке. Демид Спиридонов, возглавлявший ход, оглянулся и, не обнаружив телеги, завернул коня обратно. За ним крутанулись передние всадники. Задних верховых беспорядочно разметало по дороге, и они безнадёжно отстали. Старшина спешился, вручил поводья подвернувшемуся под руки дружиннику, громко, сквозь вой ветра, крикнул вознице:

– Куды правишь? Разуй глаза-то, Онисим! Забурился чёрт знает куды и торчишь посередь буерака. Понужай кобылу-то!

– Дык не видно ни зги! Где большак-то? – загораживаясь от порывов ветра, оправдывался Онисим. – Вишь, животина совсем запурхалась! Подмогнуть надоть.

Старшина крикнул товарищей, а сам, помня об обязательстве доставить «груз» в сохранности, с головой укрыл задубевших арестантов таким же задубевшим кожухом. С досадой убедился, что удача – тот ещё оборотень. Вчера, с помощью тумана, сдала преступников прямо в руки дружине. А сегодня обернулась незадачей. Навела порчу на погоду и норовит уже помочь арестантам. То ли ещё будет! Демид выругался и мысленно зарёкся в очередной раз соглашаться на столь хлопотную выборную должность.

– А ну, навались, робяты! – крикнул он подоспевшим всадникам.

Дружинники дружно облепили телегу. Сам схватил лошадь за узду:

– Потянули, мужики! Э-эй, ухнем!

Очумевшая животина напряглась изо всех сил. Упираясь копытами в скользкий откос, просительно ржала, мотала мокрой гривой, била хвостом из стороны в сторону. Но Демид упорно тащил её из оврага наверх. Всем скопом развернули и таки вытянули на тракт телегу с арестантами. Каким-никаким строем неспешно двинулись дальше. Вскоре ветер умчал чёрные тучи, чуть высветлив небеса. И ливень тотчас выдохся, прикинулся безобидным дождиком, который долго и нудно сопровождал измученных путников, пока в сыром воздухе не потянуло теплинкой печного дымка, хлебным духом жилья. Долгожданная Берёзовка! Демид Спиридонов распорядился остановиться в деревне на улице Забегалинке, возле избы, где жил его давнишний знакомец – десятник Иван Лалетин. Тот, заслышав шум во дворе, поспешил выйти на крыльцо.

– Здорово, Макарыч! Примай на постой! – крикнул ему Демид. – Утром ободняется, так спозаранку и двинемся дальше.

Десятник шустро расквартировал дружинников к берёзовским крестьянам. Каторжан определил в свою пристройку, а курагинского старшину пригласил ночевать в собственный дом. Промокшие острожники слезли с телеги, и Ванька сразу громко выругался, нечаянно ступив сафьяновым сапогом в раскисший коровий кизяк. Мирон в ознобе уткнулся в спину Тихона, который сквозь колкую морось сразу приметил тусклый свет окон общественного кабака напротив. Этот свет, как мог, зазывно подмигивал прохожим, обещая печное тепло, веселье от зелья и картёжный кураж. Бекетов, прижав Мирона к себе, просительно просипел Демиду:

– Старшина, своди в забегаловку чайку поуркать. Хоть кипяточком нутро отогреем. А то, того и гляди, свалимся от ознобеня.

Посиневший Ванька, громко чакая зубами, обколачивал о тележное колесо грязь с расквашенных сафьяновых сапог. Карманник заметил, что старшина колеблется, и в поддержку товарища напористо загундосил:

– Хуть на полчасика в рыгаловку отогреться, а то задубели до смерти. К тому ж кишку набить охота. С утра не жрамши. Околеем раньше суда, твоя провинка будет. По головке, поди-ка, начальство не погладит.

И наглядно постучал по колесу ещё раз. Демид в глубине души согласился с ними, махнул рукой на своё жгучее нетерпение скорее оказаться в тепле лалетинского дома, за дружеским столом, и повёл арестантов в питейное заведение. Когда прошли общие сени, предусмотрительный старшина закрыл за ними двери на толстый навесной крюк. Втолкнул вовнутрь и остановился на пороге, выбирая глазами место, где можно было бы пристроить колодников. И тут же прикрыл лицо ладонью. Застоявшаяся вонь блевотного перегара и жёлтого махорочного дыма резко шибанула в нос. У Мирона и Тихона от такого смрада даже глаза защипало, а Ванька одобрительно крякнул:

– Крепкий рассольчик…

Каторжане пошарились в карманах, наскребли только три копейки. Ванька развязной походкой уверенно направился к стойке, небрежно швырнул казённому сидельцу медяки:

– Пару чая.

Тот пренебрежительно скривил постную физиономию, вытер пальцы о засаленный фартук и неохотно налил кипятка из пузатого самовара в небольшой медный чайник. В другом запарил полевой чай. Курагинский старшина, не колеблясь, кинул кабатчику ещё два пятака и придвинул к каторжанам миски с едой:

– Снедайте, мужики.

Арестанты оживились, уселись в конец общего стола и жадно накинулись на еду. Обжигая губы, с наслаждением, медленно жвыргали кипяток и долго грели руки о глянцевые бока глиняных кружек. Только потом расслабились и осмотрелись. Посетителей дождина загнала в кабак немного. Это были в основном несемейные, не замороченные хозяйством мужики, привыкшие к общению под звон кружек и карты веером. Заходили проезжие путники и возницы, случайные прохожие, оголодавшие в дороге. Были и горькие пьяницы, конченые забулдыги, прибившиеся к порогу питейного дома, потому что своего никогда не имелось. Словом, разносортная публика, привычная для придорожного кабака.

Возбуждённый знакомой атмосферой, Ванька Сиверцев забрасывал в рот еду, не ощущая вкуса. Зато глаза «ели» с удовольствием каждый уголок, каждое лицо и, разумеется, по привычке – каждый оттопыренный карман. Задержался взглядом на другом краю длинного, грубо сколоченного стола, где азартно рубились в карты кабацкие завсегдатаи, окружённые шумными зрителями, весьма разгорячёнными винным зельем.

Вот их громкие крики и взрывной смех возвестили об очередном выигрыше. Другие посетители с любопытством уставились на картёжников, ожидая, видимо, какого-то знакомого действа. Игрок-везунчик, потрёпанный мужичок лет сорока, гордо поднялся, прижав к груди ассигнации и гроши. Чуть покачиваясь, пошёл к стойке кабатчика, уставленной полуштофами с мутным самогоном, хлебным вином и зелёными настойками. Небрежно швырнул на полку весь выигрыш. По всей видимости, первый. Одноглазый, стриженный «под горшок» кабатчик Лазарь Андреев, льстиво поздравил игрока, суетливо отвернул железный краник на деревянном бочонке и набулькал водки в победный гранёный лафитник. Счастливчик манерно оттопырил мизинец, а затем двумя другими пальцами чопорно поднял рюмку. Тотчас новый взрыв смеха, громкие подначки зрителей полетели к стойке, как к балаганной сцене. Каторжане от любопытства прервали трапезу и были не прочь развлечься бесплатным представлением.

Подмигнув проигравшим, везунчик лихо, под дробь на столе, опрокинул в глотку победное зелье. Кабатчик уважительно придвинул выпивохе большую чашку с дармовой закуской. Но тот вызывающе занюхал выпитое затёртым рукавом рубахи, затем покопался грязными пальцами в кислой капусте, в осклизлых солёных огурцах. Выловив ломтик чёрной редьки, зачем-то круто посолил и смачно заглотнул. И только потом отщипнул от хлебной ковриги кусок мякиша и закусил. Сивушно рыгнув, сунул ковригу под мышку, другой рукой обнял полуштоф с водкой и закачался обратно – обмывать выигрыш. А как иначе? Что карточный долг – святое, что первый выигрыш – невозможное дело без обмыва. Иначе везенья не будет.

Игроки и арестанты встречали его дружным смехом. Очумевший от фарта мужик вдруг по ходу выкинул коленце и лихо гаркнул:

– Вот он ты!

А вот он я!

А вот и выходка моя!

Крутанулся на полусогнутых, да неудачно. Споткнулся и задел ненароком спящего на лавке у стены кабацкого забулдыгу, уронив полуштоф прямо ему на грудь. Тот приподнял голову в одноухой, облысевшей шапке, обвёл всех мутным взглядом. Удивился бутылке, обнял её, съёжился, повернулся к стене и снова заливисто захрапел. Под гиканье и улюлюканье недовольной публики полуштоф вернулся на стол. Неуёмные картёжники продолжили веселье, а каторжане снова застучали ложками.

Демид Спиридонов, сидевший доселе на табурете у выхода, томился ожиданием, предвкушая обильное застолье у кума. Вспоминал, как по весне кум заводил голубичную настойку на забродившем берёзовом соку, – домашнее вино особой приятности, после которого никогда не трещала башка. С приятностью вспомнил и супругу Ивана, дородную да румяную Акулину, – ту ещё мастерицу засаливать колбу[299], грузди и рыжики. Но особенно удавалось ей печево. Представив пышные брусничные шаньги, ароматные пироги с рыбой, старшина заёрзал на табурете и сглотнул обильную слюну. Терпение кончалось. Убедившись, что арестанты ведут себя смирно, не удержался, незаметно вышел из кабака, перебежал дорогу и нетерпеливо стукнул в ставень избы десятника. Заждавшийся знакомца Лалетин всё понял и живо пробежался по дворам, сменил умаявшегося старшину караулом из шести приписных крестьян, сурово приказав недовольным мужикам:

– Как арестанты отвечеряют, отведёте их в мою городушку[300]. Там заприте надёжно на наружный засов. Да бдите всенощно и неусыпно – одни снутри, другие снаружи.

И погрозил уже для острастки:

– Не дай бог, упустите, волостной голова всем вам бошки поотрывает. А то ещё хужей, сами за умышленное попустительство на каторгу загремите. Смотрите во всеглазье!

И выборные лица, с чистой совестью и спокойной душой, пошли отмечать нежданную дружескую встречу.

Насытившись первым, Ванька Сиверцев зашарил глазами в полусумраке кабака, по-чёрному завидуя хмельным картёжникам. Руки бывшего шулера чесались от жгучего желания красиво надуть кого-нибудь и разжиться дармовщинкой. Он осторожно покосился на дверь и к своему удовольствию заметил пустой табурет. Демид Спиридонов отсутствовал, а значит, хоть на время, но они были предоставлены сами себе. Ванька повеселел и продолжил рассматривать кабацкое «общество». Вдруг его алчущий взгляд уткнулся в полутёмный угол, где две фигуры заговорщицки склонились над скобленым столом. Сиверцев расплылся в глумливой ухмылке:

– Ба! Какой шанец! – Он толкнул в бок Тихона Бекетова. – Глянь-ка, Жибинин опять какого-то Лёху[301] облапошивает.

Бекетов медленно оторвал взгляд от миски, а Мирон от удивления закашлялся:

– И впрямь, чёрт верёвочный! Как он здесь вперёд нас-то оказался?

– Поглянь, поглянь-ка! – ёрзал на месте Ванька Сиверцев. – Наш рыжий вшиварь деревенскому лопуху свой гадский дурман подливает.

Рассолодевший мужик, сидевший супротив Пашки, что-то пьяно бормотал, бессмысленно водил мутными глазами и согласно кивал лысой башкой. Теперь и Тихон увидел, как мошенник Жибинин быстро подсунул бумагу, поймал блуждающий большой палец крестьянина и оттиснул отпечаток на шершавом листе. Затем помахал документом в воздухе, давая просохнуть чернилам. Одобрительно похлопал сивобородого по плечу и снова придвинул к нему отравленную сивуху. Мужик отхлебнул, громко икнул и рухнул вниз лицом на замызганную столешницу. Вербовщик довольно ухмыльнулся, пренебрежительно цвыркнул слюной на пол, бережно свернул документ и засунул за пазуху.

Мирон Петров охнул, схватился сухонькой ладонью за грудину, горько покачал седой головой и просипел посиневшими губами:

– Неуж дадим обманщику охомутать бедолагу так же, как Якова Шилова? Проспится мужик, хватится, ан поздно. Семья уже обездолена.

– Да уж, дела идут, контора пишет. Рупь дадут, а два запишут, – загримасничал Ванька Сиверцев. Тихон помрачнел и начал тяжело подниматься с лавки. Но Ванька остановил его порыв:

– Ша, робя! Щас будет развлекуха! И рога нечистику обломаем и гульнём задарма.

Он дурашливо распростёр широкие объятья и враскачку, бряцая цепями, двинулся к угловому столу:

– Ба! Знакомая мордень! Ну, со встречиной, Пашенька!

Жибинин оглянулся и посерел. Вся уверенная фигура его вмиг полиняла и осела. Зато лицо карманника озарилось нарочито ласковой улыбкой:

– Ну, чё лупётки-то вылупил? Али не признаёшь старых знакомцев?

Вербовщик дёрнулся, но подоспевший Бекетов припечатал его к скамье рукой с гремучими, тяжёлыми кандалами. Процедил сквозь зубы:

– Не спеши, дерьмо плавучее. А по… душам потолковать?

Прихромавший Мирон бережно отодвинул лысую башку мертвецки пьяного мужика, присел рядом, намеренно громко подтянув и разложив на столе свои «браслеты». Его чистый, честный взгляд прожёг мошенника до самого нутра. А свежий шрам на щеке грозно побагровел.

– Вправду бают: назьмо не тонет, – брезгливо сморщил нос Ванька, – надоть разрыть помойку[302]. – И резко наклонился через стол: – Дык, кто нас конторе сдал? А? Паша, радость наша? Сдаётся мне, что этот доноситель ты и есть. Сидишь тут, голубь козырный, водку пьёшь, барышничаешь, а нас теперь по твоей милости в торбу?[303] Баланду хлебать?

Выбросив вперёд грязный кукиш, убедительно покрутил кулаком перед носом вербовщика:

– Ну! Бум решать запару? Или я тебе сразу зубешник пересчитаю? А может, сажалом[304] под рёбрами пощекотать?

– Кривое дерево только пила исправит, – вставил своё мудрое слово Мирон. А Жибинин жалко залепетал:

– Не держите на меня сердце, братцы. Истинный Бог, бес попутал, – мелко перекрестился, опустив голову. – Виноват. Каюсь. Искуплю.

– Неча на беса пенять, коли сам чёрт, – проворчал Ванька, бросив осторожный взгляд в сторону товарищей, и поспешно выпалил: – И какие мы тебе братцы? А-а-а… Закадычиться с нами хошь? Лады. Но мы – робяты неразменные. С кем попало дружбу не водим. И ваще, даром и чирей на заду не вскочит. Забутыль нам поначалу, а там посмотрим.

Жибинин воспрял духом. Чтобы потрафить кандальникам, заорал через весь зал заскучавшему сидельцу:

– Эх, гулять, так на весь рупь! Чело-ве-ек-с! Хлебного вина-с.

– Да не скверного брандахлыста[305], а чистого пенничка![306] – куражливо, в тон ему, кинул свою реплику в махорочный туман повеселевший Ванька и потёр ладошками: – Козырный прикуп, робя!

Угодливый Лазарь тут же подскочил к ним с плоской бутылкой из зелёного стекла. Жибинин сам начал разливать дорогую казёнку[307] – медленно и весьма экономно. Но Ванька был начеку. Аккуратно прижал пальцем горлышко бутылки к краю посудины. Настойчиво протянул:

– Налива-а-й. Не жмоться. Краёв не видишь, чё ли? Не перебачишь[308].

Выпили по одной. Неловко помолчали. Бекетов досадливо крякнул, грозно сдвинул широкие брови к переносью, тряхнул спутанными вихрами:

– Ну, и пошто никак не уймёшься? Пошто опять кабалишь честной люд?

Вербовщик заюлил, пряча лисьи глазёнки от прямого тяжёлого взгляда.

– Не извольте беспокоиться… Эт мой знакомец… Баба у него рассыпалась дитёнком, вот и празднуем.

– А вот мы сейчас нальём тебе, как богатому, до полнова удовольствия[309], правда сама и выскочит. – Ванька лукаво подморгнул товарищам, по-хозяйски щедро разлил водку по кружкам. – А ну, робя, обласкаем доносителя по-нашенски?

Он залпом выпил, громко выдохнул, ринулся к Пашке и схватил его за грудки. Сцепившись, как драчливые петухи, они упали и покатились по заплёванному полу под бряканье кандальных цепей. Наконец, Сиверцев оседлал противника и начал волтузить его кулаками.

– На те, падла, на! Будешь знать, как обманством заниматься, – цедил сквозь зубы разбушевавшийся карманник.

Кабатчик у стойки предусмотрительно прятал бутылки под прилавок. Ему ли не знать, что пьяные драки для казённого питейного заведения – дело привычное, но шибко затратное. Хмельные картёжники бросили игру, развернулись в сторону кандальников и увлечённо наблюдали за побоищем, подначивая и делая ставки на победителя. Одобрительно хмыкали, вскрикивали, возбуждённо подталкивая друг друга локтями:

– Эк, как пичужат каторжане заводского нанимателя.

– И поделом ему! Есть Господь на небеси.

– Отлились волку овечьи слёзы.

Тихон Бекетов понял, что надо срочно прекращать всё это, нагнулся, поднял за шкирку избитого вербовщика, засунул руку ему за пазуху, вытащил кабальный договор найма. Не давая тому встать, с завидным спокойствием порвал документ на мелкие клочки.

Мирон кивком одобрил сие, но, тщательно собрав оборвыши, засеменил обратно к столу. За ухо приподнял над столешницей лысую башку безмятежно дрыхнувшего сермяжника и подсунул бумажные обрывки под мятую, слюнявую щёку. А соседям строго наказал:

– Очухается, дурмень, покажьте сию гумагу и скажите, что Мирон Петров шибко не советовал ему боле с Павлом Жибининым дела иметь. Пущай послухает старика, коли не хочет по миру с протянутой рукой пойти. Не велел мол, вот и всё…

Он раздумчиво пожевал лиловыми губами и горделиво добавил:

– И пущай Бога молит, что мы ему вовремя подвернулись, а не то б…

Прослезившись, он безнадёжно махнул кандалами. А в это время голос Бекетова продолжал раскатисто греметь над огненными патлами Жибинина:

– Признавайся, вонь толчёна, где твоё поганое зелье?

– В нутряках пошуруди, – подсказывал запыхавшийся Ванька. – Я видел, как он мешочек с порошком во вторяк[310] запрятал.

Вывернули карманы овчинного ергака, нашли отраву в бутылочке.

– Ну, я вижу, сквернавец, наш урок те впрок не пошёл. Здря рудари тя пожалели. – Бекетов схватил его за грудки, замахнулся клешнёй и дохнул прямо в лицо потаённо больным вопросом: – Сказывай, вражина, что с Аграфёной?

– Откель мне знать! – отчаянно взвизгнул Жибинин. – Отказался я от неё. Мобуть, контора на плотину отправила робить.

– Ну, гнида, прибью! – Бекетов не успел опустить кулак на вербовщика, как рядом вырос перепуганный кабатчик.

– На улицу, мил-сударики! На улицу! Не иззоряйте, Христа ради! Не своим торгую, казённым.

– Помогитя! Спаситя, люди добрые! – завопил вербовщик, когда Тихон и Ванька подняли его под мышки и потащили к двери.

– Харэ разводить бодягу! – зло подтолкнул визгуна в спину Мирон, развернулся к публике и почти ласково объяснил: – Барину душно. Барин хочет прохладиться.

И вытолкали обманщика в сумрачные, холодные сени. Тихон здесь приметил висевший на стене пастуший кнут, а Ванька разглядел стоявшие в углу, в небольшом бочонке, высокие, свежие прутья – заготовку для плетения корзин. Тихо возликовал и, выбирая прутья потолще да покрепче, подхватил издёвку Мирона:

– Прости великодушно, барин, что обедню те спортили. Ну, так мы не звери какие, накормим. Угостим от души «берёзовой кашей»…[311]

И хрипло пообещал Жибинину на ухо:

– Ох, и попляшешь щас, чёртово отродье!

Ванька не удержался, сдёрнул с Пашки овчинную шубейку:

– Распрягай-ка ергак.

Двое силком завалили мошенника на скамью, а Мирону велели для верности прижать Пашкину голову. Задрали суконную поддёвку, цветную рубаху, оголили покрывшуюся зябкими пупырышками спину. Рассекая стылый воздух, свистнуло сыромятное плетево и оставило на бледной коже первый алый след. Вербовщик дёрнулся и заорал от боли. Ванька тут же добавил, прошёлся по спине прутом – один раз, второй, третий… Замахнулся сызнова плетью Тихон. Но душераздирающий крик остановил его:

– Не буцкайтя! Не буцкайтя! Я по секрету что-то скажу.

Бекетов вхолостую хлестанул по дереву скамьи. Переглянулся с Мироном. Ванька в досаде удержал свой замах в воздухе:

– Кому веритя? Брешет, гад ползучий!

Пашка ещё пронзительней заверещал:

– Вот вам крест во всё пузо! Не вру!

Тихон задержал руку Сиверцева:

– Погодь, Ваньша. Давай послухаем. Можа, и впрямь чо дельное скажет? Ежели нет, продолжим выволочку.

Пашка мгновенно подскочил на скамье. Всхлипывая, блудливо зыркал с одного на другого, вкрадчиво обольщая словом-заманкой:

– У меня тутока лошадь с дрожками стоит. Кобыла молодая, выносливая. Ну да вы же знаете. А дрожки выездные, беговые, лёгонькие. Вжи-и-ик! Тока вас и видели! Вахлакам мужицким на ломовых конягах нипочём не догнать.

– А далече ли привязь? – поинтересовался Мирон.

– Да туточки совсем рядом. В кабацком сарае. Я как примчался, так и не распрягал ещё. Хотел сёдня же домой возвернуться. Ну чё? Лады? Я вам лошадушку задарма, а вы мою грешную душеньку на покаянье – без поруганья и дранья отпустите. А?

И, глядя в рот почему-то Бекетову, застыл в ожидании ответа. Арестанты недоверчиво переглянулись. Все понимали, что в любой момент могут вернуться курагинский старшина и караульщики. «Правда, оне – пешие. Пока то да сё… А мы-то ужо…» – подумал Тихон и представил, как они на дрожках, да по прямой дорожке, да с попутным ветерком, да с весёлым матерком… И надежда обрести желанную свободу вновь замаячила перед глазами. Тихон решительно рубанул рукой:

– Эх, была, не была! Попытка – не пытка. Веди, показывай той сарай.

Жибинин, забыв о боли, первым ломанулся к выходу. В лицо ударил порыв колкого ветра, и он чуть не кубарем скатился с крыльца. Арестанты подняли его, отряхнули и, оглядевшись по сторонам, двинулись к указанному им невдалеке высокому дощатому сараю – с привязью для лошадей, с широкими закрытыми воротами. Не доверяя до конца отпетому мошеннику, держали Пашку крепко под локотки, чтобы не дал дёру. Но тут, как нарочно, из-за угла вывернулись курящие мужики-караульщики. Ветер трепал длинные полы шабуров, сыпал искры от табачных самокруток на красные лица и растрёпанные бороды. Ворчливые голоса громко выкрикивали недовольство непогодой, караульной нагрузкой и тяжёлой житухой. Увидев связанного поселенца, берёзовцы побросали самокрутки и остановились. Самый рослый из них, Николай Киряков, властно вопросил:

– Кудыт твою мать? Велено вас к десятнику отвесть.

Пашка Жибинин, сообразив, что это его шанс, истошно завопил:

– Братцы, родименькие, не дайте в обиду! Варнаки разнагишали и теперь силком лошадку мою отымают!

– Пасть захлопни! Вопкий какой! – сердито прошипел Сиверцев, кляня себя за глупую доверчивость. Но вербовщик отчаянно рванулся вперёд.

– Ах ты, гужеед[312] склизский! Вымызнул-таки, – озлился прямодушный Тихон и с досадой, наотмашь, хлестанул плетью по мелькнувшей спине.

– Братцы, братцы, не попустите! – ещё истошней заверещал вербовщик и юркнул за спины берёзовцев. – Ловите! Кандальники дёру дать хочут!

Караульные переглянулись, скинули с плеч ружья и локоть к локтю пошли на смутьянов. Бекетов устрашающе закрутил в воздухе кнутом:

– Поберегись! Покалечу-у-у!

Прикрывая собой товарищей, он медленно пятился к дверям сарая. Один из берёзовских крестьян в панике побежал к дому десятника, заколотил кулаком в ставень:

– Помогитя! Иван Макарыч, варначьё задиковало!

Из избы тотчас выскочили подвыпившие выборные. Шквальный порыв ветра донёс предупреждающий на бегу голос Демида Спиридонова:

– Эй, каторжня! Будя озорничать! Всё одно отсюда не выпустим.

– Своей волей не сдадимся! – с мрачной решимостью отвечал за всех Бекетов, не теряя надежды на возможный побег. И кнут острожника вновь яростно разрезал воздух, но неудачно зацепился ременным плетевом за качающуюся толстую ветвь раскоряченного у сарая старого дерева. Подоспевшие Демид и Иван Лалетин тотчас же ухватились за конец кнута и потянули на себя. Так бы и крутились, месили грязь сапогами, упорно тянули бы плеть каждый в свою сторону, пока курагинский старшина не рявкнул оробевшим крестьянам:

– Не боись, робя! Наступай! Отымай бич! Бери живьём!

Бекетов понял, что теперь или ветка треснет, или сам не сдюжит. Он судорожно пошарил вокруг воспалённым взглядом и заметил у забора-тычника[313] воткнутую в землю сломанную слегу. Мгновенно отбросил в сторону кнутовище и вырвал из грязи обломыш жерди:

– Зашибу! Не рыпайтесь, мужики! Нам, окромя неволи, терять неча!

Враз отрезвевший Демид Спиридонов обернулся к десятнику:

– Дуй, Макарыч, к сборне, брякни в било. Пущай ваши и наши мужики сюда сбегаются. Да упреди, чтоб обвооружились. Скажи, каторжня забасурманила.

Лалетин мигом скрылся в наступающих сумерках. И пока над деревней плыл тревожный звук общего сбора, пока два десятка берёзовских крестьян и курагинских дружинников с топорами, вилами и ружьями спешили на подмогу старшине, Бекетов с боем продвигался к двери сарая. Оставалось каких-то два десятка шагов. Но, услышав крики и улюлюканье подмоги, понял, что теперь уж точно один эту силу не одолеет. Он застонал и решительно обернулся к своим:

– Хватай, робя, жердьё! Побьёмся за волюшку до последнего!

Ванька кинулся к тычнику, выдрал две жердины, одну из них кинул Мирону. Ватажники повернулись друг к другу спинами и в едином порыве ощетинились на окружение.

– Вот это веселуха! – восхищённо скалился Сиверцев, азартно и бесшабашно размахивая жердью перед робеющими мужиками: – Алярм-с, тралям-с! Спужались, сиволапые! Не суйся, свора вислоухая!

Скосил ненароком взгляд на старика и увидел, как тот неловко, но всё-таки отбил удар острых вил. Ободряюще крикнул Мирону:

– Ай да смиренец! Шваркнул в самый раз! Знай наших!

Демид Спиридонов оглушительно гаркнул осторожной дружине:

– Робя, навались единодушно. С меня ведро водки!

Воспряв боевым духом, поселяне плотнее сдвинули ряды. Пашка Жибинин в драку не лез. Хоть руки ему сразу освободили, он трусливо прижался к забору, посматривал и повизгивал со стороны. Но и убегать не собирался. Шибко зудело убедиться, что лошадушку не тронут. Жаждал увидеть своими глазами, как заарестуют клятых разбойников. В голове завистливо мелькнуло: «Ить надо жа, три вшивых варнака заварили теперь «берёзовскую кашу». Считай, половина Берёзовки одолеть убогих не могёт. Дал же Бог силушку!»

– А-а-а! – словно в подтверждение мыслей Жибинина, вскричал вдруг над общим гвалтом Мирон Петров. Очертя голову, с палкой наперевес, он кинулся на толпу, вооружённую вилами, топорами и литовками. Мужики опешили. Никто не ожидал от хилого старикашки такой прыти. А тот суматошно размахивал слегой, как мог, пробивая дорогу к спасительным воротам.

– Удерёт, старый мерин! – уже не в шутку всполошился курагинский старшина и крикнул берёзовскому десятнику: – Макарыч, отрезайте утеклецу путя к сараю!

Но Мирон уже распахивал щелястые двери, чтобы убедиться, не сбрехал ли хитрый вербовщик. В полусумраке ярилась и била копытом привязанная поводьями к перекладине кормушки молодая кобыла. Та самая! Огонь! Под горячей атласной шкурой бугрились тугие узлы мускулов. По упругой холке бежала дрожь нетерпения. Застоявшаяся кобылица возбуждённо скосила на чужака антрацитовый глаз, вздёрнула сухую горбоносую морду и звонко, призывно заржала, качнув лёгонькие выездные дрожки с узким, но удобным облучком. У Мирона от восторга дыхание спёрло. Он обернулся на товарищей, безумно выкатил на них слезящиеся глаза. Дико и страшно прохрипел:

– Тихон, Ваньша, чего мешкаете? Живо сюды! Я их застопорю, а вы скачите отсюдова абы-куда!

Курагинцы опомнились и пошли на старика. Но тот настырно продолжал размахивать слегой, пока она звонко не хрустнула, задев за угол. Мирон с горечью взглянул на обломки и отшвырнул их в сторону.

– Вкругомя, в одночасье обходите его! – обрадовался случаю и тут же скомандовал Демид Спиридонов. Но старик не шибко-то и растерялся. Отвлекая на себя основные силы караульщиков, бросился к деревянной лестнице, прислонённой к тесовой стене строения. Морщась от боли в коленях, сноровисто полез вверх, на крышу сарая, где под навесом было устроено сушило[314]. Вот тут уже Пашка Жибинин не выдержал. Подскочил к лестнице, вцепился в дряблую ногу беглеца, потянул вниз. Великоватый сапожок соскользнул с ноги вместе с кандалами. Мирон изо всех силёнок лягнул пяткой в конопатую физиономию, шаркнув свободной железной цепью, и ещё быстрей полез наверх. На крыше шустренько стащил второй сапог, откинул кандалы и счастливо выдохнул. Победно глянул вниз и показал скрученную дулю.

– Что? Взял, сучий потрох? Понюхай, чем пахнет?

Жибинин аж взвизгнул от злости и полез дальше. А Мирон, увидев под навесом две небольшие копёшки сена, смекнул что-то, живо обежал их и вышел уже с вилами в руках. Когда Жибинин, одолев половину лестницы, поднял голову, его уже поджидало настороженное остриё. Поселенец трусливо попятился назад. А Мирон, собрав последние силёнки, отпихнул лестницу от крыши. Смотреть вниз не решился, подождал. Когда истошный крик оборвался, перекрестился в вышину:

– Прими, Господи, заблудшую душу грешника Павла. Прости ему злобство и прочая грехи. Аминь.

И невольно задержал усталый взгляд на сумрачно угасающем небе. Зрелище завораживало. Ветер стих, и кровавый сгусток солнца медленно сползал к бревенчатому заплоту крайней избы. Слоистые волглые облака озарялись длинными всполохами и багровели, будто кровоточили последними струями дождя. Глубокие, тревожно фиолетовые тени от чёрных труб на крышах вытянулись на мертвенно синюшной земле. «Однако какая страшенная темнозорь нынче, – подумал Мирон, и сердце его заломило от недоброго предчувствия. – Только смогли бы робятушки пробиться к сараю. А там уж…»

Задумался Мирон и не услышал, как курагинский старшина внизу возмущённо шипел десятнику:

– Долго мы ещё канителиться будем с каторжнёй? Макарыч, держи со своими на вострие тех двоих, а мы шуганём дерунца[315] с сенника.

Демид незаметно отвёл своих дружинников за сарай. Курагинцы подставили охотчим мужикам спины, и те быстро вскарабкались по задней стене на плоскую крышу сарая. Не сразу услышал Мирон и сторожкий шаг осады, и скрип досок за спиной. А когда оглянулся, было уже поздно. Дружинники стояли на крыше и медленно шли на старика. Мирон схватил вилы, на что Демид Спиридонов, ступивший на крышу явным победителем, раздражённо поморщился и покачал головой:

– Э-э-эх! Тебе ли, кандыбе, артачиться? Еле-еле душа в теле, а туды же, кукарекалой по крышам сигаешь. Батя, не доводи до греха. Не то, видит бог, щуплые ходульки из зада-то повыдёргиваю.

Но старик всё пятился без оглядки и допятился до самого края крыши. Вдруг из-под локтя старшины, как чёрт из табакерки, выскочил живой и невредимый Пашка Жибинин. Злорадно ощерился и просто выбил пинком вилы из рук онемевшего старика. Покачнувшись, тот поскользнулся на мокром пласту сена, выронил вилы и, потеряв равновесие, полетел вниз с трёхаршинной высоты дощатого сарая. Шапка-долгушка по ходу слетела с головы, и он крепко приложился седым затылком о твёрдую землю. Старик обморочно закатил помутневшие глаза. Болезненно простонал:

– От ведь как оно. Опеть удача-оборотень не в нашу сторону… За что, Господи?

– Ставьте лестницу! – в сердцах крикнул Спиридонов с крыши. И пока спускался, материл Жибинина по первое число: – У-у, паскуда рыжая! Просили тебя лезть с подсобой? Взяли бы кандальника без изъяну. Всё одно ему деваться некуда. А теперя что? Огребём от волостного головы за то, что в цельности арестанта не доставили.

Отряхнул ладони, пригрозил кулаком вверх боязливо спускающейся заднице Жибинина и сердито скомандовал дружинникам:

– Вяжи бегунца, покуда не одыбался.

Крестьяне опутали Мирона грубой пеньковой верёвкой и сели рядом перекурить. А сам старшина, собрав в кучу дружинников, поспешил на помощь берёзовцам, взявшим других беглецов в плотное кольцо. Окружить-то окружили, а сбить с ног да скрутить никак не решались. Отчего превратили захват мятежников в настоящую потеху, похожую на ту, как на ярмарке любопытные зрители дразнят медведя. И Демид строго сдвинул брови, увидев, как крестьяне задорили мордатого Кирякова, исподтишка подталкивая одного бугаину к другому:

– Не посрами Берёзовки, земеля.

– Колян, держи оберучье топор. Жахни-ка обухом в лобешник варначине.

– Дай! Дай ему уём!

– А чё? Я ничё… Щас залобаню! – храбрился запыхавшийся Николай Киряков. Широкий, как кухонный блюдник, грузный, как тюфяк, набитый опилками, деревенский увалень вяло переминался с ноги на ногу перед мускулистым, поджарым Тихоном. Он кривил в ленивой ухмылке плоское, как печная заслонка, лицо и тупо, с каким-то полусонным любопытством, мерил взглядом солдата-дезертира: «Экий дрынина…»

«Экий неповоротень…» – в свою очередь оценивал противника собравшийся с новыми силами Бекетов.

Но случиться поединку не удалось. Как раз в это время крестьяне мимо, волоком, тащили ко двору Лалетина беспамятного Мирона. За ним на жухлой, мокрой траве тянулся слабый кровавый след. Ванька Сиверцев, державший тыл Тихону, увидев это, замер. Он бессильно опустил руки, ткнув нечаянно в бок товарища. Бекетов оглянулся и тоже ослаб, но жердь не выпустил. Поднял вверх и со всей досады хрястнул о собственное колено. Не мог, снова не мог он бросить в беде доходягу-старика.

Тут-то Демид и смекнул, что пора, и сам шагнул вперёд:

– Отбегались, разбойники! Отвольничали. Робя, хватай! Вяжи крепче, чтоб даже не дёрнулись!

Мужики всем скопом навалились на каторжан и облепили их так же плотно, как домовые муравьи посахаренную корочку хлеба. Арестанты опомниться не успели, как их потащили в ту же пристройку. И уже вся поселенческая братия провожала их злобными тычками в спины, словно вымещая на пленниках зло скопленных обид, – на обременительное тягло заводской повинности, на разбои бегучего лихого каторжанского люда, на… Да на всё, что мешало жить и спокойно крестьянствовать даже в этой глуши.

И наступило затишье. Багровый сгусток солнца сорвался с вечернего небосклона и плюхнулся за кромку леса. Над взбудораженной Берёзовкой, словно над встревоженным ульем, неодолимым покоем разлилась чёрная, непроглядная ночь…

Хозяин дома, десятник Иван Лалетин, осторожно переступил порог сумрачной пристройки. Нащупал на приоконье жирушку. Кресалом разжёг самодельный фитилёк. Слабый свет неохотно выхватил из темноты двоих, жмущихся друг к другу арестантов, и третьего, пластом лежащего на холодном полу. Десятник тяжко вздохнул, сорвал с длинного гвоздя грубую козью шкуру, швырнул на пол и распорядился караульщикам:

– Развяжите старика да положите на еманину[316]. А эти, – он кивнул в сторону Тихона и Ваньки, – пущай на полу связанными до утра сидят.

Демид Спиридонов, вошедший следом, одобрительно кивнул и внимательно осмотрел помещение. Дверь прочная, из толстых тесовых плах. Маленькое оконце не обтянуто бычьим пузырём, а заколочено смолистыми досками. На всякий случай проверил, нельзя ли их отодрать и, довольный, заключил: «Заколочены накрепко. Без струмента не справишься».

Демид взглянул на неподвижного старика, похожего на вылущенный, усохший гороховый стручок, случайно оброненный на пол. «Совсем плох. Довезём ли?» – снова забеспокоился старшина. И в этот момент Мирон очнулся, точно подслушал его мысли. Приоткрыл тёмные веки, поблуждал вокруг затуманенным взором и зацепился блёклыми глазами за Бекетова. Судорожно заелозил тощими ногами, зацарапал жёлтыми ногтями. Натужно прохрипел:

– Чижало. Пи-и-ить… Дых спёрло.

Старшина кивнул Ивану Лалетину:

– Вели жёнке воды принесть.

Через минуту пришла дородная Акулина. Увидела больного, ахнула, наклонилась, заботливо приподняла пухлой ладошкой седую головёнку, поднесла к запёкшимся губам кувшинчик:

– Пей, бессчастненький. Это живительная вода, на золотом корне[317] настояна.

Старик жадно глотнул горьковатый травяной взвар и поперхнулся, обливаясь напитком. Хозяйка терпеливо отёрла белой рукой слюну, промокнула краем цветастого фартука жиденькую мочалину бороды. Попробовала напоить ещё раз. И сама от жалости захлюпала носом. Встала в сторонке, вытащила из кармашка тряпицу, громко высморкалась, тоненько затянула:

– Ухайда-а-кали ареста-а-нтика. И без того квё-ё-ленький был, страдалец.

– Цыц, тетёха! Чего буровишь сдуру, глазопялка длинноносая? – одёрнул жену берёзовский десятник и виновато оглянулся на курагинского старшину.

– Ничаво я не буровлю, недоумок ты королобый! – огрызнулась бойкая бабёнка. – Не вишь, чё ль? У болезного голова разбита и шея свёрнута.

Лалетин помрачнел и притопнул на говорливую жену:

– Не бабьева ума это дело, а государево! Уметайся в избу. Да язык болтливый покрепче держи за зубами. Не то обвожжаю.

– Обиход, заботность ему нужны. Авось и обыгается старичок, – не унималась ершистая супружница. Бедово вильнула подолом и, уходя, вызывающе хлопнула дверью.

– Эй, вы! Лепилу сюды тащите! Пущай нашего бабая выправляет, – тут же подал голос скорчившийся в углу Ванька Сиверцев.

– Где я вам лекаря тута возьму? – сдвинул брови Демид Спиридонов и задумался. – Терпитя до Минусинска. Там есть подлекарь Терентий Михалёв.

И сокрушённо махнул рукой:

– А-а, чёрт с вами! Развязывайте арестантов.

Взглянул на изумлённого такой опрометчивостью берёзовского десятника и пояснил:

– Надо ж кому-то с болящим вошкаться, обихаживать? Никуда не денутся. Дверь снаружи на закладину запрём и крепкий караул поставим.

Да я и сам обессонюсь, собственнолично буду дозорных проверять, чтоб мух не ловили. И мысленно добавил: «Бог даст, и обойдётся. Повременит гнильё варначье, дотянет до Курагинского. А там… уже спрос будет не с меня».

Бекетова и Сиверцева развязали. Выборные, прихватив с собой жировку, подались в избу, оставив двоих человек на карауле у запертых дверей. Наконец, все угомонились. Слабый лунный свет начал пробиваться меж досок заколоченных окон. Тихон с Ванькой сидели по обе стороны от неподвижного Мирона, прислушиваясь к его сиплому дыханию. Старик приоткрыл мутные глаза, нашёл в себе силы слабо улыбнуться:

– В живности я ещё.

– Слава богу, очухался, – подпрыгнул Ванька. – Как же ты, батя, а?

– Да вот дал оплошку. Обсклизнулся и жахнулся, аж метляки из глаз полетели. Голова болит, аж невмочь, – простонал старик и зашарил сухонькой рукой по груди. – Распахните рубаху-то. Под сердце подкатило. Давит, печёт, спасу нет.

Тихон, не заморачиваясь на пуговицах, рванул косоворотку, освободив впалую, с седым пушком, грудь. Мирон задышал ровнее. Ванька смочил сухие губы водой, с натянутой улыбкой обнадёжил старика:

– Ничо, бабай, одыбаешься. Где наша не пропадала? Алярм-с, тралям-с… – пролепетал свою потешную приговорку уже дрогнувшим голосом и не выдержал, захлюпал носом.

Тихон цыкнул на него и поддал бодрячка:

– Одюжишь ещё, батя. Мы с тобой ещё ого-го как побузим на воле!

– Не визгляйте душой, детушки. Завтрашний день мне уже не встренуть, – еле слышно прошелестел Мирон. – Лучше послухайте старика, покуль во мне жисть ещё теплится.

Он утишил холодной рукой горячую грудь, прищурился и ткнул корявым пальцем в сторону Бекетова:

– Ты, парень, порох. Сдаётся мне, придёт время, быть те заголовщиком у каторжан. И будет то без твово добровольства, потому как никто по своему хотению на крест не всходит и с креста не сходит.

Мирон помолчал, отдышался и погрозил Тихону пальцем:

– А от Ваньши не отказывайся. Он, конечно, ворюга беспутная, а всё ж был тебе товарищем в побегах. Он хуть и с ветринкой в башке, а тя опасливей, сметливей. Заздря не даст на рожон полезть.

У Сиверцева снова затряслись губы. И он опустился на колени, не стыдясь своей слабости, уткнулся в худенькое плечо больного и заплакал навзрыд. Мирон по-отечески погладил его по голове:

– Не плачь, Ваньша. Ты только крепше держись Тихона. Он – твоя надёжа. Бузуй – мужик честный, не даст те повадки на дурное. Будьте друг дружке, как братья.

Мирон прокашлялся от задыха после долгой речи и пуще заволновался:

– Чичас же заклянитесь святым знамением!

Тихон засуетился, начал снимать нательный крест, приговаривая:

– Что было худого промеж нами – забудем. Не было у меня родни, а отныне перед Богом и людьми ты – мой крестный братка.

Он поцеловал крестик и протянул растерянному карманнику.

Умоляющим взглядом Мирон подбодрил бедового парнишку.

Трясущимися руками, путаясь в грязном, засаленном шнурке, Ванька снял с шеи свой дешёвый оловянный крестик, испуганно протянул его Тихону. Обменялись, истово перекрестились.

– Вот и лады, – облегчённо выдохнул Мирон. Разом ослабев, попросил Бекетова: – Позови кого-нибудь из государевых людей. Исповедаться хочу. Смерть без покаянья – собачья смерть.

Мирон закрыл тёмные веки и затих в ожидании. В напряжённой тишине слышался только размеренный скрип шагов караульщика. Тихон требовательно застучал в дверь кулаком.

– Что ломишься, каторжня беспутная? Хошь, шоб те люлей накидали? – подал недовольный голос задремавший сторож.

– А ты спробуй! – вспылил Бекетов и ещё настойчивей затарабанил. – Караульщик! Зови старшину. Дело важное.

– Чего опять бузите? – сунул голову в проём двери полусонный десятник.

– Да мы здря не шумим, – шепнул ему на ухо Ванька. – Вишь, у нашего бабая душа в ниточку.

Он вновь жалобно всхлипнул, растёр кулаком мокрые глаза и, как мог, шёпотом постарался прояснить причину беспокойства:

– По ходу, ему трындец. Поп нужон… Чтоб, значит, дать рясоноше окончательные показания и получить от него адресный билет[318] на вечную фатеру в райском поселении.

Спросонья Лалетин туго соображал, об чём толкует арестант. Но выручил Мирон, который вдруг открыл мутные глаза:

– Не надо мне попа.

Тихон и Ванька молча переглянулись. Отказ набожного острожника от священника поразил их. Но тот собрался с силами и, как мог, пояснил своё отречение от последней требы божьего пастыря:

– Я из-за орясника долгогривого на каторгу загремел. На дух их теперь не выношу. Мил-человек, принеси мне лучше «Пантократора из Синайского монастыря». Святее иконы нету. Не церковному корыстолюбцу мне грехи отпускать. Я буду исповедоваться самому Господу.

Пожав плечами, мол, ничего не попишешь, нельзя отказывать в просьбе уходящему в мир иной, десятник пошёл в избу и вскоре вернулся с иконой. Позади него проявилась фигура старшины Спиридонова со свечой в руках, на лице которого читалось не то сочувствие, не то сожаление: «Эх, не дотянул бедолага!» Бекетов бережно приподнял голову умирающего, и тот благоговейно приложился к изображению Библии в деснице Иисуса. Дал знак, чтобы поставили икону рядом и отошли в сторону. Каторжане уселись на пол около стены. Выборные и караульные встали у двери. Установилась благоговейная тишина. Мирон скользнул умилённым взглядом по правой стороне лика Спасителя, осиянного светом Божественной благодати, и остановился на левой, в тени которой проникновенный глаз Иисуса по-человечески сострадал умирающему каторжанину. Старик заговорил с образом медленно, по-житейски раздумчиво:

– Ну, что рассказать о себе, Господи? Родился, как все, стало быть, во грехе. Детишков тоже плодил во грехе. Тут уж как водится. Ишо весь век трудником был. Хлебушко ростил. Бывало, грешил при недороде. Не без этого. – Он поднял заскорузлую ладонь к лицу, внимательно рассматривая твёрдые кругляши застарелых мозолей, вздохнул: – Труд хлеборобский, сам знаешь, тяжкий. А тут непогодь урожай загубит, вот и согрешишь негожим словом, а то и напьёшься с горя срамно. Всяко было. Но бабу свою не забижал. Нет на мне энтова греха. Тоже ж божья душа! Жалеть надо, им горше на белом свете живётся…

– Что-то не больно усердно дедок в грехах-то кается, – язвительно шепнул старшине Лалетин, но, встретив строгий немой укор, смутился.

– Есть тяжкая вина моя перед тобой, Господи. Ведома она тебе, – продолжил Мирон. – Перед образом твоим я святотатствовал, ложную клятву давал. Да тока сам посуди, не было у меня другова выхода. Ежели б не клятвопреступство моё, так угнал бы помещик на каторгу сына-кормильца, внучат-малолеток осиротил бы. А я что? С меня, чай, не убудет. Хотя душегубом сроду не был. Нет на мне этого греха, – убеждённо заявил старец и вдруг заметался. Пальцы с посиневшими ногтями начали судорожно тискать шубный отворот: – Муторно мне.

Умирающий затих. Бекетов на цыпочках подошёл к старику и склонился, прислушиваясь к слабому дыханию. Но Мирон вновь открыл помутневшие глаза, отстранил острожника рукой и ткнул пальцем в икону. Зло прохрипел:

– Дале, по твоей воле, Господи, ещё пуще с горем обратался. Бесприютно мыкался по белу свету, покуда каторга не приютила.

Острожник уронил руку на худую грудь, слезливо заморгал и как-то по-детски пожаловался:

– Изробился я на каторге. Килу надорвал в горе.

Покаянно вздохнул и перекрестился:

– Прости, Господи, на осудном слове! Уж больно много горюшка довелось рабу твоему хлебнуть.

Виновато потупился и признался:

– И ещё грех со мной приключился. Чужу лопотёшку без хозяйского спросу взял. Хотя и хозяин-то… – он пренебрежительно махнул сухой ладошкой, – …первый на всю деревню куркуль. Всех задавил долгами.

Он снова упёрся взглядом в человеческую половину божьего лика и убеждённо заявил:

– А всё ж, не грех то был, а отплата. Эт на мой взгляд, а ты, Господи, теперь решай, казнить за то меня или миловать.

Вдруг вытянулся на полу и тяжко застонал:

– Азойно[319] мне. Уберите образ. Зор стал плохой. В глазах темна вода разлилась.

Он пошарил рядом, ища руку сидящего ближе всех Бекетова. Тот придвинулся и сам взял за руку Мирона.

– Тихон, поставь крест на могилке. Напиши моё изотчество. Не хочу остаться в безвестности. Мол, жил на свете Мирон Акимыч Петров. Каторжанином стал поневоле, а жить старался по-божески.

Тихон молча кивнул и погладил сухонькую ручонку. Мирон беспокойно завозился, прошёлся слепым взором по лицам окружающих:

– Из властей тутока рядом кто есть?

– Ну, я, – неохотно отозвался старшина, – Демид Спиридонов.

– Мил человек, не сочти за труд, дай известье моей семье. Пошли скорбную бумагу. Мол, помер… и всякое такое. А главное, укажи, где схоронен…

Что-то вроде сочувствия мелькнуло в усталых глазах курагинского старшины, и он поспешил заверить арестанта:

– Пошлю. Отчего не послать? Не велик, чай, труд. Скажи только куда?

– Отошли тую гумагу…

Умирающий вдруг надрывно захрипел, закатил глаза, заскрёб ногтями по твёрдой коже шубы, силясь выдавить из посиневших губ те важные слова, но в смертной судороге вскинулся, опрокинулся навзничь и вытянулся.

Свеча чуть колыхнулась от движения воздуха и загорелась ровно и спокойно. Все перекрестились.

Тихон сложил стариковские руки на груди, а Ванька заскулил жалобно и протяжно, как беспомощный слепой щенок, отнятый у только что ощенившейся суки. Десятник подсуетился с простынкой и укрыл покойника белым полотном. Старшина недовольно сжал губы, огорчённо махнул рукой и пошёл в избу. Забот прибавилось – и покойника надо пристроить, и отписаться волостному голове – что, да как, да почему.

А сквозь щели заколоченного окна уже пробивалась восковая бледность умершего дня[320].

Демид засел в лалетинской избе за обеденный стол. Досадливо сдвинул в сторону миски с недоеденными шаньгами, глиняные кружки с голубишной брагой. Акулька наскоро отёрла столешницу ветошью, притулилась спиной к печи, с любопытством уставилась на озабоченных мужиков. Иван Лалетин влез на табурет, достал из-за иконы Божьей Матери прибережённый на всякий случай лист гербовой бумаги и деловито подал Демиду. Курагинский старшина, начальственно сдвинув брови, кряхтя и шумно отдуваясь, начал медленно выводить каракули:

«Рапортуем Сему правлению Села Курагинского волостному голове Худоногову, что по сообщению Ирбинской Заводской Конторы и по требованию управляющего Артемия Сухорукова я отправился в Ирбинский завод. С вооруженными людьми я прибыл в контору Ирбинского завода, где управляющий приказал мне поймать разбойников…»

Спиридонов старательно карябал, описывая все трудности поимки злодеев и злоключений во время перевозки преступников. Особенно он налегал на утверждение ревностного, неукоснительного исполнения служебных инструкций: «…колодники были посажены на цепь и забиты в колодки… Будучи в деревне Берёзовка, с оных колодок не снимал, а перевезены были они в колодках, что могут подтвердить жители Курагино и Берёзовки…»

Он вспомнил о казусе в питейном заведении и прикинул: «Крепко же всыплет ему, старшине, волостной голова Худоногов за безнадзорную попойку арестантов!» Демид озадаченно поскрёб в затылке и решил: «Всё одно дознается волостной голова от злопыхателя-доносчика. Так уж лучше будет, ежели сам упрежу доносителя и преподнесу этот зловредный случай в более выгодном для себя свете».

Старшина отёр кулаком испарину с широкого лба, шумно отхлебнул из кружки голубичного вина и продолжил головоломную для себя писанину: «…когда я с Бекетовым, Сиверцевым и Петровым приехали в Берёзовку, то к десятнику Лалетину в дом не приводил, обедом не кормил, вином не поил».

Ловко обойдя столь щепетильный для него момент, Демид Спиридонов довольно хмыкнул, потёр шершавые ладони, подмигнул свояку, сидевшему напротив на лавке. Молодой свояк, затаив дыхание, с выжидательным выражением уважительно взирал на кума, поднаторевшего в отписках начальству правдоподобных рапортов:

«Видя арестантов довольно от переезда перезябшими, я позволил им согреться в питейном доме и велел десятнику Лалетину приставить к ним усиленный караул. Я сам за колодниками пошёл в питейный дом, где колодники выпили каждый лишь по гривенному стаканчику вина…»

Тут он сделал лёгкий крен в описании происшествия, ловко выгораживая себя и кума и переваливая собственную вину за недогляд на чужие казённые плечи:

«За время моего отсутствия, пока я ходил до лошадей, чтобы с десятником Лалетиным подготовить перевозку к отбытию, питейный сиделец Лазарь Андреев корыстолюбия ради тайно опоил арестантов».

О прочих подробностях курагинский старшина уклончиво умолчал.

Демид перевёл задумчивый взгляд сначала на неграмотного Ивана Лалетина, а затем на круглощекастое лицо ненадёжной Акульки, которая, пользуясь случаем, сразу оживилась, заклохтала, заохала, жалостливо завздыхала:

– Охо-хо-шень-ки! Горюшко горькое! Ухайдакали горемыку ни за что ни про что. Ни родовы рядом, ни жёнки, ни дочерёнки. Обвыть бессча-а-стненькова арестанти-и-ка не-е-кому-у.

Демида передёрнуло. Он опасливо переглянулся с десятником: «Баба-дура ляпнула наобум, а попала в точку. А ну как начальство узреет синяки и ушибы на покойнике? Завинит в убивстве берёзовских и курагинских мужиков. И загремят они цепями по тракту. А за собой утянут их, ответственных выборных. Каторга, она всех с охотою привечает».

Лалетин взвился с места, подскочил к супруге, затряс кулаком перед носом, отчаянно взвизгнул:

– Окаянни тебя, балаболка! Замолчь! Ни бельмеса не понимашь, так засунь язык под мышку! Сдуру брякнешь где лишнее слово, и почапают мужики вдоль по каторге! Как опосля их жёнкам в глаза глядеть будешь? Ду-у-р-р-р-а!

Акулина стушевалась, покорно зажала рот пухлыми ладонями и согласно закивала простоволосой головой:

– Молчу, молчу, родименький.

Курагинский старшина угрюмо насупился и в тяжком раздумье подпёр бородатую щёку кулаком. Уставился в недописанный рапорт, вымучивая из себя решение опасной замороки. Сказывались нервотрёпка суматошного дня и утомление бессонной ночи. Наконец, неповоротливые мысли в шишковатом лбу заскрипели подобно несмазанной оси тележного колеса:

– Надоть общественных людей на освидетельствование трупа позвать. Пущай заверят, что смертоубивства не было, а смерть каторжанина приключилась от неведомой болести. Есть в деревне надёжный человек?

Берёзовский десятник бойко подстегнул себя:

– Позову-ка я курагинского священника Михайлу Попова. Он как раз сейчас гостит у своих родичей. Будь покоен, кум. Ему червончик сунешь, и дело сладится. Щас я шементом до него сбегаю.

Иван живо накинул короткий тулупчик, нахлобучил собачий треух и скоренько выметнулся за порог.

Курагинский старшина приободрился и продолжил рисовать закорючки, осторожно изворачиваясь в описании каверзных обстоятельств происшествия: «…Петров неоднократно говорил, что у него болит голова и колет сердце и, не дожив до утра, помер». Спиридонов отложил перо и перекрестился. Встал, походил взад-вперёд, руки за спину, крякнул и снова мысленно зарёкся соглашаться в выборные: «Ни навара, ни чести от этой невыгодной должности. Одни хлопоты и ущерб собственному карману. Оно мне надо?»

Вошли десятник и захудалый жидкобородый попик в потёртой ряске, с юркими, лукавыми глазёнками. Спиридонов пронзил его взглядом, раздражённо сунул в ждущую ладонь мятый червонец:

– Ведомо ли, отче, от какой беды мужиков отвесть надо?

Попик понятливо закивал жиденькой бородёнкой, елейно прогундел:

– С Божьей помощью, чадо моё. Всё деется с Божьей помощью и по совести.

Все вместе, с неотвязной Акулькой позади, направились в пристройку. Берёзовские и курагинские мужики сдёрнули шапки, перекрестились и потупились. Переминаясь с ноги на ногу, виновато перебрасывались:

– Экий грех-то приключился. Только чуток пощупали дедка, а он возьми и помри.

– Больше жить, больше грешить. Все мы так. Сёдни жив, а завтре – жил.

– Не ссудил Господь житья. Бают, хворь взяла болезного.

– Вон как шибко каторжане загорюнились. Беспалый насупа ажно почернел весь. А бритый шилом так расхрюндился, что уняться не может. Видать, не простой старикашка был.

– Истинник[321] преставился. Под святой иконой, как праведник упокоился, – подтвердила словоохотливая Акулина, но тут же стрельнула глазами в помрачневшего супруга: «Помню, помню. Лишнего не сболтну». Она трубно высморкалась в край фартука, подпёрла пухлой ладошкой румяную щёку, добросовестно, по обычаю, заголосила, запричитала:

– Лежи-ит угодничек Божий и в белых рученьках крест держит. Свет в глазоньках померк, ясны оченьки закатилися-я-я… Не думал не гадал, блаженненький, что помрёшь на чужой сторонушке-е… Почто ты удумал, трудничек, работушку бросить да улечься в деревянном тулупчике под дерновое одеяльце-е-е. Ой, да в холодок, да в тёмный уголок, да под заступ, под лопаточку-у-у. Не ной твоя работная косточка во сырой земле. Не стони праведная душенька по оставленной жёнке и детушкам…

Вдруг сквозь толпу берёзовцев протиснулся Пашка Жибинин, вестимо прознавший о смерти Мирона Петрова. Не стерпел, фыркнул Акульке:

– Бестолочь! Тоже нашла мне Божьего угодника. Об ком голосишь? Об каторжнике? Варначине? Много чести.

– Смерть всех равняет. И цари, и простолюдье – все в землю пойдут. О каждом жаль берёт, – поддержал добровольную плакальщицу Демид Спиридонов. – Всех нас ждёт домок в шесть досок.

Вербовщик ухмыльнулся и смачно плюнул на пол:

– Жил собакой и околел безродным псом. Собаке собачья смерть.

Его сухо обрезал берёзовский десятник:

– Чего скалишься, зубан? Полно изгаляться над чужой судьбой. Жисть жисти рознь. Твоя – краденая, ты чужой век из корысти заедаешь. А у старика жисть, поди-ка, была хуже смерти, не житьё, а мученическая мука.

Бекетов резко поднял опущенную голову. Из-под спутанных лохм полосонул ненавистного вербовщика острым, как сабельное лезвие, взглядом. А Сиверцев подмигнул Жибинину и многообещающе черканул большим пальцем по шее.

Курагинский старшина сделал вид, что не заметил жест карманника, а Пашке Жибинину рассудительно изрёк:

– Ты лучше сам проси творца, чтоб не лишил тя доброго конца! Смерть берёт располохом, она ведь и для тебя причину найдёт.

– Как ты на свете живёшь – видим. А как умирать станешь – ещё поглядим, – добавил Лалетин. – Как окочуришься, скоблённое твоё рыло, так рудничные должники живо набегут бесплатно те услужить. В котле будешь кипеть, а они – дровишки подкладывать.

Пашка осёкся, съёжился, трусливо юркнул за спины крестьян и так же незаметно, как проник в пристройку, скрылся в морок улицы.

Жидкобородый пастырь, приготовившись к ритуалу, важно оглядел притихших мужиков и суетливой щепотью окрестил присутствующих. Затем наклонился над распростёртым телом, отдёрнул ворот на груди покойного, сделал вид, что не заметил «знаков». Наскоро пробормотал разрешительную молитву, помахал медным кадилом, окуривая усопшего душистым ладаном:

– Царства небеснова-а, ве-е-ечный покой, ве-е-ечная память!

Обернулся к десятнику и льстиво приспросился:

– За собой потащите упокойника, али здесь хоронить будете? Хуть и заблудшая божья овца преставилась, а всё ж упокоить грешника нужно по-христиански.

– Начальству виднее, – уклонился от ответа Иван Лалетин. И смутно пообещал: – И грешный бездомник не останется без домовища.

– Чего таскать-то упокойника с места на место. Где помереть приспичило, там, стало быть, и захоронют. Ему, бездомовью, чай, теперя всё одно, на каком жальнике[322] лежать, – угрюмо буркнул курагинский старшина. Такой расклад его бы устроил. От всевидящего начальнического ока подальше…

Тут из-за его плеча высунулась Акулина и окончательно обнадёжила Михайлу Попова:

– Не беспокойся, батюшка. Твой упокойничек будет, твой. Уж я похлопочу. И домовинку справим, и в могилку грошик брошу. Не оставлю я истинника без места в раю. А на девятины свечечку в церкви поставлю.

Поп согласно закивал, а Бекетов поднял персты для креста и торжествующе пророкотал:

– Слава те, Господи! Мирон Акимыч Петров досрочно освобождён. Душа его таперича никому не подсудная. Вольна-а-ая… Такая же вольная, как и у вас, желопупы![323]

– О какой воле талдычишь? Знать, глаза тебе затуманило? Где ты видел вольного крестьянина? – сердито проскрипел Демид Спиридонов и горестно посетовал: – Оно, конечно, мертвяк-то ваш и точно никому и ничего боле уже не должен. А вот нас-то, живых «желопупов», как страмотно обкостерил, трясут дённо и нощно. Так государева рука давит пахаря, ажно дых спирает. Эх ты! Во-оля! Где она, вольная волюшка? И впрямь, тока упокойнику и дадена. Пустошный это разговор. Пошли рапорт заканчивать…

Старшина удручённо махнул рукой и, ссутулившись, побрёл к выходу. В избе сунул под нос попика гербовый лист, и Божий служитель, перекрестившись на образа, своеручно начертал в казённой бумаге: «…учинено освидетельствование Поповым мёртвому телу рабочего Ирбинского завода Мирона Петрова. Знаков на голове Петрова и повреждения шеи не оказалось». И витиевато расписался.

В этот же день от волостного головы Худоногова поступило грозное распоряжение: «Тело Петрова по сделанной домовине вперёд до особого освидетельствования отвезти в имеющейся для таковых тел ледник. Десятнику Лалетину снарядить подводы. Колодников под строгим караулом отправить в село Курагинское. Сидельца питейного дома Андреева отодрать плетьми».

Дружинники и колодники вскоре продолжили путь в Курагинское, где волостной голова Худоногов принял арестантов, а старшину Спиридонова и мужиков распустил по домам. Через день отдохнувшая дружина была уже готова сопровождать острожников дальше, в минусинскую пересыльную тюрьму.

Для минусинского земского суда рассмотрение уголовного дела о беглых каторжанах было делом простым и привычным. Потому дворянский заседатель Земского суда, господин Василий Яковлевич Терентьев, без всяких проволочек огласил вынесенный приговор: «Дело об убиении фельдфебеля Марка Щербатова не возбуждать за отсутствием преступного умысла и прилик, ибо в сёй кончине была роковая случайность.

Работных Бекетова, Сиверцева и Петрова за умышленный побег и побуждение поселян к бунту наказать двумястами ударами кнута и выслать обратно по принадлежности, для употребления в заводскую работу. С рабочего Петрова, согласно заключению о смерти, снять наказание плетьми».

Подмахнув приговор и сочтя служебный долг сполна выполненным, господин Терентьев вместе с коллежским секретарём Мизгирёвым с чистой совестью отправились в питейный дом. И не думали не гадали земские чиновники, что по истечении времени из губернского суда придёт строжайший выговор земскому заседателю за бумажный беспорядок. Оказалось, что «его благородие» даже не озаботился подтвердить судебное решение, как полагается, ещё двумя подписями земских заседателей. И своим небрежением отступил от Указа Его Императорского Величества. За таковую протокольную небрежность начальство грозило виновнику – нет, не телесным наказанием, а «чувствительным денежным штрафом». Но приговор земского суда, тем не менее, утвердило.

И вот она, расплата. Двести плетей! Засвистело ременное плетево кнута, окостеневшее от запёкшейся крови, заиграло по изрубцованным спинам, вразумляя и понуждая к покорности. Ванька Сиверцев так истошно вопил и извивался под ударами, что выхитрил поблажку. Палач невольно умерил пыл, проявил милосердие. А вот Бекетов, наоборот, возбуждал в заплечных дел мастере ещё большее ожесточение, ибо костерил «неистовыми словами» и заводчика Патюкова, и его управляющего Артемия Сухорукова, и всех их приспешников. Он скрипел зубами, терял сознание. Его отливали водой, но не услышали ни единого стона.

Избитых в кровь бунтовщиков под руки выволокли из холодного тюремного помещения и бросили на телегу. Во главе сопровождения вновь приехал старшина Демид Спиридонов. Увидев располосованные спины, досадливо крякнул, молчком накрыл их широкой дерюжиной и сам взял поводья. Когда выехали из Минусинска, обернулся к арестантам и буркнул, словно выплюнул семечную лузгу в поросль густых усов:

– Вы это… не подумайте чего. Иван Лалетин велел передать, что схоронили вашего товарища. В домовнице и при попе. И крест поставили с изотчеством. Всё чин чинарём, как положено.

Сиверцев встрепенулся, толкнул локтем полубеспамятного товарища и дружелюбно подмигнул курагинскому старшине. Тихон явил вымученно благодарную улыбку на запёкшихся губах. Демид понимал, что каждый маломальский ухаб, попадавший под колесо, вызывал нестерпимую боль у арестантов. И чертыхался, выражая тем самым недалёкость начальников: «Нет бы вначале дороги путния каторжанами выстелили, а уж потом заводы свои строили». И чтобы как-то умалить мучения страдальцев, достал из-за пазухи шкалик с крепким напитком:

– Нате-ка вот… Помянитя упокойника. Да и самим полегчает, коли поспитя, – вздохнул и молча правил лошадьми до самого Ирбинского рудника.

– Ба! – продрал заспанные глазёнки Ванька Сиверцев, когда тайга расступилась и открыла вид на Малую Ирбу. – Знакомые аппартаменты! Алярм-с, тралям-с!

Ёрничал Ванька от боли и страха. Хотел заглушить жуткое предчувствие новой неминуемой расплаты за дерзость возжелать свободу. Тихон Бекетов обречённо молчал. За провальный побег корил в душе только себя. И ни о чём не жалел, подогревая себя мыслью о том, что это ещё не конец. Живой же. Но пуще грела иная мысль, что где-то там, совсем скоро, снова брызнет терпким соком смородиновый взгляд любимой женщины. В этом даже не сомневалось располосованное тело бунтаря.

Передавая колодников в заводской госпиталь, старшина сунул на опохмел дремучему лекарю Зиновию Ноздре целый серебряный рубль:

– Ты это… там давай получше за этими ходи, чтоб оклемались.

Отъезжая, Демид и каторжанам сронил невзначай:

– Ну, бывайтя… Зла не держитя. Судьба переменчива. Сёдни она задом, а завтра, глянь, и передом развернётся. Бог даст…

Хлестанул конягу наотмашь и помчал к высоким острожным воротам.

Этим же вечером Артемий Сухоруков объявил дородной супружнице о незамедлительной утренней отправке семьи в Минусинск. Ефросинья Степановна охнула, всплеснула ладошками и припала к мужнину плечу:

– Душа моя, почто ж так-то? Да как же ты здеся один-то останешься? Кто ж тебя обиходит, приголубит?

Но Сухоруков нахмурился и грубовато-ласково погладил жену по голове:

– Не твоего ума это дело. Твоего бабьего разума дело – чад уберечь. По-первости, у родни остановитесь, а там и домишко какой снимешь. Жалованье на прожитьё с нарочным буду посылать. Обо мне не беспокойся. Выкручусь.

Утром заводские подводы – с рыдающей Ефросиньей Степановной, всхлипывающими детьми и всем имуществом – покинули пределы Ирбинского рудника. Оставил Артемий себе только самое необходимое, чтоб было где прилечь, присесть, из чего поесть. Жалел он лишь о том, что дом даром пропадёт. Но слонялся управляющий по гулким, пустым комнатам в одиночестве недолго. Вскоре дебелая каторжанка Лизка Жирёха стала ему усердно прислуживать. Варила густые щи, мыла крашеные полы, обихаживала одежду, а по ночам обхаживала и самого хозяина – нежила да голубила, к обоюдному удовольствию.

По истечении месяца Тихона Бекетова и Ваньку Сиверцева выписали из госпиталя и спустили в штольню. Раны каторжан зажили, зарубцевались. Кожа на спине Тихона Бекетова так задубела, что стала нечувствительной ни к боли, ни к ласке. Но душа оставалась мягкой и чуткой. И она рвалась к такой же, что была где-то рядом, мучилась и страдала, ждала и верила.

От других каторжан Тихон всё же узнал, что на плотине, в рудном складе, на рудоразборке, появилась строптивая каторжанка с чёрными жгучими глазами, что жила совсем недавно в доме заводского вербовщика Пашки Жибинина. Ох, и красивая, чертовка!

Осень в этот год в Малой Ирбе выдалась длинная. Проливные дожди прекратились только на Покрова, превратившись на пути к земле в первый, мохнатый, ослепительно белый снежок. Он лёгким пухом падал на чуть промёрзшую землю, тут же таял и не мешал рударям продержаться ещё какое-то время на подножном корме. В похлёбку всё так же шли сладкие клубеньки хвоща, стебли борщевика, корневища лопухов. Мох, из которого каторжане пекли лепёшки, местами призывно зеленел из-под тонкого снежного покрова. К тому же в изобилии ещё ярко алели гроздья терпкой рябины. Оранжевым золотом тяжелели заросли облепишника. Это маленькое чудо-подаяние природы вызывало слабые улыбки. И глубоко запавшие глаза острожников светлели. Ожидание такого же нежданного чуда в своей невыносимой бытности будоражило души и томило сердца поселенцев. Казалось им, коли небеса оказали милость суровой сибирской природе, то снизойдут и к людям, отсыплют малость послаблений, облегчат невыносимую участь. Но, увы!

Угрюмые горы, окружавшие рудник, не зря стояли на страже. Уже в начале ноября, пустив сюда с верховий пронзительно морозный хиус[324], они магически притянули к себе и тяжёлые снежные тучи. И завьюжило, запуржило, заметелило на целые сутки. А наутро ирбинцы вышли за порог и ахнули. Ослепительное солнце купалось в белоснежии округи, празднично приветствуя наступление зимы. Серебристый изморок окутал хвойный лапник, присевший в первые ватные сугробы. Хрустально позвякивали длинные льдистые ветви берёз. Запорошило и мазнуло белой зимней краской мрачную серость острожных стен и вышек. Даже слегка убелённые берега бурной речушки украсились ажурным окоёмом хрустких закрайников. Горные вершины с гордостью нахлобучили на себя белоснежные шапки и, щетинясь пиками тонких елей, застыли на посту, продолжая усердно нести службу уже в зимних одеждах. Сказка, да и только!

Правда, управляющему заводом Артемию Сухорукову было не до сказочных чудес. Несмотря на воскресный день, он уже с утра находился в конторе. Хмуро стоял возле затопленной писарем-истопником печи и грел ладони, не замечая, что уже становится жарко. И вовсе не от печки, а от разгорячённых мыслей. Слабая надежда на то, что заводчик Василий Патюков возьмётся за ум и приложит усилия к исправлению бедственного положения на руднике, рухнула окончательно. На днях курьер привёз последнее распоряжение хозяина. Тот вновь требовал немедленной отправки партии листового железа в Казань в счёт уплаты новых долгов.

«А про выплаты рабочим ни слова! А где давно обещанный провиант? Каторжане от лютой голодухи ослабли. Мастеровые, цеховые – и те не могут работать. Все животами маются. Госпиталь забит больными. Положение аховое!» – мрачно размышлял Сухоруков, чувствуя жар во всём теле. Он подошёл к письменному столу, поднял тяжёлый клякспапир[325] чернильного прибора «вакханка» и нежной бумажкой промокнул обильную испарину на выпуклом лбу. Покрутил рукой лежащую в вольной позе «вакханку» и в своё оправдание припомнил, что неудавшуюся аферу заводчика – выменивать чернильные приборы и визитницы на коров – оборотил на пользу предприятия – остановил на время голодомор. Погладил горячей ладонью умный затылок и вконец успокоился мыслью, что и себя в той афёре не обидел. «А как иначе? Зато должок Патюкова вернул. Сам-то купчина молчит, про долг не вспоминает».

Артемий вздохнул и деловито разворошил прибывшую вчера корреспонденцию. Торопливо распечатал почтовый конверт с казённой сургучной печатью. Письмо было из Минусинской полицейской управы. Городничий Бенский уведомлял, что «по настоятельной просьбе заводской конторы для предупреждения побегов и разбоев, минусинской управой назначено в завод дополнительно сорок человек второй сотни городового казачьего полка. Контора же обязывалась за счёт завода отпускать служивым по одной четверти фунта в год пороху и по одной второй фунта свинца».

Содержание послания вызвало в душе управляющего весьма противоречивые чувства. Сначала высветлило проблеском внезапной радости: «Слава те Господи! Облагодетельствовали. А то сидишь, как на пороховой бочке». Потом озадачило: «Порох, стало быть, за наш счёт? А где средства взять?» И Сухоруков с досадой швырнул бумагу на столешницу.

Брякнула конторская дверь, и в кабинет в клубах холодного пара вбежал запыхавшийся бывший заводской вербовщик Пашка Жибинин. Бывший потому, что ушлый кляузник таки выклянчил себе должность приказчика и сейчас преданно ел глазами начальство. Гибко кланялся, протягивая Сухорукову какие-то замызганные бумажонки.

– Что это? – неприязненно поморщился Артемий и брезгливо двумя пальцами принял жибининскую «писульку».

– Жалоба-с-с, Артемий Захарыч, – заюлил новоиспечённый приказчик. – Работные и приписные противятся заключённым с нами контрактам.

Он заискивающе заглянул в водянистые глаза управляющего:

– Уклоняются от работы под предлогом лживой болезни. Вот список-с-с прогульщиков-с-с.

Сухоруков скрипнул зубами:

– Я подумаю. А ты позови горного инженера. Мне потолковать с ним надо с глазу на глаз. Сам около конторы жди. Я тебя позову, когда нужно будет.

Пашка угодливо кивнул и шмыгнул за дверь. Артемий в ожидании прошёл снова к печи, приоткрыл дверцу, решив подбросить пару поленцев. Как только Эрдман вошёл, спросил сурово, не оборачиваясь:

– Это правда, Олег Дмитрич, что вы на меня донос в Енисейское общее губернское управление состряпали?

Инженер покраснел и, заикаясь, пролепетал в спину управляющего:

– Позвольт-т-тес-сс. Я на-п-пи-писал не д-дон-нос, а р-рра-ппорт о ваших з-з-злоупотреб-б-лениях.

– Не позволю! – громыхнул Сухоруков печной дверцей. Резко повернулся и выразительно рубанул ребром ладони себе по загривку. – Всё ж на мне… И завод, и рудник на своём горбу тащу. А-а?

«Да что я расшаркиваюсь перед каким-то инженеришкой? Дворянчик-чистоплюй!» – Он схватил со стола гранёный стакан, залпом выпил воду. Поперхнулся, словно по недоразумению хватил вместо воды уксуса с перцем. Набычился, задышал с натужным хриплым свистом:

– Ваша прямая обязанность выработку увеличивать! А у вас полрудника на работы не выходит.

И осёкся. Оба слишком хорошо знали положение дел на заводе. Сухоруков понимал, что его придирки – чистой воды демагогия. Эрдман же сознавал, что управляющий жаждет мести и только ищет предлог наказать его. Хотя повод было найти крайне трудно. Молодой специалист такой возможности не давал, обязанности выполнял безупречно и был патологически порядочен. Олега Дмитриевича коробили методы руководства заводом нахрапистым, нечистым на руку управленцем. Да и что греха таить, мечтал молодой карьерист подсидеть Сухорукова и занять его кресло. Ему казалось, что уж он-то будет руководить заводом лучше, толковее, без нечестных ухищрений и злоупотреблений. И это будет справедливо.

Вдруг Сухоруков как-то разом остыл, сник, безнадёжно махнул рукой:

– Ладно, идите, вьюноша. Вам бы хоть на единый день в моей шкуре побыть. Я б посмотрел, как вы, сударь, выкручивались бы.

Иженер с достоинством вышел, а Сухоруков, торопливо накинув на плечи полушубок, поспешил вслед на крыльцо, дабы охладиться, а заодно позвать приказчика. Но не удержался. Уткнувшись строгим взглядом в абсолютно прямую спину удалявшегося подчинённого, громко крикнул:

– И можете снова царапать очередной навет о моих злоупотреблениях. Хоть самому Патюкову…

Брякнул, не подумав. Заслышав колокольчик, удивлённо повернулся к дороге. Вздымая клубы снежной пыли, к конторе стремительно летела лёгкая кибитка. Сухоруков обомлел: «Вот уж поистине, помянешь чёрта, а он тут, как тут! Накаркал…»

Хозяин завода Василий Патюков, собственной персоной, подкатил к крыльцу, издали приветствуя управляющего сорванным с головы лисьим треухом. Горячим колобком купчина вывалился из экипажа, широко распростёр сердечные объятья. Ласково обволок Артемия сияющей голубизной нежного взгляда и смачно облобызал троекратным поцелуем. Отвечая дежурной улыбкой, сконфуженный Сухоруков сразу почувствовал подвох в нежданном визите заводчика и насторожился.

В конторе хозяин прочно уселся на место управляющего, игриво пококетничал с «вакханкой» и начал деловито медленно листать страницы конторских книг. Но было видно, что скользил он по непонятным колонкам цифр отчуждённым, рассеянным взглядом. Сухоруков, стоя у печи, наблюдал знакомую до боли картину, затаив усмешку, одновременно в подробностях разглядывая самого хозяина: «Однако запузател Василий. Морда обрюзглая, на розовой макушке жидкие зализы волосёнок. И в целом выглядит этаким затрапезным купчишкой. Обшлага бархатного сюртука лоснятся, перламутровых пуговиц явный недочёт. Ворон в павлиньих перьях! Знать, снова пропился, прожрался в ресторациях…»

Патюков будто услышал мысли управляющего. Ревизия пошла в тягость. Глаза посоловели, подёрнулись поволокой недавних, сладостно-грешных воспоминаний…

…Полгода назад он свёл знакомство с Санкт-Петербургским купцом Черпанским. Торговец – борода лопатой, пузо в атласной косоворотке, из кармашка жилетки свисает массивная цепочка золотых часов – был богат, как сам Крёз, и при этом слыл любителем злачных мест. Он повёл купчишку-провинциала на экскурс по ресторациям и публичным домам столицы. Наконец, они облюбовали самое шикарное красно-фонарное заведение «Грёзы Эроса» мадам Ферденанды Кансю. Патюков от счастья ходил козырем рядом с городским денежным тузом, но не забывал, откуда родом. Потому, когда пялился в огромные зеркала заведения, приглаживая волосёнки на свеженабриолиненной голове, незаметно для приятеля щупал малиновый бархат портьер. Товар был заграничный. Как теперь не похвастаться перед казанскими приятелями рассказами о том, какие дорогие заведения в столице посещал?

Патриархальный Черпанский всегда выбирал медноволосую Пелагею в жемчужном кокошнике и парчовом сарафане. Публичная девка была белолицей, необхватной, горячей, как русская печь, и без особых изысков. А вот «модник» Патюков соблазнился чернявой заморской куртизанкой, немилосердно затянутой в корсет. «Кружевная овечка» Лу-лу была весьма искусна в тонкостях «французской» любви. При этом длинноносенькая «мадемуазель» часто и без видимой причины повизгивала в процессе, как расстроенная скрипка. «Ваши степенства» куртизанили напропалую и сорили деньгами, купая голых «жриц любви» в посеребренной ванне с шипучим шампанским.

Однажды Патюков обнаружил у себя признаки ядрёной гонореи. Черпанский тоже заподозрил у себя «срамную болезнь». Возмущённые купцы подались с претензиями к хозяйке борделя. Там, в припадке пьяного огорчения от нанесённой «дамами» обиды, убедительно объяснились. Размахивая бутылками дорогого «Бенедикта», вдребезги побили зеркала заведения, разогнали по номерам визжащих публичных девок, ободрали и порвали в лоскуты заграничные портьеры. Наконец, надравшись анисовой водки, влезли грязными сапогами в ванну, наполненную благородным вином, и затихли. Недовольная хозяйка заведения Ферденанда Кансю вызвала полицию. В полицейском участке буяны щедро расплатились хрустящими ассигнациями с содержательницей борделя за нанесённые убытки, заверив:

– Ничего-о, мадам Кансю, наших капиталов на всё хватит!

Вновь вернулись в публичный дом и распили с бандершей «мировую». И ещё долго сидели на диванах рядом с оскорблёнными проститутками, смачно хлебали из гранёных фужеров шампанское, разведённое пополам с огуречным рассолом. Наконец, Патюков, бравируя перед Черпанским званием сибирского заводчика, демонстративно раскурил сотенную купюру и внезапно обнаружил, что она была последней. Тогда Василий начал занимать у столичного покровителя крупные суммы. Приятель оказался человеком твёрдых убеждений и под «честное купеческое слово» займов Патюкову не давал. А давал только под ценные бумаги. Но пришёл день, когда Черпанский сказал:

– Вот что, друг ситный, дружба дружбой, а денежки счёт любят.

И подал на Патюкова в суд за невыплату долгов. Векселей предъявил на нешуточную сумму – более десяти тысяч рублей. Так нежданно-негаданно владельцу каторжанского рудника самому засветила долговая тюрьма.

…Патюкову, наконец, надоело изображать делового. Он отшвырнул от себя бумаги, вздохнул:

– Тяжела ты, шапка Мономаха.

«Ах, какие «выражансы»! Ясен день, заводом управлять, это не по кабакам шляться», – благоразумно промолчал Сухоруков.

– А море житейское, увы, каменьев острых переполнено… – вдохновенно уныло протянул Патюков, тяжко вздохнул и потупился.

«Сейчас деньги клянчить будет, – предугадал Артемий и мысленно построил комбинацию из трёх пальцев. – Накося – выкуси, шаромыжник!»

Патюков глянул на каменное лицо управляющего и всё понял: «Нет. Этот на сей раз не даст. А может, одолжиться деньжишками у брата Бенедикта? Нет, тоже не даст. Тот ещё жмот. Давно и наглухо закрыл денежный заём родному братцу. Что делать? Что делать?»

Заводчик встал, принял важный, напыщенный вид. Отвёл глаза в сторону и загнусил перед Артемием:

– У меня, знаете ли, есть священные обязательства перед обществом.

Наткнувшись на удивлённый взгляд управляющего, с надеждой пояснил:

– Нет ли в заводской кассе хоть какого капитала? Я, знаете ли, весьма чувствительно издержался на заказе архитектурного проекта. Вы помните, надеюсь, что я намерен построить здесь горное училище?

«Врёт Васька, как сивый мерин. Никакого заказа и в проекте нет», – скрипнул зубами управляющий и отрицательно покачал головой.

– А тут такая напасть… – промямлил Патюков, стыдливо потупился и протянул Сухорукову шершавый лист серой гербовой бумаги. Решение Земского суда гласило: «…так как, по отзывам ответчика Патюкова, за неимением наличных денег и отсутствием доходов кроме того завода, дабы дать платежу тому возможный ход, иных средств не усматриваем, как токмо что… взять завод к взыску, и от доходов с оного оставлять токмо потребное число для безостановочного его производства до тех пор, пока все векселя не будут оплаченными…»

«Мудрёно закручено. Однако ясно – это конец», – побледнел и пошатнулся управляющий, не дочитав документ, в котором, более того, заводчик обязывался отдать в земской суд, в счёт погашения долговых векселей, всю предыдущую выручку от продажи ранее выплавленного железа и чугуна.

В голове затуманилось, призрачно замерещилось, что он с хозяином до сих пор хоть с трудом, но пробирался по зыбкой рудничной болотине, находя спасительные кочки. И вот, только его нога нащупала в ржавой жиже спасительную тропку, как заводчик по своему недомыслию снова спихнул его в самый топкий зыбун. Он обречённо дёргается, хватается немеющими пальцами за острую осоку. Трава скользит, режет скрюченные пальцы, рвётся. И его с жадным, утробным чавканьем неотвратимо засасывает топь.

Сухоруков схватился за грудь и, хватая воздух ртом, словно вытащенный на берег налим, безмолвно завалился на рядом стоящий стул. Патюков вплеснул ладошками и засуетился около Сухорукова:

– О, казни египетские! Не сердитесь, голубчик. Что ж вы так всё близко к сердцу-то принимаете? Даст бог, и восстанем из праха, возродим завод, аки феникса из пепла. Может, водички?

Сокрушённо вздыхая, Патюков зашарил взглядом по столешнице. Увидел засаленную «писульку». Машинально пробежался глазами по мало разборчивым строчкам. Надменно выпятил нижнюю губу:

– Что это, сударь?

– Списки работников, по болезни пропускающих смены, – задыхаясь, прохрипел обескураженный Артемий.

– Не-е-ет! Прогуливающих! Уклоняющихся от назначенного урока! – с нажимом в голосе воскликнул Патюков, назидательно воздев указательный палец, окольцованный золотым перстнем-печаткой. Закрученные усики ощетинились, мелкие шажки покатили «колобка» туда-сюда перед носом управляющего:

– Голубчик, я хоть к вам душевно расположен, но мне кажется, вы в последнее время несколько, так сказать, манкируете[326] своими обязанностями. Теперь я понимаю, почему вы с посылкой листового железа так подзатянули и почему в заводской кассе нет ни рубля…

Остановился, подал ещё воды и «покатился» дальше:

– Я настоятельно рекомендую разобраться с прогульщиками. Я хоть и либерал по убеждениям, а всё же считаю, что работников нужно держать в должной строгости. И, возможно, даже как следует отодрать отъявленных лодырей розгами. Пороть и пороть надо русского мужика! Ибо он от природы склонен к лености. Я не допущу среди своих рабочих безалаберного отношения к труду!

– Да, но…. – попытался возразить Сухоруков.

– Никаких «но»… – обидчиво вскинул голову заводчик, подвинул к себе чистый лист бумаги и, чтобы придать своему требованию официальной весомости, быстро настрочил распоряжение о еженедельном телесном наказании «прогульщиков» и рабочих, не выполнивших норм выработки.

Стукнул пухлым кулачком по приказу и повелительно заявил:

– Извольте об исполнении лично, ли-и-и-чно мне докладывать рапортом!

Схватил треух, накинул шубейку и уже на пороге ещё раз обернулся. Пригладил нервные усики и недовольно пожал плечами:

– Да. И что за транжирство, скажите на милость, платить каторжанам аж по три копейки в день? Они и так на казённом содержании. Сбавьте выплаты до… одной. Примите меры, Артемий Захарыч, иначе мне придётся озаботиться поиском более успешного управляющего.

Патюков, не прощаясь, демонстративно грохнул дверью, впорхнул в уютное «гнёздышко» кибитки и покатил по первопутку к минусинскому ученику лекаря, Терентию Михалёву, долечивать «французский сюрприз» шалуньи Лу-Лу.

Сухоруков хотел было выйти на крыльцо и позвать приказчика, который пустословил с кем-то на другой стороне двора, но снова осадил себя. Оглядел с высоты крыльца острожный пятачок земли, купающийся в зимнем серебре, закрыл глаза и замлел, на время отпустив дела, заботы, обиды и прочие душевные переживания. Приятно подумал: «Ласково-то как. Господи, будь милосерд, даруй мне и в жизни хоть сколь-нибудь тихой, просветлённой радости. А то всё…»

– Что с вами-с, Артемий Захарыч? – обеспокоился подбежавший Пашка. – Вам плохо?

– Нет, – улыбнулся тот, не открывая глаз. – Мне хорошо. Очень хорошо…

Но тут же вперил хмурый взгляд в приказчика и с издёвкой рыкнул:

– А было бы ещё лучше, кабы не твоя пис… не твой список прогульщиков. Хозяин-то прямо озверел.

И обыденно буркнул под нос:

– Пошли уже дале разгребать наши Авгиевы конюшни.

Жибинин, конечно, по дремучести своей не понял, кто такой Авгий и причём здесь конюшни, но угодливо засеменил за начальником в кабинет.

Сухоруков без особого настроения вернулся к столу, запил недовольство ещё одним стаканом воды. Затем пошарил тусклым взглядом по списку и неохотно ткнул шершавым пальцем в первую попавшуюся фамилию:

– Живо! Гони ко мне сукина сына, контрактника Шилова. Разберёмся с ним. А далее посмотрим.

Тем временем Яков Шилов, осунувшийся, с запавшими глазами, лежал, вытянувшись на большой лавке в казённой избёнке, покорно сложив на груди руки поверх длинной волокошной[327] рубахи. Пальцы ладоней, широких, расплюснутых, как полотно лопаты, тёмных от въевшейся в трещины и мозоли грязи, сжимали тоненькую церковную свечечку. Он готовился смиренно и покорно отдать богу душу. Тихо выла над ним поседевшая от горя Ульяна. Ведь только ещё вчера Яков, как всегда, занимался своей работой. Возил неубранные с лета и ушедшие под первый снег стожки с обложной земли[328] Ирбинской дачи. Когда он очередной раз, с напругой, поднял на вилах толстый пласт «полины», в его животе вдруг что-то ёкнуло и оборвалось. Яков обмяк, выронил вилы. Быстро слабея, едва уцепился за высокие стойки, хлопнул коня по крупу: «Ну, выручай, Бурка». И уже беспамятно завалился в телегу. Мерин всхрапнул и привычной дорогой затрусил к заводской конюшне. Конюх Максим Кушнытьев, тот, что чудом спасся в схватке со свирепой медведицей, первым встретил болезного, перевалил его в свою телегу и повёз в заводской госпиталь. Хмельной Зиновий Ноздря долго и основательно мял живот стонущему пациенту. Потом озадаченно скрутил «козью ножку», выдохнул клубы махорочного дыма в вопрошающее лицо конюха и внушительно изрёк:

– Грызь лопнула. Врачьба тут бессильна. Неча без толку в госпитале место занимать. Тащи домой, пущай готовят домовину.

Вот и лежал Яков со свечкой в руках, ждал своего часа. Стукнула входная дверь, загремели кованые каблуки сапог, и в избу с важным видом вошёл – нет, не ангел, а самый, что ни на есть демон – приказчик Пашка Жибинин. Остановился над задремавшим Яковом, ткнул его кулаком в живот. Шилов болезненно ойкнул и открыл воспалённые глаза. Приказчик скривился, пренебрежительно цыркнул плевком в пол:

– Как жисть, задохля?

Яков усмехнулся запекшимися губами:

– Дык кончается. Кряхтя жил, покуль мышь головы не отъела. Жил, жил, да все жилы и порвал.

– Вишь, нашёл причину валяться. Айда в контору, управляющий зовёт.

– Оспо-о-оди! Дайте хуть напоследок чуток отдохнуть. Чай, воскресный день…

– Вот и воскресай давай на дело. Отдохнешь, когда сдохнешь.

– Где ему идти-то? Вишь, надорвался мужик, чуть жив, – вступилась за мужа Ульяна.

– Чуть жив, чуть жив, а всё ж не помер. Рано тебе в рай, – отрезал приказчик. – А будешь бзыкать, дерёвня битая, всю ребятню твою в штольню загоню и под землёй заживо сгною. Живой ногой собирайся, покуда я на улке курю.

И вышел, громко хлопнув дверью.

Яков с трудом заворочался:

– Хошь не хошь, а идти надо. Мать, подавай одёжку да обувку.

Ульяна запричитала, помогая мужу. Яков сам подвязался верёвочной опояской, слабо улыбнулся расстроенной жене:

– Бог воскресил Иисуса. Иисус воскресил Лазаря, а Пашка Жибинин воскресил меня. Хуть и зажит век, а со смертушкой ради детвы придётся повременить.

Покачнулся и пошёл по снежной дороге к острожным воротам вслед за Пашкой Жибининым, посланцем земного ада.

Сухоруков коротко и мрачно взглянул на вошедших. Юркий приказчик с готовностью прогнулся у конторского стола. А крестьянин с землисто-тёмным лицом, правой рукой слабо цепляясь за дверную скобу, боком привалился к дверному косяку. Но управляющий не обратил на это внимания, ибо сразу же сунул голову в деловые бумаги. Яков осторожно кашлянул, стащил с головы неказистый убор и, переминаясь, нерешительно переступил с одной ноги на другую.

Наконец, управляющий оторвался от документов, мазнул строгим взглядом по вошедшим:

– Почто, Яков Шилов, на работу не выходишь? Согласно контракту ты должен был ещё в прошлом годе накопать двести сорок пять пудов руды и накосить пятьдесят копён сена. А у тебя и половина выработки ещё не исполнена. Об чём только думал?

– Филонил… – встрял Жибинин, – по посёлку бездельно шлындал, начальство ругмя ругал, а меня и пововсе грозился пристрелить, как бешеную собаку.

– Обидливый поклёп, – возмутился мужик. – Я всё лето робил безвыходно на покосе.

– А кто, как не ты, севодня лежебочничал? Я пришёл, а он, лежень, притворяется хворым, – возмутился приказчик.

– И сколь ты намерен так филонить? – сдвинул брови управляющий.

– Занедужил я, восподин хороший, килу надорвал. Уж помирать собрался…

– Молчать! – Сухоруков долбанул кулаком по зелёному сукну. – Сегодня же выходи на работу!

– Сегоды не будень, а воскресенье, – продолжал упорствовать Шилов. – А ежели законить закон, то в оном сказано не поступать в таковую работу в выходной и в праздничные дни.

– А-а-а! Ты ещё с начальством осмеливаешься зубатиться? – заорал Пашка Жибинин. – Ну, коли ты по-человечески не догоняешь, придётся объяснить по-конски[329].

И не успел Сухоруков сообразить, как злобный приказчик сгрёб немощного за грудки, подтащил к столу и врезал со всей силы.

Кровь брызнула из разбитого носа приписного крестьянина. Несколько тёмных капель окропили форменный сюртук управляющего. Сухоруков сморщился и кончиком ногтя попытался снять тёмные брызги, но только ещё хуже размазал бурые сгустки на серой ткани. Заметив на угрюмом лице начальника скрытую гадливость, Пашка подобострастно пролепетал:

– Не извольте-с беспокоиться, ваш благородь-с-с-с, щас-с-с я с нахалюгой на улке по-нашенски разберусь. Щас я ево живенько вразумлю.

Он вцепился ослушнику в волосы и, пиная на ходу, поволок на крыльцо. Вошедший в раж приказчик не хотел замечать, что в это время от доменного двора шла праздная, по случаю наступления «гульной недели»[330], заводская молодёжь, радуя солнечный, слегка морозный, воскресный денёк своим безудержным весельем. Бывший семинарист, знаменитый на весь посёлок охальник Санька Пугачёв, не пропускавший ни одной гулянки, бойко наяривал на балалайке и горланил похабные частушки:

Тын, тын, Мартын

Мудя повесил на тын.

Девки думали малина,

Оторвали половину.

Девки кокетливо взвизгивали и громко хохотали. Из весёлой оравы выскочил конюх Максим Кушнытьев, бойко отбарабанил ладонями по груди и голенищам сапог, прошёлся в присядке, заблажил растяжно:

Эх-х! Из Рассеюшки приехал

Представительный купец…

Тут Яков собрался с силами, отпихнул от себя приказчика и отчаянно закричал:

– Робя, робя, сюда-а! Убивают!

Резко оборвалось дребезжание балалаечных струн. Максим на полуслове остановил похабщину:

Два яичка золотые

И серебряный ко…

Вытаращил глаза от изумления:

– Мать честна! Что за дела? Тока вчера оттартал дядьку Якова помирать домой, а сегоды его уже мордуют по новой. Ни хренашечки-и себе оказия! А кровищи-то…

Он вскинул балалайку и пошёл на Жибинина:

– Да я тебя…

Приказчик, слегка струхнув, попытался оправдаться:

– А я чё? Я ничо. Это он сам, подлюга, косяк мордой поцеловал.

– Темна вода в облацех, – охнул отставной семинарист и подставил кулак к носу Жибинина. – Уймись, солгатель. Дядька Яков – мужик честной, сроду за ним не замечали лукавства. Это ты, змей подколодный, ни дня без лжи не живёшь.

Тут на крики вышел управляющий, сузил хитровато глаза, нарочито сдвинул к переносице косматые брови:

– Что за шум? Кто тут возгудает? Кыш, гулёвщики, по домам!

Заступившись за болезного и попеняв приказчику, заводская молодёжь, зная, какой крутой нрав скрывается за безобидно наигранным тоном управляющего, не стала лезть на рожон, ещё раз погрозила Жибинину и повернула от конторы в первый же проулок.

– А этого куды? – повёл крутолобой башкой в сторону Якова приказчик.

– А этого… – Сухоруков задумался и прикинул: в жибининском списке человек сорок, не меньше. Ежели с каждым прогульщиком столько возиться, на другие, важные дела, времени и вовсе не останется. – Этого до завтрашнего дня в колодничью[331], – грозно возвысил голос управленец. – Наказание будет прилюдным, чтоб другим неповадно было. Как говорится, с Якова – на всякого… Ты проверь списочек-то тщательнее. Да распорядись насчёт сооружения места для экзекуции.

– В колодничью так в колодничью, – быстро согласился приказчик, предвкушая завтрашнюю отдушину для своей мстительной натуры. И потащил бесчувственного Якова Шилова в холодный чулан, не подозревая, какую тайну хранит это известное сооружение уже много, много лет…

…Ещё загодя, при поступлении на казённую службу, дальновидный Сухоруков, разглядев на физиономиях «работничков» рваные ноздри и клеймёные лбы, предусмотрительно распорядился пристроить впритык к конторе малую колодничью избу с глухим чуланом и потайным каменным погребом. И на всякий случай, помимо основного входа в застенок, повелел за задней перегородкой массивного конторского шкафа-секретера, примыкавшего к свеже рубленной бревенчатой стене, прорубить тайную дверцу в холодный смирительный дом. А там уже из погреба прорыть и укрепить лиственничными сваями секретный подземный ход с выходом в тайгу, в густой облепишник. Смолистые подпорки скрытни с годами не сгнили, надолго и надёжно укрепляя осыпающийся потихоньку земляной свод. И хотя тайник так ни разу и не пригодился практичному управляющему, Артемий прозорливо не спешил никому открывать свой секрет о тайном ходе. Ну а в смирительном доме жизнь всегда кипела. Здесь исправно «успокаивали» самых неугомонных возмутителей…

Где-то в проулке нахально бренчала балалайка, рассыпая взрывной смех беззаботной компании. Немигающим, потяжелевшим взглядом Сухоруков посмотрел вслед молодёжи и раздражённо буркнул:

– Завтра будет вам всем весёлое гульбище! Обхохочетесь!

Твёрдо развернулся на каблуках и захлопнул за собой дверь, справедливо полагая, что и ему пора подаваться домой, где его ожидали вкусные шаньги, наваристый борщ и воскресная наливочка, с особым тщанием приготовленная расторопной Лизкой Жирёхой. Гулять так гулять…

Раним утром вершину Железной горы заволокло слоями сырого тумана, предвещавшего ещё один светлый, благостный денёк. Серая хмурь не успела рассеяться серебристым инеем, а годовалый медвежонок уже рыскал среди сизого сосняка в поисках хоть какой-нибудь пищи. Он нетерпеливо содрал подмороженный лишайник с замшелого камня, неумело расковырял покрытый снежной шалью муравейник, перевернул трухлявую лесную колоду в надежде поймать мышь или юркую ящерицу. Так он учился добывать еду сам. Неожиданно он набрёл на трухлявый выворотень, под корнями которого обнаружил знакомую берлогу. Под тяжестью сугроба рыхлая земля обвалилась в ямину и перекрыла проход. Но медвежонок втиснулся носом в углубление и втянул ноздрями едва уловимые родные запахи. Один из них принадлежал застреленной конвоем матери. Лончак[332] тоскливо мыкнул, улёгся на пожелтевшие еловые ветки и закрыл глаза. В беспокойной дрёме ему явилась мать-медведица. Ткнулась влажным носом и ласково облизала шерсть детёныша. Но тут потянуло кислым запахом грубого сукна солдатской шинели. Оглушительно грохнул выстрел.

Лончак вздрогнул и проснулся. Ещё долго беспокойно вертелся он в укромной ямине, вспоминая, как осиротевшим сеголетком[333] бродил по тайге, ища приюта и защиты. Как чудом избежал гибельной встречи с огромным старым самцом-каннибалом. Как, совсем истощённый, набрёл на целое медвежье семейство. Перед глазами тотчас проявилась светлая полянка, на которой два раскормленных медвежонка-двухлетка сладко урчали, присосавшись к тёплому брюху матери-медведицы. Насытившись, принялись играть, кубарем катаясь по зелёной траве. Заметив в кустах незнакомого малыша, к нему подбежал медвежонок-двухлеток, обнюхал, игриво приглашая на полянку. И тогда почти умирающий малыш решился. Из последних сил он исторг призывный стон и пополз, но не к игривым медвежатам, а к мохнатому брюху медведицы. Она обнюхала чужака, от которого исходил едва уловимый, сладковатый, молочный запах – её запах, оставшийся от её малыша, – признала чужака за своего, облизала и милостиво позволила присосаться к горячему животу. Так сирота и прижился в новой семье. Подрос и теперь вот, уже лончаком, остался у приёмной матери один. Трёхлетки – брат и сестра – разбрелись в разные стороны, в поисках взрослой жизни. А он, бывший сирота-сеголеток, а ныне рослый лончак, учился самостоятельно питаться и искать приключений на стороне. Правда, возвращался быстро, ещё боясь надолго покидать приёмную мать. Но сегодня эта рухнувшая берлога с запахом родной матери долго не отпускала и грела воспоминаниями. А может, здесь остаться на всю зиму?

В это время послышались лязг цепей, людской говор. «Подросток» очнулся и в испуге полез на дерево, с которого когда-то наблюдала за происходящим его мать. И увидел, как из тёмного входа штольни под угор потянулась вереница измождённых колодников в сопровождении серо-шинельного конвоя. Ненавистный кислый запах усилился. И медвежонок, ожидая, что сейчас в гору поднимется очередная партия невольников, заранее вздыбил шерсть на загривке и угрозно зарычал. Людей надо было переждать, как это делала медведица, и потом спокойно, знакомой тропкой, спуститься к реке. Но вместо этого шума где-то там, в острожном дворе, пронзительно завизжали пилы и громко застучали топоры. Лончак от неожиданности рыкнул, быстро сполз со ствола и поспешил по своему следу обратно в таёжную чащобу, под защиту приёмной родительницы.

Не мог он, бесшабашный, знать, что спугнувшие его новые звуки ещё больше напугали самих острожных людей, ибо те не догадывались, зачем мастеровые с утра пораньше и на скорую руку строили из тёса помост. Не понимали, зачем десяток гарнизонных солдат неровным строем прошёл на правый берег Ирбы в рудничный посёлок и без разбору выдёргивал из домов мужиков и баб, сгоняя в острожный двор – «для лицезрения экзекуции устрашения и назидания проштрафившихся рудничных работных».

Особое служебное рвение здесь проявлял прибывший в начале сентября на замену увечному Андрею Гущину лейтенант-артиллерист Лев Африканович Дураков, бывший помощник командира Минусинской инвалидной команды. Широкомордый молодчик с лихо закрученными усами поначалу даже понравился Сухорукову. Новый начальник караульной службы сразу принялся рьяно укреплять воинскую дисциплину гарнизонного состава крепости. Посыпались дисциплинарные взыскания, зубодробительные внушения нерадивым солдатам. На какое-то время прекратилось скрытое пьянство среди конвоиров, охранников, надзирателей. Но служебная рутина очень быстро начала заедать ретивого поборника устава гарнизонной и караульной службы. Вскоре Артемий начал примечать, что от самого радетеля уставного режима припахивает сивушной вонью местного самогона. Постепенно всё вернулось на круги своя: солдаты полупьяны, служба идёт, порядок на руднике держится на гнилых нитках. И съёжился грозный Лев в глазах управляющего до размеров обычного дворового пса.

И вдруг такая оказия – вернуть репутацию рьяного службиста. Вот и старался Африканыч, суетился, покрикивал, командовал и тряс кулаком, собирая толпу на острожном дворе. Затем оцепил народец шеренгой из своих солдат, проверил готовность на помосте и вытянулся во фрунт, завидев, как из конторы не спеша потянулось начальство. Впереди, заложив руки за спину, грузно вышагивал управляющий заводом. Следом, утиным ходом, тянулось горное начальство: инженер Эрдман, инспектор, кассир, маркшейдеры. Позади всех с подобострастной важностью трусил приказчик Пашка Жибинин.

Толпа глухо заволновалась.

Сухоруков начальственно насупился и сунул Эрдману приказ заводчика о телесном наказании «штрафников»:

– Огласи, Олег Дмитрич.

Горный инженер, волнуясь, развернул документ и срывающимся фальцетом начал читать свежее распоряжение Патюкова:

– С сего дня все рабочие за недоработку, произошедшую по злостной лености, в назидание другим нерадивцам, еженедельно будут подвергаться полицейскому штрафованию… телесному наказанию…

«О как! – обрадовался Пашка Жибинин и потёр ладони. – Всем будет знатная выпорка!»

Рудничный народец, не будь дурён, тоже вник в суть предписания. Сообразил, что лупцовка будет за малейшую провинку, уже не только по злобе или наитию заводского начальства, а по разнарядке, согласно учреждённой заводчиком регламентации.

Гулкий ропот прокатился по толпе.

– Ах ты, мать твою, перемать! Захарыч, это ж что ж получается? Платы, значится, нет, как нет, а сечь будете исправно? – выкрикнул пожилой рабочий с холщовой сумкой на боку.

– У их правды, как у змеи ног, не найдёшь, – глухо ухнул в пониклые усы стриженный в кружало тощий мужичонка в чуньках на босу ногу.

– Кто там ещё забузил? Первыми на штрафованье желаете? – внушительно пригрозил крикунам Артемий Сухоруков, дождался тишины и кивнул приказчику: – Чти, кто там по списку? Яков Шилов, поди…

Пашка вытащил из кармана портков бумагу, карандаш и решил: «Успеется… Шилова с колодничьей пока притащат…» Пробежался шустрыми глазёнками по списку, пошарил взглядом по затаившей дыхание толпе и, разом просветлев, поставил жирный крестик напротив первого кандидата на телесное «внушение»:

– За прогульные два дни штрафуется… – Он сделал минутную паузу, наслаждаясь напряжённым ожиданием рабочих, остановился на лице со знакомой ухмылкой и торжествующе выкрикнул: – Ссыльнопоселенец Александр Пугачёв.

И мысленно добавил: «Щас поплачешь кровавыми слезьми за мои пожитки».

Двое солдат незамедлительно втащили на помост брыкливого отступника-семинариста. Быстрого смирения от того и не ждали.

Сухоруков заволновался, достал из сюртучного кармана несвежий носовой платок. Промокнул вспотевшую, несмотря на морозец, шею и обтёр мясистый загривок. Сердито махнул рукой:

– Продолжайте тут без меня…

И подался в тёплую тишину заводской конторы.

Инженер Эрдман, понимая, что слова управляющего предназначались ему, с отвращением взглянул на палача, солдата-добровольца, поморщился и, тоже махнув узкой ладошкой, брезгливо отвернулся от помоста. Остальные специалисты просто потупились. Никто не хотел брать на себя роль распорядителя экзекуции.

Тогда Жибинин, втайне ликуя, что настал его час, незамедлительно выступил вперёд и дал отмашку служивым. Те содрали с Санькиных плеч тулупчик, рубаху, повалили на лавку, спустили портки. Один из солдат связал верёвкой руки штрафнику, другой уселся на ноги. Взвилась в воздух звонкая розга, и на спине вероотступника, на его гладких ягодицах, вспучились свежие багровые рубцы. Пугачёв сначала только ляскал зубами, но когда брызнула кровь из иссечённой раны, не вытерпел, заорал дурниной. Но «процедуру внушения» выдержал до конца. Когда его развязали, он случайно столкнулся с насмешливым взглядом приказчика и догадался: «Ты, опарыш душной, под порку подвёл. Ты, чёрт рогатый…»

– Ну как, святотатец, весело было? Ничего не отбили случаем? – издевался Пашка Жибинин, пока «штрафник», морщась, натягивал на зад свои лохмотья. – Проверь, чё ли, как мудя-то?

Это он зря так пошутил. Надо было знать охальника и повесу Пугачёва, который на полном серьёзе, с минутной готовностью, ответил:

– Чичас пош-шупаю, – и впрямь запустил руку между ног. Пожал плечами и задорно оскалился: – Мудя, как мудя. Пядь да вершок и ёщё три пальца поперёк, и ещё малость есть, где вороне присесть. Ничо, от меня не убудет. А вот ты, вельзевул смердячий, ещё облобызаешь язвы чресл моих и с переду, и с заду.

Наклонился, повернулся голым задом к приказчику и под одобрительный гогот толпы похлопал ладонью по иссечённой ягодице.

Пашка Жибинин с досады плюнул:

– Тудыт твою растуды! Ничто тебя, шкодника, не берёт.

Драный, но не сломленный, церковный отступник нетвёрдым, но победным шагом спустился со ступенек помоста.

Взбешённый приказчик, боясь, что устрашающая экзекуция может превратиться в балаган, ткнулся сначала в список, потом в толпу и зацепил взглядом смешливое, в крупных коричневых пежинах, лицо худощавой бабёнки с грудным ребёнком на руках. Узнал: «Ага, вот ты и попалась, оборвиха! Как это я тебя из виду-то выпустил? Ничо-о! Щас аукнется тебе пограбленная мука из моего амбарушка». И быстро накарябал в списке знакомую фамилию. Ткнул пальцем проворным служивым в сторону ничего не подозревавшей работницы. Один из солдат с готовностью подскочил к опешившей бабёнке, начал толкать её к ступеням, вырывая из рук истошно вопящего младенца. Та отчаянно сопротивлялась. Солдат озлился и пригрозил:

– Добром поднимайся, баба. Моё дело подневольное. Отдай дитё кому-нибудь и ступай. Не доводи до греха! Не то так шваркну выбл… об угол, тока брызг полетит.

– Бяда-а! – разом ахнули другие бабы и обратили крики к приказчику. Но Пашку Жибинина вопли не трогали. Он упрямо тряхнул рыжеволосой башкой. Делать нечего. «Штрафница» передала грудничка в руки соседки и нехотя поднялась на помост. Исподлобья уставилась на ухмыляющегося приказчика, грубо выпалила:

– Чё лыбишься, как параша? Кажи гумагу, в чём моя провинка?

Жибинин сунул затёртую бумажонку под нос неграмотной бабёнке:

– Вот, читай! За невыработку уроков – штраф в пятьдесят ударов розги.

– Враки это! – возмутилась поселенка. – Сроду у меня не было никакого долга.

Её поддержали возмущённые крики рудоразборщиц:

– Это учётчики мухлюют и дописывают нам недостачу.

– Все, кому не лень, нас обсчитывают – и учётчики, и весовщики, и кладовщики. Раз мы слабые бабы, так нас забижать можно?

Жибинин важно прикрикнул:

– Чаво взбрындили, горлопанки? Уймите их, мужики! Каков резон мне документу не верить? Раз записано в гумаге недостача, так поди и распишись. – Жибинин глумливым жестом указал на скамью.

– Враки это, враки! А- а-а-а! – лягалась ногами поселенка, отчаянно отбиваясь от навалившихся солдат. – Вы сначала разберитесь, а уж потом штрафуйте.

Баба выла и билась разлохмаченной головой о занозистую плаху. Со свистом прилетел первый удар. Молодуха дёрнулась и дико завизжала. Но розги били без промаха. Тело покрылось синими и багровыми пятнами. Вскоре она начала затихать, пока не замолкла совсем. Бесчувственное тело спустили с помоста и передали всхлипывающим бабам. А те, с помощью мужиков, поволокли его в заводской госпиталь под истошный ор «пелёношника».

– Фу ты! Изверги, креста на вас нет, – осуждающе промолвил в толпе ссыльный сектант-обливанец[334] Лазарь Горностаев.

Он повернулся к шатровой церкви, плюнул в её сторону, а затем истово двуперстно перекрестился в небеса:

– Никониане клятые! Опростоволосили, разнагишали прилюдно бабу. Осоромили перед всем рудником. С какими глазами она теперь жить будет? Почто вы-то молчите, мужики?

– Даже у поганых нехристей заведенья такова нету. Они своих баб в сборищах плетьми не лупцуют. Ни телешом, ни в одёже. А тут! Это уж ни в какия ворота! – хрипло дыша, поддержал его сутулый пудловщик[335] с розовыми ожогами на мертвенно-бледном лице.

Мужики в тяжёлом молчании сжали кулаки. И было это молчание таким же опасным, как скрытая под ворохом сухой соломы россыпь тлеющего пепла. Достаточно слабенького ветерка общего недовольства, и «солома» вспыхнет, запалится пламенем народного гнева. Страшного и свирепого, как ураган верхового пожара в тайге. И она вспыхнула, когда толпа увидела, как из колодничьей избы караульные под руки волокут изнурённого, еле живого Якова Шилова. Когда его втащили на позорное возвышение, первым снова изумился заводской конюший Максим Кушнытьев.

– Ядят тя комары с мошками! – негодующе вскрикнул он. – Дядька Яков, опять тебя тягают на расправу?

Яков тускло взглянул на конюшенного, горько скривил губастый рот:

– Видит бог, людки, безвинно страдаю! Роблю и роблю, ровно двужильный, а всё одно – вечный задолжник.

Он вздохнул и попросил толпу:

– Не пяльтесь, бабоньки, на мой голый срам. Отвернитесь, чё ли…

Затем покорно приспустил портки и сам распластался на скамье.

Максим в сердцах ругнулся и ткнул пальцем в сторону безразлично курящих специалистов:

– Ну, наши господа, язви их, готовы заживо изглодать трудника. Пичужат и пичужат мужика! Одно издеванье! – и сиганул к ступеням, крича издали: – Погодь помирать, дядька Яков!

Заводской конюх взлетел на помост, как на горячего коня, выхватил из рук рьяного солдата занесённую плеть и перетянул ею хребет добровольного палача. Жибинин стоял рядом, как вкопанный. Ватные ноги не давали сбежать. Куда делись наглость превосходства и злобство мести? Кушнытьев подскочил к оторопевшему приказчику и саданул изо всех сил кулаком по гнилозубой пасти. Толпа возликовала. Приказчик свалился на дощатый пол. А когда на него обрушился ещё и град палочных ударов, дико взвыл:

– Господин инженер! Убивают! П-при исполнении…

Горный инженер в смятении выступил вперёд, сжал маленькие кулачки и срывающимся фальцетом выкрикнул:

– Прекратите безобразие! Это произвол! Есть же закон…

Но толпа уже разогрелась до предела:

– Закон свят, да законники супостаты.

– А нам, беззаконникам, теперича ваш закон не указ.

– Робя, бей мироедов!

И тут началось…

Раскалённой лавой, словно все заслонки горнил доменной печи открылись разом, толпа хлынула к помосту. Рабочие расхватали приготовленные для их усмирения батоги. Горный инженер Эрдман и специалисты шарахнулись было от помоста, пытаясь избежать палочных ударов, но тщетно. Беспомощно оглядываясь, они, без особого успеха, пытались лишь пятиться к строю солдат.

Вначале растерявшийся Лев Дураков, наконец, опомнился и резко скомандовал:

– Отделение, к середине сомкни-и-ись! Штыки примкну-уть!

Предупредительно лязгнули затворы. Шеренга ощетинилась штыками.

В безмятежном сиянии солнца холодно заблистали узкие клинки. Пашка Жибинин ужом скользнул меж чьих-то ног с помоста и ползком-ползком юзанул в сторону конторы. А заводской конюх Максим Кушнытьев, выскочив из толпы, во все лопатки помчался в другую сторону, к бараку каторжан. Пулей влетел в сени, где с одной стороны находилась маленькая коморка для рабочего инструмента, а с другой – небольшая караулка.

Хмельной караульный, обхватив ствол винтовки, дремал на табурете около барачных дверей. День был странный – без привычной утренней поверки и обязательной трудовой повинности. Потому караульного тянуло в дрёму, а каторжан томило тревожной неопределённостью.

Максим распахнул дверь, увидел спящего караульного, врезал ему по макушке и заорал в сырой полусумрак:

– Робя-я-я, наших бьют! Поселян порют! Народ вздыборился. Солдатня всех на мушку взяла. Того и гляди всех перестреляют.

Возбуждённые каторжане в переполохе заметались по бараку.

– Надо подмогнуть людкам.

– Как с гольными руками против силы переть?

– Чепи тож оружие. – Бекетов поднял вверх сжатые кулаки и громко зазвенел ручными цепями.

– В чулане полно всякова струмента, – подсказал приметливый до чужого имущества Ванька Сиверцев.

– Обворужайся, робяты, кто чем может, – уверенно скомандовал Тихон. Он вышиб мосластым плечом запертую дверь каморки и выбрал для себя увесистую обушню[336] для оббивки камней. – Голорукие мы – не бойцы. Тут купно навалиться надобно.

– Одолжи палочку-то! – взлягнул от радости Ванька Сиверцев, перехватив у конюха крепкий батог. – А то наши кони застоялись в стойле. Алярм-с, тралям-с! Потешим братьев-поселян!

И первым выскочил из барака. За ним загремели цепями согласные.

Бузуй оглянулся. Как саблей, полосонул острым взглядом тех острожников, кто малодушно забился на нары в полусумрачье барака. Презрительно прищурился на них:

– Что, соплежуи, щемитесь? Допрячете свои шкуры. Сегодня поселян бьют, завтра ваш придёт черёд. Ну, что? Постоим за товарищей?

И вышел не оборачиваясь. Почему-то был уверен, что все пойдут.

Заваруха на площади была в полном разгаре. Отделение гарнизонных солдат направленными штыками оттеснило бунтовщиков, и заводские специалисты смогли укрыться за серо-шинельным строем. Лейтенант-артиллерист Дураков браво взмахнул саблей и наугад ткнул ею в толпу. Раздался судорожный всхлип, и тощий мужичонка кулём осел на траву. Он хрипел и царапал тёмными пальцами рванину проколотого тулупчика. Под его ладонью расплылось бурое пятно.

– Убили-и! – дрогнули и подались назад заводчане. Гром цепей и гулкий ропот приближающейся грозной тучи кандальников заполнили наступившую тишину. Размахивая лопатами, остроконечными кирками и кувалдами, они лихо окружили оцепление. Лейтенант выкатил глаза на растерявшихся служивых и рявкнул отделению:

– Солдаты, по мятежникам… пли!

Конвойные со страху, не целясь, пальнули из винтовок в поселян.

– Нет! Не стреляйте в людей! – закричал горный инженер и отчаянно замахал руками. – Там женщины-ы, дети-и-и.

Он дёрнул за рукав Льва Дуракова и со слезами на глазах пригрозил:

– Я буду жаловаться генерал-губернатору!

Командир в замешательстве уставился на него и отдал команду прекратить стрельбу. Горный инженер выступил перед цепью солдат и обратил бледное лицо к разъярённой толпе. В неколебимой уверенности, что его послушают, закричал:

– Что же вы творите, люди? Остановитесь!

Но в ответ градом полетели булыжники и палки, крики и ругательства. Острый камень попал Эрдману в лицо и рассёк губу. Отделение дрогнуло и стало беспорядочно удирать к ближайшей казарме. Первым бежал командир караульной службы. За ним припустили под защиту казармы Эрдман и заводские специалисты. Как только все заскочили внутрь, лейтенант сразу же захлопнул оббитые кованым железом двери. По его команде солдаты сначала поспешно заложили створы дверей толстенными досками-закидами, а затем прильнули к крошечным оконцам и принялись палить по бунтовщикам.

Эрдман в отчаянии опустился на пол. Сел на корточки, закрыл ладонями покарябанное, мокрое от слёз и крови лицо и глухо застонал.

Сухие одиночные выстрелы на миг приостановили толпу. Тихон Бекетов, возглавлявший бегущих к казарме каторжан и поселенцев, тревожно оглянулся назад – не зацепило ли кого пулей-дурой? Громко крикнул:

– Робя, ложись! Ложись, говорю! Расползайся в стороны! Там пули не достанут!

Мужики послушно бросились на ледяную землю, ища укрытия. За ними открылась кучка остановившихся в смятении каторжанок, шедших за мужиками. Тихона бросило в жар. Впереди всех стояла Аграфёна. Растрёпанные пряди волос выбились на бескровные впалые щёки. Смутная, торжествующая усмешка застыла на поблекших губах. Тихон вздрогнул, когда заметил, как сухие фонтанчики снега взметнулись почти у самых её ног в грубых кожаных поршах[337].

«Окаянни тя! Что ж ты, огнёва, такая безопасливая…»

Он сорвался с места и кинулся к ней. Схватил за руку, пригибаясь потащил в овражек за обочиной дороги, уронил в снег, навалился, прикрыл от пуль.

– Оспужался, чё ли? – горячо зашептала ему в лицо Аграфёна.

– Ага. Аж кожу ободрало от страха.

– А я тебя сразу заприметила. Да подойти минуточки не выпало, – с затаённой лаской хрипловато засмеялась она. И, уже не сдерживаясь, нежно погладила тёплой ладошкой по шершавой щеке. – Скучал ли, желанник мой?

– Ни дня без думки об тебе, Грушенька, люба моя… – горячо признался Тихон и впился в полуоткрытые, зовущие губы.

– Алё-малё, Полтора Ивана! – вдруг свалился в овражек Ванька Сиверцев. Тихон и Аграфёна смущённо оторвались друг от друга. Ванька без злобы попенял ему: – Покамесь ты со своей зазнобой милуешься, серая шерсть нам аркан на горляк накинет.

Он сдавил себе горло руками, выкатил язык «удавленника» и выпучил глаза. Потом пихнул бузуя локтем под бок:

– Давай, братан, коль начал верховодить, так продолжай. До темноты нам, чё ли, снег с грязью сопаткой рыть?

– Есть у меня одна задумка… – протянул Тихон и поскрёб затылок. – А не запереть ли казарму и снаружи?

– И пущай солдатня сидит там безвыходно, хуть до морковкина заговенья! – восхитился Ванька Сиверцев, крутанулся и пополз по-пластунски к своим, дурашливо разъясняя каждому задумку Тихона:

– Измором возьмём. Воспода вить не мы. Без жратвы жить не свычные. Кишку набить захочут, сдадутся. Без бою. Алярм-с, тралям-с!

Тихон обернулся к Аграфёне, шепнул, чтобы спряталась поблизости и под пули не лезла, а сам махнул рукой Сиверцеву и Кушнытьеву. Затем они выползли из зоны обстрела. Осторожно поднялись и, прижимаясь спинами к стене казармы, бесшумно двинулись к дверям. Максим и Тихон по дороге прихватили лежащее у казармы бревно. Ванька нашёл большой валун и теперь с натугой катил его вслед. И вот Тихон ловко упёр кряжистый комель в оббитые железом доски, а карманник тут же подкатил валун. Всё! Птички в клетке. Пусть теперь друг другу перья выщипывают в поисках виновных.

И действительно, вскоре беспорядочная пальба из узких оконец прекратилась. Лейтенант-артиллерист понял, что вверенное ему отделение попало в ловушку. Специалисты в испуге цеплялись за рукав командира отделения и галдели, как перепуганная воробьиная стая. Они приказывали немедля вызволить их из заточения, грозили, умоляли, вопрошали, обвиняли:

– Лев Африканыч, где? Где же ваши остальные солдаты? Почему не пришли на помощь?

– Поди, как тараканы попрятались по щелям? Разбежались, как зайцы в поле, кто куда?

– У вас между солдатней и ссыльными наблюдается просто непозволительное кумовство. Я видел, они даже курят вместе на одном брёвнышке. Это недопустимо! Это безобразие!

Лейтенант побагровел от бешенства, сунул кулак к носу обвинителя:

– Заткнись, скотина! Не тебе, шкура тыловая, указывать командиру караульной службы, как солдат муштровать.

Тот побледнел, отшатнулся, втянул голову в плечи и поспешно отошёл. Но Эрдман усмехнулся, с любопытством глядя в круглое лицо с лихо закрученными усиками. Специалист говорил чистую правду. Горный инженер и сам не раз видел, проходя мимо, как старослужащие солдаты часто сидели рядом с каторжными на бревне у казармы, угощали арестантов махоркой, вместе дымили самокрутками, говорили за жизнь.

И Эрдман вдруг подумал: «Если б солдаты с каторжанами вместе не покуривали да не хлебали одну баланду, вряд ли дали бы конвою скрыться. Завалили б острог трупами».

Теперь Олег Дмитриевич полагался только на Сухорукова. Горный инженер вдруг оценил в нём ту мужицкую основательность, цепкость, которая позволяла управленцу крепко стоять на ногах. Что ни говори, а управляющий был тем единственным человеком, кто мог бы найти выход из создавшегося положения. «Не может быть, чтобы Артемий Захарович бросил выстраданный им завод на произвол мятежников».

Он ошибался, но отчасти.

Только стихла стрельба, Аграфёна подняла голову. Увидела, как мужики возились с дверями, сердито выпалила:

– Бабоньки, с солдатиков-то каков спрос? Они – люди казённые. Это конторское начальство и их прихлебатели ложные долги нам пишут.

Каторжанки согласно зашумели:

– Востра баба! Верно бает.

– С управляющего надо взыск стребовать за обманство.

– И с кладовщиков, и с учётчиков… Все они – одна шайка-лейка!

Кто-то из поселянок исступлённо выкрикнул:

– Айда в расчётну контору!

Рудоразборщицы шумно, с негодующими выкриками двинулись через плотину к заводской конторе.

Между тем сбежавший от расправы Пашка Жибинин влетел на конторское крыльцо. Настежь распахнул двери и с порога заверещал:

– Бяда, Артемий Захарыч! Рудничные взбунтовались!

– Что?!

Артемий сначала вскочил с кресла, а затем обессилено рухнул на сиденье. «Ну вот! Подсиропил мне заводчик с палочным новшевством. Ему что? Распорядился и в загул, а мне – расхлёбывай. И эти, специалисты хреновы, тоже, поди, палку перегнули? Хотя… на чистоплюя Олега Дмитрича это не похоже…»

Он с нарастающим раздражением спросил подпрыгивающего на месте приказчика:

– Так с чего народ освирепел?

Пашка остановился, с притворным недоумением пожал плечами, скосил глаза в сторону:

– Ума не приложу, Артемий Захарыч. Батожьём били как обычно, умеренно, небесчеловечно.

Продолжать Пашка не смог. Услышав гул, крики с улицы, он приоткрыл дверь и тут же в испуге захлопнул, заметался по конторе:

– Рвань Господня! Бабы пошли вразнос!

Ещё там, на острожном дворе у помоста, среди рудоразборщиц Пашка заметил свою бывшую – Аграфёну Шапошникову. Уже тогда на её бледном лице блуждала смутная, опасная улыбка. И вот теперь она неистовой фурией неслась к конторе впереди всех недовольных баб. Стремительный шаг голенастых ног рвал вихрящийся подол тёмной юбки. За ним другие подолы сердито вздымали по пути и крушили в грязь снежное крошево ложной зимней сказки.

Сухоруков вздохнул, поняв, что надо срочно спасать свою жизнь и пришла пора раскрыть секрет подземелья…

– Не егози без толку. Дверь скорей закрючь, – приказал он Жибинину, а сам распахнул дверцы шкафа и начал снимать с нижних полок папки с документами на письменный стол. Приказчик в изумлении вытаращил глаза: «Очумел, что ли, управляющий? Щас бабьё убивать зачнёт, а он с гумагами возится».

Меж тем Сухоруков освободил три нижние полки и отодвинул часть задней стенки в сторону. Взору перепуганного приказчика открылся неширокий тёмный лаз в холодный погреб колодничьей избы.

А женщины с громкими криками уже ломились в запертую дверь.

– Ага! Ядрёна кочерыжка! Закрылися.

– Бабоньки, а я видела, как наш приказчик тоже сюда шмыгнул.

– Вишь ты… кровопивцы, законопа-атилися-я.

Одни бабёнки, что были пошире плечами, скверно ругаясь, бились в дверь заводской конторы. Другие, худосочные, устроили настоящий обстрел здания камнями, булыжниками, дровяными отходами – всё, что нашлось под ногами, шло в ход. Однако контора хоть и была осаждённой, но оставалась непокорённой крепостью.

Сухоруков понимал, что это ненадолго и нетерпеливо толкнул Пашку Жибинина к лазу:

– Чего расшеперился? Лезь давай. Да смотри лучше, там ступени очень скользкие… Сверзишься, возись потом с тобой.

Торопливо втискиваясь широким задом в отверстие, сам поспешно вставил нижние книжные полки обратно в пазы, быстро захлопнул за собой створки шкафа. Наскоро задвинул крышку схрона и свалился со скользкой лестницы в ледяной мрак погреба. Рухнул так, что вдавил худого Пашку Жибинина в глиняную слякоть, как в жидкий сургуч. Приказчик громко охнул, а начальник тут же зажал ему рот мясистой ладонью:

– Тс-с-с, заткнись, дурень, если жить хочешь.

Он тяжело поднялся на ноги и ощупью нашарил в углу отсыревшие от времени доски. Бесшумно сдвинул их в сторону и вновь подтолкнул ошалевшего приказчика к подлазу. Оба скорчились на сырых досках и затаились.

Тем временем бабы скопом навалились на дверь, и только на третий раз упрямый крюк выскочил из петли. Они застыли на пороге. Контора была пуста. Пахло канцелярским клеем, книжной пылью, сырой землёй, плесенью и мышами.

– Ой-ой-оченьки! Вымызнули, – всплеснула ладонями одна из поселенок.

– Это ж надо! Как скрозь землю провалились, нечистики, – озадаченно воскликнула пожилая рудоразборщица и помрачнела. – Вот и стребовали правды.

Прознав о случившемся, в кабинет натолкалось ещё больше народу. Все желали убедиться лично. Аграфёна, не веря своим глазам, задержалась взглядом на груде папок, лежавших на столе. Подняла одну из них, растерянно поднесла к потухшему лицу:

– Где-то здесь есть конторска книга с долговыми росписями. Я-то не книгочея. Ни бэ, ни мэ, ни кукареку по написанному. Ишо в девчонках слёзно просила батю отправить меня вместе с братиками в церковно-приходскую школу. Так он мне дорожку заказал: «Неча чесной девке среди чужих парнишек отираться. Оборони бог, продырявит кто. Моргай потом гляделками перед сватами. Сиди дома, дочерь. Игла да прялка – вот девья наука». Может, есть среди вас грамотейка?

Бабы, посмеявшись над воспоминанием, отрицательно замотали головами:

– И как мы тепереча найдём долговую?

– Дык вон кандальники все свои долги пожгли в костре, и вся недолга.

– А-а, – махнула рукой Аграфёна, – чем мы-то хуже? Тащи, бабоньки, все бумаги к печи.

И сама кинулась раздувать чуть тлеющие угли.

Работницы, войдя в раж, сожгли всё: долговые обязательства, техническую литературу, остатки заводской документации. В том числе и новую, заветную зелёную тетрадочку с личными должниками Сухорукова, которую тот восстановил совсем недавно. «Какая досада! – усмехнулась за начальника Аграфёна и клюкой разбила в печи последнюю горку сизого пепла. – Пепелище зла…»

Она прикрыла дверцу, поднялась, отвернув покрасневшее лицо от печки, пригладила разметавшиеся волосы, огляделась.

Косоротые зевы пустых ящиков письменного стола управляющего, вычищенные пристенные полки и распахнутые дверцы опустошённых книжных шкафов вопрошающе смотрели на неё: мол, а что дальше? Она и сама не знала, что дальше. Ещё раз обшарила взглядом помещение, но так и не обратила внимания на странные три пустые полки в канцелярском шкафу, где таился ответ…

Странная передышка в противостоянии сил сыграла на руку всем. Караульная служба караулила сама себя в ловушке казармы и чинила свои внутренние разборки. Побег начальства ознаменовал временное безвластие, а значит, развязывал остальным руки – в прямом и переносном смысле. Потому, в первую очередь, Бекетов и Сиверцев сгоняли в кузню – снять двойные кандалы. А пока молотобоец делал свою работу, он ненароком поведал, что взбесившиеся бабы того и гляди разгромят контору. Мол, приглядеть надо. Кабы чего не вышло. Так что не успели «пасть оковы», а каторжане уже бежали во весь опор к конторе, прихватив по пути всех желающих поддержать бабий батальон поселенок-рудоразборщиц.

Мужики ввалились в кабинет и оторопели. Вот это бардак! Тяжёлое кедровое кресло управляющего было перевёрнуто и валялось в стороне. Зелёное сукно канцелярского стола изорвано в лоскуты. Слюдяное окно зияло солидной пробоиной, под которой громоздилась груда камней. Шкафы распахнуты, полки пусты. Пол возле печи усеян палёными бумагами и сизым пеплом.

Сиверцев присвистнул и громко расхохотался:

– Ни хренашеньки, бабоньки! Ну, вы здесь и намусорили. Ещё лет на десять каторги, пожалуй…

Пожилая работница зло огрызнулась:

– Уборку пришли учинить начальству, должок вернуть. А оно сбёгло. Мироеды клятые!

Но Бекетов резонно возразил:

– Это руки мироедовы, прислужники. А утроба гужбанит либо в Минусинске, либо в Казани.

– Надо самому царю-батюшке челобитную от нас отписать и точка! Уж он-то не даст в обиду, – подал голос оживший после несостоявшейся экзекуции Яков Шилов и присел на пол. Санька Пугачёв, морщась от боли, опустился рядом с ним. Отдирая присохшие к груди окровавленные лохмотья рубахи, пробормотал:

– Здря ты, Яков, надеешься на царя! Во дворце ему сухо, тепло. Сквозняков нет. Трапезничает осударь яствами заморскими. А золотая трона, она во какая высокая! И оттудова ему очень удобственно на наши потребы скрозь губу поплёвывать.

– Царь-батюшка хоро-о-ший! – запальчиво возражал Яков Шилов. Это его подручники беззаконье на местах творят. Из Первопрестольной разве за всеми заводчиками доглядишь?

– Да нет, паря, – угрюмо сказал Бекетов, – каков поп, таков и приход.

– Ага! – прошёлся перед ними Ванька Сиверцев. Закатил глаза под лоб и протяжно загундел сказочный зачин: – Думаешь, сидит в стольном граде наше солнцышко незакатное и со своими думцами все думки попередумало: «Как бы изделать так, чтоб простому люду посытнее и повольготнее жилось». Измаялся, ажно всю головушку изломал, болезный.

Долго бы ещё спорили, но вдруг шумную перебранку перекрыл зычный голос старовера-обливанца Горностаева:

– Не святотатствуйте, нечестивцы!

Лазарь Горностаев обвёл колючим взглядом притихшую толпу:

– Хоть наш хозяин и его приспешники есть слуги анчихриста, но о заступлении от них надо молить со смирением, ибо Бог гордым противится.

– Кого молить-то? – уныло спросил его заводской конюх Максим Кушнытьев. – До неба высоко, до царя далеко. Все лапти стопчешь, пока до него доберёшься. Да и не пустят рванину до анпираторских покоев. Может, поближе заступника сыскать?

В конторе на время повисла тишина. Душная. Спёртая. Сюда набилось столько народу, что уже сидели кучками по углам, под оконцами, у порога. Другие поселяне, прознав, об чём запара, толпились у крыльца, ожидая, чем дело кончится.

Вдруг старовер громко стукнул посохом об пол и властно заявил:

– Родичеву Михайлу Фёдорычу слёзницу подадим.

Он важно огладил ладонью длинную волнистую бороду и продолжил:

– Слыхивал я от писаря Балкина, что окружной начальник уж больно законник строгий. Спуску нарушителям правопорядка не даёт.

Ссыльнопоселенцы повеселели и с глубоким уважением посмотрели на Горностаева. Но Бекетов с сомнением пожал плечами и хмыкнул. Он не верил в начальническую милость.

– Харэ базлать! Тут хоть единый лист цельным остался? Или всю гумагу бабы изничтожили? – прервал оживлённый гвалт Максим Кушнытьев.

Запасливая пожилая работница вытащила из-за пазухи несколько листов чистой бумаги, смущённо призналась:

– Так, на всякий случай прибрала. Чего добру заздря пропадать?

– Кто писать-то будет? Я ведь самоук, грамотёшкой плохо владею. Писарь сбёг и схоронился, – озадачился заводской конюх и вопросительно взглянул на обливанца.

– А ты, Лазарь? Вы, староверы, все грамоту имеете.

– Я по-староцерковному буквицы пишу, а тут надобно гражданское письмо, – признался Горностаев и расстроился. Только ему удалось возвыситься над толпой, как из-за какого-то пустяка подорвалось его влияние на возможных приверженцев.

– А ты, купецкий сын, грамотник? – вспомнил про Ваньку Тихон Бекетов. Тот приосанился и молча кивнул на кресло. Мужики вернули массивное кресло к столу управляющего. Женщины торопливо разгладили ладошками складки разорванного зелёного сукна, подложили для удобства на неровности столешницы твёрдую обложку, отодранную от конторской книги. Под локотки усадили надутого спесью грамотея за письменный стол и сунули в ладонь перо:

– Наше вам почтеньице, Иван Петрович. Соизвольте отписать от нас жалобницу начальному человеку. Мол, так и так… Бьём челом… На вас вся надёжа.

Ванька увидел тёплые смешинки в лукавом прищуре Тихона, приободрился и важно развалился в кресле. Возвёл серые глаза под корявый лоб, покрасневший от умственной напруги, покатал в чутких пальцах шершавый стволик пера и чётким почерком вывел:

«Всеподданнейшее прошение

Вашему Высокоблагородию Господину Окружному Начальнику Минусинского уезда, надворному советнику Михайло Фёдоровичу Родичеву.

Мы, рабочие Ирбинского железоделательного завода, припадая к стопам Вашим, со слезами умоляем Высокую особу Вашу. Примите сострадательное участие в нашем несчастном положении… Ибо…»

Тут он отложил перо и задумался. У него из-за плеча высунулся сутулый пудловщик и начал подсказывать:

– Мы, рабочие – народ угнетённый, и для честной жизни нам тяжко даётся кажная копейка. А жалованье нам выдаётся с затяжкой до трёх и больше месяцев. Все живущие на заводе мастеровые и рабочие в раззоре. А робим мы при доменных печах по двенадцать часов, точно в геенне огненной. Травимся угарным газом и жгёмся от горячих крышек для улавливания газа из колошников.

Тут он загнулся в приступе надсадного сухого кашля. Лицо рабочего побагровело, а ожоги на впалых щеках побурели. Толпа удручённо молчала. Отдышавшись, пудловщик раздражённо продолжил:

– Мы слёзно просили управителя завода, не уменьшая плату, учредить восьмичасовую смену вместо двенадцатичасовой…

– И чё? – встрял Санька Пугачёв.

Пудловщик красноречиво сложил коричневые пальцы в дулю и покрутил ею в воздухе:

– Фиг вам! Сухоруков ничего не ответил, а заводские приказчики ещё лютее мордовать стали.

– Пиши дале про нас, – зло гвозданул по столешнице кулаком штейгер Сашка Кузнецов, отодвинув пудловщика в сторону.

– Мы не знаем ни выходных, ни проходных. Нас изнудили работой в воскресные и праздничные дни. Налагают уроки не по человечьим силам, а ни провианта, ни справы никакой не дают.

– С нами обращаются жестокосердно, – вновь возвысил голос Лазарь Горностаев, тыкая перстом в лист, – наказуют плоть розгами по хотению хозяина.

Народ возмущённо загудел. Голос обливанца взмыл к потолку и гневно загромыхал:

– И учиняют такие побои, что люди от такого тиранства режутся до смерти. А другие впадают в грех самовольства и тикают прочь с завода. Бегунцы же при поимке, при полной правоте своей, не могут оправдаться перед жестокосердным правосудием. А те премерзостно попирают Божий закон милосердия. Нечеловекоугодная власть в беззаконии своём не внемлет глаголу и воплям чёрного люда.

Он торжественно замолк и окинул горящим взором лица заводчан. Увидел на их лицах восхищение неустрашимостью своих речей и горделиво выпрямился. Число его последователей быстро возрастало.

– Дорогушечка, скажи, пущай он отпишет жалобу и от нас, приписных, – заискивающе попросил старовера Яков Шилов, вынырнув из-под руки с посохом.

– Пиши, – уже повелел Сиверцеву старовер-обливанец и благосклонно кивнул головой приписному крестьянину. Яков прилип к столу и начал диктовать:

– Всемилостивец, господин окружной начальник. Кланяются Вам земно все с Ирбинскова заводу приписные крестьяне. Спаси и защити от нищеты семейства наши.

Шилов запнулся, вытер рукавом взмокший лоб, обвёл сияющим голубым взором затаивших дыхание поселян.

– Соизволь разобрать нашу слёзницу. Заводская контора наложила на нас, бессчастных, работы с великим отягощением. Мы колготимся на заводе, почитай, всё лето. Руки не доходят до своих полей. Мы не успеваем сеять яровой хлеб и вовремя убирать рожь. По освобождению же от заводских уроков наши поля зарастают дикой травою. А оттого наши семьи в оскуде.

Приписные крестьяне разом загомонили:

– Куды это годится? Довела нас заводская контора до сумы.

– А всё потому, – продолжил Яков Шилов, – что расклад работ от конторы несходный с мирским договором. Мы народ смирный, от заводских работ не отказываемся. Но чтобы народу не терпеть много напрасного, хотим представить мирской расклад от себя, с удобным для крестьянских работ временем.

Он закончил, вытер рукавом вспотевший лоб и вопросительно оглянулся на приписных крестьян: «Не забыл ли чего?»

– А про нас? – возмутилась бойкая бабёнка. – Пущай бабам вровень с мужиками платют. А на дальни выработки не гоняют.

– Нельзя нам от детвы надолго отбиваться, – заголосили рудоразборщицы.

– Ставь, робя, на документ подписи, чтоб видно было, не спуста эта гумага начальнику подана. Беда мир принудила, – повелительно распорядился Лазарь Горностаев и сурово сдвинул клочкастые брови.

– А шибко «грамотные» пущай ляпают отпечатки, – весело подсказал Ванька Сиверцев, задорно подмигивая рудоразборщицам.

– А ты, чистописатель, начертай имя каждого, приложившего перст, – окончательно утвердился в главенстве старовер. – Господь даст, – он требовательно окрестил заводчан двуперстием, – дойдёт вопль наш до слуха вышника. Внемлет он скорбям народным, призовёт нечестивцев к ответу, и возликуют души трудников.

Обернул боговдохновенный лик к толпе, окинул просветлённым взором рабочих и колодников и окрепшим голосом самовластно приказал:

– Опочнём и заутро купно, со святыми образами в руце, с упованьем и святыми молениями, понесём наше рукописание. Пущай зрят начальники-бритоусы, народ идёт смиренный, без нелюбия. А потому, – он вонзил суровой взгляд в кандальников, – мнити аз, что пойдут тока поселяне, приписные и мастеровые. Каторжня останется на руднике. Неча начальных людей своими рожами клеймёными пужать.

Яков Шилов ещё теснее прижался к староверу. Но тот отодвинул его:

– Болезные да тщедушные тож остаются. Путь долгий, трудный. Зимовей налетит, слабых не пощадит. Обузой станешь, Яков. Али и того хужее – помрёшь ненароком. Тады на кого уповать?

Лазарь торжественно воздел руки под потолок и провозгласил:

– А мы дойдём, так будем уповать на милосердие окружного начальника. Пущай он сотворит справедливость угнетённым. Готовьтесь, братья!

Каторжане переглянулись, видя, как послушно, точно стадо баранов, поселяне побрели из конторы по своим домам, озабоченные новой миссией.

Бекетов скептически хмыкнул:

– Ну-ну, попросила теляти у волка милости… Что ж, бог вам в помощь! А мы-то уж как-нибудь сами будем здесь готовиться держать оборону.

Он нахмурился, снял со стены саблю «Ермака», повертел её перед глазами. Вспомнил, как ловко разгонял ею вооружённых курагинских дружинников. Усмехнулся в усы, прицепил оружие к поясу:

– Вот на неё, родимую, и будем уповать. Поди-ка, защитит ещё разок…

Когда стемнело, Сухоруков и Пашка Жибинин осторожно вылезли из сырого подземелья в гущину колючего облепишника на окраине посёлка. Мутным бельмом луна таращилась с неба на замерший в усталости от бурных событий дня рудник, медленно погружающийся в вязкий сон. Отряхивая грязь с колен, Артемий внимательно вслушивался в эту странную, напряжённую тишину, ибо не верил ей, боялся её и желал скорее бежать от неё подальше.

С ломким треском приказчик и управляющий начали буквально выдираться из густых зарослей, кляня колючки, своё незавидное положение и матерясь в адрес бунтовщиков. Вдруг у ближнего казённого домишки громко забрехал чуткий дворовой пёс. Зашёлся в надрывном лае, загремел цепью в сторону чужаков. Те замерли на месте, услышав, как хлопнула дверь и кто-то вышел во двор. Человек недолго постоял в темноте, закурив по случаю и вслушиваясь в тревожную тишину, нарушаемую лишь брёхом его собаки. Затем, прокашлявшись от курева, притушив самокрутку, хриплый спросонья бас недовольно проворчал:

– Вот пустобрёх! Уёму на тебя нету. Пшёл на место!

Послышался обиженный визг псины, хлопнула входная дверь, и вязкая, как дёготь, глухая тишина снова облепила избы и бараки.

Артемий перевёл дыхание и рукавом вытер испарину морщинистого лба. Тут же волна гнева залила краской широкое лицо: «Дожился! Как заяц сижу, дрожу в кустах, боясь каждого шороха. Ну, вы все, каждый, поголовно, ответите за мой страх. Не прощу, суки голозадые!» Он застонал и откинулся на спину, закрыв налитые ненавистью глаза.

Рядом бухнулся Пашка Жибинин, дрожащим шёпотом спросил:

– Ну, и куды мы тепереча, восподин управляющий? Слыхали? Челобитчики собрались идтить жалобиться в Минусинск.

– Надо обогнать смутьянов и просить подмоги у Минусинской полиции, – тут же сел, быстро вернувшись в реальность, Сухоруков. – Но сначала следует скрытно до Берёзовки добраться. А там видно будет. Может, оказия подвернётся. Давай, пошевеливайся!

Они осторожно прокрались к плотине. По бревенчатому настилу, на ощупь, выбрели к Железной горе. Таёжная тропа, утоптанная арестантскими котами[338], вывела их на Мокинские луга. И только теперь скрытники могли уже не таиться. От рудника уже ушли, но и до Берёзовки ещё не близко. Блуждать, спотыкаясь в темноте о колдобины и коряги, им надоело. Беглецы стали думать, как облегчить дальнейший путь. Решили соорудить факел. Жибинин выломал подходящую хворостину и, сожалея о порче собственной рубахи, оторвал низ подола. Зашарил в кармане льняных портков в поисках кресала. Но не нашёл, видимо, оно выпало и затерялось, когда вражина Кушнытьев позорно драл его розгами на помосте. Приказчик зло скрипнул зубами, виновато развёл руками.

Сухоруков, в свою очередь, захлопал себя по карманам. Нащупал в кармашке жилетки заграничную новинку – деревянный пенальчик с самогарными спичками и узкий рулончик наждачной бумаги. Эту дорогую безделицу в застолье, в припадке благодарности за выручку, презентовал ему хозяин Василий Патюков. Вот и сгодилась иноземная штучка! Они без затруднений подожгли самодельный светильник. Идти стало веселее и безопасней – от лихих людей, от голодного зверья, чей вой ещё долго, хоть и отдалённо, сопровождал беглецов. «Факелоносец» начал даже беспечно насвистывать. Артемий молча, отдышливо тащился за ним. Говорить, а тем более свистеть, было ему крайне затруднительно.

Долго ли, коротко, а вскоре беглецы добрались до целика гужевой дороги, по которой возили руду из рудного склада Ирбы в село Курагинское. Вот тут и Артемий тоже взбодрился, почувствовав твёрдую дорогу. Глянул на радостях вверх и вовсе разулыбался, завидев, как в небе проклёвывается слабый, нерешительный рассвет.

У сквозной еланьки[339], тянувшейся вдоль чёрных таёжных дебрей, Пашка Жибинин вдруг резко остановился. Артемий едва не ткнулся носом в узкоплечую спину приказчика. Тот крутанулся на месте и бесцеремонно сунул факел в руку изумлённого управляющего. Уже без прежней льстивой угодливости, деловито и сухо сказал:

– Ну, восподин хороший, я тя сопроводил, а тепереча наши путя расходятся.

– Что-о-о? Не поня-я-ял, – поразился Сухоруков.

– Сколь мог, я те помог, Артемий Захарыч. Далее по энтой дороге и шуруй до Берёзовки сам, – терпеливо, как недоумку, пояснил Жибинин. – А у меня свои планты на жисть имеются.

Голос Артемия налился гневом:

– Ты что себе позволяшь? Да я ж тебя… уволю!

Но приказчик нагло осклабился и хитро подмигнул ошалевшему управленцу:

– Удивил… Моя работа так и так здесь закончена. Теперь дело за тобой. Я запалил огонёк, а ты, знай, подживляй полымя.

Он довольно потёр ладошками и хихикнул:

– И закипит смоляной котлище для нечестивцев.

– Ну, и куда ты теперь? – упавшим голосом переспросил Артемий.

Жибинин широко шагнул в сторону от дороги, к перелеску. Ответил загадочно на ходу:

– Хрен голове не указка. У тебя одна дорога, у меня – семь. Чё сычом уставился? Мой хозяин поважнее тебя будет. А пробойчивому бесу завсегда работёнка найдётся. Хи-хи-с-с…

На мгновенье Сухорукову поблазнилось, что из-под жибининского тулупчика вильнул чертячий хвост. Гладкий, как у коровы. С рыжей кисточкой на конце. Артемий кулаком протёр глаза: «Нет. Помстилось. Это конец опояски мотнулся в сторону». Он испуганно перекрестился:

– С нами крестная сила!

– Нечистая… – насмешливо поправил его Жибинин. – Нечистая, миляга!

Сняв головной убор, шутовски поклонился:

– Адью, ваше благородие! Наше вам с кисточкой!

Он нахлобучил шапку, сунул свободные руки в карманы и развязной походкой, будто сбросил с себя тяжёлый лишний груз, весело насвистывая, ринулся в кусты краснотала. Вскоре мгла поглотила его, свист оборвался, и приказчик пропал, как в преисподнюю провалился.

Управляющий, чертыхаясь, медленно поволокся по колдобистой дороге, содрогаясь при мысли, что остался совершенно один. Страх гнал его вперёд. И только когда забрезжило утро, смертельно уставший управленец не выдержал, плюхнулся всем рыхлым телом на обочину, уткнувшись головой в кривоватый, разветвлённый надвое стволик придорожного деревца. Факел ткнулся рядом в снег, пошипел и послушно замер. На морозце недвижного Сухорукова заморило к дрёме. Неимоверными усилиями воли он пытался удержать мысли, раскладывая по полочкам свои ошибки и грехи, самобичуясь, каясь и молясь, одновременно жалея себя и прося о помощи Господа Бога.

Подняться он не мог. Просто шевелился, хлопал руками, дёргал ногами, но морочному сну не поддавался. Знал, что это – конец, верная смерть. Когда стало совсем невмоготу, он вдруг расслышал негромкий конский топот, скрип саней, хлёсткие шлепки вожжей и хриплое понукание:

– Но-о, растудыт твою матерь, шевели копытами, задохлина!

Сухоруков высунулся наружу из бровки и увидел понуро бредущую со стороны Берёзовки соловую кобылу. В санях, на суконном шабуре, накинутом поверх охапки сена, лениво развалился дюжий мужик. Он вяло пошевеливал вожжами, сонливо любуюсь широкими голенищами бродней, блестящих от обильной смазки берёзовым дёгтем. Бродни у мужика были новые, с ременными подвязками у голенищ. На ремешках сияли блескучие медные пряжечки. И он с удовольствием прислушивался к лёгкому скрипу берёзового захлобучья[340], которое было специально вставлено деревенским чеботарём[341] в задинку бродней – для укрепы и долгой носкости обновки.

Кровь мигом прилила к обмороженному лицу Сухорукова. Понимая, что кобыла с возницей, возможно, единственный шанс на спасение, он поднялся. Шатаясь и размахивая руками, кинулся наперерез. От неожиданности кобыла коротко фыркнула, скакнула вперёд, сбивая человека мускулистой грудью. А полусонный возчик внезапно подскочил с места и наотмашь, изо всех сил стеганул лошадь по лоснящемуся крупу. Но Сухоруков крепко вцепился в оглобли и повис на них, тормозя ногами по снежной тверди.

– Стой! Стой, говорю тебе! – захрипел он, бурея лицом от натуги.

– В рот тебе дышло! Отстань, варначина! Ожгну! – гаркнул детина и замахнулся кнутом.

– Да подожди ты… Какой я тебе варначина, дурень? Разве я похож на разбойника?

Сухоруков остановил лошадь и потряс полами приличного тулупа. Для верности вытащил за цепочку из нагрудного кармана серебряные часы и бросил вознице. Сиволап поймал их на лету, тут же спустил подарочек в свой карман, но кнут держал рядом. Пригляделся: «И верно, мужик-то обрюхлый. Ряха гладёхонькая. Лопотёшка справная. Выгляд господский…» Но тень нового подозрения застила свет в мерклых глазёнках мужика. А волосатая рука зашарила в сене, нащупывая охотничье ружьё. В одну минуту ствол упёрся Сухорукову в лоб:

– Руки! Не дёргайся, если жисть не наскучила. Откуль мне знать, может, ты жульман[342] гулёвый? Может, где купчину разнагишал? Признавайся, кто таков?

– Управляющий я с Ирбинского завода.

– Да ну? Е-е-дешь на небо тайгой?[343] – недоверчиво протянул верзила и потребовал: – А ну! Обзовись по изотчеству?

– Сухоруков Артемий Захарыч.

Деревенский колупай, не опуская нацеленный ствол ружья, раздумчиво ответил:

– Лады. Есть такой в заводе. А чем докажешь, что ты есть Сухоруков, а не проходимец?

– Хочешь, перекрещусь и крест поцелую?

– Ищи дурей себя! Меня с панталыку не собьёшь. Ваш брат, варначина, в церкви перекрестится и тут же воздух спортит. Пачпорт есть? Аль ещё какой документ?

Сухоруков, радуясь, что в кармане случайно оказалось написанное на гербовой бумаге с печатями письменное распоряжение Патюкова о введении еженедельной порки рабочих, протянул мужику «паспорт». Крестьянин, не спуская сторожких глаз с управляющего, в свою очередь извлёк из кармана крашенных домотканых штанов свёрнутый почтовый лист с такой же казённой сургучной печатью. Недоверчиво сличил оттиски. Делая вид, что читает документ, долго мусолил недоверчивыми глазами по листу.

Сухоруков с надеждой уставился в лицо тугодума. Но загорелая физиономия возчика была неподвижна и невыразительна. Наконец, он опустил ружьё. Артемий перевёл дух:

– Ну, слава богу. Дать бы тебе, дурню, по кумполу, чтоб соображал быстрей, да кулака жаль.

Верзила конфузливо оправдывался:

– Не обессудь, барин. Тутока под каждым кустом по каторжанскому бегунцу прячется, поневоле станешь уберегаться.

– Куда едешь?

– Знамо дело, к вам, в Малую Ирбу, и еду. Тут одна дорога.

– По какой надобности?

– Дык, лавочник Бенедикт Патюков и послал меня к вашей милости. Наказал отвезти писульку и доставить ему, что потребно. Боле никто согласный не был. А вот я не из пужливых. За то лавочник мне вон каки бродни подарил.

И мужик вновь довольно заулыбался, любуясь сиянием медных пряжек. Артемий вырвал у него из рук почтовой лист. Взломал сургуч, пробежал глазами письмо и недовольно скосоротился. Заводчик Патюков-младший приказывал в счёт своей задолжности Патюкову-старшему безналично отпустить со складов подков, печных дверец и гвоздей на двести рублей. Упомянуты были и торговые гири. Сухоруков ругнулся, без спросу влез в сани и махнул ладонью:

– Разворачивай оглобли назад, в Берёзовку, не до гирь теперь. Бунт на заводе. Вези быстрей к Бенедикту Яковлевичу. Эй, как там тебя? Пожевать есть чего?

Мужик посмурнел. Теперь он стал опасаться, что прижимистый Бенедикт Патюков за неисполнение поручения отберёт новые бродни, а Сухоруков потребует обратно часы на цепочке. А ещё и припасы отберёт. Насупившись, крестьянин сам протянул посконную[344] сумку:

– Колян я Киряков. Поснедайте, барин, чем бог послал. Гостинец вот вёз своякам. Слыхал, голодно у вас.

Дрожь вновь пробежала по холодному и голодному телу управленца. Он сунул толстую трясучую ладонь в сумку и просветлел взглядом. Ел, чавкая, как говорится, в две руки и в два рта, пока не нашарил пустое дно. Отряхнув сальные руки, сыто икнул, растянулся во всю длину на суконном шабуре возчика, сонно бормотнул:

– Покемарю до Берёзовки, – и густо захрапел.

В Берёзовке Колян Киряков сразу направил кобылу к одноэтажному каменному дому с аляпистой дощатой вывеской «Патюков и сын. Бакалея «Райские радости». Сухоруков, пыхтя и отдуваясь, взобрался на высокое крыльцо лавки. Вошёл в бакалею и еле протиснулся в проход меж сваленными у стен мешками, коробками, бочками и бочонками, кипами мануфактуры. Из боковой двери перегородки навстречу Артемию, шаркая подошвами прочных кожаных чарков[345], вышел дородный Бенедикт Патюков.

– Почтенный Артемий Захарович, вот неожиданность-то! Что изволите купить?

– Бенедикт Яковлевич, я к вам по другой надобности… Разговор этот не для посторонних ушей.

Лавочник озабоченно пригладил жирными пальцами раздвоенные от пробора к вискам жидкие волосёнки, согласно кивнул стриженной в «скобку» головой и повёл рукой в сторону боковой двери:

– Пожалте-с-с в контору.

За перегородкой находился «кабинет» хозяина «Райских радостей». В центре, раскорячившись, стоял большой письменный стол с конторкой. В стороне, на маленьком столике, пыхтел огромный медный самовар. Над ним, на гвозде, висела связка маковых бубликов. В углу, под киотом с тремя тёмными старинными образами, горела неугасимая лампада. Икона Святого Иоанна Сочавского помогала лавочнику в торговле, а образ Божьей Матери «Непроходимая дверь» сурово бдил, чтобы лихие воры не залезли в лавку. Святые Киприан и Устина неколебимо стояли на защите усердного богомольца Бенедикта Патюкова от чёрной порчи волхидок и колдовских козней недоброжелателей. Как говорится, открестился от всех бед сразу.

Сухоруков вкратце рассказал лавочнику о бунте на заводе и попросил лошадь до Минусинска. Бенедикт, слушая гостя, лихорадочно барабанил пальцами по конторке. Сальные щёки торгаша тряслись, как плохо застывший студень. Зубы дробно лязгали:

– Я-я ка-к-к в в-вод-ду гл-лядел! Ху-т-ь гов-в-вори Ваське, что копейка рупь берёжет, ху-уть не-ет. Всё бестолочи не вп-п-рок, всё, как об стенку го-о-рох. Вот и достукался, вер-р-топрах, язви тя в душу!

Он обеспокоенно забегал по конторке, возбуждённо размахивая руками:

– К-к-конечно, конечно, мил сударь, вам надо б-б-быстрей к городничему ехать и искать управы на сму-у-тьянов! А то, не дай боже, и сюда варначьё наг-г-грянет. – Он оборотился к киоту и мелко-мелко закрестился: – Спаси и сохрани, Пречистая Божья Матерь.

Потом Бенедикт выбежал в лавку и громко повелел приказчику собрать провиант путнику в дорогу. Скосил глаза в сторону распахнутой конторской двери и подмигнул смекалистому приказчику. Беззвучно ткнул коротким пальцем в сторону бочек с копчёной рыбой, лежалой колбасой. Качнул прилизанной головой на развешанные связки зачерствевших бубликов.

Вышел на крыльцо и приказал Коляну Кирякову взять из конюшни быстроногого чалого жеребца и наскоро запрячь возок. Киряков замялся, заотказывался: «Итак без роздыха от прежней дороги…» Но торгаш недовольно свёл косматые брови к переносице:

– А как иначе-то? Отрабатывай, Колян, мою щедрость. Даром и сапоги не даются, и чирей на заду не садится.

Громко пообещав лавочнику, что по возвращении без проволочек займётся его заказом и в благодарность за содействие выдаст по списку товара сверх нормы, Сухоруков тихо добавил, что непременно укажет в отчёте и о щедрой помощи Патюкова-старшего во исполнение государственной безопасности.

За что лабазник сочно, троекратно облобызал управленца и, вытирая скупую слезу, горько посетовал: «Эх, не тот хозяин достался тебе, Артемий Захарыч. Ох не тот!» И грозно рявкнул возчику:

– Гони во всю прыть. Дело важное, государственное.

Ещё долго и пристально Патюков-старший смотрел вслед снежной кутерьме, взвинченной быстрыми санями. Всё пожимал плечами и удивлялся, как это управляющий заводом один, без подмоги, без караула решился добраться до Минусинска, чтобы пойти против бунтарей-каторжан, против крестного хода жалобщиков, против, не дай бог, таёжных лихих людей и диких голодных зверей. Против всех.

Воистину перезревший «гнойник» тому причиной…

Как только робкое утро над Малой Ирбой высветлило узкую полоску неба, первым к конторе пришёл вислобровый старовер-омыванец Лазарь Горностаев. Заветное прошение он спрятал в кожаный мешочек, железным кольцом прицепил к гайтану и повесил на шею. В руки взял массивный шестиконечный медный крест с изображением Голгофского распятия. И стал молча молиться, страшась одного, – чтоб не отступился рудничный народец, не раздумал, не заспал желание постоять за себя.

Открыв глаза, увидел Якова Шилова, который шёл в окружении человек десяти, прижимая к груди две иконы старинного письма. Надеялся, что хоть самому отказали в походе, но отказаться от помощи икон старовер Лазарь Горностаев никак не сможет. Яков, притоптывая от холода, встал рядом с ним на крыльце, ожидая новых ходоков, чтобы выбрать, кому передать свои святыни. Одну из них – Богородицу Семистрельную, заступницу простого труженика, решился доверить просветлённо трезвому штейгеру Сашке Кузнецову. Другую – образ великомученика Георгия Победоносца – вручил пожилому рабочему Семёну Горбатому, с неизменной холщовой сумкой на боку. Его окружали кáтали, мужики надёжные, жилистые, костистые, выносливые, но грыжеватые от того, что изо дня в день тягали тридцатипудовые чугунные «козы»[346] с рудой, поднимая их вверх по сходням на высокий колошник доменной печи. Им Яков доверял всяко. Перекрестил иконы, поцеловал, прочёл молитву и трепетно вложил в руки выбранных.

Немного погодя подтянулись кряжистые пудловщики. На их напряжённо-бледных лицах, с розовыми пятнами от ожогов, светились воспалённые от огня глаза, а из пересохших ртов вырывалось взволнованно-хриплое дыхание. С ними прителепали приземистые садчики, осипшие от матюгов и затяжной «Дубинушки», без которой не могли загружать тяжёлым металлическим ломом ненасытную огненную пасть плавильной печи. А когда набежали увёртливые кантовщики, тугоухие от канонады холодной воды, попадавшей на раскалённые полосы металла, а следом явились чугунщики, формовщики, смазчики и ломовщики из прокатного цеха, – площадь перед конторой зашевелилась большой муравьиной кучей, загудела довольным пчелиным ульем, задышала чистым морозным паром.

Лазарь одобрительно качнул седоватой головой. С великим удовлетворением, с ответственным смирением обвёл ходоков пристальным взглядом: «Все обряжены хуть и худо, но обиходно. У всех за спинами мешки-заплечники с «подорожниками»[347]. В глазах – вера в исход». Он огладил суховатой ладонью окладистую бороду:

– Ну, детушки, с богом! Свят утрешний уповод[348]. Все важные дела деются до обеда. В путь, родимые!

Старообрядец вперил фанатично горящий взгляд в притихший народ, торжественно воздел над головой шестиконечный крест. Тусклая медь блеснула в лучах прохладного солнца. Сойдя с крыльца, он возглавил шествие и гордо повёл смиренную толпу мимо Екатерининской церкви, не останавливаясь и не прерывая песнопения. Но кто-то из провожавших, видимо, церковный служка, желая добавить голос Господень, неожиданно ударил в колокол. И народ остановился, повалился на колени у крыльца паперти, молясь горячо, истово. Люди упрашивали Господа быть снисходительным к их грехам и в просьбе о защите от окаянства начальников.

Горностаев, поджав губы, сурово взирал на согбенные спины зами́рщиных[349]. Но ничего не попишешь. Ради высокой духовной миссии, что сам взвалил на себя, терпел и не выдавал раздражения. Наконец, колокол умолк, и ходоки поднялись с колен. Тридцать восемь выборных снова сбились в колонну, уходя в неопределённость промозглого, ноябрьского утра. Немногие провожающие до околицы – бабы, мастеровые и работные – долго махали им вслед. Бабы – всхлипывая, мужики – кряхтя и воздыхая.

Мирские «посыльщики» не оглядывались. Примета плохая…

А в приметы верили все, соблюдали даже по мелочам. С мистической боязнью перед тайными силами. А тут такое сурьёзное дело – хошь не хошь, а бросит в дрожь. Когда ходоки отошли от посёлка, Семён Горбатый заметил на обочине сосновый выворотень с тяжёлым замшелым комлем. Он отдал сутулому пудловщику на береженье икону Богородицы и отстал от попутчиков. Попытался сам оттащить поваленное дерево к обочине дороги. Но не потянул. Ругнулся, вновь догнал путников. Легонько толкнул в плечо глуховатого Максима Кушнытьева:

– Подмогни бревно оттартать к дороге.

– Зачем? – не понял заводской конюх.

– Давай его вместе поперёк дороги уложим.

– На хрена? Вроде б погонки за нами не будет. Солдатня в казарме заперта.

Семён сконфуженно замялся и отвёл в сторону блёклые глаза:

– Надо заломать дорогу, чтоб невезуха следом не прицепилась.

– Тьфу ты, батя! Остарел, а всё, как баба, в запуки веришь.

Кроткий Семён вспыхнул, как лучина, обёрнутая паклей:

– Эх, молодь! Сам хошь верь, хошь не верь. А не твово ума дело, сосунок, старинны заклюки[350] порочить. Остаричьё, чай, не дурее тебя было.

Он сердито затрясся на ослушника:

– Кабы мог сам управиться, рази просил бы тебя, ососка поросячьего? Оскаляется он ишо! Делай, как велю, и не умничай!

– Да, ладно, батя. Чё сразу обзываться-то? Надо, так надо, – посмеиваясь, покладисто согласился конюх. Вдвоём они уложили бревно поперёк дороги. Пока возились с длинным выворотнем, у Максима случайно из кармана на обочину выпал поясной стальной нож. Конюх наклонился поднять его, но Семён Горбатый вдруг страшным голосом закричал на него:

– Не трожь! Пущай лежит, как лежал.

Максим отдёрнул руку, шарахнулся от Семёна в сторону и удивлённо уставился на него:

– Ты чё, дядька? С кедра упал? Это ж мой нож.

– Разуй глаза, не вишь, как нож упал?

– Как? Как? Упал, да и всё тут.

– Вишь, лежит востриём против путя.

– Вижу. И чё?

– Остолбень![351] Да поднять его в таком положеньи – гробовое дело. Задумке – верная неудача, а всем нам – смерть.

Оба уставились на неудачно выпавший нож. Семён обратил внимание на то, что нож был необычный – старинной ковки. Особо радовала глаз свинцовая рукоять в богатом нерусском серебряном узорочье.

– Откуль у тебя такая диковина?

– Я в Минусинске в базарный день у курагинского богатея-кыргизца его свистнул, – пристыженно сознался Максим. – Вижу, ходит по рядам такой пузатый нерусь и на товары зевает. А с пояса ножны узорчатые свисают. Из ножен рукоять, уж больно богато изукрашенная, торчит. Я и обзарился. Как бы невзначай прижался к его боку и ножичек того, стырил.

Конюх закинул голову, молодецки упёр руки в бока и громко расхохотался:

– Приехал, поди, поганый бай в свой улус, цап-цап за ножны, а ножичек тю-тю.

И с надеждой приспросился:

– А может, обойдётся? Больно жалко оставлять такую вещицу. Жаль, поднимать нельзя, а то б я ещё показал тебе, как лезвие гнётся.

Семён сморщился, сердито добавил:

– Ну, ежели тебе забава дороже обчего дела…

Он осуждающе скривил рот и развёл руками. Но, увидев расстроенное лицо парня, посоветовал:

– А ты на обратном пути его подбери. Щас снегом присыпь от посторонних глаз и приметку оставь.

Семён ушёл вперёд, а Максим осторожно, не сдвигая нож с места, присыпал его снегом, а снег плотно попримял железными кулаками. Ещё подобрал солидный булыжник и придавил им тайник. Наконец, заломал тонкую вершинку у ближайшего придорожного деревца, как метку, и, довольный, кинулся догонять ходоков.

Долго и ходко шли без остановки – пока силы были свежие, пока настроение приподнятое, пока язык шевелился. Ожившая дорога то и дело подбрасывала случайных прохожих, ездоков, непременно любопытствующих на предмет крестного хода.

– Куды путь держите, страдальцы? – спрашивают.

– За правдой и заступой идём, – отвечают.

– Неужто где есть?

– Где-нибудь да есть. Найдём. Добудем. Лучше жить будем…

– Бог в помощь!

Но постепенно силы покидали замёрзших и оголодавших ходоков. Глаза попритухли, языки попримолкли. Слова старовера об испытании, данном Богом, уже не действовали и дух путников не поднимали. К тому же начинало смеркаться. Надо было думать о ночлеге. И старовер-предводитель, оглядев окрестности, повелел расположиться в небольшом берёзовом колке. Мужики споро соорудили нодью[352] из двух трухлявых брёвнышек. Запалили костерок, ожили и оживились, уселись в круг, достали дорожные припасы. Ели неторопко, делились друг с другом пищей и питьём.

Штейгер Сашка Кузнецов толкнул локтем под бок конюха и указал глазами на старовера:

– Все ядят артельно, а двоедан[353] наособицу сидит и сало единолично трескает. Чуешь, как пахнет?

Сашка завистливо потянул воздух носом. Действительно, Лазарь Горностаев сидел поодаль и смачно вкушал шмат сала.

– Вот, итит твою мать, затырщик-то. – Штейгер с досадой харкнул в костёр.

– Не плюй в кострище, волдырь на языке вскочит, – цыкнул на него приписной Семён Горбатый и вступился за единоличника: – Вера у них така, не могёт он вместе со всеми исть.

– Жрать-то он могёт на особь, а с товарищами по обчему делу салом поделиться должон, – рассудил неугомонный Максимка Кушнытьев и решительно направился к обливанцу: – Добрый аппетит, Лазарь Григорьевич.

– Не жёвано летит, – колюче взглянул на него из-под вислых бровей раскольник и начал торопливо пихать надкусанный шмат в «заплечник». – Бог напитал, никто не видал.

– Подкинь-ка в жменьку сальца. – Конюх с шутливой улыбкой протянул к нему сложенные горсткой ладони. – Кишки помазать хоцца.

– Своё иметь надо, – заворчал тот, неохотно достал из-за голенища ножик и под настойчивым взглядом конюха отрезал небольшой кусочек. Сунул обрезок в распахнутые ладошки и укорил парня: – Вишь, набежал захребетник. Всё бы вам, большевытникам, да на даровщину.

– Забери назад! – оскорблённо вспылил Максим и отшвырнул ломтик сала обратно на колени староверу. – Я корённое не ем[354].

И, глядя в колючие глаза Лазаря, добавил:

– Чой-то я не пойму тебя, дядька. Ты, я гляжу, ни за царя, ни за нас. А так – сам по себе. Ты – вроде человек божий. Вот и сидел бы праведником дома и молился Богу вместе с единоверцами. Почто заголовщиком повёл нас, грешников, на Минусинск?

– Я – отвержа[355], – несговорчиво отрезал Горностаев. – С местной братией мне не по нутру уживаться, ибо они щадят своих челядят, обливая при крещении тёплой водой. Я ж глаголил им, что дитя божье должно сызмальства принять страдание во имя Христа Спасителя и обливать его должно ледяной водой. А пошёл я с вами, замирщенными, потому что, как Иисус Христос, за Божью правду пострадать хочу, – высокомерно поднял вислые брови угрюмый обливанец, и его громоподобный голос загремел раскатно: – И не тебе, нечестивцу, осуждать меня, бо… – обливанец назидательно воздел сухой палец к потемневшему небу, – кто страдает за правду, тот блажен будет. Нонешние временные страдания ничто по сравнению с той славой, что потом покроет меня.

– А ежели нас просто выпнут с порога, как псин шелудивых? Какая ж тут слава?

– Вера моя спасёт вас и отвержет все двери, – надменно заявил раскольник. – Вера моя – щит ваш.

Горностаев грозно сверкнул тёмными очами:

– Изыди прочь, тварь нечестивая, ибо смущаешь крамолой душу мою!

Насупившись, Максим вернулся к сотрапезникам.

– Ну чё? Притартал кусманчик? Или обрыбился? – насмешливо подначил рассерженного приятеля Сашка Кузнецов. – Тож, поди, зажилил от товарищей? Поделись малёхо-то.

– Да уж, не запотчевал, скупердяй! – сквозь зубы процедил конюх и зло запнул в огонь откатившуюся к краю костра головню.

– Не подкидывай изгарину ногой в кострище, – резко крикнул ему Семён Горбатый, и уже примирительно добавил: – А то не будет согласья среди товарищей в нашем промысле. Не бузи! Нам быть в раздоре никак нельзя. На нас мир обнадеялся. Мы для обчего дела посланы стараться.

Он протянул парню свою плошку и улыбнулся:

– На вон чеплажечку, ишо взвару поуркай. Кишочки погрей. Полно ариться-то, смени гнев на милость. Люди разны бывают. Одни белые, как херувимы, други – посерее. Такими уж нас Господь создал и всех любить велел.

– А чёрненьких тож приказано любить? – иронически фыркнул конюх.

– А с чёрными Господь надоумит, как обойтись.

Максим хмыкнул, принял из добрых крестьянских рук глиняную посудину, поднёс было к губам, но вдруг сморщился:

– Да в твоих опитках дрянь какая-то болтается. – Он брезгливо, двумя пальцами, вытащил из настоя намокшего, умершего по осени мотылька.

– Вишь ты, брезгун какой, – добродушно усмехнулся пожилой поселенец. – Не больно привередничай. По нашему крестьянскому званию и солома едома.

– Ты ж просил кусманчик мяса? Так Бог и послал его, – закатился от хохота Сашка Кузнецов. – Так что жуй, глотай. А не хошь, так обсоси и выброси.

Максим тоже рассмеялся и щелчком отправил «мясцо» в колеблющиеся языки пламени.

Ночь сгустилась. Яркая, как яичный желток, луна покатилась по широкой столешнице неба к краю звёздной скатерти и упала на чёрные верхушки березняка. Зацепившись, повисла меж ними ночным светильником.

Лазарь наскоро соорудил из веток балаган, долго и торжественно молился и, наконец, затих. Семён и молодёжь его не укорили, сами легли в общий повал вокруг продлённой дополнительными брёвнами горящей нодьи. В тесноте да не в обиде…

В подтаёжной степи, где берёзовый колок приютил уставших ходоков, бесшумно двигалась волчья семья, отбрасывая длинные тёмные тени на белый, искристый в лунном свете снег. Чёрный матёрый вожак, свирепая серая волчица и трое неугомонных переярков[356] рыскали в поисках добычи.

Неделю назад они в этих местах наткнулись на придорожную падаль – труп худющей лошадёнки, которая, видимо, не вынесла двойного тягла заводских работ да пахотного ярма и однажды безропотно, прямо на дороге, «откинула копыта». Голодные волчьи пасти мигом разорвали полуистлевшую шкуру, мгновенно сгрызли жалкое мясо и даже кости сдохшей клячи. Тогда охота явно удалась без особых усилий. Но такая удача была редкостью. И вот уже который день голодная волчья стая вновь рассекала таёжные и степные просторы в поисках поживы.

Внезапно вожак остановился, навострил уши и поднял угловатую башку. Он первым уловил слабый запах дыма и еды. А стойкий кумар[357] прелой обуви и мокрых онуч окончательно убедил, что там люди, много людей, и заставил стаю затаиться в темноте. Но вот доносившийся издали приглушённый говор постепенно стих и сменился густым храпом отошедших ко сну людей.

И тогда вожак решился: хоть одного из них, но добудет для семьи. Двигаясь против ветра и скрадывая каждое движение, он медленно приблизился к костру. Пригляделся. Принюхался. Ни запаха пороха, ни вони оружейной смазки не обнаружил. Огромная, абсолютно безоружная спящая человеческая стая! Бери любого! Вдруг впереди себя он увидел спину человека, согнувшегося над тлеющими углями. «Вот она, добыча!» Зверь прижал уши к мосластой башке, беззвучно оскалил зубы и стал подбираться ближе. Напряг стальные мускулы, готовясь к убийственному броску, но… Человек вдруг резко разогнулся, швырнув в кострище огромный сук. Огонь яро полыхнул. Сноп багрово-золотистых искр взметнулся к небу. Вожак отпрянул в темень. Неведомо было зверю, что один из мужиков, мучимый бессонницей, означился быть костровым, чтобы следить и поддерживать нодью до утра. Не только для тепла. Человек знал, что в глухом таёжном краю ночью не просто опасно, а смертельно опасно. Ибо жила тайга по своим законам – по праву сильного. Потому, заметив в черноте кустов блеск волчьих глаз, он, не раздумывая, схватил ещё один сук и с силой швырнул его в тлеющие угли. Новый сноп искр и огня окончательно убедил осторожного вожака передумать охотиться на человека. Он бесшумно вернулся к своему семейству и стелющимся бегом увёл их прочь от людского становища. Против огня он был бессилен.

Раннее утро застало волчью семью возле отрогов Саянских гор, у широкого галечного бережка в пойме таёжной реки. Вожак помнил это место. Сюда приходили лоси – летом на водопой, осенью – на брачные игры во время гона. Но сейчас – поздняя осень. Ристалище, где проходили схватки соперников, уже под снежным покровом. Точки́[358], своеобразные метки, издали учуять трудно, но можно. И вожак учуял. Значит, место то самое, и возможна встреча с сохатым. Хорошо бы с таким, которого одолеть не составит труда.

Громкий треск сучьев разорвал утреннюю тишину. Вожак и его семья невольно вжались брюхом в снег. На редколесье выбиралось гигантское животное. Его огромная горбоносая морда, длинные хлопающие уши, полутораметровые в размахе рога наводили дикий ужас на серых хищников. Чёрный волк сразу понял, что не одолеет это чудовище. Но, приглядевшись, заметил тяжёлое дыхание сохатого, слабость во всём теле, измождённом битвой с соперником и брачными играми с избранницей. Лось устало привалился боком к раскидистой сосне и начал упорно тереться лбом о шершавую кору. Вскоре его усилия увенчались успехом. Один из мощных рогов отвалился и упал в рыхлый снег. Лось со вздохом облегчения поднял горбоносую башку и замотал мордой, надеясь, что и второй рог тоже отпадёт. Теперь ветвистая «корона» была ему ни к чему. Грузное царственное украшение только утяжеляло голову и цеплялось за ветки. Но тщетно. Второй рог сидел крепко, а сил становилось меньше. В упрямой попытке избавиться от него, лось не услышал, как волчья семья незаметно окружила его. Переярки резво выскочили из зарослей шиповника и вцепились молодыми, сильными клыками в дрожащие ноги животного.

Чёрный волк терпеливо наблюдал в засаде, как молодёжь, уворачиваясь от гибельных ударов однорогого, всё ближе теснила зверя к нему. Наконец, вожак в мощном прыжке метнулся на лося. Намертво вцепился жертве в горло. Волчица кинулась следом и начала терзать стегно сохатого, стараясь прижать его круп к земле. Переярки уже рвали бока ослабевшего зверя, когда сохатый зашатался и рухнул в окровавленный снег. Вожак, не выпуская из пасти горло полузадушенной добычи, дал молодняку ещё время поизголяться над стонущим лосем, поощряя их охотничий азарт. Когда же он убедился, что сохатый уже не поднимется, грозным рыком отогнал их от добычи. Незыблемый закон стаи! Вожак первым должен насытить утробу, чтобы оставаться сильным и здоровым. От этого зависит благополучие всей своры.

Но не успел чёрный волк разорвать клыками лосиную брюшину, как рядом затрещал густой валежник под грузной поступью другого зверя. На запах свежей крови из кустов вышел огромный, но дряхлый и старый медведь, ещё не впавший в зимнюю спячку. Хмурая морда глядела на волчье пиршество левым бельмастым глазом. Правый тоже подслеповато щурился. Подойдя к волчьему трофею, «хозяин тайги» властно придавил его лапой и грозно зарычал на вожака. Тот неохотно отошёл в сторону, а молодёжь возмущённо закружила вокруг чавкающего захватчика и гневно ляскала зубами. Вдруг волчица, полная злобной решительности, вздыбила шерсть на загривке, оскалилась и, дрожа от ярости, вцепилась медведю в косматую ляжку. Таёжный владыка недовольно зарычал, развернулся и сильно ударил когтистой лапой по дерзкой волчице. Её тело моментально взлетело вверх, перевернулось в воздухе и с силой ударилось о камни. Предсмертная судорога прокатилась по вытянутому на снегу туловищу.

И вожак взбунтовался. Ощетинившись, он кинулся на убийцу своей подруги. Звери встали на дыбы, сцепились, и пошла грызня. Переярки, как по команде, разом атаковали медведя. Он неуклюже разворачивался то в одну сторону, то в другую, лениво отбиваясь от очередного нападения. Но обозлённые волки, ловко делая ложные выпады, яростно рвали острыми клыками бока дряхлого зверя. Выждав момент, чёрный волк взвился вверх. Мёртвой хваткой вцепился в жёсткий загривок и, добравшись до дряблой шеи, безжалостно разорвал яремную вену. Медведь судорожно дёрнулся, обмяк и скатился с бугра, оставляя на снегу яркий кровавый след. Стая тотчас накинулась на поверженного зверя.

А чёрный волк устало подошёл к неподвижному телу серой подруги. Нежно лизнул мокрый нос, сел на задние лапы, вытянул морду к безмятежно ясному небу и протяжно завыл, горько оплакивая безвременную смерть волчицы. Громко поскуливая, переярки присоединились к плачу вожака. Затем чёрный волк обессилено лёг рядом, скорбно положил голову на вытянутые лапы, закрыл помутневшие глаза и замер, вспоминая, как он в поединке с седым вожаком добывал право на обладание волчицей и как большой человек с ружьём помог ему стать молодым вожаком, убив старого последней пулей. Право сильного…

Прожорливая молодёжь уже беззапретно набросилась на обильную еду. И началось заслуженное пиршество. Когда кости лося были начисто обглоданы, а останки властелина тайги изрядно истерзаны, вожак, прощаясь с убитой волчицей, в последний раз обнюхал её. И вновь завыл. Но этот вой был уже другим – ровным, густым и мощным. Он возвещал таёжные окрестности о триумфе победы над более сильным противником и праве победителя на свободные охотничьи угодья. Не оглядываясь назад, на проклятое, хоть и удачное охотничье место, чёрный волк повёл молодое и сытое воинство, доставшееся ему от серой подруги, дальше – осваивать новые просторы отвоёванных владений.

Теперь это уже была не просто свора бестолковых сорванцов-переярков, а сплочённая стая закалённых в жестокой схватке бойцов-хищников.

В полночь в Минусинске к одноэтажному дому на улице Береговой подкатил лёгкий возок. На облучке восседал дюжий мужик в старом суконном шабуре. А в экипаже сутулился грузный широкоплечий седок в утеплённой чёрной поддёвке[359] с каракулевым воротником.

Тяжеловато пыхтя, он вылез из крытой повозки, потоптался, разминая затёкшие ноги. Придирчиво оглядел здание. Дом понравился. Хотя и не новый, но видно, что крепкий. Из толстых брёвен. На каменном фундаменте. Цоколь облицован серым подборным плитняком. Ставни голубые. Всё соответствует описанию, которое дала жена. Коренастый ездок требовательно постучал в тёмное окно. На широком подворье цепной пёс сразу же залился хриплым лаем. Ефросинья Степановна зажгла свечу, наскоро накинула на голые плечи голубую ковровую шаль. Прильнула курносым носом к слюдяному окну, пытаясь разглядеть неурочных посетителей:

– Кто там?

– Это я, Ефросинья. Встречай давай.

Разглядела сквозь мутную слюду размытые черты мужниного лица, радостно ойкнула:

– Ой, оюшки! Артемий Захарович пожаловали…

Огонёк сальной свечи торопливо замелькал в тёмных окнах. Хозяйка дома растолкала прислугу:

– Будет тебе дрыхнуть, тетёха. Укороти цепь Дозору, а то ведь не знает псина хозяина. Покусает дорогого гостенёчка.

Схватила со стула и сунула в руки заспанной работнице её одежду, вытолкала взашей. Полусонная прислуга вынула плаху засова из сенных скоб. Прицепила железное звено на вбитый в бок крыльца длинный гвоздь. Загнала в будку брехливого пса и сложилась вдвое перед хозяином.

Ефросинья Степановна спешно накинула платье. Затеплила керосиновую лампу, сцепила руки на груди и в нетерпеливом ожидании замерла у порога передней комнаты.

Громыхнула дверь, и в дверном проёме возник драгоценный супруг. Хозяйка радостно всхлипнула и припала к мужниной груди.

– Родимы-ый! Наконец-то… Заждалась.

– Ну, будет, мать, будет, – грубовато погладил супругу холодной ладонью по русым волосам Артемий, вдыхая знакомый пряно-мятный дух законной «половины». Поневоле сравнил его с лёгким душком барачной затхлости, который неистребимо шёл от Лизки Жирёхи. Встретил преданный взгляд жены и отвёл бесцветные глаза в сторону.

Прислуга растопила самовар. Потом притащила в столовую на блюде различные заедки и постряпушки. Верзилу Коляна Кирякова отвели кормить на кухню, а затем устроили на покой в сенной каморке. Разомлев от тепла натопленной избы, Артемий, не торопясь, хлебал горячий чай, уминал стряпню с брусникой и рассеянно слушал ласковую воркотню супруги.

– Недаром в обед девка-кухарка сронила со стола и вилки, и ножи. Разбранила я нескладёху косорукую. А выходит зря. Запамятовала, недогада, что верная примета – к нежданым гостям.

Ефросинья Степановна обласкала любящим взглядом морщинистый лоб мужа, короткопалые руки с огрызком шаньги и заботливо подложила на тарелку ещё кусок. Подпёрла мягким кулачком румяную щёку, внимательно посмотрела в озабоченное лицо мужа и робко спросила:

– По делам, али оказия подвернулась погостить у нас?

– По делам, мать. Скучать недосуг мне, – не вдаваясь в подробности, сухо ответил Артемий. Он неотступно думал о предстоящем визите к городничему.

– Надолго ль?

Артемий, нервно катая по столешнице хлебный мякиш, нахмурился:

– Как с делами управлюсь, сразу назад. Некогда мне тут рассусоливать. Завод надолго без пригляду не оставишь.

Ефросинья Степановна пригорюнилась, жалобно всхлипнула. Отёрла концом шали слезу с румяной щеки:

– Уж который месяц живу соломенной вдовой. Сколь ещё врозь будем?

– Как бог даст. Терпи, мать.

Артемий засопел и перевёл разговор на другое:

– Все ли деньги довозит нарочный? Нет ли в чём нужды?

Она расцвела улыбкой, всплеснула округлыми ручками:

– Всё, слава богу, хорошо, родимый. Нарочный – мужик честной. Всё до копеечки передаёт. Расходов, конечно, с переездом на новое жильё много было. Но управилась с Божьей помощью.

Горделиво отчиталась перед хозяином:

– Недавно вот нанимала работников. Надобно было установить два котла для нагрева воды в подвальную прачечную. А тут на днях дрова закупила. Чай, пять комнат, и в каждой по изразцовой печи. Зимой дров много понадобится.

Ефросинья Степановна не удержалась и жалобно укорила мужа:

– Кручусь, как умею, без хозяйского-то наставления.

Повисла неловкая пауза. Сухоруков досадливо закряхтел, хрипло кашлянул и вернул разговор в семейное русло:

– Как дети?

– Робятам нашла в учителя грамотея из городских ссыльных. Учатся сыночки, а Тоньша по хозяйству помогает управляться.

Она вновь всхлипнула:

– Всё тоскует голубица по женишку, по Андрюшеньке. Как он хоть там?

Голос Артемия сразу посуровел:

– Ничего хорошего. Всё так же. Трясётся, ни «тятя», ни «мама» вымолвить толком не может. В госпитале был, когда я с Ирбы уезжал.

Сердито повысил голос:

– Не жених он ей боле. Скажи девке, отец своей воли не менял! Пусть навсегда зарубит это на сопливом носу!

С досадой хлопнул ладонью по столу, утверждая себя в правах главы семейства:

– И сама не поощряй девью блажь!

Детей проведывать не стал, чтоб ненароком не разбудить. В супружеской спальне завалился в привычную постель. Блаженно растянулся. Деревянная кровать с вырезными спинками и медными амурчиками на витых набалдашниках тяжело заскрипела под грузным телом. Он долго и усердно мял податливое, мягкое, как опара, тело жены, потом с досадой отодвинулся: «Тьфу ты! Преснятина». Артемий вдруг осознал позорный для себя факт: его мощное тело желает не стыдливых прикосновений законной половины, а жаждет изощрённо ищущих пальцев Лизки Жирёхи. Любовный яд распутной каторжанки, жгучий, как крапива, сладостный, как дикий пчелиный мёд, глубоко проник в грешную плоть и отравил скромные радости супружеского ложа. Сухоруков, не сдержавшись, сладостно причмокнул губами. Судорожно вздохнул, резко отвернулся от жены к стене. Засунул мясистый кулак под щёку и долго лежал с открытыми глазами в темноте. Тяжёлые мысли не давали покоя. Грохотали в бессонной голове, как кувалды работниц на заводской плотине. «Как-то обернётся неприятный разговор с городничим? Чёрт оручий! Взял моду, наезжий чинодрал, всех подряд по рожам хвостать. А ну, как и ко мне ручку приложит?» Он яростно заскрипел зубами, представив эту картину. «Невмочь стерпеть, а придётся. Гордыню засунь, Артемий Захарыч, себе в одно место. Да поглубже…» Сухоруков крепко зажмурился, но сон всё равно не шёл. Думки продолжали дробиться и рассыпаться осколками, как руда на толстой железной плите: «Коли бунт не остановить, заводчик сожрёт с потрохами. С должности с позором сгонит. С таким «волчьим билетом» нигде хорошей службы не найти».

Артемий беспокойно заворочался в постели. Случайно толкнул локтем в бок спящую жену. Ещё дальше отодвинулся от горячего тела и мысленно взмолился: «Помилуй мя, Господи! На тебя уповаю! Обуревающия мя помыслы укроти тишиною Твоею. Посрами, Господи, борющаго мя врага в день брани бесовския. Удержи длань городничего! Иначе не видать мне подмоги, как своих ушей».

Заснул лишь под утро. В сон, как в трясину, провалился.

Припозднившись из-за бессонницы, озабоченный Артемий Сухоруков размашистым шагом следовал по широкой Присутственной улице Минусинска. Направлялся он к утоптанной площади, на которой стояло приземистое деревянное здание городской управы. У входа в казённое учреждение он замешкался и обернулся к Спасскому собору. Прерывисто вздохнул и с упованием перекрестился на серебристые купола храма. Но не знал управленец, что уже с раннего утра обстоятельства сложились не в его пользу. Едва только над высокими крышами жилых домишек горожан загорелась утренняя заря, Ефросиньина девка-стряпуха успела обежать дворы таких же стрекотух-сплетниц. На сорочьем хвосте принесла свежую новость, которая так и вертелась на её болтливом языке:

– Подруженьки! Ужасти, што деется!

– Што такое? Што стряслось?

– Вчерась возчик приехал с Малой Ирбы. Сказывал, в Минусинск гужом валят[360] каторжане-восстанщики. Варначьё хочет на город напасть.

Стряпуха округлила глуповатые глаза, ухватилась ладонями за тугие щёки, затряслась и громко взвыла:

– Все с ножами-то во-о-острыми. С ру-ужжами. Ой! Ой! Бяда-а! Люди добрые, и сами бягите и добро своё спасайте!

Недаром сказано: слово – не птица, из зубов выпустишь, так рукой не поймаешь. Трескучей сорокой сарафанная молва облетела и всполошила мирные дворы горожан, лавки торговцев, мастерские ремесленников. Вместе с писарем Балкиным впорхнула в кабинет градоправителя. Как только управляющий Ирбинского завода перешагнул порог управы, так на его коротко стриженную голову обрушился гнев чиновника. «Громовержец» Бенский метал высверки круглых стёкол пенсне в сторону управленца, лупил пухлым кулачишком по письменному столу, брызгал слюной и визжал, как недорезанный боров:

– Ты никуда не годен, как управляющий завода! Мало того, что ваш завод по уши погряз в долгах, так ты смел допустить беспорядки на руднике! Я прикажу Патюкову по приезде из Казани уволить тебя без выходного пособия.

Сухоруков стоял перед бушующим начальством, как вкопанный в землю кыргызский каменный истукан. Он вытянул волосатые руки по швам плисовых штанов, втянул голову в квадратные плечи и до скрипа стиснул багровеющие челюсти. Управленец решил пропустить мимо ушей несправедливые обвинения городничего. Ради дела, по которому прискакал в Минусинск, хранить такое же каменное молчание, какое хранят безмолвные хонгорские идолы в степи. Стоически ждал, когда утихнет брань негодующего градоправителя:

– Я не верю своим ушам! Это ж курам на смех! Иметь взвод гарнизонных солдат и не удержать смутьянов в остроге!

Сухоруков не выдержал, расцепил челюсти уже побуревшего одутловатого лица:

– Своими силами нельзя было ничего поделать. Солдат большая убыль.

Их осталось всего-то одно отделение.

Он поднял резкие морщины широкого лба к жёстким коротким волосам:

– Да и те давно сошлись с недовольными рабочими. Друг друга уже по имени-отчеству величают. К подавлению бунта стали совершенно не пригодны.

Чиновник презрительно скривил губы, вздёрнул вверх сытенький подбородок с аккуратно подстриженной бородкой, ожёг уничижительным взглядом Артемия:

– С чем я вас и поздравляю, сударь.

Сердце Артемия оглушительно забухало огромным молотом, а потом вдруг болезненно замерло. Как будто внутри широченной грудной клетки невидимый работяга-кузнец взбунтовался – отбросил кувалду в сторону и с шипением выпустил весь воздух из кузнечного меха. Дыхание в пересохшей глотке спёрло. Затылок заломило от заклокотавшей злобы. Задыхаясь, Сухоруков тяжело шагнул навстречу Бенскому, цедя сквозь зубы:

– А от вас только несколько новобранцев-рекрутов вместе с Дураковым поступило. Дураков ваш и есть полный дурак… Столько дров поналомал, а оборонить от шибеников[361] не смог.

– Но… но! Ты, хам, дичь и дурь свою попридержи, – отступая, пискляво вскрикнул городничий. – Я чином тебя выше… Изволь уважать, скот!

Бешенство с головой накрыло ирбинского управленца. Ослепший и оглохший от ярости, он рывком перемахнул короткое расстояние до письменного стола Бенского. На ощупь сгрёб беспардонного чиновника за грудки так, что у того ткань зёлёного мундира затрещала под мышками. Оторвал от пола. Писарь Балкин в изумлении выпучил чёрные бусины глазёнок, немо разинул бородатый рот. Всегда угодливый крючкотвор, на этот раз остолбенел в углу с папкой бумаг в руках. Артемий же взъярённым шатуном рычал в побледневшую обрюзглую физиономию городничего:

– Где обещанное пополнение гарнизонных солдат? Где сулёные сорок казаков городового полка, а?

В беспамятстве он тряс и мотал чинушу из стороны в сторону. Тряс так, что у титулярного советника зачакали зубы во рту. Великолепные лоснящиеся ботфорты лаковой кожи жалко болтались в воздухе, звеня серебряными шпорами, а широкие раструбы хлопали по жирным ляжкам «его благородия».

– У-у-у, морда казённая! Так твою перетак-растак! Я те покажу сейчас «хама» и «скота». Эт тебе не тамошняя Рассея, где всякого можно оскорблять и хлестать по мордасам. Сибиряки покруче замесом будут, – хрипел Артемий. С каким-то злобным внутренним наслаждением управляющий заводом замахнулся кулаком, чтобы вдарить по самодовольно-сытому рыльцу чинодрала:

– Прибью гниду!

Но тут сквозь неистовое безумие в сознание Сухорукова пробился тонкий, почти бабий визг. Артемий опомнился. Туман перед налитыми кровью глазами начал медленно расползаться. Взгляд Сухорукова резануло золотое шитьё на фоне красного стоячего воротника градоначальника. Взор соскользнул вниз – по ряду позолоченных пуговиц на форменном сюртуке. Затем медленно вскарабкался вверх – по сытому пузцу к опушке коротко стриженной бородки. Управленец сначала разглядел трясущиеся губы, потом щегольские усики и округлившиеся в ужасе глаза титулярного советника. В них стояли слёзы! Крупные, как ядрёные горошины. Сухоруков начал медленно разжимать онемевшие пальцы, выпуская из сжатого кулака мятую ткань зелёного мундира. Слух прорезался, будто из ушей кто-то вынул ватные комки. Дзынь! Услышал он хруст разбитых стёклышек под своим каблуком. Артемий опустил глаза и увидел раздавленное им позолоченное пенсне городничего. Смутным взглядом он обвёл кабинет управы, отмечая себе те разрушения, которые невольно произвёл. Массивный письменный стол градоначальника был свёрнут на бок и притиснут к стене. Чернильный прибор валялся на полу. Кресло с мягким малиновым сиденьем опрокинуто.

Писарь Балкин тоже очнулся. Он шустро подскочил к управляющему. Спихнул в сторону тяжёлый сапог Артемия. Поднял искривлённые золочёные ободки. Услужливо сунул их в пухлую безвольную ладонь должностного лица.

Сухоруков досадливо подумал: «Господи! Да что ж такое было-то? Почто ж ты допустил лукавому затмить мою дурную голову?» Взгляд управленца потух, одутловатое лицо посерело. Артемий вновь поднял глаза на слезливое лицо городничего и мысленно безнадёжно махнул рукой: «Эх! Напортачил так напортачил! Уеду теперь несолоно хлебавши».

Артемий съёжился, виновато втянул голову в квадрат мощных плечей, сконфуженно забормотал:

– Ваше благородие… Пётр Алексеевич… Уж простите ради бога… Бес попутал. Я ж это… – и замолчал, не зная, как дальше оправдываться.

Городничий исподлобья глянул на потрясённое лицо управленца, в свою очередь опасливо подумал: «Как бы Сухоруков не послал депешу с жалобой самому енисейскому губернатору Степанову. Испортит, дубина стоеросовая, мне всю служебную будущность. Тогда плакали и мои преизрядные подъёмные, и полуторное казённое содержание, и бесплатная служебная квартира. А о производстве в прокуроры уже и не мечтай, чинодобытчик».

Взял себя в руки и прочеканил маршевым шагом по кабинету перед понурым Сухоруковым и замершим в угодливом ожидании писарем. В раздумье остановился перед управляющим: «Ежели нагрянут разбойники в город, то не удрать с семейством и не спрятаться. Не дозволяется это градоначальнику даже при самых отчаянных, чрезвычайных случаях. При таком раскладе за драп со служебного поста Степанов непременно отрешит от выгодной должности. Губернатор тоже, поди-ка, своим местом дорожит. Положение – хуже не придумаешь. Как-то надо выкручиваться».

Он внимательно посмотрел в посеревшее лицо Сухорукова: «Надо подмаслить дуботряса, чтоб не наябедничал».

К изумлению управляющего Бенский вдруг трясущейся рукой панибратски похлопал Артемия по плечу:

– Вы меня тож простите, Артемий Захарыч. Я тоже хорош. Наорал на вас сгоряча. Виноват. Как-то вылетело из головы про казаков-то. Уж не обессудьте. Запамятовал. Закрутился. Дел казённых невпроворот. То да сё! А тут как гром с ясного неба!

Он суетливо придвинул управляющему другой стул, заискивающе, дробненько захихикал:

– Эк, как вы меня! Уважаю, уважаю-с… Не то что некоторые… Пресмыкаются, понимаешь. Привык-с. Да вы садитесь, садитесь, голубчик. Посидим рядком, потолкуем ладком.

Городничий потёр ладони, подмигнул и расплылся в благожелательной улыбке:

– А не хряпнуть ли нам, многоуважаемый Артемий Захарович, для начала винца?

Он повернулся к Балкину, повелительно приподнял подбритые брови:

– Сбегай в питейное заведение, любезный. Пусть кабатчик пришлёт вина. Да смотри мне, выбери лучшего анизета[362]. А запротивится, скажи, что он за прошедший месяц «десятину» не выплатил. Да пускай поторопится, иначе я вновь запечатаю сургучной блямбой его кабак. И закуску прихвати. Сбегай ко мне на квартиру. Спроси Евдокию Кондратьевну. Скажи – для дела.

Доверительно-задушевным тоном пояснил сумрачному управляющему:

– Сам-то я шестой год, как вдовый. Жена в родах померла. Вот тёщу, которая сыночка моего, Алёшеньку, пестует, сюда из Санкт-Петербурга выписал. Служить не един год, а без семьи куковать скучно.

Бенский потёр пухлые ладошки и фамильярно подмигнул Сухорукову:

– Так пущай уж тёщенька расстарается для любимого зятька.

Сухоруков едва верил своим глазам. Столичный лоск, как церковный воск, растопился на елейном лике городничего. Его, который обругал высшее начальство, по-свойски похлопывает по плечу самый добродушнейший из градоправителей Енисейской губернии.

«Видать, своя шкура дороже сего инцидента, – вывел Артемий. – А водочка-то сейчас будет весьма кстати».

Пока писарь бегал в кабак и на квартиру городничего, они привели кабинет в порядок и приготовились к застолью. Тёмно-серое сукно закрыли старыми экземплярами рапортов и распоряжений. Чернильный прибор городничий убрал в выдвижной ящик стола, а оттуда достал привозные рюмки из цветного стекла.

Вскоре запыхавшийся Балкин приволок корзину с двумя зелёными бутылками и щедрой закуской. Ушлый крючкотвор выложил на пожелтевшие бумажные листы серебряные столовые приборы, фарфоровые тарелки и белоснежные салфетки. Встал столбиком рядом, ожидая дальнейших указаний. Бенский сделал ему ручкой. Мол, поди пока. Тот поклонился начальнику и засеменил в свой угол. Сухоруков окинул взором предложенное угощенье и невольно позавидовал. Его Ефросинья Степановна была, конечно, рачительной хозяйкой, но кормила семью скромно, привычными блюдами русской кухни. В тарелках же градоначальника лежали изысканные деликатесы, под стать меню только титулованных сановников. На жареном картофеле нежились ломти румяного ростбифа. Рядом исходил луковым соком жирный кусок буженины. В глянцевом глиняном горшочке под россыпью зелёного горошка томились телячьи мозги. Солнечные полоски бельгийского сыра перемежались с ароматными трюфелями. «И когда же его тёща успела всё это приготовить?» – немало удивился управляющий, но спросить не посмел, потому что городничий уже поднял рюмку.

– Ну-с, Артемий Захарович, – напыщенно произнёс тост городничий, – сдвинем бокалы за наш нерушимый союз!

Они чокнулись, выпили и нетерпеливо накинулись на еду. Артемий быстро расправился с ростбифом и замедлил с выбором следующего мудрёного кушанья. Городничий ловко подцепил вилкой какой-то тёмный пористый гриб и хвастливо предложил его управляющему:

– Вот-с! Извольте-с вкусить. Заморский деликатес – трюфель. Весьма рекомендую-с.

Сухоруков изловчился поймать ложкой скользкий гриб и недоверчиво к нему принюхался. Запах был отвратным, похожим на вонь грязных, потных онучей. Но управляющий переборол тошноту и впихнул в рот диковину. Невидальщина по вкусу напоминала недоваренный картофель. Аппетит у Артемия испортился, и он отложил ложку в сторону.

Городничий это заметил и тоже отодвинул свою посудину с телячьими мозгами. Хлопнул себя по жирным ляжкам:

– Телячьи мозги – это превосходно. А теперь давайте помозгуем своими, господин управляющий. Как будем давать отпор разбойникам? А?

Он глубокомысленно задумался и промямлил:

– Полицейских служителей, не в пример другим городам, у меня раз, два и обчёлся.

Сухоруков даже не успел в ответ рот раскрыть, а голосок писаря уже робко прошелестел из угла кабинета:

– Не извольте беспокоиться, ваше благородие. По неустроению в городе должной полиции и за неимением необходимого числа полицейских, на первый случай снаряжают из здешних жителей дённый и нощный караул.

Бенский в замешательстве уставился на всегда незаметного, но такого исполнительного подчинённого. Писарь тихо и подобострастно уточнил:

– К примеру, от каждых четырёх домов по человеку. Так делал его благородие Кузнецов.

Но городничий бесцеремонно прервал ненужные ему воспоминания о прежнем городничем Минусинска:

– А ежели горожане запротивятся да зачнут отказываться?

– Коли по очереди на кажные сутки, то эта мера жителей не шибко отяготит, – нудно гундел писарь. – Тем паче, следует обстоятельно всем внушить, что разбойники не помилуют ни старого ни малого.

– Верно. – Лоснящееся лицо градоправителя выразило удивление сметливости подчинённого. Он пальцем поманил смирного Балкина к своему столу. Налил лафитничек анизета и в знак благодарности подал писарю. Шелкопёр, особо не смущаясь, в один присест выпил дорогой напиток, поднял смиренный взгляд на застывшее в удивлении лицо городничего и уже смелее начал ему подсказывать:

– И ещё, ваш бродь, извольте распорядиться, чтобы караульщики собирались в день после захождения солнца в городское правление для записи их в книгу нарядов караула и дачи необходимых наставлений. Так делал…

– А ежели некоторые смутьяны тайно проберутся в город и здесь затеют смуту? – вновь перебил его Бенский, которому благоговейные поминания писаря о предшественнике были уже поперёк горла.

Лихо закрученные усики градоначальника тоскливо обвисли. Он уныло подпёр пухлую щеку кулаком и уставился на хитромудрого советчика, ожидая очередной подсказки.

– А вы обяжите домовладельцев, которые будут нести ночное дежурство, задерживать всех подозрительных с просроченными паспортами… – вмешался, наконец, и Сухоруков. – А у беглых их и вовсе не должно быть.

– И никто чтоб не осмеливался принимать к себе в дома людей, не имеющих указанных видов, или оставлять у себя на жительство. Тем паче, перевозить их в другие города и селения, – добавил Балкин, изрядно поднаторевший в написании различных документов, поэтому изъяснявшийся несколько витиевато. – И пущай все жители города о всяком приезжем к ним человеке объявляют в полицейскую управу.

– А при въезде в город, у будки на шлагбауме, надобно выставить безотлучный караул из трёх человек, – встрепенулся градоначальник, довольный тем, что, наконец-то, смог проявить и свою смекалку. – Пусть немедля мне лично дают знать о приезжающих и отъезжающих. Уж я покажу смутьянам кузькину мать!

Бенский незаметно покосился в сторону мужиковатого управленца и прикинул: «Нет, нельзя, никак нельзя допустить, чтобы губернатор прознал о закорючке с ирбинскими бунтовщиками». Он повернулся к управляющему и настойчиво изрёк:

– Надо тебе, Артемий Захарыч, возвернуть своих бунтовщиков назад.

Сухоруков опешил:

– Это как? Кто я теперь? Ножны без сабли? Воевода без воинства?

Криво усмехаясь, он вяло махнул ладонью.

– А вот об энтом надоть хорошенько покумекать, – серьёзно сказал писарь и придвинул к себе зелёную бутылку. Заметив в глазах Бенского недовольство, поспешил оправдаться: – Без подкрепления что-то худо соображается…

Вплеснул в бездонный провал бородатого рта солидную порцию вина. Сладко причмокнул от удовольствия. Вытер зашорканным рукавом мокрые губы. Лукаво прищурился на рассолодевшего Артемия Сухорукова:

– А много ль идёт на Минусинск шибеников?

– Полагаю, не менее двухсот, – осторожно предположил управляющий.

Писарь иронически скривил морщинистое личико:

– Сроду не бывало на моём веку, чтобы беглые каторжники скопом более десятка собирались. У вас сколь ссыльных враз ноги делают? – напирал советчик на смурного управленца.

– Ну, два, три. Однажды даже пять человек враз убежало. Но это уж редко, – вынужденно согласился Артемий.

– Ну, вот видите, – окончательно развеселился писарь, – в крайнем случае шайка из двадцати висельников сюда припрётся. А чем, скажите на милость, они будут обвооружённые?

Городничий и управляющий заводом переглянулись. Бенский пожал плечами, а Сухоруков сдержанно ответил:

– Ножи, дубьё. Топоры казённые тож вполне могут прихватить.

Хитроумец пренебрежительно ухмыльнулся:

– О! А я об чём толкую? Да ежели на десяток варнаков хуть одна пукалка найдётся, то это будет уже что-то.

И деловито пояснил:

– Не больно-то наши сибирские мужики теперь ротозейничают. Чай, учёные стали. Прячут свои дудорки от каторжанских загребущих лап в места потаённые.

Он угодливо пригнулся к уху Бенского и шёпотом посоветовал:

– Дали бы, ваш благородь, Артемию Захарычу десятка два гарнизонных солдатиков. Пущай поможут сопроводить бегунцов до самой Ирбы.

– Десяток дам, не боле, – заупрямился городничий. – Самим охрана нужна.

– Ваш благородь, – шепотком предостерёг от вероятной оплошности своего начальника сметливый Балкин, – не забудьте также присугубить распоряженьице, дабы старшины Минусинского округа тож имели в селениях десятичный караул. Причём строжайше предупредите, чтобы употребляли все меры к поимке беглых.

– Хорошо, – согласился городничий.

– Лады, – тоже вынужден был согласиться управляющий.

Городничий заметил, что проныра Балкин взял вилку и нацелился острым взглядом на тарелку с сочной бужениной. Чиновник решительно пресёк поползновения распоясовшегося подчинённого. Его голос посуровел:

– Хватит жрать, Балкин. Пиши давай.

Писарь вздрогнул и выронил вилку из паучьей лапки. Шустро отскочил от стола. Съёжился и торопливо зашаркал к своему столику. Городничий тоже встал и, чеканя шаг по дощатому полу, начал диктовать:

«Минусинская полицейская управа имеет честь приказать Курагинскому волостному голове Худоногову Петру Яковлевичу незамедлительно выставить заставы из подведомственной им команды. Обязать окружных старшин собрать по двенадцать верховых человек для облавы и поимки бунтовщиков».

– Эти так пужанут сволоту, что те, как ушканы, стреканут по степи, кто куда, – из-за конторки улыбчиво обнадёжил управляющего Балкин.

– То-то и оно, что стреканут. А я лови их потом, – покачал головой Артемий. – И так много бегунцов прячется по улусам у кыргызских «пристанодержателей»[363]. Выковыривай их потом оттуда.

Управляющий расстроенно проводил бесцветными глазами круглобокую фигуру Бенского:

– Баям прямая выгода укрывать беглых. Как же – бесплатные работники.

Городничий в затруднении резко остановился и вновь уставился на дошлого подчинённого, ожидая толковой подсказки.

– А вы, ваш бродь, извольте написать распоряженьице, штоб неруси не смели помогать беглым, – подобострастно прошелестел из-за конторки Балкин и незаметно для городничего крутанул паучьими пальцами пробку чернильницы. Пробка мстительно показала Бенскому куриный зад. Не дожидаясь дальнейшего окрика начальника, писарь с напускным усердием заскрипел пером:

«Степной думе в улусах усилить полицейский надзор над неблагонамеренными лицами, на коих имелось подозрение в укрывательстве беглых. За дурное поведение оных ссылать в Туруханский край».

Городничий одобрительно кивнул, довольный тем, что теперь-то управляющий не сможет доказать губернатору, что городничий не оказал должного содействия в подавлении бунта. Все превентивные меры, так сказать, приняты своевременно.

На том и порешили. Городничий стоял у окна и буровил взглядом удаляющуюся широкую спину Сухорукова. Ему казалось, что ирбинский управляющий даже сзади чем-то походил на раздражённого матёрого медведя. Вся его крепкая грузная фигура выражала скрытую угрозу. И не кому-нибудь, а ему – государственному служащему. Титулярному советнику. Зятю покойного морского комиссара Еропки. А Дормидонт Еропка – это тебе не какой-то там безродный человечишка, а подлинный, именитый, потомственный дворянин из знаменитого рода Еропкиных. «Ишь, какой недовольный пошёл. Этот сибирский медведь и впрямь может буром попереть с жалобой к самому губернатору», – вздохнул городничий и невольно погрузился в давние воспоминания.

Енисейского губернатора Бенский видел лишь один раз при назначении на пост городничего, но он сразу же ему не понравился. В золотопогонном мальтийском мундире белого сукна, мраморным исполином возвышался он над пузатеньким, коротконогим Бенским и, казалось, насквозь пронизывал острым взглядом кандидата в минусинские городничие. Массивный орден Белого орла, увенчанный двойной короной, отягощал мощную шею губернского правителя и уничижал золотым блеском не отмеченного особыми заслугами перед Отечеством столичного соискателя «хлебного» местечка. Ему резанула глаза пламенеющая эмаль со светящимся крестом на наградной звезде с левой стороны мундира. А верноподданический девиз, окаймляющий символ мученического подвижничества, больно стрельнул в чиновничье сердце: «За веру, царя и закон». Особенно придавило слово «закон». Ну не собирался новоявленный градоуправ и в самом деле подвергать себя мученическому служению в захолустном городишке и рьяно следовать букве Закона. Особливо, если он, Его Величество Закон, вступал в противоречие с неистребимым желанием пополнить собственный карман. Он с неудовольствием припомнил, как тогда ёжился под внимательным, острым взглядом Енисейского губернатора и думал: «Ах, какая видимость неприступная! Ну да посмотрим ещё. Не Бог свят, поди».

Вот и сейчас он представил на миг, как Степанов нахмурит узкие брови, как гримаса недовольства исказит по-европейски гладко бритое лицо, как режущим блеском сверкнут круглые глаза… И сразу же заметался в тревожных мыслях: «Александр Петрович – фигура непонятная на своём посту. Одни говорят – ревностный, усердный администратор. Любитель изящной словесности. Прогрессист. Другие многозначно намекают – тёмная лошадка. А ведь хапнул же, по слухам, из губернской казны аж тыщу с лишком. Якобы на платёж податей за городскую бедноту».

Бенский хмыкнул, памятуя о собственных незаконных прибытках от пахотных и пастбищных общегородских земель. Мысленно лукаво погрозил пальцем невидимому губернатору-казнокраду: «Нет, шалишь! Нашего брата-чиновника на мякине не проведёшь. Никто не поверит, что не в свой карман капиталец умыкнул. Каждая курочка под себя гребёт».

Недоверчивый городничий глядел в окно на удаляющийся силуэт и с подозрением, в полном смятении продолжал размышлять о незавидной доле государственного служащего.

Прозорливец Балкин, словно подслушав его тайные опасения и желая потрафить новому городничему, угодливо намекнул:

– Не худо б, ваш благородие, упредить наговорщика.

– Как? – не удивился начальник.

– Ежели желаете, я задним числом сотворю такой документик, из коего следует, не ваша на то вина, что управляющий заводом по невыполнению вашего строгого распоряжения выпустил каторжан с рудника.

– Пиши, – снисходительно обронил градоначальник и уже с благодарностью посмотрел на скрючившегося на стуле многоопытного в управленческих делах писаря Балкина.

Щуплый писарь, склонив набок головёнку с прилизанными волосами, усердно заскрипел пером: «…к устранению побегов и к охране города заводской конторе предписывается, дабы имела ближайшее наблюдение и строгий надзор, не допуская отнюдь к побегу двухсот рабочих…» Поставил число месячной давности и, подобострастно согнувшись, подал липовый документ на подпись довольному начальнику. Бенский с ласковой улыбкой отпустил домой писаришку и самолично сел за другой документ – донос Енисейскому губернатору на неблагонадёжного «союзника» Артемия Сухорукова. До этого он додумался уже сам.

По возвращении на квартиру Артемий раздражённо отмахнулся от расспросов обеспокоенной жены. Он чувствовал себя разбитым, изнемогшим в малоуспешных переговорах с городничим. Насупившись, прогромыхал сапогами мимо домочадцев в супружескую спальню и, несмотря на яркий дневной свет за окном, рухнул в постель. После нервного срыва, изрядного возлияния и жирной пищи сон навалился сразу же. Тяжёлый, как чугунная плита. Беспросветный, как мрак обрушенной штольни. Но сквозь морок мрачного забытья вдруг пробился призывно ласковый всхлип Лизки Жирёхи:

– Артемий Захары-ч, ла-пушка-а…

В это время в Малой Ирбе жизнь замерла в тягостном ожидании. Остановились подземные работы в Железной горе. Каторжане бесконвойно слонялись по баракам. Пекли овсяники[364], отгребая часть зерна из законного харча заводских коняг. Варили в общем котле те же жидкие овсяные щи[365], обильно сдобренные смертниками-клопами.

Но пока что не разбегались. Ночи в тайге были холодными. Здесь же, без надзора вооружённой охраны, жилось пусть не сытно, но сугревно и вольготно. А скитаться по тайге, когда вовсю зазимье, никому не хотелось.

Рабочие завода работу тоже оставили. Но и домашними делами занимались вяло, неохотно. Все просчитывали время, которое ходоки потратят на дорогу до Минусинска и обратно. Выходило, что ждать нужно было не менее недели. Поселенцы то и дело поглядывали на околицу Малой Ирбы и гадали, какие вести, добрые или худые, принесут народные челобитчики.

Время невозможно долго тянулось и для запертых в казарме солдат, и для заводских специалистов. Судьба словно надсмеялась над ними, поменяв местами с невольниками. Очутившись в затворниках, они в первый день возбуждённо метались по помещению, возмущались и долбили прикладами в прочную окованную железом дверь. На второй день обшарили все углы казармы в поисках хоть каких-то припасов. Конечно же ничего не нашли. Кухня для острожников и солдат находилась далеко, рядом с каторжанскими бараками. К исходу третьего дня среди нестойких духом затворников начались вспышки голодного недовольства.

В этот вечер солдаты, пользуясь длительной передышкой, чинили обмундирование, сушили прелые портянки. Кассир и маркшейдеры унылой кучкой сидели отдельно от солдат и брезгливо воротили нос от портяночной вони. Широкомордый Лев Дураков в расстёгнутом мундире валялся на соломенном тюфяке солдатских нар и невозмутимо созерцал потолок. Первым не выдержал инспектор с болезненно-жёлтым лицом. Он раздражённо указал длинным пальцем на командира караульной службы и желчно прогнусавил:

– Господа, нам что? По милости нашего бравого вояки здесь с голоду подохнуть?

Дураков, не двигаясь, лениво покрутил пальцем конец лихого уса. Пренебрежительно скосил в его сторону заплывшие глаза и гаркнул:

– Сгасни, кисляй! Я думаю.

– Мухоблуд! – истерически взвизгнул инспектор. Он скрестил худые руки на груди, приняв гордую позу общественного обвинителя, негодующе возопил:

– Гляньте-ка на него, господа. Он, видите ли, изволит думать. Тут действовать надобно. Неповоротень!

– Что-о? – Лейтенант-артиллерист резко подскочил и подбежал к скандалисту. Залихватские усы на опухшей физиономии молодчика встопорщились, как у взбешённого кота. Он угрожающе закрутил кулаком у носа пожилого инспектора. Эрдман незамедлительно пошёл к ним, успел оттолкнуть занесённую для удара руку:

– Полно, господа! Постыдитесь.

Инспектор сник, испуганно всхлипнул и припал к груди спасителя. Залепетал жалко, маловразумительно, растирая слёзы по желчному лицу:

– Я, понимаете ли, больной человек. У меня брюховница. Мне нельзя жить без постоянного питания. От этого делается колотьё и вздымание чрева. У меня распорядок-с.

– Потерпите, уважаемый Митрофан Иванович, потерпите. Наверняка подмога к нам придёт. Надо держаться, – успокаивающе гладил по плечу рыдающего специалиста Олег Дмитриевич.

– А гузёная кишка у тебя часом не болит? – ядовито осведомился Дураков. – А то давай вправлю её пинком. – И он зло пнул в запертые двери, окованные железом.

В это время мимо казармы шёл Тихон Бекетов. Беспокоясь за Аграфёну, он решил сходить в женский барак за новостями. Услышав грохот, увидел, как пошатнулось подпирающее дверь бревно. Остановился, поправил скособоченную подпору. Ещё насобирал крупных булыжников и для надёжности завалил почти на треть вход в казарму. Постоял, подумал и направил свои стёртые коты обратно в мужской барак, где по случаю затишья кучно бездельничали мужики, коротая долгий вечер.

Сумерничали мирно, спокойно и даже как-то по-семейному. Каждый занимался, чем хотел и чем мог. Ни у кого не было ни гроша, поэтому никто спьяну не колготился и не дебоширил. Одни отсыпались на нарах. Другие ковырялись шилом, пытаясь посадить кожаную латку на рваный обуток. Третьи чинили драные арестантские халаты. Мастеровитые каторжники вырезали из корневищ запрещённые охраной трубки. За отсутствием табака заядлые курильщики набивали чашу чубука сухим чабрецом и пробовали его раскуривать. Травяной дым слоился в спёртом воздухе и даже немного перебивал привычную вонь немытых тел и прелого тряпья.

Шебутной Ванька Сиверцев изловчился и без денег картёжничать с захожим гостем Санькой Пугачёвым. Молоденький подлекарь[366] Афонька Манрышин пялил глаза на азартную игру взрослых и всем сердцем «болел» за охальника-семинариста. Мальчишка сразу же привязался к нему за бесшабашный, весёлый нрав. Бездельные барачники забавлялись тем, как Сиверцев «разводил» на игру в «Горку» поселенца, не сведущего в хитрых уловках картёжного надувалы. Сначала отставной семинарист «продул» те щегольские ичиги, что приобрёл «за так» у Пашки Жибинина. Затем отчаянно махнул рукой и поставил на кон новые штаны. Очень быстро гость остался при пиковом интересе.

– Скидавай портки, – равнодушно потребовал Ванька Сиверцев.

– Будь милосерд! Ради братолюбия, не взалкай исподнего моего, – возопил обжуленный Пугачёв.

Зрители, окружавшие игроков, давились смешками.

– Ничего не знаю. Игра была лобовая[367], – ухмыльнулся тот. – Отдавай манатки.

Барачники дружно поддержали ушлого карманника:

– Не возгудай, орясник.

– Надо было думать бестолковкой прежде, чем на заветное[368] играть.

– Смирись. Противу правил кобылой не правят.

Скверно ругаясь, Санька стянул портки и швырнул на нары Сиверцеву:

– На! Аспид подколодный! Дай хоть, лихоимец, какое-нибудь рубище срам прикрыть.

Но Ванька, потешая публику, напоказ потряс вишнёвым тряпьём своих, некогда щёгольских штанов и насмешливо развёл руками:

– Алярм-с, тралям-с! Уж не обессудь, Саня. На «нет» и суда нет.

– Гореть тебе в аду, греховодник, – под громкий хохот барачников проклял шулера Пугачёв и сердито уселся на нары. Он натягивал на голые колени подол сатиновой рубахи, представляя, как по темноте будет добираться домой босым и голозадым. Афонька Манрышин сидел рядом с огорчённым товарищем и молча ему сочувствовал. Сиверцев обвёл лукавым взглядом публику и решил продолжить бесплатное представление. Он хитро прищурился и обратился к подлекарю:

– Эй, малой! Может, тоже сыгранём?

– Не-а, – шарахнулся от него парнишка. – Щас-с! Штоб без портков остаться? Видали дурака…

– Не гоношись, оголец. Честному вору в подлость мелюзгу раздевать до кишок. Играть будем для близиру. На челбаны.

Шулер поощрительно похлопал его по щуплому плечу.

– Харэ менжеваться. Раскидывай «гадалки».

И тот сдался. Уж очень хотелось испробовать картёжный азарт. Разумеется, парнишке сразу невероятно «повезло». Сиверцев деланно огорчался и громко подзадоривал новичка:

– Ну, везуха! Ты, недорослик, в полном авантаже![369] Такого фарта я ещё не видал.

Польщённый подросток победно отсчитывал звонкие щелчки в корявый лоб шулера и радостно хохотал. И вскоре почти все обитатели барака перебрались к месту захватывающего зрелища.

Наконец, Сиверцев взмолился:

– Будя. Невтерпёж уже. Давай сыграем на интерес в «Белую берёзу».

– Это как? – насторожился парнишка.

– Ну, это значит на желание. Я в проигрыше – выполняю любое твоё хотенье. Ты – я вожу тебя на аркане. Лады?

«Фартовый» Манрышин и на этот раз выиграл. Желание его было по-детски глупым. Ликуя, он отбил двадцать хлёстких ударов деревянной ложкой по заду «неудачника». На следующую партию Сиверцев приготовил новую «замануху». Предложил на кон поставить «самих себя». Пацану это показалось безобидной выдумкой. Он легкомысленно согласился. «Заманка», как и положено, кончилась, и «везунчик» тут же проигрался вдрызг.

– Ну, всё, паря, теперя ты будешь прислужничать мне целый месяц, – нагло рассмеялся ему в лицо победитель.

Подлекарчонок замер. Каторжане смотрели на будущего невольника с сочувствием. Теперь «раб» должен будет выполнять все требования «господина». Безоговорочно. Без права на протест. А уж Сиверцев-то был способен на самые каверзные затеи. Но острожники не вмешивались. И отыграться сорванцу не было уже никаких шансов.

Хлопнула барачная дверь. С озабоченным видом вошёл Бекетов:

– Браты, надо нам у казармы дозорных поочерёдно выставить. Я там закать к порогу сделал, но догляд всё одно нужон. Вышибет бревно охрана, нам мало не покажется.

Здороваясь за руку с Пугачёвым, Тихон удивился:

– Ты что это, гостенёк, клопам на съеденье телешом сидишь? Вспотел, что ли? Чай, у нас тут не жарко.

Пугачёв конфузливо тряхнул пышным чубом и смущённо признался:

– Я это, Полтора Ивана, тово… не удержался от греха. Сатано искусил мя…

Бекетов метнул взгляд в сторону расстеленного на нарах лоскута ткани. Там россыпью валялись игральные карты. Сиверцев, вжав голову в плечи, суетливо собирал их. Тихон укоризненно покачал кудлатой головой:

– Однако я смекаю, кто энтот сатано. А, братка?

Ванька взъерепенился, возмущённо вскочил с нар и обиженно выпятил вперёд нижнюю губу:

– Это законный шанец! Орясник самовольно профукал свою лопоть.

– Законный, братуха? – голос Тихона загремел над сальными лохмами картёжника. Он схватил карту, показательно провел пальцем по шероховатостям проколов на «рубашке» картонного прямоугольника. Сунул её под нос шулера. Сиверцев потупился, а рассерженный Бекетов сверкнул гневным взглядом на притихших острожников:

– Одночассни тя! А вы куда смотрели? Аль неведомо вам, что играть на «заветное» по каторжанскому закону не дозволительно?

– Дык они не из нашенских. Ссыльнопоселяне, – попытался снова оправдаться Ванька.

– А сейчас един закон для всех. Мы должны быть, как пальцы в едином кулаке, – Бекетов крепко сжал загрубелые пальцы в мосластый кулак. – Нам розниться никак нельзя. Все за одно дело стоим.

– Остынь! Поняли мы тя, поняли, – неожиданно для карманника поддержали Бекетова каторжане. – Ванька, верни терпиле барахло. А то…

Сиверцев торопливо забормотал:

– Да я, братцы, так… Шутейно. Вас же хотел позабавить. На фиг сдались мне его пожитки?

Он с сожалением вернул портки и ичиги обрадованному семинаристу. Бекетов одобрительно кивнул и повернул разговор на старое:

– Ну, так как порешим с дозором? Охотники найдутся или черёд установим?

– Я первым пойду караулить, браток, – вызвался карманник. Уж очень ему хотелось и загладить свою вину, и избегнуть нового внушения от сердитого побратима.

– Хорошо. Иди, однако, – смягчился Бекетов, принимая его показное рвение за осознанное раскаяние в содеянном жульничестве.

Сиверцев незаметно ткнул острым локтем в бок Афоньку Манрышина, указал глазами на дверь. Затем, прихватив под мышку васильковую шубу с замызганным бобровым воротником и беспечно насвистывая, вышел из барака и стал поджидать своего должника. Подлекарчонок незаметно выскользнул следом. Один из барачников, кивая на дверь, поинтересовался у Тихона:

– Вы што? И впрямь братовья? Вроде обличьем не схожи и выходкой рознитесь?

– Братья, да не кровные, – смущённо пояснил Тихон.

– Однокупельники[370], штоль?

– Нет. Крестовые, – хмуро ответил Тихон. А чтобы больше не лезли к нему с расспросами, тоже вышел наружу: «Пойду попроведаю Аграфёну. Как она там?» И повернул к женскому бараку.

Сумерки подкрались незаметно. У казармы дозорщики нашли потайное место возле забора – подальше от крохотных оконец строения, откуда могли пальнуть солдаты, но держа под наблюдением запертую дверь. Ванька присел на кучку колотых дровишек, откинулся спиной к высокой поленнице и уже сонно пробормотал:

– Зырь, вшивка, во всеглазье на входняк казармы. Да не вздумай свинтить. Найду. Так в бубен дам – жбан отвалится.

Подлекарчонок зябко поёжился, размазывая по щекам обидные слёзы. Где-то на Железной горе глухо зарычал зверь. Из таёжной темноты зловеще ухнул филин. Дрожь пошла по телу парнишки. Он с ненавистью посмотрел в сторону сопящего мучителя, скорчил кислую мину, скрутил дулю и сунул ему под нос:

– Фиг тебе! Фиг тебе! Нашёл прислужника. Я Полтора Ивану пожалюсь на тебя. Он задаст тебе выволочку.

Осторожно, на цыпочках, отошёл в сторонку и задал стрекача в рабочий посёлок. Домой. К мамкиной горячей похлёбке и тёплому лоскутному одеялу. Не успел он добежать до дома, как вдоль казарменной стены к крошечному оконцу прокралась тёмная фигура в распахнутом полушубке и с узелком в руке. Подставила полешко, потянулась вверх и поскреблась ногтями по обтянутой брюшиной раме:

– Артемий Захары-ыч, лапу-ушка-а…

Караульный солдат, что был внутри на стрёме, замер, прислушался: «Кажись, бабий голос». Приоткрыл створку окна, просунул дуло винтовки:

– Кто там? Щас стрельну.

Каторжанка испуганно отскочила от стены:

– Ой! Опужали! Не стрели, не стрели, солдатик. Я к Артемию Захарычу.

– Погоди, баба. Щас я командиру доложусь. – Караульный подошёл к валявшемуся на постели Льву Дуракову, откозырял: – Ваш бродь, тут баба пришла. Управляющего спрашивает.

Лейтенант-артиллерист вскинулся с нагретого места и ретиво подскочил к полураскрытому оконцу:

– Доложись, баба. Кто такая будешь? Да подойди ближе, дур-р-ра, не бойся, стрелять не будем.

– Это я, Лизка. Артемию Захарычу похарчевать принесла, – захныкала ночная посетительница.

– Кажись, это Лизка Жирёха. Каторжанка, которую управляющий при себе в экономках держит, – шёпотом подсказал командиру подошедший горный инженер.

– Нет тут твоего Захарыча. Наверное, удрал с рудника, – гаркнул командир отделения.

Каторжанка с готовностью вытерла кулаком жалостливые слёзы и облегчённо вздохнула.

– Баба с простинкой в голове. Надо вызнать у неё, что на руднике происходит, – посоветовал ему Эрдман и приник к оконцу:

– Скажи-ка, милая, Артемий Захарыч давно ли пропал?

– Дык как наши заперли вас тута, так об нём я ничево и не ведаю. Думала, он с вами здеся укрывается.

– Значит, бунтовщики управляющего не поймали, – обрадовался Олег Дмитриевич и живо всем сообщил: – Подмога, господа, наверняка будет.

И снова спросил Лизку:

– А не могла бы ты отворить дверь?

Каторжанка ойкнула, округлила бесхитростные глаза, всплеснула мягкими ладошками и испуганно замотала головой:

– Чой удумали. Да рази я подыму такое бревнище? Там и опорок[371] – с места не сдвинешь.

Она боязливо оглянулась в сторону каторжанских бараков:

– И так, не дай боже, ежели прознают, што якшаюсь с вами, мне несдобровать. Полтора Ивана нравом суровлев.

– А он за главаря у вас, что ли?

– Беспалый-то? Ну да. Живёт среди каторжан положняком[372].

Жирёха пухлыми пальцами подоткнула под цветастый платок льняные кудряшки, туже стянула узел под округлым двойным подбородком:

– Я ужо пойду, от греха подальше.

Она развернулась и направилась к дому управляющего.

– Стой, стерво. Куды? Назад. Пристрелю. Кругом. Шагом а-арш! Ать-два левой! – рявкнул Дураков и потребовал: – Давай сюда харч.

Лизка неохотно вернулась, кое-как просунула в раскрытое оконце узелок с приготовленной снедью. Дураков выхватил из её рук свёрток, быстро развернул:

– Мало. На двадцать человек не хватит. Ещё жратвы неси.

Белокожее лицо экономки побледнело до прозрачной матовости. Яркие, похожие на сочные клюквины, соблазнительно пухлые губы задрожали и скривились. Каторжанка жалобно всхлипнула.

– Но! Но, баба! Хватит мне тут сырость разводить! – прикрикнул лейтенант-артиллерист. – Штоб завтра ночью нам провиант доставила.

Лизка Жирёха взмолилась:

– Пожалейте, господа хорошие. Ежели сожителка Полтора Ивана дознается, что я втай еду вам таскаю…

Каторжанка сначала от страха обмерла, а потом разревелась в голос:

– Эта ещё хужей заголовщика. Она перемётчицу живьём загрызёт.

Горный инженер начал ласково уговаривать всхлипывающую женщину:

– Милая, ты ведь Артемия Захарыча… – он деликатно замялся, не зная, как тактично намекнуть экономке на её положение сожительницы при управляющем завода, – уважаешь?

– Лапушка… – нечаянно сболтнула каторжанка. – Благодетель. Тока при ём свет и увидела.

– То-то же! Помогать нам будешь, так Артемий Захарыч похвалит. А откажешься, – в бархатном голосе Эрдмана завибрировали коварные нотки, – скажу управляющему, он тебя отправит обратно в барак.

– Будя пужать. – Лизка Жирёха в последний раз всхлипнула, трубно высморкалась в подол жёлтого фартука. – Я согласная. Тока дайте зарок, што не выдадите меня.

– Вот те святой крест, – успокоил отступницу Эрдман и перекрестился, словно та могла это увидеть сквозь стену.

– Ты завтра в полночь снова пошебуршись тут у оконца, я тя и услышу, – заверил бабу караульный. – Да смотри, скрадом, задами к казарме пробирайся, а то не донесёшь нам харч.

– Я мизюренька. Меня не заметят, – игриво отозвалась сожительница управляющего. Приманчиво хихикнула и пошла к баракам, вихляя широкими бёдрами, чувствуя спиной загоревшийся похотью взгляд Льва Дуракова: «А у начальника-то губа не дур-р-ра». Но старослужащий караульный презрительно сплюнул на пол:

– Вишь ты, кукла сухоруковская, быстро скурвилась, задрыга.

Енисейский губернатор Степанов, придя на службу, нашёл засунутую в дверную щель своего кабинета свёрнутую пополам записку. Александр Петрович достал её и развернул. На неровно оторванном клочке бумаги тайный доброжелатель предупреждал его, что жандармский подполковник Маслов фискалит генерал-губернатору Восточной Сибири Лавинскому о чрезмерно либеральных политических взглядах Енисейского губернатора Степанова. Александр Петрович поморщился: «Ох, уж эти кляузники-чинолюбцы. Ради того, чтобы подсидеть сослуживца, готовы на любую гнусность». Он открыл кабинет, скомкал бумажонку и брезгливо швырнул в плетёную мусорку. Чиновник уселся в кресло и начал перебирать доставленную курьером почту. Сначала внимательно ознакомился с новым распоряжением генерал-губернатора Восточной Сибири «О предупреждении побегов рабочих на заводах губернии». Высокопоставленный чиновник требовал от подчинённых ему глав Иркутской, Якутской и Енисейской губерний, чтобы те в корне пресекали подобные происшествия, а к непокорным рекомендовал применять самые жёсткие меры. Предписывалось «немилосердно наказывать беглецов плетьми, а для вящего обуздания держать пойманных в оковах. При пересылке же обратно на завод употреблять на работах в кандалах в течение времени, вдвое превышающего бытность в бегах».

Он отложил документ и одобрительно кивнул. Александр Петрович искренне считал, что «побеги ссыльных есть не что иное, как нравственная ферментация. Желание глупой воли, бродяжничества и преступлений. И единственная физическая возможность удержать их от побегов, это – ближайший, средоточный надзор на заводах и фабриках».

Несмотря на внутреннюю склонность к человеколюбию, он признал отданный приказ генерал-губернатора жестокой необходимостью. «Побеги арестантов с каторжных работ есть хозяйственное зло для имперской казны, – с государственным размахом мыслил чиновник. – Водворение беглых к месту назначенной им ссылки выливается государству в значительные суммы. А значит, препятствовать этому «необходимому» злу никак нельзя».

Размышляя таким образом, Степанов машинально пробежал глазами по названиям местоположений доставленных депеш. Большой потёртый пакет с множеством сургучных блямб невольно привлёк его внимание. Александр Петрович вскрыл его. «Очередной донос», – с первых строк понял енисейский губернатор, но когда дочитал сообщение, чуть не выронил письмо из рук. Минусинский городничий Бенский сообщал о том, что по недостаточному надзору управителя Ирбинского железоделательного завода Сухорукова над своими рабочими и по его попустительству в заводе учинилась великая смута и крамольники идут войной на Минусинск.

«Что? Бунт!» – не на шутку встревожился енисейский губернатор. Он срочно вызвал курьера и велел незамедлительно доставить городничему Минусинска и управляющему Ирбинского завода депеши с грозным требованием немедленно предпринять меры к повсеместной поимке беглых и препровождении подозрительных лиц на опознание в тюремные замки.

Затем, чтобы ирбинская крамола не расползлась по Енисейской губернии, деятельно написал распоряжения: «О незамедлительном учреждении во всех городах губернии ночных полицейских разъездов», «О неукоснительно усиленном отправлении своих должностей квартальными» и «Об укреплении двадцати новых форпостов вдоль южной границы губернии».

И началась заваруха… Как говорили служивые. С этого дня, следуя губернаторскому предписанию, казачьи сотни становились лагерями меж пограничных крепостей. Между ними на возвышениях, в пяти-шести верстах друг от друга, бдительные дозорщики складывали из деревянных жердей пирамидальные сигнальные «маяки». Цепочка «маяков» охватила Минусинский уезд. Бодрствовали оторванные от дома станичники дённо и нощно. Особенно нощно. Дозорный всегда имел под рукой факелы с просмолённой паклей, чтобы при первом подозрении на появление в окрестностях банды мятежников запалить оповещательный огонь. Вдоль границ, от каменного креста до другого пограничного знака – высокого столба, обложенного у основания серым булыжником, были расставлены скрытные караулы дозорных казаков. Объезжие отряды Абаканского, Кебежского, Таштыпского, Шадатского кордонов прочёсывали скалистые берега бурного Кебежа и полноводного Амыла, опасные осыпи курумников Саянских хребтов и потаённые таёжные урочища.

Атмосфера тревоги сгущалась по всей округе. Ещё с утра волостной голова Худоногов собрал в правлении старшин окружных сёл и деревень. Кряжистый, чем-то похожий на кедровый выворотень с множеством глубоких трещин, Пётр Яковлевич важно кашлянул в замшелые усы и скрипуче произнёс:

– Из Минусинска пришло извещенье от городничего. В Ирбе каторжня взбулгачилась. Цельный гурт прёт в город. Голья, как вшей за гашником. Кому ведомо, где они сейчас?

– Чичас, поди-ка, на полпутя в Курагинское, – сдержанно отозвался Демид Спиридонов и невольно поёжился под колким взглядом.

– А ты чего, Иван, в углу затихарился? – Волостной голова шевельнул строгими бровями в сторону берёзовского десятника Лалетина. – У вас-то они первей всего должны были быть?

– Дык, окружью обошли Берёзовку. Чай, не дурачьё в деревню соваться.

Все дружно закивали головами в поддержку десятника.

– Ежели кто думает, что чужой огонь не жжёт, – ободрал жёстким взором напрягшиеся лица Пётр Худоногов, – то здря. Всех касаемо. Велено нам стать заставой на путях варначьих. Так что, собирайте мужиков с ружжами и цепных кобелей позлюче с собой захватите. А там, глядишь, и команда из Минусинска подтянется.

Старшины мялись, недовольно чесали затылки, досадливо ворчали:

– И когда тока крестьянину спокой будет?

– Понагнали ссыльных со всей Рассеи на наши головы. А мы расхлёбывай.

– И то правда. Гоняйся тут за каторжнёй, как будто нам других забот нет.

Худоногов невольно возвысил голос:

– И с кажного десятого двора по бекетчику[373] выставьте, чтоб сельное жило врасплох не захватили. На авось да небось полагаться неча. От караула не уклоняться. Знаю я ваших. В случае чего – взыск с вас. Всё! Сполняйте.

Закряхтели выборные. Поворчали, да делать нечего. Разъехались по своим поселениям исполнять распоряжение волостного головы.

Вечером, когда начало смеркаться, курагинский старшина Демид Спиридонов самолично пошёл проверять назначенных дозорщиков. Останавливался у изб, где посреди двора торчал длинный шест, указывающий на очерёдность караула. Подошёл к одному из таких дворов и огляделся по сторонам. Дозорщика и в помине не было. Только у высоких глухих ворот стайка мальчишек с визгом играла в «казаки-разбойники». Сын домохозяина, Митька, вихрастый оголец с озорными глазами, с пристрастием «пытал» одного из них, взятого в «плен» конопатого соседского парнишку, и больно крутил ему красные уши:

– Говори секретное слово, морда каторжанская.

«Разбойник» обливался слезами, но крепился:

– Фигушку понюхай, гуран[374] душной.

Демид рывком отодрал озорника от «пленника», тряхнул за шиворот:

– Уймись, казачонок. Зови, Митька, батьку.

– Ща-ас! А зачем? Батяня дрыхнет. Умаялся на хозяйстве, – огрызнулся, шмыгнув курносым носом, мальчишка.

– Так отец же дозорить должон сёдни.

– Дык, дядька Демид, я за нево, – с готовностью вертанулся на месте сорванец. – Вишь, у мя и «полномочный» знак[375] есть.

Он вытащил из кармана портков дощечку с сургучной печатью посередине и отверстием для верёвочки, которой дощечка привязывалась к шесту. Митька с гордостью повертел ею в воздухе.

– Ну-ну, – помрачнел курагинский старшина и в сердцах выругался, – нашёл, хрен волосатый, ково послать!

– Не боись, дядька Демид, – бойко отпарировал малолетка. – Мы играть играем, а не заигрываемся. По сторонам один из нас всегда зырит. Околицу караулим.

– Сопли подбери, караульщик. – Старшина с досады отвесил ему подзатыльник и свернул на соседнюю улицу.

У одной из «дежурных» изб, спиной к старшине, топталась на одном месте мешковатая фигура в высокой каракулевой папахе и длиннополой холщовой поддёвке, с одноствольным ружьём на плече.

– Славь те, осподи! Хуть тут сторож нормальный.

Но даже издали Спиридонов заметил, как неловко «страж» придерживал приклад ружья. По склонённой набок голове, Спиридонов догадался, что дозорщик опасно вжимается щекой в металлический затвор оружия. Другая рука караульщика то и дело ныряла в оттопыренный карман поддёвки. Кедровая лузга ружейной картечью выстреливала из-за спины и сыпалась в утоптанный и заплёванный снег.

Шагая к дозорщику, Демид напряжённо гадал: «Силантий? Нет. Мелковата персона для грузного хозяина пятистенка. Может, сын его, Макар? Не похоже. Та ещё орясина. Не чета энтому бекетчику». Догадка ошпарила, словно крутым кипятком: «Поди-ка, умники, тоже вместо себя в караул отправили парнишонку? Никак это их младшой, Федька». Демид взорвался негодованием, подскочил к подростку, рывком развернул сторожа к себе лицом и от изумления разинул рот. Из-под серого каракуля, надвинутого на бугристый лоб, высунулась дряблая «картофелина» носа и сжатые в язвительную гузку лиловые губы пожилой селянки.

– Тю-ю! Тётка Порунья? Да ты-то чё здесь делаешь?

– Как чё? Бачу ворогов, – бодро отрапортовала жена Силантия.

– А Силантий иде?

– В извоз подрядился хозяин, – выпалила бекетчица.

– А Макар? – возмутился старшина. – Пошто он-то не вышел?

Тётка Порунья только ладошками всплеснула:

– Што ты, што ты, голубь сизокрылой! Тож в междудворку[376] наладился. Вдвоём-то ловчее деньгу на подушные заробить.

Увидела, как потемнело лицо курагинского старшины, а серые глаза налились свинцовым гневом. Бойко подбоченилась и поспешила заверить:

– Да ты не сумлевайся, Палыч. У меня глаз вострый. Доглядаю я варначьё. Не пропущу-у вражину.

Демид вздохнул и хмуро посоветовал бабе:

– Ты, тётка Порунья, ружжо-то не прижимай шибко к башке. Не дай бог отстрелишь.

«Стражница» громко рассмеялась:

– Да ты што, старшина! Сбрендил? Хто ж мне даст из ружжа пулять-то? А то ты моего Силантия не знашь? У него ж все патроны наперечёт. Зажилил их и надсмехается: «Тя, баба, с таким зловредным ндравом, варначьё и без того убоится. От страха в штаны наложат».

Баба захохотала, а Демид только рукой махнул и пошёл проверять следующий «пост». У шеста, на завалине избы, сидел и вовсе скрюченный дедок в тёплой телогрейке. Старичок, пока день не погас, узким ножичком ловко вырезал из деревянной баклушки детскую свистульку.

– А хде Павел Онибин?

– Я за нево, – охотно прошамкал дедок. – Не вишь, што ли?

– Вишь-то вишь… – сердито передразнил его Демид Спиридонов. – А пошто ты-то тут торчишь, хрен старый, а не Павел?

– А чё? Он – Павел Онибин, а я – Еремей Онибин. Тебе кака разница? Все одного корня Онибиных.

Старичок отложил заделье в сторону, достал кисет с махрой, завернул «козью ножку» и сладко задымил. Затем лукаво прищурился на рассерженного старшину, добродушно похлопал сухонькой ладонью по завалине:

– Да погодь серчать, Демид. Уважь старика, присядь.

Протянул тряпичный кисет и словоохотливо предложил:

– Лучше сверни цигарку да посиди рядком, покалякай со мной. Мне не скушно и тебе роздых.

Ещё не остывший старшина сел рядом со стариком, набил свою трубку предложенной махрой. Дедок скосил лукавый глазок:

– Сам посуди, старшина. Я, как старуха моя померла, стал вовсе бессонный. Чуток покемарю и всё. Сна до утра ни в одном глазу, хуть подпорки вставляй. Так я уж лучше тут на завалине посидю. Мирскую службу посправляю.

– Эт не служба, а одна лихота! – вместе с клубами едучего махорочного дыма выдохнул обиду Демид Спиридонов. – Наших мужиков с печи не сгонишь, покуда зад не припечёт. Один хитрован бабу вместо себя выставил, другой ещё хлеще – ребятёнка в дозор отправил.

– Так крестьянский распоряд приказыват, – заступился за односельчан старик. – Спать ложиться рано, вставать затемно. Дела житейские. То сено надо с лугов вывезти, то хлев от назьма убрать, то дров к зиме нарубить. Никакую работу упустить нельзя.

– Ну, не-ет! – покачал головой старшина и сердито поджал губы. – На будущий срок ищите себе другого выборного. Нипочём больше не соглашусь.

– Оно понятно, начальничать хлопотно, – посочувствовал ему дед Еремей, – но опять же почёт, уважение от селян.

– А оно мне надо? – с горечью возразил Демид. – Приходите, кланяетесь. Мол, не откажи, Демид, миру послужи. На тя вся надёжа. Ты один у нас грамотей. А сами…

Демид слишком глубоко затянулся ядрёным махорочным дымом и захлебнулся в надсадном кашле. Откашлялся. Протёр кулаком заслезившиеся глаза и с горечью пожаловался на невзгоды хлопотной «мирской службы»:

– А я тож не шибко грамотник. Прошлый год, как гумаги от прежнего старшины принимал, то по счётной части обмишурился. Он одной цифирью описался в бумагах, а расхлёбывать чужую ошибку мне пришлось. Двух коней-неучей продал, чтоб недостачу покрыть.

Спиридонов рубанул воздух рукой, словно шашкой:

– Эх, и осточертела мне эта ваша мирская служба! Волостному не угоди – шкуру сдерёт! Других – поди, раскачай!

Он с досады заколотил глиняной трубкой о доску завалины, вытряхивая остатки пепла. Даже едучая махорка не помогала успокоиться.

– А ты не шибко усердствуй, Демид, а то пуп треснет, – лукаво подмигнул спокойный дедок.

– А как же каторжане? Ведь спрос-то будет с меня.

– Кто охоч идти в заслон – бери с собой. А силком никого не приневоливай, – посоветовал старик. И, помолчав, осторожно добавил: – Ты, я слыхивал, велел на ловлю псов чепных брать? Худое это дело.

Еремей осуждающе покачал сединами:

– Каторжанин, чай, не зверь лютой, штоб собаками его травить. Тоже человек.

Спиридонов понурился и помрачнел. Но дедок подбодрил его, похлопав сухонькой ладонью по старшинскому колену:

– А будет волостной понужать, тож будь себе на уме. Посапывай в обе норки да помалкивай в тряпочку. Отгромыхает Пётр Яковлевич и заглохнет. А ты на него не серчай. Ему в свой черёд перед начальством глазами моргать.

Старик вырезал из баклушки птичью головку. Острым концом лезвия сапожного ножа проковырял в ней глазки. Полюбовался заготовкой.

– И на обчество тоже здря норки не раздувай. Ты ж мужик умный. Закваски крепкой. Кто, как не ты, вступится за нас перед волостным головой? – светлые искорки заплясали в линялых глазёнках курагинского мудреца. – Не гоношись, Демид, почём зря. Каторжня и не думает грозой идти на село. Тоже, как Берёзовку, стороной обойдёт. Так что, дай мужикам роздых до утра.

Он смешливо прищурился и подмигнул старшине:

– А моему Павло тем боле. Недавно тока женили. Не ленится паря, робит. Внучат строгат. А я с понятием. Молодым не помеха. Сидю вот на завалине и службу мирскую справляю.

– А ну как настрогат твой Павло полные полати? Прокормите ль такую ораву? – невесело пошутил Демид Спиридонов.

Старик дунул в трубочку законченной свистульки. Звук получился звонкий, переливчатый. Еремей удовлетворённо улыбнулся в седые усы и рассудительно закончил:

– А чё? Парень в силе. А далее? Это уж как Господь распорядится. Коли ещё егозятами одарит, то и куском хлеба наделит. На всё воля Божья!

– А-а-а! Строгайте, кого хотите, что хотите! – хлопнул себя по коленкам Демид. – Егозят, свистульки, ложки, матрёшки…

И пошёл со двора, уже разговаривая с самим собой: «А когда меня за вас волостной «строганёт» аж по самое не могу… Вот это будет строганина!»

С рассветом карательная экспедиция под командованием подпоручика инвалидной гарнизонной команды Смешилова выдвинулась из Минусинска навстречу ирбинским смутьянам. Десять пеших солдат вразнобой месили сапогами чавкающую снежную «кашу» и знобко ёжились в шинелях. За ними верхом двигались девять городовых и четверо саянских казаков. Ими распоряжался младший урядник Пётр Сыч, старый знакомец Артемия, который ехал верхом на гнедом коне рядом с патюковским возком Сухорукова. Но из-за непогоды и дурной дороги поговорить приятелям особо не удавалось. Порывы ветра выстреливали колкой шрапнелью ледяной крупы, доставая одутловато красное лицо управляющего. Он недовольно морщился и надолго замолкал. Возок подпрыгивал на скрытых под снегом колдобинах. Полозья, проваливаясь в снежные гребни, ломали хрусткие льдинки грязных луж и окатывали холодной жижей брюхо коня Петра Сыча. Гнедко вздрагивал и шарахался в сторону. Сыч уверенно сидел в седле, но нервничал немало.

Около села Курагинского каратели встретились с ополченцами Демида Спиридонова. Двенадцать крестьян, вооружённых короткоствольными карабинами, выглядели бодро, но без настроения – под стать непогоде. Сыч пожал руку старшине, одобрительно кивнул в сторону его добровольцев:

– Молодцы мужики, обвооружились не в шутку.

Курагинский старшина приосанился:

– А то… Чай, знаем варначью породу. Пальцы в рот не клади. Лонись, когда я отвозил бегунцов в Минусинский замок, они нам в Берёзовке такого задали жару! – то ли восхитился отчаянностью беглых Демид, то ли похвастался одержанной над ними победой. – Хлёсткие робята! Бьются нещадно. Особливо один из них – беспалый.

Петру Сычу вдруг вспомнилось, как он в прошлом году сопровождал этап до Ирбинского завода. Перед его глазами встал рассудительный арестант-дезертир с изуродованной «клешнёй» и спокойным взглядом:

– Знавал таких. В бега, стало быть, решились.

– А один ещё по крыше сарая скакал, как гуран, – встрял в разговор один из курагинских мужиков и засмеялся.

– Это старикашка-то? – припомнил другой, прикрываясь ладонью от порыва ветра.

– Не-ет, брат! Таких голой рукой не возьмёшь, – заключил Демид.

Он бы и дальше поддержал разговор, но вдруг сквозь белоснежную пелену разглядел огромное, тёмное пятно. Оно медленно, но уверенно двигалось им навстречу, пока не превратилось в нестройную людскую толпу. Неистовый раскольник Лазарь Горностаев шёл впереди твёрдым шагом по хлюпающим снежным лывам, несокрушимо вздымая посиневшими от холода руками медный символ Голгофского распятия. В толпе тоже заметили отряд и сбавили шаг, заменжевались, ожидая слова предводителя крёстного хода. Божий пророк повернулся к ходокам, возвысил голос и затянул:

– Вразумляю вас, грешники, и наставляю на путь истинный: не безумствуйте, не затевайте крамолы жестоковыйной! Поставил мя Господь над вами, ибо я избавил вас, нечестивцев, от мятежа истребляющего. Глаголю вам: Мститель Господь страшен в гневе своём! А над праведниками око Божье и щит ево. Идёмте, братья! Господь с нами!

Поднял выше медное распятие и шагнул навстречу военным. Но вскоре остановился, не услышав позади себя никакого шороха. Толпа даже не двинулась и растерянно молчала. Солдаты и курагинские мужики быстро стянулись в кучу и встали напротив в ожидании приказа.

Подпоручик Смешилов гаркнул:

– Отделение, в одну шеренгу стройсь! Смир-р-на!

Пехотная цепь, как земляная плотина, некогда перекрывшая излучину строптивицы Ирбы, перегородила путь ходокам. Курагинские мужики нестройно подпирали солдатские спины. Смешилов вскинул саблю:

– Отделение, цельсь!

Строй вскинул винтовки. Всадники Сыча тоже взяли ружья наизготовку. Толпа замерла. Но тут заскрипели сходни крытого возка, и Артемий Сухоруков собственной персоной, кряхтя и морщась, ступил начищенными до блеска сапогами в развороченную конями и пешими ледяную дорожную кашу. Насупившись, каменной глыбой встал перед шеренгой солдат. По-хозяйски широко расставив ноги и глубоко в карманы засунув руки, он некоторое время недовольно созерцал своих работников. Каторжан в куче сносно одетых и обутых смутьянов, к удовольствию своему, не обнаружил. Но это обстоятельство не меняло дела, потому что на лицах работников не заметил и тени виноватого испуга по поводу самовольного оставления рудника. И управляющий бухнул голосом так, как гремит паровой кузнечный молот по раскалённой полосе железа:

– Р-разгильдяи! Что надумали? Уйти с завода?!

– А мы боле канцелярского указа не слушаемся, – задиристо выкрикнул из толпы штейгер Сашка Кузнецов и толкнул локтем под бок своего дружка Максима Кушнытьева. Толпа согласно забурлила. Старообрядец Лазарь Горностаев величественно поднял бороду:

– В работе, господин управитель, в Ирбинском заводе мы быть боле не хотим.

– Чего ж вы хотите, злодеи? – оторопел Сухоруков от такой наглости. Хотя все требования просителей, разумеется, знал наперёд.

Раскольник с напускным смирением поклонился управляющему заводом:

– Хотим, штобы гладом нас не морили и избыточно не утруждали.

Заводской конюх Максим Кушнытьев вызывающе подбоченился и скороговоркой выпалил:

– Мы до тех пор не пойдём в завод, пока об нас именного ампираторского указу не будет.

– Какого такого ещё указу? – взбеленился Артемий Сухоруков. Отёчное лицо управленца побагровело от гнева.

– Контора изобидела нас, – сверкнул тёмными глазами из-под вислых бровей Лазарь Горностаев. – Мы идём до окружного начальника Родичева. Пущай он об нас доложит царю-батюшке, а самодержец по правде рассудит. Тогда и вступим в работы.

Артемий заскрипел зубами и зашипел, как вода, скатившаяся с вращающихся валиков в плавленый металл. Крепко сжал волосатые кулаки:

– Возвращайтесь на работу, бездельники! Ишь, что удумали, мерзавцы!

Лазарь одной рукой высоко поднял шестиконечный крест, а другой ещё крепче прижал к груди кожаный мешочек с рукописанием:

– Изыйди, сатано! Ибо Милость Божия завсегда со мной.

– Не вернётесь добром, самолично буду бить на площади, пока всю дурь не выколочу.

Голос проповедника задребезжал, как расколотый колокол:

– Што похваляешься злодейством? Сильный? Не по закону, губитель, умышляешь насилие. Пошто гонишь? Мы идём миром. Изъяна никому не причиняем.

– Да ты, я вижу, тут главный зачинщик! Я те покажу, как баламутить народ!

Сухоруков размахнулся, случайно зацепившись пальцами за шнур гайтана, висевшего на шее старовера, и с треском оборвал его. Кожаный мешочек упал к ногам управляющего. Взбешённый Артемий запнул его ногой в придорожную канаву. Горностаев рванулся к нему, но Сухоруков успел-таки хрястнуть его по зубам, и тот упал навзничь, выронив в слякоть медное распятие. Лазарь медленно поднял голову. Мокрым рукавом отёр кровь с разбитых губ. Встал на колени и воздел испачканные руки к небу:

– Боже! Не отвержи лика своего от обиженных. Обрушь кару небесную на Ирода!

Но громко исторгнутый вопль из губ пророка не отверз створы небесные. Серые облака не громыхнули громовыми раскатами Божьего гнева. Огненная молния возмездия не ударила в злодея-управляющего. Холодное небо продолжало равнодушно плеваться ледяной крошкой в иступлённого старца, в растерянных просителей и в нетерпеливых служак, уставших ждать главного приказа.

Максим и Сашка суетливо подбежали к староверу:

– Поднимайся, мил человек. Поднимайся, праведник. Вишь, как выхлюпался в лыве.

Рабочий Семён Горбатый, не замечая, что его холщовая сумка наполовину утонула в луже, быстро нащупал на дне медный крест, отёр его рукавом и вернул старцу. Скривился в сторону управляющего:

– Вот те и отец родной. – Затем громко и укоризненно выкрикнул: – Почто бьёшь нас, восподин управитель? Мы тебе худа не хотим. Идём жалобиться на Патюкова. Пропусти нас.

Он вынул из-за пазухи образ Богоматери, вручённый Яковом Шиловым, высоко поднял икону над головой и решительно шагнул к набычившемуся управляющему. Негодующая толпа колыхнулась за ним. Сухоруков удивлённо приподнял брови, отшатнулся от забурлившей толпы, трусливо втянул голову в квадратные плечи и быстро засеменил к возку. И уже оттуда испуганно махнул рукой обер-офицеру. Отделение по его команде дало предупредительный залп поверх голов. Одна из пуль попала в отсыревшую икону, расщепив пополам и выбив обломки из рук Семёна Горбатого. Он сначала вытаращил глаза на солдат, а затем опустил глаза вниз, где валялась свежая щепа и половинки испорченной иконы. От такого святотатства рабочий оцепенел, немо разевая рот и ища хоть какой-нибудь защиты. Но залп ахнул так, что ходоки шарахнулись врассыпную по обе стороны дороги.

– Держите их! – завопил управляющий, но Смешилов пренебрежительно отвернулся. Его надменно прямая спина недвусмысленно указывала на неприятие приказов от гражданского лица.

Отчаянно ругаясь, Артемий с надеждой поискал глазами Сыча:

– Пётр Фомич! Ведь разбегутся, как зайцы по степям, сыщи их потом.

Урядник, осклабившись, браво крутанул пальцами седой ус, привстал на стременах, залихватски свистнул в два пальца и крикнул казакам:

– Браты, в нагайки! Стягай бунтовщиков по ляжкам! Не давай разбегаться! Сгоняй стервецов к дороге!

Он вздыбил коренастого Гнедко и стеганул нагайкой по голове первого попавшегося ходока. И уже через минуту теснил конской грудью, хлестал с плеча плетью христолюбца Лазаря Горностаева. Раскольник подставлял медный крест под хлёсткие удары и от боли матерился дюже богохульно. Казаки, пришпорив коней, молодецки гоняли по придорожным кустам беглецов, направляя их к дороге. Демид Спиридонов и курагинские мужики помогали им, для начала избивая смутьянов прикладами карабинов.

Наконец, карателям удалось сбить челобитчиков в одну кучу. Они обречённо стояли на дороге, поддерживая под руки ослабевших и раненых. Лазарь Горностаев, которого ходоки взяли под защиту в круг, выкрикивал бессвязные угрозы управляющему, казакам и курагинским мужикам. Толпа поддерживала его громким согласием.

– Молча-ть, скот-ты! Всех на кишках перевешаю! – рявкнул Смешилов. – Отделение! Слушай мою команду! В две шеренги становись! Примкнуть штыки!

Шеренги серых шинелей оцепили ходоков. Холодный блеск штыков нацелился в смятенную толпу. Обер-офицер выкатил на смутьянов ястребиный взгляд и гаркнул:

– Смир-рна, мр-р-разь! В колонну становись! Правое плечо вперёд… прямо арш! И без сюрпризов мне. Стреляю на поражение!

Ходоки вразнобой развернулись и понурые, злые, зажатые со всех сторон пешим конвоем и верховыми, поплелись несолоно хлебавши назад к Малой Ирбе. Опередив колонну, в том же направлении резво двинулся патюковский возок, весёлым скрипом полозьев оповещая победное возвращение Артемия Захаровича Сухорукова. Курагинские мужики, убедившись, что всё образовалось как нельзя лучше, с лёгким сердцем повернули к себе домой.

В Березовке измученных и иззябших ходоков на ночь загнали в небольшую пристройку десятника Ивана Лалетина. Заперли. Смешилов выставил солдатский караул. Берёзовский десятник расквартировал солдат по избам, а Сыча и обер-офицера Ивана Смешилова на ночлег пригласил к себе. Рано утром конвой из пеших солдат и конных казаков вновь погнал заводчан по дороге к Малой Ирбе, вдоль которой как неподвижный и безучастный караул стояли голые деревья.

На своротке к поселению Максим Кушнытьев и Семён Горбатый немало заволновались, увидев, что бревно, которое они положили поперёк пути, отброшено на обочину. Переглянулись:

– Вот те раз…

– Вот те и сбылась заклюка. Прицепилась невезуха.

Только теперь до них дошло: первые же ездоки, появившиеся после них тогда на единственной в этих местах большой дороге, могли запросто убрать препятствие. Максим тут же зашарил глазами по обочине в поисках заломанного деревца. Увидел и тут же схватился за живот, умоляя конвойного разрешить ему сходить в кусты. Мол, живот скрутило, аж невмоготу. Конвойный выставил ружьё вперёд и равнодушно ткнул в спину:

– Пошли. Только недалече. Шоб я видел тя. Будешь на прицеле.

Максим, спотыкаясь и морщась якобы от боли, побрёл к знакомому деревцу, приметил полузасыпанный снегом булыжник и снова скорчился. Аж пополам сложился. Всё произошло мгновенно. Никто и не заметил, как он, ловко сдвинув ногой камень, одной рукой держась за живот, другую сунул в примятый снег. И всё бы ничего, да погода сыграла плохую шутку. Разъяснило так, что яркий луч сверкнул на лезвии в то самое время, когда урядник Пётр Сыч на своём Гнедко решил обойти колонну к её авангарду по той же самой обочине. Придержав коня, полюбопытствовал:

– Што такое? Пошто не в строю?

И, не дожидаясь ответа, протянул руку:

– Погодь-ка, подай сюда эту штуковину.

– Чур, моя потеряшка! – спрятал за спину клинок сразу выздоровевший Максим. Урядник нахмурился и потянулся за плетью. Гнедко недовольно заржал. Конюх, вздохнув, отдал находку. Погладил коня, успокаивая:

– Сурьёзный у тя хозяин. Но больно завистливый на чужое. Имеет право.

Пётр Фомич, слава богу, не слышал этих слов, потому что не мог отвести глаз от великолепного изделия. Провёл ногтем по острому лезвию, полюбовался богатым узорочьем рукояти. В удивлении прицокнул языком:

– Ба! Да это ж кыргызский поясной нож. Инородец, поди, сронил. Ни к чему он тебе, конюшенный. А мне, служивому, в самый раз. Говорят, без ножа только трус ходит.

Без особого смущения он засунул приобретение за голенище хромового сапога и тронул коня.

– Смотри, дядька, не потеряй, – тихо бросил вслед удручённый Максим. – Потерять нож, что потерять жизнь…

Ходоков ждали только дня через три, а то и четыре. Поэтому появление ранним утром на околице Малой Ирбы вооружённых всадников и конвоируемых посланцев было замечено не сразу. А первым приметил возок Сухорукова, что возглавлял колонну, очередной дозорщик Бекетова, приглядывавший за казармой с запертыми в ней служащими.

– Мать честна! Никак наших жалобщиков ведут. Что же это? – обомлел дозорный и пустился что есть силы к мужскому бараку.

Растолкал спящего Тихона и путано залепетал:

– Оне идут. Заарестованные… И заводской управитель с имя. Самолично едет. Да вставай же, бузуй! Тут оне уже…

Бекетов, ничего не понимая спросонья, сел, свесил ноги, прислушался. За стенами казармы действительно становилось шумно. Топот копыт и ржание лошадей, крики служивых, голос Сухорукова, отдающего распоряжение – всех надёжно запереть и усиленно охранять. Наконец, дверь распахнулась, и солдаты, матерно негодуя, принялись прикладами заталкивать жалобщиков в помещение. Измученные тяжким походом и ноющими кровавыми ранами, ходоки даже не огрызались, понимая, что их кроткое возмущение ничего уже не изменит. Дверь за их спинами со скрежетом захлопнулась, и в бараке воцарилась неловкая тишина. Проснувшиеся барачники недоумённо взирали на ходоков. А те, повесив головы, боялись поднять глаза на каторжан.

– Убей мя змей! – нарушил тишину поражённый Бекетов. – Откуда вы здесь взялись, миряне?

– Тю… Мы ещё жданки проесть не успели, а они вона, уже тут как тут, – удивился другой каторжник.

– Да мы не дошли даже до Курагинского, как нас заарестовали солдаты, – первым откликнулся, теребя свою сумку, Семён Горбатый.

Штейгер Сашка Кузнецов возбуждённо подхватил:

– Сухоруков даже казаков на нас науськал. Мы бежать… Тырк-пырк, а гураны в круг нас согнали и нагайками до крови отстегали.

– Амба! – расстроился Ванька Сиверцев и вышел вперёд. Ткнул пальцем старовера в грудь и сузил глаза:

– Это твоя провинка, раскольник. Баял тебе Тихон, чтоб не волок людок на поклон в Минусинск? А ты, кривовер паскудный, возомнил себя пастырем агнцев божьих. Вот и навёл стадо баранов на лютых волчар.

Лазарь откачнулся от карманника и обернулся к ходокам. Он искал в их глазах поддержки. Но былые приверженцы смиренного челобитья теперь смотрели на него с упрёком. И только сейчас он обратил внимание, что лица многих сплошь покрыты синяками и кровоподтёками. Губы Лазаря мелко-мелко затряслись. «Пророк» с убитым видом повалился ходокам в ноги:

– Простите меня, православные. Не пастырь я вам боле, ибо не достоин.

Затем повернулся и смиренно поклонился Бекетову:

– Не гневайся на мя, Тихон, что вступал с тобой в свару. Прости. Не прав был.

Склонился и перед остальными каторжанами:

– Каюсь, братия, одолел мя грех гордыни. Возжелал я первенства среди равных и побуждал вас на раздряги разные. Не держите на мя сердца. Простите великодушно.

Обвёл всех просветлевшим взглядом, достал из-за пазухи старообрядческий медный крест и приложился к нему губами:

– Как перед истинным Богом клянусь: не стану боле гордячиться. Не смею боле сеять рознь меж поселянами и каторжными. Будем едины в духе и в мыслях, – и подкрепил своё обещание истовым двуперстием.

Бекетов, как бы прощая, положил руку на плечо раскольника:

– Вставай, отче. Что покаялся, то хорошо. У бесстыжего вина голову не клонит. Мы за провинку хоть и крепко бьём, да насмерть не убиваем.

Он взглянул на мнущихся у дверей поселян:

– А вы чего, как не родные, стоите? Здесь не паперть, грошей не подаём. Проходите, устраивайтесь. Чай, обезножили в пути…

Каторжане тотчас завозились на нарах, уступая место нежданным постояльцам. Голодные и холодные ходоки, в мокром и грязном рванье, разомлев от барачного тепла, валились от усталости кто куда. Ванька Сиверцев взволнованно двинул Тихона локтем в бок:

– Слышь, Ивашка-Полторашка? Теперь нам всем трындец! – и зло пнул в толстую тесину надёжно запертой двери.

Та издала гулкий тугой звук. Ванька ещё раз саданул в дверь кулаком, сморщился от боли и добавил:

– Полный трындец!

Тем временем Сухоруков, учтиво договорившись с подпоручиком Смешиловым о задержке его команды хотя бы на сегодня для поддержания порядка, направил возок к заводской конторе в сопровождении верховых казаков Петра Сыча. Когда проезжали мимо казармы, в её узком оконце появилось лицо старослужащего караульного. Тот, увидев возок и казаков, охнул и стал громко звать на помощь:

– Братцы, братцы, ослобоните, Христа ради!

– Пали, дурень, в воздух! – послышался крик изнутри.

Солдат выстрелил, и Сухоруков недовольным жестом остановил движение. Выглянул из экипажа:

– Что такое? Пётр Фомич, будь любезен, разберись!

Пётр Сыч дал знак казакам повернуть и первым подъехал к казарменным дверям. Ухмыльнулся на подпорное бревно и каменный завал, догадавшись: «О, как запечатали, стервецы!» Внутри помещения послышались разные возгласы, поднялся шум. Лейтенант Лев Дураков, оттолкнув конвойного, с трудом втиснул мордастое лицо в проём оконца. Увидел седого Сыча и нетерпеливо рявкнул:

– Господин младший урядник, с тобой лейтенант говорит. Изволь выполнять команду старшего по званию. Живо освободи нас!

– Есть, господин унтер-офицер, – сразу посерьёзнел Сыч и велел казакам разобрать завал. Измученные заводские специалисты вслед за караульными вышли из заточенья, щурясь от обилия дневного света.

– Я же говорил, Митрофан Иванович, нас Артемий Захарыч в беде не оставит, – радостно обнимал болезненного инспектора горный инженер Эрдман. – Отдыхайте, набирайтесь сил.

Он накинул на его худые плечи чью-то дерюжку, а сам пошёл на доклад к управляющему, нервно вышагивающему возле экипажа. Выслушав инженера, управляющий в качестве акта милосердия разрешил специалистам пойти по домам и привести себя в норму. Но тут же строго объявил о возобновлении заводских и горных работ на следующий же день. Давая понять, что разговор окончен, хлопнул перчаткой по ладони и полез в экипаж. Эрдман, понизив голос, чуть смущаясь, задержал его:

– Артемий Захарович, извините. Я должен сказать вам, что своим относительным благополучием в заточении мы всецело обязаны вам и вашей… гм… экономке… – Эрдман густо покраснел. – За что я искренне признателен. Поэтому считаю своим долгом предупредить об опаснейшем острожнике. Этот преступник… – горный инженер бросил осторожный взгляд на насупленного Артемия, – по словам вашей… э-э… гм… прислуги, и есть главный заводила бунта. Она указала и на знаки, по которым его можно распознать. Он – беспалый, и кличка его среди каторжных – Полтора Ивана.

Горный инженер ещё раз извинился и откланялся. Управляющий кивком дал понять, что принял его слова к сведению, и нетерпеливо тронул возницу.

Отпустив сразу же патюковский возок восвояси, Артемий Сухоруков тяжело поднялся на крыльцо конторы, открыл изувеченную дверь и хмуро оглядел с порога учинённый каторжанками погром. Перевёрнутая мебель, битая посуда, разбросанные «музейные» экспонаты красноречиво говорили о накопившемся негодовании каторжанок. Пустые полки, открытая печная дверца с грудой золы и обгоревшими кусками заветной зелёной тетрадки наглядно свидетельствовали об уничтожении документации. Задержался взглядом на пустых секретных полках, ведущих в тайный ход. Мысленно похвалил себя за предусмотрительность. Хмыкнул: «Поживём ещё!» Смертельно уставший от всех передряг последних дней, он медленно подошёл к столу, поднял опрокинутое кресло и… раздумал садиться: «Всё! Домой! Только домой!»

Ночью охранники острога и солдаты минусинской инвалидной команды нагрянули в мужской барак. Поселян-жалобщиков, во избежание «шумства», по-тихому выпустили на улицу, якобы для роспуска по домам. Но на выходе из барака некоторых из них – Лазаря Горностаева, Семёна Горбатого, Саньку Пугачёва и Максима Кушнытьева – без особых усилий арестовали и отправили в общую острожную тюрьму. Остальных мастеровых и рабочих действительно распустили по квартирам. Дошёл черёд и до каторжан. Подняв густую бровь, постукивая плёткой по ладони, лейтенант Дураков прошёлся по казарме. Ванька едва успел спрятать игральные карты под худосочный зад, а Тихон незаметно, пятками, задвинул трофейную саблю далее под нары. Охранник глазами указал на сидевших напряжённо Бекетова и Сиверцева, шепнул на ухо командиру:

– Даже не сумлевайтесь, господин лейтенант-артиллерист. Энтот и есть Полтора Ивана. Я их здесь всех как облупленных знаю. Видите, на правой лапе пальцев недочёт?

– Взять разбойника! – приказал командир.

Четверо служивых накинулись на штрафника и стали заламывать ему руки. Бекетов без труда, одним могучим рывком, отбросил их от себя и стремительно отскочил к стене. Вид каторжанина был столь грозен, что солдаты невольно попятились от него.

– Э-э-э! Да он, стервец, ещё и без кандалов, – вознегодовал Лев Дураков. – Что стоите, болваны? Взять бунтаря!

Солдаты вновь начали обступать арестанта. Вдруг Сиверцев резво вскочил с места. Припрятанная карточная колода веером рассыпалась на нарах. Карманник заозирался по сторонам и дико завопил:

– Робя, неуж дозволите кислой шерсти арестовать бузуя? – Он засунул руку под нары, вытащил саблю и швырнул её Тихону: – На-ка, братка, держи клинок.

Но сабля не долетела до Бекетова. Один из караульных дулом винтовки сбил её в полёте, и она упала к сапогам унтер-офицера. Каторжане вскочили с нар, а караульные вскинули винтовки. Из каждого дула в лица безоружных людей нацелилась смерть. Барачники замерли. Повисла напряжённая, как взведённый курок, тишина.

– Сдавайся, варначина. Не то всех в распыл пустим, – наступил сапогом на саблю лейтенант. Бекетов, который в один прыжок мог бы вырвать оружие из-под ноги унтер-офицера, обвёл взглядом бледные лица каторжан. И вдруг вспомнил недавнюю бучу в конторе, растерянный, жалостливый взгляд Мирона Петрова, кровавый рубец от сабли на старческой щеке, крупные слёзы… И Тихон медленно разжал жилистые кулаки. Молча, без сопротивления позволил себя арестовать.

– Вот так-то лучше, – гордясь собой, буркнул командир, подобрал музейный экспонат и ткнул им в направлении Сиверцева. – И этого пособника тоже прихватите. Экий задира этот картёжник!

Ваньку подхватили под локти и волоком потащили к дверям. Под крепким караулом арестантов увели в сухоруковскую колодничью избу и определили на «цепное содержание». Обоих сковали по рукам и ногам пудовыми кандалами. Поясницы тоже оковали железными обручами, а обручи прибили к бревенчатой стене другими цепями так надёжно, что надёжней не бывает. Ещё и надзирателя приставили.

На следующий день пополудни подпоручик Смешилов с командой отправился в обратный путь, в Минусинск. Воинский приказ он счёл исполненным. Смутьяны арестованы. Поселенцы водворены по месту ссылки. Все каторжные – под усиленным надзором. Пётр Сыч с казаками тоже покинул бы острог, да смутило, как обычно, приглашение приятеля Артемия душевно повечерять за рюмкой зелёного вина. Остался пока…

Жизнь на руднике, казалось, пошла своим чередом. Стараниями Лизки Жирёхи и притихшего писаря контору привели в порядок: поправили окна и двери, починили мебель, выдраили полы, завели новую документацию. И лейтенант Лев Дураков, уже в спокойной обстановке, решил торжественно вручить саблю Ермака управляющему завода. Помнил служака, что видел её на конторской стене, вот и хотел лишний раз выслужиться. Торжества, однако, не получилось. Хвалебных слов подпоручик не услышал. Артемий Захарыч принял военный трофей без особого энтузиазма. Машинально выхватил блестящий клинок из ножен, но никакого мужского благоговения перед оружием не испытал. Тут же мысленно чертыхнулся: «Да пропади ты пропадом, чёртова забава! Одни напасти от тебя. Кабы не заводчик, давно б отдал в переплавку». И на секунду замер. Ему вдруг показалось, что клинку не понравились мысли хозяина, и тот в ответ сверкнул солнечным лучиком: «Погоди ужо!» Удивившись бессознательной иллюзии, Сухоруков быстро спрятал «раритет» в ножны, повесил на гвоздь и бухнулся в кресло, всем нутром своим почуяв новые приливы страха. Словно сел не в кресло, а на злобно тлеющую пороховую бочку.

Конвойный Фёдор Глазырин сначала обрадовался, когда его определили надзирателем в колодничью избу. Думал себе: «Смутьянов всего двое, и те в цепях. Никуда не денутся. А ты сиди себе в тепле на табуреточке, покуривай да поглядывай. Лепота! Не то что быть конвоиром. Чуть свет, в любую непогодь тащишься с каторжнёй в гору до штольни, караулишь там без роздыху и гонишь потом обратно. Да строго блюдёшь, чтоб всех довести в целости и сохранности. Тягостная, муторная служба. А тут…» Но и часа не прошло, как от благодушия служаки не осталось и следа. Балабола и баламута Сиверцева мирная «цепная» жизнь в колодничьей никак не устраивала. И весь первый день, нарочно гремя цепями, он метался вдоль сырой стены промозглой комнаты. Четыре шага вправо к слюдяному оконцу с тесовой задвижкой. Четыре влево до кадки-параши. В глазах служивого Глазырина аж зарябило. И он для острастки щёлкнул затвором.

– А то было на стенку полез, – рассказывал потом сменщику о Ванькиных проделках Федот, – мол, достанет до потолка али нет? И таки достал. А ещё, когда я случаем задремал, выкрал у меня кресало и поджёг соломенную труху в углу колодничьей. Чуть всех не спалил, поганец. Если б не параша… Уж больно пакостный этот карманник! Глаз да глаз за имя. А бузуй, братцы, и того хуже. Хуть и сидит втихомолку, а подойти боязно. Глянет грозно, точно ведмедь, что тебя задавить хочет. Ведмедь и есть. Так что, братцы, опаску имейте…

В следующую смену Федота Ванька был непривычно тих. Он неподвижно сидел на соломенном тюфяке, бессильно привалившись спиной к бревенчатой стене. Надзиратель облегчённо вздохнул, деловито сел на свой табурет и начал заворачивать «козью ножку». Вдруг карманник схватился за грудь и начал лихорадочно царапать её грязными ногтями под грубой холстиной рубахи. Потом надрывно закашлял и выплюнул на подбородок сгусток крови. Глазырин сунул недокрученную цигарку в карман, взял винтовку и в сомнении уставился на арестанта. А Ванька, незаметно подмигнув Тихону, закатил страдальческие глаза под корявый лоб и смиренно так просипел посиневшими губами:

– Алё-малё, дядька. По ходу, за мной Загиб Петрович[377] пришёл. Вишь, жевалки все в крови. – Он широко разинул рот, пальцами растянул потрескавшиеся губы.

Даже на расстоянии были видны окровавленные дёсна острожника. Федот вопросительно взглянул на Бекетова. Тихон нахмурился и отвернулся, пряча улыбку. Сиверцев закрыл лицо ладонями, зашёлся в истеричном вое:

– А-а-а! Жить хочу. Зови, падла, лепилу![378] – и забился в судорогах, выгибаясь на гнилой соломе. Затем внезапно стих, обречённо вытянувшись на полу. Надзиратель обеспокоенно склонился над арестантом. Карманник приоткрыл мутные глаза и укоризненно прохрипел:

– Не поминай лихом, Федот. Жаль, без покаяния испускаю дух.

И тут Глазырин всполошился: «Этой замороки мне ишо не хватало? Командир слова в оправданье сказать не даст. Сразу в морду кулаком». Он в спешке послал выводного[379] за лекарем Зиновием Ноздрёй. Тот, как всегда, неспешно собрался, шатаясь ввалился в колодничью избу к без пяти минут «покойнику». Залез грязными пальцами в рот, пошарил по дёснам, схватил и вытянул наружу язык в сгустках крови. Брезгливо обтёр пальцы о подол рубахи и ознакомил надзирателя с медицинским заключением:

– Зря тока беспокоили. Знаю я энтого притвору. Умышленно дёсна себе расцарапал.

«Покойник» моментально ожил. Метнул воспалённый взгляд на неустойчивого в ногах целителя и злобно рявкнул:

– Разуй луполки, шкуродёр. Не вишь чё ли, жабры у мя кровякой заливат? Тащи давай в свою лекарку.

Зиновий невозмутимо качнулся, утробно икнул и равнодушно процедил:

– Щас! У меня и без тебя гошпиталь недужными работниками забит. А ты хуть сейчас сдохни, не велика потеря будет.

Ванька взвыл и остервенело вцепился зубами в костяшки пальцев:

– У-у-у, сволочи! Выпустите мя отсюда! Заживо себя сожру!

Он уставился на Глазырина и начал до крови кусать и глодать свои кисти рук. В серых глазах карманника заметались сумасшедшие огоньки. Федот испуганно повернул смятенное лицо к лекарю и указательным пальцем покрутил около своего виска:

– Рехнулся, что ли? Глянь, совсем озверел! Может, его в дом для недоумков отправишь?

Нестойкий эскулап, безразлично взирая на выходки Сиверцева, густо дохнул на Глазырина сивушным перегаром и небрежным тоном «прописал» целительное «средство» от хвори:

– Дурака валяет! Вломите «хворобе» пятьдесят розг – сразу полегчает! – и хлопнул дверью, как печатью на медицинском документе.

Сиверцеву стало обидно. Он резко сел, осмысленно и долго посмотрел на надзирателя:

– Чё? Испужался, серый барин?[380] Алмазно я тебя разыграл? – И захохотал от души, повалившись на кучу гнилой соломы.

И пока Федот хлопал глазами, не зная, что делать, Ванька уже снова сидел серьёзным «остолопом»:

– Скучно тут у вас, Федот, как в берлоге. Хуть бы поведал, чё да как там на воле? Всё веселее будет.

– Как в берлоге, гришь? Ой, не бедуй… – Федот покачал головой, поудобнее устроился на своём табурете, нащупал в кармане курево и стал скручивать «козью ножку». – Ну, слухай сюда. Тропу к шахте вы, я так понимаю, знаете. Сами днями топтали. Дык вот. Странные вещи стали здесь твориться. Особливо в том месте, где чащоба прямо к тропе примыкает. Вот намедни случай был…

И услышали арестанты действительно странную историю.

…Пригнали, как обычно, каторжан в шахту. Караульный, что стоял на выходе из штольни, вдруг заплясал на месте, схватился руками за живот и умоляюще крикнул сослуживцам:

– Братцы, я скоренько отлучусь до ветру. Брюхо шибко скрутило.

– Да гнездись здесь, коль припёрло, – посоветовал пожилой солдат.

– Не-е, робя, я на виду не могу, – сконфузился молоденький паренёк.

– Вишь, какой стеснительный, – зубоскалил другой конвоир. – Ну-ну, давай. Только наскоряк. Не дай бог командир с проверкой припрётся.

– Дело говорит, – серьёзно поддержал его пожилой солдат. – Ты знаешь, он у нас здряшной. Разбираться не станет. Все зубья тебе вышибет.

– Я тута… Недалече. Вы ежели что… Свистните.

Солдатик подвернул полы шинели, побежал вверх по склону горы, юркнул в заросли и… пропал. Его покричали, поискали на Железной горе и отступились, признав дезертиром. В тот же день минусинским полицейским надзирателям и приставам было отправлено, как и полагается, письменное описание «беглеца», а местных выборных в сёлах обязали вести негласное наблюдение за появлением чужаков в окрестностях своих поселений. На этом уголовное дело о «дезертире» безнадёжно заглохло. Но не знали начальники, не догадывались сослуживцы, что молодой солдатик не просто пропал…

…Остановился он возле кедрового выворотня. Только задрал полы шинели, расстегнул брючный ремень, как почувствовал, что под его сапогами громко затрещали мёрзлые ветки лапника, а он сам проваливается в глубину сугроба. Вдруг рядом с оторопевшим конвоиром зашевелился другой сугроб, а затем у ног взметнулся столб рыхлого снега. Перепуганная внезапным шумом медведица, уже было впавшая в зимнюю спячку, проснулась, выскочила из берлоги и бросилась наутёк, оставив лончака-приёмыша на произвол судьбы. Когда в чуткие ноздри молодого зверя остро и так близко шибанула струя ненавистных запахов кислой шерсти, железа и ружейного масла, он вздыбил жёсткую шерсть на загривке, прижал уши к башке, зарычал утробно и грозно клацнул клыками. Солдатик пронзительно завопил. Трясущимися руками он ткнул дулом винтовки в бок молодого медведя. Но выстрелить не успел. Разъярённый зверь вскочил на дыбы и одним движением когтистой лапы содрал кожу с его головы. Вторым ударом разорвал живот, как ему казалось, «убийцы» родной матери. Разметал в щепки ружейный ствол, а затем злобно оторвал клыками безусую голову охранника. Сладкий вкус человечины ему пришёлся по вкусу. И он успокоился, начал медленно жевать добычу. На первое время «еды» хватило. Но заснуть на зиму неопытный лончак, второй раз потерявший матуху, уже не мог. И заголодал. Залютовал. Вышел на охоту. На человека. Молодой шатун устраивал засады у тропы, выслеживая почему-то солдат. И только солдат. Стоило беспечному конвоиру отстать от колонны или отойти в сторону по нужде, этот солдатик сразу бесшумно исчезал. В звоне кандалов, окриках и громком говоре солдат никто не слышал ни медвежьего рыка, ни человечьего крика…

Федот затушил цигарку и ехидно продолжил:

– А по руднику пошло поверье о медведе-людоеде, неведомом заступнике каторжан. Мол, ежели «обидит» бесправного арестанта зуботычиной караульный или конвоир, жди расплаты от неведомой силы.

– А чё, Федот? – среагировал по-своему на рассказ Ванька. – По ходу, мы тоже в берлоге. Бузуй мне брат. Так что есть я буду тебя.

Надзиратель напрягся и схватился за винтовку. А Сиверцев рассмеялся от души и вдруг сник, жалобно всхлипнул, закрыл лицо ладонями, и плечи его затряслись в беззвучном плаче. Тихон с жалостью посмотрел на Ваньку, подтянул его цепи к себе, прижал дрожащее тело к груди и, как маленького, погладил по головке:

– Ничего, Ваньша, потерпи малость. Всё образуется, братка.

На этих же днях все высокие должностные лица Енисейской губернии тихо вздрогнули. До них докатились слухи о ревизии губернатором присутственных мест города Ачинска. Он нагрянул туда без оповещения, а потом учинил градоначальнику и его чиновничьему окружению форменный разнос.

– Чёрт знает что! – гремел Степанов, вперив серые глаза в испуганное лицо ачинского городничего. – Вы продажны до мозга костей! Ищете должностей для поправления своего благосостояния, а не для честного служения Отечеству. Корыстолюбие ваше дошло до такой степени, что бескорыстное служение уже именуете глупостью. В чьём кармане подати, собираемые с крестьян? Мерза-а-вцы!

Надо ли говорить, что ачинский городничий покинул насиженное место с нелестной записью в должностном формуляре: «К продолжению служебной карьеры не способен, так как арестован за лихоимство и недочёт казённых денег. От занимаемой должности отрешён».

И началось… Весь чиновный люд того же Минусинска напрягся в ожидании внезапных проверок. Писарь Балкин и дворянский заседатель Земского суда Василий Яковлевич Терентьев безвылазно корпели над документацией, подчищая огрехи делопроизводства. Чиновники наводили лоск в присутственных местах. Городничий и казначей прятали концы денежных прегрешений в мутную воду казённой отчётности. Бенский послал тайное извещение и управляющему Ирбинского завода: «Будь готов! По некоторым сведениям, из-за волнений на заводе в Малую Ирбу с проверкой скоро явится следственная инспекция губернской Казённой палаты. Инспекция якобы преследует благую цель: разобраться в причинах беспорядков и «учинить выправку» положения на мятежном руднике. Возглавляет ревизию сам Енисейский губернатор Степанов».

Бенский счёл нужным умолчать о том, что об этом его уведомил окружной начальник Родичев. А тот своевременно получил данное предупреждение от красноярских покровителей из канцелярии Енисейского губернатора. Так докатилось и до Малой Ирбы. У Сухорукова сердце в груди перевернулось. Теперь управляющий заводом не сидел в конторе. Он целыми днями мотался по руднику, чтобы предусмотреть неуправку в штольне иль на заводе, пресечь нерадивость работников и замести следы даже самых мелких злоупотреблений. А для личной сохранности теперь носил с собой сыромятную плётку с вплетённым железным шариком на конце, а за поясом заряженный пистолет.

Вот и в этот день он с утра пришёл на завод. Работы шли обычным порядком. С лязгом открывались заслонки горнил, изрыгая чёрные клубы сажи. Взметался к потолку огневой столб металлических искр. Чёрные от копоти пудловщики бесстрашно ныряли в адово пекло и железными клещами выхватывали из огненной геенны шероховатые, с белыми крупинками болванки. Поднатужась, пудловщики швыряли их в железные фургоны. Другие «чертяки», обливаясь потом, тащили повозки с горячим грузом к паровым молотам. Как огненный змий шипел и изгибался меж быстро вращающихся валков прокатного стана раскалённый добела ком железа. Сверкая белками глаз, косматые «черти»-прокатчики напряжённо следили за ковалком. Сплюснутый валками пласт гнулся под собственной тяжестью, но его тут же ловко подхватывали крюками, чтобы вновь безжалостно впихнуть под жом механизма. Металл гнули и давили до тех пор, пока он в мучительных корчах не превращался в покорный, длинный прогон.

Сухоруков озабоченно рыскал из одного дымного цеха в другой. Он лихорадочно ругался и грозил мастерам, задёрганным мелочными придирками. Всё выводило управленца из себя. Всё не так. Всё ему было не по нутру. Двое каталей, хрипя и упираясь грязными ладонями в округлый бок чана, медленно толкали «козу» вверх по деревянному настилу – к пылающему жерлу колошника. Серая окалина хрустела и крошилась под подошвами грубых башмаков. «Слишком долго. Слишком медленно. Без усердия», – раздражённо отмечал управляющий. Он подскочил к ним и с ожесточением, наотмашь, хлестанул сыромятной плетью по лоснящейся от пота спине. В стороны полетели ошмётья тёмной кожи. Струёй брызнула кровь. Вплетённый железный шарик с хрустом раздробил острые позвонки. Катальщик дёрнулся, оступился, выпустил край тяжёлого чана и сорвался с наклонных сходней вниз. Чугунная «коза», доверху гружённая рудой, покатилась и подмяла второго работягу. Затем с грохотом скатилась вниз и опрокинулась. Чёрная, с серебристым отливом, руда рассыпалась. На грохот сбежался работный люд. Тяжёлая, гнетущая тишина нависла над прокопчёнными головами трудников, которые исподлобья, со жгучей ненавистью смотрели на управляющего.

– Пошто изурочил парня, изверг? – не выдержал один из них.

Артемий выхватил из-за пояса пистолет и, махая им, свирепо заорал:

– Пшли все по местам! Работать, сволочи! Перестреляю всех! Твою…

Трудники попятились. Сухоруков указал плетью на искалеченные тела и отрывисто приказал мастеру прокатного цеха:

– Дохляка оттащите в мертвецкую, а живого – к Ноздре.

Четверо рабочих, сцепив зубы, осторожно положили на грязные доски покойника и калеку. Одного понесли в заводской госпиталь, другого поволокли в госпитальный ледник. Остальные работники молча и неохотно разошлись по своим местам.

Мрачнее тучи Сухоруков спустился в штольню Екатерины Второй. Горный инженер Эрдман тут же получил взбучку за «экономию» деревянных крепей, из-за чего произошло частичное обрушение кровли в конце штольни.

– Подпорок не хватает из-за недостатка штейгеров, обязанных следить за крепежом каменных сводов, – ершисто огрызнулся Олег Дмитриевич. – Кстати, один из них до сих пор прохлаждается в острожной тюрьме.

Он сердито потеребил себя за пушистый муш под нижней губой и норовисто вздёрнул острый подбородок. Сухоруков тоже набычился, пробуравил его тяжёлым взглядом и развернулся к выходу из штольни. По пути в контору заглянул в дегтярную, на конюшенный двор. Нашёл, что заводские лошади находятся без должного призора. Окончательно расстроился, зашёл в караульную и приказал лейтенант-артиллеристу Дуракову выпустить из-под ареста конюшего Максима Кушнытьева и штейгера Сашку Кузнецова. А потом вспомнил язвительно поджатые губы главного инженера и решил выпустить из острожных «палат» всех сидельцев: «А ну как губернатор надумает нагрянуть с проверкой и туда? А там жалобщиков навалом. Неизвестно, как на это посмотрит либерал Степанов».

Всем горюнам-ходокам Артемий самолично велел накрепко держать язык за зубами. Пригрозил сгноить, ежели вздумают жаловаться губернатору. Сидельцы обещали языки прикусить. А вот Лазарь Горностаев ничего не пообещал. Сухоруков в сомнении проводил раскольника долгим взглядом: «Может, зря выпустил старовера? Однако самый вредный из них». Но время поджимало, и он мысленно махнул рукой: «Хуже будет, ежели его здесь застанут. Ещё жаловаться учнёт. Мол, безвинно брошен в узилище. А ну его, от греха подальше. Потом разберусь, ежели что…»

Самых отъявленных смутьянов из колодничьей избы, на свой страх и риск, управитель решил не выпускать: «Уж больно опасное варначьё». Распорядился наглухо заколотить досками крошечное оконце тайного застенка, а на двери навесить огромный амбарный замок. Если инспекция заинтересуется запертой избой, ответит: «Порох для горнорудных взрывов с великим береженьем храним. Опасно заходить».

Льву Дуракову приказал привести казармы и бараки в должный порядок. Помещения были тщательно выметены, а каторжанам выданы грубые шерстяные одеяла, складные тюфячки и подушки, набитые соломой.

Напоследок пошёл проверить дровяной сарай, вещевой и продуктовый амбары. В припасном амбаре было, конечно, скудненько. Припасы муки и круп давно проедены. Пришлось, чертыхаясь и во все корки кляня беспутного заводчика, вновь раскошелиться самому. В тот же день Артемий отправил приказчика закупить запас круп и муки у родственника заводчика в Берёзовке. Лавочник Бенедикт Патюков обрадовался оптовому покупателю, но загнул цены не по-родственному.

В общем Артемий, несмотря на все неурядицы, изо всех сил пытался создать видимость относительного благополучия на руднике. Необычная суета начальства не ускользнула от внимания рабочих. По руднику поползли осторожные слухи. Мол, неспроста суетится начальство. Мол, дождались – едут народные заступники. «Ох, и отольются кошке мышкины слёзки».

И вот уже крытый возок с парой изнурённых каурок, понукаемый извозчиком нетерпеливого енисейского губернатора, докатился до уездного Минусинска. На окраине, у постоялого двора, замордованный кучер взбунтовался:

– Как хошь, барин, а животине роздых нужон. Она не железна. Издохнет пара, казне убыточно.

Взмолился и Берг-говерн Кондратий Черемных:

– И впрямь, Александр Петрович. Изломал я грешные телеса на ухабах. Да и ты тож не молоденький прапор гренадёрского полка, чтоб пятьсот вёрст всё скоком-то скакать. Чай, не шестнадцать годков…

– Извольте, сударь, остановимся в трактире, – уступил чопорный Степанов. Берг-говерн притворно взвыл. Схватился руками за голову, начал потешно драть смоляные волосы и шутливо причитать:

– Уволь! Сатрап немилосердный! Я ведь не из нежных барчуков. Всяко приходилось. И на сырой земле у кострища ночевал. И в дощатом шалаше, когда ремонтировал заводскую плотину. И в землянке на ворохе соломы беспробудно дрых. Но таких гнуснейших ночлегов, как в уездных трактирных домах, претерпевать не приходилось. Кровососы заживо жрут. Давай заквартируем у городничего – в благости и сытости?

Но тот сказал, как отрезал:

– Некогда. На обратном пути побарствуем. Заодно и ревизию проведём. Поговаривают, что у местного городничего рыльце в пушку.

Смирился Берг-говерн. Видит, коли нацелился зорким глазом лихой подорлик на добычу, взмыл вверх, чтобы камнем упасть и смертно закогтить дичь, так теперь кожаными путами лапы уже не стреножишь. Поздно. Заклюёт губернатор Сухорукова. Загрустил Кондратий: «Эх, сколь крепкого самогона было выпито с Артемием в минуты передышки, пока вместе возводили заводские постройки и жильё? Сколь разговоров переговорено? Сколь мечтаний было? Хмелели оба не от хлебного вина, а от предвкушения будущности. Помню, однажды Сухоруков запальчиво грянул кулаком по столешнице и в пьяном кураже и выпалил: «Ух! Дайте только мне волю. Всю Сибирь железом завалю». А эвон как дело-то обернулось. Жаль. Крепкий мужик был. Ему б хозяином на заводе быть, а не запьянюге Патюкову».

Почётную делегацию с хлебом и солью минусинского городничего Степанов не принял. Сослался на дорожную усталость. Зато велел предупредить о раннем отъезде окружного начальника Родичева. Едва рассвело, Степанов выхватил из дома заспанного Михаила Фёдоровича, и четырёхместный возок заскользил узкими полозьями по заснеженному тракту к Малой Ирбе.

Спутники ехали в дремотном, тягостном молчании. Родичев, в щегольской чуйке из дорогого сукна, напряжённо пощипывал тонкими пальцами кончик жидкого усика и от скуки монотонно постукивал лёгкой можжевеловой тростью по старому ковру на днище экипажа. «Нервы, однако», – подумал Степанов и, запахнув полы енотовой шубы, уткнулся носом в соболий воротник. Поглубже надвинул на лоб шапку-«боярку», пригрелся и задремал под равномерную качку повозки. Вскоре в нагретом дыханием попутчиков кузове стало душно. Берг-инспектор Черемных расстегнул костяные пуговицы синей, на тёплом подкладе, суконной «сибирки». Снял картуз с большим лакированным козырьком, отёр кулаком вспотевший лоб и упёрся задумчивым взглядом в небольшое окошко, рассеянно обозревая придорожные пейзажи.

Блеклое солнце неохотно изредка ныряло в редкие комки унылых облаков и вновь равнодушно выглядывало. Вдоль тракта бугрились холмы, с которых порывы степного ветра выдули тонкий покров снега и обнажили ржавые проплешины старой травы. Вздымались к небу скальники, похожие на древних праящеров. Их оголённые бока усыпали «бородавки» каменистых осыпей. Вдоль сгорбленных хребтов щетинился ребристый плитняк. А затем потянулась безмолвная заснеженная пустошь степи, иногда украшенная торчащими из неё каменными плитами хонгарайских могильников.

Черемных глядел на них и думал: «Прах первых насельников Сибири давно истлел в земле. И только пришедшие из глубин веков могильные надгробия напоминают об их былом существовании. Кто они были, эти загадочные племена? Как жили? Почему выбрали эти продуваемые ветрами степи? Что заповедовали своим детям? Каждый народ стремится оставить свой след, чтобы по проторённому пути прошли в лучшее будущее их потомки. А какую будущность мы уготовим своим поколениям? Как облегчим их путь в грядущее? Помянут ли они нас добрым словом?»

Он достал из кармана «сибирки» кожаный портсигар и покосился на поморщившегося Родичева. Вздохнул и засунул его обратно. Прерывая затянувшееся молчание, ткнул пальцем в сторону плоской каменной плиты, испещрённой древними надписями и рисунками зверей. Основание надгробия было подрыто с одной стороны, отчего изваяние скособочилось и наклонилось к склону холма.

– Поразительно. Бугровщики ещё не разграбили это кыргызское погребение. Видимо, кто-то спугнул гулящих артельщиков.

Родичев пренебрежительно фыркнул:

– Для русского переселенца любой указ – филькина грамота. Ещё со времён Петра Великого было писано: «Бугрование в степи под жестоким наказанием чинить запрещено». Неймётся бродягам. Их кыргызцы режут, полицейские в участках батогами лупят. Да и сами заживо под обвалами курганов дохнут. А толку чуть. Что в лоб, что по лбу. Не убавляется охочих до разбойного промысла. Без зазрения грабят сокровища могильников.

– Да сокровища под ногами безнадзорно валяются. И утруждаться грабить не стоит, – рассмеялся Кондратий Черемных, блеснув белизной ровных крепких зубов. – Копни лопатой толковый рудознатец, и вот оно – сокровище.

Он повёл широким жестом руки перед собой:

– Сибирь рудами изобильна. Тут тебе и медь, и свинец, и серебро, и рассыпное золото. А железа…

Кондратий ткнул пальцем в стекло оконца, указывая на каменистую осыпь холма под хвойным гребнем ельника:

– Здесь железо под землёй, на земле, над головой. Везде есть превосходная руда! – энергично рубанул воздух кулаком. – Ищи, Колумб-первопроходец. Богатей! Без разбоя. Себе в радость. Отечеству на пользу!

– Да не Колумбы здесь нужны, – встрепенулся разбуженный громогласным соседом Енисейский губернатор и пылко возразил:

– Не искатели Сибири нужны, а разработчики руд. Предприниматели.

С горечью вздохнул:

– Открывать-то легко, а вот капиталом и энергией рискнуть – это другое дело!

– Один рискнул капиталом да без штанов и остался, – усмехнулся Родичев. – Василий Патюков, сколь мне ведомо, на устройство завода убил решительно весь свой капитал, какой имел.

– Патюкову казна создала очень выгодные условия, – взъерепенился Степанов и начал рассерженно перечислять: – Рассрочка платежей на пять лет – раз. Десятилетняя льгота по пошлине – два. Ссыльных двести человек по первому требованию – три. Томских мастеровых… Чиновника по технической части для обучения – это пять. По всем соображениям должен был обогатиться.

Он с недоумением развёл руками и окончательно вспылил:

– Да при таком раскладе это какую же балду надо носить на плечах, чтоб пустить дело псу под хвост!

– Да уж, горе-предприниматель! – хмыкнув, иронично заметил Черемных и пояснил губернатору: – Патюков совершенно не знаком с заводскими делами. Можно было с самого начала наперёд сказать, каково пойдут дела при таком распорядителе.

Берг-говерн искоса взглянул на загоревшееся лицо Степанова и рискнул заранее выгородить давнего знакомца Сухорукова. Кондратий Иванович знал вспыльчивый нрав губернатора. Догадывался, что тот первую канонаду своего гнева обрушит на стриженую башку управляющего. А уж потом, отгромыхав, в обстоятельствах дела разбираться начнёт. Потому решил заступиться за Артемия Захаровича:

– На руднике хозяин наездами. Нагородит кучу глупых распоряжений управляющему, а тот их выполняй. Не своей волей живёт Сухоруков – заводчика. А сам деятелен и сметлив.

– И я слышал, что Патюков до крайности беспечен, – внёс свою лепту в разговор Родичев. – Говорят, любит пожить широко. Так, чтоб про него все говорили. Сверх этого имеет несчастную страсть пить. Дипсомания-с![381] – Он назидательно воздел длинный палец: – Она и загубила его дело.

– То-то и оно, – как бы упрекнул Берг-говерн енисейского губернатора, – если б местность Ирбинского завода не находилась в частном владении, а казна ею управляла, то на ней давно было бы открыто несколько новых железорудных штолен. И даже золотых приисков. В двадцати пяти верстах от завода рудознатцы золото находят. Хоть и гнездовое, однако замечательного содержания.

Степанов нахмурился. Он знал о том, что, когда рудник был в личной собственности Екатерины Второй, судьба его была благополучной. Злополучной стала позднее. Завод после смерти императрицы передали в ведение Колывано-Вознесенского заводского управления. Берг-коллегия, когда Ирбинский завод в короткое время перенасытил потребности вновь образованных Барнаульских заводов, решила, что содержание старого завода не приносит казне ожидаемой пользы. А потому поспешила избавиться от него и передала Ирбинский завод с рудником и лесами в загребущие купеческие лапы. Тут и началась катавасия. Пошёл заводик «по рукам». Сначала – московского купца Савельева и его сыночка-поручика. А так как старик Савельев ни бельмеса не смыслил в горном деле, то перепоручил ведение дел молодому прожектёру. Поручик же почерпнул смутное представление о горнорудном деле из около научных популярных статеек, то есть познал его теоретически. И всё же рьяно взялся приноравливать завод к различным нововведениям, чтоб потом широкой лопатой грести доходы. В результате теоретический авантюрист за шесть лет своей бурной деятельности практически угробил завод. Хотя сам в накладе не остался. Прохиндей не только не выплатил казне положенные по договору четыре копейки с каждого выпущенного пудика железа, но и присвоил подушные сборы и отпущенные правительством суммы на переселение мастеровых. За то приобрёл себе питейный откуп в Тобольской губернии, где наворованные деньги и пустил в оборот.

В счёт частичного погашения долгов завод был конфискован. А между тем в Северо-Американскую морскую компанию на имя жены поручика Савельева был тайно переведён весьма кругленький капиталец. И вот теперь злополучный Ирбинский рудник, по Высочайшему повелению, казна вновь сбагрила купчине-«реформатору» «в вечное и потомственное посессионное владение». И ничего с этим не поделаешь. Выше головы не прыгнешь!

Собеседники, задумавшись, замолчали. Местность постепенно менялась. Степь всё чаще бугрилась гребнистыми холмами. Подтаёжная зона кончилась. Появившийся хребет горного Тубинского отрога перемежался то вздыбленными к небу скалами, то глухими таёжными урочищами. Наконец, из-за придорожных кустов вынырнули острожные караульные башни Малой Ирбы. Лица усталых путников сразу повеселели. Но ненадолго…

Возок подкатил к заводской конторе, где инспекцию с нетерпением ожидали Сухоруков, горный инженер Эрдман и другие заводские специалисты. Проезжая по рудничному посёлку к острожной крепости, Степанов и его спутники невольно поразились тому, насколько ветхими были жилища рабочих. Дома из почерневших брёвен кособочились на сваях, вбитых в мёрзлую болотину. Бревенчатые стены от постоянной сырости покрылись пятнами зелёной плесени. Щелястые доски крыш отрухлявели. Всё указывало на глубокое равнодушие заводчиков к нуждам каторжан и работного люда. Зато толсты и крепки были крепостные бастионы с высокими сторожевыми башнями. Прочны корпуса завода. А посреди острога, в заботе о духовном призоре поселенщиков, блистала золочёным пятиглавием величавая шатровая церковь.

Бухнул надтреснутым жестяным звоном большой колокол на звоннице, возвещая жителям Малой Ирбы о прибытии важных начальников. Надежда крылатой птицей впорхнула в ветхие избы, казённые квартиры, заводские корпуса. Ревизоры вместе с Сухоруковым в первую очередь пошли инспектировать заводские цеха и прилегающие к ним хозяйственные постройки. Низкорослый Артемий, отдуваясь, грузно шагал рядом с енисейским столоначальником. Горный инженер Олег Эрдман предупредительно-суетливо направлял движение ревизионной комиссии в нужное место. «Недруги» в этот судьбоносный для обоих день заключили негласный союз. Не до разногласий. На кону в равной степени стояла карьера обоих. С территории предприятия они вошли в одно из помещений железоделательного завода.

Цех завода деловито гремел. Мастера подгоняли заглядывавших на дотошную депутацию подмастерьев. Проверяющие переходили из одного цеха в другой. Смены рабочих беспрерывно работали. Руда исправно выплавлялась в чугун. Чугун – в железо. Степанов, ожидавший полного развала и остановки производства, помягчел взглядом. Настроение енисейского губернатора улучшилось. В штольню инспектора спускаться не стали. Решили, раз идут бесперебойные плавки железа, значит руда добывается в изрядном количестве. У горного инженера точно огромная каменюга свалилась с души. Он облегчённо перевёл дыхание и глянул на управляющего, чья напряжённая грузная фигура тоже несколько расслабилась.

Вместо штольни губернатор потребовал показать припасной амбар. Эрдман снова взбодрился. В нём невольно проснулся молодой честолюбец, который всё же втайне надеялся на крах служебной карьеры Сухорукова, чьё место мечтал занять. Но не тут-то было. Полки и даже дощатые настилы на земельном полу сарая к удовлетворению ревизоров были завалены кулями муки и круп. Эрдман разочарованно скис, но всё же иронично прищурился и язвительно скривил губы: «Знаем, знаем, откуда продовольствие. Сам негласно езживал по вашему распоряжению по деревням торговать скобяными изделиями и чугунными печными дверцами». Но Артемий, догадавшись о чувствах молодчика по его насмешливому взгляду, злорадно ухмыльнулся: «Шиш тебе! Молоко ещё на губах не обсохло ущучить стреляного воробья. Из своего кармана проплачено».

Эту дуэльную перестрелку глаз заметил только Кондратий Черемных. Он лукаво переглянулся с довольным Артемием Сухоруковым и спрятал понимающую усмешку в смоляные усы.

– Теперь я хотел бы взглянуть, как содержатся каторжане, – собрал остатки строгости губернатор.

– Милости просим, господа, – вновь насторожился управляющий заводом, удивлённый проявлением столь необычной заботы о преступниках.

Каторжане в это время работали в штольне, и бараки были пусты. Сухоруков животом оттеснил горного инженера от Степанова и перенаправил делегацию к бараку, где недавно настелили полы и ошпарили стены крутым кипятком. Болотное зловонье и застойный смрад грязного тряпья и немытых тел выкурили тлеющими веточками можжевельника. Теперь у дверей пустого здания стоял и преданно ел глазами Сухорукова вытянувшийся во фрунт лейтенант-артиллерист Лев Дураков. Он с готовностью распахнул двери барака перед инспекцией.

Глазам проверяющих предстал неприхотливый быт ссыльных. Помещение хоть и сумрачное, но тщательно вычищенное. На свежем бревенчатом настиле ряды нар из расколотых пополам брёвен. На нарах аккуратно подвёрнутые шерстяные одеяла. На одинаково серых покрывалах взбитые холщовые подушки. Ничего лишнего: ни брошенного на спальные места тряпья, которым раньше укрывались каторжане, ни развешанных на верёвках сырых арестантских лохмотьев, ни прелых котов в углу барака.

Берг-говерн Черемных удивлённо приподнял бровь, а окружной начальник привередливо сморщился от остатков застойного запашка. Но губернатор, в юности побывавший в адъютантах при штабе Суворова, придираться не стал: «Всё по-военному просто, по-солдатски сурово, но опрятно». Он одобрительно похлопал командира острожного караула по плечу, но одно замечание всё-таки сделал:

– Бараки надо утеплить двойным тёсом. И печки железные поставить. Не Италия, чай. Сибирь.

– Так точно. Будет исполнено, ваше превосходительство.

Из-за дощатой перегородки, где располагалась арестантская поварня, потянуло сытным запахом варева. Проголодавшийся Родичев невольно сглотнул слюну. Приметливый Сухоруков начал тотчас навязчиво приглашать гостей к себе в дом:

– Милости прошу, почтенные, ко мне. Трапеза, конечно, без столичных изысков. Но, как говорится, от души…

Артемий расплылся в гостеприимной улыбке так, что она растеклась по всей его одутловатой физиономии. Черемных хорошо помнил крепкое, настоянное на кедровом орехе, «хлебное вино» и, не колеблясь, поддержал давнего знакомца. Но губернатор воспротивился. Он опасался, что домашняя обстановка и панибратское застолье расхолодят его взыскательную требовательность. К тому же его вдохновлял наглядный пример гениального полководца Суворова. Его кумир считал, что настоящий полководец спит на соломе и ест из одного котелка с солдатами. А Степанов стремился быть заботливым отцом-губернатором суровой Сибири. Он показательно похлопал себя по урчащему животу, заговорщицки подмигнул Родичеву и распорядился:

– Ну-ка, Артемий Захарыч, попотчуй нас арестантской баландой.

И первым прошёл в поварню. Скинул шубу на руки главному инженеру. И на груди белоснежного мундира запламенела эмалью наградная звезда с белым орлом. Двуглавая царь-птица, гордо увенчанная багряно-золотой короной с алмазными вкраплениями, тяжело свисала на тёмно-синей ленте с крепкой шеи сановника.

Ряженый под каторжанина солдат-кашевар вытянулся во фрунт, но заметил, как свирепо вздыбились залихватские усы командира отделения. Лев Дураков, бешено вращая глазами, из-за спины показывал кулак служивому простодыре. Рядовой смекнул и принял развязную позу, опершись о край жестяного бака локтем. Кондратий Черемных отвернул лицо от Родичева, едва сдерживая улыбку. Берг-говерна позабавили простодушие пристрастно строгого губернатора и недогадливость минусинского окружного начальника.

– Ну-ка, братец, – присел на скамью Александр Петрович, – налей до краёв, а то я шибко оголодал. Прошу отведать, господа ревизоры.

«Кашевар» шустро погрузил черпак в наваристую, со смальцем и свиными шкварками, перловую жижу и щедро налил «баланды» в миски. Вдруг с потолка, прямо в посудину Степанова, сиганул клоп. Даже не клоп, а целый клопище, ветеран-кровосос арестантских кровей, извернувшийся выжить после ошпаривания стен крутым кипятком. Сухоруков побагровел, а Лев Дураков обмер. Инженер Эрдман ехидно хмыкнул. Но губернатор невозмутимо подцепил ложкой клопа и выбросил на пол. Отшутился:

– Не всё в рот, что око видит.

А затем начал хлебать варево. Не побрезговал. Кондратий тоже по-хозяйски прочно уселся на скамье. Подтянул к себе миску и начал с аппетитом изрядно проголодавшегося человека уписывать хлёбово. Родичев сначала тщательно протёр батистовым носовым платком ложку, а затем брезгливо погрузил её в навар жижи. А за ними и остальные уселись за длинный деревянный стол. Учтиво отобедали.

После обеда сытый губернатор благодушно велел Сухорукову собрать работный люд для внушения. Этого Артемий не ожидал. Он ужаснулся тому, что не предусмотрел такой оборот дела, и быстро распорядился собрать заводчан, у которых была «гульная неделя». Мастеровых горячих цехов не звали, чтобы не останавливать плавку металла. Собрали рудничный народишко на острожном дворе. Его оцепил отряд солдат под командованием бравого Льва Дуракова. Синие мундиры казаков Петра Сыча отгородили начальных людей от работного люда у подножия помоста.

Следственная инспекция в сопровождении управляющего заводом Сухорукова, главного инженера рудника Эрдмана и прочих заводских специалистов чинно поднималась на помост. Толпа цеховых рабочих в потрёпанных поддёвках и в каких-то вылинявших, пего-рыжих азямах[382] кучилась среди поселян. Они с упованием смотрели на сбор сытых, тепло одетых, благополучных начальников, приехавших решать судьбу работного люда. Курили и негромко переговаривались.

– Кто из их Родичев-то?

– Чё Родичев? Сам Степанов… сам губернатор приехал.

– Жалобницу не сумели донести, так на словах обскажем, каково приходится работному люду.

Вперёд выступил губернатор:

– Почто бузите, работные? Почему убегаете с завода? В чём причина недовольства?

– Дык не платют, барин, – выкрикнул из толпы Семён Горбатый, тряхнув пустой холщовой сумой.

Александр Петрович с грозным видом повернулся к Сухорукову. Артемий потупился, а инженер Эрдман склонился к губернаторскому уху:

– Жалованье, ваше превосходительство, как бы выдаётся-с. Но, надо сказать, с большой задержкой.

И тут же, поймав предостерегающий взгляд Сухорукова, осёкся. Пришлось умолчать о бесконечных долгах рабочих конторе и лично управляющему заводом. Берг-инспектор Кондратий Черемных тоже знал, что заработанные деньги рабочим выдаются крайне беспорядочно в связи с судебным удержанием дохода из-за личных долгов заводчика. Знал и о пагубной практике конторы забирать у рабочих начисленное жалованье за выданные ранее пожитки и провиант.

Берг-говерн вопросительно посмотрел на Артемия Сухорукова. Тот отвёл бесцветные глаза и за спиной проверяющих развёл руками. Мол, не моя воля. Черемных подумал: «А ведь и впрямь, против заводчика не попрёт управляющий. Нет его вины». Решил смолчать. Сухоруков мысленно перекрестился и поблагодарил провидение: «Нет худа без добра. Пусть уничтожили, халды, мою заветную долговую тетрадочку. А нет прилики, нет и злоупотребления».

Степанов тоже не был так прост и наивен, как показалось Кондратию Черемных. Губернатору конечно же был ведом укоренившийся среди сибирских заводчиков скверный обычай «обирать» незаконными «удержаниями» рабочих. Поэтому допускал, что этим грешком изрядно пользуются и на Ирбинском заводе, который должен работать любой ценой. Во имя государства, которому необходим был выплавляемый Ирбинским заводом металл. Во имя Священной империи, которую непреклонный Степанов сейчас представлял в своём монументальном обличье.

А толпа, заполняя паузу раздумий «их благородий», зашумела вразнобой, в который раз повторяя свои «недовольства». Степанов резко вскинул ладонь, разом оборвав разноголосье:

– Не все сразу. Пускай говорит кто-нибудь один.

Из гущи толпы к помосту величественно, с посохом в руке, прошествовал Лазарь Горностаев. И тут Артемий Сухоруков остро пожалел, что выпустил раскольника из острожной тюрьмы: «От я, дурень! Надо было держать отступника под арестом до самого отъезда инспекции. Тем более что в «колодничью» они даже не заглянули».

Лазарь огладил ладонью окладистую бороду и поклонился Степанову:

– Мы люди захолщовы. Живём в оскуде. – Он вонзил колючий взгляд в побуревшую физиономию Сухорукова и возвысил дребезжащий голос: – Мы хотим, чтобы учинили взыск с нашего хозяина-заводчика Патюкова и управляющего заводом Сухорукова. Ибо они не делают нам денежной выплаты и не дают сполна провианта и соли. Мы непомерно обременены работами, а потому мрём от надрыва, хлада, глада и скорбута. А ещё хлопочем о замене рубища.

Лазарь потряс рваным подолом холстинной рубахи и показал обтрёпанные рукава сермяжного кафтана.

– Это что за бородатый апостол? – шёпотом спросил Эрдмана сухощавый окружной начальник Родичев.

– Лазарь Горностаев. Духовный отец новообращённых в староверие жителей Буткинской слободы, – пояснил Артемий Сухоруков.

– Серьёзный дядечка, – хмыкнул Берг-говерн Черемных.

– Не то слово, – поспешил очернить проповедника в глазах депутации управленец, – опаснейший тип. Бежал из Долматова монастыря. Уговаривал своих последователей к самосожжению. По его наущению чуть сорок человек не сгорело. Хорошо военные подоспели.

Степанов неприязненно посмотрел на Горностаева: «Почто терпимость правительства дозволяет быть раскольникам?» Александр Петрович и без этого недолюбливал староверов, а этот каторжанин-душегубец и здесь вводит заводчан в соблазн крамолы, безоглядно режет правду-матку в глаза самому губернатору.

– Мы шли к господину Родичеву с упованьем на заступу, а нас супостаты остопорили и запечатали в поруб[383]. Рази это справедливо? – тряс посохом раскольник.

Степанов и без него понял, что рабочие завода дошли до крайней бедности. И сказал то, что считал должным для себя сказать. Речь получилась бессвязно-лукавой, но выспренно высокой:

– Я – свидетель положения ссыльных. Я могу сказать с отечественною гордостью, что ежели взять в соображение все обстоятельства… нет просвещённей государства на лице земли, кое бы с таким попечением заботилось об участи наказанных преступников. Нет такого правительства, кое в постановлениях на сей счёт благоразумно соединяло бы справедливость с милосердием. Благодарите Его Величество за предоставленную вам милость и усердно работайте во благо Отечества.

– Ась! Чой там бает говоритель? – не понял тугоухий кантовщик. – Когда будут выдавать жалованье?

– А хлебушко? – заволновалась рядом угрюмая рудоразборщица.

– Хрен вам в глотку, а не хлебушко, – зло сплюнул штейгер Сашка Кузнецов. – Слышь, бают: «Робьте, любезные!» А как деньгу платить – «Куда лезете, поганцы!».

Михаил Фёдорович Родичев решил высказаться построже и заговорил сухим, казённым тоном:

– Я удостоверился в вашем общем заговоре. Сам видел, что припасные амбары забиты продовольствием. Я пришёл к выводу, что здесь имеет место быть ложный донос. А ведомо ли вам, что за поклёп наказуют, нещадно бьют батожьём при команде?

– Робить за так не будем! – стукнул о землю посохом Горностаев.

Толпа согласно загудела. Заводской конюх Максим Кушнытьев высунулся из-за спины праведника и задиристо выкрикнул:

– Скажем дружно: на хрен нужно?

Смешки в толпе явно снизили суровость речи. И новые угрозы Родичева, что продолжали монотонно лететь с помоста, бесследно тонули в говоре толпы:

– Ввиду явного вашего сопротивления, я пришёл к выводу, что вам недостаточно одних вразумлений и строгих внушений на словах. Нужны другие – физические силы. Уведомляю вас, что согласно Военному артикулу, по которому вас будут судить за бунт, возмущение и упрямство, без всякой милости имеет место быть наказание виселицею.

И тогда громовой голос столоначальника, как грохот канонады, загремел над толпой:

– Повинуйтесь заводчику, крамольники! Всякий бунт карается нещадно! Иначе прикажу бить кнутом, а самым отъявленным смутьянам вырежут ноздри, чтоб неповадно было!

– И ухи обрублят! – рявкнул Лев Дураков и козырнул губернатору.

Сухоруков торжествовал. Гроза прошла мимо него, а молнии губернаторского гнева ударили в толпу непокорников.

– Чой там посулил начальник-то? – раздался над всеми голос тугоухого кантовщика.

– Ничаво не засулил, – «перевёл» для него заводской конюх Максим Кушнытьев. – Сказал – драть будут да вешать.

– От те и дождались заступничков, – вздохнул пожилой рабочий Семён Горбатый.

– Ворон ворону глаз не выклюнет, – согласно кивнул Яков Шилов.

– Кончай зряшный скулёж, робя. Айда отсюда! Как ни тыкай, не ворочай, палки хрен всегда короче, – подытожил охальник-семинарист Санька Пугачёв, достал балалайку со спины и загорланил на весь острожный двор:

Не хрен на хрен наматывать нитки,

Не хрен тень на плетень наводить.

На хрена нам хреновы «опитки»,

Мы пойдём на хрен рыбу ловить…

Рудничный люд потянулся за ним, подшучивая прежде всего над собой, что очередной раз их «скулёж» всем, даже самым высоким начальникам, был по… Потешались и над начальством, которое смешно «пузырилось» на помосте, красно баяло, обещая… столь же «красные» наказания.

А Санька продолжал тренькать по струнам, разнося в воздухе дурашливое настроение в страхе перед грядущим судным днём:

Ой, боюсь, боюсь, боюсь…

Пойду в речке утоплюсь.

И что-то остановило высокого сановника отдать приказ солдатам. Он коротко бросил Родичеву:

– В Минусинск!

Ехали молча. Каждый думал о своём. Степанов, отвернувшись к оконцу, грустно обозревал скалистые отроги лесистых гор, казавшиеся ему высокими стенами острогов. «Отроги… Остроги… Похоже». Сановник уныло размышлял: «И куда? Куда бегут эти безумцы, когда вся Сибирь – тюрьма? По мне, так есть два пути решения проблемы. Первый – ненасильственный. «Исправление нравственности последует само собою, если работы будут не тяжелы. Ссыльные будут обуты, одеты и накормлены». Но частный предприниматель не внимает благим рекомендациям. Человеколюбивые призывы – глас вопиющего в пустыне. Свой карман дороже. Существует и иной путь, более надёжный и практичный. Хотя на первый взгляд – прожект фантастический: усеять всю Сибирь сетью колоний-поселений. И уж там ссыльнопоселенцы-землепашцы будут возделывать хлебные нивы под неусыпным полицейским надзором, пополнять житницу государства почти даровым зерном во благо империи. Исполнительные, покорные каторжные трудяги, уже не помышляющие о рисковом побеге на волю. Ну, и в чём разница? Надо хорошенько обмозговать…»

Губернатор смежил веки и вскоре ушёл в сонное небытие собственных иллюзий. Под монотонный ход возка. Под глухой ритм копыт. Под задорное треньканье балалайки и яд охальной частушки, как нарочно застрявших в голове губернатора-философа.

Вечером, после отъезда инспекторов, в комнату «колодничьей» избы зашёл надзиратель Федот Глазырин с жестяным котелком. В хорошем настроении он зажёг жировой светильник. Слабый язычок фитилька лизнул масляную черноту темницы. Скудно, но всё же осветил тела двух человек, безмолвно лежащих ниц на ворохе гнилой соломы. Арестанты приподняли лохматые головы, прикрывая ладонями глаза, отвыкшие от излишков света. Надзиратель наигранно добродушно поприветствовал их:

– Дюже ль могите, робяты?

– Да могём ещё пока, – неохотно отозвался Бекетов, удивлённый притворно-участливым тоном Глазырина. Ванька же криво усмехнулся и угрюмо отвернулся от надзирателя. Федот поставил на пол котелок:

– Ну, робяты, изготовьте миски. Я вам кормёжку принёс.

Ванька Сиверцев сел, пошарил рукой в тёмном углу, вытащил из-под груды ветхой соломы грязную миску. Нетерпеливо протянул её навстречу кормильцу и ворчливо забурчал:

– Наконец-то удосужился. А то целый день кишка кишке дулю кажет.

Глазырин усмехнулся и больше обычного налил в миски. Выдал по большому ломтю ржаного хлеба. Ванька, не принюхиваясь к пище, начал жадно хлебать баланду.

– Лопай, лопай, – подмигнув, поощрил его надзиратель.

Бекетов тоже зачерпнул ложкой похлёбку и удивлённо посмотрел на Глазырина:

– Что-то больно жирно хлёбово сегодня? Даже свиные шкварки есть.

Карманник с подозрением уставился на тюремщика:

– Алё-малё! С каких хренов нам такая благодать вдруг?

– Да не вам. Всей каторжне сёдни обжираловка, – пояснил Федот. – По случаю наезда важного начальства.

Он добродушно усмехнулся в седоватые усы:

– Не шибко-то радуйтесь. Завтра баланда жиже будет. Так что наворачивайте шустрей. Вон жир-то в светильнике почти весь выгорел. Уйду, на ощупь хомячить будете.

– Оставь хоть каганец, – заныл карманник. – Окна заколотили. Ни жратвы те, ни света. Скушно до воя…

Он протянул Глазырину пустую миску и тоскливо попросил:

– Поболтай хуть с нами, что ли. Что ещё на воле нового?

Надзиратель выплеснул ему остатки баланды и многозначительно пообещал:

– Завтра вам нового насельника размещу. Наговоритесь. Тот ещё говорун. Всё обскажет, аж уши завернутся.

И действительно, на следующее утро в секретную «колодничью» палату конвой втолкнул Лазаря Горностаева. Старовера тоже приковали к стене. На шею надели широкий ошейник с острыми спицами. Теперь узник уже не мог ни присесть, ни прилечь.

– Эк, как сурово-то! – удивился Бекетов. – За какие грехи, благочестивец, тебя к нам запечатали?

Новый колодник звякнул цепями и прохрипел:

– За весь рудничный мир принимаю страдание. Рёк гибельные речи следственной комиссии.

– Не хило ты, пустосвят, разнуздал своё звякало, – присвистнул Ванька Сиверцев. – Чё ты там набрякал своим боталом, коль тебя в «рогатку» засунули?

– Выхулил перед губернатором Патюкова и Сухорукова – за безживотие заводчан.

Карманник хмыкнул:

– И чё?

– Да ничо! – с досадой проговорил старец. – Окаянный Сухоруков все грехи загодя скрыл.

– Алярм-с, тралям-с! Выходит, зря ты, праведник, хлебалом щёлкал? Сгноит тебя заживо управляющий в секретной каталажке, – не без ехидства поддел его карманник и повёл носом в разные стороны. – Чуешь? Смертушкой пахнет…

– Ша! За правду и пострадать не грех, – угрюмо одёрнул его Бекетов и утешил правдолюбца:

– Не слушай его, борода! Доброе дело – правду говорить смело. Твоё слово было не зряшное. – Он грохотнул в темноте звеньями цепей. – Правда, она сильнее силы. Острее сабли. Железо побьёт и двадцать цепей разорвёт. Верь, твоя правда своё возьмёт.

– Верующий да обрящет… – распевно занудил голос Сиверцева и закончил со злым остервенением: – Батоги да ременные плети. Мориловку да бирку умруну на палец!

Никто Ваньке не ответил. А в полночь заскрежетали затворы. В неурочное время вошёл надзиратель Федот Глазырин с двумя конвоирами. Служивые сняли с цепей изнемогшего от стояния Лазаря Горностаева. Старовер обессилено рухнул на солому. Но конвойные отцепили «рогатку», подхватили старообрядца под руки и поволокли к выходу.

– Куды это вы его посередь ночи? Неуж дня для выпорки не хватает? – не выдержал Бекетов.

– Заглохни, морда каторжанская. Лежи, пока лежится. Не то следом сволокём, – огрызнулся один из конвойных.

Глухая, беззвучная ночь укрыла непроглядной мглой людей, под руки тащивших обмякшего ссыльнопоселенца к плотине. Только громко хрустел под ногами морозный снежок, да тревожно шумела стремнина каторжанки-реки. Но вот на плотине замерцал огонёк от зажженной папиросы. И лейтенант-артиллерист Лев Дураков шагнул навстречу конвоирам. Спросил глухо:

– Ну, что? Без шума взяли?

– Так точно, господин унтер-офицер. Связали, штоб не трепыхался. В зевало, штоб не вякал, кляп забили.

Лейтенант удовлетворённо кивнул. Скрипнув кожей портупеи, молодецки щёлкнул рукоятью шашки о металлическое устье ножен. Лихо крутанул пальцами правой руки и без того закрученный ус. Низко склонился к пленнику и издевательски подёргал за спутанные пряди волнистой бороды:

– Ну что, Божий помазанник, сомлел? Поменьше надо было разевать орало. Теперь бунтарные речи будешь рыбам изъявлять.

Горностаев заворочался на земле, пытаясь языком вытолкнуть кляп.

Лев Дураков сделал вид, что глубоко задумался. Затем шлёпнул себя ладонью по низкому лбу, словно что-то припомнив:

– Ах да! Ты, поди, напоследок помолиться хочешь? Лоб двуперстно окрестить?

Он за грудки поднял раскольника и поставил на ноги. Заглянул в глубь колких глаз и ядовито спросил:

– Поди, боязно праведнику без причащения, как поганцу-нехристю, подыхать? А?

Горностаев нахмурил вислые брови и сквозь кляп что-то гневно прохрипел.

– Не обессудь, страстотерпец, раскляпить рот не могу. Завопишь. А мне твой хай ни к чему. Не скорбей, варначий печальник, – продолжал издеваться бравый лейтенант-артиллерист. – Я, так и быть, за тебя утром свечу за упокой поставлю. А может, и нет. Посмотрю, как смертушку примешь. С трепетом, аль нет? Не взробнешь – заслужил. Поставлю. А нет – черти на том свете примут. А теперь не взыщи. Пора.

Он кивнул конвойным:

– Пакуй его, братцы, в куль. Камней потяжельше положите, чтоб не всплыл ненароком. А не то будет шествовать по здешнему «морю-окияну», аки Христос Спаситель, да ссыльных баламутить.

Служивые засунули Лазаря вниз ногами в рогожный мешок. Накидали туда булыжников.

– Тебя как? С головой укрыть, чтоб не боязно было? – с хлопотливой заботливостью спросил старовера один из конвойных. Горностаев отрицательно мотнул головой. Конвойный стянул верёвку на мешке под шеей раскольника. Оставил воздуха на пару прощальных глотков. Лазарь в последний раз поднял печальные глаза к чёрному небу. Глубоко вдохнул в себя свежий ночной хиусок. Кованой подошвой сапога лейтенант толкнул старовера в спину. Громко всплеснула рябь пруда, и беспокойные круги разошлись по воде. Где-то в пихтовой пади Железной горы резко вскрикнула кедровка. Зловеще ухнул бессонный филин. Командир острожного караула приказал конвоирам:

– О содеянном забудьте, коли не хотите впредь каторжанской баланды хлебать. Остальное не вашего ума дело.

Утром надзиратель принёс в колодничью избу баланду на двоих. Тихон обеспокоенно спросил:

– Федот, почто не ведёшь назад Лазаря? Забили, что ли, вусмерть?

– Рыб кормит ваш Лазарь. Угомонил Сухоруков говоруна, – не счёл нужным скрывать Глазырин и мрачно добавил: – Жрите. Скоро и ваш черёд подойдёт.

Надзиратель ткнул пальцем в сторону карманника:

– Ничаво, ничаво. Не сёдня-завтра отшуткуешься, потешник.

Ванька вопросительно глянул на Тихона, а тот пристально вперился в тусклые глаза надсмотрщика. И, увидев в них злорадные огоньки, грустно подумал: «Не брешет, старый пёс. Надо готовиться к казни».

Перед уходом Федот Глазырин, немного поколебавшись, всё-таки смилостивился, оставил арестантам каганец. Попрощавшись, неожиданно тихо прикрыл за собой дверь. Бекетов посмотрел ему вслед, сдвинул широкие брови к переносице и процедил сквозь стиснутые зубы:

– Ишь, напужал! Чёрта с два! Я без бою не дамся.

Мгновенно возмутился и Ванька Сиверцев. Вскочил с места и заметался по тесной коморке, лихорадочно царапая ногтями плотно забитый мох между пазами брёвен. Выдернув несколько клочков, он в исступлении стукнул кулаком по полу. Потом замер и приник ухом к настилу. Поднял вспыхнувшие безумной надеждой глаза на Бекетова, смятенно пробормотал:

– Никак там кабур?[384] Гулом отдаёт, как из пустой бочки.

Тихон с сомнением посмотрел на Ваньку, покачал головой. Он даже предположить себе не мог, насколько близок к истине был горячечный бред карманника. За стеной, вплотную примыкающей к заводской конторе, действительно находился спасительный потайной лаз Сухорукова. А Сиверцев, до упора натягивая цепь от бревенчатой стены, продолжал ползать по полу. Он лихорадочно бил кулаками по тесинам. Узнику казалось, что из-под каждой половицы ему сдержанным гулом отвечает пустота. Карманник с одурелой поспешностью засунул пальцы в щель между двух половиц, но они были накрепко приколочены к лагам. Ванька взвыл от отчаяния. Тихон поднял его с пола, крепко встряхнул за щуплые плечи, успокоил:

– Устрафи тя![385] Харэ сопли жевать. Наберись духу. Помирать надо неустрашимо. А коль хочешь жить, бейся насмерть.

Ванька выскользнул из рук Тихона, сел на пол, обхватил руками голову: «Вот так просто взять и умереть? Алё-малё, не я буду, если не придумаю, как отсюда ноги сделать…»

Пётр Сыч допоздна засиделся за пьяным застольем у Артемия Сухорукова. Управленец щедро проставлялся магарычом за оказанную казаками подмогу, и приятели отмечали сие весьма прочувствованно. Даже прослезились. Экономка управляющего, Лизка Жирёха, прилежно угождала закадычникам. Ходила по дому хозяйкой – важно, степенно, плавно. Синие глаза зазывно маслились, а сочные «клюквины» губ маняще улыбались. Пётр Сыч даже смущённо крякнул, когда она развязно присела на колени Сухорукова и бесстыдно полуобняла мясистую шею управляющего. Вызывающе посмотрела на гостя и звонко чокнулась с хозяином крохотным лафитничком. Пётр стыдливо зарделся. Он шибко чтил жену управляющего, Ефросинью Степановну, за приятное обхождение, радушную улыбчивость и обиходную заботливость о семействе. Казак укоризненно скосил глаза в сторону приятеля. Артемий хмыкнул и всем подлил самогону в посудинки. Хоть не по нутру было седому Петру столованье с нахалкой, а стерпел: «Моё дело – сторона. Сами, чай, разберутся». Но ночевать в доме, сколь ни удерживал его Артемий, отказался наотрез: «Ну его! От греха подальше. На опочив до казармы доплетусь поди-ка».

Шатаясь, побрёл по тёмной улице. Дойдя до угла, сильно покачнулся и ухватился руками за заплот. Ущербная луна высеребрила поникшие усы и безобразный опоясывающий ухо рубец. Собравшись с силами, казак оттолкнулся от заборины и скомандовал себе:

– Шагом арш! Ать-два! Ать-два, левой! Песню запевай!

Старческим дребезжащим голосом затянул казацкую удалую и, как ему показалось, браво домаршировал… до заводской конторы:

– Э-э, да я никак заблукался. А где казарма?

Он огляделся, увидел рядом перекладину коновязи, к которой был привязан его Гнедко. Рядом стояли чьи-то дровни с копёшкой сена. Гнедко упорно тянул шею и выщипывал из стожка душистые клочки сухой травы. Учуяв хозяина, он тихо заржал. Сыч, спотыкаясь, добрёл до коня. Обнял за лоснящуюся шею, пьяно чмокнул в морду. Гнедко фыркнул от перегара и отпрянул. Сыч виновато забормотал:

– Ты не серчай, Гнедко. Так быват. На то ж причина дюже серьёзная.

Сильно качнувшись, вцепился в коновязь, постоял в раздумье:

– Вишь, как опой в ноги-то спустился. Ишо хужей спьяну заблукаю.

Пожалуй, останусь-ка я с тобой.

Он подошёл к широким дровням. Нашарил свёрнутую войлочную кошму и окончательно развеселился. Пробурчал под нос:

– Впервой, што ли, доброму казаку в крепкие морозы на воле ночевать? А щас ишо не зима. Тока предзимье. Сейчас ещё и утеплимся.

Сыч развернул войлок и накинул его поверх стожка. Затем отстегнул от седла вьюк, достал из него бурку, накинул её поверх мерлушкового полушубка. На лохматую папаху нахлобучил верблюжий башлык. Затем прокопал в копне дыру, неловко полез в сенной схрон, рассуждая про себя:

– Зато соберутся робяты сызранку, а мы с тобой уже тут как тут. В полной боевой готовности.

Но карабин и сабля мешали пролезть в узкий лаз. Пётр снял ружьё, отцепил портупею с тяжёлой саблей и «трофейным» кинжалом. Вытащил из ножен кыргызский нож. Полюбовался узорочьем рукояти и бережно сложил всё оружие в нижний конец дровней. Присыпал сверху сеном и, довольный собой, задом полез в стожок, оставив небольшое отверстие для дыхания. Натянул башлык на лоб, засунул кулак под щёку и заливисто захрапел.

Наутро управляющий заводом вошёл в контору, сел за письменный стол, открыл папку с бумагами. Достал пришедшую накануне депешу с распоряжениями заводчика. Вскрыл письмо, рассеянно скользнул взглядом по неровным строчкам с пляшущими вкривь и вкось буквами: «Опять, поди, Патюков, с бодуна изволил накарябать распоряженьице? Вишь, как руки-то тряслись. Ну-ну, чего изволите желать, господин заводчик? Знамо дело, денежек на новые долги». Артемий с трудом, но вчитался в содержание спотыкающихся загогулек, хлопнул по бумаге и зло выругался: «Чёрт тебя дери! Только уняли заводчан, а тут тебе новая загвоздка. Да разве можно в полтора раза повышать нормы выработки? Это ж смертоубийство! Тем паче сейчас. Работный люд опять взъярится». Головная боль кузнечным паровым молотом забухала в висках, пошла в затылок. В сердцах Сухоруков отшвырнул от себя документ: «Ни за что не буду отдавать такое распоряжение. Пущай хоть увольняет». Он в бессильной ярости вскочил и заметался по кабинету, скрестив руки за спиной. «Как выкрутиться? Как ухитриться, чтоб и не подписывать злосчастный документ, и всё-таки как-то ублаговолить хозяина?» Ничего путного в похмельную голову не приходило. И он стал ждать подчинённых специалистов, которых пригласил на утреннюю разборку произошедших чрезвычайных событий. Попутно с горечью припомнил, сколь ему пришлось на этот раз вынуть из своего кармана на закуп продовольствия: «Как вот теперь покрывать свои издержки? От Патюкова шиш да маленько увидишь. Будет только обещалками кормить. Налево железо не пустишь, Эрдман настороже. Чуть что, живо кляузу настрочит. Уж очень, подлец, на моё место хочет».

Артемий тяжко вздохнул и уже бездумно уставился на письменный прибор. Чугунная «Вакханка» развратно изгибалась перед ним. Было какое-то неуловимое сходство в выражении сладострастного лика жрицы с чувственной истомой круглой физиономии Лизки Жирёхи. И он вздохнул второй раз, но уже сладострастно и благодарно.

А в «колодничьей» избе, едва забрезжило утро, Ванька Сиверцев заколошматил в дверь ногами. Не выспавшийся Федот Глазырин недовольно заворчал:

– Ну, чё те ещё надо, баламут?

Ванька истерично взвизгнул:

– Отправь мя к управителю, срочно! А штоб наверняка, доложи, сучий потрох, што дам ему наколку, где рудное золото искать.

Бекетов, проснувшись, с беспокойством смотрел, как метался в ожидании, громко звеня цепями, карманник. Он лихорадочно трясся. Острые, мелкие, как у хорька, зубы громко чакали. Тихону стало не по себе: «Ах, распроязви! Поди, одиковал Ваньша?» Он хотел перехватить и успокоить его, но тот, злобно ощерившись, отскочил в сторону:

– Не замай! Не хочу я, чтоб меня утопили, как слепого кутёнка.

Бекетов сурово нахмурился: «Неужто скурвился?»

Сумрачный Артемий, выслушав караульного, сначала засомневался: «Откуда каторжанину ведомо золотое месторожденье? Не может того быть. Жизнь выгадывает, варначина. Хотя, чем чёрт не шутит? Мало ли златоискателей сгинуло в тайге? Поди, приговорил разбойник одного из рудознатцев да выпытал заветное место». Возбуждение просветлило похмельную голову. Теперь он хотел только одного: без свидетелей расспросить о месторождении. Он нетерпеливо побарабанил слоистыми ногтями по штопанному зелёному сукну столешницы, отрывисто бросил караульному:

– Веди. Да поживей.

Сиверцев шёл в контору с твёрдым намерением голыми руками задушить управляющего заводом. Рассуждал так: «В останий раз дёрну судьбу за муды! Порешу сволочугу. Там суд да снова каторга. Всё ж лучше, чем завтра рыб кормить». И карманник внутренне содрогнулся, внезапно почувствовав на губах застойный привкус воды из заводского пруда.

Проходя мимо коновязи, Ванька вдруг заметил на дровнях под редким пластом сена безнадзорно валявшееся оружие. Близкое, доступное. На расстоянии вытянутой руки. Ванька даже запнулся. Сквозь сухие травинки в утреннем свете в глаза заманчиво блеснуло серебро нерусского узорочья на рукояти, торчащей из самодельных деревянных ножен. Ноги Сиверцева точно вросли в землю. Весь долговременный опыт «лебежатника» взбунтовался и намертво застопорил ход колодника: «Вот это кучерявка!» Он не мог оторвать загоревшегося взгляда от рукояти поясного ножа.

Выводной толкнул задержавшегося подконвойного в спину прикладом ружья. Карманник притворно упал на землю. Барахтаясь, он делал вид, что запутался в цепях. Наконец, кое-как приподнялся и начал «распутывать» гремящие звенья. Служивый терпеливо выжидал. Изредка он скучающе глазел по сторонам. Ванька выждал момент, когда конвоир на мгновенье отвернулся. Рука опытного вора неосязаемо скользнула в зазор боковой решётки и бесшумно вынула кинжал из рукотворных ножен. Секунда и кыргызский клинок незаметно скрылся в рукаве сермяжного кафтана. Он тут же «распутался» и торжествующе ухмыльнулся, глядя в глуповатую голубизну глаз ротозея-конвоира: «Эх ты, разиня лупоглазая! Прощёлкал клювом. Аля-улю! А жало-то тю-тю».

Ощущая сжатой ладонью гладкое лезвие клинка, Ванька тайно ликовал. Судьба фартанула ему. И этот шанс он не собирался упускать. Входя на крыльцо, мысленно упрекнул Бекетова: «Худо Полтора Ивана подумал про меня. Вишь, как морду напоследок отворотил. Нет, братан. Я хуть и крадун, да не гад. Ты-то прост, а я – с загогулиной в башке. Ты хочешь биться с подручниками, а я самому змею подколодному квас выпущу».

Сухоруков оторвал глаза от «Вакханки», когда за спиной острожника захлопнулась дверь. Конвоир козырнул, вытянулся и застыл, как безмолвный хонгарайский истукан. Сухоруков испытующим взглядом смерил фигуру арестанта. Ванька Сиверцев стоял развязно, небрежно перебирая кандальные звенья пальцами левой руки, потому что пальцами правой руки крепко удерживал в рукаве острое лезвие кыргызского ножа. Каторжанин нахально, с игривым намёком, щурился на управляющего заводом. От такой демонстративной наглости Артемий чуть не скосоротился. Казалось, что он с железным скрежетом раздвинул крепко сжатые губы.

– Ты об чём хотел-то сообщить мне, варначина?

Сиверцев красноречиво скосил серые глаза в сторону конвойного и сквозь зубы процедил:

– Убери ухогрея. При нём я базлать про энто не буду.

Но Артемий опасался оставаться с глаза на глаз с арестантом. Он отрицательно качнул стриженой башкой:

– Говори так.

Сиверцев крутанулся на месте:

– Нет так нет. Я двину лытки обратно. Больше ты от меня слова не услышишь.

Он выразительно черканул себя ребром ладони по горлу:

– Мне легше под кнутом сдохнуть, чем с псом конвойным желтизной[386] делиться.

– Погодь ерепениться, – буркнул Сухоруков и задумался. С одной стороны, он помнил, как однажды беспалый каторжанин его чуть было не зарубил саблей «Ермака». С другой стороны, лишние уши ему тоже были не нужны. Да и специалисты на раскомандировку должны были с минуту на минуту подойти. Тоже нежелательно. Артемий колебался. Недоброе предчувствие скользкой змейкой проползло по груди: «Уж больно отчаянные глаза у этого колодника». Ему вдруг показалось, что из-за спины арестанта выглянула конопатая рожа Пашки Жибинина. Сквозь огненно-рыжие лохмы бывшего приказчика блестели… золотые рожки. Бес плутовски скорчил рожу, вильнул гибким коровьим хвостом, золотой кисточкой охвостья. Управляющий откачнулся: «Чур меня!» Мотнул стриженой башкой, и видение пропало. Тогда Сухоруков решился. Он вытащил из-за пояса пистолет и положил на зелёное сукно. Снял со стены злополучную саблю и упрятал в книжный шкаф. Затем приказал конвоиру:

– Постой за дверями.

Конвойный вышел из конторы, громко хлопнув дверью. Сухоруков выжидательно уставился на арестанта:

– Ну?

Ванька понизил голос до полушёпота и мягко, как рысь, скрадывающая рябчика, шагнул к письменному столу:

– Слухай сюда, начальник. Были мы с товарищами в побегах. Помните, поди? Я да Тишка Бекетов, да бабай ветхий – Мирон Петров. Бродяжили недалече, вёрст двадцать от Ирбы. Жили в таёжном глушаке.

– Короче, – буркнул управленец, – некогда мне с тобой языком трепать. Скоро прийти сюда должны. Давай по делу.

– И то, барин, чаво мешкать? Помешают ишо… – вдруг покладисто согласился карманник и на пару шагов придвинулся к Сухорукову. – Короче, не поладил я с Полтора Ивана. Повздорили из-за шубы. Богатая она была. С бобровым воротником. Сверху сукно кубового цвета…

Он ближе подкрался к управляющему и доверительно пояснил:

– Помните жалобницу старшего Патюкова? – корявое лицо вора осветилось хвастливой улыбкой. – Это мы его лопотной амбар обчистили.

Вдруг Сиверцев помрачнел и слёзно пожаловался Артемию:

– Так вот. Он мою кровную барахлину взял и спортил. Ножиком, гад, отчекрыжил подол у шубы.

– Не морочь мне голову! – нетерпеливо рявкнул управленец и схватился волосатыми руками за разболевшуюся вновь голову. – Без тебя башка трещит, спасу нет.

Он поднял пистолет, прицелился и опасливо прикрикнул:

– А ну, варначина. Отступи назад, а то как пальну.

– Чичас, барин. Сей минут, – затораторил Сиверцев, отступая на шаг. – Значится, остервенел я на него и ушлындал в тайгу. Пошёл было на закат солнца. Добрёл до склона горы. Там ключ бурлит. А вокруг него свежие ямки накопаны. Глянь, а рядом два сцепившихся мертвяка валяются. Один из них, бородач, саданул, видать, молодого в живот лезвием, а тот руками намертво вцепился в горляк убивца. В святцы не зырь – дикие горбачи[387] фарт не поделили. А при них лотки и прочая дребедень для добыванья золота. Рядом два тугих заплечника лежат. Пошарился я в них, а там мешочки.

Ванька вновь осторожно придвинулся и перешёл на свистящий шёпот:

– Взял один…

Артемий затаил дыхание. Он возбуждённо впился горящим взглядом в лихорадочно блестевшие глаза арестанта. В забытьи отложил оружие в сторону:

– Ну?

– Увесистый такой, – вкрадчиво продолжал Сиверцев. – Пощупал. Вроде как камушки. Достал один, а камешек-то жёлтый. Там этих мешочков ажно на цельный берковец[388] наберётся. Гадом буду! – Ванька сильно даванул себя в грудь кулаком.

У Сухорукова перехватило дыхание: «Берковец. Это ж где-то пудиков десять будет? Да на таком золоте как подняться-то можно?

– Темнять стало, – полушёпотом продолжил рассказ Сиверцев и, звякнув цепями, переместился на полшага вперёд. Сухорукову почудилось, что на руках и ногах кандальника не чугунные, а золотые кандалы. И при каждом осмотрительном шаге каторжанина сладкозвучно бренчат золотые цепные звенья.

– Слышу, волки где-то выше по горе завывают. Думаю: «Э-э! Нет. Вернусь-ка я назад к товарищам. Щас мне не с руки волчьей сытью быть».

Озорно играя шалыми глазами, карманник слегка выставил правую ногу. Прикинул: «Метнуть, што ль? Нет сноровки. Могу и промахнуться. Нет, Ваньша, охолонись. Бить надо наверняка».

– А золото? Золото-то где? – просипел пересохшим горлом Артемий и вцепился слоистыми ногтями в зелёное сукно.

– А золотишко я заныкал, – задорно подбоченился Сиверцев. – Чай, не дурак. Там приметливое дерево было с глубокой расщелиной в стволе. Всё в неё спустил. С земли и невдомёк будет, што там. А мертвяков с их барахлом в овражек сволок. Рассудил: «Пущай в буерачке чуток подождут, когда их волки сожрут. Им таперича без разницы. Глядишь, набьют серые требуху под завязку и меня не тронут». Сотоварищам своим я про схрон ни гу-гу, а вот тебе скажу. Ежели сговор будет.

– Ишь ты! Сговор, говоришь? – недобро улыбнулся сухими губами Артемий. – А ежели я сегодня же велю тя, как щенка паршивого, в пруду утопить?

Он одарил Сиверцева чугунным взглядом, и тот почувствовал, как вновь неотвратимо погружается в тёмную пучину на илистое дно пруда. Смертный ужас заледенил тело арестанта:

– Как Лазаря-то? Воля твоя, барин. Тока и золота тебе не видать. – Карманник осклабился. – Энто место я один знаю.

Артемий сжал кулаки. Ему почудилось, что где-то снова хихикнул бес, почувствовал его над своим плечом, и тот пылко зашептал в потное ухо:

– Ну же! Решайтесь, господин управитель. У дурака Патюкова завод выкупите. Сами полноправным хозяином станете-с. А Эрдман пущай занимает вожделенное место управителя. Жилу вам помогу сыскать. Ещё и золотопромышленником будете-с.

– А дорогу показать можешь? – отрывисто спросил управляющий.

– Могу. Отчего не мочь? Даже нарисовать могу. Я ж баял, это в двадцати верстах от рудника будет.

– Рисуй.

– Э-э, нет, господин хороший. Задаром? Сначала сговор.

– Чево ты хочешь, каторжня?

– А поменяй мне судьбу. Из колодничьей выпусти. От связок ослобони. Пачпорт купи да сотню рубликов золотом отвали.

– А не жирно будет? – окрысился Артемий.

– А как инако-то? Воля хороша с умом да с деньгами. А штоб тебе дурная мысля в башку не заползла утопить меня, как слепого кутёнка, то сварганим дело так…

Карманник близко подошёл к столу и указал пальцем на листы бумаги:

– Напишешь мне расписку. Так и так, мол: «Я, управитель завода Сухоруков Артемий Захарыч, обязуюсь беглого каторжника Ивана Сиверцева всем энтим снабдить». Я энту гумажку верному товарищу на сохраненье отдам. Ежелив што, тебя шибеница[389] шелковой петелькой приголубит.

Карманник неприятно ухмыльнулся и изобразил удавленника – скривил физиономию, выпучил серые глаза, выкатил длинный бледный язык на бок.

– Баш на баш, господин управитель. Ты мне гумагу, я те плант рисую.

На Сухорукова вновь накатил морок. В башке управленца помутилось. Судорожно настрочив непонятный документ, он швырнул его на край стола:

– Подавись, оглашенный.

– Ну, это ж другой расклад! – нагло ощерился колодник. – Мы ж таперя почти кумпаньонщики. Щас и я намазюкаю проход к богачеству.

В глазах карманника ярче заёрзали опасные жёлтые огоньки. С хитрым прищуром предупредил:

– Барин, будешь богат, будешь и рогат. На гибельной дорожке смерть сторожит.

– Не болтай. Рисуй давай, – отрезал Артемий, бросив тревожный взгляд в слюдяное окно. К конторе уже подтягивались заводские специалисты.

– Что ж, воля твоя. Знать, душа тебе дешевле золота, – прошипел Сиверцев.

Левой рукой он отшвырнул в угол конторы лежащий на столешнице пистолет. Спрятанный клинок стремительной змейкой выскользнул из правого рукава карманника. Сиверцев дико взвизгнул и всадил острое лезвие в брюхо Артемия. Сухоруков ахнул и скорчился, судорожно схватившись руками за живот. Сквозь ткань серого сюртука просочилось тёмное пятно крови. Артемий поднёс запачканную ладонь к одутловатому лицу. Словно не веря своим глазам, внимательно рассмотрел мясистую пятерню. Его кровь была густой, тёмной до черноты. Пахла раскалённым железом.

Управляющий с мольбой посмотрел поверх головы каторжанина. Конопатый рыжий бес, так похожий на Пашку Жибинина, злобно, по-собачьи скалился в злорадной усмешке. Сухоруков тяжко, с укором простонал:

– Чёртушка Жибинин, за что?

Артемий судорожно, из последних сил, скомкал окаянную расписку и простонал:

– Эх-х, бес попутал.

Карманник с опаской оглянулся на дверь:

– На ково бельма-то пучишь? – и ещё раз торопливо провернул нож в ране управляющего. – Да сдохни же, окаянец!

Грузная туша управляющего в последний раз содрогнулась в смертной конвульсии. Дёрнулась и затихла голова, упавшая на последний для Сухорукова приказ хозяина.

– Бес, гришь, попутал? Не боись, господин хороший, богатому и в пекле будет, как в раю. Откупишься…

Ванька спокойно обтёр лезвие о серый сюртук управленца. Обошёл казённый стол, сел по-турецки на пол, лицом к двери, и в ожидании ареста стал заворожённо разглядывать кыргызский клинок. Бежать было поздно. На крыльце конторы уже слышался говор спешивших на совещание рудничных специалистов.

Чрезвычайное происшествие на Ирбинском руднике не прошло бесследно. И полетели рапорты-отчёты в разные инстанции о принятых мерах, ответные приказы и прочие деловые бумаги, дабы снизить накал страстей и привести в норму жизнь и быт каторжанской околицы.

РАПОРТ В Минусинское Окружное Правление, начальнику округа, надворному советнику Михаилу Фёдоровичу Родичеву из управления Ирбинской заводской конторы от горного инженера Олега Дмитриевича Эрдмана

«Управление Ирбинской заводской конторы доводит до Вашего сведения, что по приходу управляющего заводом Сухорукова Артемия в контору содеялось заколотие его до смерти колодником Иваном Сиверцевым. При дознании истины выяснилось, что оный колодник скрытно в рукаве пронёс кыргызский поясной нож и оным его, Сухорукова, заколол, в чём чистосердечно признался и был посажен на цепь в колодничьей избе. Упущение сие произошло по вине самого управляющего Сухорукова, который не дал произвести конвойному должный досмотр каторжника, потому конвойному учинено наказание тридцатью ударами шпицрутенов. Оное произведено было в точную известность, вследствие чего последний лишился ума и был отправлен на лечение в госпиталь к Зиновию Ноздре.

Казак Пётр Сыч, нож которого был покраден колодником по глупому недоразумению, от оного наказания был избавлен, но сделан строжайший выговор, заметив ему, что подобная небрежность в хранении оружия навлечёт на себя чувствительный денежный штраф.

Решено:

Колодника Ивана Сиверцева под строгим караулом препроводить в Минусинский земской суд, а отобранный у него кыргызский нож приложить к делу, как прилику совершённого преступления, об чём в Енисейское губернское правление незамедлительно сообщить.

Освидетельство для Минусинского земского суда:

Заводским лекарем Зиновием Ноздрёй учинён досмотр убиенному Сухорукову Артемию. У того рана оказалась выше пупа, в правой стороне под самой грудью, так что кишки были прорезаны по паху в три с половиной вершка, отчего Сухоруков получил себе неизбежную смерть. По окончании освидетельствования были отправлены извещения о смерти – супруге управляющего, Ефросинье Степановне, и заводчику Василию Патюкову».

Ефросинья Степановна, получив от нарочного известье о смерти мужа, сначала свалилась в беспамятстве, а потом и вовсе занедужила. Пришлось её старшенькой дочери Антонине брать скорбные хлопоты на себя. По слёзной материнской просьбе тело решили привезти в Минусинск и упокоить на городском погосте. Восемнадцатилетняя Тоня подставила чистый выпуклый лобик под благословление материнской руки, тут же бессильно опавшей на цветной пододеяльник, и немедля стала собираться в дорогу. Надела тёплый салоп, накинула на светло-русые волосы тёмный вязаный платок с ажурной каймой. Взяла самошитую из остатков салопной ткани сумочку. Деньги, необходимые для найма по перевозке тела, замотала в тонкий батистовый платочек и для надёжности вложила в одну из ватных подушечек, что прятала в лифчике, ибо тайный подклад зрительно несколько увеличивал округлости молодой груди. Договорилась с извозчиком, коренастым, густо бородатым мужиком, и по сходной цене наняла крытый лёгкий возок. Наскоро сделала распоряжения прислуге по дому, расцеловала в щёки младших братишек и, перекрестившись у домашних икон, выехала из Минусинска.

В Малой Ирбе она сразу же направила кучера к заводскому госпиталю. Зиновий Ноздря взял каганец и скорбно повёл её в ледник, где хранилось тело покойника. Тоня вошла в дверь низкого сруба, засыпанного по самую крышу землёй. В тёмном, холодном помещении на грязном полу лежал накрытый холщевиной труп управляющего заводом. Лекарь наклонился и хладнокровно отогнул край полотна. Девушка увидела восковое лицо отца и всхлипнула. Оно было теперь как будто усохшим, жёлтым, с навеки застывшим выражением предсмертного недоумения. Припухлые веки опали, привычно властные складки у рта смягчились, а подбородок жалко отвис. Она отвела слезящиеся глаза и вопросительно посмотрела на лекаря. Зиновий Ноздря сконфузился, но, в предвкушении барыша и выпивки, быстро забормотал:

– Не извольте беспокоиться, барышня. Приведу покойничка в божеский вид. Только платье принесите и… – Тут он замялся, прикидывая, сколь можно содрать с юницы.

В мозгу лекаря копошились сомнения: «Вроде б неловко. Как-никак, а дочь бывшего управляющего. Благодетеля, можно сказать, у которого после пропою часто столовался. Но… когда ещё такой куш обломится? Каторжан-то за здорово живёшь в «могилёвскую» провожаем. Взять с варначья нечего. Гольё и босота. Тьфу ты, пятнай их нечистик!» Эскулап потупился и промямлил:

– Уж не обессудьте, Антонина Артемьевна, но на домовину и прочее вспоможение потребно пять рублёв.

Девушка торговаться не стала. Стыдливо отвернулась от лекаря, достала из заветного места ассигнации. Не глядя в глаза Зиновию, сунула батистовый узелок в волосатую лапу корыстолюбцу. Ноздря оживился. Суетливо нагнулся, поднатужился, с трудом поднял труп с пола и переложил на нижнюю полку, прилаженную к коряво-бревенчатой стене сруба. Затем вытащил из кармана тряпицу, подвязал обвисший подбородок мертвеца и заверил девицу:

– Всё образую, любезнейшая Антонина Артемьевна, в лучшем виде. И обмою благодетеля. И обряжу. И в гробок, как родного, уложу.

– Зиновий Еремеевич, – девица всхлипнула, промокнула глаза и робко-вопросительно посмотрела на лекаря, – скажите, как там Андрей Гущин?

– Не оклемался ишо.

Антонина неловко помялась и тихо спросила:

– Могу ли я его попроведать?

Ноздря важно приосанился:

– А кто он вам? У меня вить строго. Не забалуешь. Тока родичи могут навещать.

– Я… – Тоня запнулась, смущённо порозовела, но решительно расправила плечики, вздёрнула острый подбородок и с вызовом выпалила: – Невеста.

– Ну, тогды хуть щас! – смилостивился лекарь и сделал любезно рукой приглашающий жест. – Прошу вас проследовать, Антонина Артемьевна, так сказать, в медицинское заведение.

То, что Ноздря гордо именовал «медицинским заведением», представляло собой ветхий дом вблизи смрадной навозной ямы. В одной из комнат была кухня, в другой – «андулятория» Зиновия, в третьей, самой большой, «приёмный покой» с четырьмя кроватями. Сырые брёвна стен палаты намертво впитали в себя промозглость поздней осени и холод наступившей зимы. На одной из кроватей, вытянувшись и закрыв глаза, стонал катальщик с раздробленными сухоруковской плетью позвонками. На другой приветливо щерился гнилозубый сифилитик с проваленным носом. Он терпеливо копался в своих грязных обносках и давил длинными ногтями вшей. На третьей метался в лихорадочном бреду чахоточный ссыльнопоселенец. Под его кроватью по щенячьи скулил и прятался от назойливых докучников сумасшедший конвоир. На четвёртой, угловой, сидел, скорчившись под тонким шерстяным одеялом, унтер-офицер Андрей Гущин. Молодой человек в буром халате и серых кальсонах трясся и безразлично смотрел в слюдяное оконце. Он даже не обернулся на звук громко хлопнувшей входной двери. Остальные больные лежали без постелей, прямо на грязном полу. Девушка дрогнула от увиденного, подошла к юноше, тихо позвала:

– Андрюша.

Гущин резко повернул исхудавшее лицо, столкнулся с любящим ясным взглядом девушки и ещё сильнее затрясся. Он в ужасе замахал ладонями и замычал невнятно, но отрицательно:

– Ы-ы-ы! У-ы-ы! Нез-зз-зя т-т-тебе!

Антонина опустилась на колени, поймала трясущиеся ладони, прижала их к прохладным розовым щекам и наконец-то дала волю слезам. Она плакала, а он, судорожно дёргая головой, всё «некал» и улыбался, «некал» и улыбался… Но вот девушка решительно поднялась, вытерла слёзы, поправила выбившиеся из-под шали волосы и, глядя Андрею в умоляющие глаза, твёрдо сказала:

– Потерпи ещё немного. Я за тобой приду.

Гущин, не веря, страдальчески заморгал глазами, но она повторила:

– Приду. Жди. Скоро.

Выйдя из палаты, заглянула в кабинет Ноздри:

– Зиновий Еремеевич, можно я заберу жениха с собой?

Лекарь закурил махорочную цигарку, выпустил из волосатых ноздрей густые, вонючие клубы:

– Я-то што… С полным моим удовольствием. У меня местов в гошпитале не избыток. А тут вроде не контуженный, не ранетый, а койку занимат.

Он прищурился от едучего махорочного дыма и осуждающе покачал головой:

– Папенька бы вашу девью блажь не одобрил. Я тож по-отцовски вот што скажу. Здря ты, дева, взамужье за него собралась. Ибо… – эскулап многозначительно воздел вверх узловатый прокуренный палец, – дрожательный паралич, знаете ли, болесть нервенная. Медициной пока неодолимая. А жисть-то, она штука дли-и-нная. Умаешься с увечным. Гущину место в богадельне.

И встретился с твёрдым, непреклонным взглядом. Безнадёжно махнул рукой:

– Впрочем, дело хозяйское. Не сетуй потом на судьбу.

В горьком раздумье бродила Антонина по гулким, пустым комнатам ирбинского родительского дома. Заботливого кормильца не стало. Взрослые заботы и тревоги разом обрушились на ещё неокрепшие девичьи плечи. Мать, придавленная горем, ушла в себя и безвольно сникла. Деньги лекарю девушка отдала все, а отца и увечного жениха надо было вывозить в Минусинск. Предстояли недешёвые похороны, лечение жениха. Да и оставшейся семье нужно было на что-то продолжать жить. Она остановилась, затихла, раздумывая, как ей быть дальше. Внезапно внимание девушки привлекло монотонное завывание где-то на кухне. Тоня прошла туда и увидела толстую бабу, соломенной копной осевшую на лавку возле большой русской печи. Раскачиваясь на скамье, она прерывисто вздыхала, всхлипывала и тягуче причитала:

– И на ково ты, поилец-кормилец мой, меня, горемычную, спокину-ул? Остаюсь я, горе-горькое, на сём свете одна-одинёшенька.

Девица в недоумении остановилась напротив. Баба заламывала пухлые руки и затяжно голосила:

– Што я стану делати, горемышн-а-ая? Без призре-е-ния, без сожи-и-тельства-а. Ох, зачем тебя, мово дролюшку, отняла зла могилу-у-ушка?

– Ты кто? – удивлённо спросила Антонина.

Лизка Жирёха промокнула зарёванные глаза концом яркого платка и, судорожно икая, трубно высморкалась в подол жёлтого фартука:

– Эк-к-ономка я, Арт-темия Зах-х-арыча. Из к-каторжных.

Повзрослевшим женским сердцем Тоня прозорливо догадалась о постыдной роли каторжанки при отце. Девушка вспыхнула, густо покраснела, гневно топнула ногой и резко захлопнула дверь на кухню. Её жёг невыносимый стыд. В потрясённой душе что-то оборвалось, треснуло, раскололось и наполнило сердце горечью. Но дочь управляющего собралась с силами, упрямо вздёрнула подбородок и поклялась в душе, что никогда и ни при каких обстоятельствах её беспомощная мать не узнает об ирбинской сожительнице папаши. Нервными шагами она вновь стала мерить паркетный пол зала. Упорно думала уже над тем, что нужно ей делать с посрамлённым родительским домом. Родовое гнездо внезапно стало постылым из-за присутствия в нём чужой толстой бабы. Помочь ни советом, ни делом было некому. И тут кто-то деликатно постучал в дверь.

Вошёл горный инженер Олег Дмитриевич Эрдман. Молодой человек снял фуражку, учтиво поздоровался и раскланялся. Смущённо кашлянул в кулак под вопросительным взглядом девушки, аккуратно пригладил ладонью и без того гладкий зачёс волос и начал щекотливый для себя разговор:

– Позвольте, дражайшая Антонина Артемьевна, выразить вам, так сказать, соболезнование… – Эрдман шаркнул высокими каблуками лаковых сапог и трепетно приложился к ручке.

Ручка дочери бывшего управленца не была хрупко-молочной, как лапка столичной кисейной барышни. Кисть девицы была крупноватой даже для уездной барышни и крепкой. А кожа – загорелой и шероховатой.

– Э…э…э, я, собственно, к вам по делу. Видите ли, поскольку Артемий Захарыч… – инженер несколько замялся в поисках нужных слов, – так скоропостижно и трагично оставил пост управляющего заводом… Я получил депешу от господина Патюкова. Он изволил просить меня временно взять в свои руки, так сказать, бразды правления.

Он остановился и с опаской заглянул в расстроенное лицо Антонины, ожидая всплеска истеричных рыданий и обмороков. Горный инженер даже машинально запустил руку в карман форменных брюк, нащупывая пальцами носовой платок. Но девица приняла это известие стойко, почти бесстрастно.

– Я бы хотел… Можно присесть?

Он поискал глазами стул и присел к накрытому полотняной скатертью столу, нервно забарабанил тонкими пальцами по круглой столешнице:

– Позвольте поинтересоваться, не предполагаете ли вы с маменькой вернуться жить на рудник?

– Нет, – категорично отрезала Антонина.

– Я, знаете ли, живу на казённой квартире. Квартирка, конечно, недурственная. Три комнаты и конюшня при ней. Но… гм… я намерен скоро жениться… И положение теперь как бы обязывает… Короче, – собрался с духом Эрдман, – я хотел бы приобрести ваш дом.

Видя, как побледнело и изменилось выражение лица барышни, зачастил:

– Вероятно, вы не в праве без маменьки решать такие вопросы.

– Отчего же, – с трудом произнесла Тоня. – Матушка не будет возражать против продажи дома. Я берусь от её лица выправить купчую.

– Тогда, может, сладимся за сто рублей? – оживился горный инженер. – Выкуп даю сразу же.

Он полез в накладной карман шерстяного кителя с красными кантами и форменными пуговицами. Но девица вдруг возмущённо вспыхнула:

– Позвольте, сударь, сто рублей стоит крестьянская изба.

– Ну, тогда, может, двести? – вкрадчиво продолжил торг горный инженер, удивлённый её несговорчивостью. Девушка печально покачала головой.

– Триста?

Антонина сухо усмехнулась:

– Олег Дмитрич, поимейте совесть. За триста можно лишь четыре пустоши купить, а не дом о десяти комнат с усадьбой и конюшенным двором.

– Сколько же вы желаете? – повысил голос горный инженер, поражённый такой осведомлённостью вчерашней отроковицы в имущественных ценах. Он не ведал, что Антонина поднаторела в этом, помогая матери в поисках и покупке дома в Минусинске.

– Пятьсот, – отрезала Антонина, встав перед стулом гостя. – И то потому, что продаём спешно.

– Однако… – протянул ошарашенный покупатель и подумал: «Девица-то не промах. Такую вокруг пальца не обведёшь. Крепенький орешек!», – но у меня не найдётся враз такой суммы, – огорчённо скис горный инженер. – Может, уступите за триста, а остальное в рассрочку?

Девушка задумалась, что-то прикидывая в уме. Олег Дмитриевич выжидательно молчал.

– Хорошо, – нехотя согласилась она. – Но при двух условиях.

Посетитель вопросительно поднял брови.

– Купчую вы оформляете за свой счёт, – строго пояснила она.

Горный инженер недовольно крякнул: «Ну и хватка у барышни! Вся в папашу удалась, упокой Господи его жёсткую душу». Но согласно кивнул головой и насторожённо поинтересовался:

– А второе?

Антонина внимательно посмотрела ему в глаза:

– Вы же теперь почти управляющий? Распорядитесь отправить со мной две повозки с возчиками.

И уточнила с нажимом в голосе:

– Бесплатно.

– Две не могу, – отчеканил горный инженер, в душе которого об упоминании вакансии управляющего тут же проснулось должностное рвение. – Нам гужевого транспорта не хватает руду до Тубы возить.

– Хорошо. Одну, но большую, – устало уступила Антонина. – И ещё…

Она распахнула дверь на кухню и брезгливо ткнула пальцем в направлении лавки, на которой продолжала реветь Лизка Жирёха. Сдвинула брови, отчего между ними пролегла суровая морщинка. Девичий голос вдруг наполнился металлическим звоном:

– Заберите из дома «это». И немедля.

На следующий день Антонина Сухорукова подписала купчую в заводской конторе, взяла с горного инженера задаток в триста рублей, расписку о выплате остаточной суммы и выехала из Малой Ирбы. Уезжала без оглядки, чтобы никогда уже сюда не вернуться. Рядом с ней под крытым пологом возка, привалившись к невесте, полулежал увечный унтер-офицер Андрей Гущин. Следом тянулась открытая повозка, в которой лежал закрытый гроб с покойником. Когда больной уставал сидеть, девушка укладывала жениха рядом с домовиной и поверх шинели укрывала тёплым ватным одеялом.

А Лизку Жирёху горный инженер отправил в рудный склад – дробить породу, а жить вернул в женский каторжанский барак. Бабы сначала слегка посочувствовали бывшей «сожителке», а потом, за спиной, ядовито посмеивались: мол, «пожировала» Лизка и хватит. Надо и честь знать…

В свободный от службы вечер надзиратель колодничьей избы Федот Глазырин отмечал свои именины с приятелем Зиновием Ноздрёй в заводском кабаке. Лекарь, подперев кулаком щёку, жаловался собутыльнику, что работы невпроворот: госпиталь под завязку забит недужными работниками, а нужных лекарств почти нет. Тут уж, как ни старайся лекарь, а без них чудес исцеления не бывает.

– Сухоруков-то… – Зиновий с сожалением вздохнул, посчитав нужным помянуть покойника добрым словом, – кой-когда да откликался на мои прошения о доставке лекарственных средств. Заботником был. Царства ему небесного! А сейчас… – Ноздря безнадёжно махнул рукой.

– Ага! Заботничек… – Глазырин пьяно качнулся на лавке. – Батогов для исцеленья не жалел, а об некоторых так насмерть озаботился.

– Как это? – опешил Ноздря.

Надзиратель ухмыльнулся в прокуренные усы:

– Обыкновенно. Камень на шею и в пруд.

– Ты об ком энто? – не понял лекарь.

Федот пригнулся к столу и понизил голос:

– Тс-с! Помнишь, был среди поселян старообрядец?

– Вроде был такой бородач, – неуверенно ответил Зиновий. – И чё?

Надзиратель беспокойно огляделся по сторонам и прошептал:

– Ну вот! Аминь утопленнику. У меня в колодничьей по воле нашего «заботничка» ещё двое утонутия дожидаются.

– И чё теперь? – затаив дыхание, моргал заводской эскулап.

Колодничий надзиратель разлил по новой. Первым опрокинул лафитник, крякнул и вытер усы рукавом:

– Эт уже на усмотренье нового управляющего, Эрдмана Олега Дмитриевича.

Глазырин смачно захрустел солёным огурцом и добавил:

– А по мне так лучше б он и энтих смутьянов втихаря пустил на дно.

Ноздря, не мигая, сидел с открытым ртом. Федот потряс пустой бутылкой и вознамерился заказать повторный «мерзавчик». И тут заметил, что около их стола подозрительно крутится подлекарь Афоня Манрышин. Глазырин толкнул локтем под бок Ноздрю и указал на послуха одними глазами.

– Тебе чего? – поманив Афоню пальцем, подал голос лекарь.

Глаза подростка сияли бесхитростной голубизной.

– Зиновий Еремеевич, дайте ключ от шкапчика, – машинально кланяясь, обратился он к наставнику.

– Зачем?

– Взять корпию[390] для турундочек и свинцовую воду[391]. Шея у катальщика шибко загноилась, – простодушно затараторил Афонька.

Ноздря вытащил из кармана ключ и сунул в протянутую ладонь. Строго наказал подлекарю:

– Корпии возьми пол-аршина. Банку с ртутной мазью из шкапчика не бери. Открой и сколь потребно снадобья ложкой зачерпни. Хорошенько смажь ею язвы у чепучичного[392] больного. Ключ мне завтра отдашь. Понял?

Подлекарь шмыгнул носом и снова кивнул головой.

«Не слышал, поди-ка, наш разговор», – решили приятели и продолжили застолье. А Манрышин вприпрыжку побежал исполнять поручение. Новость так и чесалась на языке. И уже по дороге, всем встречным и поперечным, он растрезвонил о подслушанном разговоре. И пошёл по посёлку ропот.

На следующее утро Олег Дмитриевич Эрдман действительно приступил к обязанностям временного управляющего Ирбинским железоделательным заводом. Разбирая деловые бумаги, небрежно разбросанные на зелёном сукне столешницы, он обратил внимание на смятую, заляпанную кровавыми отпечатками, расписку покойника. Расправил её и внимательно прочитал. Недоумённо пожал плечами: «Галиматья какая-то!» Скомкал лист и выбросил в картонную коробку для мусора. Но другая бумага заинтересовала не меньше. В этой депеше заводчик Патюков требовал от Артемия Сухорукова увеличения норм поурочных выработок. Это была уже не бредятина смехотворных обязательств перед беглым каторжником. Этот документ мог стать входным билетом в сияющую будущность горного инженера. Эрдман, не колеблясь, придвинул к себе приказ хозяина и недрогнувшей рукой написал: «Принять к исполнению».

Когда в кабинет собрались заводские специалисты для обычной раскомандировки, он объявил им о сверхурочном увеличении выработок и потребовал довести это «новшество» до сведения рабочих. Те довели. И довели до новых волнений. Не успел работный люд остыть от недавней смуты, как новые требования разворошили старые «угли» недовольства, и вспыхнула новая искра негодования. Рабочие и мастеровые решительно побросали работу в цехах и дружно пошли за объяснениями к конторе, уже к новому управляющему заводом. Горный инженер Эрдман с конторскими служащими вышел на крыльцо и с надменным прищуром оглядел угрюмую толпу. Фальшиво улыбнулся и фамильярно-снисходительно бросил:

– Напрасно, братцы, вновь недовольничаете! Ну, подумаешь, чуток увеличены уроки. Зато заводчик обещал в этом месяце сделать выплаты.

– А нам што таперя? Сдохнуть у плавильных печей? – зло выкрикнул приземистый садчик.

– И то. Рождаемся не на жисть, а на смерть от натуги, – поддержал его тугоухий кантовщик и матерно выругался.

Пушистый муш под нижней губой Эрдмана нервно задёргался. Горный инженер стыдливо покраснел и со скрытым недовольством посмотрел на матершинника. Но взял себя в руки, сдержался и с приторной ласковостью, бархатным голосом начал увещевать рабочих:

– Добром прошу, братцы. Приступайте к работам.

– Не будем больше робить!

– И так от натуги грыжа трешшит, – возмущалась толпа.

И доброжелательная сдержанность нового управляющего разом куда-то улетучилась. Губы вновь затряслись, и он пронзительно выкрикнул:

– Не доводи до греха, быдло! Это приказ самого господина Патюкова!

– О как! Уже не «братцы», а быдло? – с издёвкой передразнил его заводской конюх Максим Кушнытьев. – Вот те барская натура наружу и попёрла. Глянь-ка, робя! Не успели от одного шкуродёра избавиться, как новый кровосос вылупился. Все они одним миром мазаны!

– Эх, ма! Тяни, братец, лямку, пока не ляжешь в ямку! – подлил яду как всегда неугомонный охальник Санька Пугачёв.

– Прекратите бесполезное упрямство и выходите на работу, – пытался снова строгостью взять Эрдман. – Иначе я с высочайшего губернаторского позволения вынужден буду применить меры полицейского исправления.

И внезапно выпалил:

– Всех… всех ослушников накажу палками, а зачинщиков этого безобразия предам военному суду.

Молчание замерших людей прервал напористый голос Максима:

– А может вы, господин управитель, всех нас… – широким жестом руки он обвёл мрачную толпу и зло улыбнулся, – перетопите в пруду, как Лазаря Горностаева?

Эрдман удивлённо поднял брови.

– А можа, Бекетова и Сиверцева тожа втопили? – во всю глотку заорал семинарист Санька Пугачёв и погрозил кулаком.

– Мне об этом ничего не ведомо, – растерянно пробормотал Эрдман и отступил к дверям, за которыми уже торопливо скрылись и заперлись изнутри на щеколду конторские служащие.

– Брешет, Иуда! – взревела толпа. – Бей его, робя!

Санька Пугачёв вскочил на крыльцо, схватил инженера за глотку и притиснул к запертой двери:

– Признавайся, гнида. Где их прячешь?

– Не зна-а-ю. Я тут ни при чём.

Он обморочно закатил глаза, обмяк и начал медленно сползать вниз. Пугачёв разжал пальцы и с досадой посмотрел на свалившегося к его ногам управленца:

– Окочурился, что ли? Ну, и у кого теперь дознаться?

– Может, из энтих кто знает? – предположил заводской конюх и кивнул в сторону двери.

– Я знаю! – вынырнул из толпы шустрый подлекарчонок Афонька. – Дядька Федот вечор баял, что оне в колодничьей сидят.

– Айда, мужики, выручать Тихона и Ваньку! – громко закричал Максим Кушнытьев.

– А энти? – Пугачёв лягнул каблуком запертую дверь.

– Не до них. Вытаскивать робят надо, пока в живности ещё. А эти пущай подрожат малость в норке. Дойдёт черёд и до них.

Максим махнул рукой и повёл раздражённую толпу за собой в сторону секретной колодничьей. В тот же момент дверь конторы торопливо распахнулась, и пожилой инспектор Митрофан Иванович втянул потерявшего сознание Эрдмана вовнутрь. Громко ухнула надёжная чугунная щеколда, и острожный мир вновь раскололся надвое.

Ссыльные ворвались в колодничью. Увидев возбуждённых, готовых на всё мужиков, Федот Глазырин сам отдал ключи. Отомкнули дверь в тёмную камеру, и весёлый голос Саньки Пугачёва возвестил:

– Робя, хорош ночевать! Не пора ли дёргать с царёвой дачи?[393]

Бекетов, ослеплённый ярким утренним светом, сощурил глаза, тяжело поднялся навстречу. Лязгая цепью, завозился на гнилой соломе и Ванька Сиверцев. Перебивая кандальный звон, Санька громко загремел связкой ключей:

– Бум снимать брушлеты? Али так сойдёт?

– Бум, бум, бум! Алё-малё… – сразу вскочил с места Сиверцев и первым протянул руки. Пока одни мужики снимали цепи, другие втащили в темницу за шиворот бесчувственного надзирателя, надели на него брошенные на пол ручные кандалы и замком припечатали к настенной цепи, приговаривая:

– Посиди сам на чепи, кобель сторожевой, поймёшь, что почём…

– Что за буча у вас на воле? – осведомился по ходу Ванька, и Максим, как мог, поведал о повышении «уроков» заводчиком Патюковым.

– Видишь, весь рудник загудел. Терпелка кончилась, – кивнул на толпу заводской конюх.

Рабочий люд, ожидавший арестантов на улице, дружно поприветствовал освобождённых и загомонил призывно на новый погром.

Бекетов вскинул вверх ладонь и повысил голос:

– Ша, людки! Неча вперёд батьки в пекло лезть. Перво-наперво надо захватить в воротной башне пушки и часовых убрать со сторожевых вышек. Мы с Ваньшей поднимем на бузу наших. Их ещё по времени не должны угнать в штольню. Как мы кинемся к башенным воротам, так и вы… – он повернулся к Максиму Кушнытьеву и Саньке Пугачёву, – не замедлите вступить в драку.

И что-то шепнул на ухо семинаристу. Тот мгновенно испарился.

– Не боись, братцы, – задорно выкрикнул Сиверцев, – я нашим к бузе секретный варнацкий знак подам.

– Ну, с богом! – перекрестился Тихон, и они с Ванькой задами-огородами подались к бараку.

В это время каторжников как раз выводили на построение. Прихватив кирки и обушни, они неспешно строились в две шеренги. Конвойные тычками и окриками подгоняли их. Наконец, лейтенант-артиллерист дал знак караульному, и тот, как обычно, начал утреннюю поверку, а каторжане, как всегда, неохотно отзывались бесстрастными, глухими голосами. По окончании переклички солдаты оцепили колонну с двух сторон и повели через площадь к воротам. Вдруг за углом послышался пронзительный свист, и навстречу колонне выскочили Ванька Сиверцев и Тихон Бекетов. Бузуй громко скомандовал:

– Браты! На уру![394]

С криком «Ур-а-а!» кандальники бросились на сопровождавший их конвой. Солдаты, не успевшие сделать ни единого выстрела, кинулись бежать врассыпную. Каторжане – за ними, стращая и отнимая оружие.

А когда вновь раздался лихой Ванькин посвист, Санька Пугачёв, уже ожидавший отмашки на колокольне, разбудил окрестность тревожным гулом колокола. И на площадь хлынула толпа заводчан, забурлила, как расплавленная руда в жерле домны. Кто-то догонял обезумевших от страха солдат, свирепо, до крови, избивая «кислую шерсть» и таща до кучи уже безоружных конвоиров, связанных собственными ремнями. Кто-то бездумно крушил обушнёй полированные приклады брошенных винтовок, изливая свою ярость на бездушное оружие. Бекетов пытался докричаться, остановить, но успел вырвать только пару винтовок. Со сторожевых вышек вдруг защёлкали частые выстрелы часовых. Послышались стоны раненых.

– Зекс![395] «Шерсть»! – завопил Сиверцев и спрятался за угол караульной избы. Толпа попадала наземь, прикрывая головы руками.

Ещё призывней загудел, заклокотал гулкий колокол, унося призыв праведного гнева людей к самим небесам. Бекетов выпрямился и закричал:

– Робя! Скидывай часовых с вышек!

И они поднялись. Все вместе. Множеством сильных рук и могучих плеч мужики раскачивали столбы вышек и рушили их на землю. Тихон, бросив взгляд на самую большую въездную башню, заметил, как из щелевидных бойниц вдруг появились стволы пушек.

– Все к башне! – крикнул он мятежникам и первым ринулся к острожным воротам. За ним побежали остальные.

И началась новая заварушка. Одни острожники волтузили будочника, другие вышибали низкую дверь жилого этажа крепостной башни. Лихие помощники Бекетова – Ванька и Максим – ловко добрались по приставной лестнице до входа верхнего этажа. Проникли в печуры[396] бойниц и захватили врасплох орудийную обслугу. Те со страху сдались сами. Подоспели ещё несколько человек. Под громкое «Поберегись!» скинули пушки с высокой башни. Увидев это, Бекетов снова отчаянно выругался на себя – не предусмотрел, что разобьют и пушки.

Вскоре острожный гарнизон был полностью разоружён. Поселяне отловили остатки разбежавшихся солдат и вместе с командиром Львом Дураковым закрыли в казарме. Раненых отправили в госпиталь, к одуревшему от количества пациентов Зиновию Ноздре. Он не верил своему пенсне и всякий раз, когда в палату вносили нового, тряс головой, думая, что в его глазах двоится с похмелья.

К конторе, где отсиживались специалисты и которую заперли для надёжности ещё и снаружи, мятежники приставили караул из крепких мужиков – до нужного решения. Какого? Да кто бы знал…

Ещё не остывшие от бучи работные вернулись на завод и пошли по цехам громить всё подряд. Обозлённые катали «козлили» домны[397], накрепко забивали камнями и серой лавой холодные доменные жерла. Прокатчики в цехах нещадно курочили ломами валки прокатных станов. Пудловщики выводили из строя печи, засыпая булыжниками и щебнем их высокие трубы.

Ближе к вечеру запал погрома спал, и весь завод, как забитый в логове зверь, предсмертно замер. Всё ещё возбуждённые мужики и каторжане начали собираться в кучки на острожном дворе. Гнев постепенно перешёл в тревогу. Пожимали плечами, меж собой толковали:

– А что далее-то?

– Ну, теперь жди. Нагонят властя гуранов… Всех казачьё саблями посечёт – и старого и малого, – качая седыми головами, предрекали приковылявшие на толковище поселковые дедки. – Сход надоть собирать. Миром будем решать.

Быстропятые мальчишки оббежали дворы и бараки. Остатный, весьма озабоченный народ подтянулся скоренько. Осторожные сивоусы всю дорогу ворчали:

– Ястри вас! Нашкодили, озорники. Теперя не расхлебаешься.

– И впрямь надо думать, как оборону держать. Верховод нужён.

– А чё тут думать? Есть у нас такой стратиг, – выкрикнул беглый семинарист Санька Пугачёв и показал на Тихона. – Бекетов не токмо клешнёй могёт махать, а и в воинском деле кумекает. Солдат-штрафник.

– Обракованный солдат? Какой с него толк? – послышался чей-то смешок.

Ванька Сиверцев кочетом взвился на голос:

– Ты не смотри, што он бузуй! Он талыгай не из яманных[398]. Видал, как сёдня боем верховодил? Хрен бы мы без него управились!

– Ну, на том и порешим, – сипло отрубил сутулый пудловщик. – Тащите, бабы, икону Христа Спасителя! Пущай бузуй не царскому величеству, а простому люду на верность присягнёт.

Из ближней избы пожилая рудоразборщица боязливо вынесла трёхстворчатый складень. Образ был древний, покрытый сеткой мелких трещинок под тусклым лаком. Седоусый старец взял икону, поцеловал и поднял к сжатым губам каторжанина:

– Заклянись перед Господом твёрдою клятвою, што не отступишь перед властями и не бросишь баб и детву на воинску и казачью пагубу.

– Клянусь от Бога. Буду стараться для вас до смертного часу, – глухо произнёс Тихон, перекрестился и прикоснулся сухими губами к изображению распятого Христа.

А когда распрямился, тут же обвёл суровым взглядом притихших людей:

– Но тогда уж не обессудьте, людки. Не серчайте, коли я не позволю вам своевольничать без ума и заклика. Все ли согласные на то? Иначе толку не будет.

– Согласные, – зашумела толпа.

– А чё будем делать с конторскими и караульными? – вспомнил пожилой пудловщик.

– Кирдык им! – лихо резанул ребром ладони по горлу Ванька Сиверцев.

– Нам напрасной крови не надо, – сдержанно возразил ему Тихон Бекетов. – Тож, чай, люди подначальные. Пущай идут с миром.

– Гнать их взашей с рудника! – задорно выкрикнул штейгер Сашка Кузнецов.

Толпа поддержала:

– Ату их! Вон отседа! Вон!

Этим же вечером всех затворников во главе с Эрдманом поселяне с громким свистом и улюлюканьем выпроводили за пределы Малой Ирбы. Бекетов вслед строго предупредил изгнанников:

– Ступайте по морозцу. И не вздумайте сюда возвращаться! Инако – лютая смерть.

– Я же говорю, «кирдык», – подтвердил с достоинством Ванька. – Вот только ножичка, жаль, нету…

Добравшись до Берёзовки, новый управляющий в первую очередь отправил срочного курьера с депешей к губернатору Степанову:

«Ваше Превосходительство! С прискорбием сообщаю, что после оглашения приказа заводчика Патюкова об увеличении нормы выработки, рабочие Ирбинского завода вновь оказали неповиновение и учинили насилие управлению. Моих увещеваний не послушали. Работать отказались. Для восстановления порядка прошу в помощь воинскую команду. О последующем буду иметь честь донести Вашему Превосходительству особо».

Подобные сообщения Эрдман с тем же гонцом выслал окружному начальнику Родичеву и минусинскому городничему Бенскому.

Зачиналось новое бескомпромиссное противостояние. По второму кругу каратели группировались за пределами каторжанской околицы, а малоирбинцы спешно готовились к отпору на подступах к острогу, по какой-никакой, но всё же военной науке. Мужики дни напролёт топорами рубили мёрзлую землю, сооружали земляной городок. В его глубокие рвы-канавы вбивали тонкий, островерхий, жердяной частик[399]. Дальние тропы в лесу загораживали осеками на перетыках[400]. На полянах, вырубках и проезжей дороге устанавливали засеки[401] из поваленных крест-накрест деревьев. Подходы к поселению преграждали заставами из нагромождённых брёвен.

Бекетов целыми днями рыскал на мохноногом заводском мерине, указывая удобные места для засек и скрытных дозоров. Прикидывал, рассчитывал, где и как лучше укреплять оборонные сооружения. У каждой заставы заблаговременно расставлял сменных караульных из шустроногого молодняка. Парни-караульщики дозорили, устроив себе скрытни-лежбища в густых зарослях молодого ельника. На последней заставе дневалили конные посыльные с осёдланными лошадьми – для извещенья на случай какой-либо опасности.

В эти дни Тихон ещё сильнее осунулся, щёки ввалились на обветренном лице. Короткая борода свалялась и походила на клок пожухлого мха на скальном плитняке скул. Но тёмные глаза смотрели на окружающих остро, пытливо. Бывший солдат, как никто другой, понимал, как трудно будет мятежникам выстоять против надвигающейся угрозы – хорошо вооружённых правительственных войск. И когда мужики-неверы незлобиво подшучивали над его упорством, Тихон понимал их душевное состояние, потому не злился, не ругался, а тоже отшучивался: «Нет обороны – заклюют и вороны». Он разбивал ополченцев на отряды, назначал командиров. Вооружались, кто чем мог. Мастеровые подбирали в заводских цехах тяжёлые железные ломы. Крестьяне вырубали рогатины, дубины. Каторжане запасались обушнями и кирками.

Как-то вечером, объезжая верхом караулы, Тихон увидел, как Санька Пугачёв муштровал свою команду на острожной площади. Беглый семинарист, видимо, подражая лейтенанту Льву Дуракову, свирепо вращал глазами, раздувал щёки и раскатисто горланил:

– Ша-агом ар-рш! Андрон, ты чаво? Каку холер-ру делашь-то? Я ж р-р-реку, анчихристов ты сын, др-рыгай левой!

– Оповеди тя леший! А я какой по-твоему? – огрызался поселенец. – Забодал уже, распоп горластый.

Работный люд, вразнобой размахивая руками, мешковато топтался в строю, но ощущал себя всё-таки настоящим воинским подразделением. Увидев верховода, Пугачёв вытянулся, выпятил грудь вперёд и дурашливо скомандовал:

– Один татарин в три шеренга-а, стано-о-вись!

Ополченцы, отдуваясь и вытирая вспотевшие лбы рукавами, неровно выстроились. Тихон сочувственно улыбнулся неуклюжим воякам и ободряюще пошутил:

– Да вы, робятушки, не в пример другим, совсем уж, я вижу, обсолдатились.

– А дули ты хумал! – хвастливо сматерился на похвальбу Пугачёв. – Не лаптем щти хлебам.

Он горделиво обернулся к кривому строю и с важной наставительностью заявил:

– А как инако-то? Воинску науку постигать – эт те не грязным пальцем пуп царапать.

– Ну-ну! «Искал обороны петух у вороны»… – невольно рассмеялся Бекетов. – Тока не переусердствуйте плац-то топтать. А лучше идите-ка, мужики, отдыхать. Спозаранку таких вот бравых воинов я непременно заставу охранять отправлю.

И, пришпорив коня, поскакал дальше проверять караульщиков-поселенцев в «земляном городке». У земляного рва пахло крепкой махоркой и сосновой хвоёй. Над ним витал сырой дух свежевскопанной земли и грязного снега. На верхушке кучи сидел и задумчиво курил цигарку заводской кузнец, слушая трёп Сашки Кузнецова и Афони Манрышина, что притулились спинами к покатому насыпному склону. Увидев в их руках винтовки, Бекетов удивился:

– Откуль винтари, робяты?

– Казачки «одолжили», – съехидничал Сашка Кузнецов, любовно огладил ладонью ствол и подмигнул парнишке: – Взаправду, Афоня?

Афоня кивнул, но взгляд стыдливо отвёл.

– А может, не одолжили? – взяв винтовку из рук Афони, прищурился на него Бекетов. Затем спешился, присел рядом и отчётливо припомнил, какая неприятная оказия прошедшим летом вышла с приехавшими на рудник казаками.

Тогда Сухоруков обострившейся чуйкой матёрого управленца ощутил возрастающее недовольство ссыльнопоселенцев и каторжан. С каждой новой задержкой выплаты оно всё больше накалялось. Опасность взрыва негодования заводчан становилась всё очевиднее. И управляющий загодя выпросил у Бенского городовых казаков для укрепления охраны. Минусинский городничий отправил в подмогу небольшой отрядик из десятка казаков. Отряд-то был небольшим, а скандал вышел грандиозным. На весь уезд прогремела позорная драка наезжих казачков с ирбинскими рабочими.

Казачки прибыли. Да толку-то! Те ещё оказались вояки! Три дня они без продыху бражничали в заводском кабаке. Затем начали шляться по руднику в непотребном виде и буянить, цепляясь к каждому прохожему. Потом вдруг хватились пропажи двух винтовок. В покраже обвинили ссыльнопоселенцев. Под особое подозрение тогда попали забубённый гуляка штейгер Сашка Кузнецов и нерадивый лекарский ученик Афонька Манрышин, которые в то самое время ошивались в питейном доме. Кузнецов глотал слюни, глядя на изобилие зелёных самогонных бутылей. Афонька зарился на щедроты застолья. Оба надеялись на дармовщину. Но им так ничего и не отломилось. Разочарованию не было предела. И потому они, когда уходили, то, якобы от обиды, прихватили незаметно с собой безнадзорно прислонённые к стене ружья.

Казаки, одумавшись, обвинили в краже именно их. Погрозились дать хорошей взбучки и пошли шатаясь к избе штейгера. В окна полетели кирпичи. На шум сбежались соседи – рудничный народец. Сашка Кузнецов вовсю божился, что они с Афоней те ружья и пальцем не трогали. Вступились «за своих» и ссыльнопоселенцы:

– Вы, мужики, с такой запоины ружжа проворонили али сами утопили в Ирбе. А наших виноватите.

Служивые спесиво выпятили груди, загорланили:

– Мужики – в вонючих онучах и лаптях. А казаки – штаны в лампасах и грудь в крестах.

– Грудь в крестах – голова в кустах, – смеялись поселенцы.

– Брешете, хамы сиволапые! У вас, ссыльных, всё, что плохо лежит, прилипат к лапам. Не выдадите добром винтари, получите по мусалам.

– Во-она как! – озлились рудничные. – Что ж! Кулаками махать и мы умеем. За нами не заржавеет!

– Ворьё каторжное!

– Гураны[402] винторогие!

– Варначьё голопупое!

– Псы чепные!

Слово за слово, и перепалка ссыльных с пьяными казаками переросла в скверный мат-перемат и свирепый мордобой. Короче, пришлось Сухорукову отправлять своих солдат, чтобы разнять нещадно хвоставшихся драчунов. Поселенцев разогнали по домам, а казачков Сухоруков отправил обратно в Минусинск, от греха подальше. С тем и отбыли лихие рубаки: зубов недочёт, морды битые, мундиры рваные, винтовок – недостача…

– Значится, это вы у них оружье приговорили? – утвердился в догадке Бекетов и мотнул недовольно головой в сторону Афоньки: – Раненько к ручонкам у тебя, шкодник, начало прилипать.

Подросток шмыгнул курносым носом:

– А я, дядь Тихон, хочу с вами в обороне быть, – пылко заявил он и попытался схитрить: – Я потому и ружжо у казаков тиснул.

– Э-э, паря, гвозди мне не забивай. Тиснул ты его допрежь смуты. Мать-то, поди, не знает о таких делах? Надо ей сказать, чтоб всыпала те ума в задние ворота.

Голубые глаза парнишки тут же налились крупными слезами:

– Не говори, дядька Тихон. Я больше не буду.

– Ну, тогда задари винтарь хуть кузнецу. Вишь, мужик с одной балдой в бой с недругом идти собрался.

Афонька намертво вцепился в приклад ружья:

– А я? Не дам! Моё ружжо!

– А у тебя друго важно дело будет.

Бекетов положил тяжёлую ладонь на щуплое плечо парнишки и доверительно сказал:

– Нет у меня другой надёжи, как на тебя. Сам знаешь, Ноздря-то что ни день, то пьян. Толку от него никакого. А будет бой, кто ранетых лечить станет?

Афоня просиял:

– Да я больше Зиновия знаю. Меня моя бабка Федотья из Луказского травами пользовать хворых крепко выучила.

– Вот и лады. А теперя дуй домой. Ночь на дворе. Мамка, поди, тебя уж хватилась.

Парнишка шустро крутанулся в сторону посёлка и, засунув руки в карманы, весело насвистывая, отправился домой. Бекетов с тихой улыбкой посмотрел ему вслед, вздохнул и задумчиво пробормотал:

– Эх ты, ребятишка, сиську теребишка. Твоих соплей нам тока в смертной битве не хватало. А не дай боже подстрелят? Мамка обревётся. Как в глаза-то смотреть ей буду?

Протягивая винтовку кузнецу, с упрёком проворчал:

– Изнохрати вас, орда треклятая. Ни в чём чуру не знаете. Взяли и ружья расколотили, недогады. Пушки-то тож разбили. Как бы щас это всё сгодилось. Да и я-то ворона…

На следующий день он отправил Якова Шилова, Ваньку Сиверцева и нескольких поселенцев по приписным деревням:

– Потолкуй с приписными сердешно, по-свойски, – наставлял он Якова. – А ты, Ваньша, писульку мою почитай. Надо нам заручиться их подмогой. Хуть заранее упредят, когда войска к Малой Ирбе двинутся.

И ещё строго-настрого ему наказал:

– Поглядывай, послухивай. На чужое добро не замаргивайся. Воровских обид не чини. Не зли желопупов. Нам теперича с имя крепко брататься надобно.

Прибыв в Детлово, посланники сразу же направили коней к избе старосты. На стук из высоких арочных ворот вышел плотный горбоносый мужик. Его снулые глаза на бородавчатом лице даже близко не выразили никакого любопытства.

Яков Шилов спешился с заезженной заводской каурки, с достоинством поклонился:

– Здорово живёшь, староста.

– Здоровее видали, – неприветливо буркнул тот, насторожённо разглядывая разношёрстную компанию. Одни всадники – в обшарпанных рыжих азямах – сидели в сёдлах мешковато, но плотно. Другие – в драных сермяжных кафтанах – неловко вихлялись в сёдлах. Носки морщенных поршей туго упирались в стремена. Но все одинаково дерзко сверлили взглядом осанистого мужика.

– Откель вы?

– С Малой Ирбы, мил человек.

– Эт, хде каторжные шибко заколготились?

– Оттудова, – подтвердил Шилов и дружелюбно улыбнулся.

– Так это вы восстанщики, чё ли?

– Мы, – бесхитростно признался Яков и ласково огладил мягким взглядом круглое лицо старосты. Тот неприязненно процедил сквозь зубы:

– Чё надо?

– Сзывай сход, староста. Толковать с миром будем, – просительно произнёс Шилов и снова улыбнулся необходительному чалдону.

Староста скользнул небрежным взглядом по торчащим из-под порточных краёв каторжанским обувкам, стянутым обрывками сыромятных ремешков:

– Много бездомовья по дорогам шастает. Для всякой бродяжни сходов не насобираешься.

– У нас, штоб не было раздора меж нами и вами, грамотка с извещеньем от заголовщика имеется, – уже натянуто улыбаясь, уговаривал Яков Шилов несговорчивого мужика. Он вытащил из-за пазухи свёрнутый лист и сунул его под горбатый нос. Староста принял из рук приписного свиток грубой бумаги, развернул, мельком глянул на ровные строчки, выведенные каллиграфическим почерком. Венчал рукопись оттиск заводской печати, которой ушлый карманник для солидности украсил послание. Староста разглядел печать и сразу же преисполнился почтительности: «Эт вам не хухры-мухры, а настоящий документ». Но, на всякий случай, заискивающе переспросил:

– Так вы энту евонную цыдульку прочесть с ходу хотите?

– Энту, – подтвердил посланец и облегчённо перевёл спёртое раздражением дыхание.

Слух о прибытии гонцов из мятежного рудника стремительно облетел дворы поселян. Детловцы сбежались быстро. Торопким шагом притопали кряжистые мужики и сразу же завернули по длинной и толстой «козьей ножке». Табачники негромко переговаривались меж собой и безостановочно коптили едучей махрой низкий, тёмный потолок избы-сходни. Бросив кухонные хлопоты, прибежали бабы-стрекотуньи. Прицепилась к их подолам и любопытная детвора. Этим хотелось одного – поглазеть и похвастать перед остальной уличной ребятней, что видели «страшенных восстанщиков». Последними, опираясь на батоги, приковыляли старцы. Вскоре сходня до отказа была набита поселянами. И мужики выпроводили ребятню на улицу, чтоб зря не занимали места.

Яков Шилов выступил из сумрачного избяного угла, вежливо поклонился поселянам. Смущённый непривычным всеобщим вниманием, он сипло кашлянул в кулак и вытащил из-за пазухи свёрток:

– Робя, я ваш, тож приписной. Да тока лишился именья и пашни из-за каверзы заводского наёмщика. Сколь спину не гни, всё им мало. А за неповиновение… сами знаете что.

Яков развернулся спиной, вздёрнул кверху рубаху. На селян с упрёком глянуло грубо зарубцевавшееся кровавое переполосье – след от нехилого многоразового кнута. В мёртвой тишине Яков заправил рубаху и строго продолжил:

– Но не одного меня обидела контора. Учиняет она немалые обиды и вам.

– Правда твоя, страдалец, – не выдержал расхристанный мужичонка в старом шабуре. Видать, Яков сразу задел за живое. – Совсем изнаглела контора. Здыха приписному крестьянину не стало.

– Знамо дело, заводски повинности – это несносное утеснение приписному крестьянину. Вот и прислал меня наш верховод к вам с просительным извещением, – подытожил Яков свой короткий, но такой наглядный зачин, и протянул свёрток Сиверцеву.

Ванька, сглотнув комок в горле от виденного, быстро развернул документ и, преисполнившись важности момента, начал громко и выразительно читать:

«Здравствуй, честной люд! Сим письмом уведомляем весь мир, што мы, ссыльнопоселенцы и ссыльнокаторжные, бросили работы из-за великих утеснений. Прослышаны мы, што заводская контора хочет увечевать вас, штоб шли под завод выполнять повинности. Токмо вы отнюдь не ходите. Потому што мы наглухо заперлись в Малой Ирбе от неё. Мы – бунташные люди, а не разбойники, и не хочем по оплошке причинить вам худа. На сём утвердитесь и в другие погосты отпишите, штоб не ходили в завод, подале от греха.

С низким поклоном Тихон Бекетов, мастеровые и протчий работный люд с ирбинского заводу».

– Бунташные речи варначья! – вскочил с места детловский староста, размахивая над головой руками и бесновато тряся стриженной под горшок головой. На побуревшей от злости физиономии яркими пятнами забагровели мясистые бугорки бородавок. – Им што, беспортошным ослушникам? С их взятки гладки, а вам ишо подушные казне платить.

Он погрозил односельчанам увесистным кулаком:

– Не заплотите в указанный срок, шабурники, быть правежу.

– Да уж ты последнюю копейку на подушную мздоимку вышибешь, – выкрикнул с места крестьянин Карп Мельников. – Бьёшь на правеже смертным боем. От твоих побоев многие скорбят в болезни неделями. Вон Никифора тож вконец ухайдакал. А взять-то с горюна, кроме той тельной рубахи, неча.

Сельчане заволновались, зашумели:

– Тяните Луку Денисова за бороду из-за стола! Харэ ему владычить над нами! Выберем иного старосту! Шоб в заводские работы не высылал.

– Да как вы обсмелились, ослушники, не повиноваться царскому указу? – затопал ногами староста. – Виселицы захотели?

– Государь всех не перевешат, коль твёрдо миром держаться будем, – выкрикнул из-за печи Карп Мельников. Его поддержал другой селянин, локоть к локтю сидевший рядом:

– Правду, Карп, баешь. Всех крестьян не перековать. Широка Сибирь-матушка, а и то железа не хватит.

– Вот, вот… И рударей, видать, довели до белого каления, – кивнул сокрушаясь шепелявый старец.

И, подняв бородёнку вверх, мудро заметил:

– Энто в горе руда железная, а люди – не железные. Надоть помочь рударям, – стукнул дед батогом в пол, как точку поставил.

На том и утвердились поселяне. Сход Детлово решил: в работы нынче не ходить. Заводских повинностей на заготовку дров, выжиг древесного угля, а также вывозку руды на завод не выполнять, а проявляющего колебание старосту отрешить от должности.

Луку Денисова с насмешливыми выкриками и забористым матом выгнали из избы-сходни. Вместо свергнутого старосты был избран середняк Карп Мельников.

Посланцы бузуя объехали все приписные к заводу деревни. В Берёзовке десятник Иван Лалетин, припёртый земляками к стенке, долго мялся, озадаченно скрёб ногтями затылок. Наконец, скривил курносую физиономию и нехотя согласился с решением схода:

– За что мир, за то и я.

Курагинский же старшина Демид Спиридонов осторожничал и от вразумительного ответа изворотливо уклонялся. В Мокино, Паначёво и Знаменке крестьяне положили меж собой договор: канцелярии, хотя б кого и пришлёт, они повиноваться не будут, потому как уроки заводом наложены избыточно. К наказанию же не дадутся. И весь сказ!

На обратном пути настроение посланцев было на высоте. Яков Шилов радовался, что справился с трудным заданием Тихона. А Ванька, гордый тем же, беспредельно веселился ещё и от того, что совершил такую приятную конную прогулку – не кандальником, а почти свободным человеком. Ещё один глоток свободы. Алярм-с! Тралям-с!

Вскоре в Минусинское управление прибыл рассыльный от губернской канцелярии. Он под расписку вручил в «собственные руки» Бенского срочный пакет. Побледневший титулярный советник принял секретное донесение дрожащей рукой. Осторожно, словно пушечную бомбу с дымящейся запальной трубкой, положил на серое сукно канцелярского стола. Рассыльный, спустя некоторое время, отбыл восвояси, а Пётр Алексеевич всё медлил, не решаясь взломать гербовую печать. С чего бы?

А тревожиться минусинскому городничему было с чего. Степанов, возвращаясь после следственной инспекции на Ирбинском руднике, как назло, взял и завернул лошадей в Минусинск. Как ни заклинал судьбу Бенский, не минула его чиновничью участь фатальная чаша ревизской проверки. Как ни укромничал Пётр Алексеевич, а неявный намёк на неправедность его побочных доходов, видимо, заметил орлиным взором Енисейский губернатор. А тут ещё и лавочники сунули ему через мздоимные руки трактирщика анонимные жалобницы. Мол, допёк рассейский чинодрал сибирского коммерсанта. В раззор ввёл торговый люд города. Молили унять корыстолюбие наезжего градоправителя. И малодушный обыватель тоже не дремал, подкинул несколько подмётных писем-слёзниц к порогу губернаторского номера. Так что уезжал из Минусинска енисейский столоначальник с крайне недовольным видом.

Городничий, под любопытным взглядом писаря Балкина, медленно ходил вокруг канцелярского стола. Наконец решился, схватил пакет и морщась, словно документ жёг ему кончики пальцев, быстро сломал сургучную печать. Сквозь туман в глазах с трудом узрел прыгающие перед глазами строки: «…до сведения моего дошло… долгом постановляю уведомить… приказываю…» Вдруг вспышка радости взбудоражила чиновника. Он не обнаружил в тексте документа роковых строк, коих боялся больше всего: «понижен в чинах за неподобающие должности проступки», «отрешён от должности за лихоимство», «привлечён к суду за казнокрадство». Гроза прошла стороной. Карающий меч правосудия не опустился на его грешную голову. Повис пока… Бенский перевёл дух и облегчённо взмолился: «Слав те, Господи! Пронесло!» Он оживился, потёр ладони и благосклонно подмигнул Балкину, застывшему над недописанным листом. Но радовался градоначальник, как выяснилось, рано. Вникнув в содержание документа, он тут же поумерил ликование и посерьёзнел лицом. Енисейский губернатор гневно приказывал минусинскому градоправителю незамедлительно принять все необходимые меры к подавлению бунта на Ирбинском железоделательном заводе. За неисполнение, или недолжное усердие в исполнении данного распоряжения, обещал привлечь администратора к строжайшему должностному взысканию. Тон послания никак не внушал надежды на благосклонность енисейского столоначальника. Бенский догадался, что Степанов таки подозревает его в должностных махинациях с городской казной. Но, не найдя явных признаков злоупотреблений, ищет благовидный предлог избавиться от сомнительного чинуши. Пётр Алексеевич мысленно показал Енисейскому прогрессисту пухлый кукиш: «Шиш! Выскользну! Меня, ваше превосходительство, голыми руками не возьмёшь. Я бдю. И если надо, то и перебдю. Всё будет исполнено так, что комар носа не подточит. Вы, господин либерал, мне ультиматум, а я – ультиматум бунтарям».

Бенский оборотился к незаметному, как тень от ножки канцелярного стола, подчинённому и деловито нахмурил брови:

– Э..э… – городничий попытался вспомнить имя-отчество своего незаменимого советчика, но как ни тужился, не смог. – Голубчик, напомни, кто там в прошлый раз водил карательную экспедицию в Малую Ирбу?

– Обер-офицер, подпоручик Смешилов Иван Прокопьевич, – без заминки ответил исполнительный Балкин.

– Что ты можешь сказать об нём? – раздумчиво пошевелил пухлыми пальчиками на округлом животике городничий.

– Потомственный дворянин-с. В службе рьян. Но избыточно жестокосерден-с. Солдаты его «чёртом палочным» за глаза прозывают, – кратко аттестовал командира Балкин.

Но не удержался и шепотком добавил:

– Слушок в городе есть, что подпоручик уж очень вольно обращается с солдатскими кормовыми деньгами-с. А те пикнуть не смеют-с.

Перед глазами Бенского всплыло длинное, худое, гладко выбритое лицо подпоручика с хищно загнутым носом и близко посаженными к узкой переносице глазами. Отзыв писаря о кандидате к подавлению каторжанского бунта его вполне устраивал. Чиновник приказал:

– Пошли нарочного за ним.

– Неплохо бы, как в тот раз, и саянских казачков-с в подмогу ему пристегнуть-с, – рискнул напомнить Бенскому писарь.

Выражение лица начальника осталось снисходительно-благосклонным.

– Отпиши требование в Саянский острог. Пущай пришлют с десяток казаков, – соизволил одобрить совет писаришки градоправитель и милостиво улыбнулся ему краем пухлых губ.

Уже через полчаса подпоручик стоял навытяжку в кабинете Бенского. Похвалив Смешилова за успешное усмирение смутьянов в предыдущей экспедиции, Бенский заметил, как загорелись янтарным блеском глаза командира, и уже не сомневался в выборе. Протянул ему депешу и легко продолжил:

– Вот, голубчик, извольте ознакомиться. Указ господина губернатора. А к нему, знаете ли, присовокуплена секретная инструкция.

Он остро сверкнул стекляшками пенсне и прищурился, глядя, как Смешилов внимательно читал документы. Указ грозил бунтовщикам карами, а инструкция наистрожайше предписывала войсковым частям на первых порах придерживаться «ласки и умеренности», а лишь потом, после выявления и ареста «главных возмутителей», при дальнейшем упорстве бунтовщиков, требовалось приступать к проведению карательных мер.

Обер-офицер поднял вопросительные глаза на городничего. Он догадался, что тот явно чего-то ещё хочет от него. Помимо предписаний. Но предпочитает напрямую не изъясняться, а как бы предлагает службисту самому угадать невысказанное желание начальства.

Бенский выразительно посмотрел в круглые глаза подпоручика. Но тот по-прежнему непонимающе таращился на него. Тогда городничий взял Смешилова под локоть и медленно стал прогуливать его из одного конца кабинета в другой, вкрадчивым голосом растолковывая свои намёки туповатому «инвалиду» гарнизонной команды:

– Я думаю, мы оба понимаем, что данная инструкция носит лишь рекомендательный характер. – Бенский поднял вверх пухлый указательный палец. – Для порядка, так сказать. На самом же деле, губернатор хочет от нас совсем иного. Самого решительного и беспощадного подавления мятежа, ибо… – голос городничего странно задрожал, – Отечество… Император… ждут, чтоб мы обуздали взбесившееся быдло.

Городничий вынул из сюртучного кармана надушенный носовой платок и прочувствованно промокнул повлажневшие глаза. Затем трубно высморкался в тонкий батист и деловито продолжил:

– И я… Я лично надеюсь на вас, голубчик. Наделяю вас, так сказать, самыми широкими полномочиями. В средствах не стесняйтесь. Буду крайне признателен за услугу. Отблагодарю сугубо лично. Но… но видимость соблюсти надобно.

Бенский выразительно заглянул в глаза Смешилова.

– Понял. Рад стараться. На кишках всех перевешаю, – рявкнул подпоручик. Звонко щёлкнул каблуками, козырнул и, чеканя шаг, вышел из кабинета исполнять секретное поручение городничего.

Вскоре от курагинских приписных крестьян в Малую Ирбу прискакал вестовой. Он привёз для мятежников тревожное известие о том, что из Минусинска вышла инвалидная гарнизонная команда, а также на подходе казаки из Саянской станицы.

Рудник заволновался. Бекетов отдал распоряжение семинаристу Саньке Пугачёву и штейгеру Сашке Кузнецову собрать всех ополченцев на острожной площади. Сам побежал в контору за саблей, но на стене её не обнаружил. Чертыхаясь, начал торопливо искать. Обшарил все укромные места помещения и, наконец, нашёл её спрятанной в книжном шкафу. Бережно погладил, унял непонятное волнение, словно обрёл заново увечную руку, прошептал молитву и поспешил на сбор.

Там уже толпились поселенцы и каторжане. Бабы тихо выли и висли на шеях мужей и сыновей. Ребятишки крутились рядом с ними и испуганно всхлипывали. Бекетов поднялся на помост, сдёрнул малахай, «клешнёй» прижал его к могучей груди, а другой рукой опёрся на сабельную рукоять. Закричал зычно, перекрывая голосом шум толпы:

– Лю-ю-дки! Жестокий ворог подступил к нашему руднику. И все мы собрались, чтобы насмерть сразиться с ним за себя и за их малые животишки. – Вожак указал малахаем на стайку ребятишек, сбившихся у подножия помоста-бальберта. – Ибо не постоим нынче за хлебную кроху для них, опосля и они, и внуки ломтя ржаного не увидят. Верно?

Толпа одобрительно зашумела.

Он упёрся суровым взглядом в их смятенные лица и продолжил:

– Но не токмо за наши утробы мы будем биться, а за правду людскую. Властя поступают с нами не по закону. Ни по Божескому, ни по людскому. Корысть очерствила их сердца. Нет в них милосердия к работному люду. Ходили со слёзницами о милосердии? И что? Помог вам скулёж?

– Вместо калача – жирный кукиш! – напомнил всем Максим Кушнытьев и покрутил дулей перед толпой.

– А потому, не взыщите теперь, господа хорошие! Бой будет лютый! – Тихон поднял вверх саблю и взмахнул ею, словно отрубая башку невидимому противнику.

Сабля со свистом очертила круг над его кудлатой головой. Он опустил глаза вниз и увидел среди женщин Аграфёну Шапошникову. Сжав кулачки, она зачарованно смотрела на него искрящимися чёрными глазами. Бекетов улыбнулся ей, и голос его помягчел:

– А вы, бабы, не ревите. Лучше благословите своих мужиков на жестокий бой. Да шибче молитесь об нашем здравии.

Он скомандовал построение, и строй ополченцев, вразнобой маршируя, двинулся к околице посёлка. Рудоразборщицы и хлопотливые старухи стояли у огородных плетней и, сложив козырьком ладонь над глазами, пристально глядели вслед защитникам, уходящим к земляному городку. Они прижимали сопливых детей к засаленным подолам ватных шугаев[403], шептали защитные молитвы и щепотью крестили удаляющиеся спины.

И тихая околица ожила заново. Все участники обороны спешили занять свои позиции. Бекетов отправил новобранцев Саньки Пугачёва к крайней заставе. Во рвах земляного городка залегли стрелки штейгера Сашки Кузнецова. Им раздали несколько случайно уцелевших винтовок разоружённого конвоя. Каторжане и мастеровые с рогатинами, дубинами, вилами, топорами, обушнями и ломами встали стеной за ними и тоже ждали подхода противника. Объезжая на коне ряды ополченцев, Бекетов поддерживал их напутственным словом:

– Братушки-чертоломы, теперя изо всех силов держитесь! Ждите врага, как вол обуха, а не взробните. Опужаетесь, недруг враз одолеет.

– Не стращай, ватажник. Мы не из боязливых. Сами можем люлей насыпать, – задорно выпалил Сашка Кузнецов, высунувшись из рва земляного вала.

– Одночастни тя, свистун! В подполье и мышь геройствует, а ты при коте не запотей, – насмешливо подзадорил его Бекетов. – Их, чай, немалое число идёт.

– Подумаш! Силён ведмедь, а на ево шкуре детва зимой спит, – хмыкнул штейгер и напоказ передёрнул затвором краденого ружья.

– Не сумлевайся, Полтора Ивана. Ежели надо, все головы сложим за правое дело, – уверял обеспокоенного Бекетова кто-то из мастеровых.

А он пытливо вглядывался в их лица и увещевал уже больше себя:

– Завтрий день покажет – судьба нам судья, али мы судьбе хозяева. Господь да не оставит нас!

Пеший взвод Минусинской инвалидной гарнизонной команды подпоручика Ивана Смешилова и артиллерийская команда с двумя пушками уже были на полпути из Минусинска, когда их догнали знакомые казаки Саянской станицы под командованием младшего урядника Петра Фомича Сыча. Вместо приветствия казаки честили, на чём свет стоит, ирбинских бунтарей, посылая в их адрес нелестные ругательства. В Берёзовке усмирители подобрали обозлённых изгнанников мятежного рудника: командира внутренней стражи Льва Дуракова с остатками солдат и Олега Эрдмана с конторскими служащими и заводскими специалистами. По дороге к отряду примкнули ещё и разбежавшиеся во время бунта конвоиры. И теперь вся эта, распухшая на карательных дрожжах, масса шумно катилась, ехала верхом, топала пешком и методично двигалась в одном направлении – в Малую Ирбу. Кто по приказу – на подавление бунта. Кто в надежде вернуться к службе – мирной или военной. В любом случае, для них все малоирбинцы оказались, как говорится, «по ту сторону». А значит, предстоит…

О том, что предстоит, Олег Эрдман не хотел думать. Однако думал. Он ехал в возке впереди колонны, как когда-то возвращался из своего вынужденного побега Артемий Сухоруков. Но если у того была одна мысль – о скорейшей мести, то у нынешнего управляющего, судя по лицу, такого намерения пока не случилось.

Стояло тихое, умиротворённое безветрием утро. Он с наслаждением вдыхал свежий воздух, в котором витал тонкий привкус свежеразрезанного арбуза. Разглядывал искристую изморозь, что сказочно опушила ветви деревьев и торчащие из снега пожухлые коричневые стебли бурьяна. И ему казалось нелепым, что именно в этот ясный день, где даже лёгкая тучка не омрачает сияющей голубизны неба, а с хрустальной высоты радостно смеётся, играет и сверкает яркое солнце, он вместе с карателями едет убивать некогда подчинённых ему заводчан. А значит, прольётся чья-то кровь. И бабы на весь рудничный посёлок истошно заголосят над телами мужей и сыновей. Это обстоятельство весьма смущало. Но, заглянув в себя поглубже, в потрясённую позорным изгнанием душу, он обнаружил клубок совершенно противоположных чувств. Углубился настолько, что увидел там совсем другого человека. И этот человек внутренне соглашался с предстоящими экзекуциями. Этот человек даже создал для себя оправдательную теорию, в которой обосновал необходимость насилия в использовании принудительного труда, исходя из экономической необходимости. Этот человек рассчитывал, что его деятельное участие в подавлении восстания каторжан и работного люда зачтётся заводчиком Патюковым, и тот всё-таки оставит его постоянным управляющим заводом.

Эрдман досадливо покраснел: «Боже мой! А куда делся тот восторженный честолюбец, чистоплюй, брюзга, так яростно осуждавший Артемия Сухорукова за неразборчивость в средствах для достижения целей? Когда непримиренец переродился в расчётливого, бездушного карьериста?» Он не мог себе ответить. Хмыкнул и мысленно отмахнулся: «А, впрочем, неважно. Всё это – сантименты юности». Он поднял гордый подбородок и запретил себе заниматься дальнейшим самокопанием. Уже навсегда. Тем более что впереди замаячили первые лесные завалы…

Только к полудню отряд карателей, разобрав завалы, выбрался на торную дорогу к Малой Ирбе. Порадоваться не успели, как у дорожной заставы их встретила большая толпа, заступившая войску проезд к посёлку. Заводчане встретили усмирителей громкими криками, размахивая дрынами и дубьём. В солдат беспорядочно полетели камни и палки. Из земляного засыпа устрашающе высунулись стволы ружей. По команде Смешилова колонна остановилась. Это вызвало новую бурю эмоций у заводчан.

– Зачем пожаловали, ждани незваные?

– Робя, угостим «кислу шерсть» «берёзовой кашей»? Мало не покажется!

– Оха-ха! Нахлебаются, супостаты, вдосыть.

Смешилов выехал вперёд, поднял руку и резко гаркнул:

– Молчать, смутьяны! Сей же час соблаговолите принять Указ от его превосходительства Енисейского губернатора.

Толпа затихла, прислушиваясь к скрипу глухого голоса. В заводчанах вспыхнула смутная надежда, что их вопль наконец-то услышан верховной властью. Люди взволнованно переговаривались:

– Может, и впрямь там послабления нам прописаны?

– Лады, командир, – крикнул Бекетов. – Берём твою грамоту. Но ежели вздумашь хотя бы одного нашева мужика взять под караул, мы у всей твоей команды руки-ноги переломам. И тя зашибём до смерти.

Он повернулся к заводчанам:

– Кто обсмелится сходить?

Из толпы вышли сутулый прокатчик и заводской конюх. Они медленно пошли к карателям. Смешилов, не сходя с коня, вручил Указ Енисейского губернатора пожилому рабочему, а затем, помня наказ Бенского про начальную «ласку», наклонился к нему и тихим голосом проскрипел:

– Выдайте под арест главных зачинщиков бунта, и будет вам милость.

Затем, не глядя, отвёл руку в сторону возка, а сидящий в нём Эрдман подъехал и торопливо сунул ему в ладонь заранее приготовленный список рудничных неблагонадёжников.

– Сроку вам двое суток. А ежели обсмелитесь противничать, то велено поступить с вами, как с сущими злодеями.

Обер-офицер натянуто улыбнулся. Получилось фальшиво. Больше того – презрительно и властно. Зато умаявшийся в дороге конь подпоручика доверчиво вытянул морду и ткнулся в карман конюха, учуяв запах хлебных крошек. Максим угостил коня завалявшейся коркой, погладил по гриве:

– Ты, господин командёр, не шипи. Конь у тя и то ласковей. И не торопи нас, – с дерзкой улыбкой ответил конюх. – Мы сходом решать будем. А как порешим, так ответ и дадим.

Он дружески похлопал коня у холки, подтолкнул в спину второго переговорщика, и оба вразвалку пошли назад, помахивая в воздухе важными бумагами. Услышав за собой просительное ржание коня, Максим не обернулся, а только выдохнул:

– Это ж надоть? Скотина – аки человек, а человек… хужее скотины.

– А как жа! Дали кнут и власть, вот и скотство – не напасть, – сумничал прокатчик. – Не переживай, Максим, табе энто не грозит…

Принимая свитки, всегда сдержанный Бекетов невольно съязвил:

– Пошла писать губерния…

– А как жа! – снова поддакнул прокатчик. – Грамотныя машут пером, неучи – дубьём. А кто кого одолеет… одному ему известно.

И он ткнул жилистым пальцем в невинно чистое небо.

Бекетов внимательно выслушал Указ и список Эрдмана, которые ему тут же прочитал Ванька Сиверцев. Глухо сказал:

– Назавтра соберём сход. Их воля – народная воля.

– Это чё? Я самовольно псам конвойным дам накинуть на себя аркан? – возмутился Сиверцев на свою фамилию в списке заговорщиков.

– Погодь ерепениться. Послухаем, что людки скажут. Верю – не выдадут, – осадил его Тихон, но лёгкая рябь сомнения всё-таки пробежала в глубине тёмных глаз ватажника.

Он скрутил бумаги, сунул за пазуху и пошёл отдавать последние распоряжения. Оставил усиленный дозор на заставах, а остальных ополченцев, объявив им о завтрашнем сходе, отправил в посёлок.

Раздражённый несвойственной ему ролью парламентёра, подпоручик Смешилов тоже глянул вверх. Ни облачка, ни тучки. Непогоды небеса не обещали. И он дал отряду команду отступить на версту, расположиться в плоской горной ложбине, разжечь костры, выжидая окончания времени ультиматума. Ничего не поделаешь – губернская инструкция!

Губернаторский Указ большого впечатления на участников схода не произвёл. «Не впервой угрожают», – читал на их лицах Тихон Бекетов. А вот список заговорщиков расшевелил, и он решился сказать:

– Коль задумаете сдаваться, воля ваша. Обсудки нет. Понимаю. Бой – дело кровавое. У вас семьи за плечами. Нам же, кроме воли, терять неча.

Тихон сделал паузу и обозрел всех до единого, набычился и упрямо продолжил:

– Но и выдачи от вас не будет. Не ждите. – Он тяжело припечатал ладонью список Эрдмана к зелёному сукну. – Я с сотоварищами уйду к «генералу Кукушкину в сосновый батальон». С вас же взятки гладки. Мол, ушли каторжане скрытно, глухой ночью. Знать ничаво не знаем, ведать не ведаем. Таково наше каторжанское слово. Решенье за вами.

– Покажь-ка нам Указ, Полтора Ивана, – вдруг повелительно скомандовал семинарист Санька Пугачёв.

Он развернул скрученный лист, лукаво сощурился и заблажил, размахивая листом Указа:

– Православные, глум[404] и блазь![405] Сука-подпоручик гумагу-то подсунул нам ложную. – Он для убедительности прошёлся по первым рядам поселян, тыча в смятенные лица мятым документом. – Обманство всё! Дурят нашева брата. Ой, дурят! Документ ненастоящий! Золотых царских литеров нету! Имеем право не соглашаться. Вот так!

И бросил свиток на стол.

– Да разви мы выдадим солдатне наших лучших сотоварищей? – вскочил с места и обратился к людям штейгер Сашка Кузнецов.

Заводчане колыхнулись возмущением.

– Тихон, ястри тя, а ты ведь крест целовал не бросать нас, – напомнил штрафнику сутулый пудловщик с красными ожогами на бледном лице.

– Раз так… Дал обет сложить голову за вас, от данного слова не отступаюсь, – сдержанно подтвердил Бекетов и скупо улыбнулся поселянам.

– Охо-хо! Мы таперича их генералов не боимся. У них Смешилов, а у нас Полтора Ивана! – завопил зобатый каталь с длинными, жилистыми руками и по-братски крепко обнял сидевшего рядом каторжанина с выжженным клеймом «В» на бугристом лбу и «О» и «Р» на щеках.

– Пущай их теперя хуть целый полк будет. Всех расколошматим! – в запале размахивал собачьим треухом Максим Кушнытьев.

Сход решил: зачинщиков бунта не выдавать. Подписку о послушании ни под каким принудом не делать. В работы не идти, покуда заводчик не выплатит жалованье и не выдаст провиант за все прошедшие месяцы.

Бекетов вновь прошёлся внимательным взглядам по возбуждённым лицам заводчан. Убедился: «Решение принято единодушно. В лицах мужиков нет робости, бабы тоже смотрят безбоязненно». Заговорил, завершая разговор. И его слова, словно валуны, тяжко сползающие с каменной осыпи вниз, поставили крест на дальнейшем споре:

– Будет бой. Честный и праведный. Всего два вольных дня вам дадено. Будьте с семьями. Им больнее.

Помолчал, и все обратили внимание, что его беспокойная душа мается ещё чем-то. Он встал, заходил взад-вперёд и, наконец, рубанул ребром ладони прокуренный воздух. Выпалил:

– Но ведь и мы, каторжане, чай, тоже люди. Не всё нам бездомовьем по свету бродячиться. Тож хочем семейственности, собственной избы.

Тихон потупился и смущённо пробормотал:

– Я к чему это веду, людки. Ведомо вам, поди, что у моего сердца есть сердечная присуха.

Тут он внезапно улыбнулся, и его строгое лицо смягчилось. Тёмные глаза потеплели. Он поискал взглядом Аграфёну, подошёл к ней и вывел зардевшуюся каторжанку за руку перед поселянами. Низко поклонился:

– Нет у меня отца-матери. Не у кого спросить. Вас прошу. Благослови, мир, обрачиться с избранницей моей, Аграфёной Шапошниковой.

Атмосфера в конторе разом переменилась. Народ зашевелился, загомонил, придирчиво рассматривая молодую каторжанку.

– Смотри-ка, губа не дурра, – выдохнул зобатый каталь.

– Ой, баска… – завистливо согласилась худощавая баба с коричневыми пежинами на сухощавом лице. – Ладненька. Голенастенька.

– По всем статьями дева вышла, – подтвердил Яков Шилов.

– Нет, не дело затеял заголовщик, – заворчало сивоусое старичьё. – Севодня венчался, а завтре скончался? Ночью – жена, утром – вдова?

– И что? Наша каторжанская жизня от родин до смерти – один шажок, – твёрдо возразил им Тихон и ласково погладил смуглую девичью руку. – Не хочу я, штоб потом моей любушке злоязычный осуд был. Мол, на то она и каторжня, штоб греховодничать в срамотном беззаконии. Хуть един день да наш. А прожить его хотим по-людски.

– Правда твоя, Тихон! Пока живой, об живом и думай, – поддержали его мужики. – Даём добро!

– Слышьте-ка! Не можно это. Из-под мужика бабу штрафник берёт, – зло выкрикнула из толпы Лизка Жирёха и скривила поблекшие губы. – Блажница – Пашки Жибинина сожителка.

– Захлопни поддувало, звониха! Нам ли не знать? Жить-то жила с приказчиком, да поганца до себя не допускала. Об Аграфёне худа молвить нельзя. Баба не хапанная. Эт ты, лярва гуляща, за грошик ломаный половиком под кажного стелешься, – презрительно сквозь зубы процедила одна из поселковых баб.

– Верно. Баба неподступная, – подтвердили рудничные парни-охальники. – Кошка царапучая. Чуть что, живо без глаз оставит.

– Ох-хо-хо! Вспомнила, дурка, Пашку Жибинина. Да где он теперя? Сгинул без вести. Поди-ка давно ужо у чертей котлы кочегарит, – хохотнул Сашка Кузнецов и задорно провозгласил: – Обженим, браты, нашева ватажника!

– Ишь ты, какой прыткий! Старину-то соблюсти надобно, – съязвил костлявый дедок и сердито стукнул батогом об пол. – Тараканы и те, допрежде, чем склеиться, усами пошекотятся. Должный порядок есть.

– Ты чё, старый хрыч, чеканулся? – покрутил у виска пальцем Максим Кушнытьев. – Есть у нас время свычаи блюсти? Эт ж не на один день.

– До вечера время ишо есть. Хуть на скорую руку, а обрачуем ватажника как полагается, – упорствовал настырный старик. – Чай, не кажный день женится.

Встал, повернулся в красный угол конторы, где висела икона, перекрестился и сказал:

– Сымайте, бабы, икону. Будем благословлять молодых.

Через минуту благочестивый старик уже держал в руках икону Казанской Божьей Матери, а молодые стояли на коленях. Он торжественно выпрямился, оборотил образ к молодым и важно промолвил:

– Ну, молодые, живите… Сколь Господь даст. Честно, в любови и верности. Благословляем вас.

И трижды перекрестил святым образом склонённые головы Тихона и Аграфёны:

– Спаси вас Бог и пресвятая Богородица.

Когда молодые поцеловали образ, семинарист Санька Пугачёв зашипел на ухо сидящему рядом кузнецу:

– У стратига нашего, поди-ка, и алтына-то за душой на обручалишные кольца и венчание нетути? А поп за «здорово живёшь» окручивать не станет.

– Не боись. Кольца я, по просьбе Тихона, ещё с вечора шементом[406] сковал, – успокоил его вольнонаёмный кузнец и похлопал по карману. – Туточки оне. Не золотые, конечно, а ваши – кандальные. Из цепного железа. У меня этого добра в кузне навалом.

Семинарист просветлел глазами, пошутил:

– А чё? Коли обручились с каторгой железными браслетами, то и железные венчальные кольца, пожалуй, в самый раз. Такие накрепко, навеки к жёнушке бузуя прикуют.

– Вот и славно, – удовлетворённо произнёс дедок, закончив обряд. – Ну а тепереча… в церкву, как суть Божия велит. У нашего прихода нынче свой, не наезжий поп есть.

И старик первым степенно двинулся к выходу.

– Кто таков? – живо заинтересовались поселяне.

– Михайло Попов. Из Курагинского приехал, – проявил неожиданную осведомлённость семинарист-отступник Санька Пугачёв.

Окружив его, забросав вопросами, поселяне всем скопом направились к острожной Екатерининской церкви. Обсудили по пути братчину[407], наказав шустрым бабёнкам нести какую-никакую снедь в контору, да накрыть там столы. Мол, пир – не пир, но чтоб гулял весь мир. Ванька Сиверцев, заслышав сие краем уха, сменился в лице: «Господи, чё там у вас есть-то? Лапка от суслика, да дырка от бублика». Он потихоньку сбавил шаг, а потом и вовсе отстал, развернулся и побежал вприпрыжку совсем в другую сторону.

Кабатчик питейного заведения, прознав про каторжанскую свадьбу, сам вызвался одарить гостей зелёным вином в залог будущего дружелюбия меж ними. И пошла суета по местам…

Деревянный храм высился и блистал чешуйчатым золочёным пятиглавием в прозрачной голубизне неба. Красовался кружевом узорочья, вырезными переходами ярусных шатров. Лёгкий ветерок шевелил мёрзлые ветви белоствольных берёз, простодушно приникших к бревенчатым церковным стенам. Снег громко хрустел под торжественным ходом грубых каторжанских котов и мягких ичигов поселенцев. Шутки и разговоры сразу смолкли, как только семинарист Санька Пугачёв осторожно постучался в украшенные затейливой резьбой церковные двери:

– Батюшко, отворисся. Твои прихожане пришли в нужде до тебя.

Но наглухо запертые двери ответили им гулкой тишиной. Сутулый каталь приложил хрящеватое ухо к поверхности дверей, внимательно прислушался и оповестил озадаченных поселян:

– Верняк, там кто-то шебуршится. Затаился пастырь и ни гу-гу.

Курагинский жидкобородый попик Михайло Попов тоже прильнул круглым глазом к дверной щели с обратной стороны двери, мысленно прошептал: «Ну, вот! Дождалси. Послал Бог паству». Он с опаской вгляделся в поселян. Вдруг один из них непочтительно забарабанил кулаками в сколоченную из толстых плах дверь, сердито заорал:

– Эй, рясоноша долгогривая, мать твою перемать! Живо отпирай избушку бабы Кати![408]

Тут-то Михайло Попов и припомнил: «Осподи! Эт же варначьё!» Испуганно отшатнулся от дверей, дрожащей рукой торопливо перекрестился на икону Христа Спасителя. Пожаловался святому образу:

– Нет, штоб сидеть в Курагинском, как мышь под папертью. Сам… сам же выпросил у благочинного Филарета приход на кормление. Вот он и сунул мя в самое осиное гнездо. Спаси, Господи!

Под настойчивыми ударами кулака деревянный затвор дверей заскрипел, грозя выпасть из железных скоб. Михайло Попов нервно заходил возле входа. Укрепляя себя в решимости, вспомнил, как перед отбытием архимандрит Минусинска и Минусинского уезда ему строго наказывал, лукаво щуря старческие глаза:

– Негоже дому Божьему без должного призору в сиротстве стоять. Поезжай, Михайло, и, как истинный пастырь агнцев Божьих, вразумляй светом Божьей истины стадо заблудшее. Отеческой лаской и Христовой любовью склоняй к смирению и покаянию.

Благочинный Филарет, а в миру Фортунат Петухов, двадцать с лишним лет сам лез на рожон, обращая воинствующих кыргызцев в веру Христову, и от подчинённых ему церковных служителей требовал подвигов духовных. Жидкобородый попик тяжко вздохнул и боязливо пролепетал, вновь обращаясь к светлому лику Спасителя:

– Господи Иисусе!.. Помоги мне грешному! Избави от напрасныя смерти живота моево. Спаси и защити от огня и меча бунташнова.

Собрался с силами и дрожащей рукой скинул вниз доску затвора. Перекрестился и уже настежь распахнул дверные створы. «Государевы злодеи» повели себя смирно. Попросили о скором исполнении требы почтительно. Оплатили таинство, хотя и копейками, но сполна. Видать, собирали всем миром. В кучке медяшек даже серебрушка проблеснула. Михайло Попов, зайдя за алтарь, украдкой на зуб монету попробовал, не поддельная ли? Нет. Оказался настоящий царский «рупь». И страх постепенно отступил. Церковник взбодрился и повеселел.

Священнодействовал уже без опаски. Творил таинство даже с некоторым любопытством. Не было у него ещё такого жениха. Одет был суженый далеко не празднично – в рубище грубого холста с бубновым тузом на спине. Обут и того хуже, в заплатанные морщенные «порши» с сыромятными обмотками вокруг ступни. А невеста – тоже в неприглядном каторжанском халате поверх серой конопляной рубахи. Но вскоре любопытство перешло в умиление. Уж больно крепко «злодей» с пронзительным взглядом тёмных глаз сжимал уцелевшими пальцами «клешни» тонкую свечу и трепетно глядел на молодицу, из-под ситцевого платка которой жгуче блестели чёрные глаза. На взволнованном лице каторжанки ярко рдели пятна лихорадочного румянца. Священник благословил молодых молитвой и принял обручальные кольца от корявого дружки молодожёна. И чуть было не выронил их на пол. Таких тяжёлых венчальных колец Михайло Попов доселе не видывал. Это были широкие, наскоро оббитые кузнечным молотом, шероховатые звенья цепей. В замешательстве кутейник наблюдал, как Тихон надевал массивное железо на тонкий смуглый палец суженой, а та смотрела на жениха с тёплой и сокровенной лаской. Ошеломлённому Михайле на минуту даже показались излишними положенные по обряду слова. Но священник вовремя опомнился и произнёс положенное:

– Отвергни от себя лживость уст и лукавство языка удали от себя. По добру ли, по согласию ты берёшь в жёны свет Аграфёну? – торжественно обратился он к беспалому каторжанину.

Бекетов усмехнулся:

– По добру. По взаимному согласию.

– Клянёшься ли любить и в горе, и в радости супругу свою?

– Любить буду, как душу свою, – твёрдо произнёс жених и погладил смуглую руку Аграфёны. Она в ответ признательно улыбнулась ему.

– Не по понуждению ли идёшь за нево, дева?

– Своевольно иду. По моему хотению.

– Клянёшься честно блюсти венец брачный?

– Верна буду до гробовой доски, – в свою очередь поклялась Аграфёна.

Когда брачный обряд, наконец, был закончен, а священник намерился идти переоблачаться, Тихон приветливо пригласил его:

– Приходи, батюшка, в заводскую контору с нами оттрапезничать. Желанным гостем будешь. Вон товарищи мои тебя проводят, – и повернулся к поселянам, ища глазами Ваньку и Максима. Но ни того, ни другого не обнаружил. «Обиделись, чё ли?» – нахмурился Тихон и приставил к попу семинариста Саньку Пугачёва.

Михайло Попов согласился, даже возрадовался приглашению на каторжанскую свадьбу, мысленно отметив её весьма практичную сторону: «Бог смиренным даёт благодать там, где её и не ждёшь. Вот и мне дал Господь хлеб насущный на сей день». И, пройдя в аналой, меняя облачение, всё рассуждал, но уже с покровительственно-отеческим благодушием:

«Усердной проповедью и незлобивым долготерпением совлеку я заблудшее стадо с сатанинского пути непокорства и направлю нечестивцев по стезе кротости и послушания. И будет за то мне благодать от архимандрита Филарета. Глядишь, благочинный другой приход даст. Побогаче…»

А Тихон взял за руку счастливую Аграфёну и под одобрительные крики народа повёл к двери, что выводила их в новую, семейную жизнь. Но дверь распахнулась сама. И все ахнули. В ярко-небесном от хлынувшего света проёме, возле самых ступеней, красовалась нарядная тройка. Кони нетерпеливо били копытами, а под дугой призывно звенели мелкие колокольцы. На облучке сидел бравый конюх Максим Кушнытьев. Он широко улыбался и поторапливал:

– Поспешайте, молодые! Кони ждут вас удалые! Эх, прокачу!

Ещё долго по острожным и поселенческим улицам звенели радостные бубенцы, собирая у заборов всех от мала до велика и разнося весть о бедово весёлой каторжанской свадьбе. За санями лихо мчали дровни, гружённые горластыми гостями, облепившими Саньку Пугачёва, который отчаянно рвал меха своей неизменной гармошки-трёхрядки.

«Господи, благослови!» – летело вслед с троекратным перекрестием.

Аграфёна устало прислонилась к крепкому мужнину плечу. Она с улыбкой смотрела на бесшабашное веселье гулёвщиков и была безмерно благодарна им за столь человечное отношение к их с Тихоном нечаянному счастью. Да и самим ссыльным нынче отколола судьба какой-никакой, а кусочек беззаботной радости. И где-то по наитию прозорливого женского ума она догадывалась, что вся эта лихорадочная свадебная кутерьма была затеяна не только для молодожёнов. Просто после тяжкого долготерпения, в канун предстоящего тревожного, а то и кровавого дня, людям нужны были и этот праздничный взрыв чувств, и бессознательная расслабуха, в которой хошь не хошь, а крепились узы товарищества и братства. Она-то только догадывалась. А Бекетов точно знал. И потакал веселью, как мог.

Правда, один раз его лицо побелело от злости. Это был момент, когда молодожёнов пригласили сесть за стол. Тихон полагал, что угощенье будет скромным. Откуда взяться изобилию? Но когда он кинул взгляд на столы, невольно заиграл желваками скул. Весь список запасов богатенького погребка, – от колбас-окороков до огурчиков-грибков, – был «оглашён» на белоснежной скатерти во всей своей красоте и приятности вкуса. Гости, ожидая разрешения, скромно стояли в сторонке, подбирали слюни.

Бекетов ткнул стоящего рядом Ваньку вбок и прошипел:

– Твоя работа, шельма?

Ванька кивнул и в ожидании похвалы расплылся в улыбке. Тихон грохнул по столу кулаком:

– Ворованной еде на свадьбе не быть!

Он схватился за края скатерти, резко поднял вверх и стряхнул содержимое на пол. «Как же так?» – охнули гости, сочтя за кощунство такое отношение к «дарам небесным». Расстроенный неудачным сюрпризом, Ванька присел, начал собирать осколки, обиженно заканючил:

– Чё сразу ворованная? Беспризорный погребок был. Дом пустой, хозяев нету. Чего добру-то пропадать?

– А-а-а, миродёр, значится. Ишо не легче! Ну, спасибо, братуха! – развёл руками Бекетов, повернулся и пошёл вон из конторы.

Аграфёна стояла ни жива ни мертва. Попросила тихо:

– Не держите, люди, зла на Тихона. Гордый он шибко. Совестливый. Соберите всё это детушкам своим. На стол наладьте, чего попроще. А ты, Ваньша, поди за прощением. Худо ему сейчас.

И застыла столбиком, устремив неподвижный взгляд в стену напротив. Ванька ринулся на крыльцо. За ним зашаркал шатучий дедок, блюститель старины. На крыльце оба подсели к Бекетову, и старик протянул свой кисет:

– Нате, мужики, протопите носы. С богородской травой табак. Бабка моя насушила, а я изготовил. Ох, и деручий! Всю хрень в одночасье вытянет.

Бекетов и Сиверцев охотно свернули по большой цигарке. Густо задымили. Помолчали.

– И вправду, крепка у тя листовуха, бабай, – откашлявшись, похвалил самосад карманник. – Аж дых перехватило.

– Знатный табачок, – поддакнул Тихон и протёр ладонью заслезившиеся глаза.

Ванька, видя, что Тихон помягчел, попытался извиниться:

– Братуха, я…

– Да знаю, что молоть будешь. Мол, хотел как лучше. Штоб пир на весь мир… А того не подумал, что всё по честности должно быть. Как мне людям в глаза смотреть?

– Дык вот. Оплошал. Прости уж. Божусь, сроду больше не буду.

Тихон с силой притушил цигарку, давая понять, что этот разговор окончен. А дед-сивоус, поняв, что примирение состоялось, хитро улыбнулся и решил втиснуться в разговор. Потянул холодный воздух ноздрями. Затем пристально посмотрел на небо. Сквозь редкие просветы среди тёмных туч выглядывал бледный рожок месяца.

– Никак завтра перемена погоды будет, – раздумчиво произнёс он. – Вишь, месяц грозный, рожками яро вздыбился. Не к добру это.

Те промолчали. Тогда дед осторожно поинтересовался:

– Я пошто с вами увязался-то? Ты, Тихон, куда молодуху ночевать поведёшь?

– Да вот сижу и думаю. Всю голову сломал, – невесело признался молодожён. – У нас ведь с Аграфёной окромя нар ничево нет. Да и те в разных бараках.

– Может, к Кушнытьеву на конюшню попроситься? – предложил Ванька Сиверцев.

– Ни боже мой! Окочурятся они там, – сердито отрезал дедок, пьяно шатнулся и укоризненно покачал седой головой. – Эх, молодо-зелено! Свычаев свадебных толком не знаете. Стариков не слушаете. Наперёд ничо не загадываете. Ну, да ладно. На то и старики, штоб всё за вас, неуправных, додумывать.

Старожил построжел и назидательно поднял палец:

– Запомни, молодняк. Ты-ы-сяцкий[409] заботится о брачной ложнице. А тысяцкий у вас нынче хто? Я.

Он важно ткнул пальцем в свою щуплую грудь, хитро прищурился и похлопал Тихона по крепкому плечу:

– Будь спок, сынок, фатера для вас приготовлена. Не хоромина, конешно, – тут он развёл руками, – а всё ж за нашенским огородом отдельная засыпнушка с печурой имеется. Не ознобитесь там.

– Спасибо, батя, – признательно обнял старика Бекетов и неловко ткнулся губами в дряблую щёку.

– То-то же! – расцвёл горделивой улыбкой тысяцкий. – Пойдёмте-ка, робяты, остопаримся зелёным винцом. Больно знобко тут.

Сивоусый ссыльнопоселенец враскачку двинулся к двери.

– Задержись, братуха, – остановил на ходу карманника Бекетов, – покурим ишо. Разговор есть.

Курили молча. Тихон обдумывал, как начать щепетильное толковище, а Сиверцев опасливо смотрел на него исподлобья и отводил глаза от прямого, твёрдого взгляда. Наконец, Бекетов решился, отбросил в сторону недокуренную цигарку, кашлянул и хрипло сказал:

– Иван, сам знаешь… Такой грядёт день, што всё может быть… Как говорится, сегодня венчался, а завтра скончался.

– Завтра всем околеванец могёт быть, – буднично пожал плечами карманник, выжидательно глядя под ноги. – И чё?

– Понимаешь, Ваньша. – Бекетов положил тяжёлую ладонь на узкое плечо Сиверцева. Затем пригнулся и заглянул в глубь серых вёртких глаз. – Мы ж с тобой крестовые братовья. Ежели тебя судьба завтре помилует, а со мной вдруг что-нибудь случится… Заклянись, што Аграфёну не бросишь. Хуть силком, а уведёшь её отсюдова. На волю…

– Варнацкое слово, – поклялся Сиверцев и облегчённо перевёл дух.

Но крестовый брат так стиснул его худощавое плечо жёсткими пальцами, что карманник покривился от боли:

– А ещё дай зарок, што не будешь приневоливать Аграфёну к сожительству. Харэ! Нахлебалась она от кобелей вдосыть.

– Да я… Да ты, братуха… – возмущённо трепыхнулся Ванька, но Бекетов резко оборвал его: – Да вижу я, какими масляными глазами ты на неё глядишь.

Сиверцев опустил голову, затем дёрнул плечом, сбрасывая каменную руку с плеча. Сквозь зубы процедил:

– Тихон, ты меня за вшиваря последнего держишь? Мне ж она теперь братаниха[410].

Тихон примиряюще обнял Ивана, облегчённо выдохнул и легонько подтолкнул побратима к конторской двери:

– Спаси тя бог, братуха. Пойдём, што ли, надёжа моя разъединственная…

В дом вошли обнявшись и веселье продолжилось. От души кричали «горько», пели-плясали бойко, пока старик-тысяцкий громко, на всю заводскую контору, не возвестил:

– Пора женатинам и постелю обогреть.

Люди притихли и с любопытством уставились на смутившихся молодожёнов. Меж тем сивоус важно повёл дале свадебную обрядность. Он толкнул острым локтем в бок Сиверцева:

– Сполняй свычай, свадебный дружко.

Грузная супруга тысяцкого тут же шустро вскочила с лавки, всучила растерянному карманнику большое блюдо с двумя крохотными рюмочками-«мухами»:

– На-ка, поднеси женатинам на посошок по чарке хлебного вина.

Затем она, тяжело топая ногами в тряпичных чоботах, пустилась вдруг в пляс. Бойко размахивая носовой утиркой, протяжно загорланила:

Как во ка-а-менной во пала-а-те

На тесо-о-вой на кровати-и,

То не го-о-лубь со голубушкой воркует,

Тихон Аграфёнушку милу-ует,

Свет Ивановну-у-у…

Тихон принял из рук дружки рюмки и замешкался, с недоумением глядя на замерших в ожидании деда-сивоуса и его сиплоголосой жены. Хотел было выпить вино, но Аграфёна быстро подтянулась к мужнину уху и что-то шепнула. Растерянное лицо каторжанина озарилось тёплой улыбкой. Он слегка сам пригубил рюмочку. Из другой чуть пригубила Аграфёна. И с низким поклоном Тихон вернул полные посудинки старикам:

– Будьте нам за батюшку и за матушку. Примите подношение и благословите Божьим и своим милосердием.

Дед довольно переглянулся с супругой: «Блюдёт старину ватажник. Нет расстройства свадебному порядку. Не оконфузился Тихон». Супруги медленно выцедили наливку. Старуха вдохновенно перекрестила чету и важно промолвила:

– Поздравляем вас, дитятки, с законным браком! Дай вам боже долго жить, друг дружку горячо любить.

– Ну, вы оставайтесь с богом, а нам с дружкой пора провожать молодых до постели, – значительно оповестил окружающих тысяцкий и неверными шагами направился к выходу.

– Лёгких дверей вам! – шутливо выпроваживали уходящих хмельные гости, но Бекетов задержался у порога и озабоченно предостерёг нетрезвых сотрапезников:

– Вы, людки, шибко-то не бражничайте. Завтре штоб опойных не было. Похмельного стола не будет.

Хотел добавить, мол, «перед смертью не надышишься», да осёкся, прикусил губу: «Чево людкам портить праздник?»

– Дорогушечка ты наш! – расплылся в развесёлой улыбке заводской конюх Максим Кушнытьев. – Да ты ж не переживай. Всё будет ладом. Я лично прослежу, штоб чересчур балдых не было.

Тихон, Аграфёна и Сиверцев брели в темноте наугад, прислушиваясь к шороху стариковских шагов. Шатучий блюститель старины еле телепался, опираясь на батог. Дедок часто спотыкался, но, подхваченный властной рукой супруги, всё-таки привёл постояльцев к низенькой старой засыпнушке с плоской крышей. Старуха отцепила от своего локтя пьяного хозяина, усадила на стоящую у дверей чурку, вынула из фартучного кармашка свечу и кресало. Зажгла свечу и распахнула хлипкую дверцу. Колеблющийся огонёк осветил помещение, похожее на старый, заброшенный курятник. Большую половину курятни занимал широкий топчан. Продавленный соломенный тюфяк был застелен чистой синей простынёй. На постели лежали две перьевые подушки в цветастых наволочках и тёплое лоскутное одеяло. В углу виднелась маленькая глинобитная печурка.

Поселянка распахнула чугунную дверцу печи, запалила свечой заранее приготовленную растопку. Огонёк, потрескивая, живо заплясал на свёрнутой бересте, перескочил на тонкую лучину.

– Ну, как-то так. Не обессудьте, чем богаты, – поправив выбившиеся седые пряди под клетчатый платок, развела руками названая матушка. – Рады б в избу пригласить, да места нету. Сами – в кухне на печи, сын с женой – в горнице, полати забиты голозадыми жителями.

– Знатные нары! – одобрительно цокнув языком, «заценил» брачную постель Ванька Сиверцев.

– Во тесно, да не в обиде. В притир к молодухе пуще упоромишься[411]. Не отвертится, – икнув, подмигнул дедок Тихону. Аграфёна вспыхнула стыдливым румянцем, а старуха крепко двинула супруга в бок кулаком:

– Замолчь, охальник.

Она ласково погладила смущённую каторжанку по плечу:

– Ты, дева, не обижайся на старого дурня. Дед нынче балдой, вот и мелет чё попало. Язык-то без костей.

– А чё? Я ничо. Надо ж догадать новожёна, штоб не опара-пара-финился, – еле ворочая языком, таки выговорил «свадебный распорядитель».

– Без тебя управятся! – сердито шуганула его «половина». – Ну, оставайтесь за хозяев. Бог вам в помощь!

– Иван, проводи стариков до дома, – шепнул Сиверцеву Тихон. – Дед-то совсем сырой.

– Лады, Полтора Ивана, – отозвался карманник и дурашливо заверил, – доставлю, как родных, до самого порога.

Он догнал стариков, бережно подхватил обоих под локти и безошибочно повёл по делянке к их неказистой избёнке, развлекая по пути весёлыми, слегка неприличными байками.

Аграфёна лежала, доверчиво уткнувшись лицом в крепкое плечо мужа. Она плакала. Тихон мягко успокаивал её, гладя пушистые завитки, и тихо целовал густые смоляные волосы. Наконец, она затихла. Оба молчали. Тихон молчал, потому что боялся неосторожным словом вновь разбудить в жене безудержный плач. Аграфёна – потому, что никак не могла выплыть из горького тумана памяти. Сначала – о брачной ночи с первым мужем Константином. Как он дико рычал и когтил её тело. Как болели грубо измятая грудь, исцарапанные бёдра. Как от обиды скукожилась душа. И распрямилась только тогда, когда встретила бесшабашного Сергея Макеева. Ах, какая безоглядная лихорадка преступной страсти овладела всем её телом! Оно дрожало и пламенело от изощрённых ласк любовника. Но душа, которая, как бутон жарка, только начала трепетно расправлять лепестки, внезапно была подло растоптана иудиным сапогом предателя.

Ни единой слезы с той поры не пролила Аграфёна. А сейчас плакала. И слёзы эти были лёгкими, светлыми, очищающими. Напополам с радостью. Ибо впервые её брали так бережно, осторожно и нежно. И тело ответило. Сначала робко, как отвечает эхо из глубины колодца. А затем полыхнуло. Оглушительно. Яростно. Истомно… И душа, вспорхнувшая вольной птицей, была абсолютно согласна со страстной вспышкой плоти. Почувствовав это, Аграфёна улыбнулась сквозь слёзы, а затем вдруг зашлась грудным, воркующим смехом. Раскрыла широкую ладонь мужа и прикоснулась к ней влажными губами. Тихон поднял удивлённые брови:

– Ты чёго, Грушенька, сердце моё?

– Душу мою ты, Тиша, словно воробушка зимой, в ладонях отогрел. Душа моя – птаха вольная. Всегда из силков прочь летела. А к тебе по доброй воле в ладошку села. Не обидишь?

– Вишь, вольная какая. Коли по своей воле села, так по своей воле и вспорхнёшь, коли што не так. Душу цепями ведь не скуёшь. Тока лаской да любовью около себя удержишь. А я уж постараюсь удержать.

Тихон крепко прижал Аграфёну к себе и вновь припал к жарким губам жены. Утомлённые и счастливые, они вскоре успокоились и задремали.

Вдруг черноту ночи пронзил громкий, леденящий душу волчий вой. Он то резко взмывал к чёрному полотнищу неба, то глухо катился к подножью Железной горы. Тотчас к нему присоединился истошный вой целой стаи.

Аграфёна вздрогнула, прижалась к спящему мужу. Ей стало тревожно, сердце защемило от недоброго предчувствия.

Душераздирающее завывание волков сменилось грозным рыком. Где-то в таёжной глуши свирепо рявкнул хозяин ирбинского урочища, крупный медведь-лончак, занявший эти угодья вместо дряхлого шатуна-канибала. Заслышав его, молодой вожак предпочёл уступить опасному сопернику и торопливо увёл свою малочисленную стаю вниз по реке. И вновь всё стихло.

Светало. Аграфёна тихонько приподнялась с топчана, бесшумно подошла к остывающей печурке. Раздула тлеющие угли, подкинула бересту и смолистые поленья. Затем сняла с вбитого в стену гвоздя старую хозяйскую однорядку, накинула на плечи и вышла наружу – набрать охапку поленьев. Она глубоко вдохнула холодный воздух озимника и, охнув, замерла. Мертвенно-блёклое бельмо тусклого солнца медленно выползало из хмарных туч, нехотя освещая полусонную пойму, где, глухо ворча, билась в ошейнике запруды незамерзающая вода каторжанки-реки. Нудно скрипели на ветру ветви старого осокоря, росшего рядом с их «ночным приютом». Она поёжилась и тотчас отпрянула. Прямо над её головой захлопали огромные крылья, и, осыпав снег с ветвей, с громким карканьем взлетел в небо потревоженный ворон. Мрачной тенью чёрный вещун долго кружил над плотиной, и зловещий грай[412] предвестника беды гулким эхом отзывался где-то у стен завода.

Над трубами выстуженных за ночь изб закурились первые дымы и тут же уносились ветром в никуда. Рудничный посёлок просыпался.

Наступало утро 14 ноября 1824 года.

Проснувшись ни свет ни заря, подпоручик Иван Смешилов вышел из офицерской палатки. Сонно окинул мрачным взглядом ложбину, в которой расположился взвод гарнизонной команды. Непогодилось, видимо, ещё с ночи. Небесная серая хмарь, как муку из дырявого мешка, сеяла мелкую снежную пыль. Скрылись напрочь подножия гор, окутались белёсой пеленой солдатские шатровые палатки, возле которых краснели пятачки притухших к утру костров, да корчились в ознобе фигуры караульных.

Обер-офицер тоже невольно поёжился. Войлочная епанча, пропитанная олифой, не спасала от проникающего холода. Он ходил возле палатки туда-сюда, размахивая крест-накрест руками, притопывая ногами, и злился от мысли, что ограничительные предписания гуманиста-губернатора Степанова тормозят решительные боевые действия и, конечно же, разлагают духовный настрой солдат. К тому же четырнадцать солдат ещё в дороге ознобили ноги и заболели. Сопливятся, удушливо кашляют. Половина из болящих бессильно валяется в огневице. Расположить их на тёплый постой негде, в рабочий посёлок бунтовщики не пускают. А приписные крестьяне из ближней Берёзовки почему-то не шлют подводы, как обязаны, для отправки недужных в Минусинск. Да и ждать скорой замены больных на здоровых не приходится. Остаётся и сильное опасение, что прилипчивая инфлюэнца скоро скосит весь взвод. Ведь солдаты едят из одного котла.

К этой напасти тут же добавилась новая. Расторопные берёзовские молодухи быстро смекнули, что близость гарнизонного бивака сулит нехилый барыш. В первый же день к солдатской стоянке начали подкатывать гружённые плетёными коробами розвальни. И пошла бойкая торговля. В фартучные карманы изворотливых торговок посыпалась не лишняя в крестьянском хозяйстве копейка. Барышницы по двойной цене продавали вяленое мясо, куриные яйца, квашеную капусту. По тройной – настоянное на целебных травах горячительное зелье. И бойцы взялись скрытно, но рьяно изживать снадобьем прилипчивую поветруху. К ночи часть «занедуживших» уже лыка не вязала. Впрочем, эту невзгоду командир беспощадно пресёк на корню, выставив караулы, которые по приказу Смешилова безденежно изымали корзины с бутылями и провизией, насильно рассаживали в опустевшие розвальни солдат, ослабевших от заразной «поветрухи», и разворачивали широкие сани назад. Торговкам же говорили, мол, господин подпоручик строго-настрого приказал довезти недужных до деревни и передать берёзовскому старшине. А тому на словах обсказать, чтобы он разместил болящих по крестьянским избам до окончательной поправки здоровья. Иначе взыск будет суровый.

Бутыли животворного подогрева в палаточных «хитрушках» тоже были изъяты и безжалостно разбиты. Десятерых «болящих» Смешилов «вылечил» шпицрутенами, по десять раз прогнав сквозь строй. Остальным собственноручно сделал лютое зубодробительное внушение.

Сегодня срок ультиматума, слава богу, кончился. «Интересно, сдадутся или будут биться?» Смешилов спустился к солдатским палаткам, погрелся у костра. Не выдержал и велел трубить подъём раньше. Пока то да сё, как раз и разъяснится, распогодится. И вскоре, свернув бивачное снаряжение, взвод выступил в путь, к заставе рудника. Беспокойство обер-офицера по поводу того, что его взвод на треть ослаблен, не проходило: часть солдат отправлена в Берёзовку, другие всё ещё небоеспособны по причине инфлюэнции, а «самолекари» не успели отлежаться после показательной порки.

Надежда только на то, что скопище рударей и каторжников с дубинами – противник для военных слабый, почти никакой. «И вообще, лучше бы приняли ультиматум и никаких хлопот», – малодушно отбросил свои амбиции опытный каратель и остановил коня у первого завала. Чертыхнулся: «А вот и первый сюрприз…» И пока бойцы разбирали лесины, он проехал вперёд, окинул прицельным взглядом местность и разом похолодел, отчётливо осознав, что неведомый ему главарь бунтарей обставил его, как безусого рекрута. Всё учёл. Всё предусмотрел.

Во-первых, бунтарский «стратег» ловко лишил его, военного офицера, преимущества в вооружении – в превентивном артиллерийском ударе. Войсковым артиллеристам, прежде чем пальнуть, надо было протащить тяжёлые чугунные пушки, разобрав эти чёртовы завалы, а затем соорудить мостки для перевоза их через широкий ров. Во-вторых, этот каторжанский Кутузов вынудил военный отряд карателей занять очень невыгодную позицию – на небольшой чистинке, хорошо просматриваемой, а значит, легко простреливаемой. Хотя сами смутьяны могли незаметно скрыться как в глубоком рву, так и за земляным насыпом. Вот и выходит, что пока выстраивают пушки, придётся пускать вперёд свою команду и казаков. Но и тогда единым ружейным залпом солдат и одной лихой казачьей атакой здесь не обойдёшься. «Оплошал ты, брат… – сказал сам себе подпоручик. – С кондачка хотел добыть победу? Ан нет. Так что звон литавр и трубный туш тебе, горе-вояка, увы, не грозят».

Он выдвинулся ещё ближе к мятежникам, уже стоящим плотной стеной за рвом земляного городка, и громко рявкнул:

– Крамольники! Немедля выдайте главных возмутителей и дайте подписку о послушании. Иначе велю стрелять.

От мятежников тут же вернулось:

– Подписку не дадим. Заголовщиков не сдадим. Один за одного готовы умереть. Лучше смерть, чем зол живот.

Смешилов усмехнулся: «Что ж, соглашения о добровольной сдаче нет. Претензию о нарушении секретной инструкции губернатор не предъявит. Руки развязаны. Стало быть, война…» Он повернулся к взводу и хрипло, как кладбищенский ворон на могильном кресте, протяжно гаркнул:

– Взво-о-д, к бою… товсь!

Шеренга инвалидной гарнизонной команды вскинула ружья и замерла. Казаки по команде младшего урядника Сыча выстроились в колонну. Обер-офицер резко вскинул руку вверх и отрывисто скомандовал:

– Пли!

Грянул залп. Толпа сразу поредела. Пошатнулся, схватился за горло пожилой ссыльнопоселенец и, захлёбываясь кровью, упал к ногам Максима Кушнытьева. Заводской конюх подхватил раненого под мышки и сиганул с ним в ров. Прислонил к земляной стене:

– Ну вот, дядька, полежи здесь покуда…

Но, увидев мёртвые глаза пожилого, снял шапку и прошептал:

– Вона как. Бог раньше прибрал. Прости, коли смогёшь. Я отомщу за тя… – Максим шмыгнул мокрым носом и, пригнувшись, побежал к своим.

Пётр Сыч, припав к шее Гнедка, вприщур смотрел в сторону земляного рва. Затем, выбрав минуту, выпрямился и громко гикнул:

– Гей, казаки! Рубай голытьбу! Узы[413] их!

Лихо ожёг лошадиный круп нагайкой и направил дончака в обход завала ко рву. За ним рассыпным строем поскакали остальные казаки. Но вдруг изо рва высунулись несколько винтовок и охотничьих ружей. Раздались беспорядочные выстрелы. Гнедко пронзительно заржал, вздыбился и тяжело рухнул наземь, придавив ногу вскрикнувшему от боли младшему уряднику. Оказавшийся рядом казак-приказный[414] тут же взял командование на себя. Он резко осадил лошадь и, вытаращив водянистые глаза, отчаянно завопил:

– Браты! Тикай в лес!

Конница повернула под защиту елового лапника и спешилась.

Смешилов заскрежетал зубами. Сбылись его самые худшие опасения. У бунтовщиков были ружья. Он тоже приказал солдатам залечь в густом можжевельнике и вести огонь из укрытия. Молодой безусый казачок из сотни Сыча, лёжа рядом с приказным, жалостливо всхлипнул:

– Эх, бросили урядника. Жаль батяшку.

– Цыц! Не гундось, байбак[415] детоумный, – взъелся на него приказный. – Неча жалковать. Война есть война.

И тут же пояснил молодому:

– Задали стрекача мы не здря. Какова рожна на слом идти, коли нас из энтова паршивого буерака, как гулюшек, влёт перебьют?

Но молодой казачок по-прежнему глядел на него с неприязнью.

Приказный виновато опустил глаза и, оправдываясь, пробурчал:

– Что-то я на атамане руды не видел. Значит, жив курилка.

– Ей-правушки! – встрепенулся первогодок. – И я тож кровя на ём не узрел.

– Наш старик ишо тот зубец[416]. Его карачун до срока не возьмёт. Он и не в таких переделках побывал, – уважительно отозвался об уряднике приказный и хмуро заключил: – Лично мне эта колготня с варначьём не с руки. Я не казённый серошинельник, штоб свой лоб подставлять. И тебе лезть на рожон не советую.

Время от времени, не высовываясь из-за ели, он наугад постреливал в сторону рва. Оттуда тоже экономно отстреливались. Вскоре эта вялая перестрелка с обеих сторон приказному изрядно надоела. Казак высунулся из-под пушистой ветви и, увидев мелькнувшую в рытвине знакомую физиономию, заорал как оглашенный:

– Эй! Эт не ты наши винтари летом спёр?

– Я, – уже не счёл нужным отпираться Сашка Кузнецов и похвалился украденным. – А чё? Хорош. Не чета охотничьим дудоркам.

– А ну, вертай его назад, варначина, – взбеленился станичник.

– Щас. Лови, гуран, – расхохотался штейгер. Прицелился и пальнул из винтовки в густой ельник. Меж неприятелями завязалась нешуточная перестрелка. И в этот момент ввалился к Саньке в ямину Тихон Бекетов:

– Ты не очень-то высовывай башку изо рва. Не то словишь пулю зубами, – и огорчённо кивнул на скорченный в отдалении труп пожилого рабочего.

Тут же присмотрелся к позициям противника и обратил внимание на то, что гарнизонные артиллеристы под командованием Льва Дуракова продолжают упрямо растаскивать лесины завала. Покачал головой:

– Нам здеся долго не удержаться. Ты ишо со своими стрелками популяй в них, а мы пока пойдём, спрячем на всякий случай в остроге старичьё и баб с детвой. Я к вам отправлю посыльного. Тогды быстро отходите и присоединяйтесь к обороне со стороны пруда.

– Лады, – тряхнул чёрным чубом Сашка Кузнецов.

Как только старики и бабы оказались в безопасности, мужики и каторжные приготовились к схватке. Пора было отходить и стрелкам. Сашка распорядился:

– Робя, вы втихаря уходите. Но не враз. По одному. Штоб «кислая шерсть» не сразу чухнулась убыли.

Стрелки скрытно отползали назад. А Сашка-рударь заметался по проходам земляного городка. Он беспрестанно палил из винтовки то в казаков, то в гарнизонную команду. Наконец, штейгер спохватился, что в запале боя остался один. А в кармане винтовки болтался последний патронишко. И он решил приберечь его на крайний случай. Мастеровой быстро прополз к дальней канаве. Но пальба со стороны обозлённого казака не позволила ему выбраться изо рва в сторону от заставы. Сашка медленно осел на дно и пожал плечами:

– Эх-ма-а! Родился мал, век прожил пьян, а просвету так и не видал. Помру – и помянуть-то одинца будет некому.

Когда в земляных рвах вдруг замолчали, Смешилов, вытянув вперёд длинную шею, некоторое время недоверчиво вслушивался в необычную тишину: «Отстрелялись, мерзавцы!» Он гордо выпрямился и, усмехаясь, приказал лейтенант-артиллеристу:

– Ну, острожный Марс, пора бы пошевелить своих вояк. Перетащите же, наконец, пушки через ров. – Затем повернулся в сторону взвода, вскинул руку, резко бросил вниз и как-то уж очень вдохновенно выкрикнул: – Вперё-ёд! Громи бунтарей!

Солдаты тотчас побежали в атаку, а всадники, вскочив на коней, с разудалым гиканьем рванули галопом к земляному городку. Но кони перескочить ров с маху не могли, закопытили у края, завертели мордами. Казаки, ругаясь на торчащий из канав островерхий частик, стремительно спешились и, пользуясь затишьем со стороны неприятеля, начали с остервенением рубить жердяной частокол.

– Сюрприз номер два… – глядя на них, протянул с досадой обер-офицер. – И моя вторая промашка…

Приказный первым спрыгнул в глубокий ров и опешил. Ров был пуст. Лишь в одном ответвлении земляного городка он обнаружил скорчившегося человека. Казак браво взмахнул саблей, но тут же недоумённо опустил её. Носком сапога перевернул тело на спину. Глаза крамольника закатились, а рот скривился в мертвенном оскале.

– Тю-ю! Мертвяк, – разочарованно сплюнул он и огляделся по сторонам. – А хде ж остальные крамольники?

Вдруг за ближайшим своротком мелькнула смутная тень. С саблей наголо рубака кинулся догонять удиравшего во все лопатки смутьяна. Но вот бегунец коротко оглянулся на догонявшего врага и в тот же миг приказный узнал в нём насмешника-варнака.

– Стой, сатана! Верни винтарь! – взревел казачина и припустил за ним рысью.

Сашка Кузнецов, видя, что тот его практически достал, резко развернулся к врагу лицом и решительно сжал руками винтовку.

– Попался, ярыга[417] острожная? Ружо-то, поди, без заряда? Пооскаляйся ишо, сволочь варначья. А вот это любо ли? – скалился в щербатой ухмылке приказной и с издёвкой крутил перед лицом штейгера сабельным остриём.

Сашка Кузнецов упёрся острыми лопатками в стенку земляного тупичка и, глядя невинными глазами на глумливого станичника, бесшабашно тряхнул угольным чубом. Насмешливо затараторил:

– А чё? Я человек велитикульпятистый. Я могу велитикульпинуть и перевелитекульпинуться.

– Чаво-о? Дразниться? – осатанел от злости казачина. – Я те выкульпну… Укорот-то дам!

Он с размаху пырнул остриём в тощий живот мастерового. Зверски рыча, рывком провернул лезвие, с силой выдернул и на шаг отскочил. Сашка дёрнулся, глухо застонал, но успел направить дуло винтовки в грудь казака. Слабеющими пальцами нажал курок. От неожиданности станичник всхрапнул, как встревоженная лошадь, выпучил водянистые глаза и медленно сполз на землю рядом с рударём. Скорчившись, он всё-таки потянул на себя ремень из костенеющих пальцев штейгера. Но тот прижал ствол винтовки к щеке и, собрав последние силы, прохрипел:

– Не замай, гуранище. Нашим пущай достаётся, – поднял глаза к небу и перекрестился: – Спасибо, осподи! Дал смерть нестыдную.

Вскоре остальные казаки попрыгали в рвы земляного городка. Пробежались по загибулинам канав. Наткнулись на труп рабочего и только в самом дальнем прикопе нашли однополчанина. Молча столпились над телами штейгера и застреленного им казака. Один из служивых досадливо крякнул:

– Однако приказный позорную смерть принял.

– Прокудный[418] дядька был. Срам-то какой! Подписного старика[419] ранетым бросил, – пробормотал молодой казачишка.

Старослужащий махнул рукой:

– Вертаемся, станичники. Пошукаем атамана. Хоть с честью батяню похороним. Хто первый найдёт, шумните остальным.

Он выдернул из мёртвых рук штейгера винтовку и передал молодому казаку:

– Храни, казак, и оружие, и честь свою.

Казаки вразброд пошли по чистинке, а молодой казак уверенно зашагал к густому можжевельнику. Вскоре он наткнулся на торчащие из кустарника чёрные конские копыта. Стон урядника под конской тушей окончательно убедил казачка в правильности направления.

– Ба-тя-ня! – обрадованно всхлипнул казачонок. – Живушшой?

– А то! На моём жальнике чернобыл ишо не скоро прорастёт, – растроганно отшутился старик, а парень стал громко звать на помощь однополчан. Казаки сбежались быстро, все гамузом оттащили в сторону тушу, осторожно высвободили из стремени больную ногу:

– Как ты, атаман?

– Та ничо. В порядке, тока стопу шибко придавило. С такой ногой много пёхом не накандыляешь. Коня-то нету боле…

Пётр Сыч подтянулся к ещё не остывшему телу. Приподнял лошадиную голову и дрожащими губами крепко поцеловал смоляную морду. Горестно вздохнул:

– Эх, Гнедко, Гнедко! Товарищ мой верный. Как же мне без тебя?

– Возьми заместо ево лошадь приказнова, – предложил казачий коновод[420].

– А с ним-то што? – уже догадываясь, всё-таки переспросил ветеран, бережно укладывая лошадиную морду на снег.

– Ему уже на том свете провиант выдают, – хмуро за всех ответил его однополчанин.

Коновод привёл игреневую лошадь. Одобрительно потрепал её по лоснящейся холке:

– Добрая кобылка. Иноходка. Вроде б даже нежеребь.

– А признает? Мой-то был однорук. Сторонних до себя не допущал.

– Спробуй.

Пётр, чуть прихрамывая, пару раз в поводу провёл лошадь по полянке. Лошадка оказалась покладистой. Сразу же искательно ткнулась бархатными губами в жёсткую ладонь старика.

– Как кликать? – погладил Сыч ласково кобылку.

– А хто ж ево знает? – пожал плечами коновод-односотенник. – Приказной мне не докладывался. Да как назовёшь, батяня, так и будет.

– Нехай буде Лакомка.

Казаки подсадили ветерана в седло и, заслышав команду на общий сбор, неторопливо потрусили за гарнизонной командой. Артиллеристы к этому времени переправили пушки через рвы и на конной тяге тащили их к мятежному руднику. За ними пехота маршировала по свободной дороге в посёлок, но уже не так браво. Первая схлёстка с мятежниками несколько потрепала ряды карателей. Но главный бой был впереди…

Гарнизонный отряд, конная артиллерия и казаки браво шли по безлюдной улице заводского посёлка. Гнетущая тишина сгустилась над избами. Залихватский казацкий посвист, топот солдатских сапог, скрежет и лязг орудийных колёс, грохот повозок с пушечным боеприпасом, натужный храп тягловых и обозных лошадей разогнали даже стаи беспризорных дворняг, что с перепугу, жалобно поскуливая, забились под крылечки. Ни скрипа отворяемых калиток, ни любопытствующих старух и стариков на завалинках не было. Пустые дома безмолвно взирали на карателей бельмами бычьих пузырей. А вот заводская крепость враждебно ощетинилась каменными надолбами и отвесом плотно подогнанных толстых брёвен. Грозно дыбилась и большая проезжая башня с широкими воротами из толстых тесин. Из её узких бойниц безбоязненно глазели на неприятеля бородатые лица бунтовщиков, мелькали заплатанные полушубки мужиков или арестантские суконные халаты с жёлтыми бубновыми тузами на спине.

Хмурый мастеровой, с чёрной бородой от уха до уха, оторвался от бойницы и дрогнувшим голосом спросил Тихона Бекетова:

– Ватажник, чево будем делать? Их там уйма! Нам не совладать!

– Как чего? Драться будем, а в крепость не пустим, – жёстко ответил ему штрафник. – За святое дело стоим.

– Эх, братушки! Чем жить да плакать, лучше спеть да умереть! – распахнув чёрный азям, отчаянно рванул на груди синюю шерстяную рубаху один из заводчан.

– Легше всего нечаянная смерть, – рассудительно заметил Яков Шилов.

– Не спешите на тот свет, кабаков там нет, – сердито сверкнул на них тёмными глазами главарь. – Жди, паря, боя, не дрогни. Взробнешь, почитай себя уже мёртвым.

– Опояшем чресла на битву, народ Божий! – поддержал его Санька Пугачёв. И с размаху бухнул обушнёй по башенной стене так, что осыпалась кора с неошкуренных брёвен. Загудел грозно, протяжно: – Сё-ё, гря-я-яду, и возме-ездие моё со мно-ою. Амии-и-инь.

Яков Шилов снял широкополый треух с пожухлого стожка волос и набожно перекрестился на золочёные купола Екатерининской церкви:

– С богом, православные!

Дважды шла на приступ острожной крепости инвалидная гарнизонная команда. Солдатские шеренги редели под меткими выстрелами мятежников. Ни пехота, ни верховые казаки не могли близко подступиться к воротам большой проезжей башни. Сверху на них сыпались тяжёлые булыжники, осколки руды, обломки кирпичей, смолистые чурки, расколотые поленья, занозистая древесная щепа.

Наконец, Смешилов понял, что при такой напрасной убыли бойцов надо бить по воротам из пушек прямой наводкой. Лейтенант-артиллерист, приняв приказ, звонко щёлкнул каблуками, бойко козырнул подпоручику и торопливо побежал к орудийным расчётам. По его команде орудийные номера развернули полковые пушки в сторону крепости, расторопно зарядив их смертельной начинкой. Лейтенант Дураков крутанул и без того лихо вздыбленный ус и оглушительно рявкнул:

– Пер-рвое орудие… пли!

– Второе-е… пли!

Грянули выстрелы. Чугунные ядра без труда разбили в щепки толстые плахи деревянных ворот и сразили наповал пятерых поселенцев, стоявших кучкой за теми воротами. Кряжистому пудловщику осколками сорвало лицо. Приземистому садчику оторвало ступни ног. Остальные были мертвы. Убитых тут же сволокли в кустарник, а безногого садчика потащили к церкви, потому что в забитый до отказа госпиталь нести было бесполезно. Да и лекарь Ноздря, хоть и находился при деле, был, как обычно, пьян. В отличие от своего наставника подлекарь Афонька Манрышин крутился среди мятежников. Теперь безопасным местом люди сочли церковь, куда уже вовсю устремились перепуганные бабы с детьми, подталкиваемые отчаянным криком Аграфёны Шапошниковой:

– В церковь! Бегите в церковь! Бог защитит…

Вдруг каторжанка краем глаза заметила рядом с собой Лизку Жирёху. Толстуха обеими руками подбирала отбившихся в суматохе детей и подгребала их к своим пухлым бокам. Аграфёна благодарно кивнула ей, и вот они уже вместе повели перепуганную ораву к Екатерининской церкви.

Аграфёна требовательно застучала смуглым кулачком в запертые двери:

– Батюшка, открой! Впусти свою паству.

Михайло Попов в это время стоял на коленях около иконостаса и истово молился на образ Христа Спасителя. Услышав стук, поп шустро вскочил с колен. Суетливо крестясь, пробормотал под нос:

– Изыйдите, нечестивцы. Ибо сборище беззаконных подобно куче пакли. И конец вам – геенна огненная.

Но, приникнув боязливым оком к дверной щели, поспешно распахнул створы. Гурьба воющих баб и ревущей детвы ввалилась в стены храма. Следом внесли раненого, который из-за потери крови был в глубоком обмороке. Подлекарь Афоня и Аграфёна тут же стали обихаживать его, перевязывая раны чем придётся. В ход шли платки поселянок и даже подолы юбок. Лизка Жирёха бродила среди женщин, раздавая детей и успокаивая что тех, что других, вытирая своим фартуком ребятне сопливые носы.

Михайло Попов сначала потерянно бродил по церкви, но потом укрепился духом. Трясущимися руками он возжёг свечи около образа Николая Мирликийского, рухнул на колени и, путая слова молитвы, начал вымаливать у чудотворца защиты для своей грешной паствы: «О, добрый наш пастырю и богомудрый наставниче, святителю Христов Николае! Твоё заступление призываю… Потщися, угодниче Божий, не остави жён сирых и их беззащитных чад в час грозный. Избави их от зол, находящихся среди нас. Отведи смерть лютую…»

Его монотонное бормотание начало успокаивать женщин и детей. Вой стих, а некоторые стали вслушиваться в охранные слова молитв и повторять за ним. Вскоре все прихожанки стояли на коленях перед иконой Богоматери. И под своды церкви потекли потоки молитвенных слов, отражаясь гулким эхом всеобщего отчаяния.

В это время Бекетов, оглушённый, как и все, кто находился на башне, пушечной пальбой, увидел, что гарнизонные солдаты, примкнув штыки, дружно устремились в образованную брешь, распахивая остатки крепостных ворот для прохода казаков.

– Испохвати вас, орда проклятая! – ругнулся он и грохнул своим громовым голосом, как скальным обвалом: – Р-р-робя! Все к вор-ротам!

Выхватил из-за пояса саблю Ермака и рванул вниз, наперерез серошинельной лаве. Следом за ним загомонили и кинулись в бой, прихватив подручный «струмент», остальные. И только безбашенный Ванька Сиверцев, увлечённо и прицельно, всё метал с башенной стены в головы противников камни и битые кирпичи, выкрикивая в азарте:

– Алярм-с, тралям-с! Ловите подарочек вам-с! Алё-малё!

Его задорные кричалки вызывали в солдатах немалую ярость и дикое желание как можно больней наказать наглецов. Пуля казалась им уже лёгкой смертью для каторжни. В ход шли оружейные приклады, коими жестоко разбивали в кровь черепа бунтовщиков. Острые штыки нещадно пронзали и вспарывали поджарые животы мятежников. В ответной мести – чугунная обушня каторжанина или тяжёлая кувалда вольнонаёмного кузнеца с яростным свистом крушила рёбра солдат. Кирка зобатого каталя насмерть пробивала грудь солдата. Бой перешёл в откровенную кровавую бойню. Чёрное зло, густо скопившееся и в тех, и в других, разом вырвалось наружу и потекло кровавой рекой по острожному белоснежью.

Яков Шилов, миролюбивый по натуре, крепко зажмурившись, всего лишь раз тюкнул лезвием лопаты по голове споткнувшегося о булыжник гарнизонного «инвалида». Но, уже открыв глаза, с глухим стоном, яро начал кромсать лицо солдатика, как покосник, что суетливо и со страхом рассекает острым лезвием косы выползшую из сочного разнотравья пёструю гадюку. На минуту опомнился: «За что я его так? Разве этот замухрышка, почти юнец, виноват в моих бедах?» И эта минута стала роковой для Якова. Сзади на его голову тут же опустился тяжёлый приклад солдатской винтовки. Крестьянин упал, мельком увидев, как рядом Санька Пугачёв, забористым матом провожая сучковатую дубину, опустил её на русую башку в фуражной шапке убивца Якова. «Спасибо, Санёк, отомстил», – успел подумать Яков и затих.

Максим Кушнытьев, свистя грудным хрипом, намертво сцепился в рукопашной схватке со здоровым, как племенной бычина, кирзачным пехотинцем. Резким ударом кулака он выбил у солдата оружие. Но воспользоваться им не успел. Лихой казак, односум[421] Сыча, подскочил на коне в подмогу к обезоруженному гарнизоннику. На скаку рубанул косым ударом сабли заводского конюха и развалил его туловище надвое. Конюх постоял мгновенье, как будто в столбняке, а затем беззвучно повалился на землю, обняв добытую в бою винтовку.

Тихону Бекетову пришлось биться сразу с целой кучей недругов. Стремительным вихрем крутился он среди окруживших его гарнизонных бойцов и верховых казаков. Ватажник клешнёй руки неотступно отбивал штыковые удары солдат, а левой, с плеча, рубился с казаками. Одного солдата он ранил в ногу, другого ткнул остриём в бок, верховому казаку по локоть отсёк руку.

Ванька Сиверцев со стены увидел Тихона в опасности и отчаянно закричал оборонщикам:

– Робя, выручай Полтора Ивана!

Каторжане кинулись на помощь ватажнику. Но тут, с другой стороны, с разудалым гиканьем и лихим свистом, налетели казаки из резервной сотни. Опьянённые льющейся кругом кровью, кололи и резали защитников прямо из сёдел. Те не выдержали беспощадной резни и, слабо обороняясь, медленно отступили за спасительные рогатки-заграждения. Бекетов снова остался один на один с противником. Вдруг его острый клинок громко лязгнул о штык солдатской винтовки, скользнул вниз по железу ствола и впился в шейный позвонок гарнизонника. Этой минутной заминкой и воспользовались окружившие ватажника недруги. Один из них вскинул винтовку и дважды выстрелил в Бекетова. Первая пуля вскользь прочертила шею, другая попала в ногу. Тихон согнулся от боли. И тут какой-то молоденький казачок, спеша до кучи и желая добыть свою толику славы, прямо с лошади, на скаку, полосонул неукротимого бунтаря по спине. Выцветшее, как острожная холщовина, небо закрутилось перед потемневшим взором Тихона. Он покачнулся и скальной глыбой рухнул в окровавленный снег.

Серошинельники окружили раненого и в злобной ругани стали колоть его штыками. Ванька Сиверцев увидел с высоты, как жирными мухами облепили безжизненное тело Тихона враги, растерялся:

«Как же так, братуха? А я?..» Поспешно стёр навернувшиеся слёзы, юркнул в пушечную башню и укромно спрятался за бочками с пороховым припасом.

К поверженному подъехали Пётр Сыч и обер-офицер Смешилов. Оба спешились. Атаман задумчиво разглядывал иссечённое, как шинкованная капуста, тряпьё арестантского халата, побагровевшего от крови. Уважительно удивился:

– Вишь ты, непреклонный какой! До последа, как утёс, стоял. Я б такого в сотню взял.

Подпоручик резко бросил:

– Судя по тому, как ему на выручку пробивались смутьяны, это и есть их главарь.

Он брезгливо пнул бунтовщика в бок. Затем нагнулся, вцепился когтистыми пальцами в тёмно-русые волосы и приподнял голову за вихры. С любопытством заглянул в лицо и поразился. Его сметливый противник, так искусно устроивший труднопреодолимые препоны, оказался не матёрым разбойником с уродливыми «знаками» каторжанина, а совсем молодым мужчиной лет тридцати. Каратель узнал это крутолобое лицо с широкими полукружьями бровей и упрямо сжатыми губами: «Да это ж мой штрафной солдат Бекетов! Быдло, которое посмело уличить своего командира в казнокрадстве». Подпоручик заскрежетал зубами, припоминая, как пришлось ему тогда ужом изворачиваться под недоверчиво-холодным взглядом командира полка. Ястребиные глаза Смешилова вспыхнули мстительным блеском: «Мало я негодяя сквозь строй гонял. Надо было сразу до смерти запороть мерзавца». Тут мятежник, к изумлению обер-офицера, прерывисто задышал. Смешилов схватил валявшуюся рядом с бывшим штрафником саблю Ермака, приставил клинок к горлу, намереваясь окончательно поквитаться с противником. Но его руку перехватил Пётр Сыч:

– Э-э! Погодь, Иван Прокопьич. Никак, это мой знакомец.

Подпоручик раздражённо приподнял клочкастую бровь:

– Откуда?

– Их этап я сопровождал до Малой Ирбы.

– И что?

– Мы с ним из одного котелка хлебали.

– А у меня во взводе он солдат на бунт подбивал. Бешеной собаке надо рубить хвост по самые уши, – отрезал каратель.

– Уважь ветерана. Дай знакомцу помереть по-человечьи, – настаивал казачий атаман и неодобрительно глянул в глаза Смешилову. Тонкие губы подпоручика язвительно сжались в ниточку. И он подумал: «Всё одно, скот, копыта откинет. А с атаманом ссориться не с руки. Может наклепать про меня за чрезмерное жестокосердие. Моргай потом перед командиром полка, что инструкцию «об умеренности в усмирении крамольников» не соблюл».

– Будь по-твоему, – уступил ветерану обер-офицер. Но прежде, чем отшвырнуть от себя башку штрафника, резким движением лезвия рассёк ему рот от уха до уха. Мрачно ухмыльнулся и с вызовом пояснил уряднику:

– Пущай вечная памятка на его роже останется. Другим наука. Ишь скоты, бунтовать вздумали…

Затем вытер клинок о халат арестанта и внимательно рассмотрел боевое оружие. Роговая рукоять сабли была неказиста, покрыта паутиной мелких трещинок. Да и щербатый клинок имел следы зачищенной ржавчины. Смешилов поморщился, пренебрежительно отбросил старинный клинок в сторону и пошёл к своему коню.

Пётр Сыч оттащил Бекетова под высокую, разлапистую сосну. На шершавой коре сделал памятку-затесь и вздохнул:

– Не обессудь, Тихон. Чем мог… – сложил штрафнику руки на груди, наскоро перекрестил и пообещал: – Как выдастся оказия, так сразу вернусь. Видит бог, похороню по-христиански. И крест поставлю.

Казаки теснили оборонщиков, оставляя за собой кучи изрубленных тел. Следом, не внимая стонам умирающих людей, прошла шеренга инвалидной гарнизонной команды. Наткнувшись на бревенчатые растопырки рогаток, остановилась, ожидая распоряжений командира.

Кучка оставшихся в живых заводчан, приписных крестьян и поселенцев тесно сгрудилась здесь, за рогатками, около стены Екатерининской церкви, как последней Божьей защиты. Побитые, но ещё не сломленные ополченцы крепко сжимали топоры, дубины и бесполезные из-за отсутствия патронов винтовки. Все с волнением ждали последней схватки. Неуёмный семинарист Санька Пугачёв, не стыдясь соседства церковных стен, матерно подначивал своих:

– Мать вашу-перемать! Хто из вас тут боягуз? Зрю, нет таковых. Стойте ж накрепко, благоверные. Покажем им… Пусть знают…

И под этот мат-перемат, звонко разлетавшийся по округе, каратели пошли на последний и решительный приступ. Быстро разобрав часть лёгких заграждений, гарнизонники с трёх сторон окружили бунтовщиков. С четвёртой стороны путь мятежникам преграждал заводской пруд. Бунтари оказались запертыми в ловушку.

Артиллеристы спешно вкатили в проход пушки, и Смешилов торжественно выступил вперёд:

– Немедля сдайтесь, ослушники! Только пикнете супротив…

Служивые вскинули винтовки и нацелились в мятежников. Казаки разом обнажили сабли. Артиллеристы направили стволы пушек на толпу и показательно зарядили медные дула разрывной картечью. Люди в ужасе отпрянули к церковной стене и притихли.

– Ну?! – Обер-офицер поднял руку для отмашки.

– Постой! Не дури, служивый! Хватит крови! Давай поговорим! – раздалось в толпе.

И навстречу подпоручику вытолкнули костлявого дедка, который, сгорбившись от груза лет, мелко засеменил к нему. Переговорщик, тот самый свадебный тысяцкий бунтаря Бекетова, робко остановился, покорно снял с седой головы баранью папаху, низко поклонился Смешилову и заискивающе попросил:

– Не стреляй, господин хороший. Яви начальническую милость… Мы согласные Богу и государю служить.

– А-а-а! – Обер-офицер ухватил старика за реденькую бородёнку и злорадно зашипел: – Вы не губернаторского Указа послушались, а моих пушек. Мер-рзавцы!

Сильным ударом в грудь он отбросил старика в сторону, повелел отделить каторжан и согнать всех в отдельную колонну. Повернулся к лейтенант-артиллеристу и гаркнул:

– Расстрелять!

– Но позво-о-льте, сударь! – протестующе взвизгнул горный инженер Эрдман, подкатив в пролётке к финальному акту побоища.

– Не позволю! – резко возразил Смешилов и развернулся к инженеру. – Бунташную заразу надо истреблять на корню!

Эрдман столкнулся с таким жёстким прицелом ястребиных глаз, что сразу вспотел. Малодушно опустил глаза. Сдёрнул за лаковый козырёк с головы фуражку со щегольским бархатным околышем. Суетливо пригладил ладошкой гладкий зачёс. Отёр белоснежным платочком испарину покрасневшего лба и упавшим голосом промямлил:

– А кто мне руду добывать будет? Мне этак и завод не запустить. Я… я буду жаловаться… губернатору.

– Я здесь бог и царь! – запальчиво клацнул зубами подпоручик. Но опомнился и надменно процедил: – Я, милсударь, к вашему сведению, и следую распоряжению его превосходительства.

Обер-офицер вынул из брючного кармана мятый секретный документ. Перед растерянным взором «временщика» промелькнуло: «…главнейших бунтовщиков казнить, а к остальным участникам восстания применить различные меры наказания…» Смешилов быстро выдернул документ из рук Эрдмана, чтобы тот не мог прочитать в тайной инструкции Степанова, что данная карательная мера предусматривалась только в крайнем случае – «ежели иные меры воздействия на бунтарей не возымеют должного воздействия». Довольный собой, подпоручик заметил:

– Ничего, Олег Дмитрич. Вам ещё этого скота нагонят. Так что в убытке не будете. Вы только больше не миндальничайте с каторжнёй. А теперь смотрите и учитесь, как нужно обходиться с этим быдлом. Впредь пригодится…

И снова повернулся ко Льву Дуракову. Тот, вытянувшись в струнку, пожирал глазами командира. Смешилов сжал в ухмылке тонкие губы и приказал:

– Гони на плотину и топи мерзавцев.

Затем искоса глянул на побелевшее лицо горного инженера и сухо добавил:

– Псы худородные. На них даже пули-то тратить жалко.

В эту минуту каратель вновь показался чистоплюю Эрдману зловещим кладбищенским вороном. Инженер съёжился и не смел уже возражать…

…Связанных по рукам арестантов выстроили в один ряд. За ними простиралась равнодушная гладь заводского пруда, затянутая прозрачной плёнкой тонкого ледка. С другой стороны плотины неукротимо рвалась на волю незамерзающая стремнина реки-каторжанки.

Лев Дураков браво промаршировал перед рядом пленников и объявил им «наказание за особые провинности». Каторжане с деланным равнодушием выслушали смертный приговор. Только с посеревших губ молодого первогодка-домушника невольно сорвалось умоляющее:

– Помилте…

– Цыц! – оборвал его стоящий рядом с ним пожилой каторжанин. – Пред «шерстью» духа не теряй. Замолчь…

Паренёк, не отрывая застывшего взгляда от бушующей стремнины реки, глухо спросил каторжанского «чалдона»:

– Дядька, а вправду бают, што когда строили плотину, начальство прятало в её тулово забитых каторжан?

– Брешут, – осторожно ответил старый каторжник. Пристально вгляделся в белое лицо парнишки и заверил: – Честное варнацкое.

– Не-е-е. Чую. На костях стоим, – жалобно скривил тот синюшные губы, и по впалым щекам потекли светлые детские слёзы.

Каторжанин плотно прижался костлявым плечом к его плечу и почувствовал, как тот дрожит. Ободряюще шепнул:

– Держи фасон, лучок-пучок. Это быстро… И чухнуться не успеешь.

Но тот смотрел на него непонимающим взглядом. Старый поднял голову в небо, и в этот момент тяжёлый солдатский приклад опустился на его спину. Парнишка рядом не успел ойкнуть, как сам полетел вслед дядьке. Но его худенькое тело не пошло сразу на дно, в стылые объятия смерти, а ещё долго крутилось, извивалось, подпрыгивало на бурунах, пока бурное течение не поволокло его вниз по реке.

После расправы над каторжанами, Лев Дураков вновь подскочил к подпоручику торжественно отрапортоваться. Он козырнул, разинул было рот, но внезапно его победную речь прервал тревожный гул церковного колокола. Солдаты смутились, сняли картузы и закрестились. Казаки, глядя на них, тоже сорвали с чубатых голов папахи. Смешилов раздражённо вскинул голову на колокольню и увидел тонкую женскую фигурку в арестантском халате, отчаянно, всем хрупким телом тянущую канат и заставлявшую колокол натужно стонать и скорбеть по убиенным. Он ткнул когтистым пальцем в сторону звонницы и гневно гаркнул Дуракову:

– Чего столбенеешь, остолоп? Проверь церковь. Наверняка там укрылись смутьяны.

– Есть! – ринулся исполнять приказание Лев Дураков, прихватив с собой десяток солдат, смятенные лица которых выдавали явное нежелание брать на себя грех осквернять святое место. Да и сам Дураков особо не лютовал. Смиренно постучал, вежливо попросил выдать варначьё.

Двери притвора настороженно заскрежетали, и к узкой щели приник боязливый глазок Михайлы Попова. Увидев солдат, священник оглянулся на замерших в страхе поселянок. Молодки, всхлипывая, прижимали к себе ребятишек. В углу корчилась в родовых муках беременная рудоразборщица. Около неё суетилась бабка-повитуха. Рядом с алтарём, уставив вверх остекленевшие глаза, вытянулся умерший от потери крови безногий садчик.

Взгляд служителя упал на сидевшую в каком-то окаменелом молчании каторжанку, что без его ведома забралась на колокольню и била в колокола. Михайло вспомнил её, венчанную им жёнку бунташного богатыря. Женщина в безутешном горе судорожно сжимала пальцами скомканный платок. Рядом сидела другая каторжанка, по-матерински прижав к себе головку плачущего малыша. Священник вздохнул: «Знать, Господь посылает мне новое испытание». Он скрепился духом, перекрестился и уже с чистой совестью кротко ответил лейтенанту:

– Окстись, раб Божий! В храме нет крамольников. Есть только смиренные прихожанки со чадами. Так и доложись военачальнику.

– Добром выдай каторжню. А не то… прикажу выбить двери! – не выдержал лейтенант и громко грохнул о дверь сапогом.

– Во власти Господа врата сии. Отступись, сын мой. Ибо жало смерти – грех великий, – елейным тенорком продолжал наставлять священник.

Тогда лейтенант-артиллерист скомандовал солдатам:

– Ломай.

Солдаты по команде разом навалились на двери. Затвор в железных скобах угрожающе затрещал.

– Не искушай, аспид, на брань, – гневливо затряс жидкой бородёнкой батюшка и размашисто осенил крестом толстые тесины. – Изыди, сатано. Анафеме предам! – в сердцах возопил он в дверную щель.

Солдаты нерешительно затоптались на паперти.

– Хуть под расстрел, ваш бродь. А с боем в храм не пойдём. Грех!

Лейтенант вынужден был вернуться к Смешилову и, виновато моргая выпученными глазами, доложил:

– Ваш благородие, там только бабы с детвой.

Но подпоручик свирепо гаркнул:

– Болван! Каторжанок арестовать. Вместе с выводком утопить. Нечего из волчат волков ростить.

– Никак не можно, – испуганно возразил Дураков. – Солдаты отказываются брать церковь приступом.

– Всех под трибунал отдам! – завопил обер-офицер.

– Не доводи солдат до греха, Иван Прокопьич, – угрюмо посоветовал подъехавший на коне Пётр Сыч. – Нам только ихнева бунта не доставало.

Смешилов не ответил. Стиснул зубы и процедил Дуракову:

– Пшёл вон, слизняк.

Расправившись с каторжанами, каратели погнали прикладами и нагайками мятежников – поселян и заводчан – к тесовому помосту на заводской площади. Их ждала своя экзекуция. Завидев идущих, острожный палач – дюжий мужичина в короткополой «сибирке» – скинул с плеч тёплый полушубок, свернул его и положил рядом с «кобылкой». Облачился в лёгкую овчинную безрукавку и закатал до самых локтей рукава пунцовой косоворотки. Он понимал, что сегодня ему придётся изрядно попотеть, чтобы за день перепороть целую толпу согнанных к «исправлению» преступников. Рядом с «кобылкой» уже стояла бадья с вымоченной в солёной воде лозой. На скамье лежал плетёный кнут с узлом на конце. Всё в полной готовности.

Один за другим поднимались заводчане на «лобное место». Скидывали отрепья и ложились на «кобылку». Вразумлял восстанщиков заплечник весьма усердно. Вымоченной тонкой лозой не драл, а заживо резал. Свист кнута, стоны изувечных, ропот толпы, всхлипы баб висели над площадью до той поры, пока палач окончательно не выдохся. Он обессиленно опустил руки со вздувшимися венами. Сел на лавку. Бугристой ладонью отёр обильный пот с низкого лба.

– Что за останов? – донеслось из возка.

– Дык рука отвалилась, ваш бродь, – угрюмо огрызнулся палач и кивнул башкой в сторону наказуемых. – Их, как вшей на гашнике… Пороть, не перепороть, а я один. Дайте помочи.

Смешилов подозвал к себе младшего урядника. Приказал Сычу:

– Впряги-ка своих молодцов. Пусть нагайками потешатся. А то мы эдак и до ночи не управимся.

Ветеран нахмурился, но распоряжение отдал. Вызвавшиеся добровольцы спешились, разложили на помосте рядами оставшихся небитых и взялись их драть нагайками. Сыч досадливо крякнул и под предлогом необходимости до темноты подобрать с поля боя раненых и убитых односумов, спросил дозволения у подпоручика удалиться с острожной площади. Тот, не отрывая хищных глаз от помоста, торопливо кивнул и приказал взять под свою команду несколько солдат-обозников, чтобы те тоже позаботились об убитых и уцелевших гарнизонных «инвалидах». Младший урядник с готовностью козырнул обер-офицеру и поспешил прочь от «лобного» места.

А площадь вновь взорвалась свистом плетева и стонами бунташников. Тем более что сам Смешилов, вытянув шею, зорко наблюдал за поркой. Бдел, чтоб служивые лупцевали бунтовщиков изрядно, без снисхождения и пощады. И хищная улыбка подтверждала его офицерское удовлетворение и даже наслаждение наблюдаемой картиной.

Временно управляющий Эрдман, напротив, нервно теребил тонкими пальцами форменную пуговицу на тёмно-синем кителе и боязливо косил взглядом на острый, загнутый вниз хрящ «клюва» обер-офицера. «Дал же Бог рожу!» К своему стыду, в этот ответственный момент он отчётливо осознавал, что сам смертельно боится подпоручика. До озноба под суконной шинелью. До зубовного скрежета. До тошноты…

Небольшой отряд «похоронщиков» отправился сначала на чистинку к земляному городку, а лишь затем, по окончании экзекуции, к рогаткам около Екатерининской церкви. Сначала разыскивали раненых и отправляли в заводской госпиталь к Зиновию Ноздре. После чего начали подбирать покойников. Их бережно складывали в обозные подводы для отправки к родне – в Минусинск и в Саянскую станицу.

Покончив с наказанием бунтовщиков, неутомимый Смешилов отбыл со своей командой из Малой Ирбы искоренять дух своевольства в приписных деревнях. Сычу с казаками приказал остаться на руднике, чтобы удерживать восстановленный порядок.

Но зря подпоручик надеялся на лёгкую прогулку. В Берёзовке он долго искал старосту, пока ему не донесли, что староста скрылся неведомо куда. Тогда он велел десятнику Ивану Лалетину немедля собрать крестьян в «сходню», где и объявил им милостивый Указ. Крестьянам предписывалось, «не чиня никакой противности», понести повинную и дать личную подписку исполнять указанные работы при заводе. А «за бесчестье» заводчика Патюкова и для «покрытия ущерба из-за останова работ по выжигу угля и прочее, взыскать с приписных крестьян тысячу рублей в его пользу». Народ ахнул, возмущённо загалдел и выпихнул к ответу Ивана Лалетина. Десятник потупился, низко поклонился обер-офицеру и заявил:

– Поскольку староста в отлучке, а мне доверенности к исполнению не дал, то взять на себя штрафной взыск не могу. А за обчество тож не заручусь.

Смешилов, и без того рассерженный задержкой, остервенел так, что острый кадык судорожно задёргался на жилистой шее, а глаза раскалились до бела. Он приказал солдатам вытащить лавку из общественной избы. Затем, для пущей острастки другим поселянам, на улице прилюдно выпорол батожьём несговорчивого десятника. После взбучки Лалетин поднялся со скамьи и, не поднимая глаз на односельчан, обещался выполнять все приказы начальства. Устрашённые берёзовцы повинились и дали подписку к выплате штрафа и выполнению заводских уроков.

Курагинский же старшина Демид Спиридонов встретил карателя хлебом-солью, принёс елейные «извинения» от себя и своего семейства. Лукавец так напористо обхаживал неподступного обер-офицера, так угощал щедрым застольем, что ублажённый Смешилов сменил гнев на милость. Свирепый подпоручик оставил курагинских непокорников без палочного внушения, но зато потребовал взыск в 5000 рублей. Правда, потом трудники Курагинского раскошеливаться не спешили и отбывали заводскую повинность через пень-колоду, о чём временно управляющий Ирбинским заводом Эрдман часто жаловался волостному голове. Мол, складно измышляют хитрые отговорки и всё ж отлынивают от заводских работ.

Вскоре Смешилов с командой усмирителей въехал в непокорное Детлово. Прежний староста деревни Лука Денисов сразу же притрусил к грозному подпоручику с ябедой на односельчан, которые изгнали его с выборной должности. Он бухнулся в ноги карателю, жалобно скривил бородавчатую физиономию:

– Ваш бродь, засту́пы прошу. Я в старостинской должности противностей властям никогда не чинил, а наоборот, всегда имел похвальности от управляющего заводом Сухорукова. Но самовольный староста Карп Мельников от должности меня отрешил и всё детловское обчество к возмущению и непослушанию до сих пор побуждает.

Он потёр мясистым кулаком снулые глаза и слёзно загнусил:

– Я же, убоясь напрасных от их себе побоев и даже смертного убивства… – Лука опасливо огляделся по сторонам, – я, ей-боже!.. Жить в своём домишке опасаюсь. Прячусь… у свата в подполье. Они ж заводского приказчика рогатиной покололи, – закончил он прерывистым шёпотом.

Подпоручик нахмурился и приказал служивым:

– Доставьте-ка ко мне своевольца… Как там его?

– Карп Мельников, – угодливо подсказал Лука Денисов и засеменил к выходу из избы-сходни. – Я вам и путя к ево усадьбе укажу.

Середняк Карп Мельников пришёл в сходню под конвоем двух солдат. Следом за ними толпились угрюмые деревенские мужики. Смешилов в упор уставился на народного ставленника:

– Ну, что скажешь, самовольщик?

Карп сорвал с кудлатой башки серую волкошапку, сшибся с твёрдым взглядом обер-офицера и решительно отрезал:

– Мы Его Величеству повинуемся, но подписками обязаться не единый не намерен и не будет.

– Что?! – взвился с места подпоручик. – Я вас к покорству военною рукою-то принужу. Взять под караул настырника!

Солдаты кинулись вязать Карпу руки, но он оттолкнул их, кинулся в толпу и сумел скрыться в скопище народа. Сколь ни рыскали солдаты по деревне, а выдачи им самовольного старосты не было. Детловцы, как один, твердили: «Укрылся Карп гдей-то в тайге. Ввыклому[422] волчатнику путь не заказан. Сыщи теперича ево логовище».

Большую часть детловских мужиков озверевший подпоручик порол до тех пор, пока они не стали сами просить к подписке бумаги и чернил. Треть деревенских мужиков скрылось в таёжных урочищах. Староста-отставник Лука Денисов властью обер-офицера вновь был водворён на «мирское» служение. Ему был поручен взыск штрафа с детловцев на 8000 рублей.

В дальнейшем Смешилов убедился, что «выполнить нещадное наказание» всех ослушников невозможно, так как не все приписные деревни повинуются. Но под уговорами и нажимом местных богачей, старост и десятских деревни Мокино, Паначёво и Знаменка всё-таки уступили и за всех своих крестьян к послушанию Ирбинскому заводу подписками обязались.

На том и закончился поход подпоручика Ивана Смешилова. Он вернулся в Минусинск и лихо отрапортовал об успешном завершении карательной экспедиции. Минусинский городничий, в свою очередь, спешно отправил курьера в Красноярск с победной реляцией о разгроме Ирбинского бунта и понуждении приписных деревень к заводским повинностям.

И ни слова о причинах бунта, о послаблении повинностей, ни слова о возвращении заводчанам долга по денежному довольствию. И прочая…

Как только команда обер-офицера Смешилова покинула рудник, Эрдман тут же велел караульным собрать трупы мятежников и свезти к подножию Могильного хребта, где по его же приказу острожный конвой уже рыл для них общую могилу. Солдаты приказу не противились. Боязливо побожась, не разбираясь – поселенец или каторжник – валом валили тела на подводы в остроге, чтобы тем же валом сбросить в огромную ямину на погосте.

Младший урядник Пётр Сыч, вспомнив про убитого знакомца Бекетова, заволновался и поспешил к приметливой разлапистой сосне.

Молоденький казачок-сослуживец, что неотвязно околачивался рядом с ветераном, немало удивился, когда тот остановился возле тела каторжанина, вздохнул, перекрестился и снял папаху с седой головы. Юнец наивно усмехнулся:

– Ты чё, бать? Отпадчик[423], чё ли, кручиниться о заводчике бунта?

– Зась![424] – вскипел младший урядник. – Куженок[425] сопливый! Воззри подотри, прежде чем упрекать атамана в отступничестве. Ты ишо егозуном в завёртки прудил, а я уже кыргызцев бунташных окорачивал.

– Дык… – недоумённо почесал пятернёй затылок молодчик.

– Сколь вам неукам талдычить? Нет срама почтить стойкость воя бесстрашного, даже еслив он и супротивник, – сердито ворчал в усы ветеран. – Куды страмней… – Пётр неодобрительно кивнул головой в сторону двух гарнизонных солдат, которые тащили за ноги по снегу труп порубленного Максима Кушнытьева, – надругу[426] творить над прахом.

Помолчал и признался молоденькому сослуживцу:

– А тут, понимашь, особая оказия. Хуть он и арестант, а шибко по сердцу мне пришёлся. Сурьёзный и душевный паря, не то што ты, несусветный баламут, – упрекнул он пристыженного казачка и продолжил рассказ: – Энтот острожник меня харчевал, когда я ево по этапу гнал. Последнюю краюху со своим голодным противщиком пополам ломал. Должник я ему за энтот даровой харч, а честные люди долги возвращают, – наставительно закончил младший урядник.

Затем сварливо скомандовал:

– Подсоби-ка лучше, бестолочь, вырыть могилу. Не под силу мне одному. Уж дюже долговязый упокойник. – Старик махнул рукой. – А дале примучивать тя не стану.

– Ты чё, бать? Право слово. Не серчай уж на меня. Я и зарыть подмогну, – сконфуженно пробормотал парень и с готовностью подхватил изрубленное тело бунтовщика под мышки. И вдруг изумлённо вскрикнул: – Батя, да он дышит!

– Чивойта? Не могёт быть! – Ветеран тоже наклонился, приник к лицу каторжанина и уловил слабое, чуть заметное дыхание. – Ей, правдушки! – обрадовался ветеран, приложил руку к широкой груди острожника, сухой ладонью ощущая слабые удары мятежного сердца. – Паря, – приказал Пётр Сыч первогодку, – достань-ка мне бурку.

Казачок снял притороченный к седлу войлочный свёрток. Старик бережно завернул каторжанина, и уже вместе они перекинули свёрток через конскую спину. Ветеран строго наказал молодцу:

– Ты звоны-то не звони полчанинам про мою приязнь к ватажнику. Мало ль, хто и как взглянет на то? А чуть што, твоё дело – сторона.

Он легко шевельнул удила, и чуткая Лакомка бережным шагом направилась к заводской лечебнице.

Зиновий Ноздря неторопко отворил дверь. Узнал давнишнего приятеля Артемия Сухорукова. Казак, поднапрягшись, снял тяжёлую поклажу и положил у ног лекаря:

– Зиновий, за ради Христа, прими ранетого.

Лекарь неохотно отвернул край свёртка:

– Што-то обличье больно знакомое?

Внезапно насторожился, недовольно буркнул:

– Да эт никак бунташный главарь? Прозвище у нево ищё такое…

Сыч кивнул головой:

– Полтора Ивана. Ну и чё? Рукомесло твоё такое – врачевать всех.

Лекарь насупился. Тогда Пётр Сыч искательно заглянул в осоловелые глаза заводского Эскулапа:

– Я за бережь заплачу. – Он достал из кармана гаманок, пошуршал ассигнацией. – Не побрезгуй, Зиновий Еремеич, червонцем.

Лекарь быстро выхватил из его рук ассигнацию, и та мигом исчезла в бездонном кармане халата.

– Пошто хлопочешь за каторжника? Сродственник, чё ли?

– Знакомец, – коротко пояснил младший урядник.

Лекарь развернул свёрток, мельком осмотрел раненого, свернул цигарку из махры, закурил и раздумчиво покачал головой:

– Взять-то возьму, но заручки не даю. Уж больно неважнецкий твой приятель. Считай, одиннадцать штыковых ран в спине.

– На всё воля Божья, – кротко ответил ветеран. – Но ты уж, Еремеич, расстарайся… Будь ласков.

Как только казак удалился, целитель позвал своего ученика Афоньку Манрышина. Подлекарчонок заметил явную неохоту Зиновия возиться с острожником.

– А можно, дядька Зиновий, я арестанта выхаживать буду?

Зиновий только обрадовался:

– Да за ради бога! Оттащим его в чулан, и валандайся сколь хошь, – и поощрительно похлопал подростка по плечу. – Востри, Афоня, сноровку.

Он помог подлекарчонку занести раненого в холодный чуланчик, положил его на замызганный пол и больше уже здравием каторжника не интересовался. Афоня осмотрел тело и обратил внимание на то, что из всех штыковых ударов только два были сильны и опасны. Парнишка прокалил на свечном пламени цыганскую иглу[427], выковырял пулю из ноги и, напряжённо сопя курносым носом, начал старательно зашивать располосованный саблей рот. Когда острожник в беспамятстве стонал от острой боли, Манрышин останавливал несмелую руку и тихо ревел. И снова уговаривал себя:

– Терпи, Афоня. Ишо чуток… несколько стежков…

Закончил, вытер кулаком слёзы, критически осмотрел свою неумелую «штопку» и снова запричитал:

– Осподи! Што ж я, дурень, здряшно шлындал и толком-то не учился? Хуть што-нибудь бы углядел у Ноздри. Щас как бы сгодилось энто дядьке Тихону. Вишь, как всё не в аккурате вышло.

Чтобы успокоиться, он принялся запаривать заговорные травки из полотняных мешочков своей бабки – луказской колдуньи. Потом, по несколько раз на дню, кое-как вливал взвары в запёкшийся рот и смачивал настоями колотые раны на спине. Врачевал, как подсказывали чутьё и бабкины наставления.

Тем временем женщины, покинувшие церковь, с воем бросились за подводами – в надежде найти своих родных и проводить в последний путь. Им вслед загудел размеренным погребальным гулом церковный колокол. Это Аграфёна, сочувствуя страдалицам, вновь зависла в колокольных верёвках, призывая народ к вселенской скорби.

Батюшка Михайло Попов, прихватив требник и кадило, безмолвно двинулся за бабьей процессией, считая, что без отпевания никак нельзя, не по-христиански это. Мол, мы не варвары какие… Но когда он увидел огромный чёрный зев могилы, а в ней груду беспорядочно брошенных тел, тут же забыл все слова нужного канона. Он поднял страдальческий взгляд в небо. Ему показалось, что солнечный диск выглядел очень странно. Чёрная тень медленно надвигалась на него, пожирая заодно и дневной свет. Тревожная темень пала на землю. Чёрное вороньё, обсыпавшее верхушки кладбищенских деревьев, тучей взмыло вверх, заполнив громким карканьем и хлопаньем крыльев всю округу. Священник ахнул:

– Ах, ты! Никак замертвение солнца?

Торопливо покрестился и возопил:

– Господи-и! Не отвержи от нас лика светлого! Не карай за грехи тяжкие!

Бабы перестали выть, испуганно закрестились: «Конец света?!»

Солдаты, разогнув натруженные спины, чувствуя свою человеческую вину, робко потянулись грязными перстами к потным лбам. И чёрная тень с усилием начала сползать с солнечного диска. Посветлело.

Просветлело и лицо пастыря:

– Благодарю тя, Господи, за великую милость к нам, грешникам!

Со слезами умиления он повёл требу отпевания усопших. От имени Всевышнего даровал им надежду на посмертное прощение грехов, а за прижизненное долготерпение обещал блаженную жизнь в пажитях[428] небесных – без страданий, тягот подневольного труда, неизбывного горя и мук голода. А когда закончил, опустил кадило, горестно покачал жидковолосой головёнкой и вздохнул:

– Рёк я вам: «Меч возмездия обоюдоострый». Не вняли, чада неразумные. Вот и лютует смерть сослепу.

Вернувшись в храм, священник устало сложил все «атрибуты», тщательно умылся, ненароком глянул в зеркало и обомлел. На него смотрел абсолютно седой старик…

Сумерки сгущались над рудничным поселением. Поротые на помосте ссыльнопоселенцы, что теснились в колодничьем околотке[429], перевязывали друг другу кровоточащие раны, тихо, но взволнованно переговаривались. Ходили жуткие слухи, что наутро им для острастки вырежут ноздри и выжгут «знаки» на лбу и щеках. И лишь потом водворят в прежние жилища под строгий надзор заводской администрации. Санька Пугачёв с этим смириться никак не мог и склонял узников к побегу. Мол, ежели вырваться из острога, то можно беспрепятственно бежать по тракту к Енисейску, а там прописаться в мещане. «На заставах, – убеждал отступник-семинарист, – ежели дать копейки две или три, таможенные инвалиды[430] пропуск чинят и без пачпортов». Сам он, хоть сейчас в побег, но одному не осилить из-за рваной спины. И хотя многие соглашались с его доводами, но вопросы оставались. Первая загвоздка была в часовом у околотка, вторая – в крепком карауле, выставленном Львом Дураковым у разбитых острожных ворот. Посомневались заводчане и решили дождаться дня, который и решит их нелёгкую участь. Санька уныло согласился и забурился в угол, в надежде, что хотя бы за ночь затянутся раны и перестанут мучить болью. Но ещё долго не мог уснуть, лёжа на животе. И придумывал всё новые варианты побега, сожалея, что не спросишь теперь совета у башковитого Бекетова…

Не спал в дремучей тайге и медведь-шатун. Он вышел по своим следам на левый склон Железной горы, долго и пристально смотрел в сторону поселения и принюхивался. Уж сколько дней солдаты не водили арестантов к Екатерининской штольне, лишив его охотничьего «промысла». И шатун-людоед никак не мог завалиться в спячку на голодный желудок. На этот раз чуткие ноздри хищника уловили опасные запахи железа, порохового дыма. Чуял лончак и густой, медный привкус крови. Этот крепкий настой смерти, витавший над людским поселением, будоражил голодного зверя. И когда темень накрыла чёрным саваном пойму с глухо рыдающей рекой, медведь спустился с горы. Но идти к кладбищу через рудничный посёлок не решился. Там, во дворах, заливались визгливым брёхом сторожевые псы. Он без труда прошёл через пролом башенных ворот в острог. В поисках поживы тихо обошёл каторжанские бараки, солдатские казармы и остановился возле околотка. Там запах крови в воздухе особенно сгущался. Но вдруг его перебил постылый смрад солдатской шинели. Впереди замаячил смутный силуэт караульного. Медведь вздыбил шерсть и подкрался к «добыче». Мощным броском подскочил, ударил когтистой лапой по ненавистной серошинельной спине и навалился на караульного солдата всей тушей. Часовой даже вскрикнуть не успел. Зверь впился клыками в горло и с хрустом стиснул их. Смерть наступила мгновенно. Приподняв жертву, лончак уверенно поволок её в тайгу, в свою берлогу, не желая ни с кем делить свою добычу.

Аграфёна Шапошникова металась по насыпи плотины, вслушивалась в шум стремнины, до рези в глазах вглядываясь в чёрную воду по берегам. Её будоражила безумная надежда на невозможное: «Вдруг да выплыл? Вдруг да прибило к берегу?» Сердце противилось очевидному. Не мог её могутный желанник безгласно и безропотно, как куль с песком, сгинуть в глубине реки. Каторжанка прижала смуглые ладони к груди и, не выдержав острой сердечной боли, осела наземь и безутешно застонала.

Вдруг сбоку раздался шорох сторожких шагов по гравийной насыпи плотины. Аграфёна встрепенулась и негромко позвала:

– Тихон.

– Алё-малё! Аграфёна, ты, чёй ли? – раздался из мглы знакомый голос.

– Я, – выдохнула разочарование каторжанка. – Ваньша?

– Жива, значит, – заключил карманник. – Про Тихона ничего не знашь?

– Всех каторжных потопили, – сдавленно ответила Аграфёна.

– Вишь как… – протянул Ванька Сиверцев, – значит, сгинул Тихон. Видел я, как «кислая шерсть» ево обступила, а боле ничо не видел. Карманник умолчал о том, что во время боя струхнул малость и прятался в пушечной башне.

– Остальные как?

– В околоток заперли.

Он осторожно тронул каторжанку за плечо:

– Сваливать надо, покаместь и нас не потопили.

– А другие как же? – ополчилась на него Аграфёна, уколов Ванькино рябоватое лицо жгучими искорками чёрных глаз.

Сиверцев отвёл вилючие глаза, виновато замялся:

– Я братухе заручался тока за тебя. А за других не в ответе… Тут уж каждый сам за себя. Нам бы как-то выбраться.

Но женщина упрямо мотнула головой:

– Ты хошь, так беги. А у меня заделье есть. Без тебя управлюсь.

Карманник удивлённо посмотрел на мрачную Аграфёну и понял: «Вред – баба. От задуманного не отступится. С места не сдвинешь и силком не уведёшь». Нехотя, но согласился:

– Верно гришь. Надобно подмочь братьям-арестантам. Давай подумаем, как их ослобонить?

Они скользнули к околотку, но к своему удивлению, сколь ни прислушивались, ни вглядывались в темноту, но часового не обнаружили. Винтовка и шапка валялись на земле. Ванька поднял их, оглядываясь по сторонам:

– Вилы в бок! Куды ж «шерстяной» задевался? Дристун, чё ли, напал, что впопыхах оружью бросил?

Аграфёна, увидев кровь на снегу, предположила худшее, но Ванька, наоборот, разулыбался:

– Однако мы вовремя. Сорву-ка я серьгу, пока нас не засекли. А ты настороже будь.

Он сбил прикладом ружья висячий замок и проскользнул внутрь помещения. Оглядел всех, сдёрнул с засаленных лохм серый картуз и ёрнически поклонился:

– Вечер в хату арестантскому обчеству!

«Обчество» оживилось, воспряло духом и зашумело:

– Ванька? Сиверцев? Жив, курилка.

– Серые, не хотите выскочить на волю?

– Чёрта тебе на шею! Каким макаром?

– Мы ж под караулом!

– Так шевелите коленями. «Свечу»[431] леший уволок, – добавил шёпотом.

– А караульные на башенных воротах? – вновь заволновались поселенцы и с надеждой посмотрели на «освободителя».

Сиверцев озадаченно почесал пятернёй лохматый затылок:

– Тут надо хорошо покумекать. «Кислой шерсти» надо бучу устроить, – вдруг осенило его. – Да такую, штоб они врассыпуху кинулись. А мы – в проём. А там… Наше вам почтение, генерал Кукушкин.

– А бабы? Детва? – заволновались семейные ссыльнопоселенцы.

– Их наказатели не тронут. А со временем и их изловчимся с рудника вывести, – обнадёжил всех Ванька Сиверцев.

– Што ж такое измыслить, штоб жути на «кислую шерсть» нагнать? – задумались поселенцы, но вдруг раздался спокойный голос:

– Я знаю.

В дверном проёме стояла Аграфёна Шапошникова. Бледная и решительная. Каторжанка обожгла взглядом притихших заводчан:

– Надо плотину взорвать.

Арестанты запереглядывались. Санька Пугачёв в раздумье поскрёб щетинистый подбородок:

– Бах! И всё?.. Ну ежели рвануть, то в такой замятине «шерстяным» точно не до нас будет. Но вот иде огненное зелье взять? У зелейных погребов стража.

Карманник неловко замялся, но всё-таки признался:

– Когда я с пушечной башни ворога бил, видел пороховой припас в бочках. Пушки-то мы разбили, а зарядные картузы[432] остались без пригляду.

– Так это ж самое то! – воодушевился опальный семинарист и крепко хлопнул по худощавому плечу карманника. – Скрадом вынуть оттуда порох можно?

– Можно. Когда я по лестнице спускался, никого не было.

– Покажешь, Ваньша? Божатушка[433] ты наш!

Сиверцев польщённо ухмыльнулся:

– Лады. Тока мне два товарища нужны. Один на стрём, другой – в подмогу.

– Робя, – позвал невер-семинарист, – кто со мной? Я бдети буду. Таскать не смогу, спина язвена.

Вызвался вольнонаёмный кузнец и ещё двое.

– Остальные схоронитесь в яме у плотины, – уже властно распорядился Ванька Сиверцев. – Ежелив чё, не поминайте лихом. Мало ль как дело обернётся? Кто уцелеет, пробирайтесь к Варначьему логу на горе Тараске. Баяли вечники[434], место скрытное, разбойничье. Солдаты же в глубокий овраг, в убежище гульных не рыскнут соваться.

Уже под покровом ночи заговорщики прокрались к башне. Пугачёв спрятался под узкой приставной лестницей. Сиверцев и жилистый, грузный коваль осторожно поднялись по скрипучим, рассохшимся ступеням на боевую площадку. Ванька чуткими пальцами карманника нащупал защёлку и тихо открыл дверь в круглое помещение пушечной башни. Он подобрал валявшийся рядом с деревянной бочкой пустой кожаный мешок и начал набивать кокоры[435] артиллерийскими пороховыми картузами. Сиверцев с трудом взвалил один продолговатый куль на острую хребтину, два других кокора без напряга подхватил под мышки мускулистый молотобоец.

Крадучись, спустились по шатким ступеням и вместе с Санькой Пугачёвым направились к реке. Ущербный месяц выглянул из-за кромки чёрной тучи, засеребрил речную рябь, высветлил путь скрытникам.

Недалеко от плотины, в земляной впадине, их с нетерпением ждали околоточные бегунцы и Аграфёна Шапошникова.

– Мы, – ткнул пальцем себе в грудь и указал на молотобойца и карманника церковный отступник, – пойдём на плотину, а вы бдите. Ежели што, свистните. У кого есть огниво?

Заядлый табакур-пудловщик вывернул карманы и нашёл случайно уцелевшее огниво.

– И я с вами, – вызвалась Аграфёна.

– Ишь, чё удумала. Не бабье это дело, – угрюмо буркнул молотобоец, взваливая на мускулистые плечи кожаные кокоры. – Не на гульбище идём. Тока под ногами путаться будешь.

– Возьмём, – уверенно вступился за неё карманник. – Всё одно не отстанет. Я её знаю. Упёртая. Ежлив што в башку втемяшила… – И он безнадёжно махнул рукой.

Всё делали быстро, но не столь по знанию дела, сколько по наитию. Молотобоец сложил кокоры на середине запруды. Сиверцев вытащил из загашника заточку из гвоздя, проткнул кожаные мешки и рассыпал серый порошок вокруг продолговатых тюков. Семинарист взял из кокора один из артиллерийских картузов, прорвал на нём прореху и тоже начал сыпать порох по плотинной насыпи. Аграфёна, ползая на коленях, разбрасывала ладошками липкий снег в сторону и затем сгребала пороховую россыпь в одну полосу. Наконец, серая линия пороха протянулась от огненного припаса к концу плотины. Ванька достал из кармана огниво:

– Как запалю трут, аля-улю! Чешите во все лопатки, штоб к архангелам не взлететь.

– Спаси осподи! – опасливо перекрестился грузный коваль. Сиверцев трясущимися руками начал бить кремнем о кресало. Но ему никак не удавалось добыть хотя бы одну искру. Тогда Аграфёна сердито вырвала огниво и резким, точным ударом высекла сноп искр. На труте вспыхнул слабенький язычок пламени. Каторжанка осторожно раздула огонёк и бросила на пороховую дорожку. Язычок пламени быстро побежал к кокорам.

– Тика-ай! – завопил карманник и первым сиганул от плотины, молясь на ходу, чтобы огневой заряд не взорвался до того, как он спрячется в схоронке. Санька Пугачёв и Аграфёна прыгнули следом, и все стали наблюдать за светящейся в темноте полоской. Вдруг предательски дунул ветерок, и сквозняк разорвал огненную ленту. Язычок пламени ослаб и как будто затух.

– Стухло, должно быть. Отсырело от снега, – шепнул упавшим голосом Санька. – И не сунушься с проверкой. Вдруг жахнет бисово зелие?

Внезапно Аграфёна выскочила из ямы и стремительно побежала к плотине.

– Стой, дурр-р-ра-баба! Мать твою перемать! – отчаянно заорал ей вслед молотобоец и потрясённо спросил Ваньку Сиверцева: – Твоя знакомка што, на всю бестолковку трахнутая? Даже не опнулась.

Опешивший карманник лишь онемело разевал рот, ожидая ужасной развязки. А каторжанка взбежала на плотину, рухнула на колени около пороховой дорожки и, обжигая пальцы, сгребла в ленту размётанный ветром окаём взрывчатки. Порох вновь пыхнул и на узкой ленте засветился бегучий смертоносный огонёк. Аграфёна кинулась к убежищу. Но только она сбежала с гравийной насыпи, как грянул взрыв. Взрывной волной каторжанку оторвало от земли, как лёгкое пёрышко, швырнуло на берег реки, засыпая землёй и щебнем. Длинное тело плотины судорожно вздрогнуло. В сумрачное небо вместе с клубами пыльного дыма взметнулись обломки свай, колотая щепа решётчатого режа[436], камни, комки глины, клочки заиленного мха, куски льда.

Когда столб взрыва осел, ссыльнопоселенцы увидели, что караул у въездной башни бросил пост и бестолково мечется по острожной площади. Пугачёв скомандовал ссыльнопоселенцам:

– Робя, дёргаем!

Заводчане врассыпную кинулись к бреши в воротах, но Сиверцев вдруг остановился. Санька дёрнул его за рукав:

– Ты чего застрял?

Но Ванька отрицательно мотнул башкой в сторону плотины:

– Там Аграфёна.

– Она, поди, живота лихована. Вона как шарахнуло, – возразил Санька Пугачёв.

Ванька поднял на него смятенные серые глаза, тоскливо пробормотал:

– Не могу я, распоп[437], её бросить. Заклялся побратиму. Проверить надо.

– Вот настырный! И я с тобой.

Вместе они побежали по берегу Ирбы к плотине. Но вскоре наткнулись на неподвижное тело, присыпанное щебнем и грязным снегом. Из-под обломков досок чёрной змеёй вилась смоляная коса.

– Вон она. – Сиверцев торопливо разгрёб засып, перевернул на спину женщину, испытующе вглядываясь в бледное лицо с плотно сомкнутыми веками.

Аграфёна застонала. Ванька обрадовался:

– Жива… кошка варначья. Окантужило тока.

– Воистину, у кошек девять жизней, – невольно вырвалось у церковного отступника. – Принимай её на загривок и улепётываем, пока солдатня не очухалась.

Пугачёв взвалил беспамятную мятежницу на худую хребтину карманника. Сам приладился бежать следом, поддерживая обвисшую ношу за ноги. Бегунцы шмыгнули через пролом воротных створ и торопливо пошли вверх по Железной горе. Но внезапный грохот обвала, рёв шумящей реки и громкий треск ломающихся лесин заставили их остановиться и оглянуться назад. Со склона горы они увидели, как неудержимо бесновалась Ирба. Взрыв беспощадно выдрал из плотины кусок плоти, река поднапрягла мускулистые струи и с накопленной годами яростью взломала вишняковые и ларевые прорезы «рабского ошейника». В зияющий зев хлынула вздыбленная мощная волна и с гневом обрушилась на железоделательный завод. С размаху хлестанула по корпусам доменной фабрики. Сокрушила стены заводской конторы. Снесла секретную колодничью палату и караульную избу. Затопила дома конторских служащих. Поток мутной воды раскручивал в бешеном водовороте ледяное крошево, обломки режа, доски от разбитого припасного амбара и брёвна из сарая для хранения леса. И только каким-то чудом обогнул стоящие на небольшом возвышении госпиталь и Екатерининскую церковь.

Беглецы поспешно поднимались к спасительной вершине Железной горы, а река меж тем грозно устремилась к рудничному посёлку. Но, словно решив его помиловать, утихла и мирно схлынула обратно, к скованному остатками льда руслу. Напоследок устрашающе поплескалась у подтопленных низких порогов изб мастеровщины и работного люда. Заилила и занесла смытой глиной их дворы, залила собачьи будки. Мокрые псы сидели на хлипких крышах конурок и жалобно скулили. Затем беглянка Ирба отвернула в сторону и понесла свободные от принудительного труда волны в широкие объятья вольной Тубы.

А жизнь на берегу продолжалась. На следующий день горный инженер Эрдман окончательно приступил к обязанностям управляющего заводом. Лейтенанту Льву Дуракову он приказал отловить разбежавшийся работный люд. И, после погони со злющими сторожевыми псами, пойманных заводчан, согласно письменному распоряжению генерал-губернатора Восточной Сибири Лавинского «О предупреждении побегов рабочих на заводах губернии», сначала наказали ста ударами кнута, а потом увеличили сроки каторги вдвое. Особо злостных, оказавших упорное сопротивление, бунтарей уже пожизненно заковали крест-накрест железными обручами.

Вскоре по распоряжению губернатора десять казаков во главе с младшим урядником Петром Сычом из Саянской станицы были окончательно прикомандированы к Ирбинскому заводу для несения постоянной строжайшей службы.

А в это время корчившаяся в родовых муках в церкви Святой Екатерины рудоразборщица благополучно разрешилась от бремени. Явился на свет раб Божий Василий Шадрин.

«Окрестить надобно новорожденного», – озаботился с улыбкой Михайло Попов, узнав новость. Наплескал в купель вольной ирбинской воды, освятил её, поднял глаза на икону Христа Спасителя и мысленно попросил прощения за нарушение неизменных правил святого ритуала: «Прости, Господи, недостойного твоего служителя, ибо скорое крещение сие произвожу не по моему хотению, а ради человеколюбия. По настоятельной просьбе родильницы. Нечиста она, а отказать не могу, ибо не ведает матерь, сохранят ли наказатели им жизнь. Не для себя, грешницы, просит она Царствия Небесного, а боится, что первородный грех отправит некрещёную душу в геенну адову».

Он принял младенчика из рук крёстной матери Лизки Жирёхи, погрузил новорожденное чадо в ледяную купель и сказал:

– Терпи, раб Божий, раз угораздило явиться в неправедный мир. То ли ишо тебе предстоит претерпеть?

Священник и подумать не мог, что не далёк от истины, что держит в руках будущего возмутителя старателей на одном из золотодобывающих приисков Енисейской губернии. И младенец дал понять это, заявив свой первый протест – завопил громко, во всю глотку…

Долго в запале шли беглецы вверх по горе. Миновали штольню, перевалили через вершину и уже медленно, но без остановок, тащились вниз по склону всё дальше и дальше от рудника. Совсем обессиленные, они остановились и рухнули под первую разлапистую ель только тогда, когда на тайгу уже опустилась беспроглядная ночь. Отдышавшись, наломали лапника и уложили на него беспамятную Аграфёну. Ванька снял сермяжный кафтан и бережно укрыл им так и не пришедшую в себя женщину. Убедившись, что Аграфёна дышит, оставили её в покое, посчитав сон лучшим лекарством. Другого всё равно не было. Да и ран никаких не обнаружили. Только лёгкая царапина на щеке от каменного осколка. Видимо, просто оглушило и слегка контузило. «Оклемается. Бог здоровьем не обидел…» – тепло подумал Ванька.

Беглецы разожгли костёр и стали устраивать свою лёжку. Удивительное дело: всё это время двое задир, охальник-семинарист и балагур-карманник, не кичились злоязычием, не ссорились, понимали друг друга с полуслова. Схожесть характеров оказалась весьма на руку в сложившихся непростых обстоятельствах. Поодиночке пропали бы…

– Амба, Санёк! Передохнём малость, да дале рванём, лишь только свет забрезжит. Недалече от рудника ушли. Надо поскорее к убежищу добраться, – бухнулся на лапник уставший Ванька.

Сашка Пугачёв уставился на него:

– К какому ещё убежищу?

– Мы с Полтора Ивана и Мироном Петровым ещё в первый побег там прятались. Дорогу я запомнил. – Он махнул рукой на очередное крутое взгорье. – Ещё пару горушек перевалим, выйдем к скальным отрогам. Вниз по ущелью и в ложбину меж скал, – пояснил Сиверцев и уверил недоумевающего семинариста: – Место шибко укромное. Чай, поди, и наш балаган ещё сохранился. Будем, как у Христа за пазухой.

Он подкинул в костёр смолистых веток, заботясь о тепле для Агафёны, и добавил:

– Ты первый покемарь, а я опосля.

– «Какой балаган, за какими горами-лесами?.. Хлеба-то ни куска». Господи, даруй мне, грешному, сон безмятежный и праведный. Аминь! – вздохнул Пугачёв, смежил глаза и тут же шумно засопел носом.

Ванька притулился к нему спиной, укрывшись краем длиннополого шабура семинариста. Пригрелся у пламени костра и незаметно для себя тоже провалился в тревожный сон. И не услышал, как вскоре на дым костра из чащобы тихо выехал вооружённый всадник. Остановился в пролеске, издали обозревая спящих. Сообразил, что те не опасны, ибо караула нет. Сами безоружны и числом всего трое. Он спешился, успокоил коня, затянув лёгким узлом узду вокруг берёзового ствола, и тихой сапой двинулся к кострищу. Кинув короткий взгляд на двоих человек, спящих под одним шабуром, остановился на третьем, укрытом сверху вполне справным кафтаном. Глаза разбойника загорелись: «Лёгкая пожива! И возиться не надо». Сдёрнул кафтан и застыл. На него смотрело изнурённое, мертвенно-бледное, но такое знакомое лицо… Нет, глаза были закрыты. Но он-то знал, на всю жизнь запомнил, что стоит ей поднять веки в оправе густого частокола ресниц, как на него брызнут смородиновой спелостью огромные, раскосые глаза. И сердце зайдётся, душа запоёт, тело затрепещет… «Аграфёна!»

Разбойник сначала растерялся, но быстро спохватился, завернул «добычу» в тот же кафтан, перекинул через плечо и подался обратно в подлесок. Не заметил, как шальная ветка зацепила серый вязаный платок и стянула его с головы пленницы. Качнула раз неподъёмную тяжесть и сбросила скользкую шерсть в рыхлый снег. Всадник наотмашь хлестнул чёрного, как мгла преисподней, коренастого мерина и быстро порысил назад по тропе. Едва заметная извилистая тропа скрытно вела по отвалу горы к курумнику[438] вдоль берега реки. Вильнула в потаённую глухомань, шмыгнула меж склонов двух гор в урманную[439] укромину и резко оборвалась на плоской ложбинке. Здесь, под чахоточно-тощими пихтами, притаилось варначье жильё – никудышная, наспех сколоченная заимка с неошкуренными бревенчатыми стенами, со временем покрывшимися болотно-ржавыми пятнами лишайников. Плоская обомшелая крыша из толстых тесин с годами так придавила к земле низкую постройку, что та по-старушечьи скособочилась и уткнулась тёмной дверью в снег. Крошечное волоковое[440] оконце, как будто исподлобья, с подозрением глядело на небольшое подворье, где под навесом стоял дымокур из ржавого жестяного бачка. А дальше виднелась щелястая стайка с пригоном для коня. Все постройки летом удачно скрывала окружавшая их со всех сторон густая поросль, зимой – толстый снежный покров.

Всадник спешился, взвалил на плечо свёрток и понёс в избёнку. Положил безмолвную ношу на топчан, застеленный разным тряпьём. Засветил огарок свечи и вгляделся в бледное лицо женщины, не понимая, почему та до сих пор в обмороке. «Уж жива ли?» Приложился ухом к груди, услышал тихий, как у воробушка, трепетный стук сердечка. И в это время Аграфёна открыла глаза. Сквозь зыбкую пелену забытья увидела низкий, закоптелый до черноты потолок, слабые отблески свечи и косматую мужскую башку с грязными липкими лохмами на своей груди. Ей стало тяжело и муторно. Она застонала, и мужик поднял на неё острые глаза.

– А, опамятовалась, зазноба? Ну-ну!

Перед лицом арестантки гнусно ухмылялась пятнистая, в гнилостных струпьях образина:

– Что? Попалась, цыпа?

Аграфёна ничего не понимала, но ей почему-то показался смутно знаком этот тягучий, вязкий, как патока, взгляд линяло-синих глаз. Незнакомец широко ощерился, отчего на щетинистых щеках, в буграх мокнущих нарывов, заиграли ямочки-завлекалочки. Лукаво подмигнул недоумевающей «добыче» и сладкоголосо проблеял:

Я Сибири не боюся,

Сибирь – наша сторона,

Кто милашечку полюбит,

Тот попробует ножа.

Что-то сильное торкнулось в памяти каторжанки. Страшно запекло в груди от давней боли. Сквозь корки струпьев и гноящиеся нарывы на бугристой физиономии проступил смутный облик пригожего луказского ухажёра-ссыльнопоселенца, который лихо наяривал на гармонике и заливисто распевал знакомую частушку. Она даже пошевелила смуглыми пальцами, вспоминая на ощупь мягкий шёлк его вьющихся светлых вихров. Но тут же из чёрного провала забвения, перебивая заманчивую трель обольстителя, послышался Аграфёне мучительный предсмертный хрип мужа. Увидела, будто наяву, как пальцы душегуба намертво вцепились в острый кадык постылого Константина, как в предсмертной агонии сучили по мятой простыне его шершавые пятки…

Аграфёна резко вскинулась и вскрикнула:

– Серге-е-ей?!

– Ну вот, вишь, красава, и припомнила односельца-полюбовничка, – удовлетворённо ухмыльнулся беглый Сергей Макеев и сел рядом. – Теперь будет об чём и побаять. Вишь, как судьба распорядилась встренуться нам. Знать, быть любови на старой закваске. Мне тут безбабно жить скушно, – и попытался примкнуть к пухлым губам.

Аграфёна сдвинула чёрные брови и отвернулась:

– Сгинь, чёртово отродье! Опостылел ты мне, Иуда, после судного поклёпа.

– Ты, баба, не бзыкай. Мне вить тож несладко пришлось. Суд-то меня обелил, да староста Ефим Игнатьвич с должности доверенного отлучил. На подозрении я у сотника. И со двора согнал. Поопасался Лыткин держать при себе покормщиком. Был я допрежде в жирном сыте и в тепле, а потом пришлось по чужим дворам мыкаться. За постную похлёбку и чёрный кус хрип гнуть на пашне и сенокосе. Да и то брали без охотки. Им надобно, штоб я пуп на работе рвал, а мне така житуха не по ндраву. Вот и сбёг я из-под надзора в тайгу.

Аграфёна слушала, а сама мучилась вопросом: «Как же так? Сибирь – она вона какая огромадная, сплошь тайга неодолимая, а свела-перехлестнула снова две давние, разведённые тропы-судьбы. Поистине, неисповедимы пути Господни…»

– Чем же теперь живёшь? В окружке по деревням подворовываешь? – сухо поинтересовалась каторжанка.

– Да что ты! – Он по-бабьи всплеснул ладонями, вскочил и снял со стены тяжёлый карабин с потресканным прикладом. Огладил шершавой ладонью короткий ствол, обмотанный свинцовой проволокой. Усмехнулся: – С такой дудоркой в деревню к старожилам даж не суйся. Там у кажного желопупа по нехилому винтарю. А чалдоны – мужики суровлевы. Чуть што, пальнут в лобешник и пошто приходил – не спросят.

Он снова повесил оружие на гвоздь. Глубоко вздохнул и пожаловался, рассчитывая на сочувствие бывшей зазнобы:

– Каб я по деревням, так што-нибудь путное промышлял бы. А так… лишь оборванки с утеклецов и достаются. Вот нынче каторжане с Малой Ирбы к Канску шибко побежали. Так я пятерых бегунцов по дороге встренул. Навёл ружжо и грю:

– Робя, скидывай шмутьё и складывай на обочину.

Дурачьё в смех:

– Будя, браток. Что с нас можно взять, кроме оборванок? Не шуткуй, а не то накостыляем. Глянь, нас много, а ты один.

Тогды я выстрелил, в ково схотел. Здоровый такой, плечистый мужичина. Ему б сваи заколачивать, иль молотом в кузне махать. Короче, остальные – за мной. Да куды там? Оне – пёхом, а я – на коне.

Луказский ухарь воодушевился, и блёклые буркалы заблестели охотничьим азартом:

– Отскочил от их подале. Перезарядил ружжо, вернулся и ишо одново ухлопал. Остальные в рассыпуху.

Сиплый голос убийцы захрипел злым торжеством:

– Догнал, драбалызнул што есть мочи прикладом по затылку. Колодник брык. Копыта врозь. Другой «жалом» в меня швырнул, да промахнулся.

Макеев скрежетнул зубами, достал из кармана и показал заточку с узким острым лезвием, сделанным из длинного гвоздя. Сетчатая оплётка из пеньковой бечёвки любовно обвивала деревянную ручку самоделки. Он вновь засунул нож в загашник и злобно процедил:

– Шустряком оказался. Юркнул в бурьян и юзом по овражку уполз.

И, как бы оправдываясь в досадной оплошке, виновато добавил:

– Некогды было ево искать.

Аграфёна похолодела.

– Молодой даж и не артачился ужо. Я ево верёвкой связал. А сам мертвяков до нитки разнагишал.

Душегуб огорчённо покачал крутой башкой:

– Эх-х! С таким трудом хабар промыслил, а он дрянью оказался. Одно лохматьё. Из путнева тока энтот чебак.

Макеев снял с гвоздя круглую шапку, самодовольно погладил ладонью её потёртый соболиный верх и напялил на себя.

– Так и где ж он? – замирая от ужаса, прерывисто прошептала Аграфёна.

– Хто? – не понял ссыльнопоселенец.

– Тот, связанный?

– А я ево тем ножичком, которым в меня ево товарищ запульнул, в лоскутья порезал, – просто ответил душегуб и озабоченно пояснил: – К чему мне захребетник? Корми ишо задарма обузу.

В немом ужасе женщина смотрела на бывшего любовника. А Сергей по-будничному порылся в груде тряпья, вынул синюю выцветшую рубаху.

– Да вот ишо дабовая[441] рубаха цельной досталась.

Прикинул приобретенье себе на грудь, но потом передумал. Бережно свернул и прибрал в связанный тюк около деревянной скамьи. Снял облюбованный чебак и с большим сожалением положил убор туда же.

Встретил застывший взгляд:

– На продажу. Чай, денег стоят. А я и так похожу. Перед кем тут жиганить-то?

– Што ж ты творишь, аспид подколодный? – стряхнула с себя жуткое оцепенение Аграфёна. – Пошто горемык заздря жизни лишаешь?

– А мне лишние зенки ни к чему, – окрысился ссыльнопоселенец.

Он наклонился, вытащил из-под топчана жестяную шкатулку, самодовольно погремел медяками над ухом и похвастался:

– Здря, не здря, а копеечка копится. – И мечтательная улыбка изуродовала рыхлую личину лиходея. – Копеечка к копеечке, будет капиталец. Пачпорт куплю, в мещане пропишусь, а там и лавку в городе открою. Озолотею-ю-ю. Глядишь, в люди выйду. Почётным гражданином Минусинска буду.

И уже деловито добавил:

– И ты мне в энтом деле пособишь. Шмотки тёмные[442]. Барахольщик за их гроши даёт. А ты тряпьё постирай да почини. Каин за их тогды больше запло́тит.

Аграфёна задохнулась от негодования. Отрывисто сказала:

– Не стану я омороки убиенных от кровей отстирывать, гнус болотный!

Макеев озадаченно заморгал линялыми глазами, а затем подошёл к топчану. Сел рядом, вкрадчиво посмотрел и по прежней привычке ощерился в обольстительной улыбке:

– Ты прикинь. Накопим деньгу. Заживём, дорогушечка, как мечталось в Луказском. Вместе будем, как сыр в масле кататься.

Её замутило, и она шарахнулась от душегуба. Отодвинулась, забилась в тёмный угол, брезгливо выпалила:

– Не бывать тому. В замужье я.

– Мужатница? Как? Опеть? – разочарованно вопросил бывший любовник и притворно огорчился: – М-да-а… – Снова придвинулся и попытался обнять: – Впрочем, цыпа, когда это нам мешало? Помнишь, чай, как в бане жарко миловались, а потом муженька твово ухайдакали?

– Кабы знать, што ты изверь такой… – оттолкнула его Аграфёна. Тяжело вздохнула, и голос предательски дрогнул: – Я все локти себе обкусала, да сделанного не воротишь.

Она тут же взяла себя в руки, смерила бывшего любовника ненавистным взглядом:

– Рада, что Бог наказал тя, отобрал красу и фарт любовный. Шоб ты сгнил, аспид ползучий!

Помрачнев, Сергей прошипел ей:

– Слухай сюда. Не захошь по-хорошему, по-худому принужу.

Ванька Сиверцев проснулся первым от того, что носу стало вдруг нестерпимо щекотно. Он открыл глаза, увидел, как медленно падал пушистый белый снег, и улыбнулся:

– О, манна небесна! Пожалте к столу, алё-малё. – Он сел, глянул в сторону Аграфёны и, не обнаружив её, толкнул в бок сонного друга: – Харэ дрыхнуть. Подружья пропала.

Пугачёв вскинул чубатую башку, тоже обвёл очумелыми глазами небольшую чистинку. Пожал плечами, широко зевнул и предположил:

– Наверно, по нужде отошла баба. Подождём.

Сиверцев встал, поворошил уголья, подбросил веток, подул. Ни одна ветка не взялась огнём. Видимо, мешал снег, который становился гуще и плотнее. Ванька плюнул и бросил это занятие. Мол, всё равно уходить.

– Чой-то длинно она ходит, – усомнился он, начиная замерзать в одной поддёвке на рубахе.

– Поди, подале отошла. Бабы вить стыдливые.

Подождали ещё. Тут уже забеспокоился и семинарист:

– Поди, упёрлась, чёртова кукла, не знамо куды, и заблукала.

Сиверцев вскочил с места:

– Пошли искать, Саня. А то снежище след завалит.

Оба кинулись в хвойный глушак, громко звали Аграфёну, но кругом стояло глухое безмолвие. Только горное эхо глухо катило обратно их голоса.

– Глянь-ка! Это её плат. – Иван поднял заснеженную шалёнку, прижал к губам и торопливо спрятал на груди. И сразу стало теплее. Будто сама Аграфёна припала к его сердцу, согрела горячим дыханием…

– И след чужой, мужской, однако, – ещё раз пригляделся к тропе Пугачёв. – А тут коняка копытил, не иначе…

Они прошли вперёд, убедились, что на тропе только конские следы, и поспешили по ним, пока не замело совсем. Через некоторое время Иван остановился, спросил Пугачёва:

– А ты точно готов отбить Аграфёну, ежели что? У нас ни оружия, ни дубины… А конник-то, видать, сурьёзный.

– Иван, не робей, держи хрен бодрей. Знамо дело, я с тобой.

Он скинул с себя шабур и протянул Ивану:

– По очереди греться будем. А не то околеешь. И куды я без тебя? – не сдержался, проворчал на просиявшего товарища. – И не лыбься тут мне, душевёртка лупоглазая.

Извилисто змеиная, взъерошенная копытами тропа привела их к скрытной заимке. Они притаились в еловом подросте, разглядывая разбойничье становище. Ватажники ждали, когда же объявит себя лиходей-скрытник. Или скрытники. Это уж как повезёт. Но оттуда никто не выходил. И ни звука. Только во дворе, в жердяной загородке топтался рассёдланный вороной мерин, громко хрумкавший сено, брошенное в неструганные ясли.

– Коли конь один, а других следков вокруг нет, то и Аграфёнин умыкатель без пособников, – тихо заметил Ванька. – Враз навалимся, одолеем похитника.

Пригнувшись, они почти прокрались к хлипкой дверце. Но разбойничий конь учуял чужаков, плотно прижал к башке острые уши, широко раздул ноздри и недовольно всхрапнул. Преследователи опасливо замерли. Стоило им только тронуться с места, как чертяка-караульщик вскинул черногривую морду и пронзительно заржал.

Макеев проснулся, кинул подозрительный взгляд на дверь и весь подобрался, как болотная гадюка перед броском. Бугристая физиономия вмиг пошла тёмно-бурыми пятнами. Гнусная ухмылка ещё сильней обезобразила некогда пригожие черты.

– Никак хабар сам ко мне пожаловал? – оглянулся он на испуганно встрепенувшуюся Аграфёну. Резво вскочил, сорвал с гвоздя ружейный ремень и метнулся к пристенку. Схватил с полки берестяную коробку, суетливо всыпал в ствол карабина порох, вставил древесные пыжи. Быстро отмотал на стволе свинцовую проволоку и жёлтыми, крепкими зубами отгрыз от мотка два изрядных куска. Мгновенно зарядил ими оружие. Злобно оскалился, подскочил к двери и затих.

Аграфёна вскрикнула, сорвала бессильное, непослушное тело с топчана и одним прыжком упала на спину душегуба. Как кошка впилась ногтями в снулую физиономию. Макеев взвизгнул от боли, выронив оружие. Разжал «кошачьи когти» и с силой сбросил тело со спины. Развернулся и с размаху ударил кулаком, отшвырнув женщину на земляной пол. Сипло прошипел:

– Не замай, курва. Прибью.

Аграфёна встать не могла и отчаянно закричала:

– Тикайте! Стрелит!

Злодей зарычал и кинулся к ней. Навалился, придавил коленкой к земляному полу. Широкой ладонью заткнул запёкшийся рот. Аграфёна, изо всех сил выворачиваясь, с хрипом вцепилась зубами в гадкую ладонь и прокусила её до крови. Макеев взвыл, отдёрнул руку и, уже не колеблясь, цепкими пальцами сдавил тонкое горло бывшей любовницы.

– Сдохни, бесовка.

Хрустнули нежные шейные позвонки, и живое лицо странно застыло. А волосатые пальцы, злобно и бессознательно, всё давили и давили…

В хилую дверь крепко саданули ногами. Расхлябанная створа распахнулась, и через порог ввалились распалённые преследователи. Едучий смрад резко шибанул в лицо. Санька Пугачёв, зажав нос рукавом, первым вгляделся в сумрак заимки: «Фу… В берлоге медведя чище, чем в этом гадюшнике». Увидев на полу свару, пинком отшвырнул обезумевшего разбойника к стене. Но тот лишь поморщился и на коленях упорно потянулся к лежащему рядом ружейному ремню. Семинарист перехватил карабин, обрушив удар прикладом сначала на протянутую руку, а потом и на упрямую башку душегуба, тут же потерявшего сознание.

А Ванька сразу же кинулся к неподвижной Аграфёне, приник ухом к груди. Ничего не услышав, отчаянно затряс за плечи, бормоча и умоляя:

– Дыхай. Ну, дыхай же…

– Харэ, братан. Тщетно уже… – с сожалением признал Санька и, оглядевшись вокруг, сдёрнул с гвоздя попавшуюся на глаза тканую опояску. Накрепко связал Макееву руки за спиной, привалил тело к стене. И почувствовал тяжёлый взгляд очнувшегося разбойника. Не удержался, замахнулся на душегубца: – У-у, василиск смердючий. Каку красу загубил, изверг.

Сиверцев поднял голову, косо глянул на убивца. И в глубине потемневших от горя глаз сверкнули мстительные огоньки. Глухо сказал:

– Не трожь ево. Я сам со змеем подколодным разберусь.

Отступник-семинарист невольно поёжился и машинально сложил щёпоть в крестное знамение:

– Твоё право. Прости его, Господи…

Ванька огляделся, приметил свой кафтан на топчане и, несмотря на смрадную вонь, впихнул в него своё дрожащее от холода тело. Аграфёну завернули в найденную среди тряпья холщовину, вынесли на свежий воздух и положили под заснеженной елью. Сиверцев тяжело рухнул рядом на ствол выворотня. Слёз почему-то не было. Ссутулившись, долго смотрел, как падают снежинки на гладкое, без единой морщинки, красивое лицо. И почти не тают. Ванька залюбовался ею. Лёгкий ветерок игриво пошевеливал пушистые вьющиеся пряди. Вот сдвинулся один смолистый вьюнок и открыл косой шрамик на мертвенно-бледном лбу. «Откуда он у Аграфёны? Что я вообще знаю о докаторжной жизни этой, невозможно красивой женщины? Ничего не знаю. А теперь уже не узнаю никогда… Прощай, моя… несбывшаяся любовь». Он взволнованно поцеловал её, взял за руку. Солнечный луч блеснул отзывно на венчальном кольце, будто хотел сказать что-то. И Ванька понял. Снял обручальный завет, завернул в небольшую тряпицу и спрятал в потайной карман кафтана, шепча клятвенное обещание. Попутно вспомнил про шаль, что под рубахой грела его теплом Аграфёны. Выдохнул «спасибо» и прикрыл ею лицо покойницы. Вдруг ему тяжело сдавило грудь, дыхание на миг остановилось, и долго зревшие слёзы всё-таки хлынули наружу – горьким потоком признания в неразделённой любви…

И ни ему, ни охальнику Пугачёву не дано было сейчас видеть то, что неподвластно зрению живых людей. Сквозь снежную пелену, рядом с телом женщины медленно проявилась неподвижная тень кряжистого мужика в мохнатой собачьей дохе и в чёрной мерлушковой ушанке. В мощном, волосатом кулаке убиенный муж, Константин Шапошников, крепко сжимал преступную, узорчатую опояску. Помахав ею над телом, мрачно посмотрел на убиенную и низким, потусторонним голосом завёл:

– Каешься, лярва? Говоришь, все локти обгрызла? Ну, ну… На добре спасибо, – погрозил опояской, точно кнутом-плетью, и мрачно добавил: – А за грех всё одно поплатись.

Призрак-нелюдим наклонился, сильным рывком вынул из тела прозрачно-тонкую тень покойницы, сграбастал её в охапку и с диким хохотом вознёсся в пасмурное небо…

Ванька поднял заплаканное лицо и, обращаясь к сгинувшему побратиму Тихону, прошептал:

– Прости, братуха. Не уберёг твою жёнку.

Помолчал в глубоком покаянии, очнулся и обратился к Пугачёву, сдвинув уже по-деловому брови:

– Ты, Санёк, лопату в хозяйстве злодея пошукай. Могилку справить надобно. Да выведи-ка сюды изверга на правёж. Поспрошать хочу гада ползучего. И карабинчик прихвати. Сгодится.

Сашка Пугачёв, изведенный бездельем за время переживаний товарища, резво взялся за дело. Нашёл лопату в пристройке, даже кирку каторжанскую обнаружил. Рассуждал себе: «Кирка – самое то для мёрзлого слоя. А дале землица полегче будет. И лопатой сойдёт». Затем за шиворот выволок обвисшего, как куль с тряпьём, Сергея Макеева. Прикладом в спину поставил его на колени перед Сиверцевым, тоскливые глаза которого сразу вспыхнули недобрым огнём. Ваньша взял в руки оружие, и разбойник съёжился, понурив голову. Но карманник, как ни странно, велел развязать руки убийце. На молчаливое удивление Макеева ответил кривой ухмылкой:

– А ты чё думал? Едним патроном отделаться? Лёгкой смертушки не будет, злыдень. Мне не в интерес. Бери струмент. Копай могилу и заодно исповедуйся. Всё как на духу…

Убивец послушно принялся шуровать киркой, то и дело оборачиваясь в сторону Сиверцева. А тот, проверяя заряд, вкрадчиво начал:

– Во-первых, растихари-ка мне своё прозвище? А будешь молчать, мы тя и без спросу возьмём под красный галстух[443].

Безобразное лицо Макеева побледнело:

– Смутак.

– Сму-та-ак? – с раздумчивостью протянул карманник. – Што-то я о нём не слыхивал. Но бачу, ты нашего сукна епанча[444].

Он наморщил рябой узкий лоб и вопросительно посмотрел на Пугачёва. Санька ошарашенно выпалил:

– Ты што, Ваньша? Вчера ночью родился? Это ж тот тать, што на всю округу разбоем ославился. Он же наших ирбинских бегунцов убивает и до нитки разболакает.

– А-а-а… Помню, помню. В первом побеге было. Яков Шилов, когда хоронились в его сарае, баял про какого-то аспида. Теперь понятно, откуль у энтой змеюки столь барахлины, – до скрипа стиснул стылые челюсти карманник. Кивнул семинаристу: – Оглаголь нам, поповский отместник, што там по энтому случаю Святое Писание гласит?

– Хто похочет взять у тебя рубашку, отдай ему и верхнюю одёжу, – наугад брякнул Пугачёв, пытаясь понять мысль ватажника. Но тот досадливо поморщился:

– Бесовской базар! Ты ишо скажи: «Морду под оплеуху добровольно подставь». – Он сердито нахмурился на бестолковость опального семинариста. – Я не о барахле вовсе. Ты нам о законе возмездия оглаголь.

– Око за око. Зуб за зуб, – торжественно выпалил Санька, наконец, догадавшись, куда клонит товарищ.

– И жизнь за жизнь, – бесстрастно закончил Сиверцев. Кирка выпала из рук Макеева, и он бухнулся на колени:

– Браты. Не губите. За то вам весь хабар отдам.

– Хабар? – заинтересовался карманник. – Где-то я это уже слышал? Ну, и хде твой схрон?

– В избушке, под топчаном шкатулку упрятал.

– Санька, подержи-ка ружжо, присмотри за ним. Я пошурую в фатере.

Сиверцев юркнул в заимку и вскоре вынес в руках жестяную коробку. Нетерпеливо подёргал за тугую крышку, но она не поддавалась. Поддел лезвием и открыл шкатулку, что наполовину была набита тусклыми медяками. Почерпнув из кучки почерневшие копейки и пятаки, задумчиво стал пересыпать их с ладони на ладонь, вслушиваясь в негромкий звон медяков. Осуждающе покачал головой:

– А вить кажная копейка – чья-то жизня. Сколь грошиков, столь и бегунцов тобой лишены жизни.

И отдёрнул ладонь от потёртых кругляшей, словно обжёгся о раскалённые угли. Торопливо захлопнул жестяную крышку, положил шкатулку на ствол выворотня:

– Лады. Сгодится. Но… – Сиверцев цокнул языком и хитро прищурился, – маловато будет для откупа. – Мотнул головой в сторону покойницы: – Ты мне за энту житуху задолжал, злыдень. Ты копай, копай… Да поведай об ней всё без утайки. А там и порешаем…

Волосы на голове Ваньки встали дыбом, когда он услышал чудовищную историю жизни каторжанки. И замуж-то отдали насильно. И муж-то попался изверг и пьяница. И к любовнику кинулась, как в омут. И «омут» оказался гнилым болотом: затянул в преступление, а наказание на неё повесил. Вот и выходит, что чиста Аграфёна и невинна со всех сторон, а хлебнула горя и приняла смерть ни за что ни про что…

И решение сложилось само собой. Но вслух Иван не сказал ни слова, лишь подумал: «Ещё бы одного изверга сыскать, Пашку Жибинина…»

Молча зарыли неглубокую могилку. Закончив, воткнули крест из двух связанных палок. Постояли ещё в сокрушённом молчании. Сиверцев угрюмо буркнул:

– Ты б, рясоноша, хуть как-то отпел бы покойницу.

Распоп в смятении начал припоминать полагающиеся молитвы. На ум приходило отрывочное, сумбурное:

– Упокой, Господи, душу усопшей Аграфёны… Прости ей грехи вольные и невольные. Озари душу, омрачённую горестями земной жизни… Всели в райскую обитель. Ибо…

– …чиста и невинна, аки агнец небесный, – завершил карманник.

– Аминь, – согласился семинарист.

Убийцу Макеева снова связали, отвели в заимку, пристегнули к лавке ремнями. Сами, вспомнив, что второй день не евши, пошарили по столу и пристенным полкам, нашли в запасах разбойника какой-никакой харч и даже зелёное вино. Дружно возликовали. А поскольку харчиться в гадюшнике было «блевотно», вышли во двор и направились к могилке Аграфёны, чтобы заодно помянуть покойницу. По пути Ваньша свернул к коновязи, попроведать вороного, что остался без пригляду. Увидел, как тот жадно хватает снег, а рядом валяется пустое ведро, негодующе сплюнул:

– Дерьмо у тя хозяин! Не поит, не кормит… – подошёл к коню, угостил хлебом с ладони, погладил и крикнул Саньке: – Ты иди, я сейчас…

Бегом вернулся в избёнку, схватил ведро с водой, что стояло на лавке в углу, и понёс к выходу. Только открыл дверь, услышал сзади хриплый голос:

– А мне? Пить хочу до немоготы. Сушняк в горле…

– А тебе… – Сиверцев повернулся и обласкал Смутака приклеенной улыбкой. – Тебе уже без надобности, аспид.

Ближе к вечеру ватажники, снарядив коня тюками с провизией, уходили прочь, в сгущающийся сумрак тайги. А за их спинами гудело пламя и с бесовским треском оседали на землю чёрные брёвна лежбища аспида. Там, в адовом пекле возмездия, корёжился ошкуренный труп Смутака – разбойника, который теперь будет жить только в страшилках-небылицах.

Зато вскоре в этих злополучных местах появились слухи о другом разбойнике. Шайка Ваньки Свиста гуляла по округе вольготно и безбоязненно. Впервые леденящий душу посвист услышали обозники, которые зимой перевозили товары промышленников и купцов к базарному дню в богоспасаемый Минусинск. Сказывают, дело было так. Только обозные сани въехали на гору Тараску, бодро звеня медными колокольцами, как раздался оглушительный, залихватский свист. Лошади тревожно заржали, шарахнулись с наезженного тракта. А из глубокого придорожного оврага полезло варначьё, бабахая в небо из ружей и лихо размахивая топорами. Возчики сыпанули в разные стороны. Штраф за утрату товаров не мал, а житуха-то дороже. Утеклецов-ямщиков разбойники отловили, повязали, кучно усадили в длинные розвальни. А главному «ломовику» корявый атаман своеручно карандашом написал на бумажном обрывке расписку: «Возчикам не пенять. Боронились, как могли. Обоз пограбил я, Ванька Свист». Варнаки притулили расстроенного обозника на облучок розвальней, хлестко стегнули вожжами по крупу коренастого, мохноногого мерина и отправили матерящихся ямщиков с миром восвояси.

И пошли по минусинскому уезду побасёнки о сибирском «Робин Гуде». Мол, Ванька Свист хоть и лютый разбойник, а приписных крестьян милует. Даже оказывает им денежное вспоможение. А обездоленных каторжан укрывает в своей шайке. Грабит же только обозы и богатые амбары торгашей-лавочников. Часть награбленного тайно отдаёт бедствующим ссыльнопоселенцам. На купчин же и промышленников наводит смертный ужас дикой лютостью. Ежели словит оных на злосчастном тракте, обязательно своеручно ошкурит живьём. А кровавую кожу у самой обочины дороги железными гвоздями прибьёт к дереву. Упреждающий знак богатеям оставляет. Мол, не мироедничай, шкуродёр, а то сам без шкуры останешься.

Поговаривают, что Ванька Свист даже с управляющего Ирбинского завода Эрдмана умудряется брать дань. И тот даёт ежемесячные отступные в двадцать пять рублей ассигнациями, дабы не навлечь на свою голову бед «снизу». И помалкивает. Чтобы не пришла беда с другой стороны – «сверху».

Шепчут по углам, что варначий атаман неуловим. Ибо хитёр и очень осторожен, чему немало способствуют окрестные крестьяне и поселенцы. Сами никогда не выдадут своего Соловья-разбойника. А чуть что прознают о предстоящем наезде полицейских поимщиков, тайно «свистят» ему, предупреждают по-разному. Ищи-свищи теперь Ваньку Свиста…

Гражданский губернатор Енисейской губернии Александр Петрович Степанов усердно воплощал задуманный проект поселения ссыльных в Енисейской губернии, где намеревалось «через усредоточенный надзор полиции» привлечь оных к хлебопашеству и удержать от побегов. Поселения эти учреждались в двадцати двух деревнях Ачинского и Минусинского уездов, у подножия Саянских отрогов, между форпостами Кебежским и Шадатским. Таким образом, проект охватывал почти всю Енисейскую губернию – от строптивой, раздольной Бирюсы до тихоструйной Минусинской протоки. Для этого были отведены леса вблизи будущих усадеб, определены места, сборные для своза провианта и вещей. Решён надзор над поселенцами с помощью станичных казаков. Каждый ссыльный получил топор для постройки жилищ. Казна даже ассигновала закуп необходимых орудий земледелия. Для первого обзаведения для четырёх душ назначалось: три лошади, две коровы, три овцы, два хомута езжалых и сошных, один скат колёс, одно сито, один горшок, сковородка, три топора, одно долото, один скобель, одна ручная пила, три сошника, три серпа, три косы, один нож и один ухват. Всего добра на 185 рублей 75 копеек. Казалось, всё предусмотрело заботливое правительство для водворения неблагонадёжных граждан и приобщения их к душеспасительному, общеполезному труду. Всё да не всё. Запамятовало только выделить средства на пропитание новожилов во время строительства поселений. Но не забыло обложить подушным налогом – с момента водворения их в места предполагаемого обитания. Жили ссыльные строители в ветхих шалашах. Сильно голодали, потому что не имели возможности заработать на пропитание иными «частными средствами». Бунтовали, схлёстываясь с вооружёнными, надзирающими над ними казаками. Иным «счастливцам» удавалось «утечь» из обетованного места.

Но, тем не менее, все двадцать две казённых деревни были построены. Правда, проезжий люд чурался их. На строго прямых, с ровными рядами домов, улицах было безлюдно, и свора пронырливых собак не сопровождала назойливым брехом громыхающую колёсами таратайку. Редко когда появится какая баба с коромыслом на плече. В этих поселениях на шесть мужчин приходилась лишь одна женщина. А оттого почти не было визгунов, хватавшихся за мамкин подол. Не наблюдалось и шамкающего беззубыми челюстями старичья на завалинках. Лишь одинокие мужики ютились в избах, рассчитанных на четырёх поселенщиков. Трое работали на пашне, а четвёртый справлял бабьи дела: кашеварил, стирал, вёл домашний обиход. Редкий сибирский старожил рисковал выдать свою дочь за ссыльного. Потому скучные были поселения. Мертворожденные.

Впоследствии и сам Степанов с грустью признал провальность проекта: «Ссыльным не нужно таких поселений. Колонии существовать не могут без семейства, любви к собственности и надежды на будущее». Только пенял губернатор не на промахи правительства, а на злостное нежелание водворенцев заниматься хлебопашеством и на порочную их склонность к бродяжничеству.

Однако на Ирбинском руднике жизнь, казалось, входила в наезженную колею. Пермское горное правление в очередной раз отправило сюда Берг-говерна Кондратия Черемных восстанавливать бесперебойную железодобычу. Силами новой партии каторжан отремонтировали завод и заводские постройки. До зимы вновь возвели плотину. И довольный Берг-говерн отбыл в Пермь, окончательно передав дела новому управляющему Олегу Дмитриевичу Эрдману. Но на самом заводе дела по-прежнему шли ни шатко ни валко. Если только за один 1825 год было выковано железа всего на 13 тысяч, то расходов же на его содержание потребовалось на 47 тысяч рублей ассигнациями. Пропойца-заводчик продолжал беспечно кутить и влезать в многочисленные займы. Неизвестно, сколько бы это продолжалось, но вертопрах-банкрот неожиданно «дал дуба». С глубокого перепоя.

Вдруг, откуда ни возьмись, объявился наследник. Молодой повеса решил сопоставить выгоды полученного наследства с содержанием завода, который продолжал находиться под казённым присмотром до совершенной уплаты заводчиком долгов. Наследство было жалким. Четырнадцать заморенных лошадей и тридцать тощих коровёнок. Тут же выяснилось, что приобретённых животин просто нечем было кормить. Преставившегося хозяина это обстоятельство не смущало, а новоявленного наследника весьма обременило. Наследник поспешно отказался от свалившегося на него «счастья» и быстро укатил на лаковом ландо в благословенную Казань. Кутить.

Завод выставили на аукционный торг. За ничтожную сумму он достался некоему частному лицу, проживающему в далёком Санкт-Петербурге.

В бюджет Минусинска в качестве возврата патюковских долгов с аукционного торга поступили: 43 рубля 70 копеек; пожарная машина; пресс-папье в виде чугунной бабы. Нагая вакханка томно изгибалась перед конкурсной комиссией в вульгарной позе и нагло скалилась в чувственной ухмылке. Наверное, так мелко мстила…

А подробная записка покойного витии об учреждении при Ирбинском заводе горной школы так и завалялась в каком-то пыльном ящике чиновничьего стола. Кстати, новый заводовладелец никаких работ на заводе вообще не производил. Никто не знал, не ведал, кто он такой и какие у него планы на будущее.

В Минусинске тоже произошли основательные для обывателей перемены. Они потрясли весь город. Однажды Минусинский окружной начальник Михайло Фёдорович Родичев получил строгое предписание от Гражданского губернатора Енисейской губернии Степанова с требованием немедленно отрешить от должности городничего Петра Алексеевича Бенского. Без объяснения причин. Формулировка требования была неясной: «За утрату доверия». И надворного советника, Петра Ивановича Кузнецова, с глубоким для него огорчением, вновь оторвали от обязанностей окружного судьи, с тем, чтобы он вновь принял бразды временного градоначальника. Корыстолюбивый Бенский отреагировал по-своему: собрал небольшое семейство, прихватил кубышку с неправедно нажитым капитальцем и тут же отбыл в Санкт-Петербург – искать благосклонности фортуны на новой казённой должности.

11 февраля 1825 года в Минусинск городничим был назначен ранее исправлявший здесь должность земского исправника, второй коллежский асессор господин Михайло Антипович Жарких. Он был вдов, имел двух малолетних детей: шестилетнего Мишеньку и четырёхлетнюю Наташеньку. Минусинский обыватель хорошо знал нового городничего по старой должности, как человека горячего, «крутого нраву», и насторожённо выжидал его первых распоряжений, которые не заставили себя долго ждать.

Первым гром возмездия неожиданно прогремел над ястребиной головой гарнизонного командира, подпоручика Смешилова. Предписанием городничего он вдруг лишился дарованных ему благодарным Бенским общественных городских земель. Суровый приговор гласил:

«Здешней инвалидной команды г. поручик Смешилов, пользуясь сенокосными землями в дачах, городу принадлежащих, накашивая каждогодно до 500 копен и не принося ни малой обществу пользы, потому ныне полагаем ему г. Смешилову от такового отказать и отдать в пользу тех городовых жителей, у которых весьма недостаточно покоса».

Лишившись незаконных доходов, подпоручик, скрипя зубами, гадал: «Не за то ль меня ущемил Жарких, что я был груб с ним, когда он состоял в земских исправниках? Не за то ль, что я выгодней усердничал наезжему чинодралу? А может, законник Родичев меня подкузьмил? Кто ж теперь знает…» И пока подпоручик мучился в догадках, на письменном столе городничего готовились новые, не самые радостные распоряжения…

Радость, к счастью, постучала в простой дом семьи Сухоруковых. Неутомимыми хлопотами и денежными займами старшая дочь покойного управляющего Антонина открыла общественную прачечную в подвале своего городского дома. Прикупила к имеющимся для домашних нужд двум водогрейным котлам с чугунными крышками ещё два. А также несколько больших лоханей для стирки и полоскания белья. Первое время заказов было мало. Семья с трудом перебивалась на губернскую инвалидную пенсию жениха. Андрею Гущину, прослужившему в гарнизонных войсках менее двадцати лет, полагался лишь пенсион в половину офицерского оклада.

Весь груз забот о матери, малолетках-братьях и увечном женихе Андрее лёг на девичьи плечи. Антонина первое время работала только с одной наёмной работницей. Кабацкие салфетки и замызганные кухонные полотенца самолично отстирывала в известковой воде. И если бельё приобретало первозданную свежесть, то кожа рук постоянно шелушилась и лопалась. Со временем спрос вырос, что позволило Антонине нанять ещё работниц. Скромный, но постоянный доход от прачечной дал возможность девушке совершить маленькое житейское чудо. Её жених, увечный унтер-офицер Андрей Гущин, встал на ноги. Правда, у него по-прежнему при сильном волнении слегка потряхивало кудрявую голову, а мягкий пушок бакенбардов временами нервически дёргался. И тогда речь Андрея становилась ещё более косноязычной. Тем не менее зимой в Спасском соборе влюблённые обвенчались. Дородная Ефросинья Степановна была безучастна и смотрела на таинство тусклыми, безразличными глазами. Тихая и очень скромная по денежным затратам свадьба подарила такую же тихую радость двоим, казалось, безнадёжно несчастным молодым людям.

В 1829 году, за неимением решительно никаких капиталов, Ирбинский завод закрыли. Часть его рабочих перевели на другие заводы или отправили на поселение по деревням. Некоторые поселенцы прижились в кыргызских улусах и женились на инородках. Возвращаться в отвергнувшую их Рассею многие просто не желали.

Досрочно, вместе с другими каторжанами, был откован от тачки и Тихон Бекетов, ещё не старый мужик с тяжёлым, как каменный скол, взглядом и натруженными мозолистыми руками. Заводской лекарь Зиновий Ноздря небрежно осмотрел отпущенника и выписал «пачпорт» со словесным описанием ссыльнопоселенца.

«Тихон Бекетов (прозвище Полтора Ивана). Отпущен на досрочное поселение. Приметы: рост два аршина 11 вершков, волосом тёмнорус с сединой, глаза тёмные, на лбу литера «В», щёки рубцеватые от уха до уха. На правой щеке клеймо «О», на левой «З». Означает сие – «ВОЗмутитель». От роду, по его сказке, лет сорок. Приписан к деревне Берёзовка на собственное пропитание».

Тихон принял документ из рук нетрезвого врачевателя и тяжёлой походкой направился к выходу. У госпитальных дверей его задержал подлекарь Афоня Манрышин, торопливо сунул в мосластый кулак маленький свёрток. Бекетов поднял брови. Манрышин шепнул ему:

– С воли велено передать. Только оказии не было и верного человечка не нашлось в штольню передачку заслать.

Бекетов хотел развернуть тряпицу, но подлекарь завертел белобрысой головой и опасливо оглянулся:

– Не щас. Передачка секретна. Опосля. За воротами.

Отпущенник испытующе заглянул в лицо паренька:

– Не томи, Афоня. У тебя ж терпежу-то сроду не было.

Подлекарь побожился и соврал:

– Ей-бо, дядь Тихон, не заглядывал. Распоп Санька баял: «Сунешь длинный нос, враз укорочу. А потеряшь, руки с корнем вырву». У него в острог вольный пропуск. Сам управляющий подписал.

Тихон, пытаясь угадать, что за потаёнка замотана в линялый лоскут, пощупал твёрдыми пальцами узелок. Было что-то маленькое, круглое и твёрдое. Задумчиво наморщил широкий лоб:

– Хм! Занимательно. Што же энто?

Подлекарь потупил голубые, как ласковое апрельское небо, глаза и едва слышно проговорил:

– Сказывали, сам всё поймёшь.

Тихон Бекетов получил окончательный расчёт в заводской кассе и быстро зашагал к башенным въездным воротам острога. Развернул тряпицу, и его лицо потемнело. На свёрнутой ассигнации лежало выкованное из чугунного звена арестантской цепи обручальное кольцо. Не его. Его кольцо всегда было при нём. Выходит, зря не верил, што какая-то отчаянная каторжанка подорвалась на плотине. Нет больше Аграфёны. Он повесил кольцо на свой гайтан и стал рассматривать сотенную ассигнацию. Грустно усмехнулся: «Знает, Ваньша, што я на крестьянскую колодку скроенный. Разбойничество будет не по нутру. Денежное вспоможение выдал».

В деревне Бекетов встал на постой в самую захудалую избёнку приписного крестьянина. Некоторое время ходил по Берёзовке, присматривался, раздумывал, где приложить свои руки. От крестьянского труда бывший дезертир сызмальства напрочь отбился. Кроме как тянуть солдатскую лямку да дробить кайлом свод забоя, ничего уже не умел. Да и душа от горя скукожилась, как ссыхается и деревенеет со временем кожа арестантских котов. От безнадёги нанялся поначалу в батраки к своему домохозяину – за постой и прокорм. А тот и рад был. Детвы полна изба, да все малолетки. Не трудники ещё. Один чалдон колотится – и на пашне, и во дворе. Не до всего руки доходят. А тут, хоть и бывший каторжник, а всё ж работник дюжий, почти что бесплатный.

Однажды за рекой Берёзовкой, на хозяйском гумне, они с хозяином молотили высушенное в овине зерно. Работал Тихон в охотку. Изо всех сил бил молотилом по высохшим ржаным снопам, выколачивая заодно из своего истерзанного нутра тягостное уныние. К вечеру работники выдохлись. Присели отдохнуть. Бекетов задумчиво пересыпал зерно в ладонях. Вспоминал, как его матушка целыми днями сухонькими руками крутила тяжёлые жернова ручной мельнички, как монотонно ширкали круглые камни, а мучная пыль оседала на затасканную вязанную кофтёнку и сыпалась в подол заплатанной юбчонки. А рядом, подбоченясь, стояла злая свекровь и блажно вопила:

– Матрёна! Куды зенки пучишь? Пошто мимо сыпешь? Корми тя, дармоедку, с твоим выродком.

Он ощутил на губах сладкий вкус макового пряника, который в их запечном закутке мать тайно совала ему в ручонку. А сама потом всю ночь крутилась на постели, не зная, как уложить натруженные руки, чтобы не мозжили. И понимал теперь Тихон, как дорого давался матушке утаённый от свекрови гостинец. И такой жалостью ко всем безответным русским бабам вдруг сдавило горло ссыльнопоселенца, что он чуть не задохнулся. Бережно ссыпал зёрна в общую кучу и просветлел ясным взором:

– А пойдёшь ко мне, хозяин, в кумпаньонщики?

Крестьянин оторопел и в замешательстве уставился на клеймёный лоб бывшего каторжанина. Страх захолодил ему спину меж лопаток: «Вот и закончилась дармовщинка. Разбойный промысел умыслил варначина. Откажешься, пустит красного петуха, и останешься с семейством с голым задом на пепелище».

Он с опаской отодвинулся от Тихона. Жалобно проскрипел:

– Окстись, мил-человек! Куды мне в леса. Семейством обременён.

Тихон удивлённо посмотрел на него, понимающе усмехнулся:

– Да я не об том. Ветряк будем ставить.

– На какие шиши? Чё с меня возьмёшь-то?

– Так на задворках твоей усадьбы и будем ставить. Деньжата есть.

Тихон выдал ему часть денег и отправил в город искать мастера, умудрённого в строительстве мельниц. Самому-то из-под полицейского надзора выходить нельзя было. Домохозяин после неоднократных поездок привёз-таки опытнейшего на весь Минусинский уезд столяра-плотника.

Правда, мастер оказался ветхим старикашкой, очень сварливым, но знающим и въедливым. И дело пошло. Всю зиму под его едучим присмотром мужики рубили «шатровку»[445]. А когда срубили четверик[446], старый мастер вновь велел ехать в город, добывать нужную «механизму». По весне приказал Тихону обшарить все горы в окружье Берёзовки, а сыскать подходящие камни для постава. Искал их Бекетов целый месяц, потому как не каждый камень годен для жерновов. «Плохой камень раззорит, хороший обогатит», – ворчливо назидал мастер.

К следующей осени закончили работу. Теперь на задворках высилась постройка из толстых добротных брёвен, издали похожая на сторожевую башню. Старого мастера отблагодарили щедрым застольем и лестными похвалами. Бекетов отдал последние сорок шесть рублей, и хозяин с почётом отвёз старика в город.

И потянулись к заднему двору приписного крестьянина подводы с зерном со всей округи. Обратно – обозы со свежей мукой. Цены у мукомолов были сходные. Не обременяли приписных крестьян. А вот для богатеев – на особицу. Закряхтел как-то по случаю лавочник Бенедикт Патюков, услышав цену своему заказу. Неохотно вытащил из кармана чёрно-бурого камзола тугой кошель. Заканючил с жалобной укоризной:

– Побойся бога, мил-человек. Рази можно обдирать, как коза липку, своего ближнего? Помилосердствуй.

Но бывший каторжанин так глянул на него, точно булыжником двинул. Не торгуясь, молчком указал на дверь. Вот и поспорь с таким. И в город не погонишь подводы – дороже станет. Скрипя зубами заплатил торговец запрошенное и всю обратную дорогу чертыхался и честил новоявленного мукомола. А тому что? «Как аукнется, так и откликнется».

Однажды вечером Тихон отправился сполнять новую задумку – рубить пристройку к мельнице. Хотелось уже отделиться и не стеснять в небольшом пятистенке многодетное хозяйское семейство. А когда дошёл до места, к своему удивлению обнаружил дверь мельницы распахнутой. Тихон бесшумно подкрался к двери, заглянул вовнутрь помещения и затих. В полусумраке около мучного жёлоба, рядом с подвешенным к нему пустым мешком, копошился маленький человечий силуэт. Воришка шебуршил ручонкой в мешке и жадно слизывал с ладони остатки муки. Тихон шагнул вовнутрь и захлопнул за собой дверь. От хлопка «тень» кошкой подскочила на месте. Заметалась из угла в угол в поисках лазейки. Но её не было. Весь дверной проём наглухо загораживал дюжий страхолюдный мужик. Гибкая «тень» забилась в пустой угол и, пронзительно визжа, в ужасе закрыла лицо руками. Бекетов закрыл дверь на защёлку, но отодвинул задвижку на маленьком оконце. Неяркий вечерний свет пролился внутрь мельницы. Теперь Тихон мог хорошо рассмотреть воришку. Судя по широкому, пыльному подолу шёлковой рубахи, скорчившаяся фигура была женской. Причём – инородкой. Из-под узорчатого платка, туго стянувшего лоб чужачки, змеились две длинных смоляных косы. В распахе короткой, расшитой шёлком безрукавки проглядывал обтянутый бархатом нагрудник. На нём, даже в тусклом вечернем свете, блестело множество перламутровых круглых пластинок. На алой ткани разноцветно искрился мелкий бисер.

Бекетов отступил немного назад, чтоб своим страхолюдством не напугать незваную гостью, и осторожно спросил:

– Ты чьих будешь? – успокаивающе выставил вперёд пятерню. – Не пужайся, не трону. Кыргызка? – спросил добродушно и сам продолжил: – И очень голодная…

Чужачка отняла ладони от лица, и сердце ссыльнопоселенца резанул затравленный взгляд жгуче-чёрных глаз. Лицо незнакомки, почти подростка, было нежным, светилось сияющей чистотой только что распустившегося в снегу первоцвета. Девушка залопотала что-то горячо, отрывисто. Тихон замахал рукой:

– Погодь, погодь. Не щебечи. Щас принесу тебе чой-нибудь поесть. Жди, я скоро.

На всякий случай запер за собой дверь на оборотную защёлку и пошёл в дом. У хозяйки попросил налить похлёбки. Та удивилась: «Недавно тока снедали». Но потом подумала: «Мужик дюже здоровый. Намашется топором, вот и тянет на выть[447]». Налила в глиняную миску до краёв похлёбки, отпластала ножом изрядный кусок ковриги. Тихон прихватил с собой деревянную ложку и вернулся на мельницу. Поставил миску на пол. Сам отодвинулся подальше к двери. Инородка юркой ящеркой шмыгнула к еде, сцапала посудину и вновь забилась в угол. Жадно замельтешила ложкой в чаруше[448], словно не ела уже не один день. Бекетов сидел напротив и озадаченно размышлял: «Ни хрена не понимаю. Одёжа на ей справная. Видно, что из богачек. Чё ж тогда она с голодухи на мельню-то полезла?» А потом решил: «Утро вечера мудреней. Завтра из Луказского прибудет обоз с выхрещенным инородцем Пипелом. Пусть перетолмачит с девкой». Снял с гвоздя овчинную доху, кинул инородке и показал пальцем на крутую лестницу, ведущую в открытый люк второго перекрытия мельницы. Там был топчан, который он сделал для себя:

– Шуруй наверх, я тут переночую. Завтра работы…

Когда наверху захлопнулась крышка люка, накидал мешковин около дверей. Угнездился кое-как на тонкой дерюжине, прислушался к насторожённой тишине наверху, грустно усмехнулся: «Уберегается, чучмечка. Знать, крепко изобижена кем-то». Долго не мог уснуть. Сердце ломило от тоски по жгучим глазам Аграфёны. Только взгляд у каторжанки никогда не был таким пугливым. А наоборот, колюче-зацепистым и всегда готовым к отпору.

Рано утром Тихон проснулся от топота копыт. Выглянул в оконце: около заплота десяток конных кыргызцев траву копытами топчут. Кричат что-то по-своему, ружьями для острастки трясут.

– Эге! – смекнул Тихон. – Кажись родня чучмечкина пожаловала. Пропажу сыскали. Вот не было забот, так завела баба порося.

Поднялся наверх и рывком сдёрнул сонную инородку с топчана. Она взвизгнула, тонкими ручонками упёрлась в могучую грудь поселенца. Но Бекетову недосуг было втолковывать инородке, чего он от неё хочет. Сграбастал под мышку, снёс вниз, поставил около оконца. Показал пальцем на всадников:

– Твои?

По тому, как она вздрогнула и съёжилась, понял: «Точно. За ней». Показал рукой на дверь:

– Топай к родичам.

Девушка подняла на него тоскливые, затравленные глаза и медленно поплелась к выходу. И столько было в её понурой спине покорной незащищённости, что у Бекетова от жалости заныло сердце. Но переборол себя, подумав: «Не хватало ишо в дела инородцев вмешиваться. Мне, поднадзорному, это ни к чему».

Кыргызка добрела до порога и тут словно споткнулась. Взъерошенной кошкой отпрыгнула от двери и метнулась в облюбованную укромину. Съёжилась в углу, отчаянно замотала головой:

– Чох. Чох[449].

– Не хочешь, значитца. Ну, ну! И чё мне теперь с тобой делать?

Тихон присел перед ней на корточки, осторожно погладил загрубелой ладонью по склонённой голове:

– Посиди покедова. Щас придут подводы с Луказского. Там разберём, что к чему.

Вскоре из Луказского действительно прибыли две подводы. Одной из них правил всегда весёлый, разбитной мужик Илья Мальцев, другой – его батрак, выхрещенный инородец Пипел Питежев. Илья поздоровался с вышедшим навстречу мельником и обеспокоенно поинтересовался:

– Што это у тебя нынче кыргызцев понатолклось? Уж больно шибко колготятся. Каб пулять из луков не взялись.

Тихон взвалил на спину один куль с зерном и попросил знакомца:

– Ты б велел своему работнику зайти в мельницу. Всё одно сидит, ногами болтает. Прибыль у меня нежданная. Пущай перетолмачит с девкой, как да што?

Наёмный работник Мальцева, щупленький старикашка в широкополой безрукавке, сидел на подводе, свесив костлявые ноги в добротных сагырах, и важно попыхивал длинной черёмуховой трубкой. Узенькие глазёнки наёмного батрака простодушно наблюдали, как хозяин взваливает тяжёлый мешок себе на хребтину.

– Да за ради бога! – ухмыльнулся Мальцев и озорно подмигнул ссыльнопоселенцу: – Чё? Умыкнул, што ли, девку с улуса? Щас многие берут за себя кыргызок. Чалдонки-то до поселенцев не больно охочи.

– Говорю же, – с досадой отрезал Бекетов, – сама прибилась. Главное, возвращаться не хочет. Да тока упреди ево, штоб крепко держал язык за зубами, – намекнул он на чрезмерную говорливость знакомца.

У Ильи в глазах заплясали озорные чёртики. Он шутливо ладонями накрепко запечатал себе рот. Затем «распечатался» и улыбнулся в пшеничные усы. Пошёл, пошептался с Пипелом и нарочито громко прикрикнул на наёмного работника:

– Харачы[450], харэ зад греть, иди посчитай в мельне мешки.

Питежев потрусил к мельнице. Когда мешки были перетасканы и с помощью ворота подняты на третий ярус мельницы, а зерно ссыпано в бункер, к ним прителепал Пипел. Старик осуждающе качал жидковолосой головёнкой.

– Сопсем худо, хозяин. – Сеточка мелких морщинок на смуглом личике инородца пучком собралась возле недовольно поджатых губ. – Девка дурной. Нарушила священный сорорат[451]. Такого у хоораев ещё не было.

– Што это ишо за сорорат такой? – переспросил его Илья Мальцев.

– У качинского бая первый жёнка сдох. Второй баба надо. А калым снова бай платить не хочет. Вот и женится на младшей сестре умершей.

Как поняли из путаного рассказа батрака, невеста до поры безропотно приняла свою женскую долю. Да и согласия-то её никто и не спрашивал. И всё поначалу шло как надо. По обычаю, невесте расплели толстую косу и разделили на две пряди. Их до половины заплели в косы, а затем обе снова соединили в одну. Девица, склонив голову и потупив глаза, всё время молчала. Потом невесту на богато украшенном коне три раза провезли вокруг новой юрты. Мать жениха выстелила пышное брачное ложе и поспешно ушла, чтоб не мешать молодым познать любовную радость супружества. Жених с седлом и потником, снятым с белогривой кобылицы невесты, нетерпеливо ввалился в юрту. По обряду положил их на нижний край постели. Затем бай, сопя и путаясь в штанинах, снял верхние плисовые портки, суетливо закопошился с завязками на поясе исподников. Невеста робко подняла глаза на супруга и отшатнулась от отвращения. Перед ней обозначилась жирная рожа с трясущимися, как студень, брыластыми щеками. Чёрные волосёнки бая прилипли к низкому потному лбу, в заплывших свиных глазёнках, как курдючный жир в котле, плавилась сальная похоть. Он потянулся к молодой жене, сладострастно причмокивая слюнявыми губами:

– Иркене, сладенькая. Так и съел бы сырой.

И тут девушка пронзительно взвизгнула, взвилась с места и ногтями вцепилась в сальные щёки суженого. Тот взвыл и тяжёлым бурдюком завалился вбок. Иркене перепуганной кошкой сиганула мимо него, выскочила из юрты и безоглядно помчалась по степи.

– Вот так и оказалась беглянка на моей мельнице, – завершил рассказ батрака сам Тихон. – Понятно теперича. Энто вот тот жиромяс её муж? – кивнул он в сторону обрюзглого инородца в широкой суконной накидке с шалевым воротом. Бай важно развалися в седле низкорослой лошади с крепкими ногами и отдавал визгливые распоряжения своей свите. Тихон хмыкнул про себя: «От такого и впрямь деранёшь, куды глаза глядят. Такой хряк навалится, от девчонки мокрое пятно останется». А вслух спросил:

– Интересно, откуль он узнал, что девчонка здесь?

– Волк имеет земляное ухо, – уклончиво ответил Питежев.

– Иди, харакчи, к ним и скажи, што выдачи беглянки не будет.

В бесхитростных глазёнках Пипела замельтешили беспокойные светляки. Ответил мудрёно:

– Лучше сжимать в кулаке горящие угли, чем укрывать от бая поживу. На ядовитую змею наступишь – укусит.

– Пущай спробует. – Бекетов демонстративно вытащил из стоящей рядом чурки топор. Крепко сжал рукоять и расставил ноги, перегородив широкой спиной дверной проём. Старик кротко засеменил к соплеменникам. Под гневным взором улусного владыки робко втянул седую голову в плечи. Униженно припал лиловыми губами к посеребрённому стремени. Бай спесиво оттопырил нижнюю губу, оттолкнул «серую кость» носком сапога:

– Ну, нищета без одежды, вытряхивай весть от ничтожных урусов.

– Достопочтимый господин! – залепетал старик. – Да будет ваше имя дорого вечность. Да будет ваше благополучие…

– Короче! – рявкнул побагровевший богатей и нетерпеливо хлопнул кнутовищем витой плети по голенищу сапога. – Когда негодяйку приведут?

– Урусы не хотят девку отдавать, – упавшим голосом выдохнул Пипел.

– Что?! Да как ты смеешь подобное произносить? Мне, сиятельному чайзане?[452] – взревел бай, замахиваясь плетью над сединами старика. – Да я зауздаю твой рот! Да я…

Но тут же осёкся. От мельничного заплота к нему бежали два русских мужика. Один держал огромный кол, другой сжимал в кулаке топорище.

– Э…э, папаша! Утишься, – ещё издали в запале закричал Илья Мальцев, – это мой батрак, а не твой. Не замай!

Свита батыров обступила господина, нацелила луки. Бай высокомерно глянул из-за спин верных лучников и что-то процедил сквозь зубы. Тихон вопросительно поднял брови. Пипел торопливо перетолмачил:

– Сиятельный господин спрашивает, как урусы смеют пренебрегать обычаями хоораев и вставать стеной меж мужем и женой?

– Твоя жёнка сама не хочет возвращаться к тебе, – нахмурясь, выкрикнул Бекетов.

– Казану нужен огонь, а строптивой бабе хорошая плеть, – угодливо перевел старик слова чайзана.

Бекетов только развёл руками и решительно отрезал:

– Как хошь, господин хороший, а при таком раскладе я неволить бабу не стану.

Он ещё крепче сжал топорище, а сам подумал: «Как бы дело и впрямь не дошло до драки. Тогда опять каторга».

Бай пошире раскрыл заплывшие глазёнки и присмотрелся к нежданному заступнику беглянки. Противник был высоким, глыбистым, как утёс над Тубой. Взгляд исподлобья недобрый, тяжёлый. Щёки исполосованы грубыми рубцами и клеймами. Такое же тавро он видел однажды на лицах арестантов с цепями на руках и ногах, когда партию ужасных преступников урусские солдаты гнали мимо кыргызских юрт к Малой Ирбе. Не желая иметь такое соседство, весь улус вскоре снялся с обжитого места и перекочевал в верховье Тубы. Вот и сейчас задрожала селезёнка бая. Но позориться не хотел и высокомерно пригрозил, а Пипел также заносчиво перевёл:

– Не будь арканом на моем пути! Станешь запрудой на моей переправе, всей деревне станет худо. Срок даю до вечера…

Спешились кыргызцы на окраине деревни. Костёр запалили, чай в казане заварили, раскрыли притороченные к седлу сумки со снедью. Сидит мрачный бай на тёплой войлочной кошме, толстые ноги подвернул калачиком, чай хлебает и сокрушается об убытках: «За старшую сестру Манит я её паршивому отцу целых 300 кровных целковых отвалил. Да коня подарил. И не какого-нибудь, а скакуна Башата! Быстрого, как степной ветер. Цена ему не меньше чем 30 рублей серебром. А сколько пропито, пока сговорились о свадьбе? Три ведра кабачного вина на 15 рублей. Всё пошло прахом из-за брыкливой девчонки Иркене! Пропал калым».

Бросил он косой взгляд на хлопотавших у костра слуг и ещё сильней помрачнел: «А уступишь, те же хозоны[453] за спиной ославят. Мол, отдал благородный князь невесту безродному каторжнику «за так». Тут он вспомнил свои запальчивые слова и похолодел: «Брякнул сдуру, что нападу на урусскую деревню. А не подумал, небесная дыра, что тем нарушу данную Белому царю шерчь[454] о нерушимом мире. У степи длинные уши. Что калым? Дойдёт до Енисейского губернатора, – ни родовитость, ни богачество в зачёт вины не пойдут. Не только почётной должности лишусь, а и головы».

Корчится бай от безысходной злобы: «Совсем запутался я из-за негодной девки, как глупая, блудливая корова в густом чапыжнике». Ищет чайзан выход из опасного положения и ничего придумать не может, чтоб с честью отступиться от «серой кости» урусов и не уронить байское достоинство перед подданными.

А «урусы» сидят на крыльце мельницы, совет держат. У них та же головная боль:

– Дело не шуточное. До добра не доведёт, – озабоченно проворчал подошедший домовладелец.

– Влипли в оказию, как кур в ощип, – сердито поглядел на инородку Илья Мальцев и предложил: – Да ну энтих кыргызцев к бесу. Может, уговоришь, Пипел, девку самой добром вернуться?

Питежев быстро залопотал с инородкой по-своему. Она затряслась, как осиновый листик, по-ребячьи скривила губы и заплакала:

– Чох. Чох.

– Ну, «чох», значит, «чох», – ссыльнопоселенец погладил по хрупкому плечику заплаканную «чучмечку». Иркене тут же намертво вцепилась в рукав Бекетова. Даже костяшки тонких пальцев от напряга побелели. Стали думать дальше. Вдруг Илья Мальцев хлопнул себя по лбу и расхохотался:

– Как же я запамятовал? У нас в Луказском тож оказия была с выхрещенной инородкой. Она без спросу ушла из улуса и нанялась годовой работницей к одному бобылю. Оказалось, как её кыргызец дал дуба, так свекровь вздумала выдать её за малолетку-деверя. А у того ещё молоко на губах не обсохло. Всё для чево? Зажилила старуха невесткино имущество. А баба-инородка упёрлась и ни в какую. Она за энтова бобыля во время найма взамужье умудрилась выскочить. Свекровь же хотела вернуть непокорницу. Даже подавала на неё жалобу в городскую управу и денежный штраф с неё требовала более 30 рублей за нарушение поганого свычая. А окружной начальник Родичев постановил: «Хонгорцы обоих полов, принявшие святое крещение, степным обычаям не подчиняются». Бабу не только не оштрафовали, но и имущество по суду вернули. Нашу кыргызку тож надо по-быстрому окрестить и с кем-нито окрутить. Вот тогда дело выгорит. Он лукаво посмотрел на Тихона:

– Девка, конешно, баская… Да я-то женатин.

Домохозяин, хитровато посмеиваясь, сказал:

– Моя Марья тоже будет супротив. Дед Пипел не в счёт. Выходит, ты, Тихон, заварил кашу, тебе и расхлёбывать. Вон она как в тебя вцепилась.

Бекетов смутился, а потом перевёл взгляд на узкое, скуластенькое личико с опухшими от слёз глазами, подумал и сказал инородцу:

– Ты, Пипел, поспрошай у ея, согласна ли? Да растолкуй хорошенько, свадьба будет для виду. Когда похочет, тогда и уйдёт. Неволить не буду.

Девчонка быстро-быстро закивала головой. Мол, согласна.

– Вот и ладушки! – обрадовался домохозяин и ещё задорней сообщил: – У нас, прям ко времени, у родичей гостюет батюшка Михайло Попов из Ирбы. Щас сгоняю за ним, и сразу почнём спасение божьей души чрез обращение оной в православие.

Но тут же сник и выразительно пошелестел двумя пальцами:

– Тока, вить, што у попов, што у шаманов – свычка одна: не подмажешь, с места не стронутся.

– Держи, мельник, плату за помол, – вынул кошель из кармана портков Илья Мальцев. – Думаю, на крещенье хватит.

– Бери и от меня заначку на венчание. – Домохозяин покосился в сторону избы, где на крыльце из-под ладони смотрела на них Марья. Досадливо крякнул и, сделав вид, что заправляет штанину в голенище сапога, достал притаённые от благоверной, завёрнутые в тряпицу мятые рублишки. Копил на мужицкое, по мнению супруги, баловство – тульскую гармошку-трёхрядку.

– Девку втайне надо привести в часовню, – озаботился Илья Мальцев. – А то неруси силком её отберут.

Он задумчиво покрутил пальцами кончик залихватского уса:

– Мы на подводе к часовне проедем, а ты, Тихон, девку на дно телеги уложи. Рогож и мешковин сверху накидаем, никто не догадается, – и подмигнул удручённому батраку: – А ты, харачы, держи здеся оборону. Ежелив чё, говори, что хозяева мельницу на замок закрыли, а сами отправились в Луказское за зерном.

Пустая подвода медленно прокатилась по окраине Кузнечной улицы, мимо поляны, где раскинулся стан улусцев. Илья правил лошадьми, а Тихон с наигранной беззаботностью насвистывал и болтал ногами. Крестьянин с нарочитым безразличием скользнул глазами по смуглым насторожённым лицам кочевников и свернул телегу в проулок к берегу неторопкой реки Берёзовки. Здесь, на краю тенистой улицы Церковной, стояла маленькая деревянная часовенка. Они соскочили с телеги. Тихон взвалил на плечо дерюжный свёрток с инородкой и вошёл в распахнутую дверь. Там их уже ожидали Михайло Попов и домохозяин Тихона. Бекетов поставил свёртыш стоймя на пол, развернул и толкнул инородку прямо к ногам удивлённого священника:

– Батюшка, живой рукой окрести девку.

– По доброй ли воле крестится инородка?

– Самовольно.

Священник просветлел лицом и горделиво приосанился:

«Не всё ж благочинному Филарету совершать духовные подвиги обращения инородцев в православие. И на моём счету будет новообращённая душа».

Он развернул кыргызку лицом на восток. Стянул с головы цветастый платок. Трижды дунул в оторопевшее скуластое личико и величественно возложил длань на иссиня чёрные волосы. Распевно затянул:

– Осподу помо-оли-имся. От твоего имени, Осподи Боже Истины и Единороднова Твоева Сына и Святого Твоево духа, возлагаю руку мою на рабу…

Тут он запнулся и вопросительно посмотрел на мужиков. Они переглянулись. Тихон пожал плечами. Тогда Михайло ткнул пальцем в нагрудник оглашаемой и мягко спросил:

– Как тя звать, дщерь нерусская?

Кыргызка подняла на него робкие глаза, внимательно посмотрела и чуть слышно пролепетала:

– Иркене.

Церковник не расслышал, но ещё торжественней загудел:

– Возлагаю-ю руку мою на рабу твою Ири-ну-у.

– Батюшка, – нетерпеливо шепнул ему домохозяин Тихона, – ты шибко-то не рассусоливай. – Он с тревогой оглянулся на распахнутую дверь часовни. – А то вломятся сюда кыргызцы. Нам ещё обвенчать их надобно.

Михайло Попов, недовольный, что приходится ломать благость торжественного чина, зачастил словами:

– Крещается раба Божья Ирина во имя Отца. Аминь. И Сына. Аминь. И Святого Духа. Аминь.

Новообращённая невпопад тыкала щёпотью в плечи и в живот.

Наконец, Михайло наскоро надел поверх кыргызского блескучего нагрудника шнурок с простым оловянным крестиком. Инородка вертела крестик в тонких пальцах, с любопытством разглядывала новое, но непривычно скромное украшение.

– Кольца-то хоть есть? – опять снедовольничал Михайло Попов и вздохнул: «С тех пор, как я принял церковный приход в Малой Ирбе, ни одну требу благочинно не удалось провести. Паства вся непочтительная, маловерная. Каторжня да ссыльнопоселенцы. Не приход, а кара Господня. Вот и в Берёзовке тож. Всё наспех. С наскоку. Без должного благолепия».

Угрюмый ссыльнопоселенец снял с загорелой шеи гайтан с крестиком и железным кольцом. Развязал шнур, стряхнул кругляш на широкую ладонь. Нахмурился, снял второе кольцо со своего пальца. С затаённой мукой протянул заветные обручалки священнику. Михайло Попов вдруг узнал столь памятные ему кольца из цепных звеньев. А в женихе с замкнутым лицом признал того самого каторжанина, которого пять лет назад венчал в Малой Ирбе. Вспомнилась и невеста в неприглядном арестантском халате. Красивая, со жгучими смоляными глазами и пушистой куделью чёрных волос. Аграфёна, кажись.

Михайло Попов и Тихон Бекетов встретились глазами.

– Вдовый? – на всякий случай уточнил священник.

Ссыльнопоселенец кивнул кудлатой головой. Твёрдые желваки вздулись на шершавых скулах и закаменели.

– Венчай, батюшка. Недосуг нам, – обронил с твёрдых губ тяжёлые, как булыжники, слова и крепко сжал в ладони тонкую ручонку инородки.

Из часовни вышли уже не таясь. Улусцы, заподозрив неладное, проследили за повозкой и уже поджидали хитрых урусов, гортанно гомонили возле церкви. Никто не решался войти в урусское святилище. Михайло Попов вышел вперёд, вытянув за руку из-за широкой спины Тихона беглянку и распахнул на ней безрукавку. В солнечных лучах блеснул маленький оловянный крестик. Поп воинственно погрозил всадникам большим медным крестом:

– Не замай! Дщерь сия теперь под Божьим покровом.

Бай понял: «Обманули меня урусы, как глупого суслика». Напустил на себя грозный вид, а в глубине трусливой душонки даже возрадовался: «Не зазорно теперь баю отступить. Против их шамана не попрёшь. Перед Верхними духами что Белые цари, что ханы покорно головы склоняют. Для байского достоинства ущерба нет». Подбоченился и смерил беглянку пренебрежительным взглядом:

– Кыргызской отваге не пристало хлебать остывший суп, – презрительно сплюнул под ноги дерзкому похитителю, развернул коня, злобно хлестнул плетью лошадиный круп и тяжело поскакал прочь.

«Урусы» тоже были рады такому исходу дела. Заобнимались, довольные:

– Слав те Осподи! Миром расплевались с кыргызцами.

Илья Мальцев тряхнул поводья и не спеша поехал к мельнице. Рядом с телегой, в которой взъерошенным воробушком сидела новоиспечённая христианка и замужница Ирина, размашисто шагал уверенный в своей правоте Тихон Бекетов. Иногда он заботливо поправлял на зябких плечиках молоденькой кыргызки свою поддёвку и что-то говорил улыбаясь. А седой священник смотрел вслед сутулой, мощной спине и думал: «Купина неопалимая, сей человек. Коли не сгорел в огне бунта, не испепелили его сердце горестные утраты, значит, так было угодно Богу. Ничего, со временем отогреется и твоя большая душа, Полтора Ивана. Бог вам в помощь!»

Михайло осенил всех троеперстием и пошёл в другую сторону деревни.

К вечеру Илья Мальцев и Пипел Питежев двинули повозки обратно в Луказское. Домохозяин, в заботе о новобрачных, принёс на мельницу из дома перину, одеяло и подушки. Лукаво поинтересовался у Тихона:

– Вам как? Вместях стелить или порознь?

Ссыльнопоселенец неопределённо махнул рукой:

– Неси наверх. На топчан.

Остались вдвоём. Кыргызка вновь забилась в укромный угол под лестницей. Оттуда смотрела на Тихона диковато, исподлобья.

Бекетов, не подходя к ней, сказал мягко:

– Не шугайся, девонька. Уговор, есть уговор. Не трону, – показал пальцем на крутую лестницу. – Давай, шуруй наверх.

Инородка поспешно юркнула на уже знакомый ей второй мельничный ярус. А Тихон, выдохнув сей неспокойный, волнительный день, пошёл к рукомойнику с огромным желанием смыть все переживания поворотного дня в его жизни. Умывшись, задержался взглядом на небольшом, встроенном в тумбу рукомойника зеркальце. От души пожалел «чучмечку»: «Эх, и угораздило же тя, дева, из огня да в полымя. От жирного борова бросило к страхолюд-каторжнику». Задумчиво провёл ладонью по грубым рубцам, оставленным неумелой штопкой ирбинского подлекарчонка Афоньки Манрышина, и впервые подумал: «Бороду с усами поширше, штоль, отпустить? Клейма да рубцы прикроются. Всё поприглядней буду».

Так и стали жить. Тихон ничего не ждал и ни на что не надеялся. Целыми днями зерно крестьянское молол, а вечерами до изнеможения пластался на срубе. Торопился к заморозкам стройку закончить. Девка же целыми днями около хозяйки колготилась. Как хвостик таскалась за благодушной Марьей. По всему было видно, что понимают друг друга. А по-каковски там чирикают промеж собой, Тихон даже не вникал: «Инородка – птаха вольная. Не сегодня-завтра упорхнёт к какому-нибудь молодцу-кыргызцу. Только её и видели. Хорошо ишо «спасибо» не забудет сказать».

Не угадал Тихон. Юркая, расторопная кыргызка обвыкаться начала. Обиходничать взялась. Раз принесла ему к обеду в миске какую-то свою снедь кыргызскую. Что-то такое жёлтое и маслянистое, похожее на яишню. Попробовал: «Вкусно. Но не понятно. И не сытно». Запросил у хозяйки наваристого борща. В другой день поставила перед ним миску с бурдой из капусты и свеклы. В глаза угодливо заглядывала, нравится ли. Видать, сама сгоношила. Давился мужик, но жевал, уговаривая себя: «Старалась же. Ничё, научится».

И вот однажды поздним вечером, отстегнув ещё один день жизни многотрудной работой, Тихон, как обычно, бросил овчинный тулуп на пол, укрылся хозяйской бараньей шубой и возжелал у Бога глубокого, спокойного сна. Но тщетно. Долго лежал бессонно, тревожно. Точила забота: «Прируб-то под крышу подвёл. Тесовую. Двускатную. Досочка к досочке подогнал. Теперь самое время умелого печника сыскать. А там ужо и в пристройку с «чучмечкой» перебираться. На дворе уже заморозки. Куда ей в зиму подаваться? Пущай уж до тепла дотянет. А там, как бог даст».

Он зябко поёжился, натянул к подбородку шубейку. Невольно подумал: «Каково ей там? Не знобко ли тож?» С трудом, но задремал и не слышал, как сбежали вниз по крутым ступенькам быстрые ножки, как приподнялся край шубёнки и тонкое, горячее тело скользнуло под неё. Точно огнём обожгло бугристую спину ссыльнопоселенца. Бекетов не поверил. Лежал и боялся пошевелиться: «Марья-дура, поди, девку надоумила». Лежал, терпел. Но в огне ведь и кремень трескается. Когда руки «чучмечки» нежно обвили крепкую шею, выдохнул: «Ну, смотри, сама напросилась». Повернулся и, сдерживая мужское нетерпение, осторожно обнял, нежно поцеловал. Обоим стало душевно тепло и телесно угревно. И горячая шубейка за ненадобностью полетела в сторону…

А в положенный срок родилась у них мамкина помощница-девчонка с горячими, быстрыми глазами. Аграфёной назвали. Следом – раскосые, чернявые сыновья – Александр и Роман. Так и укоренился в Берёзовке род Бекетовых, в котором уже через второе поколение забыли о нелёгкой каторжанской судьбе могучего предка по прозвищу Полтора Ивана…