– Да не люблю я рыб таких, – раздражённо говорил Андрей, выпутывая из сети налима, который всё продолжал c глупой и медленной силой выгибать ложкой хвост, плоское своё весло с намотанной ячеёй. – Ещё обязательно нудить надо, да всё как-то с подковыром… Хвост ещё этот…

Андрюха чувствовал себя невыспавшимся, как бывает, когда тебя сбили, не дали встать, как хотел – неспешно, со смыслом. Тем более проснулся он раньше обычного и всё слышал: как зашёл уезжавший в тайгу Кирилл, средний брат, и как собирался на деляну Петро, старший. И как Кирилл ворчнул невестке:

– И этого тормоши, писателя, хорош ему бока мять. Тормоши-тормоши его, – резанул требовательно и нарочно грохотнул пустым ведёрком.

Кирилл – поджарый, очень быстрый и будто вечно раздражённый – лицо усталое, худое с оспинками и незагорающее. Торчащий вперёд упрямый нос, за который его словно вело непрестанно, целило – в ветер, снежную даль… Кирилл был промысловиком из упёрто-обречённых, со своими спотычками и промашками, которые лишь усиливали его образ пылкого и отчаянного работника. Нос делал его похожим на молодого осетра. При всей колючести, рябости Кирюхи шея у него была налитая, загорелая и крепкая. На ней и сидело всё хозяйство, жена да двое ребятишек.

«А на кого же Петро тогда похож? Тугой, спокойный – весь как Кириллова шея. Очень породистый. Ну, на тайменя тогда», – думал Андрей, не очень довольный сравнением и понимая, что лиловая тайменья плоть «несильно в параллель идёт, когда о человеке речь…» Да… Удивительно бывает: статный, видный мужик и у него противная бабёнка. Как у его тёзки из «Калины красной».

Кирилл жил в одном подворье, но в соседнем доме, а Андрей под одной с Петром крышей. Андрей всё вроде бы строился, и Петро помогал с лесом: работал на трелёвочнике, возил с деляны хлысты… Петров тракторный образ казался Андрюхе лишним, засоряющим картину: настолько старший брат хорош был сам по себе и не требовал добавок.

У Петро свой строй речи был. Говорил старинно: Кирькин охотничий участок – называл исключительно «заводом», отчего вся промысловая Кириллова утварь вроде кулёмок и пастей казалась чем-то грозно одушевлённым. У телеги был не кузов, а кузово. След пятки на отпечатке медвежьего лаптя звал опятышем, а вместо «взыскания» говорил «взыск».

Если у Петра любовь к слову ограничилась словарём, то у Андрюхи шла дальше, выливаясь в, как ему казалось, нелепое для сельской жизни писание рассказов, для которого он даже слова не мог подходящего подобрать: «писательство» – противно, «сочинительство» получше, но с претензией на старомодность, книжность… «Ещё понимаю, – думал он, – заотшелиться с собой один на один в городе, где водяными, дровяными жилами не связан с округой, но тут-то, в тайге, где жизнь сама собой по горло наполнена… И не требует ни подпорок, ни взмыва над будничным – и так с сопки смотришь…»

И ничем на свете Андрей так не дорожил, как своей печкой, на которой и размышлял, и читал, и переживал, и пролёживал в обнимку со своей тетрадкой часами…

– Давай Емелюшку этого подымай, – пробасил Петро, – всю печь уже пролежал.

«Интересно, – подумал Андрей, – Кирилл сказал, что бока пролежал, а Петро – саму печь».

Петро показательно громко продолжал:

– Ты про заказ поинтересуйся у него. Будет заказ-то? А? А то одна кишкомотина, говорили-говорили, письма писали, а воз и поныне там. Хх-хе, – добавил с плаксивой издёвочкой, – так спать, дак дождёмся, когда оне всего тайменя прикончат! – явно подтверждая свою родственность с тайменем, завершил Петро.

«Заказом» он именовал заказник, который пытались пробить мужики, болеющие за Большой Кандакан, могучую горную реку, когда-то очень рыбную, а теперь оккупированную проворотливыми туристическими дельцам. Среди них особенно отличалась некая Эльвира, дочь главы района, Земфиры Львовны, которую все звали Звирой.

Когда-то это были дикие, изобилующие рыбой места. Теперь же местный охотник, доехав до участка, обнаруживал здесь наскоро срубленные базы и снующие с самолётным рёвом аэроглиссеры и воздушно-подушечные катера. Петро возмущался: «Прёсся-прёсся – а там как… закрай магаполиса! Какой я теперь здесь хозяин?»

Выше Домашней (так называлась избушка, из который Кирилл выбирался домой) у Кирилла было любимое место, где он всегда ставил с женой и ребятишками палатку. Скальная гряда вдавалась в Кандакан, перегораживая реку, словно мол, а на его конце была ровнейшая площадка в седых полосках – весной её шлифовал лёд с вмороженной галечкой. Ранним утром раздался реактивный рёв катера, и на гряду высадилась орава очень плотных московских туристов со спиннингами… Чья-то нога цепанула растяжку от камня и гулко трясанула палатку. Как за кишки дёрнуло, словно не растяжка, а пуповина была натянута меж камнем и подсердием…

– Вы чё творите-то? Вы нас разбудили…

– А мы вас сюда не звали. У нас паспорта. Мы граждане России.

Организованно встали по местам и метали блёсны настолько мощно, уверенно и увесисто, что выглядело всё не как забава, а как серьёзная и неотвратимая работа. С присвистом сходила леска, и встающее солнышко высвечивало взвивающийся над ней туманчик. У кого-то хватающий таймень промазал по мыши, взворотил бурун, и один из рыбаков достал камеру и очень веско и басовито сказал на неё, что, мол, «внимание», «Коля, не …ди» и, что сейчас мы наблюдали выход. И снова было ощущение, что все присутствуют на каком-то очень серьёзном и государственно важном деле.

А как-то весной на самой Домашней Кирилл обнаружил целую бригаду – водители катеров, проводники, повариха. Кирюхины вещи лежали на улице, а на нарах дрых водитель «ветродуйки». Компания ждала, пока вода упадёт, чтобы пройти порог.

А однажды к самому посёлку подошла целая «Заря» с французами. Кирилл, понимая, к чему идёт дело, поднялся по трапу. Наглый тип с веснушками и в камуфляжной, будто тропической, шляпе сказал: «Кто это такой?! Проводите его»…

Андрей представлял себе городских туристов, как хлюпиков, туристиков, которые при одном виде его, местного, потупятся и свалят восвояси. На самом деле они были сытые, рослые, много бритоголовых и толстых и до звона прокалённых в войне за места нагула. Все, как один, в камуфляже и очень уверенные в своей правоте платящего.

Что ещё хуже – и местные закопёрщики, и их работники состояли из таких же сибиряков, как Андрюхины братовья, таких же крепких, вязких на дело, обветренных и сноровистых. И полных решимости биться за своих гостей. Ублажать их неутолимую страсть к метанию блёсен. В итоге за пятнадцать лет рыбу прикончили, тем более что успех держался на рыбной кухне: хариус, щука и ленок – потоком шли в пищу – и вправду, не тушенкой же гостей кормить! Показательно старались отпускать тайменя, ловить которого нельзя вообще: если диким случаем подцепится, где не ждали, его надо немедленно скинуть. А тут выходило лукаво: и ждали, и искали, и ловили-то как раз тайменя и звали на него.

Больше всего возмущало, что перед гостями, которые платили отличные деньги – 250 тысяч в неделю с человека, туровозы извивались, заботились, проводили им в домики свет и водопроводы, и те, кто побывал, – восхищались, как там всё «прекрасно организовано», и возмущались охотниками, которых туровозы выставляли грубыми, несправедливыми и хамовато-ушлыми рвачами, мол, сами тоннами заготавливают тайменя на продажу да дохнут от зависти, мечтая выгнать Эльвиру, чтобы самим туристов возить.

Властям же, занятым собой, дела не было до происходящего в верховьях. И расчёт был на всеобщее равнодушие, на удалённость и повязанность деревенских своими делами, вечным выживанием, которое всегда предпочтёшь войне («мы же здесь на заради свары живём!»). Никакого единства среди местных не было, кто-то и сам был не прочь рыбаков принимать, кто-то помогал туровозам ради приработка. Здоровенные парни, сходу хлещущие в рыло возле клуба, на дальний бой не шли, «знали место», ещё и морщились: мол, в Москве всё решено, у дельцов лапа там и прочее, хотя никакой лапы не было и быть не могло…

И выходило по одному «Митьке Пупкову». Ушлый и осторожный, он качал головой: «Да кто ж от таких денег откажется»… При этом, сидя на лавочке и глядя на проносящуюся кавалькаду ветродуев, грозно бросил:

– Ща с карабина так бы и загребенил… – И с досады сплюнул, на что Кирюха живо отозвался:

– Да я тебе дам карабин!

Кирилл был неистов. Его колотило от возмущения, что в считанные годы реку не только вычистили, но и превратили в турзону. «Ты понимаешь, я приезжаю туда – а там материк! Ещё ладно бы нефть нашли, понятно – не попрёшь. А тут трое коммерсов реку закрыли! Я теперь не житель, а обслуживающий персонал!» А Петро добавлял: «И главное – как неруси: нам дико через сограждан переступить, а имя́ нет! Вот чё прибыль с людьми делат!» И снова вступал Кирюха: «Они и меня заставляют так же относиться к людям! Для меня это противоестественно. Я не могу так жить!»

Вот Андрюха уже несколько лет и пробивал заказник, где запрещён туризм и рыбалка для приезжих. Шёл вслепую, не зная расставки сил, подозревая всех и вся, и только появление нового губернатора сдвинуло дело с мёртвой точки. Губернатор был книгочей, шпарил наизусть Пушкина, а книга Андрея стояла у него на полке меж Распутиным и Астафьевым.

Но губернатор был далеко, а для запуска заказника нужна была Звирина подпись. Звира же долбила министерство «сигналами», передёргивала, народ, мол, против, «наших мужичков и так обложили, дальше некуда. Я их в обиду не дам».

– Андрей, подымайся. Все на ногах давно! – резанула Настасья, невестка. – Мужики сказали, по воду что б ехал. Воды ни грамма нету дома. Стирка колом стоит. Сеть высмотри, не забудь… – И добавила вдруг бессильно: – Ой, чё-то охота сижка малосольного… – Она была беременная. – А! И Петро про заказ этот спрашивал.

Приятно было ощущать через ватное одеяло ровное печное тепло. Он специально не стелил матрас – любил спать на жёстком и чувствовать нагретый кирпич… «Как обычно – Петро недоделал – на Андрюху, Кирька недоделал – на Андрюху – вообще хорошо устроились, поди плохо, когда собственный брат на печи есть?!»

– Да иду, иду, – проворчал Андрей и потянулся, соскочил на пол, слыша, как Настасья пошла в сайку управляться и, выходя во двор, продолжала бубнить:

– Сеть не смотрена неделю, а ему хоть кол на башке чеши. Братовья пашут, как проклятые, а этот как обычно…

Говорила освобождённо, вроде как не Андрею, а ещё кому-то: справедливому, готовому внимать с благодарным возмущением. Были бы рядом тётушки, заплескали бы руками, заподдакивали: «Ой не говоре, пошто не живётся-то по-людски-то, вон Генка на что уж бич, а на вахту устроился, на человека похож стал. Жениться собрался. А этот ни пить не пьёт, ни дело ни делат. Вообшэ не в родню пошёл. Марью-Царевну он, видите ли, ждёт… Лучше бы дом достроил»…

Не выпуская из руки тетрадки, Андрей сел к столу, аккуратно накрытому большой белой салфеткой. Поднял салфетку, стараясь не зацепить по нежной начинке: шаньги с черемшой и брусникой, чашка творога, сметана. На полу банка с молоком. И за окном тоже синеет, наливается светом зимнее утро…

Пил молоко и рассеянно смотрел в раскрытую тетрадь. Вошла Настасья – походка у неё быстрая и топотучая до комичности.

– Всё пишешь?!

– Собак кормила?

– У собак спроси! Ответят поди..

Андрей дозавтракал и вышел на улицу. Словно белу салфетку с шанюшек, стянул со снегохода брезент, покрытый пухлым до прозрачности крупносеянным снежком… Нежное солнышко, дымочка-поволочка, сопки серые с меловыми верхами. Чёрный кобель по кличке Нидым, быстро затарабанивший хвостом, гавкнувший: «Здравствуй! Бошку свежей щучки охота на кашу! Давай с тобой пробегусь». «Сиди лучше, – ворчнул Андрей, – лови тебя потом»…

Налим продолжал выгибаться, с комичной медлительностью гнуть весло хвоста и кряхтеть с придыханием:

– Слава те Хосподи, хоть отдохнуть… от этих… Лещовых истин… Хотя и я к лососёвым, которых некоторые тут, кхе-кхе, преподносят, отношусь, так это, без аппе… без пиетету. В русском языке допускатся транс… скрипица, как «таймень», так и «тальмень». Экскрибулы «и краткое» и «эль» имеют свойства чередования… Мне больше глянется «тальмень»… И по мне, дак пусть тальменя этого окоротят, нам больше тугуна достанется… Тоже мне, благородные лосося… Графья нашлись… И ишо проверить надо, куда дело идёт: начальство, значит, рыбное, берегчи будем, а простой работник… такой, как я… того по боку… Да! От допустим-те – я! Как меня не страмели – и сопливый, и ленивый, и пузатый, и ротатай… А я народ! Я сам народ, и народ кормлю. Это как хлеб. Я, к примеру, хлеб, а тальмень, или будь по-вашему: таймень – это так… рахат-лукум, кондитерско изделие. Раз в году с чайком да в охоточку. А я насущный! Я рыба промышленная и пристойная, а тальмень-то ваш штучнай и шатучий. Хоть и одного со мной… Царствия… А я, между прочим, треска пресноводная! Поморский корень. Это мы в Сиберь русское слово принесли. И я тебе боле скажу, Андрей Батькыч, весь твой диалехт хвалёной сибирской – помесь поморского с самоедским… оден к пятнадцати. Вернее, наоборот сказать…

– Совсем трёкнулся, – усмехнулся Андрюха, – ещё какие-то истины Лещёвые приплёл… Эх рыбье Царствие, не поймёшь вас, пока сам рыбиной не станешь. – Довыпутав налима, он хотел бросить его на снег, но, подумав, что тот будет продолжать лекторий, решил препроводить умника в мешок. Это оказалось нелегко: коленкой Андрей придерживал поплавки, лежащие на краю проруби, одной рукой держал за ворот мешок, норовящий сложить «входно отверстие», а другой – за жабрину рассуждавшего Налима, пытаясь вставить его в висючий мешочный вход. Налим с механической мерностью изгибал хвост и мешал «попаданию», ещё и ворча: «Что ж ты за шаглы-то[1] так!» В общем упихал раза с третьего…

Прорубь была по края залита дышащей голубоватой водой. Андрей вытягивал сеть, собирал, как подлёдную штору. Круглые берестяные поплавки складывал на краю проруби, как луны или монеты. Кольца грузов позвякивали в синей глубине. Сеть тяжкой косой тянула вниз, время от времени цеплялась за донные камни задним грузом – к кольцу был привязан чугунный утюг. При зацепе Андрей работал в двух «царствиях»: одной рукой потягивал сеть, другой – прогон, идущий поверху льда. Управлял как за две вожжины – держал-обнимал целое ледяное поле. «И с исподу, и сверьху».

Лёд был дымчато-синий, стенки с пузырьками воздуха светились синевой… Вода ходила пластом, тоже глубоко дымчатая, Андреева любимого цвета, который он звал горным. Из синевы рывочками подавалась, посверкивая серебром, рыбинка. Сижок… Хорошо…

Андрей не поверил глазам, пока не вытащил: это оказался никакой не Сиг, а Лещ. Здоровый, плоский и цепко перехваченный ячеёй. Вот чьи истины-то упоминал Налим! Лещей здесь, на северо-востоке, отродясь не видели. Они были как нечто позорно-материковое и шли в одном списке со змеями и клещами – такой же признак юга, материка, общего потепления и порчи.

Лещина задумчиво закатил глаза и промолвил в нос, да с капризной растяжечкой:

– Могу сказать, что мой спинной и брюшной плавники по крылатости превзойдут плавники иных сиговых пород. А мой коэффициент серебристости отнюдь не ниже, чем у сига, чира и муксуна, вместе взятых. И достигает порядка трёхсот тринадцати единиц по шкале Глюменфельда… Зеркальный стиль – это неосеребряный век, дающий больше возможностей… как единице творческой… так и ихтиологической. Эээ… мой друг из графства Эссекс, зеркальный карп Салли Чёрное Зеркало, весом 41 фунт и 123 унций, эээ… поаккуратней… из-под жабр вытащите, пожалуйста… нитка капрон всё-таки… не пенька ваша… Да, и не скрою, выражение «шаглы», которым Вы, Андрей, так злоупотребляете, мне претит, несмотря на то унизительное положение, в котором я сейчас нахожусь… Да…

Большое спасибо за помощь… Мне знакома Ваша работа «Помогите тайменю». Вы критикуете поэтический стиль «поймал – отпусти», и я ценю Вашу аллегорию – ведь под тайменем вы имели в виду творческий импульс – первичное впечатление нельзя эксплуатировать многожды… Что же касается меня, мне, напротив, импонирует, когда меня выудят… эээ… из заморного водоёма с налимьими ценностями, а выпустят в пространство истинного арт-искусства, цивилизованного и богатого кислородом… Это, во-первых, гуманно, а во-вторых… Эээ… В Эссексе… Мой друг Долли Зеркальная Чешуя прожила 184 года и была поймана 2341 раз. А во-вторых, мне настолько душно под этим толстенным льдом… что у меня развивается эмплозия жаберных крышек. К тому же я страдаю атрофией боковой линии, а также сейсмо-магнитосенсорной недостаточностью анатомической оконечности пищеварительного тракта… (куда, прошу заметить, был не раз посылаем) и в связи с этим – навигационной де-располюсацией полюсов…

Андрей закатил глаза, но Лещ продолжал:

– К слову, моё присутствие в этих бореальных водах сугубо вынужденное. Я здесь по недоразумению… Половодье социальных катаклизм разразилось в верхнем течении одной из великих рек… Вода, прибыв, снесла дамбу меж гуманитарно-реминисцентным и регионально-маргинальным, и меня вымыло из прибрежного водоёма и бросило в семантические скитания… Поэтому литература – это то единственное, что меня связывает с культур…

«Эмплозия» попала в сеть давно, и её, широкую, покато сходящую к морде и хвосту, очень сильно пережало, перехватило ячеёй посерёдке спины, как восьмёрку. «Сразу видать, не сиверная, рыхловастая», – подпав под налимий стиль, подумал Андрей. Сгонять нитки к хвосту Леща мешало мякое брюхо, сдвигающееся, набухающее вместе с кольцом сдвигаемой ячеи. Если же стаскивать к голове, нитка зарезалась в чешую. Пальцы у Андрюхи были подмороженные. Изгвазданные в слизи, с чешуиной, врезавшейся под ноготь, они уже начали неметь на студёном ветерке.

– …С культурным контекстом. Пожалуйста, поаккуратнее… Две высшие формы нашего отношения к миру – это приветствие и прощание. Я прощально приветствую и приветственно прощаюсь. Если Вам интересно, я могу процитировать из своего эссе, напечатанного в «Мета-салоне»: «Литература для меня – это нерестилище смыслов и икромётная ирония – сливки умственного и интеллектуального бытия в степени, кажется, встречающейся сегодня нечасто… Меня восхищает Исса Кабаяси и Матеус Дельгадо Кандакан, пишущие не о «жизни», как её принято называть, а обращающиеся к решению своих внутренних философем… Ибо экзистенция состояний есть единственный повод…»

– Давай-ка сюда… Экзистенция… – Андрей освободил рыбинку и сунул в мешок, который всё пошевеливался, привставал налимьим хвостом. Было слышно, как оба повозились, и Экзистенция устроилась поудобнее:

– …Единственный повод для вдохновения… Рад видеть… В новой обстановке… Позвольте завершить: «Кхе-кхе… Безграничие точки в нерести… в неинсти-ту-ализи-рованных формах… – Лещ еле выговорил, – позволяет увидеть интереснейшее из того, что встречается вживе. В литературном процессе происходит демократизация более высокого порядка… А демократия, прежде всего, красива как равноценность любых жизней, если мы позволяем себе такую роскошь, как красота. Взаимная доступность людей и творчеств сегодня достигает небывалой степени. Это то, за что я испытываю тёплую признательность эпохе. Мэри Жёлтый Бык прожила 184 года и…»

– И по сю пору сама ловится, сама потрошится, сама солится и в бочки ло́жится… – оборвал Налим. – А лорды с сэрами да пэрами токо бочки подкатывают… Слыхали мы и не такое… А у тебя роток с ноготок, разле что выкидной. Да ты и на блесну нейдёшь. У тебя губа слаба, тебе и хорошо отпускатца, а большой-то рыбе каково… у ей челюстной аппарат. Тут быват и с одной-то попажи нерьвами изойдёшь, такого наговоришь, а тут эстоль… Ишо и сесси потретны… Хотя всё равно эти ленки-тальмени у меня в максе (печёнке) сидят. Так же, как чавычи все… с кижучами… А мне что нерка, что норка… Что Нюрка, хе-хе… Ценные сорта тоже… Сибирь, я те скажу, пошла от Архандельска. Мы тресковые… А ты будешь пихаться да умничать, скажу кое-кому – и убудешь отседова без оревуару. У его сковородка больша, а коли тебе ширины не достанет, не отходя от сети, прокатат тебе до блинного формату, хе-хе. Утюг под боком, дак… – затрясся от собственного остроумия Налим…

Тут и Андрей не выдержал, прыснул, болтанув головой. В сети тем временем ещё что-то подёргивалось. Андрей потянул, но сеть снова зацепилась, и Андрей снова сыграл вожжами, и утюг перескочил через камень – слышно хорошо было, словно особая прозрачность воды давала и особую слышимость.

Щука небольшая шла, свеже-зелёненькая. Попалась, видно, недавно, не перетянутая ячеей – только немного сети на уголках рта. Когда подтянул, открылась ярко-красная жабрина, промытая синей горной водицей, текучим хрусталём, увеличивающим, добавляющим яркости. Андрей подтащил рыбину. «Чё вот на эту щуку некоторые особо сиверные морщатся, мол, не рыба, по старинной тунгусской будто побаске – «рыбы нет – одна щука». Ещё и ломаются перед приезжими: «Щуку только собакам», а щучьи котлетки наяривают за милу душицу».

– Ну-ну… Пусть ещё скажут, что травой пахнет… – раздался певучий голосок, и Андрей вздрогнул.

У щуки ротовой уголок уходит к жабрам складкой, эдаким локотком, обычно на неё и напутывается ячея… Щучка и сидела этой палочкой, и видно было, что зацепка лишь для проформы. Она её и скинула и осталась в проруби, головой к краешку:

– Андрей, но это невозможно… За полчаса я такого наслушалась… От этих умников. Привет… Немножко передохну у тебя… – Она очень плавно сработала хвостом, выдвинулась и положила голову на берестяные поплавки… – Хм… тёплые…

Лёд был дымчато-синий, с пузырьками воздуха.

– Так пузырёчки эти люблю… Ты не задумывался, что в них воздух… ещё осенний… Время так летит… Хорошая пролубка, широкая… – Прорубь она по-деревенски назвала пролубкой.

Помолчала.

– Любишь всё это?

– Люблю…

– Как любишь?

– Больше всего… на свете…

Хороший, ясный у Щучки был голос, промытый горной водицей. Андрей представил чистые жаберки, живые воротца с чуткой бахромкой. Говорок журчал не такой «диалехтный», как у Налима, но родной, сибирский. Так говорят молодые сибирячки, вроде и по-нонешнему, но с вворотом какого-нибудь старинного бабушкиного словечка, звучащего именно в юных устах особенно драгоценно. «Хм… Хорошая Щучка… Удивительно».

– Я отдохну чуть-чуть… К тебе разговор большой. Ты же… – Щучка сделала паузу и сказала, очень тонко выдержав равновесие между вопросительным и утверждающим тоном: – Поможешь нам? Ты не торопишься?

– Нет конечно… Невестка правда с этой водой…

– Господи… Да какой разговор. Щас Ведру скажу…

– Да не надо, я люблю сам…

Щуку вдруг как подменили: она заговорила совсем другим, стальным с продрожью, голосом.

– Так, Андрей Василич, давайте-ка все эти «люблю – не люблю» отставим… Чтобы они не звучали никогда. Иначе непонятно, зачем я здесь… Рискую… Ради дела можно и чтоб ведро начерпало.

– Слушаюсь, сударыня.

– Вот это другой разговор. Теперь слушай меня внимательно: Кустов со Звирой, уж не знаю, чья затея, скорее всего, Кустова… хотят из вашего заказника свой улов выудить. Что про Кустова скажешь?

– Бывший Звирин муж, директор заповедника, федеральная уже контора, под Москвой ходит. Большой жук и старый дурак. Жадный на деньги, хочет туристов возить на тайменя, но не в свой заповедник, а рядышком. Со Звирой удивительно дружит по деловой части. Подозреваю, что развод для «виду фихтивнова». В общем тот ещё звироящер.

– Всё так. В общем, есть такое понятие «охранная зона заповедника…» Вот они и подсовывают её в виде заказника.

– Да т-ты чё! – вскрикнул Андрей. – Они хотят к заповеднику кусок прирезать? Буферну зону! И сказать: «Просили заказник? Вот и получите!» А какой кусок?

– Ничего не знаю пока…

– Опупеть! Хотят на нашем горбу въехать!

– В общем, будет совещание в городе, и тебя пригласят, и Звиру, и Кустова. Да, и ещё учти, что в министерство кто-то пишет, что вы против заказника, мол, и «так со всех сторон обложили», рыбачить-охотиться не дадут, дескать, родовые угодья, «прадеды ишо ходели». И что в посёлке обсудили и чуть не сход был.

– Какой сход?

– Ну такой. Что местное население против.

– Мы сами бучу затеяли – и против?! Хорошая, кстати, тема для рассказа: человек сам на себя пишет в прокуратуру!

– В общем, надо что-то делать. У тебя в какой поре-то всё?

– Ждём решения в регионе.

– Три года ждём. «А воз и ныне там».

– Ты прямо как мой брат.

– Меня вот слушанья беспокоят… Вы должны обсудить в посёлке заказник. А ведь многим плевать вообще на всё. Зато тебя да охотников милое дело поподозревать в выгоде…

– Милое дело.

– Вроде вы тех выгоните, а сами тайменьим туризмом займётесь. Я вот Налима послушала, как он тут на лососёвых попёр! У вас, похоже, тоже каждый на себя тянет.

– Да па-ста-янно… – с жаром говорил Андрей. – Постоянно какие-то Лебедь, Рак да Щука.

– Щука-то как раз куда надо тянет. Только ты не думай, что у нас там единство какое-то… Хе-хе… И та же глупость есть, и ограниченность, а уж тщеславия! Есть такие, что «заради патрету» на плаху пойдут! На полном серьёзе думают, что их ради фотографии ловят. Надоело так… Иногда думается: да провались всё пропадом… Эх, уйти во хрустальну колыбельку и стоять там в ключах… Жаберки мыть… – Щучка помолчала. – Ты же лучше нас знаешь, что такое истоки…

– Да-а, я уж про них столько передумал… Родник под скалами, где ручей рождается, и обязательно скалка, вогнутая стеночка защитная…

– Как ладошка… Не то орга́н из каменных стволиков… не то…

– Не то… Что-то совсем… священное… Да-а-а… И если глядеть сверху – словно алтарьки стоят по верховьям…

– Хм… Хорошо про алтарьки… Н-да. В общем, тебе надо в город ехать.

Андрей поморщился.

– Пишите письмо с мужиками: что не было никакого схода. Пусть глава посёлка подпишет. И думай, как на совещании заказник отстоять и Звиру с Кустовым сконтропупить.

Андрей покосился на посёлок.

– Так, я поняла. Стирка эта… Давай-ка по матчасти теперь, чтоб и у Настасьи дело не встало… Только сам отдавай распоряжения, привыкай.

– Ну что, «черпай, ведёрушко» сказать?

– Ну а что? Ведь черпать надо. Или нет? Значит, таковые слова и говори.

– Таковые слова. Хм. Хорошее выражение…

– Конечно, хорошее.

Андрей снял ведро с крючка на бочке и поставил на край пролубки. Щучка на время заглубилась.

– Черпай, ведёрушко! – сказал Андрей.

Ведро очень сноровисто и быстро начерпало бочку и ещё умудрилось сверху положить льдинку, чтоб не плескалось, и вспрыгнуло дужкой на крючок. Ходило очень хватко, красиво – не как в картинах с комбинированными съёмками, где оно двигается с неестественной и будто потусторонней пошаткой…

– Готово? Теперь Бочке скажи, чтоб ехала. Мол, езжай, не жди меня.

– Так, погоди… погоди… – Андрей не успевал за событиями: – А если кто увидит в посёлке?

– Не увидит, – твёрдо сказала Щучка. – Если только Пятьсот у.е. Но решит, что по белой привиделось.

Пятьсот у.е. был один тунгус, прекрасный когда-то охотник, но, к сожалению, наглухо спившийся. Он всё боле к телевизору прилегал и был подкован политически. И во всяких торгах образованный. Мог поймать кого-нибудь на улице и спросить на опохмелку. На вопрос пойманного «сколь?» отвечал, подмигивая: «Пятьсот у.е.» и показывал пальцами знак бутылки.

Андрей опешил от такой осведомлённости.

– А ты откуда в курсе?..

– Работаем, Андрей, – с холодком сказала Щучка, вроде и объяснила, откуда всезнайство, и поторопила в работе.

– Погоди, водилину подвязать надо, чтоб не врезалась.

– Ну подвяжи… Верёвочка-то есть?

– Чё-чё, а верёвочки всегда с собой, – весело сказал Андрей, шаря по карманам.

Буро-ржавая бочка стояла на железных санях – таких же буро-рыжих из вдрызг мокрого ржавого железа, отдающего кислинкой. Андрей отцепил бочку, отогнал снегоходину, промял разворот, два круга сделал, чтоб бочке легче было набрать разгон. Всё-таки первый раз такое дело… Подвязал водилину.

– Чё, пробую?

– Давай! Не волнуйся только. Они это чувствуют… Начнёт тоже дёргаться. Ей главное – без рывков стронуться. Спокойно скажи. Но твёрдо.

– Говорю? Чё, давай пошла, родимая! У крыльца нашего встанешь. Ведёрком звякнешь погромче. Смотри не гони там, особенно на взвозе, – скомандовал Андрюха. – А то вам дай волю… Начнёте фестивалить… Хе-хе… Стопудняк за бугром скроется и там даст топи…

Бочка стронулась легко и ушла в шоркотке полозов. Да брякнула ведёрком, висевшем на крючке.

– Да. Но это при мне только работает, я тебе просто показала…

– А без тебя если?

– В свой черёд… Не торопись… И соберись. Я тебе помогу. Освобожу, так сказать, от хозяйственных забот, только работай… Если что для дела понадобится – пожалуйста. Но в рамках, так сказать, полномочий. Ты, по-моему, не слушаешь.

Андрей и вправду задумался, смотрел всё куда-то вбок. Потом медленно сказал:

– А ты мне поможешь с финалом?

– С каким финалом? Финал у нас один – победа Заказника.

– Да для книжки. Замучился тут…

Андрей всё писал повесть про тайменя с позывным «Батя», которого поймали семь раз. Батя был самый главный в рыбьем Царстве. Огромный, лиловый, с умными человеческими глазами.

– Аааа. Не-не-не! – быстро сказала Щука. – Я же сказала: ведёрки, дрова… В печь пирожок… Бочки на бережок… А с финалом – по собственным каналам!

– Да почему?

– Смысл теряется.

– Да как так-то?

– Да так. Ты пишешь, чтоб лучше стать. Путь пройти да измениться в пути. Это даже у нас, по-языческу, так скть, сторону льда, понимают… Поэтому извини, дорогой, дровишки тебе в печечку сами покладутся, рубахи в мыле поплещутся, на реку сбегают и на верёвку сами заскочут. И чернила в гусино пёрышко зальются. А слова – уж твои, и тут тебе один Бог подмога. Но зато, чтоб они в строчку поскладней попрыгали – от те пожалуйста рифмочки словарьком! Свеженькие! Чистенькие! Подлёдной, можно сказать, промывки… Да ещё с эвенкийским приложеньицем.

– То есть ты Муза!

– Да уж… – вдруг грустно сказала Щука. – Скользкая и зелёная…

– Слушай, – докапывался Андрей, – ну а с бочкой не то же ли самое? Ведь помчалась же! И столько воды повезла! Хрустальнейшей! Для промывки, так сказать, жизни нашей нательной!

– Нет, конечно. Не то же! Бочка – штука подсобная. Ты пойми: я женщина, могу, грубо говоря, чашки-ведёрки, ну и… – Тише совсем сказала: – Ну и по личному направлению… Там приворожить-отворожить… Всё. Выше лёду не прыгнешь. А лёд нынче о какой толстый!

– Погоди, как-то непонятно. Вёдра-бочки – да. Допустим. А приворожить-то-разворожить? Это уже другое! Это как книгу! Я же меняюсь… По пути сердечному идучи…

– Да ничего не другое! Эх, дитё и есть дитё. Такие же чашки-ведёрки! Уж поверь мне… Те же тарелки… Особенно как летать начнут… По кухонну пространству… Держись варочна поверхность… А вот книгу написать, человека вылечить или рыбам помочь… в общем то, что требует от человека отдачи, судьбы так сказать – тут я бессильна. Тут и по обе стороны льда все понимают, что так оно не делатца. Что, если души в дело не вложено, путя ему не будет. Так что думай, что там ещё по дому надо. Сани, дрова там, печка.

– Да не знаю я… Подумаю.

– Подумай, я всё-таки настроилась. – Щучка сосредоточилась: – Что, тогда одно ещё дело держим? Наготове. Оно как в подвесе будет. В здешней привязке. По дому-хозяйству. Да?..

Снова помолчала.

– Ладно… – снова заговорила тихим голосом. – Мы очень на тебя надеемся. – И задумалась. – У тебя зеркальца нет?

– Ну нет… Лещ если только… – сострил Андрей.

– Нет уже, спасибо… Лучше нож.

– Ну вообще… на снегоходной агрегатине-то есть, давай отвинчу. Там на крест, по-моему, отвёртка…

Зеркальце надевалось на стекло сбоку – чёрная пластиковая шайба с прорезью, а само зеркало круглое и очень выпуклое. Их два должно стоять, справа и слева, но Андрей одно снял в запас, чтоб об кусты не сломать. Оставил правое.

– Не-не! Не отвинчивай. Не надо… – проговорила Муза, – на крест… Ко кресту… – И вдруг сказала почти вкрадчиво: – А ты отнеси меня к зеркальцу…

– Как?

– Так, возьми на руки меня, Музу-то… И неси к зеркалу… Может, я теперь крест твой…

– А тепловой ожог?

– Это у лососей. А мы, бабы, щуччи-живуччи!

– Давай прям агрегатину подгоню…

– Нет, – твёрдо и тихо сказала Щука, – ты уж понеси…

Андрей аккуратно взял её на руки. Лежала она как-то очень… прикладисто, несмотря на склизкость… Живое облегало живое…

– Сильные руки, – так же тихо проговорила Щука, – неси, не бойся… Так…

Андрей поднёс к снегоходу.

– Ну-с… И признайся, Свет-Зеркальце… – Щука помолчала. – Н-да… Кошмар. – И бодро-собранно произнесла: – Ну ладно…

– Всё? Уносить? – Андрей покосился в сторону посёлка, где со взвоза с рёвом катился на Кандакан снегоход.

– Да погоди. Давай вместе…

Андрей в очередной раз замер:

– Что вместе?

– Посмотримся…

В круглом зеркальце была Щучья морда и выжженное зимним солнцем дикое Андреево лицо – оба неестественно вывернутые выпуклым стеклом.

– Запомни этот день… – тихо молвила Щука, – теперь неси…

Он отнёс и аккуратно, с двух рук, опустил её в горную воду, всё продолжавшую медленно ходить, дышать дымчатой синевой.

– А с этими что делать? – Он кивнул на мешок.

– Да забирай, забирай! – замахала плавниками Муза… И возмущённо добавила: – Ещё чего… Сам разберёшься с этим эстетом заморским и…

– Сепаратистом поморским… Ково поморским! – Андрей схватил полегчавший мешок: – Он удрал! Удрал, пока мы в дивильце смотреться ходили!

– От те и зануда! Ну и слава богу!

– Да главно, аккуратно так и в сеть-то не залез… Да… Чё-то я такое спросить хотел…

– Погоди. Ты там про крест-то говорил?

– Крестовая отвёртка…

– Да, отвёртка… Так вот зеркальце сними со «скандика» и в кармане всегда носи – если невзгода какая или по хозяйству понадоблюсь – глянешь меня, Щучку. Только обязательно рукой проведи. Иначе не привижусь. Как зеницу ока береги зеркальце, в чужие руки попадёт – беда будет…

– Принято. Да… И ты сказала, решим, как… что б ну, дрова сами в печку клалися.

– Ну да… Зеркальце в руке сожми, но не до хруста… Просто держи… И говори. Меня не вызывай. И про домашнее дело помни. Оно за мной… в любом случае…

– В каком любом? – насторожился Андрей.

– Ну мало ли. Вдруг меня… выудят.

– Ну что ты говоришь такое?! Не выудят. Ты вон какая умная.

– Спасибо. Только тут не в уме дело.

– Ну, не знаю, – сказал Андрей сосредоточенно. – Да! Вспомнил! Вот ты говоришь, с финалом нельзя – от душевной покражи бережём, значит, меня. А здесь-то, – он на реку кивнул, – никакой покражи, одни нерьвы… Почему нельзя, чтоб заказник-то… сделался… Только молвить: «Вступись в силу!» И всё.

– Ну знаешь ли, это уж какое-то «По щучьему велению»… – холодно сказала Муза и, вильнув хвостом, ушла в дымчату глубь.

А с бочкиным автономством выглядело так.

Соседка:

– Дак постой. А бурановски-то где следья?

Настасья, черпая ведром:

– А? Леший их разберёт. У писателей этих всё через …одно место.

– Наверно, «Буран» сломался – он и его вытолкал.

– Дак следы должны быть.

– Дак погода смотри какая. Передуло.

– Хрен там передуло… Чё-то он кружат.

«Кружат» Настасья взяла с ангарского наречия – в смысле «путат», «привират».

Андрей вернулся, бросил мешок в сенях. Настасья попалась навстречу и потрогала мешок:

– Чё, и вся до́быча? Не густо… Вон Семён приехали – щука и налим хороший… – И пошла на улицу. – А у нас как обэчно. В своём репертуаре… Зато романы пишем…

Пришло письмо из Министерства с приглашением на совещание. Андрея раздёргало: поездка выбивала, несмотря на важность, расшатывала сосредоточенное и спокойное житьё. Он умел жить полосами – мог ишачить на стройке, копаться со снегоходом, в тайге неделями помогать Кириллу, но когда расчищал время для «писанины» – тут уж муха не гуди! Забуривался на Печку, где и лампа была и даже поставец для книг и аналойчик под тетрадку. И тогда покой должен был стоять над Восточной Сибирью, а если морозяки или пуржит – самое счастье. Никто не гремит моторами, не дёргает водой… Но если вдруг менять подшипник в снегоходе – «стихийно бедствие».

– Не пойму, чё ты дёргаесся… Я бы работал спокойно, – говорил Петро – до обеда отписал, после часок на массу приплющ-щ-щил и на подшипник.

– Да не могу я так! Я те чё, подшипник? Хочу – в снегоходе кручусь, хочу – писанине учусь. У меня настрой.

– У тебя хоть с настроем, хоть всяко – а всегда раскоряка… – Петро качал головой, – не-е-е, ши́роко шагать – штаны порвать…

Не успел замаячить поход в город, как пришлось ехать за Кириллом, у которого сломался снегоход. И снова Андрей поймал себя на растыке с братовьями: для Кирилла поломка – трагедия, а Андрей видел своё: Кирилл был нужен в деревне как главный и понятный мужикам закопёрщик в истории с Заказом. Сам Андрюха со своей писаниной уже «из доверия вышел», стал непонятен своими устремлениями, а Кирюха был непререкаем. Пока. А у Петра и тут свой вердикт был: «Тут как? Живёшь без лоску, сидишь втихмолку, будешь свой – хоть в доску, хоть в целую ёлку, а чуть нос за засов – всех повешают псов! Хе-хе…»

Деревня делилась на три лагеря. Охотники – раз. Просто здравомыслящие мужики и их жёны, которые задумку Заказа поддерживали – два. А три – жители, которые никогда не ездили выше сотого километра по Кандакану и не интересовались, что там творится, но подозревали охотников в корыстных целях, дескать, «те ишо росомахи, хотят туровозов-то выжить, и самем же турьё и возить. Вот под себя и делают».

Тем более один кручёный паренёк так и метил, мечту имел и размахом Эльвиры восхищался. Вот Андрея и подозревали в тайном союзе с этим парнишкой – здоровенным малым по фамилии Бах. Которого, понятно дело, все звали Моцартом. Из ссыльных немцев экибастузских, очень грамотный, собранный, умеющий строить отношения и по-городскому мягко-холёный на облик: всегда в незамасленных куртках и тёмных дорогих очках. Народ и роптал: «чужими руками жар гресть хотят, мы подпишем, а имя́ прибыток».

К Андрюхе и вовсе вопросы копились – у него объявился благодетель с города, меценат-подвижник, некий Карпыч, который то мотор ему дарил, то снегоход.

В общем, намечалось собрание охотников – в гостевой у Петра, в отдельном домишке, где, бывало, и пушнину принимал заезжий приёмщик, и просто гулеванили мужики. Там рога и щучьи бошки висели по стенам – на лиственничных овальных срезах, и стоял огромный камин, в который была всунута железная печка. Камин этот взялся делать залётный один строитель. Петро приволок кучу камней, помогал, а тот всё пыхтел и говорил про «дымовой зуб». Зубок он не подрассчитал, и дым повалил наружу, а каминщик улетел, так и не сладив с тягой, но войдя в поселковую летопись как Дымовой Зуб.

Всех охотников обзвонили, объехали, но выяснилось, что главного вдохновителя и выразителя промыслового духа-то как раз и не будет. Был у них такой Роман Игнатич Калакин, здоровенный мужик, кругломордо-щетинистый, шумный, весёлый, а главное, таёжник от бога со всей глубиной погруженья в дело. Большинство мужиков по большей сосредотачивались на устройстве снегоходных путиков и довольно механической проверке ловушек. Ромку же интересовало и много «бесполезного»: как зверь-птица живёт, чем и когда «питатца», куда и зачем ходит. Особенно его увлекала и восхищала своей силой и наглостью всеми ненавидимая росомаха. Петро звал его «юный натуралист» и уважал особо, а Ромка любил экзаменовать товарищей на знание повадок, с горечью отмечая, что «ниччо-то вы» в науке звериной не смыслите.

За два дня до собрания Андрюха к нему заехал.

– Мужики, конечно! Какой разговор! Я с вами! – с порога закричал Ромка – Мне только тут отъехать надо. Там волки оборзели… Хочу следы посмотреть, куда они ушли… – говорил Ромка. Ромке этому было под семьдесят, но здоров он был, как бычара, и поражал Андрюху тем, что в совместной работе умудрялся настолько сноровисто и чутко всё делать, что ты ощущал себя вечным школьником на подхвате.

– Игнатич, обожди, какие волки, у нас собрание. Подпись нужна.

– Рома, ничо не подписывай! – певуче раздалось из глубины дома.

– Да не про то! – кричал он жене. – Это про речку! Про речку! – И объяснил: – Боится, когда я подписываю… Бабы эти… – покачал головой и залыбился до ушей. И снова загремел:

– Да ради бога, давай вези бумагу, подпишу. Или несколько, несколько бумаг! А то я вас знаю, напортачите, переписывать придётся. Погоди! Нина, у нас есть бумага? – крикнул в глубь дома.

– Да вот два рулона относила же!

– Да нет, писчая! – заржал, весело блеснув глазами. – Туалетная! В санэпидстанции писать! Пс-с-с… Бабы дают… И ручку!

Нина, не показываясь, протянула в дверь пачку бумаги и ручку.

– Так-то хорошо бы, чтоб ты прочитал. Мало ли чё мы напишем!

– Я вам верю! – веско сказал Рома.

– Да ты бы хоть спросил, про чё бумага-то!

– Чё спрашивать? Вы попусту не станете писать.

– Короче, Кустов хочет под нашу затею оттяпать себе охранную зону!

– В смысле – зону?

– Ну к своему заповеднику ещё кусок прижучить… Ну, типа буфер. Причём непонятно, с какой стороны!

– Хрен ему, а не буфер. Ещё этого барыги не хватало! В общем, составляйте что надо, я подпишу! Давай, мне ещё заправляться. Нина, там мне стряпанного собери в дорогу!

– Тебе с клюквой или с малиной?

– Обои́ и с брусникой! Да, иду! – Было слышно, как она готовила стол, аппетитно звякая посудой. – Будешь с нами обедать!

– Не, пойду!

– Ну всё, давай!

Он уже садился на снегоход, когда на крыльце раздался громотоп.

– Стой! – жуя, крикнул Ромка. – На вам для связки мыслей! Путём пишите! – И протянул бутылку самогона. Тёмно-жёлтого, на орехах…

Петра как самого общественно-капитального Андрюха отправил к главе посёлка с запиской о том, что «схода по заказнику в посёлке не проводилось», и глава подписал. Собрание охотников назначили в шесть вечера у Петра в гостевой. Письмо на главу региона Андрей составил, всё изложил о притянутой за уши «прирезки» к Восточно-Сибирскому Заповеднику. Собрание было неофициальным и затевалось, чтоб не кататься по посёлку и не искать вечно занятых мужиков. Все быстро расписались, и дальше образовалась многозначительная заминка, к которой кстати пришлась Ромкина самогонка:

– От ить хитряк! Он типа откупился от нас.

– Главно, когда ему само́му надо, он и в налоговую, и Звире такие письмена пишет!

– А помнишь, как он карабин списывал!

Отличная была история: обычно мужики, чтоб списать оружие, однотипно сообщали в рапорте, что перевернулись в пороге, еле выжили и всё утопили. Роман же написал целое сочинение, как ствол уволокла росомаха, и участковый потом рассказывал это уже анекдотом: «Всё слышал! Но что росомаха эскаэс спёрла – это только у Ромки бывает!»

Едва выпили самогонку, в собрание ввалился только приехавший из тайги Генка Бушенин, худощаво-седобородый, геологического вида охотник. Он закричал, что тоже хочет подписать бумагу, а на самом деле соскучился по компании и выставил бутыль самогонки, наперво спросив:

– А Ромка Игнатич где?

– Изволят отбыть смотреть волков. «Я, мужики, с вами, но мне тут проскочить надо»…

– Именно сегодня?

– Ну как обычно. Помнишь, когда Звира-то прилетала, в межселенку переводили, он за гусями упорол.

– Даёт… – покачал головой Генка, – и ведь повернёт так, что он всё устроил.

– И всегда, чё сказать, найдёт!

– А вот не всегда! – выпалил Кирька. – Не всегда. Мужики, вы про Ромкину арматуру знаете?

– Чё за арматура?

– Уж время, как гритца, прошло, можно и… рассекретить. Короче, когда была первая атака на Кандакан, Ромка сидел ровно, ну и как обычно – то гуси, то волки, то медведя́. А потом вдруг на Эмбенчимо к нему заехали «подушки», и он врывается такой: «У тебя арматура есть?!» – «Чё такое?!» – «Копец им!» В общем, лежала на дизельной арматура – сначала целый пучок, а потом остатки. Дак Ромка, который чужого гвоздя не возьмёт, настолько взбудоражился и башку потерял, что зарыскал и туда занырнул.

А Мотька Пуп, он тогда на дизельной работал, сам давно арматуру приглядывал, ждал и как раз на эту ночь и наметил. Тут ворвался Рома среди бела дня, в обед, когда никого не было, и открыто забрал прут. После чего Мотька написал объявление на сельсовете…

Андрей запоминал и записывал такие объявления и это помнил хорошо:

«Уважаемые жители и гости села! Кто взял арматуру, поимейте совесть, ведь сами у себя крадёте. Хочется напомнить старинную поговорку: воровством каменных палат не наживёшь. Просьба вернуть на место. Будут применены меры, не думайте, что не найдут концов и всё сойдёт с рук!».

Кирилл продолжал:

– В общем, мы нарезали прутка, заточили и воткнули на Еловом мысу, где «подушки» режут кривун и идут вдоль галечного примыска. Прямо встречь течению. Торчат как копья. А вода была большая. Никто на нашу насторожку не попал, вода потом упала, а потом приезжает Ромка с рыбалки… А на берегу Мотька Пупков выгружает его арматуру. И вот, мужики, представляете, картина. Мотька прекрасно понимает, что это Ромка забил прутки, что спёр их от дизельной, и поэтому только молчит и желвачьё катат!

Поржали.

– А я слыхал, на Витиме один мужик ставил на них поплавки с крючками, ну, на под вид самолова, только большие, – сказал ещё из мужиков таким тоном, что «подушки» были разновидностью промысловой живности.

– Подушка, она чё – дура на голый прут идти?! Всяко-разно приваду надо.

И все снова грохнули.

– Да, конечно, она понимат всё, – сказал было вздремнувший один Мишка. – Вот возьми собак на медведя травить: когда они его в петле чуют или когда вольный…

– А взять на зимнике – там зверь вообще себя по-другому ведёт.

– Да они прикормленные!

– Вот возле Курумкана лиса-попрошайка. Всё останавливаются, кидают ей. Поедешь – увидишь, Андрюх.

Завалился ещё один их товарищ, Серёга, со своим приезжим знакомым, очень свойским малым и большим любителем «северов» по фамилии Москалёв, которого все звали Москаль. Серёга зашёл уточнить, едет ли Андрей в город, чтоб ехать вместе. А балагуристый Москаль достал мёрзлых омулей, бутылку коньяка и пачку трубочек:

– Так, мужики, ща упадёте! На Байкале был – меня мужики одной штуке научили.

– Чё за трубы припёр? На отопление маловаты!

– Лёд есть?

– Какой лёд?

– Да кусок обычный. – Москаль показал размер тарелки.

– Да есть, торосины, вон во дворе лежат – сказал Андрей, привозивший на чай голубой курумканский лёд.

– Тащи!

Андрей принёс торосину, Москаль выковырил в ней ножом углубление, расколотил омуля, разложил его вокруг ямки, а в ямку налил коньяка и раздал трубочки:

– Налетай, мужики!

Мужикам, кому нововведение понравилось, кто счёл это материковыми штучками, но главное – чтобы положить льдины, пришлось сделать на столе приборку, и обнаружились уже ненужные чистые листы с Ромкиными подписями:

– Оп-паньки! – закричал Кирюха. – Так-так-так! А чё это у нас такое?

– Не по-хозяйски! – заорали остальные. – Чё это такое – подпися есть, бумага потрачена!

Час прошёл в стараниях, предложениях, прерываемых взрывами ржанья и питьём через трубочки коньяка и самогона. В результате под руководством Андрея появился некоторый документ.

Вообще, письма были Андрюхиным самым рас-коньком, и у него все герои – и люди, и собаки, и налимы с тайменьями писали депеши в «разны инстанции», а корни дела сидели в Ромке, который был законодателем письменного дела в посёлке и вёл долгие тяжбы с налоговыми инспекциями и пенсионными фондами, сутяжничая из-за каждой копейки – ради принципа и удовольствия одновременно. Эффект его посланий состоял в сочетании въедливейшего бюрократического стиля с оборотами вроде: «мине с тремями классами образования», «поморозьте-ка к с моё сопли в тайге» и «ихтиологическа экспертиза». Особенно удавались ему концовки в духе: «шибко на вас надеюсь». Теперь его же оружие было «супротив ево и направлено».

Природоохранному прокурору

…ской области

Петру Сергеевичу Феоктистову

От охотника-промысловика

Калакина Романа Игнатьевича

ПИСЬМО

Уважаемый Пётр Сергеевич!

50 лет занимаюся я промыслом соболя на Севере нашего региона, имею большой опыт рыбалки и охоты, почитаю закон и полагаю, что сфера природопользования требоват социальной справедливости так же, как и все другие областя. Однако существуют силы, которые сводят на нуль подобные убеждения, выверенные трудовыми годами в предельно суровых условиях и на фоне могучей природы, которую люблю всем сердцем.

Посему прошу принять меры против моих собак: Серого, Аяна и Нюхчи. Данные субъекты охотничьего собаководства занимаются самозахватом объектов животного мира и предметов, обеспечивающих промысел. Считаю, что они ничем не отличаются от двуногих, оккупировавших наши реки и организовавших на них поточный рыболовный туризм, в котором безо всякого уговору с населением и властью используют народный ресурс для личной поживы.

Уж не знаю, дурной ли пример оказался столь заразительным или дело более глу́боко, но и моих в кавычках питомцев отличает редкая полобрюхость до дармового, склонность к получению сиюминутного барыша и наплевательское отношение к владельцу участка, который право считать себя хозяином заработал своими перемороженными соплями, ломотой в хребте и бескорыстным житьём в тайге, которую ни на какие ватружки не променяю и за которую отвечаю пред сыновьями, внуками и протчим грядущим.

Но сейчас о настоящем. Уже многие годы указанные собаки осуществляют следующие виды безобразий.

В частности, собакой Серым при подельничестве Нюхчи за период только текущего промысла уничтожено: 2 (два) кг сливочного масла, пакет мороженых пельменей, мешок макаронных изделий из твёрдых сортов пшеницы, не упомню название, но что-то на подвид ракушек. А также пачку дрожжей, два киселя брикетированного и три упаковки майонеза-провансаль. Пачка растворимого кофе была искусана вкрах, но не на пробу, а за ради вандализму.

Не имея документов на мою территорию и используя технические преимущества как то: наличие 4 (четырёх) ног и повышенную нюховитость, они незаконно используют природную кладову. В частности, кобель восточно-сибирской лайки Аян повадился давить на лунках глухарей. С подходу нападает на угревшуюся птицу в момент взлёта, прогрызает спинное покрытие и выуживат ливерны части, бросая остальное на съедение прочим обитателям таёжных угодьев. Таким образом, не только губя здоровую птицу, но и расповаживая соболя, который жиреет от подобных биотехнических потачек и хрен забивает на капканья, становясь сытым и довольным, как Мотька Пупков апосля удачной афёры.

Что касается Нюхчи – это отдельный разговор, который я оставляю на послед. Данная сучка, в одностороннем порядке вступив в период гона и сознательно выбрав для этого единственные в году две недели ружейной охоты, вывела из производственного циклу обоих моих кобелей (и без того далёких от идеала). Убежав по путику и увлеча с собой данных фигурантов, особа эта заночевала под ёлкой и валялась там два дня, в то время как два мохноногих Ромэуса, лежа рядом, делали ей недвусмысленные предложения, склоняя к временному сожительству. Пока не приехал хозяин и не использовал все рычаги воздействия. В частности, пруток арматуры на 12, дрын еловый неошкурёный, ремень вариаторный от снегохода «Тайга-патруль» и как крайнюю меру – рычаг раздатки от трактора МТЗ-82. Арматуры извёл полпучка, и всё напрасно, что вдвойне досадно, так как планировал употребить последнюю на благое дело охраны водного объекта Эмбенчимо от незаконных туроператоров.

Такая вот выходит история…

Шибко вам доверяющий – охотник-промысловик и гвардеец промысла Калакин Роман Игнатьевич.

Постскриптус. Обращаюсь к вам, обломав весь имеющийся в посёлке прут, но так и не добившись эффекту, поскольку вышеописанные четвероногие не только не меняют политику, но и ведут себя вызывающе, не страшась взыску и, по-видимому, имея лапу в министерстве Экологии региона.

Выезд на материк каждый раз вызывал у Андрея сильнейшее волнение, а город казался неким полным надежд рассадником женского. Это женское, конечно, и в посёлке водилось, и даже искало Андрюхиного внимания, и ждало и переживало, но из-за Андрюхиного, по выражению Петра, «привередства» отклику не имело. Зато материк так и будоражил. И это было ещё одной причиной, почему Андрей собрался не лететь, а ехать на машине – сливочно-белом крузаке, подаренном Карпычем. Конечно, надо было и машину «подшаманить-обслужить в городу», кое-что привезти-увезти, но главное, что «с колёсьями» ему казалось, будто «все девки евоные».

Месяц народился к Андреевой дороге. И с погодкой пока везло настолько, что Андрей даже засомневался в Щучкиных «не-не-не, только дровишки», – уж больно ко времени пришлось это ровное безветрие, мутные утренние звёздочки и ласковые двадцать пять градусов.

Перед дорогой не спалось. В шесть Андрей вышел с налобным фонариком в черноту ночи. Неподвижно и оцепенело поблёскивали огни посёлка. Звёздочки горели ясно и словно в полсилы. Градусник показывал 27. На машине лежал тончайший слой снежной пыли.

До города было полторы тысячи вёрст, что при исправно работающей технике занимало три дня дороги. Тысяча проходила по зимнику, и расстояние это располовинивал посёлок Докедо́ таким образом, что выходило два пролёта по пятьсот, на каждый часов по пятнадцать. День до Докедо, ночёвка и снова день. А дальше почти материк: ру́дник, где добывали «золотьё», от него двести пятьдесят по широченной грунтовке с серым снегом до небольшого, но важного городка, и от городка двести пятьдесят по асфальту.

От города до Кандакана по воде выходило под три тысячи километров. По весне сюда ходил караван. Огромным и непосильным казалось расстояние по рекам – бесконечные берега, меняющиеся навязчиво долго, несколько порогов, горы, какое-то тягучее преодоление карты. Поэтому, когда открывался зимник – расстояние спрямлялось, как резаком. Реки ложились под шипованные колёса сахарными ледовыми переправами, и было что-то странное в перекрестии стихий, царствий. И в том, что речная жизнь продолжается и подлёдные токи так же сосудисто соединяют огромные реки.

Первые двести вёрст шли по Кандакану. Сверху, с радиорелейки, Кандакан хорошо виднелся меж гор, сизо-серых, полого и мощно сходящих к реке, а зимник в оторочке отвалов выглядел не по-дорожному ши́роко – как взлётная полоса. В этом году Кандакан сильно заторосило, и зимник пустили поздно – пробивали бульдозерами, сбривали то́рос. И срезанные черенки льдин были вмурованы в полотно и зеленели, как спиленные цельные бутыли, огромные четвертя. И ты нёсся по ним под шестьдесят, замедляясь на буграх и не уставая глядеть на горы по берегам. А они стояли, прекрасные – то длинными грядами, то треугольниками и, если отвлечься от окрестности – казалось, едешь вдоль байкальского берега. Бирюзовые наледи выплавлялись под распадками из ручьёв и, как парафин, нарастали слоями…

Чудны и по-сибирски могучи были горы – белые в складках и штриховке лиственничника. У вершин ворсик совсем беспомощный, в распадках погуще. А полосу берегового скального подножия перепоясывало кристаллической цепью, грубой, слоистой и свирепо заснеженной. Особенно грозный вид был у зимника в Ямбуканском Пороге, где торосняк громоздился по всему руслу особенно мощно и огромно – мешаниной белого с зелёным, торчащими козырьками, плавниками, в то время как берег за ними выглядел как сплошная длинная и почти отвесная гора со скальным поясом посередине.

Под капот летел зимник в продольной и стремительной штриховке, в следах колёс, лучах, уходящих в один, ведомый дали пучок, а по бортам разбегались две грубые стены, два грейдерных отвала, за которыми громоздились торосные горы.

В этот раз Андрей шёл в паре с тёмно-зелёной Серёгиной «дэликой», очень овалистой, высокой, с кучей фар и задней лесенкой на крышу к багажнику. В «дэлике» тряслись пассажиры – тот самый Москаль с приятелями, которые с самого начала взяли курс на гулянку и всё пытались останавливаться, фотографироваться и пить по методу Москаля через трубочки из льдин.

Спарка с таким экипажем вроде бы расслабляла и превращала поход в забаву, но и портила, сводила на нет могучую природу, таинство и труд дороги, да и надоедали остановки, выскакивания до ветру и потрата времени.

Торос отступил, залёг, и дорога пошла по синему пласту льда. «Дэлика» остановилась, вывалился Москаль с коньяком и трубочками, проковырял лёд и попытался выпить из огромной гладухи с криком: «Назар, ты ляж! Ляж и горизонт возьми!» Мощно тянуло простором, синевато вставали горы, и смешным, маленьким казался ножичек в руках Москаля, с игрушечным хрустом ковыряющим лёд. И коньяк в ледяном блюдице гляделся инородно жёлто и жалко.

Андрей даже вылезать не стал и не удержался, достал и протёр зеркальце, и оно прозрачно-чётко прозрело, и показалась Щучка, но не мордочкой, а целиком: она стояла на течении, нежно и очень красиво работая тельцем, хвостиком, так что плавники колыхались мягко и расходисто:

– Здравствуй, Андрей, что случилось или невзгода какая?

– Да нет, сударыня Щучка, вот еду, погода хорошая… Есть, правда, невзгода – аргиш с пассажирами. Один тут, из Кандакана, всё выпить силится, будто это стопка какая… Честно говоря, стыдно за них перед этими просторами…

– Да вижу я всё… Не кручинься, стопка – не сопка! А Кандакан – не стакан! Его не опрокинешь. С берегами сросся – не оторвешь… Ты сам, главное… не оторвись… В город особенно приедешь… Там у Карпыча погребец-то подходящий… Помни, у нас на тебя вся надежда! Доброго пути тебе.

– Всё нормально с машиной, если – через три дня в городу буду! Видишь, зима-то путя спрямлят! Зимник прямой, как стрела, режет, как алмаз по глади стекла!

– Не всяк укорот – рывок до ворот! Ну да езжай с богом!

На двухсотом километре зимник уходил на берег и, поднимаясь на плоскогорье, шёл строго на юг. В начале подъёма стоял обшарпанный синий щит с надписью: «Движение по автозимнику только автомобилям высокой проходимости (типа «Урал», КамАЗ, «Нива»). Скоростной режим не более 30 км в час. Максимальная полная масса т/с 25 тн. Движение в колонне числом не менее двух единиц».

Солнышко серебряно светило сквозь дымку, и по сторонам от него числом в две единицы семицветные скобки стояли в полнеба.

Горы были выше у рек, а на водоразделе припадали, и Андрей очень любил гору, которая стояла на границе этого спадания – с таёжным подножием, сабельно выгнутым склоном и белым нависающим лбом. Она стояла над лесотундрой, покрытой чахлыми свечеобразными лиственя́ми. И за этой горой уходили в горизонт ещё несколько сопок, таких же долгих и лобастых к северу – словно стадо белух, арктических белых дельфинов.

После заезда на коренной берег ехали медленно, переваливаясь по таёжным кочкам. Зимник был продран до полу грейдером – до ерника, до багульника – и повторял всю неровность таёжного пола. Ерник – карликовая берёзка, наклонённый, продранный ножом, проволочно торчал над снежным полом. Выскобленность до дна давала странную такую-то осаженность – и если ступить, спешиться, то почувствуешь себя как без подмёток…

Два комковатых отвала тянулись по бокам. Ехали медленно, самое большое – тридцать в час. Бесконечные нырки, клевки носом и тут же подскакивание, пятнадцатичасовая курсовая качка. Устав от бесконечного ныряния, вдруг разгоняешься на ровном куске, но тут же машина подпрыгивает на очередном валике, оглушительно громыхнув всячиной в багажнике. А греметь есть чему – канистры, бензопила, ящик с инструментами и ещё куча всего, пласт рыбы в пластиковом ящике, оленина, укрытые одеялом.

На ледовой переправе через речку Авдукан «дэлика» остановилась, и из неё высыпала пышущая хмелем компания. Разгорячённые, краснолицые, в одежде нарастопашку. Достали термоса, столик выволокли – и как не пополдничать, раз лёд так светится под накатанным снежком.

Для Андрея это было чистой потерей времени, кражей у самого себя запаса бодрости, который понадобится вечером, когда так нудны будут последние километры до Докедо и надо, доехав, ещё и выспаться перед завтрашней дорогой – как можно быстрей уйти в сон под фарную раскачку нырков, зимничных волн…

Москаль бросился копать ножичком лёд, но кто-то из друзей оттолкнул его и начал лупить топором. Москаль, отплёвываясь от колких ледяных брызг, закричал: «Ты куда яму размахал! У нас столько водки не будет!» В ответ ещё один из его друзей, некий Назар (хозяин рыболовного магазина и, видимо, Назаров), вытащил из машины бур и хлябающую пластиковую бутылку с тёмно-жёлтой жидкостью. Под общий хохот, выбрав буром во льду цилиндрик с круговыми рисочками, плесканул туда из бутыля… Ну и коли бур достал, то сходил и за удочкой и взялся бурить, пыхтя и потея – полный, с несколько поросячьим, но жёстким лицом и капризным ртом.

Назар пробурил уже третью лунку и, как поршнем, работал буром вверх-вниз, вычищая шугу, которая собиралась мокрым воротником вокруг лунки. Москаль схватил и свой бур и, когда Назар повернулся к нему спиной, незаметно забросал первую назаровскую лунку снегом, а рядом пробурил новую, но до половины. Потом позвали Назара, пили за столиком, уже из стопок, а потом ржали над Назаром, который всё пытался «утопить блесёнку», а она не топилась, а потом чистил лунку буром – и не мог понять, почему тот упирается. Москаль же комментировал на телефон: «Смотри, он попёр буром! Хорошо ещё, что бур на 9, а если бы на 13! Смори, сколько рыбы набилось! Протолкнуть не может!» Назара вернули к закускам.

А к столику подбежала норка, видимо, уже прикормленная на зимнике. Чёрненькая, длинная и, как мостик, подсогнутая в спинке, как все куньи. Норка и так самая непугливая из куньей братии, а тут и вовсе потеряла страх, и горе-рыбаки, ничего не поймав, стали предлагать ей шпроты из банки, на которые она не прельстилась.

– От скотина, зажралась!

– Назар, ружьё неси – на шубу жене возьмёшь!

– Ха-ха-ха!

Серёга подневольно улыбался. Ему и стыдно перед Андрюхой за таких друзей, но он и зависел от них по делам.

– Обожди, дай теперь, я угощу нормальной рыбой! – сказал Андрюха и вытащил из багажника баночку-шайбу с мороженным тугуном – выковырял ножом плоско улежавшуюся ломкую рыбинку, бросил норке, и та мгновенно закуску схватила и утащила. Тут уже Андрюха победоносно глянул на компанию и перемигнулся с Серёгой. «Знай наших!» А Москаль орал: «Ну всё! Всё! Твоя взяла!»

Серёга с Андреем закруглили застолье и загнали компанию в «дэлику». Андрей ехал замыкающим.

Пошли тундряки, балок дорожников с «Уралом»-вахтовкой: с тундры давило воду, и чтоб наледью не стопило дорогу, мужики прорубали в ней канавки. Так и тянулись – редколесья, далёкие сопки, а потом лесок кое-какой подсобрался, и Андрей пронаблюдал ещё один пример живого бытия зимника. Ехал, подотпустив Серёгу, и в одном невыносимо бугристом месте, совсем сбавив скорость, вдруг увидел тёмный овальчик, пересёкший дорогу. Даже не перебежавший – у мышей не видно лапок, – а именно проскользивший, прокатившийся на какой-то магнитно-мышиной подвеске. И пытающийся забраться на крутой и высокий бортик дороги и как-то странно замедляясь. Мышь, видимо, изголодалась и уже замерзала, бежала, пытаясь зарыться, – но ни промёрзлое дно зимника, ни бугристые отвалы не давали. А перелезть через бортик сил не хватало. Тут расширяли дорогу и наворотили отвесный окаменелый вал с неряшливыми кусками грунта, какими-то заиндевелыми корнями, отщепками стволов.

Андрей выскочил из машины и подобрал мышку, уже беспомощно собравшуюся в комочек и готовую испустить дух. Это была красно-серая полёвка, пушистая, с уже прикрытыми глазами. Андрей принёс её в машину, отогрел, пока блестящие чёрные бисеринки не засияли на пушистой мордочке, а потом вышел, держа за пазухой, перелез через бортик и выпустил её в пухляк, в котором она мгновенно исчезла. На всякий случай сыпанул он и горсть кедровых орехов из кармана.

Потом была плоская сопка с гарью – столбами лиственниц, полностью залепленные снегом и вида абсолютно фантастического – словно из нанизанных сплющенных шаров.

Потом «дэлика» снова остановилась. Оказалось, что гуляки умудрились заметить белую куропатку. Она сначала бежала, а потом застыла на комковатом бортике дороги, и её белый силуэтик виднелся на фоне лесной стены. Мимо серой тенью пронёсся ястреб-тетеревятник. В «дэлике» шла какая-то возня, заоткрывались окна и показался ствол назаровской «беретты». Андрюха, давя на гудок, еле успел въехать меж «дэликой» и куропашкой:

– Мужики, хорош хреновиной заниматься! Серёга, они чё, с голоду помирают, полмашины олениной забито.

Назар попытался возмутиться, но тут и Москаль встал на защиту «фау́ны», и на этом попытка охоты закончилась. Потом бригада, видимо, утомилась и заснула, болтая бошками.

И снова потянулась дорога, и запредельная строгость дали по края наполнила душу. Начался прямой, как стрела, кусок профиля, уходящий в сопку – вдали на вершине он выглядел как прорезь прицела – галочка среди тайги на фоне вечереющего неба.

Долго ехали, пока сгущались сумерки, и всё ярче проступал на снежном полотне дороги фарный свет, пока пространство не сузилось до сияющего коридора, освещённого фарами, и не стало условней, домашней без этих выматывающих душу сизых просторов. На градуснике упало до 35. Звёзды приблизились, засияли, и последний раз сверкнул драгоценной желтью закатный пласт неба. И настала давнишняя, знакомая обстановка огней, значков, лампочек и гуляющий на нырках сноп света перед капотом и сдвижные тени от комьев на горных цепочках отвалов… И туманное зарастание стёкол в углах. И музыка, которую он всегда слушал в дороге – сейчас он который раз гонял песню на стихи Андрюхи Антипина из Усть-Кутского района, его друга, тёзки и собрата по доле. Глубокий женский голос пел несколько на цыганский манер и под аккомпанемент гитары и гармони. А в припевах балалайки подхватывали монументальным и разлётно-долгим порывом.

Певица или тот, кто с ней записывал песню, видимо, желая придать больше гладкости в рифмовке, заменили в стихотворении Антипина две строки – во второй и в последней строфах. В оригинале стихотворение Антипина выглядит так:

Андрей ехал, то подотпустив Серёгу, чтоб не слепить ему по зеркалам, то догоняя и видя залитый светом сахарно-меловой задок «дэлики» с горящими сквозь снежный налёт фонарями. В Докедо приехали звёздной ночью, когда ушёл морочок, звёзды засияли очень близко и ясно, и нарождающийся месяц светился яркой и недвижной синевой. Был разбитый КамАЗами отрезок с колеями, потом очень накатанный и широкий кусок и, наконец, спуск. И красный огонь антенны, и запах дымка, и огни внизу, горящие ярко и равноправно-родственно со звёздами, словно звёзды были такими же здешними, как окна кочегарки и лавчонка с надписью «Фактория».

Следующий день был не менее трудовым. Утро началось с картины, показывающей странное притяжение зимника. Едва поднялись в гору, как увидели прямо на зимнике двух глухарей, один из которых улетел, а другой продолжал смешно перебираться по комьям отвала, опустив хвост и голову и сделавшись по-куриному длинно-обвисшим. Потом чёрные, как капли, косачи сидели на зимнике и, взлетев, расселись на берёзе. «Дэлика» остановилась, Андрей поравнялся с ней, открыв окно и слыша, как необыкновенно громко и отчётливо скрипят его колёса по крепкому снегу. Никто не хватался за оружие, не гремел стопками. Серёгины пассажиры сидели с бледными скучными лицами, говорили мало и с холодком и готовились к встрече с жёнами, приходя в себя и с кряхтением выдерживаясь в трезвости.

Зимник ближе к материку был более людный, укатанный, с песком на подъёмах. На одной плоской вершине стоял пикет со связью – ребристый контейнер с тарелкой, а ближе к Руднику встречались аварийные стоянки: лежащая на боку бочка с тлеющими чурками и рядом поленница. Под вечер выкатились из их привычных длинных сопок в другую горную систему – зачернели на закатном небе горбатые сопки с чернолесьем. Вдали, в темноте, слева направо, как по нитке, пронеслись фары. Через несколько минут зимник упёрся в широкую трассу.

Повернули и поехали по смеси щебня со снегом – и вот посёлочек светится огнями, и сияет ярчайшая материковая заправка с кассой и магазинчиком. И пистолет в баке, и порыв ветра, какого-то промозгло-тёплого, и запах соляры от КамАЗа, и ощущение, что пик преодоления позади, и вот он – размен, сброс высоты и внезапность прощания с морозным безлюдьем, ещё недавно таким напряжённым, трудовым, а теперь недосягаемо дорогим.

И, словно почуяв принадлежность Андрея уже к этому дымному миру, зазвонил телефон и раздался голос журналистки из Новосибирска, запутавшейся в часовых поясах и пытавшейся уточнить, будет ли Андрей летом на Шукшинских…

Последние 250 км по асфальту утомили Андрея больше двух дней зимника. Оттепель навалилась на юг Сибири. На заправке постыло и рвано дул ветер, тягачи стояли вереницей, изгвазданные смесью мазута с переработанным дорожным песком, с зимней дорожной, непонятно откуда берущейся сажи. На подъезде к городу обнаружилась пробка, о существовании которой Андрей забыл напрочь, и въезд растянулся на три часа. Карпыч встретил на объездной – «чтоб тебе не пурхаться по темнянке».

Карпыч был из сельскохозяйственных дельцов, но совсем на них не похожий, никогда не ходивший в костюмах и не ездивший на больших чёрных машинах – вечно передвигался на микриках и пикапах. И вечно пышущий жаром, в жёлтом тулупе, который вот-вот расстегнется. Лицо круглое, розовое, с золотцем щетины по красному… Подбородок даже не двойной, а туго уходящий к шее, и по налитому полю – нижняя граница бородки. Шея словно утягивающая подбородок и рот всегда приоткрыт. На шее цепь с большим, словно вырубленным из листа, крестом. Глаза серые, веки домиками. Сияя, вкатывался в магазин, глядя восторженно и обожая привлекать внимание, цепляться к продавщихам – те хохотали, едва он открывал рот. «Девочки, а чё мы сразу хихикаем?»

Всё интересное, самобытное, идущее от созидания, любви, придумки, подмечал, собирал. Без конца открывал то в Кемерове мастера по ичигам, то в Красноярске балалаечника несусветного. Обожал зверьё, собак держал. Индюков каких-то редчайших разводил. Вот и сейчас дверь микрика отъехала, и там, в мешках, обнаружились гуси огромные. Они не рвались, не рыпались и сидели как приколдованные.

Карпыч увёз Андрюху к себе в посёлок за шлагбаумом – в громоздилище разнофасонных строений, замко- и тортообразность которых иногда объединялась в одно чудище.

У самого Карпыча был двухэтажный дом из кедры́, срубленный по тогдашней моде с подчёркиванием утолщений, с нарочитой игрой бугров вокруг сучков, и сохранённым с помощью специальной пропитки сливочно-жёлтым цветом.

Валящегося с ног Андрюху Карпыч усадил за стол, но тот быстро поужинал и «пошёл отбиваться». Утром отогнали Андрееву машину к знакомым Карпыча в автомастерскую – «ребята отличные, всё сделают на самую ять!». Как обычно, в сибирских и дальневосточных городах все самые нужные и отличные ребята сосредотачивались на противоположном краю, в самой, по выражению Карпыча, «запендре́». Если бы вдруг Карпыч переехал в район той самой Мясокомбинатно-Телевизорной Запендри, ребята бы оказались мгновенно переброшены в Юго-Западный, к кедровому особняку Карпыча.

Большая часть окраин городов таких представляли собой несусветное роево дорог меж складами, разборками, автомастерскими и монтажками, наполненное машинами с необыкновенно серьёзными мужиками, рыскающими по колдобинам разбитых проездов и проулков. И снование это по Котельниковым, Семафорным и Снеговым имело значимость, во много раз превосходящую саму обстановку этих раздолбанных Запендрей.

И, словно одобряя, поддерживая этот стальной, угольный и жебэишный стиль, торчал и батальон дорожной инспекции, куда они и заехали на обратной дороге. Началось, правда, с того, что, пока Карпыч стоял у окна дежурного, на Андрея долго смотрел охранник. Карпыч занервничал, а охранник подошёл и спросил: «Вы никак Андрей Шляхов? У меня отец с Севера, вы у него любимый писатель».

Пока Карпыч сидел в кабинете, Андрей слонялся по коридорам, разглядывая фотографии аварий, а потом задержался возле стенда, с портретами разыскиваемых преступников и потерявшихся людей.

Рядом с мрачного вида субъектом висел портрет некоей разыскиваемой Щукиной Марии, несмотря на синюшность исполнения – необыкновенно красивой девушки.

– Хороша Маша, да не наша, – хлопнул Андрея по плечу Карпыч, и тот взрогнул сначала один раз, а потом ещё и второй, потому что у него зазвонил телефон.

– Ты знаешь Снитенко? – спросил Андрей, положив трубку и произнеся: «Снитэнко».

– Это который в Чокурдахе командиром эскадрильи был? Знаю. Чё он?

– Да в «Удакан» пригласил. Говорит, разговор есть. Скорее всего, боится, что его участок под заказник отойдёт. А он не попадает.

– Ну, надо сходить – отношения поддержать. Вдруг улететь надо будет? Он же сейчас в «Север-Авиа».

Весь следующий день Андрей проездил по городу, а вечером после «Удакана» передохнул и сел за стол готовиться к совещанию. Начал набрасывать:

1. Зачин для администрации. Сказать, что администрация молчала 15 лет, глядя, как выбивается река, а когда мы добились подвижки, вдруг рьяно подключилась, но в свою пользу.

2. Когда Кустов доложит о желании оттяпать наш заказник, – обязательно спросить: «Значит, это ваша инициатива?» Если ответит: «Да», сказать: «Ну хорошо, вот и работайте с ней, обращайтесь в администрацию региона. Убеждайте руководство… А заказник – это моя забота».

3. Обязательно прочитать письмо мужиков с наукообразными фразами и сказать, что так-то они нормальные – но «от ить не могут по-простому»… А так отличные мужики. Это чтоб отделиться от них, чтоб не подумали, что я за них написал.

4. Как бывает, одно яркое слово становится украшением целой строки, так и перенасыщение самыми удачными и драгоценными словами может начисто загубить дело. Слова отнимают друг у друга красоту, подавляют друг друга. Вроде бы закон должен работать во всех областях. Но нет! Есть случаи, когда напротив! Это женский случай. Не заметил я, чтобы в данном случае, какое-нибудь одно подавляло другое. Напротив, сосуществование черт даёт погибельное ощущение… ввиду отсутствия каких бы то ни было «зато». Эльвира поразительно красива, и несмотря на то, что центр притяжения – её лицо, остальные части абсолютно и вызывающе прекрасны, хотя… Что хотя? Хотя любая из них могла стать украшением целой женщины!» — Андрей поставил точку, прилёг и, прикрыв глаза, снова представил свой поход в «Удакан».

Андрей приехал туда раньше, когда ещё на было Снитенко. В фойе в креслах за столиком сидел хозяин ресторана Борисыч. Похожий на вышибалу, круглобошкий, с неровной кожей, особо побитой на лбу, и прозрачным ёжиком. Одет в великолепный костюм. Сам с брюшком, ходит чуть враскорячку – ступни в острых ботинках врозь.

– О, здоро́во! – Борисыч посмотрел на часы, большие, блестящие и похожие на морскую мину – все в торчках, тоже сверкающих: – Ты во сколько с Эльвирой встречаешься?

– Как с Эль… – открыл рот Андрей, – та-а-ак, теперь всё понятно. А ведь он ничего не сказал! От артист! Сказал, переговорить надо. Я думал, по участку…

Борисыч хрюкнул в нос и покачал головой:

– Это только Снитенко такой хреновиной может заниматься.

Андрей знал лично только двух туровозов, а Эльвиру, никогда не появлявшуюся в посёлке, не видел и специально не изучал, зная, что она «видная», и опасаясь человеческой нотки, которая обязательно будет мешать и подталкивать к послаблениям. «Противника лучше держать на расстоянии, – философствовал Андрей, – чтобы, не дай бог, не почувствовать себя на его месте!»

Сейчас времени на философию не было: «Как можно меньше говорить и больше слушать. Ты наблюдаешь, она себя показывает. В этом твоя сила. Будет спрашивать про заказник – расслабить, сказать, что много вопросов… Застраховаться от её резких ходов, попыток найти кого-то влиятельного, чтобы выйти на министерство… Пусть думает, что ничего страшного не происходит. С другой стороны, чем раньше она поймёт, что дело – труба, тем меньше будет вкладываться, и тем легче расстанется с накопленным… Можно, конечно, радикально всё присечь и сказать: «Чтоб духу твоего не было на реке!» Но должна быть полная уверенность, что победишь. Она у тебя есть? Нет. Значит, сиди и слушай».

Приехал Снитенко, солидно-породистый, с незагорающей кожей – в молочную поросятинку с нежными морщинками.

– Привет! А ты чё не сказал мне, что Эльвира будет?

Снитенко развёл руками:

– Ну-у… – замялся, забегал глазами, – она всё-таки наш заказчик… Попросила…

– Ты даёшь!

– Ладно, пойдём. Скоро подъедет.

Снитенко повёл Андрея в особый гостевой зальчик к столу, заставленному тарелками: тонко нарезанная кварцево блестящая нельма, чир, муксун. Веером красно-рыжий голец. Бутерброды с красной икрой. Кедровый какой-то самогон. И тут же шаги: официант несёт жареную, в корочке, зубатку.

– Ну что, за встречу? – с надеждой спросил Снитенко, потянувшись к бутылке.

– Не, я не буду, – сосредоточенно сказал Андрей, продолжая раздражаться на Снитенко и зубря: «Молчать, слушать, и не ставить себя на её место».

Раздались лёгкие шаги и открылась дверь.

Как только он её увидел – сразу почувствовал себя на её месте. В её облике было главное – вольное и естественное «вполсилы». Налитая светлая порода. Никакого выпячивания, обозначения сильных черт, посмотрите, какая у меня талия… Нет. Светло-зелёные жакетик, юбка. Такие же сапожки. Волосы светлые, своего цвета, только чуть подпалённые с поверхности, в хвостик собранные. Лоб открытый, с пробором. Щёки, подбородок – всё плотное, богатое. Губы полные? Нет. Тугие. Нет. Всё не то. Наощупь? Как виноград, наверное… Прохладные…

И, как у людей с сильным подбородком, улыбка торжествующая, буквально врезается в щёки, великолепно обнажает зубы – как когда чистят передний ряд или показывают прикус.

И, наконец, глаза. Синие до халцедоновости. До арктической ясности… Почти не подкрашенные… И словно прозрачные – так в кварце свет играет… Не в кварце – во льду. Синева яркая, светлая, холодная. С цветовым переходами – синь разной игры… – от горной воды до плавника хариуса. И главное – глаза длинные, и когда прищуривает, становятся ещё длиннее, и сильней бьёт синева.

Официант предложил вина.

– Нет, что вы.

Андрей:

– Так, давайте сразу к делу, пока это совместное застолье нас не объединило, а то тут Пётр Петрович издипломатился весь…

Она будто не слышала:

– Мне очень нравятся реки, у них такая хорошая энергетика… Вода, мне кажется, намного добрее суши. У меня бабушка – эвенкийка. У нас намечаются новые локации.

– Актуальные? – спросил Андрей, не выносивший свиньяз. «Свиньязом» Карпыч называл иностранное безобразие в нашем языке.

– В каком смысле? – не поняла Эльвира и улыбнулась, снова ослепив собеседников.

– Ну… актуальные локации. Это новый швайнстрим. Швайншпрех, в смысле. Я думал, вы знаете.

Он смотрел в её глаза. Вворот про бабушку-эвенкийку выглядел, как попытка усиления прав на речки с тайменями. Но и объяснял сильный, монументальный очерк скул и бровей. А главное, небывалое, запретное сочетание раскосости с холодной, пылающей синевой. Когда она прищуривалась, глаза выглядели как два длинных полумесяца – углами вниз. Официант пошёл за кофием.

– И воды минеральной принесите, пожалуйста! – обернулась вослед Эльвира. Волосы, собранные в хвост, держала опалово-зелёная прихватка в виде рыбки. С боков головы пряди лежали не внатяг, свободным пластом, угловым свесом, прикрывающим уши.

– Андрей, я хотела узнать, что с заказником? На реке должен быть порядок. Я за экологию.

– Экология – это вообще наука… – Андрей хоть и цеплялся к её словам самым нудным образом, но пожирал глазами каждое её движение, каждую черту, словно она было топливо, а он самолёт.

– Насколько это реально?.. – сказала Эльвира и, почувствовав, что слишком показала тревогу, неосмотрительно отдала синего пламени сквозь полумесяцы глаз, добавила равнодушно-певуче:

– Обожаю икру…

И медленно взяла в руки бутерброд с икрой. Ломтик косо отрезанной длинной булки, тонкий слой масла и икринки, крупные, оранжево светящаяся… Открыла рот и очень нежно, отведя губы и обнажив дёсны, откусила. Ровные длинные зубы поблёскивали – он почти слышал, как под ними лопнула икринка. Положила бутерброд на тарелку – и он видел след её зубов на масле – нежный и тонкий.

– Это неотвратимо… – завороженно ответил Андрей.

– Да ну, – пренебрежительно бросил Снитенко, – кто разрешит-то? Так все начнут заказники требовать. Тут только начни. Х-хе… – И покачал головой.

– Кстати, Петрович, твой участок не подпадает.

Петрович сделал вид, что не слышит:

– Мы что, чиновников не знаем, что ли?! Заберут базы, ещё и своих понастроят, и вы вообще там никто будете…

Эльвира вдруг встала, и Андрей по-дурацки вскочил, словно находился с ней в связке. Но она вышла, прильнув к телефону… а он сел… как обесточенный.

– Не знаю, – продолжил Снитенко, – по-моему, ты не подумавши заварил кашу. Она правильно говорит, к вашим-то мужикам тоже вопросов много.

– Знаешь, что она говорит, мне вообще по боку.

Эльвира вошла и села.

– Я только за, – сказала она, снова взяла бутерброд, внимательно глядя на икринки, поднесла к лицу и, открыв рот, вдруг замерла и вскинула на Андрея глаза. Оба нелепо засмеялись.

– Ну вы тут пообщайтесь, а я пойду с Борисычем переговорю.

Андрей не собирался ничего важного раскрывать, перевёл на Кустова и Звиру, про которых Эльвира прекрасно знала:

– Район с заповедником хотят делать охранную зону вместо нашего заказника.

– И что?

– Да пока ничего. Совещание будет.

– Вы держите меня в курсе. Телефон мой запишите. Вот. – Она протянула визитку с рыбкой.

И посмотрела в упор и чуть поджав веки. В длинном прищуре стояло полярное электричество, голубая дуга.

Визитку Андрей выкинул.

– Я так и не понимаю, на хрена они меня пригласили!

– Как на хрена? – отвечал Карпыч. – Посмотреть, что за фрукт и можно ли договориться. Увидели, что нет.

– Дак они и так всё могут узнать, у них человек есть в министерстве.

– Ну, во-первых, не всё, а во-вторых – ты зачинщик. Не будешь министерство тыркать, всё и заглохнет. Потом, Эльвира – не ты, тебе бы с глаз долой и тяжёлыми бомбами, а она женщина, ей врага увидеть надо, прочувствовать… А главное, чтобы… он её прочувствовал. Ты прочувствовал? – со значением спросил Карпыч. И добавил со смешком:

– Можешь не отвечать…

– Не. Ну хороша, кто спорит. И вроде не дура. Только почему таким способом-то топорным стрелу назначила? Так же не делается…

– Потому что знала, что не пойдёшь. Хотя всё равно непонятно. Для таких людей важно, что б всё по понятиям было. Так что… здесь даже не в невоспитанности дело… В чём-то другом.

– Так ты не ответил: ради чего вся эта бадяга?

Карпыч устало вздохнул:

– Чтобы убедиться, что ты не отступишься.

Странное чувство испытал Андрей после встречи в ресторане – при всём великолепии Эльвиры на отдалении её образ отступал, как отлив, словно место, отведённое для неё в душе, было ровным, как плоскость. При этом он вдруг пережил простейшее, на первый взгляд, открытие, неожиданный прилог, поместившийся в долю секунды. «Вот смотри. Я сейчас абсолютно недвижен. Как скальный надлоб над Делимакитом. И моя сила в том, что я могу подумать о чём хочу и поступить так, как захочу и решу. И это власть, которая даёт силу и поступку, и этой минуте. Поэтому! Я верен идеалам товарищества, чести и Родины и не отступлю от своих планов. Я ими горю, и любое препятствие до рельсового звона доводит мою волю и решимость. Так же, как и мои обязательства перед этой чудной и такой бр-р-р-р холодной Щучкой.

Значит! Я могу представить своё прикосновение к этой Эльвире, и оно совершенно ничего не значит! Если я представлю себе несколько поцелуев, то они не повлияют на рельсину моей решимости, устремлённую в будущее заказника. На государственные процессы, идущие неотвратимо… Или почти неотвратимо… Тем более она прекрасно знает, что меня не своротить с рельсины… Это разное. Одно дело камерное, будуарное, другое – историческое. Да и как мужчина я решаю, определяю, так сказать… жанр… и насколько я мастерски всё разрешу. Моё дело – заказник, а какие у меня попутные прикосновения, никого не касается. И всё может даже очень по-гусарски получиться! Но сейчас главное – совещание!»

Совещание настало.

Евгений Анатольевич Кустов недавно сделался директором заповедника, и Андрей его никогда не видел. Он оказался крупным, осанистым, лет 65 и без чего-либо эвенкийского в облике. Красноватое лицо, стальные глаза навыкате, седые усы и ярко-седые, очень плотные волосы. В сером костюме и с медалями. Когда вошёл Андрей, он встал, протянув руку, и оказался невысоким и от этого ещё более широким и неуклюже объёмистым. Звира же Львовна на совещание не явилась – прислала «представителя».

Министр ввёл собрание в курс дела и, доложив об инициативе района, сказал, что надо определиться стратегически, по какому пути идти заказнику.

Затем выступил Звирин представитель, сказал, что и администрация в свою очередь обеспокоена ситуацией на реке, но в связи с письмами жителей, встревоженных перспективой создания новых заповедников и заказников на территории, в качестве решения предлагает включить акваторию Кандакана в охранную зону заповедника Восточно-Сибирский.

– Да, Андрей Викторович, – подтвердил министр, – и, по нашим данным, население относится весьма неоднозначно к организации заказника…

– А можно посмотреть письмо?

Помощник поискал в папке и протянул письмо. Там говорилось об опасности создания заказника, который лишит население возможности существовать охотой и рыбалкой на землях, «где испокон веков промышляли деды и прадеды». Подписались четыре человека, которых выловил глава посёлка по Звириной команде.

– Понятно, – сказал Андрей, глянув на бумагу. Андрей знал, кто подписывался, и с двоими из них уже разговаривал.

– Письмо это абсолютно безосновательно, так как никто не приезжал и не разъяснял ни режим, ни цели заказника, который как раз и задуман для защиты прав наших мужиков, а никак не для ущемления. Повторяю: никакой разъяснительной работы не проводилось, так же как и никакого схода по поводу предполагаемого заказника. Вот, кстати, письмо об этом за подписью главы Кандаканска.

Андрей протянул письмо и перешёл к делу:

– Прошу обратить внимание на следующее. Я считаю, что заказник – это наше с районом общее и важное дело. Несмотря на то, что я являюсь инициатором проекта, от Земфиры Львовны мне не было ни одного звонка. Это нормально?

– Нет, конечно! – сказал представитель.

– Я тоже так считаю. И вообще, выглядит подозрительным, что администрация молчала пятнадцать лет, глядя, как уничтожают реку, а едва мы добились подвижки, взялась за дело, пытаясь повернуть в свою пользу. Поэтому я считаю работу администрации района по организации заказника регионального значения на Кандакане неудовлетворительной.

Настала очередь Кустова:

– Андрей ошибается, – очень самоуверенно начал он, – идея регионального заказника критики не выдерживает. Наш вариант имеет очевидные преимущества. Первое: включение территории в наш заповедник даёт значительный выигрыш во времени – бюрократически всё решается намного быстрее. И второе: я уже говорил, в регионе нет денег, а контролировать территорию очень затратно. У заповедника же многолетний опыт, квалифицированный штат и прекрасная материально-техническая база. Да, «поймал – отпустил» полная, конечно, ерунда… Как эколог подтверждаю. И порядок наводить надо. Я переговорил с Кузубовой. Мы согласовали… А что касается территории, я всегда говорил, что Нанта – это наша речка. Она с одной тундры течёт с Дэлингдой.

Кустов закончил и втиснулся в своё место.

Кузубова эта непонятная работала у министра в Москве, Нанта – была река, впадающая в Кандакан, а Делингда – река в Заповеднике.

Андрей:

– Кто знает, сколько стоит минута телефонного разговора по «Северо-Восток-Телекому»? Сколько? Один рубль. Спасибо. Так вот, Евгений Антонович, порядок на реке стоит примерно пять рублей и наводится одним звонком главы района нашим уважаемым туроператорам. В день вынесения постановления об организации заказника.

– Андрей ошибается… – начал было Кустов.

– Можно я закончу? Я живу на Севере с рождения и ошибаться не имею права. А то, что в регионе нет денег на охрану – странно. Если б это было так, губернатор бы не дал ход нашей идее. И в отличие от вашей охранной зоны – мы просим только гидросеть, которую надо охранять только четыре месяца в году! Ну и раз уж начистоту разговор… Евгений Антонович, вот вы проработали план охранной зоны, да?

– Да, – солидно сказал Сергеич.

– То есть это ваша инициатива?

– Ну как… – замялся Кустов, чуя подвох…

– Ну вы это разработали, вышли с этим предложением, обсуждали с помощницей Кобылкина, – Андрей, назвав федерального министра, намекнул, что знает структуру системы, – значит, это ваша инициатива.

– Ну да. Если хотите… Да, моя.

– Вот и хорошо. А моя-то инициатива – этот заказник. Мы её обсуждаем. Если хотите, чтоб обсуждали вашу – работайте, пишите губернатору, собирайте подписи. Действуйте. При чём тут наша история?

Кустов окончательно сбился, но включился министр:

– Ну что, коллеги? Заслушав всех участников, хочу вернуться к главному вопросу. Напомню, что руководством региона дано поручение разобраться в ситуации, сложившейся на водном объекте Кандакан и его притоках. Так вот, повторю, на основании сигнала, поступившего из района, нами сделан вывод о неоднозначности отношения населения к вопросу организации особо охраняемой территории регионального значения… Поэтому… э-ээ…

– Позвольте внести ясность! – встал Андрей.

– Да, пожалуйста.

– Как я понимаю, вся неоднозначность сводится к четырём подписям при полном отсутствии какого бы то ни было общественного обсуждения. Это абсурд, поскольку именно местное население выступило с инициативой, более того, его самая граждански сознательная часть… Подчёркиваю: самая сознательная! К сожалению, среди граждан есть равнодушная прослойка, но государство в решении своих стратегических задач, слава богу, опирается не на неё. Чтобы рассеять сомнения присутствующих в необходимости заказника на Кандакане, доложу, что жители нашего посёлка написали губернатору письмо, где не только подтверждают своё отношение в части (Андрей с удовольствием ввернул словечко) необходимости организации заказника, но и аргументированно высказываются о попытке подмены этого самого заказника охранной зоной Восточно-Сибирского Биосферного Заповедника. Копия письма у меня с собой. При том что половина мужиков в тайге, здесь сорок семь подписей, среди которых – прошу заметить – как раз двое из тех, кто осенью, не разобравшись, подписал ту злосчастную бумагу, которую мы мусолим больше часа. Если вы не против, а зачитаю письмо.

– Пожалуйста. – Все аж вперёд подались.

Андрей, внутри у которого на протяжении всего совещания гудела от азарта упрямая рельсина, натяжка этой рельсины достигла высшей точки зазвона. Он довольно спокойно прошёл вступительно-ознакомительную часть, начинающуюся с обычного для такого рода бумаг – что-де, мы, охотники села Кандаканск, поддерживаем инициативу писателя Андрея Шляхова по организации ООПТ местного значения, призванного остановить поточный коммерческий туризм на реке Большой Кандакан и её притоках… Что в нелегальном этом туризме главный упор делается на «охоту на тайменя», любая рыбалка которого полностью запрещёна… И так далее. Ну и дальше идя по всем излучинам документа и замедлившись, Андрей с наслаждением подобрался к тому месту, ради которого и разгорелся весь сыр-бор:

«Мы узнали, что наша идея создания ООПТ местного значения трансформировалась… – Андрей не удержался, покачал головой и абсолютно искренне поднял глаза в поисках сочувствия: – Я вот поражаюсь… Вроде нормальные же мужики! Ну нет чтобы сказать «преобразовалась»! Где они нахватались-то?! Ответьте мне! Да… – Он издал хрюкающий смешок и помотал головой: – Трансформировалась в план создания охранной зоны Восточно-Сибирского Биосферного Заповедника, не связанной с его территорией, что само по себе бессмысленно без прилегания площадей.

В настоящее время федеральное руководство заповедной системы требует от заповедников развития туризма. Поэтому при предлагаемом варианте заповедник будет решать вопрос туризма за счёт нашей реки, при этом сохраняя в неприкосновенности территорию собственно заповедника. Возникает вопрос: для чего заповеднику брать под свою юрисдикцию территорию, отстоящую от границы на расстоянии 160 км по реке?

Мы считаем единственно правильным изначальный вариант – ООПТ регионального значения, у которого есть чётко прописанное Положение, прорабатываемое краевыми органами во взаимодействии с нами. Тем более защита интересов местного жителя является в первую очередь прерогативой именно местной власти. Спасибо!» – закончил Андрей, намекая, что губернатор не будет губернатором, если отдаст территорию федералам.

Андрей победно осмотрел собрание. Кустов пожал плечами, подняв брови, тоже хрюкнул и помотал головой из стороны в сторону.

– Вы оставите нам это письмо? – почти заискивая, спросил помощник министра.

– Это копия. А письмо у губернатора. Вам его спустят.

Выйдя от министра, Андрей протёр Зеркальце и отчитался о работе. Щучка поздравила. Оба посмеялись над вворотом про «трансформацию…»

– Жениться тебе надо, Андрюха, – говорил Карпыч, наливая в рюмки что-то самодельно-самогонное, выдержанное в бочках из особого дуба, который выращивает его особо особый знакомый из особого района Липецка, и в которых хранился особый коньяк, который делает его ещё более особый друг из… В общем, коньяк этот был выпит по особому случаю особой подвижки в организации особо охраняемой территории на реке Кандакан.

Завязывалось застолье по поводу отъезда Карпыча в Иркутск, который он не называл иначе чем Град Иркуцкой, и куда уже отбыли его жена с сыном. На Байкале они должны были наслаждаться открытым и великолепным тёмно-синим льдом – бороздить его не то на туере, не то ещё на чём-то. Попутно выяснилось, что Карпыч задержался только ради Андрея – заботливо и без битья в грудь.

Карпыч любил навязывать свой пример. Например, заведёт какого-нибудь особого индюка или выпишет мощнейший охотничий лук… и начинается:

– Андрей, а как ты относишься к лукам? – И далее рассказ: – Я вот лук взял… такой-то такой-то… – И вывод: – Тебе обязательно лук надо: во-первых, бесшумно, во-вторых, не надо патроны покупать…

Андрей подозревал, что с женитьбой тоже было желание поделиться достижениями.

– Да надо, согласен. Только на Севере не так просто жену найти. Мне же охота, что б не только огород да банки, но и… чтоб про стихи можно было бы поговорить…

– Тебе тогда поэтессу надо!

– Ни в коем случае. Проходили. Дети орут от голода, а она сидит и вдохновенья ждёт.

– Ну да… Точно никаких теплиц не будет, ни хлеба не постряпает. А как ты относишься к журналисткам?

– Да они верхоплавки, по-моему…

– Необязательно! Вот моя Ольга, например… Она же до этого на радио работала. Ты не знал? Ну и всё… Тебе надо журналистку. Тебе должны журналистки нравиться: они и Пушкина читают, и стихи не пишут! С них Музы идеальные…

– У меня уже есть Муза… – сумрачно сказал Андрей.

– Не, ну тебе точно жениться надо… – сказал Карпыч и продолжил командно-бодро: – Ну что? По одной – и на улицу, чудеса смотреть! А то так ничего и не увидишь… с этими делами. – Он взглянул на часы, зелёно-камуфляжные: – Скоро люди придут.

Провожать и везти Карпыча в аэропорт должна была приехать компания.

– Начнём с тройки! – бодро сказал Карпыч.

Года два назад он ездил на Алтай, и между Новосибирском и Барнаулом в Тальменском районе («Таймень водился везде!» – Карпыч поднял вверх указательный палец), нашёл базу – «Русский Дом. Поляна сказок», где его поразила «автоматическа избушка» на курьих ножках, которая замечательно кругом себя поворачивалась. Он мгновенно сошёлся с хозяином и заказал поставить у себя такую в «Кедровой Усадьбе».

Этого мало. На обратной дороге на въезде в Мариинск Карпыч увидел городище работы Юрия Михайловича Михайлова. Он немедленно отыскал Михалыча, жившего в собственном музее и бывшем клубе, остался у него на день, потом на два, причём на второй они поехали с Михалычем в Шестаково ставить памятник пситтакозавру, которого здесь откопали. Памятник был, «естественно», работы Михалыча, под чьи песни они и вернулись в Мариинск, поскольку Михалыч был отличным гармонистом и обладал чудным и ладным тенорком.

У Михалычева дома стояла фигура: сани с валяющимися оглоблями, и спящий пьяный ямщик в санях. Город заказал Михалычу тройку, а как дошло до дела, оказалось, что нет денег. Михалыч тогда убрал из заявки двух коней и оставил одного, но оказалось, что и здесь город зажмотился. Поэтому скульптура называлась «У Юры украли коня». Народ ходил дивиться.

В общем Карпыч заказал фельдъегерьскую тройку, которую привезли на фуре и собрали на месте.

– И вот смотри: фельдъегерь сидит, видишь, какой прямой, важный. А вестовой солдат держит пакет, который ему передал фельдъегерь. А это вот собачка сидит, видишь, о ить машнандэлка! И кучер этот с бородищей на неё смотрит: «Сама побежишь или ко мне запрыгнешь?» Пойдём дальше.

Они прошли по дорожке:

– Это вот Сани-Самокаты. Роспись – что твоя хохлома… Смотри, как сделаны! Из Енисейска, Женя там такой есть, у него музей упряжи, хомуты всякие, седёлки, в общем, конное дело. Как тебе?

Сани были великолепны. Расписные, с высоченными закруглениями полозьев. С мягким сиденьем и полостью.

– Так, а теперь главное…

И они подошли к Избушке на курьих ножках. Отличнейшее зимовьё стояло на двух ногах, под которыми был припрятан поворотный диск с электромотором. Диск был внизу, и в глаза бросались прежде всего ноги – здоровенные, чешуйчатые: «Чистый лемех! Осина! На луковки такие идут – прости меня, грешного! У Благочинного выпросил». Карпыч перекрестился и достал из кармана пульт с кнопками:

– Говори, ну! Обожди… Батарейки, что ль, сели? Так. Всё. Ну, говори!

– Что говорить? – не понял Андрей.

– Ну как что? – возмущённо всхрапнул Карпыч, вертя пульт. – Чё-то он тормозит… Надо Серёге позвонить. Да. Так… Ну… Давай: Избушка, там, избушка… Ну ты чё, сказок не читал? Писатель…

Андрей хотел было сказать: «Избушка…», но спохватился:

– Обожди!

И побежал в дом, в свою комнату, вытащив из рюкзака Зеркальце и сунув в карман, вернулся скачками и сияя от предстоящего.

– Ты куда сорвался!

– Да за телефоном, с министерства звонить должны…

– Да пошли они… Готов?

– Давай. Готов. – Андрей держал руку в кармане на Зеркальце.

– Да что-тты! – всё воевал Карпыч с пультом.

– Избушка, избушка, повернись к забору передом, ко мне задом.

Избушка плавно повернулась, как сказал Андрей, а Карпыч замер, ничего не понимая и тыкая на кнопки.

– Какого лешего. Обожди. Стой. Давай ещё раз. Давай: «Избу…»

– Избушка-избушка, – намеренно отчётливо продиктовал Андрей, – повернись к соседнему участку частью задней, к нам – фасадней.

– Да чё за хрень-то?! – крикнул Карпыч, глядя на крутящуюся избушку.

– Объясни в чём дело-то!

– В чём, в чём… Она срабатывает раньше, чем я тыкну!

– Может, ты не туда тыкашь?!

– Да лан «не туда». Давай ещё раз.

Андрей больше не прикасался к Зеркальцу и дал Карпычу «сработать с пульта».

– Ну вот, это другое дело… – выдохнул Карпыч и ещё долго смотрел на пульт, тыкал его. – Да я говорил Серёге…

– Я слыхал про пульты, что они это… наводки могут давать…

– Да? – покачал головой Карпыч. – Барахло китайское… – И ещё раз посмотрел на пульт.

Карпыч сходил за закуской и бутылкой. Полезли в Избушку, там уселись у окошка, и Карпыч включил обогрев – тепловая пушечка в виде маленького Змея-Горыныча с огромными ноздрями, в которых красно светились спирали. В избушке Карпыч заставил Андрюху ещё повертеть Избушкой, но уже не с пульта, а кнопкой на стене. Потом закруглил посиделку, вывел обратно Андрюху и тут же подрулил на снегоходе, спятился к Саням-Самокатам:

– Цепляй! – И вдруг возмущённо замер: – Так. А ты в этом, что ли, поедешь? Н-да… Экип у тебя, конечно… – сказал он, глядя на Андрееву куртку, вполне, кстати, приличную и тёплую. Покачал головой: – Обожди!

И тут же притащил толстый, как подушка, пакет и погребец с закуской – тоже какой-то резной, расписной. С выдвижным хитрым рядком серебристых стаканчиков.

– На-ка померь! – сунул пакет, в котором оказалась пухлейшая дорогущая куртка с этикеткой и огромным количеством карманов. (Андрей положил туда телефон и долго не мог найти.)

Поехали кататься. Через два поворота Карпыч увидел лайкообразную собаку, белую с чёрными пятнами, и остановился возле её хозяйки, прихотливо одетой в дублёнку с вышивкой понизу и дублёную шапочку с белыми полукруглыми ушками. Сама же дама была неестественно толстогуба и масляно напомажена.

– Ну и как, сударыня? Ваша сука рабочая?

– Сука – я, а это сука́! – сияя, ответила дама.

Карпыча это необыкновенно рассмешило, а Андрею стало тошновато.

– Это капитализьм! – развёл руками Карпыч.

На проводины приехали несколько друзей Карпыча, среди которых суетный дедок-писатель из журналистов, любитель эпиграмм, большой фантазёр и разносчик новостей, которого некоторые даже звали Кедровкой. Сам сухонький, с золотисто-серебряной щетинкой и складчатым лицом – щетинистые складки, как воротнички, охватывали подбородок и щёки. Из них выглядывали утиный нос и добрые серые глаза в складочках.

Одет неофициально: байковая рубашка, застёгнутая под горло. Брюки чёрные в полосочку, очень высоко утянутые ремешком на пузике, так что нижняя часть брюшка набухала беспомощно выпукло.

Пётр Матвеич этот мёртвым взмором осаживал Карпыча, и тот несколько раз издавал его книги. На встречах с читателями Матвеич костерил на чём свет стоит «дельцов-мироедов» и напоминал, что скорее верблюд войдёт в игольно ушко, чем богатый в Царствие Небесное. Сейчас, после третьей стопки, он завёл:

– Давайте поднимем здравницу, в смысле, здравицу сию за русских купцов! Дай бог тебе, Леонид Карпович, здравия, сил на дела твои благие… И что б нас, непутёвых, не забывал, хе-хе, и чтоб дооборудовал усадьбу эту в том же духе, не по басурманским правилам, а по нашим, русским. Не, ребят, правда: взять эту избушку или самокатные сани, которые, вот смотришь на них… И такие линии, так этот полоз заведён… что, кажется, вот-вот и сорвутся в полёт – ещё одно… мгно… эээ, ещё… – Ему хотелось покрасочней описать этот срыв Саней в морозный бег… – Ещё одна… эээ…

– Стопка, Матвеич! – крикнул Андрюха, и все захохотали. А Матвеич, безнадёжно сморщившись от смеха, дал отчаянную отмашку. И, отсопевшись, тут же продолжил:

– Минута! Минута, ребятки! Ведь какая картина! А… и пусть! Пусть и стопка: и они понесутся с морозным скрипом… – И вдруг зарычал: – Мимо замков, настроенных дельцами, жирующими и пирующими…

Карпыч с интересом слушал, видимо, готовя ответну здравицу.…

Андрюха ткнул Матвеича вбок и прохрипел шёпотом:

– Ты тост-то давай!

Матвеич понял, что морозит, и встал со стопкой:

– Поэтому сию здравицу я…

Долго ли, коротко продолжалась отвальная, но наконец участники напутственно выпили, и Карпыч отдельно скомандывал Матвеичу: «По машинам». Тот же загомозил:

– Поезжай, поезжай, дорогой… Я пеше убегу… через лесок, – совершенно голосом помещика Максимова, – меня сынок у ворот встретит… А я тебя, Андрейка, ещё спросить хотел об одном деле…

Сказал таким тоном, что, мол, давайте, суетуны, бегуны, бросайте нас, а мы уж тут останемся вековать, тем более переговорить нам не переговорить…

Когда отъехал чёрный крузак с Карпычем, Пётр Матвеич довольно тяговито потащил Андрюху к столу, где они с удовольствием намахнули по нескольку стопок, пока вдруг потяжелевший Пётр Матвеевич не засобирался домой – к «Северным ворота́м», откуль его заберёт сы́ночка.

Андрей уже с облегчением вздохнул, но вдруг Матвеич взбодрился, взял стопку в руки и заговорил очень сосредоточенно и с таким видом, будто он давным-давно собирался сказать важное, да ждал, пока все уберутся:

– Андейка, а ты орёл. Орё-ё-ёл… Расшевеле-е-ел ты осиное гнездо. Расшевеле-е-ел… Теперь Эльвирка-то эта по статье пойдёт…

– По какой статье? – встрепенулся Андрей.

– Ну ты прямо, Андрей Викторыч, будто ничего и не знаешь? Конспира-а-а-атор… Конспиратор. Оно и правильно, конечно. В твоём-то положении….

– Да что ты, Матвеич, такое буровишь?

– Вот ты умный человек – скажи мне: может ли сегодня в электро-технический век, просто так пропасть человек? Хе. В рифму вышло!

– Какой человек?

– А такой. Вот представь себе. Существует некая рыболовная контора, эдакий противо… противутаймений рыб-тур-кооп, который берёт на работу молодую особу из нашего, так сказать, ведомства…

Андрей выпросительно и показательно нахмурился, теребя-покручивая стопку.

– Из журналистской братии. Чуешь интригу?

– Какую интригу?

– Хе ге… Такую. – Матвеич только покачал головой. – Ну слушай. Так вот, молодая особа эта весьма хороша собой и, заступив в должность, начинает оттенять, натурально оттенять собой хозяйку этого самого рыб-тур-копа. Красавицу баснословную. А она, брат, особа-то наша, ещё и кристальной души! А это щас, извини, подвиг! И прошу заметить, – сказал Матвеич, расположив напротив глаз ладошку, как газету или материал дела, с которого прочитал, – к нам прибыла из Томска, где находиться ей стало решительно невозможно. Ввиду того, что спасала деревянные зодчества, палимые коммерсантами, для последующего возведения на йих месте элитна жилища! Была избита на улице двумя подкупленными чеченцами богатырской накачки, – продолжал Матвеич совершеннешей смесью Гоголя с Достоевским и с таким жаром, что уже назревали «судырь ты мой» и «горячее сердечко». – И вот она пишет материал про брык-рыб-топ… про этот, ну ты понял, где, оказывается, всё не так красиво, потому что таймень в Красной книге, ну или в приложении к ей, что однохренственно, и его вообще трогать нельзя! Даже пальцем! Не то что крю́ком. И что этот таймень, к примеру, будь он и трижды отпущен… хе-хе на поруки, так сказать, водного объекта, настолько обалдел от выпутки и фотосъёмок, что его с удовольствием схряпает любая уважающая себя щучка. Если, конечно, таймень небольшой, а щучка изрядная. Ну вот ты представь… – Матвеич сбавил скорость, намереваясь с удовольствием расположиться в поглянувшейся ему картине. – Представь. Ты из плена, тебе отдышка нужна, а тут вместо отдышки – щучьи челюстя… Хе-хе! – Матвеичу, который рассказывал намного живее, чем писал, самому понравились эти «челюстя», но он осадил себя и продолжил: – В общем, особа эта пишет в нашу газету капитальнейший материал – а потом… вдруг исчезает. Как таймень в пороге. Можно сказать, рас-тво-ря-ет-ся! Причём сначала всем объявлено, что она уходит в отпуск с увольнением и отбывает на морской отдых, а потом проходит месяц, и второй… И выясняется, что она пропала. Так сказать, стёрлась с экрана эхолотов. Её объявляют в розыск, а Эльвиру, – Матвеич развёл руками, – начинают таскать по инстанциям.

– Обожди, Матвеич! В какой розыск? Как её зовут?

– Зовут Мария, а фамилия… Да какая разница? Тут интрига важна! А фамилия, обожди, какая-то… рыбная… Помнишь – «лошадиная»?! Хх-хе… Антон Палыч – сила… Постой… То ли Чебакова, то ли Кульбанова… Не то Крючкова…

– Не Щукина?

– Да, Щукина! Конечно, Щукина… Марья Щукина! – Матвеич всхрюкнул, мотнул головой: – Кульбанова… Дурак старый!

– Ну да. Я фотографию в милиции видел.

– Ну вот! – вскричал Матвеич. – Вот! А ты не веришь. Фома неверующий!

– А когда это произошло-то? Почему я не знаю?

– Да вот! Вот! – закричал он, с удовольствием употребляя это сибирское «вот» в значении «только что». – Вот! Месяц как Щукина в отпуске считалась, и месяц как хватились! И всё молчком. Пресса – цыц! А раз цыц, то, значит, дело́ небело́!

– Ничего-о-о, – с холодком и прищурившись протянул Матвеич, – прокуратура разберётся. Так к чему я всё?! Эльвирку сейчас упекут… – сказал он высоким голосом и ударив на «упекут». И добавил твёрдо: – Упекут.

И посмотрел пристальнейше на Андрея, опустив голову, поднырнув, пригнувшись будто. И сказал, не выходя из подныра, глядя в упор, и негромко, по-делячески:

– Так ты подхвати этот рыб-коп-то. Возглавь! А? Хватит Карпыча-то доить! Ты же молодой. У тебя заказник теперь! Оно само в руки идёт! Как говорится, пяльцы в пальцы. Там же деньги сумасшедшие! Подхвати, и мы… такой фестивалище забабахаем. Как раньше, когда Валентин Григорич живой был. Э-ээх! Мы поможем! Соберём своих всех! А? Толю Байбородина! Щербакова! И тёзку твоего с Усть-Кута! А то он совсем заплесневел там! Ну?! Хорошо Матвеич придумал?! Вот то-то! Поэтому, сударь ты мой, дай бог тебе здравия. За тебя! И за наш план, так сказать, дайк!

Выпили, закусили малосольной нельмой. И тут уже Андрей решил докопаться до Матвеича, припереть его к стенке.

– Погоди, погоди, Матвеич. Ну ладно, допустим, Щукина эта в розыске.

– Да не в розыске, а пропала! Как ты не поймёшь-то?! В розыске разбойники! А это потерпевшая! – кричал Матвеич.

– Дак ты сам сказал, что в розыске. Ну ладно… Ты объясни мне, при чём тут я? Ты говоришь, что я гнездо там… расшевелил какое-то…

– Как при чём?! – возмущённо выдвинулся вперёд Матвеич. – А кто, интересно, проблему поднял? А поднять – мало! Её нести надо! Как знамя части! Вот она вместо тебя и решилась!

– Как вместо меня?!

– Ка-ак?! – вскричал Матвеич. – Да так: начиталась твоих книг! И пошла в бой! Так что и эта пропажа теперь на своей… товести… совести…

– Матвеич! – не выдержал Андрей. – Ты что несёшь?! Знаешь, по-моему, ты это, перебрал… и чё попало городишь… Давай закруглять это дело. Завтра работать…

Матвеич, отходчивый и добрый, испуганно втянулся лицом в свои складки, осел и сказал покладисто:

– Ох… И то верно – идти надо, а то разболтался Дед Мазай на завалинке…

Андрюху хоть Матвеич и раздражал, но он и жалел его, и помогал, и любил, и ценил за близость взглядов. Но сейчас хмель подтолкнул его к одному поступку, который бы он никогда себе не позволил, будучи трезвым.

Едва Пётр Матвеич вышел за «ворота́» и потрусил по улице, освещённой огнями на разные лады и вкусы, как Андрей опружил ещё «полтишок» крепкой тёмно-жёлтой вкуснятины и, нащупав в кармане Зеркальце, оседлал Сани-Самокатные и вырулил за участок, не забыв шепнуть Зеркальцу поработать с Воротцами.

Андрей понесся по снежной улице, пятнисто, театрально и на «кажный лад» освещённую у каждого дома. Впереди мелькала фигурка Матвеича, удаляющаяся в лесистый кусок посёлка, и задача стояла обогнать его в самом заснеженном месте, чтобы взвить как можно больше снежной пыли. Главным было: первое – показать расписной бок саней, второе – доказать отсутствие хоть какого-либо намёка на моторчик или что-то тяглово-гужевого. Андрей потихоньку правил, зажав в руке Зеркальце, как рычажок, и когда нужный участок оказался на пути, «наддал топи» и залёг на дно Саней, поручив им обогнать «наиболее залихватским образом, с показом борта, но без вываливания в снег отдателя сего приказа». Исполнив манёвр, он поглядел издали на замершую и крестящуюся фигуру Петра Матвеича.

И Андрей понёсся дальше вдоль сияющих разновидностей чужого уюта, гирлянд всех сортов, бисерных каких-то нитей на замёрзших и, словно искусственных, деревцах. Всего того искусственного, женского, на фоне которого всё ярче представлялась прекрасная девушка, с тем редким сочетанием красоты душевной и телесной, которое и придавало её исчезновению роковую неизбежность. И горечь невообразимую. Потому он за честь бы почёл не то что жениться, а хотя и взглянуть на неё благоговейно.

Хмель есть хмель… А истомлённость одиночеством – истомлённость. Только таёжный мужик знает, как измятость трудом, преданность ветрам и морозам обостряет нехватку нежного, тёплого. И вроде бы бочки, бревна, мясо да кровь должны образ женщины уничтожить, похоронить под опилками, рыбьей чешуёй-слизью… А ничего подобного!

Вдруг подумалось: как здорово бы встретить любую девушку, одиноко выгуливающую собачку, пусть даже хозяйку «суки́», со всей её буржуазностью.

Сани мчались и происходило дальнейшее нагнетание уюта, красивости, от которого Андрею было бы другой раз и грустно, но не после Карпычева крепкого. В дальний незнакомый угол занесли его Сани, в царство каких-то особенно мелких и льдисто-ярких гирлянд, фасадов, глядевших совсем тортообразно, и тяжеловесных германских машин, блестящих и будто нагуталиненных. На одном, заманчиво прямом куске дороги он хорошо наддал ходу, как вдруг что-то пушистое, маленькое и белое выскочило прямо под сани, и визг раздался истошный.

– «Стой!» – Рука на Зеркальце лежала неизменно, и сани встали, резанув боком. А Андрей вытащил на свет подмятую собачку, склонился над ней и, умудрившись снова нащупать Зеркальце, толканул Сани: «Быстро домой! Воротам открыться, когда потребуется». Сани понеслись, а через мгновение из проулка выбежала навстречу высокая женская фигура в длинной шубе – есть такие светлые шубы, в объёмную рыбью ёлочку – как из пышного севрюжьего филе.

Белые волосы великолепно развевались.

Это была Эльвира.

Лицо раскрасневшееся. Выражение тревожное. Андрей нелепо стоял, держа на руках скулящую собачку.

– Что вы наделали! Я звоню участковому! Это вы? С кем вы были?

– Здравствуйте… По-моему, ушиб. Давайте, я свожу её…

– Нет уж. Извините. Так… Пойдёмте, несите… Мусечка… Кто с вами был? Называется: скрыться с места дорожно-транспортного происшествия.

– Да пьяный какой-то. Попросил подвезти. Это из «Русской Заимки». У них там праздник Мороза.

Всё произошло напротив её дома, двухэтажного, в дамском завитушечном стиле.

– Ну проходите… Куртка какая у вас… Охотники не такие уж и бедные, как вы изображаете в своих статьях…

Собачку положили в прихожей на диванчик с завитушечными деревянными частями – на таких в музеях сидят вахтёрши.

Андрею надо было разобраться с карманами. Телефон. Ключи. Зеркальце с собой, только незаметно вытащить из куртки и переложить в штаны. Всегда под рукой. Да и оставлять на вешалке опасно…

– Проходите.

Внутри дома был тот же завитушечный стиль с добавкой кукольности.

– Сейчас позвоню ветеринару. – Эльвира набрала номер: – Роман, зайдите срочно, пожалуйста. Жульен под санки попала.

Андрей вздрогнул. «Неужели она всё-таки видела? Хотя следы…»

Зашёл Роман, небольшой рыженький мо́лодец с матово-розовой кожицей и в запотевших круглых очках. Одна очковина поблёскивала. Андрей ощутил мгновенный прострел довольства от того, что на фоне этого «крота-альбиноса» выглядит поувесистей.

– Это Андрей Шляхов, писатель.

– Очень приятно! – словно не веря, улыбнулся Роман. – Над чем сейчас работаете?

– Над заказником.

– В каком издательстве ждать?

– Пока не думал. Возникли корректировки драматургии.

– Ну, что у нас? – Роман обратился к Жульенке. Та показательно заскулила, хотя до этого бодренько косила чёрным глазом и била хвостиком. Роман долго щупал собачку. – Ну да, небольшой ушиб.

Роман ушёл, а Эльвира, принесла из холодильника какой-то специальный сыр с минеральной плесенью, длинную бутылку чего-то вискообразного и узкие бокальчики – всё сразу: тарелка в одной руке, в другой бутылка за горлышко, бокальчики за ножки меж пальчиков….

– У меня такой шурум-бурум… – извинилась она, хотя порядок был идеальный. Всё стояло, лежало и висело, как по струнке: стулья с пухлыми сиденьями и завитушечным деревом, картинки в рамочках с чем-то чёрно-бело фотографическим – какими-то кроликами, корзинами. Всё регламентно-французское, словно не сама выбирала, а из руководства по уюту взяла.

Чем ближе оказывалась около него Эльвира, тем сильнее охватывало Андрея ликующее блаженство. Оба сидели на диване нога на ногу с бокальчиками. Между ними уютно лежала Жульенка.

– Какой породы ваша собачка?

– Котон-де-тулеар… Потомок мальтийской болонки… – Собачка словно услышала и заскулила… – По-другому, мадагаскарский бишон… Я выбирала локацию усадьбы, чтоб мои питомцы могли гулять… Но, видимо, чего-то не учла…

Андрей особо не слушал. Только смотрел. «Почти не накрашенная. Есть женские лица – как болванка под покраску. А грим убери, кроме костяка, ничего – глаза блёклые, с кроличьей розовинкой, верхние веки чахоточные… А тут самое страшное: и без покраски великолепна. Если хоть чуток на ресницы набросит – смерть настоящая…»

Теперь она сидела с ним совсем рядом, жуя жевательную резинку. Отпив из бокальчика и повернув к нему лицо, она посмотрела в упор своими длинными синими глазами, продолжая жевать. Он слышал запах резинки, которая была частью её рта, губ, зубов… Сильное лицо, челюсти, подбородок – налитые. Откинула голову на спинку дивана. Глаз сбоку – с притушенной синевой, с ресницами своими, прекрасными, которые никакой дождь не размочит, не отклеит… И волосы в хвостике… И никакой искусственной белизны, травленности, мертвящей нежную ость. Никаких угольно-чёрных бровей…

Выбивались из пейзажа только ногти – выпукло-длинные, словно накладные, и похожие на клюв какой-то тропической птицы… тукана какого-нибудь. …Тукан что-то искал на экранчике телефона. Когда нашёл, она встала и вышла. А через несколько минут появилась.

Две полоски глаз и тёмный рот. Углы вниз. Волосы распущены. В них что-то сверкнуло. Когда подошла и села рядом, долгим тягучим движением отвела, пропустила меж пальцев прядь, закрывющую ухо: открылась овальная серебряная серёжка в виде блесны («Голубая лисица» № 3, белая). Глаза подкрашены, губы – тёмные. Открытые плечи и чёрный стоячий воротничок-ошейничек… Руки обнажённые, грудь с началом ложбинки. И теплом олило: «Для меня. Это она для меня так…»

– Я оценил ваши серёжки, – сказал Андрей.

– Я в вас не сомневалась… У меня ещё есть «Шатуагва» и «Шекспир», ну это на выход…

– Так вот подходишь к девушке: вам какие серьги больше нравятся: вертушки или колебалки?

Она улыбнулась:

– Ну вот, вы не такой колючий.

Откашлялась и взяла бокал:

– Ну, с собачкой вам повезло. И я вам прощаю… Так что давайте выпьем, знаете за что? Андрей, вы делаете большую ошибку, что меня отталкиваете. И визиточку мою выкинули… – Видя, что Андрей удивился, добавила: – Да-да, мне всё про вас известно… Я ещё тогда хотела сказать, но при Снитенко не стала: вы меня всё-таки с кем-то путаете. Все эти нефёдовы, ласточкины, коваленко… – Она перечислила коммерсантов, которые тоже возили туристов. – Они другие. И вы думаете, что я такая же… хищница. Знаете, как горько узнавать, когда про тебя такое думают. – Она замолчала и замерла. Веки её покраснели. – Больно, – вдруг отрывисто сказала Эльвира и, прикусив верхнюю губку, несколько раз быстро кивнула. И снова верхнюю губку закусила.

– Ой господи… – тряхнула головой, мизинцем глаз протёрла.

– А! – сказала-отрубила, как топориком – отрывисто, с придыханием. И улыбнулась – ослепительным фронтом, но с виноватинкой в глазах.

– Кстати, и про вас многое говорят, да-а-а. – Она кивала, широко отворив глаза. – Что-о? – протяжно спросила, подняв брови. – А что вы, например, хотите нас выгнать и сами туристов возить.

Андрей по обыкновению хмыкнул и покачал головой.

– Я-то вас понимаю. Вы за идею. И именно вы, как никто, должны знать, как важно уметь поставить себя на место другого человека. Вашего соотечественника, между прочим. Мы-то вас читаем! Вы именно к этому призываете. Хотя не представляете, сколько душевных сил я потратила на наши стройки. И бог с ними, с деньгами. Они меня никогда не интересовали. Именно душевных. Чтоб людям было хорошо, уютно, чтобы они запомнили Сибирь как гостеприимную землю. Ну? За доверие?

– За доверие… – зачем-то повторил Андрей и намахнул мягчайшего вискарика.

– Я всю душу вложила в эти три базы…

– Эльвира, тайменя ловить нельзя… – продиктовал Андрей.

– Ой, ну что вы с этим тайменем, правда?.. – мягенько сказала она и улыбнулась. – Мы же перепрофилируемся на экологический туризм. Да… И ваше неприятие, как вы выражаетесь, буржуазности… А вам, между прочим, дарят технику как раз те самые люди из… Те самые деловые люди, которых вы осуждаете. Хотела сказать: из «бизнеса», знаю, что не любите. Видите, как я о вас забочусь. Свиньяза избегаю.

«А она не такая дура, как мне казалось»…

Шёл поток великолепия, озноб блаженства… Грудь с ложбинкой, плечи – всё это да, но как приложение к очам. То широко, лучисто распахнутым, то чуть прикрытым, тлеющим голубым пламенем. Поток огня входил в душу, и он видел, чувствовал, понимал, что она подстраивается к его душе, начинает говорить его словами…

– Поражаюсь всё-таки, до какой пошлости могут докатиться люди со своей жадностью. С этой своей… башлятиной… Вот смотрите…

Она сосредоточенно провела большим пальцем по экрану телефона, словно что-то соскабливая. Тукан с длинным и выпуклым клювом, двуслойным, зелёно-жёлтым, кормился с глянцевой плоскости, что-то искал за разделом миров. Наконец нашёл:

– Это Коваленко пишет. Про Кандакан: «одно из самых недоступных и загадочных мест России, готово впустить… Так… так… Вот. Человек здесь ходит звериными тропами, ищет путь по звёздам и знакам, плавает с рыбами… Плавает с рыбами!!! Псаляешь? Раскроются тайны и богатейшая рыбалка земли Кандаканской. Побываете в священных землях, увидите скрытые от глаз уголки вековой тайги. Познакомитесь с настоящими людьми, с удивительно большой душой, которые ценят действительно важное. Пройдёте таёжными тропами, где жили мамонты, по местам, наполненным мистикой». – Она покачала головой. – Ой господи… И обязательно всё по-английски: Дели-Тур, Хури-Кэмп. Тайга-Трэвел.

Она взяла бокальчик. Приблизила лицо, большие губы приоткрылись. Широко распахнутые глаза смотрели ослепительно-торжествующе. Они чокнулись, Андрей великолепно попал в чистый и тонкий звук. Он выпил бокальчик и поставил с эффектной досылочкой – тот чуть проехал по гладкому столику.

Ему казалось, что он только крепнет и проясняется, а на самом деле веки и мешки под глазами неотвратимо брякли, а крепла и яснела не его воля и голова, а ощущение нарастающего великолепия, исходившего от её глаз. И ещё чего-то серьёзного и глубокого, осязаемо появляющегося в его жизни и требующего своего названия, слова… Он пытался понять, даже назвать это новое ощущение… И оно вдруг явилось спасительно, зажглось: обретение! Да, обретение!

– А-а-а, крепкая… – Эльвира поработала ладошкой у открытого рта. – Я вообще такое не пью.

Андрей был в том состоянии, когда, на что ни направь внимание, предмет начнёт огромно разрастаться и набирать значения.

Теперь он мрел в этом «обретении» – слово понравилось невозможно. И вдруг зажглось ещё словечко: осечка! И твёрдый голос прозвучал внутри: «Не спеши, всё должно быть без осечки»… И одновременно его озарило выходом, от которого закололо под ложечкой, поразив простотой, лежащей на поверхности: она, то есть Щука́ эта, не может финал устроить, не может заказник. Но приворожить-то! А? Обещала же! Так… так… Отлично. Не пороть горячку… Главное, чтоб без осечки… Ты посмотри на неё: у неё не может никого нет быть! Не может… Значит, утро вечера мудренее!

По хмельному правилу всверливания в предмет он упёрся теперь в свою рассчётливость и продолжал в неё вглядываться, а она, множась, играла слоями и восхищала…

– А ты всё-таки телефон запиши, – негромко сказала Эльвира.

Это «ты» добавило такого блаженства, что Андрей не только записал номер, но и набрал Эльвиру.

– Ну и напиши, что это я. А то у тебя, наверное, много девушек…

– У меня память отличная…

Андрея развезло, и он решил уходить.

– Эльвирушка, спасибо за гостеприимство. Надеюсь, собачка в поряде… Вы очень красивая женщина.

– «Ты».

– Ты – очень красивая женщина.

– Спасибо, – сказала она отчётливо. – Я тебя отвезу…

– Да не надо, – пытался возражать Андрюха, – я сам дойду…

– Да куда же в таком виде-то… Я не могу тебя так отпустить.

Большой немецкий чёрный автомобиль с левым рулём тракторно тарахтел дизелем, распространяя сытый, чуть с кислинкой запах. Андрей сунулся было в левую переднюю, но, увидев руль, чтоб не обходить, рухнул на заднее сиденье, где попросторней.

Проснулся он ещё в темноте, как и рухнул – в рубахе… Первые секунды в голове было мягко и пусто. Потом мерно и тяжко застучало. Каждый удар отсекал новый разворот его вчерашних подвигов. Погоня на санях за Петром Матвеичем. Поиск дамы с собачкой. Собачка. Приближающаяся женская фигура. Глаза Эльвиры. Обретение. План Щучьей приворожки.

Начинало рассветать, и Андрей лежал в оцепенении, боясь оторвать голову от подушки – чугунный шар грозил срывом с крепежа. Не шевелиться… Свет не включать.

Был у Андрея старинный метод приёмки ночных свершений: к примеру, какими бы прекрасными ни казались стихи, написанные поздним вечером, он всегда ждал утра для поверки. Так что давай иди сюда, мой план на утреннее утвержденье… Н-да… План-то хорош… Но самое страшное, что надо всё Щучке рассказать, потому что она наверняка знает и чувствует… И что тогда делать с Эльвириными губами, чуть приоткрытыми… и такими близкими, что слышно её дыхание…

Я абсолютно спокоен и моя сила в недвижности! Сейчас всё решится. Андрей замер. Ну что? Раз, два, три! Он протянул руку к тумбочке. Потом отдёрнул. Потом собрался с духом, снова протянул, пошарил – и похолодел: на тумбочке лежал только телефон. Андрей вскочил и вывернул наизнанку все существующие карманы. Зеркальца не было. Выскочил на улицу, изрыл весь снег. Вернулся, попил минералки. Прилёг и какое-то время лежал, пока ротором вгрызалась в голову огромная зверь-машина. И тут раздался телефонный звонок и прозвучал нежный до придыханья и торжествующий голос:

– Андрюша, ты у меня зеркальце обронил.

– Да т-ты чё… – похолодев, просипел Андрей.

Андрей сел на снегоход и поехал к Эльвире.

– Здравствуй-те.

– Заходи…

Зашёл. Не хотел начинать с «давай зеркало», чтоб не подумала, насколько оно смертельно важно.

– Ну, чаю хоть попей… Разговор есть.

Андрей согласился.

– Вот – другое дело. Я сегодня вечером еду на важную встречу… В общем, с одним влиятельным человеком… А он… как тебе объяснить, делает мне… в общем… оказывает излишние знаки внимания… А тут он увидит, что я с мужчиной. С писателем… М‑м‑м…? – Она выпросительно тронула его рукой. – По-моему, очень даже неплохое предложение… для таёжного затворника. После леса… Ничего себе… А? С такой дамой? Прокатиться… – И насмешечка, и улыбка… – И перестань мне «выкать», словно я пенсионерка. По-моему, я… далеко… не пенсио…

– Нерка…

– У нас на нерку туры на Чукотку были. Ну так что – составишь компанию? Мы ведь ещё многое не обсудили…

– Как-то неубедительно. Дураку ясно, что я из тайги… И не директор салона…

– У меня широкий круг общения. Хотя по тебе не скажешь, что из тайги, смотри, куртка такая… Карманы только мелковатые, как выясняется… Ну вот… – Тукан снова начал склёвывать с глянцевитой кормушки, проводить клювом сверху вниз… – Витимская, 23… Ресторан «Удокан»…

Она достала из сумочки своё зеркальце:

– Вроде пил ты, а кожа моя пострадала… Ну так что, сопроводишь девушку? Как раз и поговорим про всё, про границы, да? Их же, как я понимаю, ещё не окончательно утвердили? Геология не согласовала ещё?

– Ну, давай. Сопровожу, – зачем-то сказал Андрей.

– Ты такой милый… – улыбнулась Эльвира, понимая, что сказала «формулу» и что от этой игры у него мурашки бегут по затылку… – Конечно, сопроводишь.

– Я пойду, – Андрей поднялся. – А… – Он сделал какое-то важнейшее труднейшее усилие: – Ты… – словно не веря, проверяя на подлинность, подтверждённость запасом доверия это слово, – ты позвонишь?

– Я позвоню. И я хотела узнать, какие у тебя на Пасху планы? Да, чуть не забыла. – Она достала из ящичка Зеркальце и протянула ему. – Я думала, только женщины с собой носят. Интересный аксессуар… Зачем ты его таскаешь?

– Это от снегохода. Их два идут. Разбил одно, вот взял для образца. Щас же столько модификаций… Возьмешь, а не то окажется…

– А оно денег стоит.

– Ну да. И где оно было?

– В машине у твоей… таксистки… На заднем сиденье. Обычное дело… Я так телефон теряла. Хорошо, таксист честный оказался. Ну? – И она длинно и высоко вытянула руку – не то для поцелуя, не то для пожатия.

Андрей пожал двумя руками. Вскочил на снегоход и, отъехав за поворот, достал Зеркальце и провёл по нему рукой. Зеркало медленно взялось седой изморозью.

В холодном поту лежал Андрей на диване. Сколько ни тёр Зеркальце, ничего не менялось – изморозь так и стояла шершавым туманом, а если оставить Зеркало в покое, постепенно уходила и снова появлялась при попытке протереть.

В обед позвонил Кирилл. Голос взбудораженный, резкий:

– Андрюха, тут задница: на совет анкеты с района пришли!

– Какие анкеты?

– Чтобы проголосовали, кто за Заказник, кто против. Но главное – две анкеты! На две территории! На наш Заказник и на кусок возле посёлка вместе с Нантой! Где озёра все эти, все эти любительские участки – дяди-Гришин, Афонькин… Тут такой рёв пошёл!

– Йо-о-о-о… Какое-то разъяснение было?

– Какое, на хрен, разъяснение?! Анкеты на рейсовом прислали. И карта, на ней границы натыканы, налеплены, никто смотреть не стал… И главное, подпись – и.о., а не Звиры.

– Вот козлы! Это Кустов. Не унимается, смотри. Я же ему рога хорошо обломал на совещании. И чё народ?

– Да чё народ?! Грю, тут революция, все орут, что мы хотим деревню без угодий оставить. «На кровное замахнулись!» Никто ничо не поймёт. Одно: хотят нам кислород перекрыть! И все «против» поставили. За наш Заказник еле десяток подписей собрали.

– Капец. Ща буду министру звонить. И поеду.

– Домой?

– Ну да. А чё делать… Пасху в дороге встречу… Надо решать. Давай. Держи в курсе.

Андрей позвонил министру, обвинил министерство в случившемся, на что министр совершенно спокойно ответил, что не отвечает «за действия главы Кандаканского района». Позвонил Карпычу, тот сказал: «Козлы… А чё делать?.. Пиши свою независимую анкету и дуй в Кандакан! Анкету чёткую и краткую. С картой. Немедля. Собирай сход, объясняй, чё как, ходи по избам. Уезжать будешь, Данилыча вызови. Пусть хозяйство примет».

Едва положил трубку, как позвонил министр и сказал, что Звира «ничего не знает об анкетах». Андрей аж сплюнул.

К вечеру Андрей составил свою собственную, «альтернативну», анкету, где кратко и ёмко разъяснил, что Заказник как раз и создаётся ради местных жителей, что мужики как промышляли, так и будут промышлять, а запрет коснётся лишь туровозов. И предлагал поддержать Заказник, указав нижнюю границу от 100‑го километра от посёлка. Именно оттуда предлагалось начать заказник.

Андрей отпечатал сотню анкет и поехал домой.

Тягучий юго-запад задул, неся снежное тепло. Серый город, серая асфальтовая трасса с серыми деревеньками, ставшими ещё более оборванными. Фуры, облепленные грязным снегом с бежевым напылением.

Подсобрав напоследок ещё сизости и бежа, Андрей ушёл на Северо-Восточный тракт и на Сев-Рудник и оттуда встал на зимник. Было что-то в этом и освободительное, и грустное: город не только отошёл, не успев начаться, но и отверг, наказал. Андрей хорошо знал это состояние, которое любил выражать блоковскими словами:

Когда надо уйти, отказаться от блеска, от лёгкого движения по жизни и поначалу страшновато, и «сердце аж вакуум прохватыват», а потом понимаешь, насколько правильно, глубоко и спасительно всё трудное, требующее отказа от прелести.

Весь следующий день валил снежина, и вечер наступил раньше, как бывает при низких тучах. Андрей ехал, то и дело переключая дальний и ближний свет: на дальнем рои снежинок складывались в слепящий крап и били по глазам намного сильнее. К ночи снег перестал. Фары ярко высвечивали белое полотно, дорога привычно брала в ладони света, отгораживая от безлюдной тайги. И вдруг Андрею невыносимо захотелось спать.

Зимник шёл на восток, на Ерочимакит, чтобы постепенно отвернуть на юг. На Докедо-Кандаканск был свороток под прямым углом налево, на север: буква «Т» – шляпка Запад-Восток, ножка Север. Если прозевать свороток – «уйдёшь в небытие», как сказал когда-то один подгулявший дорожник, тащивший по зимнику клин: на Ерочимакит дорога шла вспомогательная, затрапезная, по ней ездили редко, чистили через раз на третий, а на сам пролёт едва хватало горючего. Единственное жильё по пути – метеостанция Кербо Второе, и та заброшенная.

В сон клонило невыносимо, наваливалась, как немощь, и не было с ней сладу. Он и молитву прочитал. И, встав, пешего круголя нарезал вокруг машины. Не помогло, а ехать надо, и он пробирался дальше, включив погромче опостылевшую уже музыку… И вдруг ожила Эльвира, да так ярко, явно, что буквально захватила, заняла душу, как прежде… Была она в каком-то эвенкийском костюме, но не из камуса и бисера, а в чём-то снежном, куржачном… Забота стояла на прекрасном и будто усталом её лице. Пристально посмотрела она в глаза, сверкнула льдисто-синим пламенем, двойным, медленно меркнущим всполохом – дальним светом, не то призывным, не то прощальным. А потом по стеклу рукой в рукавичке провела, дыхнула морозным облачком… Облачко опало с шорохом, как в мороз-полтинник, и пусто стало, только белый свет фары да заснеженный зимник. И тут видит Андрей: кочевая куропашка белая… бежит, бежит рядом по снежному отвалу, по его горным цепкам вверх-вниз, перебирая лохматыми лапками, белыми кисточками… Потустороннее медленно бежит и всё равно обгоняет машину…

И вдруг вылетает на дорогу, так что приходится притормозить. А Куропашка на капот садится и говорит: «Белая сова за мной гонится. Отвори оконца».

Заоконным морозом пыхнуло, и Андрей проснулся и затормозил, наехав на снежный борт зимника. На капоте недвижно сидела Куропашка. Он открыл оба окна, Куропашка встрепенулась, в одно окно влетела, в другое вылетела. Коснулась крылом глаз Андреевых, и сон как рукой сняло. А Куропашка ударилась о белый капот и обернулась женским голосом. Голос в одно ухо ворвался, в другое вылетел, просквозил напролёт: «Андрей, воротись, ты что-то потерял».

Андрей развернулся, поехал и шагов через сто увидел такое, отчего стрела зимника, компасно крутанувшись, сотрясла всё существо, да так, что аж замутило. Синий щит серебристыми буквами засиял по правую руку: «Докедо 165 Кандакан 670». Андрей заспал-потерял свороток и чуть не ушёл «в небытие».

Куропашка словно дурное поле сняла. И даже небо начало разъяснивать, звёздочки проклюнулись, захрустели печатно колёса, и важно было, чтоб звёзды на мере удержались, чтоб не пережгло, не переяснило, не заострило их до алмазного грозного сверка, иначе к утру полтинник нагонит. Вечная история с этою мерой…

Пошёл спуск, и в чёрной синеве выкатился Андрей к Докедо и какое-то время двигался вдоль берега, вдоль речного полотна, заторошенного с одним недвижным и одушевлённо-грозным наклоном. И насколько сдержанно, бережно горели осторожные звёздочки, настолько прекрасно, ярко, победно сияли огни посёлка. Добравшись по каким-то несусветным сопчато-снежным вертикалям до своего дядьки Игната, Андрей встал на ночлег.

Перед сном вышел на улицу. В небесах уже произошёл свой переток света: звёзды теперь сверкали яснейше, в то время как огни посёлка взялись морозным морочком. Андрей в который раз глянул прогноз: на Докедо на утро стояло 37, а со следующих суток шли на неделю полтинники. Утром было 40, и дядя Игнат, с нескрываемым удовольствием ощущая спиной уют дома, пронаблюдал, как с натугой, недружным подхватом завёлся Андрюхин крузак. Взвыли два вентилятора, бездумно бросая на радиатор ледяной воздух, подток которого Андрей перекрыл куском кошмы, а дядя Игнат кивнул успокоенно: «Да ободнят!» Мол, сдаст морозец, когда солнышко затеплится.

И снова был яркий свет фар, и зимник, зовущий, накатанный, в стрельной протяжке колёсных следов, уносящихся вдаль.

Когда Андрей поднялся на плато, солнышко медленно раздувало рыжину в подножии чёрных ёлок, игольно чахлых, олепленных кухтой. И рыжина эта кристальнейшая разгоралась потихоньку, стеклянно и светоносно переходя в прозрачную синеву остального неба. Всё земное, ближайшее – комкастый отвал, снег зимника – было глубоко сине-лиловым и даже на глаз наждачно-шершавым. И особенно стеклянно-хрупкой выглядела, как тушью прорисованая, голая берёзка с шарами кухты.

Торжествующе-совершенными были цвета – казалось, великое празднество творилось в непорочном том небе, и Андрей, видавший такое несчётно, не выдержал и в свитере, с фотоаппаратом, выскочил из машины, снял на фоне снежной синевы машину с фарами, горящими прозрачно-объёмно и жёлто, и над ней чёрные ёлки на огненном небе. Дверь Андрей прикрыл, чтобы не выстывало, но не захлопнул – была на старой машине история, что так же выскочил на морозе и не мог обратно попасть – там ещё старые замки стояли и открывались проволочкой. Здесь замок был электронный – аккумулятор сел, и не откроешь…

Андрей залез в машину. Металл проколел, и дверь недозахлопнулась, и Андрей, трогаясь, поведя нажжёной шеей, приотворил и дозакрыл дверцу, словно крыло поправил, и в проём на мгновение ворвался мороз и оглушительный скрип колёс.

Уже ободняло, а Андрей всё ехал, в обед, не встретив машин на половине дороги, – на мороз никто не пустился в поход. Проехал наледь с канавками на тундре, балок и «Урал». Стемнело, сузилось поле и снова в ладони света привычно взяла дорога. Поднялся на сопку, а потом спустился в низину, где температура мгновенно чухнулась до сорока пяти градусов и заросли туманчиком углы окошек.

И тут вдруг загорелся датчик, красные буквы АТ – перегрев автоматической трансмиссии. Перегрев? Какой перегрев? Масло загустело в радиаторе? Может, всё-таки фанерку поставить, чтоб в радиатор не дуло? Слышал такое от одного механика. Вылез, ключ с сигналкой, как положено, с собой забрал. Дверь захлопнул, чтоб машина не стыла.

Выскочил в куртке, с фонарём на лбу. Поддел рычажок, открыл капот. Газовые упоры капота были староваты и проколели настолько, что не держали, и Андрей вставил палку. Ключ чтоб не потерять, положил на войлочную попону, на мотор. Какая-то напала на Андрея суетливость, неспособность сообразить, в каком порядке, что делать. Не понравилось, как с перекосом встала палка, попытался утвердить – выпала. Ещё раз вставил. Про ключ забыл. Загнул попону… И тут ключ соскользнул в мотор. Так шибануло стужей, что окружающий подполтинник жарой показался…

Светил фонарём сквозь ремни и железяки вниз, в поддон, ничего не высветил. В инструментах взял магнитную указку, на такой случай возимую – ничего не выудил. С поразительной скоростью холодел, пощёлкивая, металл… Неужели поддон откручивать? Отключать «иммоб», кучу, связанных с электроникой штуковин… Курочить на морозе щиток… Сверлить личинку… Да ну… Бесполезно…

Никто из кандаканских из Докедо не выезжал, из Кандакана в такую пору никто не поедет, тем более в мороз. Андрей сделал несколько движений-недобросков, словно кто-то не давал сосредоточиться. Достал и завёл бензопилу, и она густо закоптила белым, с шелестом погнала цепь по шине… Выключил. Поставил. Сходил присмотрел сушину листвяжную… Хотел схватить пилу. Остановился, присел на корточки перед мордой машины. Светил фонариком в упор на снег, словно, если замереть и очень сильно собраться, то можно всё поправить. Уже не щёлкало железо, но что-то звучало в нижней части мотора, какой-то шоркоток, отдающийся по металлу… Шуршит – значит, должно шуршать… Бывает такое состояние в передряге, когда ты не сдался, но впадаешь в околдованное состояние, переставая понимать причины и различать – где, по правде, а где – по чуду.

К шоркотку какой-то пищащий звучок добавился и перестал. Андрей, чтобы стряхнуть наваждение, резко и решительно встал и взял пилу. Только приладился дёргать – увидел перед бампером пятнышко движеньица: чёрный предметик, разделившийся на двое: ключ с овалом сигналки остался на снегу, а тёмный комочек, попискивая, побежал к отвалу и попытался вскарабкаться… Андрей, подобрав ключ, бросился к красно-серой полёвке, посадил за пазуху и завёл машину. Отогрел мышку и отпустил за снежную бровку. Она, смешно тряхнув недлинным меховым хвостиком, мгновенно растворилась, исчезла в снегу. Качая головой, поражённый до озноба, он почувствовал, как мышка унесла с собой, отмела хвостиком всю его неподвластную суетливость. Дошёл до сияющей фарами машины…

И снова фарный свет, и дорога, а ехал он хорошо – то ли вставленная фанерка помогла, то ли мышка нашептала что-то стынущему железу, и не загоралось больше кроваво-красное АТ.

Вот и ледовая переправа с табличкой «Авдукан». И пора передохнуть, попить чаю из термоса. Остановился, не глуша машину. Вышел… Огляделся. Вот передутые снегом лунки, набуренные весёлой компанией… Вот палочка воткнута, которой Назар упёхивал блёсенку… Ещё банку от шпрот не хватало увидеть… Дико было смотреть на место, где ещё несколько дней назад царило веселье, а сам ты жил надеждой на город, на кураж и любовь, которую в этот-то раз обязательно встретит.

В одну минуту ушло всё то, что ещё недавно так укрепляло душу – и кристальное празднество восхода с его ликующей роскошью, и несопоставимость этой роскоши с торчащим ерником зимника, мятой валяющейся пивной банкой, и ощущение незаслуженной справедливости, возврата добра, явленного через крохотное существо с чёрными бисеринками глаз… И стало ясно, что и восход, и мышка, и чувство дорожного одоления только на время загородили ту катастрофу, в которую он сам влез, и сильнейшая пала грусть-тоска на Андрея. С беспощадною силой навалились: и подлейшее происшествие с анкетами, и очевидное присутствие силы, которая стоит за всеми событиями, и чувство страшной потери – неизвестности, где теперь Щучка и есть ли надежда её отыскать. И только слабая жилочка билась – от ощущения, что стоишь на льду речушки и что, невзирая на мороз и оцепенение мёрзлого камня и замерших лиственниц, струится рядом живое речное тельце и не прекращается животок, сплетение малых речек с большими.

Воистину, где речка, там и мосток… Складывающимся мостиком вбежала в светящееся поле чёрненькая тень: это была Норка. Защебетала по-куньи, зашила зигзагами по свежему, неезженному снегу… Будто зарыться хочет, да только под низом, под пухляком-то – лёд ли, катаный пол. А она же любит проходку в снегу делать и вот бегает, бегает, а спинка торчит – тоннельчик в полвысоты выходит, канавкой.

Что за шило такое? И что за строчку чёрная иголка затеяла на белом полотне и почему так быстро исчезла, и только звёзды остались да крепчающий мороз. И вышивка на снегу: «Во Хрустальной Колыбельке, в роднике-истоке Щучка твоя стоит, отмывается от твоего предательства».

Какая ни горька весть, а во сто крат лучше, чем неизвестность! Вложился Андрюха в своего оленя белого, стеганул по гашетке газа… Занырял по ныркам зимника вверх-вниз… Кач-кач… А вот и тундряк с чахлыми листвяшками… А вот и съезд на Кандакан, и уже по реке несёшься – мимо невидимых гор, грозные очертания которых знакомы с детства… И надежда поёт, и если раньше невзгоды давили, копились, разрастаясь, то сейчас на победу повернуло, пошло, перевесило… Какой-то уазик по-домашнему стоит с прицепом – от него след снегоходный. Кто-то в избушке ночует… Вот снегоход накрытый с нартой. И вот наконец вдали, в кромешной темноте, меж хребтов огни Кандаканска. Нет прекрасней этого света! И вот уже светятся палатки налимщиков… Сидят, кандачат – и по боку мороз! А кто-то поди с молодой женой рыбачит под треск печки… Здо́рово же!

И тут телефон запел – Кирька звонит…

– Да тут, тут. Еду, нормально всё.

– Добро, братка, ждём! Стол держим!

Нет паршивей занятия, чем ходить по деревне с бумагами и собирать подписи – выглядишь каким-то не то кляузником, не то умником, и главное, и тебя подозревают в корысти, и у самого ощущение, будто воруешь… хотя почему – неясно вовсе. И вроде дело правое, а ощущение необъяснимой какой-то несносной пасквильности. Но всё это – ещё полбеды по сравнению с тем, что ждало Андрея в посёлке.

На рейсовом вертолёте в сельсовет привезли анкеты и, ничего не объясняя, предложили проголосовать подписью «за» или «против». На карте оттяпывался кусок угодий рядом с посёлком, и никто не стал разбираться – ни чья это работа, ни где территория, которую просили охотники. Загремело, загрохотало слово «Заказник», который охотники во главе с Андреем хотят урвать для себя, чтобы возить туристов и, конечно же, запретить охоту и рыбалку во святая святых кандаканцев – на любительских родовых угодьях около посёлка.

В посёлке издавна сложились свои круги, ватаги. Ещё со времён госпромхозов были две компании: рабочие и охотники-промысловики. Промысловики считали себя белой костью и воевали за свободу, требуя особого отношения, тогда как разнарядка на поселковые хозработы была общей. Половина охотников была приезжей – кто с Приморья, кто с Новосибирска, кто с Запада. Они хорошо зарабатывали, покупали технику, которую не могли позволить себе охотники-любители – обычные деревенские мужики: дизелисты, трактористы, электрики и кочегары. Все эти работяги ещё и были привязаны к работе, ездили в тайгу и на реку по выходным и в отпуск. Оставаясь при этом до мозга костей местными, пропитанными старинным кандаканским духом, который приняли от матёрейших своих и исконнейших дедов.

Они особенно не любили Моцарта, который тоже был охотник, но молодой и с коммерческими замашками, и считали, что Андрюха с Кириллом либо с ним заодно, либо Моцарт их руками хочет прибрать речку. Моцарт приехал из Экибастуза, начав не на шутку развиваться, скупая оленину и рыбу, возя туристов и построив базу. Был ещё один охотник – Руся Гаолей, китаец по деду, хотя фамилия, скорее всего, была переделанная – допустим, Гао – фамилия, а Лей – имя. Звали его, естественно, Руська Гуляй или Гуляй-Поле. Он дружил с Моцартом, и его тоже подозревали в захвате реки, и даже почему-то вылезло, что именно его прочат в старшего инспектора – «чужими руками жар загребать хотят».

В общем, когда кандаканские работяги увидели, что пунктир границы охватывает Кандакан и тайгу почти от посёлка – с путиками и озёрами, где они ондатровали, то начался натуральный бунт. А то, что охотники просили закрыть только реку, а Кусков решил оттяпать и тайгу, никто не заметил…

Было в Андрюхином предприятии с Заказником и слабое место – что начал с губернатора, а не с народа. А начал, потому что без губернатора ничего бы не сдвинулось. Потому, что если начать с посёлка, то Звира тотчас узнала бы, раструбила туровозам, и они сообща перекрыли бы дело на входе в министерство. А так Звиру застали врасплох – губернатор уже дал распоряжение начать работу по Заказнику.

При всей подлости, сподтишковости звиро-кустовской авантюры с анкетами – Андрей отдавал должное гениальности замысла: забить клин между работягами и охотникам. И целя на двух зайцев, Звира с Кустовым – первое: зарубали Андрюхину идею Заказника и второе: спасая Эльвирины базы, одновременно защищали от соперников, устанавливая контроль «на входе» – то есть над всем Кандаканом выше посёлка. И, конечно же, прихватывали Нанту, где Кустов намечтал туризм.

Андрюха с первого же утра отправился по посёлку. Зашёл в совет, мол, давайте в клубе сход соберём. Завклуба сказала, что из-за гриппа у них запрет за собрания. Андрюха повесил объявление, мол, по вопросам заказника сбор у него дома в «Петровом Охотничьем».

И пошёл в обход, начав с трёх братовьёв Дёминых, племянников знаменитого охотника деда Никифора, рослых ребят, страшно любивших своё озеро с болотняком и каждый год там веснующих. Едва Андрей завернул в ограду, навстречу вышедшему с крыльца Генке, тот крутанулся на месте и показательно зашёл в сарай – и стоял спиной в клетчатой огромной куртке из синего одеяла:

– Гена, разговор есть!

– Да пошли вы на …! – сказала спина, не поворачиваясь.

– Вы чё творите?! – взорался средний брат, проходя мимо сарая с налимом.

– Совсем совести нет! – визгливо добавил третий, самый младший, тащивший корм собакам. Андрей молча развернулся и вышел за ворота.

Во многих домах отнеслись спокойно и, выслушав, поставили свои подписи:

– Андрей, мы тебе доверяем. Катя, неси ручку.

Насобирав полтора десятка подписей, Андрей в шесть вечера ждал народ в Петровом Охотничьем – никто не пришёл.

Наутро заглянул Андрей к одной рассудительной паре, на которую «шибко надеялся»: Полине и Митрохе. Митроха – молчаливый мужик с картинно крепким лицом, большим жизнеутверждающим носом и выступающим подбородком. Полина – грамотная, работала в школе завучем.

– Да вы понимаете, что это была провокация, которую Звира с Кустовым устроили, чтобы и нас подвести, и себе отхряпать кусок?

– Дак, Андрей, надо было объяснить всем. Дело в том, что у нас весь посёлок подпишется, лишь бы они прекратили здесь ездить… На этих подушках… Да и рыбы не стало… Но только у вас почему так шито-крыто-то всё?

– Дак я же объявление писал – никто не пришёл.

– Это понятно. Я про вообще… Надо было сначала с людьми посоветоваться, рассказать всё.

– Да как рассказать?! Если бы я начал с собрания в посёлке – Звира бы узнала и зарубила всё. А так – в район с министерства спустили, ей и деваться некуда. И эту комбинацию с анкетами она не от хорошей жизни устроила.

– Ну понятно… И ещё, Андрей, Бах тебе плохую службу сыграл. У них до сих пор объявления висят – туры на тайменя. Все думают, что вы заодно с ним. В общем… не знаю… – Полина задумалась.

– Ну, давай напиши тогда, что не против Заказника, но от подписи отказываешься до приезда специалиста из Минприроды.

– Да, давай так.

Митроха, чтобы скинуть неестественность разговора и обозначить, что отношения не изменилось, спросил:

– Ну чё, там сильная наледь коло Ямбукана?

Завернул Андрей к одному мужичку, добродушному и аккуратному… Постучал, но его жена, Любаша, истеричная и вечно пахнущая корвалолом, увидала Андрея в окно и изготовилась: едва он постучал, вылетела в махровом халате:

– Вон отсюда! Что б духу твоего у меня во дворе не было!

Пошёл Андрей к одному Володьке, трактористу, сознательному и честному, никогда не бравшего деньги за вывоз лодки или брёвен. Он как раз околачивал у ворот железные сани-корыто. Андрей подошёл, мимо лающих истошно собак, а Володя сказал с поддёвкой:

– Что, уже собаки не узнают?!

– Володь, поговорить надо.

– Ну, пошли.

Зашли в избу:

– Володь, ты выслушай. Потом скажешь. Выслушать-то можешь?

– Конечно. Говори, – напряжённо сказал Володя.

– Это всё провокация! Как вы не поймёте? Речь про верхнее течение! От сотого километра и то за нами все права сохраняются – как охотились, так и будем. Это нужно, чтоб тех чертей выгнать. Всё. Мы нормальную анкету составили. Вот прочитай.

Вовка серыми, изъеденными соляркой пальцами аккуратно достал очки из зелёного в разводах очешника, надел (одно стекло мутное с трещинкой). Долго читал:

– Не обманете? Оставь мне. Я с мужиками переговорю. Утром приходи на дизельную. К полвосьмому.

Наутро Андрей пришёл к дизельной. Вовка в гараже копался у трактора:

– А. Здорово. Они не хотят разговаривать.

Андрей снова зашёл в совет. Там гудело. Пришкондыбала древнейшая тунгуска Баба-Люба Топачёнок, смуглое морщинистое лицо, угольные глаза и седые космы – долго ковыляла по коридору и, войдя, стала, тряся костылём, хрипеть:

– У меня дед Берлин брал! С одной бинтопкой… У меня сыноввя… их чё, таперь по миру пустят? Топ вам пусто было. Топ вы сдохли, собатти розы. Я в Митькиной курье вентяля на налима ставила…

Ей вторил аккуратный дедок Никифор Пантелеевич:

– Это чё получатца! Однем, значит, пожалуста… А другем чё? Я чё теперь – к себе на Долевые озёра должон к этому Разгуляю идти? Чтоб он мне свой… и-е-роглиф поставил?

Совет грохнул.

Потом ворвалась Любаня и сунула Андрею под нос письмо:

«Андрей Викторович! Заслуги ваши никто не отрицает. Пусть вы высоко вознеслись и мы для вас давно аборигены, но зря носетесь по посёлку, ищите сторонников – реку мы вам не ондадим, так и знайте. Жители посёлка Кандаканск».

Долго ходил Андрей по избам, объяснял и выслушал всё: от упрёков до слов о том, что всё верно, рыбы-то не стало, за реку обидно. А сколько было рассуждений о том, что власть обманет, что в Москве всё решено, что «баз понастроят, а мы будем как бедные родственники, и ведро ягоды не дадут собрать!» В итоге Андрей добыл больше пятидесяти анкет в поддержку Заказника и отослал в Министерство. «Всё получили. Спасибо за работу!» – отписал министр.

В верховья Кандакана можно было пробраться по профилям и тундрам, по таким же пряморезным путям, как и зимник, но безо всякой дороги… Полторы бочки бензина стояло у Кирюхи в верхней избушке, и с собой Андрей взял литров сто двадцать – по расстоянию должно хватить заглаза, но этот расчёт с печи да по карте – без учёта пухляка и наледей, поисков Колыбельки и холостых рывков в стороны.

Кирюха, как обычно, был занят, и, хотя при желании можно было уговорить ехать на пару, Андрей посчитал, что искать Щучку он должен один. Так и поехал. Сначала по Кандакану, потом по профилю вдоль улепленных снегом лиственниц, мимо сопок с ярко-белыми проплешинами…

Снег под вёсну держал прекрасно, и, пройдя заросший березником кусок, Андрей выехал на длинный кедровый подъём и долго шёл по прямому и чистому профилю. С подъёма открылся скалистый поворот реки – сверху она гляделась особенно дикой и прекрасной. Дул ветер в лицо, и до того было хорошо и так ладно забирала дорога, что он даже заговорил, обращаясь к Щучке:

– Ты знаешь, я, наверное, всегда буду так ехать… Хотя, когда долго едешь, бывает, начинает смазываться цель. Слово за слово, как в разговоре с умниками и коммерсантами. Когда начинаешь сползать, поддаваться доводам, которые у каждого свои… «Андрей, ведь не все такие, как ты, упёртые». Или: «большинство людей живут именно так – просто и без философий»… «Ну, люди начали своё дело, вложили в него силы, деньги… Неужели тебе не жалко? Всё равно идём к этому – никуда не денешься от цивилизации». Или совсем безбожное: «Ну не мы – так другой это сделает!»

Да мало ли чего не услышишь… А потом встряхнёт на кочке – и всё на место встанет: это моя земля и моё ощущение её образа! Поэтому – хотите его уродовать – валите домой и там хоть на ушах стойте, если вам позволят. А я буду жить по своим правилам. И отвоюю место, где никто не будет ничем торговать. Лишь бы мне найти тебя, Щучка моя дорогая!»

В первый день Андрей доехал до Кирюхиной базы. Уже вовсю тянуло весной, закат был просторным и ласковым, а поздним вечером расслабленно дышала темнота у избушки и ухала в тайге бородатая неясыть. Утро синело в окне недвижно и рано. День становился немеркнуще длинным.

Следующую ночь Андрюха ночевал у костра – соорудил нодью́ из сухой листвени. Одно бревно внизу, другое на нём, но держится не на колышках, как в охотничьих руководствах, а подвешено на журавле за берёзовый крючок – черешок крючка заточен на клин и всажен в листвяжную плоть. Рядом настелен пихтовый, мягкий даже на морозе, лапник. Андрей растянулся в спальнике и мгновенно заснул.

Проснулся рано и отправился в путь потемну, любя выезжать с фарой и наблюдать, как синеет, рыжеет, розовеет рассветное небо и бледнеет на снегу перистый свет фары… До вершины Кандакана добрался засветло. Кандакан превратился в узкий ручей меж каменных россыпей, волнисто залитых снегом. Вопреки ожиданиям лёд был крепкий, и Андрей без приключений доехал до места, которое ни с чем не спутать – берега расступились, и ручей вывел к скалке, стоящей вогнуто, как щиток или ладошка. Андрей думал, что под ладошкой будет промоина, но лёд оказался крепкий. Прошёл вбыструю развалочкой, пробуя топориком, сапогом разгребая снег. Глухо, твёрдо отзывался лёд. И летели синие осколки… Андрей съехал и начал разворачиваться – как лёд вдруг не выдержал. Андрей попытался газануть, выскочить лыжами на твёрдое, но только глухо забурлил выхлоп, и Андрей едва успел ткнуть кнопку. Снегоход, оседая задом, ухнул, и Андрей ушёл вместе с ним, не успев выпрыгнуть. Глубина была метра полтора, он выкарабкался на лёд, опираясь на руль, нащупывая, вытаптывая его ногами.

Зияла угловатая дыра. Утягивало течением осколки льда под рваную кромку. Снегоход ясно просвечивал жёлтым капотом, увеличенным и подплавленным клубящейся бирюзово-дымчатой водой… На фоне капота вилось, дробясь, тёмное тельце.

Андрей аж на четвереньки стал, несмотря на убийственный холод, облепляющий тело… Господи!.. Неужели она?! Ведь тогда и снегоход без борьбы выручим… Из воды медленно поднималась тень, но что-то не то в ней было, в её широком белёсом рте. Показалась мордочка – это был чахлый горно-северный налимчик с косицей бородёнки, как у Хоттабыча… На Тунгусках, Андрей слышал, их звали Лоптучишками.

– Здоро́во! … А ты… А где Щучка?

– Андрей Викторович? Здравствуйте! Она здесь. Здесь. Только она не может с вами разговаривать. После вашего поступка тяжело ей… Это же всё на жабрах оседает… Стоит она… Моется… Но помочь велела. Так что давайте… С чего начнём? – завхозовски спросил Налим. – Снегоход, наверное, вытащим?

– Да погоди, снегоход! Костёр надо… Я пока хоть портянки выжму. Заколею же…

– Ну что, тогда я сразу скажу портянкам: «разматывайтесь!» Или что у вас? У меня, если честно, это первый урок. Так что вы помогайте, говорите!

– Да какие портянки! Портянки я сам. – Андрей уже выливал из сапога воду. – Ты давай – костёр!

– А понял! У вас топор есть? Вижу. Топор, давай выскочи из скобки на ремне! Или как?

– Да вот он! Чё выскочи?! – Андрей вытащил топор, воткнул в снег.

– Топор, иди… Что ему сказать? Хворосту?

– Да бересты! И щепы пусть нарубит с вывортня! Смолёвой! – У Андрея уже зубы стучали.

– Понял! Понял! – сказал Лоптучишко. – Вы только не волнуйтесь. Так… Всё, отправил… Слушайте! Он не может найти вывортень! Топор! Топор, ответь Налиму Шнадцатому! Понял. Тогда просто с ёлочек – сухих этих веточек! Хворосту! Да! И бересты! Да. Вали трубу. Гнилая? Ладно, сгорит. Тащи, – заговорил тише, уже обращаясь к Андрею: – Говорит, этих… пней нет. Стоит листвень сухая. Её бы хорошо, но это пилу надо… – И заорал: – Хворосту! Хворосту побольше!

– Да какого хворосту? Ты чё, турист, што ль? Не путай его! Щепы надо смолёвой! Или сушинку любую… Слушай, а почему нельзя, чтоб костёр-то горел сразу?

– Почему нельзя? – вдруг заговорил Налим медленно и назидательно. – Интересные вы… Костёр-то ведь с чего палить надо? И вообще к таким случаям готовиться надо… Материал нужен качественный… Это вам не магази…

– Щучку нельзя позвать? – рыкнул Андрей.

– Нет. Велено не тревожить.

– Так! Понял. А вот теперь снегоход пусть выпрыгнет. Там пила.

– Хорошо. Щас попробуем. А саму нет – нельзя!

В это время прискакал топор, за ним куски бересты, гора сухих веток еловых и сухая ёлочка, прочертившая по снегу, как грабельками…

– Так! – кричал Налимишко. – Спички есть? Что, я командую спичкам вылезать?

– Какой вылезать… – еле выговаривал Андрей, – с тобой заколеешь к бабаю. Ночь впереди. Пиле скажи, чтоб листвень валила! Давай быстрее!

– Быстрее… – ворчал Лоптучина, – быстро – это только кошки… плодятся… Надо было всё зара…

Андрей не слушал. Он давно уже развернул запаенные в мешочек спички и чиркал цепенеющими пальцами… Бересту топор отодрал с мёртвой берёзы, трубу свалил и отрубил – такую из коры вытряхнешь – там мёрзлая гнилая древесина. Хорошо, топор наскоблил нежной, как папиросная бумага, бересты с живой берёзы. Да ещё кусочек с лопнутой – каменно твёрдый, но пальчато сходящей на тонкоту – розово-бежеватую… Топор-то не первый раз в тайге.

Андрея колотило. Холод лез по телу, стискивая при каждом движении – то прилипало, то отлипало ледяное железо, лезло под мышки и, что хуже всего, ломило ноги – отнимались мышцы. Наконец поджёг бересту. Загорелась трудно, пощёлкивая, чёрно чадя. Потянуло дегтярно. Пила уже отвязалась от багажника и стояла поодаль, обтекая. Вдруг из неё раздался натужный шебарток, будто она что-то вязкое пыталась прожевать.

– Да погоди! Ты чё делаешь-то?! – закричал истошно Андрюха. – Надо же воду из цилиндра вылить! Свечку-то вывиньтите, мастера!

– Это чё, тогда ключа просить надо? На сколько там, на девятнадцать? Ща сделаю! Держись! – прокричал Лоптучан уже на «ты».

Мокрый, полный воды железный ящичек отстегнул застёжки… Загрохотали, заворошились ключи, свечка запасная, изолента… Отвёртка чуть не проткнула прозрачную упаковку с предохранителями…

– Да, обождите вы все, проще самому! На хрен я связался с твоими чудесами налимьими… – пробормотал Андрей. Костёр из «хвороста» прогорел, низ просел, остался только чёрный каркас еловых веток и красные угольки внизу. Последний язычок пламени качнулся и умер. Угли мерцали чёрно-красно, берясь сединой. Холод пробирал до костей, особенно немела правая нога… Темнело. Андрей проснулся. Нодья догорала. Звёзды светили огромно и грозно.

В невыспатых, слезящихся глазах яркая Венера гляделась как дробящийся на огни зловещий корабль. Андрей подложил в костёр, но так и смог заснуть. Приснившееся наконец отошло, но осадок остался, и навалились мысли, дорожные-тревожные, с которыми лучший слад – пораньше одолеть… Андрей и выехал, как любил, по́-синю с фарой.

Днём солнышко хорошо прошивало холодный воздух. Андрей давно съехал на реку и осторожно шёл краем. Чёрно блистали полыньи в порогах… Под ключами наплавляло зелёные забереги. В ручьях, текущая из-под земли вода на несколько градусов теплее, и она плавит лёд со странно-сказочной силой. В одном из поворотов открылся Чипкимакит квадратным белым кубом. Пологой стороной гора смотрела на Андрея. Гранёный бок, видный вполоборта, был как припылённый кристалл.

Обычно речки рождаются на плоской высоте на какой-нибудь тундре. Кандакан же начинался в живеньком эдаком месте, со ступенчатыми скальными бережками, маленькими кедриками… Руслице уже узенькое, скалка подзакруглённая – так ладошка свечу прикрывает. Заиндевелый базальт в кубической сетке трещин, в белой пыли. Полынья под ладошкой. Ниже полыньи засахаренная промоина – в тепло промывало… Исток этот назывался Юктэ́ – по-эвенкийски «ручей», «ключ», «полынья».

Андрей заглушил снегоход и, затаив дыханье, подошёл к полынье. Сердце колотилось. Полынья ходила прозрачным дымчато-синим варевом, чуть плескалась на края, и они были в кружевной оторочке. Кое-где налитая стеклом кайма от водяной плоскости отставала, и там ходила своя волнушечка, с воздушинами, с серебром, оловом, и оно плавилось, пульсировало кружками, пузырями, овалами.

– Ну где же ты? Щучка моя! Ты меня слышишь? Прости меня! Пожалуйста!

Полынья молчала и наплавляла кружевное серебро.

Андрей заготовил сухого листвяга. Рыже-красного мяся с кристаллами смолы. Развёл костёр у полыньи и приготовился коротать ночь у нодьи. Садилось солнце. Ясное небо бледнело, догорало и отражалось в полынье нежной полярной зеленью. Пар над полыньёй густел.

Выверенная до кристальной чуткости настала ночь – с ранними звёздочками и нежным переходом от заката к синеве и черноте… И всё ухала бородатая неясыть, огромная, с филина, дымчато-серая совища. Самец подзывал самку, перелетая то ближе, то левее. «Ух. Ух-ух».

Андрей почти не спал, настолько естественно принимала обострённая душа происходящее вокруг. Под утро, когда мутной светаниной затеплилось с юга-востока небо со звёздочками, Андрей, сам не зная, чем ведомый и почему именно в эту секунду, встал и, скрипя снегом, подошёл к полынье и сел на корточки… Он просидел минуту, а может, и две – минуты лились так же плавно и отрешённо, как вода в Кандакане… И вдруг в свете фонарика медленно подошла Щучка и положила голову на ледяное кружевце.

– Прости меня! – сказал Андрей.

Щучка молчала…

– Ну, молви хоть слово! – Андрей заломил ледяное кружевце, намочив рукавицу – Так же нельзя…

– Что… Что ты наделал?! – еле слышно отозвалась Щучка. – Мы же тебе поверили… А ты чуть не сгубил всё.

– Ну, прости… У меня как помутнение… Бес попутал…

– Я понимаю, что у неё свои чары, но ты-то должен понимать… Ты же не меня обидел…

– Ну, прости! – вскричал Андрей.

– Не шуми… – Щучка помолчала – Батя здесь… Здесь особенное место. Особой чистоты… Все что-то выполняют, исполняют. А мне, видишь, все наши помогают… Вот кедровка орешков принесла… Вон глухари… смотри, сколько настригли кедровых иголочек… И кедрики… Стоят, замерли… Словно постриг принимают. Да-а… Ещё немного, и я…

– Что ты?

– Тоже здесь останусь. Если не произойдёт одно событие. Да. Никогда с тобой не говорила… в этом ключе…

– В этом Ключе! – горько скаламбурил Андрей. И вдруг словно колокольчики прокатились по округе – это взахлёб засмеялись белка на кедрике и синички-гаички.

– Видишь, насмешил их! Да, в этом Ключе. Но сам понимаешь, на всё воля чья. А ты что, впрямь тужить будешь?

– Щучка… О чём ты спрашиваешь?! И ты впрямь навсегда здесь останешься?!

– Здесь Батя стоит. Я молчать должна.

– Благословил?

– Сказал подумать. Не торопиться. А ты молодец, с анкетами хорошо поработал. Мы не ожидали…

Щучка помолчала и спросила как-то неуверенно, неожиданно мягко:

– Ты же не из-за Зеркальца приехал… Хотя всё равно… внутри нет-нет да и шепнёт кто-то – он Зеркальце хочет… пере… зарядить…

– Я сейчас его в Ключ брошу, если не веришь.

– Да верю, верю… Тихо только! Оно уже не будет работать. Да ты и так… справляешься. Лоптучанчик доложил… Гхе-гхе, – покашляла язвительно. – Нет, ну ты же са-а-ам всё хочешь делать, – протянула она по-дамски.

– Как Лоптучанчик?! – опешил Андрей.

– Так. Неважно…

Андрей помолчал…

– Ты на мой костёр пришла?

– У меня с огнём свои счёты. Ну да. Пришла.

– А что за счёты?

– Ну такие. Свои. Ты ничего про меня не знаешь. Ладно… – Она задумалась. – Знаешь, огонь из-под воды так странно выглядит. Старинно. Я ведь сначала и думать о тебе не хотела. Не то что смотреть. А потом, когда увидела сквозь прозрачную воду твоё лицо, освещённое костром… И росчерки искр, и звёзды над тобой… Ты знаешь… во мне как-то перевернулось всё… Думаю, ну что я… Ведь он столько прошёл всего, добрался… Не знаю… Я ведь давно на этот костёр смотрю.

У Андрея ком подкатил к горлу. Она помолчала:

– Хорошо, что ты приехал…

– А почему ты не спрашиваешь о… работе?

– А что спрашивать – все ждём решения. Постановления правительства региона. Ты всё, что мог, сделал.

– Нет, ну мало ли… Всякое бывает…

– Не всякое… Так. А… ты сетушечку-то выбрал поди?

– Да нет, на Кирю оставлял.

– Пускай стоит. Ну всё. Езжай с Богом!

– Я тебя увижу?

Но Щучка вильнула хвостом и ушла в синюю глыбь.

По открытой дороге Андрей пошёл ходом, проехав то место, где ночевал у нодьи и целя на Кирюхину базу. Уже стемнело, когда надо было пересечь огромную плоскую сопку, голую, с реденькими ёлочками и кедриками. Они стояли, олепленные снегом и прибитые ветрами до тихоокеанской приземистсти и распластанности. Неровные фигуры, то однорукие, то с квадратными снежными комьями во всю ёлочку. Посветлу профиль был виден уходящим в следующая сопку. Сейчас стояла ночь, а дорога была передута в ровное белое поле. И ветрище – не такой и сильный, но укатать хватит. И стрельнуло: значит, всё-таки приловило меня… не там, так здесь… Пришлось вытаптывать свою дорогу – метров сто пройдёт, вернётся, проедет. Снова – пройдёт, вернётся, проедет. Часа два ушло, но до базы доехал.

Той ветреной ночью север дорасчистил просторы, смахнул могучей рукой всякий намёк на непогодь и хмарь, и настала погода, совсем уже весенняя. Ночью морозило, а днём жарило солнце и, если остановиться, на чёрном сиденье снегохода снежная пыль превращалась в капли. Андрей задержался в своей избушке на участке Кирилла. Рыбачил хариузо́в, и было великолепно, что вовсю жжёт север вдоль по реке и на снегу горит на солнце ярко-рыжая хайрюзовая икра – на жарёху он порол рыбу сразу, пока не заколела.

Подпилил дров, сложил в поленницу листвень, поколотую пластами. Тащил их под мышками, как огромные прожилистые книги. Испытывая какое-то ученическое, послушническое чувство, которое обязательно переживёшь в тайге – в труде и одиночестве. Чувство спасительное и помогающее, дающее светлую силу, заряд-прибавку, которая выручает и на материке, и в любом другом месте. И он думал об этой прибавке, и о том, насколько она высока и нетленна по сравнению с прибылью, выжимаемой из тайги Эльвирообразными. И о брате Кирилле, вообще о мужиках, его товарищах, которые со своим святым отношением к тайге оказываются унизительно бессильными перед теми, для кого она лишь источник временной наживы. И что, если Кирилла лишить тайги, он погибнет, а такие, как Эльвира, мгновенно найдут другой повод для выгребки прибыли.

Кирилла, который должен был ехать на участок в этих же числах, он так и не дождался, и двинулся домой. Недалеко от деревни он встретил Кирилла:

– Здорово! – весело сказал Кирилл, который всегда сколь сильно смурнел от невзгод, столь же открыто и искренне радовался просветам.

– Чё, как дорога? – спросил он для проформы, хотя прекрасно видел, что дорога – хоть боком катись.

– Да отличная. Хоть боком катись.

– Да я вижу, что хоть боком катись, – сказал, сияя, Кирилл и, следуя канону, тут же поставил на место младшего братца: – Ты это… сетушку протряси свою, раз уж едешь, я не успел вчера.

Потом Кирилл помолчал и выпалил:

– Новость тут! Заказник утвердили. В совет бумага пришла!

– Да т-ты ч-чё! – И братовья обнялись.

Это было недалеко от посёлка, и Андрей ехал в нарастающем счастливом упоении, словно вся важность, весь размах, разлёт случившегося не мог дойти, поместиться в сердце и голове и нуждался в помощи налетающего ветра, ликующей весенней дали, которая тоже приходовала, обживала новость постепенно и словно не веря. Когда Андрей начинал пробивать Заказник, было полное незнание расстановки интересов и связей, привычное ощущение сопротивления каких-то чуждых и превосходящих сил. Каждая небольшая победа мгновенно лишала чувства яви, и начинало казаться, что ты в окружении небывалого и незаслуженного сна. Вот и сейчас требовалось время, чтобы случившееся дошло, стало частью тебя, а справедливость случившегося перестала казаться чьей-то оплошностью.

Ветер обжигал, но за стеклом было тепло от сияющего солнца. Уже показался остров, скалы с щербатыми поясами напротив посёлка, и под напором налетающего воздуха событие всё глубже вжимало в душу, поглощало, объединяя с окружающим в праздничное сияние. В этот момент Андрюха засмотрелся на черновину на берегу, соскочил с дороги, и его крепко тряхануло на торосине. Эта встряска окончательно утвердила в душе случившееся и налило таким счастьем победы, что он готов был расцеловать любое живое существо, любую тварь дрожащую, что попадётся на пути. Он увидел угольно-чёрного косача, который вылетел на лёд, обживая площадку для какой-то своей пробной подтоковки. Андрюха даже ломанулся к нему, но тот быстро слетел.

День стоял длинный, и Андрей решил «протрясти сетушку, раз уж едет» и подъехал в заплавленной снегом ледяной пирамидке, словно подводившей итог целой зимы. На неё были навалены, как на гербе, перекрещенные пешня и черпак. Он раздолбил пешнёй лёд и не спеша вытаскивал крошку черпаком из сетки, доращивал кучу новыми голубыми осколками, плавленно сияющими на солнце. Он ссадил пешней шкурку на черёмуховом крючке, и она, простоявшая во льду зиму, вдруг победно запахла весной.

Дымчатая вода ходила вверх-вниз. Андрей тянул сеть и вдруг, не веря своим очам, увидел в самом начале одним уголочком рта сидящую Щучку! И, прижав сеть коленом, глянув на небо и сопки, вздел руки, сжатые в кулаки, встряс ими победно, а потом наклонился и поцеловал Щучку в мокро-холодный и блестящий на солнце башмак морды.

В ту же секунду искрами горной воды, брызгами нездешнего света окатило, ослепило, закидало очи, натруженные дорогой, выжженные солнцем, продутые ветром, а когда он вытер их тылом измызганной рукавицы – предстала пред ним чудная де́вица со знакомым и прекрасным лицом…

– Ну, здравствуй, мой хороший! Я и есть Марья Щукина. С победой тебя!

Новое утро было таким же синим и ясным, и так же стойко тянул северок с Кандакана.

– А вы на рейсовом прилетели? – щедро улыбаясь, спрашивала Настасья, ставя на стол тарелки и кружки. На столе белело нечто укрытое рушником. Настасья «нало́жила» пшённой молочной кашки, творога со сметаной, а потом сняла, сдёрнула белое полотенце с черёмуховых шаньг, сделав это таким же невообразимым рывком, каким в выставочном павильоне снимают покрывало с несусветно-космического достижения. Андрей, жуя, отвечал:

– Да она на каком-то непонятном… Чав-чав… Якутский какой-то борт… Маленький… То ли рыбаки… Вообще подсели за островом. Делать нехрен людям…

– Но, понятно… А то я чё-то не слыхала вертолёта-то. Сепаратор гудит. Чё там в Багдаме́ – аэропорт-то доделали?

– Ой, я и не обратила внимания… Дорога такая…

– Ну а ты, Андрей, почему мне не сказал, что ждёшь-то… Хорошо, вот ты ехал как раз… А еслив не успел бы? Человек не знает никого… Как-то всё у тебя легкомысленно. Маша, кушайте, кушайте. Меня не слушайте.

– Интересная… – прыснул Андрей, допивая жирнющее молоко… – сама наговорит, и «не слушайте»…

– Я вам, Маша, тогда опеть в зале на диване постелю. Там как раз телевизор. Не на печке же вам, правда… Да и не культурно… Вот вы повлияйте на Андрея, что б он… это… поинтенсивней стройку-то закончил… Долгострой этот…

Андрей аж рот открыл: Настасья в жизни не говорила слова «интенсивней».

– Ладно, я пошла управляться. Отдыхайте. В зал вон переходите. Пульт на столике.

Настасья ушла.

– Ну что, пойдём… Давай я туда поинтенсивней чайку принесу.

Андрей отодвинул штору, и они сели на диван. Он смотрел на Машино лицо, на прошитую солнцем боковую светлинку её глаз – глубоких, серо-зелёных… На рельефно выбранные, чуть впалые щёки, на спадающие вдоль них тёмно-русые волосы, обильные, нечёсанные, словно врождённо пахнущие чем-то душисто-хвойным, пихто́вым.

– Как же я вчера заснула… Ничего не помню.

– Что тебе снилось?

– Ни-чё-го. Под утро только мама приснилась. Надо звонить… Щас соберусь силами.

– Хочешь, я позвоню… Да… А я, главное, видел в милиции портрет твой. Карпыч ещё сказал: «Хороша Маша, да не наша».

Маша улыбнулась. Потом вздохнула:

– Ну что, дашь мне телефон?

Едва он потянулся, как телефон сам собой зазвонил, и Андрей, увидев, что это Матвеич, закатил было глаза и хотел не брать, но Маша сказала:

– Послушай человека.

Матвеич поздоровался и расслабленно начал:

– Не занят, нет? Да подождут дела, в лес не убегут. Я тут вчера маленько позволил себе… Сегодня поправляю здоровьишко… Я, слушай, эпиграмму написал. Про этих… Дерунов заморских… Ну, слушай:

– Отлично, Матвеич! А почему именно журавлей?

– Неважно… А ты слышал новость-то? Обожди, очки возьму. Ну вот, читаю: ЧП в Спа-Салоне «Ля-Броше» на Цементников, 19. Срочно. Так-то так-то… Это всё так… водица… Вот! Неизвестный пронёс и выпустил в бассейн живую щуку. В бассейне в тот момент шёл сеанс терапии, – Матвеич прочитал по слогам, – «а‑ква-ре-лакс» после комплекса процедур. Вишь чё – «авто-релакс» у них… Как нам рассказала сотрудница салона Далида Гарипова, «аква-релакс» является самым важным завершающим этапом в четырёхчасовой программе ухода за телом. Тэк-тэк-тэк… В общем, ни лешего не узнали, эээ… сотрудница находилась в состоянии, близком к шоковому. А ты как думала, милая? В бассейне в тот момент выполняли… релакс-дайв-суимминговый комплекс около пятнадцати посетительниц. Пять из них на данный момент находятся в тяжёлом психологическом состоянии и нуждаются в срочной реабилитации. Среди них Камелия Прокопчук (Хе – Камелия! Чем вот родители думают, так называют?!), генеральный директор художественной арт-студии «Этуаль де кошон». У Камелии врождённая аллергия на рыбью слизь. Также на неё удручающее впечатление производит зелёный цвет, который она, как заявляет, никогда не оденет («Не наденет», неучи!), в отличие от розового. Во даёт! Не соскучишься.

Обожди, я хлебну тут одной штучки… Эх, твоё здоровье! Крепка броня… Брррр… И танки наши быстры…

– Обожди, Матвеич, я на громкую связь поставлю.

– Да ставь, Андрюха, хоть на какую.

– Давай читай дальше! – Андрюха попытался переглянуться с Машей. Но она сидела, загадочно опустив ресницы.

– Ну вот. – Матвеич откашлялся. – Усугубило тяжёлое состояние посетительниц ещё одно обстоятельство: несмотря на относительно небольшие размеры плавательной зоны, локализовать зелёную гостью удалось не сразу. Процесс был осложнён тем, что в бассейне на тот момент находилась президент партии «Зелёных» Алёна Ёлкина, которая вела съёмку на телефон и требовала охранника предъявить документ на отлов рыбы, утверждая, что любительская рыбалка в неотведённых для этого рыбопромысловых участках запрещена законом. Также она призвала охранника использовать метод «поймал-отпустил» и дала нашему корреспонденту обширное интервью, в котором подробно рассказала об ихтеотерапии, так же заявив, что «будущее женского пола прочно связано с развитием ихтио-спа-гидро-культуры, при которой в специально подготовленных бассейнах в экологическом согласии будут сенсорно сорелаксировать представители как женской, так и речной фау́ны». Алёна настолько воодушевилась новой идеей, что отправилась снять стресс в спа-сенс-кафе, где продегустировала релакс-ликёр «Амазон» и спела фолк-куплет:

Ой, не могу… До слёз аж. Да… От те и Алёна. Гулёна… Обожди, друга, я ещё хлебоквакну ради такого случая.

Словом «шарохает» мы заменили одно непечатное выражение, которое употребила Алёна, хе! – Матвеич сочно произнёс оригинал.

Андрей развёл руками («А я чё сделаю»), а Маша засмеялась.

– В салоне в настоящее время находятся сотрудники Министерства внутренних дел и других силовых ведомств, а также представители Министерства экологии ре-ги-о-на, – прочеканил Матвеич. – По предварительным данным, пока не удаётся установить личность человека, пронёсшего в спа-салон живую рыбу. Также неизвестно, был ли это просто акт вандализма или за этим стоит какая-то экстремистская организация.

Так… Это всё чепуха… Во: …большое скопление представителей силовых ведомств. По информации лица, предпочёвшего остаться неизвестным, событие совпало с ещё одним громким ЧП. Во время злополучного сеанса «аква-релакса» исчезла, Андрюха, держись за печку, постоянная клиентка салона – владелица туристической фирмы «Дели-Сенс-Тур» Эльвира Кустова-Вальс. Связано ли её исчезновение с фактом проноса живой рыбы в аква-бассейн или это простое совпадение, предстоит установить следствию. По мнению большинства аналитиков, версия утечки Эльвиры во время спуска воды из акватории не выдерживает критики.

Это всё, что известно о происшествии на данный момент. Корреспондент газеты «Рыбак рыбака» Альберт Львовский.

Насколько ихтиотерроризм становится реальностью – в нашем специальном аналитическом блоке – «Рыбий бунт». В среду читайте свежий выпуск молодёжно-криминального подвала «Ого»: «Почему слилась Эльвира». Ну вот, такие новости. А у тебя там есть что-нибудь? Я имею в виду плеснуть…

– Матвеич, маленько не до этого, если честно! Но это… В голове не укладывается! Это… просто… Но не могу больше говорить. Давай! Не переусердствуй там!

Андрей повесил трубку:

– Маша, это что, правда? Ты расскажи-поведай мне хоть, как это… А то голова кругом идёт.

– Хорошо, всё равно рано или поздно тебе всё узнать придётся. Ну, слушай.

Была у Подводного Царя дочь в образе щуки, единственная и настолько ненаглядная, что души он в ней не чаял и приговаривал: «Всё для тебя сделаю, лишь бы твоя душенька довольна была». Была Царская Дочь хороша собой, а нрав имела скверноватый. Как что задумает, так и не отступится.

Однажды ближе к весне, когда дорога – хоть боком катись, а день длинён, хоть спать не ложись, приехал с города чёрно-блестящий аргиш с молодцами. Поставили на льду богатые шатры с дорогими печками и целую неделю гуляли с со своими девицами, да в перерывах рыбачили из-под льда. Музыка гремит, бокалы звенят, слышит это Царская Дочь, да не проведёшь её на мякине, наживку не берёт, но рядом стоит и всё видит. И все запахи слышит – а запахи всё сильные, острые: роскошью, шиком веет от шатров… Даже дым от печек особенный.

Тут подходит к проруби девица в дорогой шубе, кидает с себя на снег шапку, распускает белые волоса и, наклонясь над прорубью, достаёт помаду и по сахарным губкам правит. И такими духами наносит сквозь горную воду, так они тревожно хороши, что аж всё нутро Царской Дочери сводит. А девица будто на Щуку смотрит пристально, и глаза торжеством сияют: потому за ней с двумя бокалами молодец бежит и рядом встаёт, как вкопанный:

– Ну что, ондадите ли за меня полцарства? – спрашивает его девица вкрадчивым голосом.

– Отдам хоть целое! Да только испей со мной.

И испивают оне вина шипучего и заморского на самый, с позволения сказать, бруденшапт… А опосля молодец достаёт золоту монету и кидает её в пролубку, говоря таковые слова:

– А это штоб нам возвернуться с тобою сюда, в том же, с позволения сказать, составе. И состоянии… Ик.

На что девица отвечает:

– Ой, ну пошто же такое расточительство, лучше б мне ондали, ей-богу, в сам деле. И даме в прибавку и капиталу надёжней.

И падает эта монета в горную прозрачную воду, и тут Царская Дочь, которая и так себя еле держала, чтоб не броситься на блесны самых наиблестящих сортов, тут уж кидается и глотает монету, и та лежит у ей в нутре под сердцем и греет его зело приятно.

А ночью светились шатры, как восковые, искры из печных труб летели, хлопали салюты да осыпали огнями звёздное небо. А когда утром подошла Царская Дочь к проруби, та ледком взялась, и не видно сквозь него ни шатров, ни слышно ни смеха, ни бокального звону.

С той поры погрустнела Царская Дочь, и всё Царство Подводное, которое её и раньше-то не сильно блазнило, тут и вовсе не в отраду стало. И напрасно тешил её батюшка, сулясь одарить золотьём, выдать за лучшего жениха, отдать в наилучший рыбий дом.

Есть старинная рыбья потеха – с одной полынью в другую колесом пройтись. Объявил тогда Царь: кто из женихов таковой потехой развеселит Царску Дочь, с тем она по венец и пойдёт. Собралось женихов цело посольство, один краше и богаче другого. Один сулит Щучий двор с башнями. Другой с золотой чешуи накидку готовит. И даже с сахалинских разводьев сам Океанический Таймень пожаловал и табором встал напротив Тимошкиной курьи.

Катали-катали женихи колёса, показывали рыбью удаль и силу, и многие достославнейше отличились, а уж сколь погибло через эту забаву, мимо проруби укатившися и помёрзнув без подмоги, оден токо Бог и знат. Но так и не проняло Царску Дочь, не дрогнуло её сердце ни от удали молодецкой, ни от бесстрашия рыбьего.

И что ни делает Царь Подводный, как ни тешит чадо милое, никак ей родное Царство не глянется, лишь на глазах дитё чахнет. Совсем извёлся Царь, спрашивает:

– Ну что же тебе ещё надо, чадо моё? Лучшие женихи за тебя жись клали, лучшие рыбьи дома шатрами стояли у дворца нашего. Скажи, дщерь моя и услада жизни, что тебе надобно? Всё, что в силах моих, то исполню.

– Знаю твою любовь, любезный Батюшка, но не надо мне ни рыбьего дома наилучшего, ни жениха хотя самого тайменя раз-японского. А есть у меня один заказ. Да готов ли ты выслушать?

– Готов, дочь моя, говори всё как есть.

– Не желаю ни чудес, ни богатств подводных, а преврати ты меня, батюшка, в красну девицу человеческой породы!

Так и сел на месте Подводный Царь и, помолчав изрядно, говорит:

– Чадо моё милое, хоть грустно мне, что хочешь бросить меня на самый остаток лет, но будь по-твоему. Да только ложись ты спать, а утро вечера мудренее.

Легла Царская Дочь почивать, а Подводный Царь пошёл ко старинному соседу своему Царю Надводному и Сухопутному и говорит:

– Царь Надводный и Сухопутный, много веков живём мы с тобой в ладу, и потому наши с тобой Царствия на обоюдном разумении замерли и не дрогнут, и коромысло сие весьма мне дорого. Потому и иду к тебе за соседским советом.

Поведал он Царю-соседу о просьбе своей дочери. Посмурнел Надводный и Сухопутный Царь, но делать нечего – лад со-царский всего дороже – и говорит:

– Будь, сосед, по-твоему. Но с однем токо условием: еслив вдруг появится в Надводном и Сухопутном царстве молодец или девица, которыя за ваше Подводное царство решат живот положить, а дочь твоя их обидит, то несдобровать ей – в щуки пойдёт обратно.

Вернулся Царь Подводный в свои палаты, дождался утра и говорит Царевне-Щуке:

– Будь по-твоему, чадо милое, но с однем токо условием: еслив вдруг появится в Надводном и Сухопутном царстве молодец или девица, которыя за наше Подводное царство решат живот положить, а ты их обидишь, то несдобровать тебе – в щуки пойдёшь обратно.

Хлестанула хвостом Царская Дочь по дну речному и говорит:

– Хорошо, дражайший родитель, будь по-твоему, но и у меня тогда условия имеются. Первое: чтоб сделалась я не просто красной девицей, а красавицею писаной с именем, что себе выберу по своему разумению. Второе: чтоб ты меня частью своей ворожбы одарил. Ну и коли смогу я кого заворожить ли, заклясть ли… то тогда и третье, пустяшное: чтоб в щуки я пошла лишь опосля того, как с того молодца или девицы моё заклятие снимется.

Вздохнул горько Царь Подводный и молвил:

– Хорошо, чадо мило. Иди походи до вечера по нашим владениям, а утро вечера мудренее.

А сам пошёл к Царю Надводному и Сухопутному и передал как есть просьбу дочкину. Нахмурился Царь Надводный и Сухопутный и молвил в ответ таковые слова:

– Знаю я тебя давно, брат Царь, и скажу прямо: худо дело твоё, потому как дочь твою я наскрозь вижу хоть чрез семь ледяных прослоев, хоть чрез девять. Еслив появится в нашем царстве молодец или девица, которыя решат за ваше Подводное царство живот положить, то дочерь твоя люто их невзлюбит. И заклянёт самым лютым же для её самоё способом: обратит в щуку. И быть щукою тому горемыке до той поры, пока другой добрый человек, девица ли, молодец, щуку ту не разлобызает в самую что ни на есть мордуленцию. Прости за шуточну лексику: пустился в её заради скрасу положения, ибо от нравов века сего весьма мне тошно.

Рассказал всё это Царь Подводный своей дочери, не упомянув только про мордуленцию, а та хвостом ударила, да делать нечего, и согласилась на уговор. Погоревал Подводный Царь, погоревал, да, зная, что дело неминучее, в тот же день и превратил свою дочь в человеческую девицу невиданной красоты. А уж имя она сама себе выбрала согласно своему разумению, а главно, скусу. А скус она имела, сударь ты мой, подходящий. Так и стала она на имя Элвирою Вальс.

– Что опеть и с главою района сходственно, – добавил Андрей и, глядя на Марью, покачал головой.

Долго сидели они так, взявшись за руки и не в силах наглядеться друг на друга, пока Андрей не встал и не молвил:

– Дорогая и возлюбленная моя Мария Искусница, ещё больше не укладывается в голове моей всё то, что я услышал. Многое я ещё распрошу у тебя, но всему своё время. Но прежде, чем звонить дорогим твоим родителям, позволь предложить тебе мои руку и сердце. Стань моей женою, дай согласие, и тогда повенчаемся с тобой по русскому обычаю.

Заплакала тогда Марья-Царевна и упала Андрею на грудь.

Чтобы не мешаться в избе, решили пока пожить в гостевой-охотничьей. Поодаль в ёлочках…

– Камин интересный! – сказала Марья про камин с печкой внутри. – Он, по-моему, всю вашу жизнь выражает.

– Ты открытый огонь любишь?

– С огнём у меня, я тебе говорила, особые отношения.

– Я, конечно, знаю, ну в общих совсем чертах… Про томскую твою жизнь… И хочу больше узнать, но неохота тебя торопить… Такие вещи должны сами…

– Сказаться… Да… Хорошо, что здесь как-то на отшибе… – Маша задумалась. – Там, конечно… хорошая история была.

– Мне Матвеич рассказывал кратенько. Меня это просто настолько будоражит, возмущает… Неужели в старинном Томске терема жгли и ничего сделать нельзя было?

– Правда, Андрей, правда. Жгли старинные избы… С резьбой… Карнизами… Наличниками… Всё горело! Ничего не спасло… Ни обереги на очельях, ни подзоры, ни лобани…

На улице залаяли собаки и раздался скрипучий топоток, стук в дверь и певучий голос:

– Андрюша, можно?

Маша развела руками и вздохнула, мол, ну вот – рассказала. На пороге стояла Любаня с тарелкой. Тарелка накрыта салфеточкой.

– Ну, заходи, заходи…

Любаня вбежала в унтайках, очень быстро, по-куропашьи (то есть в ниточку – без развала врозь), перебирая ногами, и завела на одной ноте, празднично-певчей:

– Андрюша, моя! Ой, а как девушку-то звать?

– Машей.

– Ма-а-ашенька, моя хорошая! Ой, да как неудобно! Извините. Ворвалась… Вот берите, только постряпала… С чайком попьёте!

– Спасибо. Да чё ты вдруг-то? Маш, переложить надо стряпанное…

– Да не на-до ни-ко-во… Потом. Всё потом! Вам посуда сейчас нужна! Ой, чё говорю такое! – прикрыла рот ладошкой. – Андрюша, моя хорошая, дай бог здоровья, ты говорят это… спекторов набираешь, дак может, моего Валерку возьмёшь, будь добрый… А? Ну всё, побежала, побежала. Но ты поимей, поимей в виду.

Дверь захлопнулась, и раздался скрипучий удаляющийся топоток.

– Поговорили, – качая головой, сказала Маша. – Андрей, что с тобой?

Андрюха сидел на диване неподвижно:

– Да ничего. Просто поражаюсь на людей. Она вот только что меня на три буквы не отправила. Натурально, как собака бросилась: «Вон отсюда!» Только что не залаяла… А потом с письмом бегала, что я речку хочу захватить. А теперь шанежки! И смех, и грех… Ну чё, чай ставлю?

Маша пожала плечами.

– Маш, ну это деревня…

– Ты когда свой дом доделаешь, то же самое будет? Я тогда тоже залаю!

– И выскочишь: «Во-о-он отсюда!» Маш, ну ты мне расскажи про Томск-то.

– Ну так вот. Жгли дельцы строительные, чтоб строить на этом месте, как они это называют, элитное жильё! Тоже терема свои, доходные дома. А в одном месте на углу кабак отгрохали «Фишбюргер»… В другом, правда, «Теремок». И я этот «Теремок» пуще «Бюргера» не взвидела! А глава, он сел потом. Он подписывал разрешения на стройки, и, по-моему, миллион или полтора стоила его закорючка. Было сборище в администрации, и я выступила в защиту деревянного зодчества. И главе в глаза сказала: «У вас 47 человек сгорело в этих пожарах. Вы за это на Страшном судище будете отвечать! Помирать-то не боитесь?»

Когда закончилось, он, мимо меня проходя, бросил: «Сама, значит, ты помирать не боишься? Так выходит?»

А потом иду по улице. Прямо по центру, вдоль гимназии мужской, там теперь контора газовиков огромных. Часов девять вечера. Март месяц, а холодно ещё, небушко ясное, высокое. На мне шапка меховая, высокая такая. Она… ну не как ведро, конечно. – Маша засмеялась. – Но в общем, там воздух между верхом и головой. Ударили сзади – упала…

Маша замолчала и насторожилась, потому что опять раздался собачий лай, звук снегохода и за ним шаги, но только увесистые, крепкие. В дверь постучали:

– Дома, хозяин?

– Дома, дома. Заходи.

Вошёл молодой парень:

– Здрассьте! Мимо еду, дай, думаю, зайду.

– Садись. – Андрей подвинул табуреточку.

– Не. Я это. Ты меня это… извини. Тот раз с анкетами-то. Мы же не знали, как оно там чего. Мы-то думали, это всё Бах этот мутит. Чтоб самому там орудовать. А так правильно всё. Я бы, если чё, егерем пошёл бы.

– Ну и ладно… Сказать честно, я рад, что так! – Андрей пожал руку.

– Лан, попёр. По сети поехал…

– Беда, – сказал Андрей, когда дверь закрылась, а выдохнул, только когда, взревев, уехал снегоход. – Так-то они нормальные ребята. С анкетами пришёл к ним. «Ну, мы посмотрим, подумаем, завтра зайди». Ладно. Завтра зашёл – «А мы их порвали!» Да с таким вызовом. Да и хрен, думаю, с вами!

– Как ты говоришь – деревня.

– Ну да. Извини ещё раз. Ударили сзади. Ты упала.

– Ну что? Ударили. Упала, – подчёркнуто бытово сказала Маша, – и, падая, обернулась, что ли. Два чеченца стоят. И что поразило, потом, уже конечно, когда всё вспоминать, укладывать в голове стала: глаза! Ничего не выражающие, кроме одного: какая это унылая, скучная работа. Они ещё ногами попинали… Да. И я, наверное, на секунду только сознание потеряла. А потом… Вот это чётко помню… Никогда не забуду. Такой шорох тяжёлый раздаётся, шины замедляются… А я на боку лежу, лицом к мостовой. И машина большая чёрная останавливается. Я только её низ вижу. Дверь приоткрывается – и нога. Как в фильме пошлейшем. Нога! В дорогущем ботинке коричневом, таком будто деревянном, знаешь, такая мебель под старину, с игрой тёмного и посветлей, будто вытертого – на швах, гранях… Ботинок такой остроносый, летучей такой формы… Туфля́-кабриолэ-э-эт… И голос: «Ну что, жива ещё?» И «ещё» будто отдельно. Через паузу. Всё это секунды. Тут студенты какие-то подбежали. Скорая. И вот что главное. Я раньше чего-то боялась, не понимала до конца, как у них всё устроено, а после этого – страх как рукой сняло. А вообще они все – не важно, кто – глава или разбойник последний – скучные невозможно, такие понятные все… Беда‑а‑а. – И она засмеялась.

– Ну почему меня с тобой не было! – рявкнул Андрюха, ударив себя кулаком по колену, по толстым зимним штанам.

Третьим был Петро, очень жеманно постучавшийся и запереминавшийся на улице:

– Чё, молодые, пойдёмьте обедать!

– Ща, Петро, пять минут.

Петро ускрипел.

– А уехала из-за этого?

– Нет, конечно. Другая история…

– А у нас?

– А здесь всё то же самое… Меня же Эльвира на должность пригласила. Освещать работу по развитию туризма… Северные народы… Трудоустройство их представителей, спивающихся. Чумы ставить. «Чума»! В перспективе оленеводство возрождать… Ну а оказалось всё по-другому. И свелось к дикому потоку рыбаков и рысканью на ревущих катерах в поисках рыбы. Посиделки, стол, щучьи котлеты, копчёный сиг, анекдоты похабные… А главное – бесконечный подогрев этой охоты на тайменя. Объявления… Зазывания… Просто пропаганда, накручивание этих рыбаков… И таких же туровозов, тоже желающих добить реки. Никаких, конечно, лицензий. Никакого оформления – прилетают с пилорамой, пилят лес и строят базы.

И представь, – Маша не унималась, – каждый день вокруг каждой базы по три катера, и в каждом по шесть морд. Ка-а-аждый день, начиная с весны… Выхлёстывается вся обычная рыба ради рыбного этого меню. А это же верховья, нерестилища… И план развития: кулинарные туры на Кандакан! – Маша широко открыла глаза и продекламировала: – Совместно с компанией «Додо Фишбюргер-групп»… «Фишбюргер»! Понимаешь? Ну, меня и сорвало! Я же молчать не могу… А главное… Мне смысл нужен… Я устроена так: не могу, когда дорогое… – она сглотнула… – изводят.

Помолчала.

– И вся эта возня карманная, ну, на тему своего прибытка – ну ничего не несёт в себе, ничего… А остальное знаешь: Эльвиркин ход… Главное, рассчитала же всё, – у пляжа… прищучила, хм, знала, когда я купаться пойду… Погодка ещё такая стояла… Солнышко… Но всё равно. – Маша просияла глазами. – Всё равно по-нашему вышло! Они же меня наказать хотели… А таким подарком одарили… Я и не представляю – если б я Щукой не побыла, с этой рекой не сроднилась… В истоке не постояла… – И тихо совсем: – Батю не увидела… Хм… – Она сказала совсем медленно, повернувшись к Андрею: – Если б ты меня не поцеловал тогда – я бы вверх ушла. В Батин Ключ. В Колыбельку. Насовсем. Стояла бы там… За вас, грешных… – она отвернулась, – молилась…

– Маша, я только на колени могу стать перед тобой…

Он рухнул и положил голову ей на колени. Она гладила:

– Стричься будем. М-м-м? У меня к тебе разговор серьёзный будет.

– Не пугай.

– Да нет, там не страшно. Наоборот – в прибавку.

– Тогда ладно. Но лучше сразу говори.

– Не… Я так не могу, когда каждую минуту кто-то врывается.

– Ну что, тогда едем на налимов сегодня? У меня лунки проверенные. Там точно никто мешать не будет.

– Едем-едем!

– Пошли обедать!

На льду стояла светящаяся круглая палатка, в печке потрескивали листвяжные полешки. Андрей достал деревянные удочки с выступом для намотки – утолщением с выступающими закрайками. С грубо отлитой конусной свинчаткой, куда впаян крючок.

– Вот колотушка, налимов по тыкве успокаивать… Валерьянка, мы называем. Вот удочки. На выбор – две ещё. Вдруг кто ещё завалится! В гости… – тихонько толкнул он Машу, засмеялся…

– Я тебя тогда валерьянкой!

– В общем, бери и так постукивай по дну балдой.

Андрей расставил на столике закуски, фляжку, две металлические стопочки. Маша какое-то время кандачила… Потом спросила задумчиво:

– Про что ты пишешь?

– Да про Батю и пишу… Он самый главный. Огромный прекрасный таймень, лиловый, с умными человеческими глазами. Такой отец речек. Книга так и называется «Батя». Его поймали и отпустили семь раз. С финалом только загвоздка. А в художественном смысле всё хорошо. «Бажовский ключ»!

– Как Бажовский ключ?

– Ну, я решил Бажовский ключ на восток продлить. Камни меняем на рыб. Они такие ожившие самоцветы будто… Драгоценные минералы, растворённые в бирюзовой горной воде. Таймень – это тёмный аметист, к хвосту переход на яшму… Торпеда из чёрного чароита… Из-под Кодарского хребта… У них же действительно осознанный взгляд, как у человека. Когда он смотрит на тебя сквозь воду. А ленок – смесь эвдиолита с пиритом, объёмное не то золото, не то обманка. По сравнению с тайменем, кстати, дурень полный… Хариус – бирюза и серый кварц… – Андрей аж прикрыл глаза, – И всё это вместе с горной водой даёт раствор немыслимой красоты. Знаешь, такое подпорожье в скалистых щеках, метра три глубины, с кручёным дрожащим пластом, вода ходит и вьётся упруго, а с утёса всё просвечивает насквозь. И такое слабение синевы к скальным берегам… И рыбина в этой закрученной синеве дрожит, разбивается на кусочки, кубики, завивается, дробится, исчезает, и непонятно, вода ли переплавляется в ленков и хариусов или, наоборот, они расцвечивают её толщу. И хариус словно со своим ярко-бирюзовым плавником… Светящимся парусом… Нефрит, малахит, изумруд…

– А щука? – вкрадчиво спросила Маша.

– А щука, – с воодушевлением продолжил Андрей, – это уже пониже градус минеральности, но тоже всё наше, природное, только с прослабкой, с примесью растений, подводных трав, качающихся в яме или в озере выше порога, который как плотина – в скальных воротах копит воду…

Андрей воткнул удочку в шуговый воротничок вокруг лунки. И поднял стопку:

– Но главное – самый драгоценный, горный цвет имеют глаза одной девушки. С щеками, которые чуть впалы, и так нежно выбраны, что сердце заходится… С глазами, трепетными, в которых серо-зелёное пламя бьётся, играет самоцветно и чудно. И с душой, такой же трепетной, горячей, готовой вступиться за родное, беззащитное. Неважно – горящие ли это избы или замученные рыбы. Дорогая моя Марья-Царевна – за твою прекрасную душу, без которой все бирюзовые очи – лишь гора бесцветной породы!

– Спасибо, Андрей-стрелок! Я чуть-чуть. – Она поставила стаканчик.

– Так, ты давай кандачь! Да. От так вот! И постукивай по дну балдой-то. Во. Чувствуешь.

– Чувствую. Стучит. Как речное сердечко… Молодец, что ты меня вытащил сюда. А то я всё думаю, когда ты со мной, Щучкой, поговоришь… Дома бы точно не дали…

– Конечно, не дали бы. Знаешь, кандачка от какого слова? Некоторые думают, что, мол, кантачить, ну вроде – с рыбой контакт… На са… О! – вдруг закричал Андрей и очень быстро заперебирал руками леску: – Так-так-так! А ты говоришь не клюёт!

– Я не говорила…

Вдруг раздался нудный знакомый голосок:

– Э-эээ… Многие по необразованности и не ведают, что «кандачить» происходит от тунгусского слова «канда» или «кондо», означающее «наживка»… эээ…

И Андрей вытащил и бросил на снег блестящего извивающегося Налима:

– Ооооо! Друг поморский, привет!

– Привет-то привет… – отвечал Налим, в пасти которого нелепо торчал крючок с тугуном – Да только вот имеются ли у тебя плоскогубый струмент? Губа-то не казённая…

– Обожди, обожди, щас вытащу… Ты, главно, не извивайся так! Маша, держи его… – С силой пошатывая вправо-влево пассатижами, он вытащил из налимьей челюсти крючище с куском тугуна:

– Есть!

– Может, мы его?.. – Маша кивнула на лунку.

– Конечно-конечно… Ещё не хватало… Старых друзей уважать надо… Всё, отпускай!

– Что значит – отпускай? – раздался вдруг скрипучий голос.

И Налим, косясь на фляжку и цепляясь хвостом за Машину ногу в новых унтайках с бисером по оленьему камусу, пронудил:

– Как-то не угостительно выходит. Да и, как говорится, старым знакомым есть о чём потолковать…

Пока Андрей, широко открыв рот и сияя глазами, пытался прийти в чувство от такого поворота дела, Маша сказала просто и покладисто:

– Садись с нами ужинать!

И добавила совершенно тоном Любы Байкаловой:

– Ну ты что, Андрей, надо же принять человека…

– Да, конечно, садись, друг любезный, гость поморский, кормилец сибирский. Маш, у тебя есть какая-нибудь там… эта, ну примочка… губу-то надо обработать…

– Да губа-то – это ерунда, – успокоенно и хозяйственно говорил Налим, устраиваясь на чурке и подбирая хвост. – В хорошей компании… и губа рвана – не рана. Нирвана. Язви её, хе-хе… Как тут Леща не вспомнить…

Андрей достал из кожаного походного цилиндрика ещё стопку, разлил и произнёс, начиная подлаживаться под налимий стиль:

– Ну, други мои, за такую встречу грех не опружить по кубку… за эту объединяющею…

– Пролубку! Имею в виду лунку. – и Налим солидно выпил стопку, замер, выпятив нижнюю губу с дырой от крючка и одобрительно поднял брови: – Недурственно весьма.

И не спеша закусил оленьей котлеткой.

– А! – спохватился Андрей – удочку держи. И сальце пробуй копчёное.

– О. Благодарствую, – между делом сказал Налим и, взяв удочку, отведал и сальца, прозрачненького с прожилкой.

Маша прыснула – и закашлялась в рукав. Андрей толкнул её ногой.

Налим продолжал:

– Дак вот, кхе-кхе, касательно кандачить и кантачить… – Он прожевал сальце и, вытащив балду из лунки, насадил на крюк коричневую шкурку и опустил кандачку. – Чё ж добру пропадать! – И снова опустил. – Народ наш в силу необразованности бывает чрезвычайно падок на скорые построения и порождает порой нелепицы. Согласно ряду источников Кандакан переводится с тунгусского как река удобная для подлёдного лова с помощью чума. Я, конечно, тот раз так скромно удалился… Но… что греха таить, как знать? Може, оно и сделало возможным сию встречу… Так что, Андрей Викторыч, хочу выпить эту здравицу за сей гостеприимный чум, за вас и за нашу, прошу заметить, нашу общую победу. За дело великое и правое!

– Друга, спасибо! До сих пор не верится…

Налим хоть и оживился, но умудрялся сохранять ровный ход рассказа:

– Признаться я, грешный, премного ревновал к братьям лососям, но что уж поделаешь… А тут краем уха слышал, Андрей Викторыч, твой сказ про речные самоцветы, про Батю-Тайменя… – И Налим снисходительно-наставнически сморщился: – Ну, только не Батю, не Батю: Батюшку, ну? И, слушая, признаюсь, замер благоговейно – настолько краснопевно и душеспасительно выписано… что даже не заметил, как ты нашего брата налима словом-то самоцветным и не удостоил… Хе-хе… Конечно, перу не прикажешь… Но не ропщу, ибо в Батюшкиной жизни и в самом Батюшке и впрямь сила и угодье есть великие… Потому столь пережить, сколь ему выпало – не дай восподе. – Налим помолчал и продолжил, торжественно вздохнув: – Эххх… Довелось и мне с ним беседовать. Но не к тому я, чтобы празднословить в тепле, да при буфете, а к пользе душевной, ибо в сказе его я вижу для книги твоей изрядный прибыток. Кой при всей краснопевности твоей, сам ты себе не устроишь. Ну, слушай.

В общем, выудили нашего Батюшку на мыша в Бирабчанском пороге. По-над нижним сливом подцепили, поделать ничо не могут, так буксером и сплавили под слев, в самый толкунец-то, кое-как до берега доташшили. Отцепили с грехом пополам… И тут такое началось: ну как же – сам Батюшка пожаловал! А это почти три пуда… породного аметисту! И всем охота с йим на патрет запечатлеться… Тут толстый один господин хватат его на руки, сам еле стоит, еле держит – и тащит. И на камнях поскользнувшись, ка-а-ак обрушится, причём сам-то чёрт тебя бей, а он Батюшку – ка-а-ак с хлёстом… о скальну плиту. – Налим невозможно наморщился. – Как хлобыстнёт, ой-ёй-ёй, ещё и головой его… При таком весе-то… А толстый-то вцепился в его, еле с ним встал в обнимку и всё ревёт лихоматом: сымай, сымай меня! И тут другой ещё не бащще: со штофчиком подбегат: «Давайте тогда возьмём экземпляр на кулинарну закуску, он всё равно теперь не жилец». И проводнику шептат: «Я тебе плачу, ну что, давай, берём? А? Да что ты мне тут на циркуляр шлёсся? Оно по договорённости». И камнем уже Батюшкину голову и выцеливат. Хорошо остальные вступились: «У нас циркуляр, что когда за глаз или до шаглов… А это не тот случа́й!» Охохо… Наливай, Андрей Викторыч! Сердце болит! А самое страшное, грит, откачка, когда тебе опосля этих мучений, когда ты еле жив… Когда до воли бы дожить, от рук этих уйти загребучих. Ан нет: тобой взад-впередь водят, как дразнят. На уход только настроисся – тебя назад. Будто бы от этого шаглам прокачка… Не-е-е, я тебе так скажу – это оне совесть свою прокачивают! Так-то вот… А Батюшка опосля того раза в Ключи и ушёл.

Эх! – Налим с силой воткнул удочку в снежную оторочку лунки: – … Эх, ребятки… растрогали вы меня до самой максы… и тем, что отпустили, – голос Налима задрожал, – …и что не отпустили… И всё это так… небывало… Удивительно… Жись… Она то тягово, нуда, заскорузье идёт, идёт, тянется… И думашь, ну когда, когда же просвет? Когда передых? А потом вдруг раз… как лучики сошлися… и вот оно… нежданно-нагаданно…

И он вдруг буквально затрясся от слёз, через равные промежутки пошлёпывая хвостом. Маша достала платок, привстала к Налиму, и тот беспомощно замер мордой навстречу, только часто смаргивая, пока она вытирала ему глаза.

– Ой, господи… – чуть не плакала сама Маша. – Ну что ж вы такие…

– Дорогие… – опять затрясся Налим, видно, вспомнив Любу Байкалову, – и это не хмель, не хмель говорит…

Налим собрался, вытер глаза, тряхнул головой.

– Что же я… Да… – Он взял стопку: – Я хочу знаете за что? За тебя, Андрей, за слово твое самоцветное!

Подняли и эту.

– Но вот чё, Кормилец ты наш любезный, коего разговорно влияние я уже на себе ощущаю пуще всякого протчего… – Он кивнул на стопку. – Я ведь себя почитаю виноватым перед вами, перед всем Подводным царством. Вы мне поверили, будто я за ваше Подводное вступился, а я ведь не за него вступился! Я вступился-то за царство Надводное и Сухопутное, где последние годы житья вовсе не стало. Потому что эти Эльвирообразные Фишбюргерные ведут себя так, будто всё это, – Андрей повёл рукой, – ничьё. А стало быть их. Так вот, Кормилец!

Кормилец, который по мере хмеления начал незаметно для себя снижать «градус диалекте́нья говоро́в», вдруг спохватился:

– Андрей Векторович! – «Векторович» прозвучало как признание «стратегецкой» Андрюхиной роли. – Андрей Векторович! – провозгласил Кормилец и вдруг прямо по-енисейски сельдючнул: – Ты, парень, за кого меня дёрзысь-то? Ты хоть Ленских спроси, хоть Анисейских, западэнцев этих Туруханских. Оне одно сказут: турезьм, он любые места может обратеть в цех… эээ… в цеха… в цехи!

– По производству потехи! – подсказал Андрей.

– Да! Развлекательна услуга. Сплатация природы заради личного капиталу. Отоптал и дале посол! – Дале Кормилец перешёл на общесибирскую частоту: – Добро, что такие, как ты, случаются, но это-то встречь! Это-то всему по́перек! Ты – да, ты вступился. Ты обрателся в губернат. Потому что тайга – она всему обитель и народна заначка. Она должна в девстве быть! И для балансу, и горожанам в острастку и чаянье. А для таких, как ты, она храм и первейшее снадобье. И вдруг кто-то впиратца и начинат твоим же лекарством и торговать. Посередь Храма. С каких щей борщей-то? Значит, вам барыш – а нам шыш? Имя́ прибель, а нам погибель?! Не-ет, друзья дорогие, так не делацца! У каждой реки свой образ есть, и не с вашею рожею менять его. Эдак недолго всю страну в туристическу зону обратить – а где жить-то тогда? Простому налиму… А ради прибыли – можно на чё хошь пойти. Прибыль, она ничо не знат, окромя пупа свово. Одно хамство да панибратство… Ты бы послушал, как оне нас, Налимов, кличат. Мы, грят, всё Наликам отдадим… Ага, дождёсся от них. Врут, ясно море. Да и чё «всё», я так и не в ума.

Маша закатилась, и Андрей снова толкнул её…

– Эх, спасибо тебе, Налим-Кормилец. Спасибо на добром слове… И за Батюшкино отпускание особенно. Такого точно не выдумаешь. У меня видишь, какая история: с самоцветным-то словом всё хорошо, а вот придумывать, знаешь, заплетать сюжет какой-то – даже не скучно, а… как сказать – лукаво, что ли. Завлечь, чтобы потом скормить то, что тебе любо и без сюжету.

– И у меня! У меня так жа! – закричал Кормилец – Ибо настояща поэзия есть мгновенно озарение, а всё остальное – конструкцыя и не требоват Божьего дару!

– Абсолютно согласен! А в «Бате» там всё готово, только концовки нет. Нача́л не оттуда.

– Рыба, в смысле, книга, с хвоста пишется!

– Так точно! Вот и Марью-Царевну просил… С финалом подсобить.

– Не-не-не! – привычно замотала головой Маша. – Мы бабы-щуки по хозяйству: техническа поддержка! Ну и если приворжить… Хотя, – вдруг сказала серьёзно, – правда, мужики тоже не устают удивлять – самого важного и не помнят.

– Чего это мы не помним, интересно?

– А того, что там ещё должок висит…

– Какой должок?

– Такой. На хозяйственну подсобку…

– И ты молчала?

– Дак, будешь молчать, когда тебе и минуты с мил-другом побыть не дают.

– Марь-Царевна! Так не томи душу. Что за должок?

– Да как что? Одну просьбу можно по уговору.

– И можно сейчас просить?

– Можно, Андрей.

– Удивительно.

– Ну так что, Андрей Викторович? Слушаю тебя.

– Ох… Аж ознобило… Ну дак вот. Видел я во сне Белу Куропашку. Она в одно окно влетела, в другое вылетела и вот что молвила. Она молвила, что еслив я хочу концовку для книги, то мне надо на Русской Печке доехать по семьсот седьмому профилю до горы Чипкимакит и встретить на ней рассвет.

– На самой горе? – спросил Налим.

– На самой го… – сказал Андрей и осёкся, глядя на Марью-Царевну, глаза которой вдруг перестали смаргивать и как-то напряжённо остекленели и покраснели.

– Что? Что случилось?

Маша молчала. Потом, с усилием собравшись, сказала:

– Я, если честно, удивлена очень… Просто я думала, что ты решишь дом доделать… А когда про эту печку услышала…

– Маша, ну…

Маша, только махнула рукой…

– А так хорошо сидели, – сказал Кормилец.

– И это очень странно для меня. И я бы сказала, неразумно… Ещё её гнать куда-то… На весну глядя… Вместо того, чтобы со своего угла начать… Так не делается… Ты, в конце концов, отвечаешь за женщину!

Налим с опаской посмотрел на Машу, у которой начал подрагивать подбородок, и наладился к лунке:

– Андрей, я тогда… ненадолго, оставлю вас.

– Как?! Куда? Ты придешь?

– Да не сумлевайся. И это… у тебя есть карандаш и клочок бумаги?

– Ну есть, а как же? Я же не некоторые писателя́, у которых никогда ни ручки, ни бумажки… На держи.

Налим быстро взял карандаш с бумагой и унырнул в лунку. Слышно было удаляющийся голос: «Нюрка, а ну-ка, подь сюды»…

Андрей взял Машу за руку, но та сидела неподвижно. Потом лунка «кашлянула» и из неё выбрался Кормилец с бумагой в зубах:

– На, Андрей, зачитывай!

Андрей, не веря глазам, взял документ, исписанный аккуратно и с каллиграфическими хвостиками:

– Ну что? – И начал читать:

Царевне Подводной и Надводно —

Сухопутной Марии Даниловне Щукиной

От Налима, Кормильца Кандаканского

ПИСЬМО

Уважаемая сударыня Мария Даниловна. Мы, жители Кандаканского речного бассейна, знаем писателя Андрея Шляхова не первый год и высоко ценим его не только как известного художника слова, а и как ответственного гражданина, болеющего за рыбье дело и озабоченного котострафецким сокращением нашего поголовья. Его инициативу по организации Заказника «Река Кандакан» мы поддержали всеми шаглами и рады, что наша совместная работа привела к победе. Досталася она нам, чё греха таить, нелегко, не говоря уж об Андрее Викторовиче, который её приближал в потерю своему художественну творчеству. В настоящее время он работает над книгой о нашей рыбьей доле, для завершения которой ему до зарезу смертельного нужна творческа командировка в верховья реки Кандакан на гору Чипкимакит, что переводится с эвенкийского как Соболиная. Но не за соболями собирается туда наш Андрюша: ему край как наа проникнуться атмосферой места, где развиваются драматически оказии его сказа. Да и не пушными богатствами славна сия высота, откуль видать то, чего с других местов и не взвидется.

Гора Чипкимакит имет высоту 950 метров и находится на расстоянии 230 км от посёлка Кандакан в труднодоступном и чужедальном месте. Вертолётна заброска сейчас мало кому по карману, разле только богатым туристам и купцам-мироедам. Для похода на снегоходе требватца промежуточна заправка, да и рисково пускаться в такую даль в одново с грузом на технике, которая что называется на ладан дышит. С оленя́ми сегодня, сами знаете, проблема, а стольких собак, чтоб уехать на них на Чипкимакит, у Андрея Викторовича не водится. Равно как и вездехода. Поэтому единственное транспортно средствие, которое в данном обкладе может спасти задумку, это Русская Печка. Она не требует дорогостоящего нефтепродукту, что, ввиду отсутствия заправок, является преимуществом и дураку понятному (зачёркнуто) понятным. Она работает на самом доступном в тайге сырье – дровах, которых здесь в избытке, особенно на гарях. Бери для подклажи, какие хотишь – хошь кедровые, хоть листвяк (лучше листвяк – сахарны дрова!)

Печь является нагревающим устройством для отопления и приготовления пищи, поэтому при поездке на ней не потребуется ни палатка, ни зимовьё, ни ночёвка у костра (опосля которой какое в болото художественное творчество!) При желании в печи возможно и помыться.

А теперь самое главное. Русская Печка, как мы указали, конечно, и есть устройство для отопления, но для Андрея Викторыча она нечто гораздо большее. Иначе стал бы он на ей бока пролё… (зачёркнуто) проводить столько времени в душеспасительных размышлениях и мечтах о прекрасной Марье-Царевне. И проще все её кирпичи пересчитать, чем узнать, сколь на ней книг прочитано. И сколько написано!

Что ещё из нашего земного, обиходного может так согревать, питать и спасать? Выводить к свету-вершине? И раз уж пошёл такой разговор, приоткроем ишо завесу. У нас тут давно всё не как обычно, пора привыкнуть. Дак вот, может, для кого-то Русская Печь – это устройство, но для Андрея Шляхова она и опора, и притча, и иносказание – она и есть Великая Русская Литература! Где, если извёсточку отшелушить, такие имена откроются, что дух захватит и сердце зайдётся, и где каждый кирпичик, даром что с песка, а любого золотья дороже. И кто знает: может, в горнушке, куда рукавички ложатся, и для его кирпичика место уготовано?!

С тревогой великою узнали мы, что сама индея похода находится под угрозой, что печной аргиш русского писателя Шляхова предполагается заменить загонянием его на стройку дома, который и так будет достроен в летнее время, более пригодное для строительных, а такжа отделочных работ. Повторим, поход этот необходим всем нам, а не только отдельным ихтиологичеким представителям. Последнее подтверждается участием в проекте Куропашки с её наказом. О чём тут говорить, если даже куропатки понимают…

Подводя итог вышесказанному, мы, любезная Марья Даниловна, просим Вас пойти встречь и сделать литературну спедицу писателя Шляхова на Чипкимакитскую гору возможной. Ибо сие поможет не только уважить нашего Кандаканского подвижника, но и даст посредство в трудну для Родины пору поднять Русску Литературу на господствующу высоту. Крепко верим в Вас.

Заслуженный Кормилец и Налим Кандаканского бассейна по поручению Восточно-Сибирского общества окунёвых, карповых, осетровых и лососёвых рыб. И тресковых тож.

Кормилец сидел у печки вполоборота, подкладывая рыжие листвяжные дрова, и было видно его освещённое пламенем простецкое губастое лицо, наморщенное от жара. Марья-Царевна какое-то время сидела неподвижно. Потом молвила:

– Сказала бы я, что утро вечера мудренее, да только до утра недолго осталось. Можно и начинать. – Вздохнула. – А ты ведь, Андрей, меня надурил.

– Как надурил?

– Как надурил? Ты ведь финал просил. И всё равно по-своему повернул, заставил мою подмогу «печкой» пустить! Хитряк какой!

– Да нет, ты просто не знала сил своих. А я тебе помог.

– Да… Спасибо тебе. И я тебе помогу… Будь по-твоему. Пойдёт твоя Печка на Чипкимакит.

Андрей рухнул на колени, схватил её руку…

– Но с однем условием!

Андрей замер:

– Какем, душа моя?!

– Я с тобой поеду!

Тут Налим не выдержал:

– А я верил! Верил! Не знай, почему… Ну вот как? Как? Городска девочка… Всяки журфаки да прочие бяки… И так понять и поднять нашу душу речную… Простого налима… Мы же знаем тебя… Мне оден Хайрюз говорел: «Она как будто всё жизнь с нами…» От, веришь ли, Викторыч, у нас своих, местных, так не любили… Как её… От те и приезжыи! – И он захлопнул дверцу.

– Да уж верю… – говорил Андрей, снова беря Машу за руку, – и всё равно в толк не возьму, как Марья-Царевна с такой скоростью к Бате в доверие вошла?

– А побудешь в нашей рыбьей шкуре, – подмигнула Маша Налиму и толкнула его в плечо, – не то поймёшь!

– Там эта… – подхватил Налим, – плотностя другие! Хе-хе.

Андрей медленно встал:

– Ну что, други мои, сижу я… и до того мне плотностя происходящего переполняют сердце, что ввиду полнейшей несопоставимости самых слов, с тем, что сейчас на этом сердце творится, хочу я поднять эту чарку за вас, други мои, за тебя, Кормилец, ты Окормитель Сибирский, и за тебя, Марья-Царевна, и красу твою девичью!

– Поцелуй меня, – неслышно, губами сказала Маша и добавила уже громко: – У тебя же получилось… давеча.

– Ой, пойти, что ль, на погодку вглянуть… – сказал Налим и вышел из палатки…

– Корми-лец! – через минуту уже кричал Андрей. – Ты чё там, в трёх торосинах заблудился? Давай сюда…

Налим вошёл:

– Бр-р-р… Звездит!

Ребята сидели рядом, взявшись за руки. Налим некоторое время усаживался, кряхтел, а потом взял стопку и сказал негромко и торжественно:

– Можно?

Ребята кивнули.

Кормилец помолчал и, словно решившись, промолвил:

– Рад я за вас. Рад. Лучше и быть не может. И весь этот поход неспроста. И хорошо, что вы с него начинаете. Сам бы пошёл… – Налим задумался, видимо, представляя, как по стреле профиля в сопку уходит печка. И вьётся дымок… – Шкуры берите… И брезентик какой-нибудь, натянешь под углом, от трубички… Вообшэ красота… Щас днями-то вообще тепло будет, а там насты́ пойдут. Нормально уйдёте. У тебя большая она?

– Два на мет-семьдесят. Туда-то понятно уйдём. Обратно бы не встрять. Расквасит это хозяйство всё… Ручьи, главное…

– Да н-но! «Двойки», они вообще отлично идут. «Тройки» тяжеловаты, – морщась протянул Налим, – по дороге-то понятно, уйдешь на ней, там ей цены нет… А в целик – тяжелова-ата… – сказал он таким тоном, что ещё чуть-чуть – и последует, что у «четвёрок бортовая слабая» и в морозы «гидравлика задалбыват»: «Помню, у нас на Еробче-е-нах»…

Эх… – мечтательно сказал Кормилец, – как представлю – тепло такое под тобой, шкурой укрылся, как щитом… Снизу греет – мощенье теплейшее, брусча, паперьть, а сверху кучумчик сеется, студёное небо и звёздочки. Аж мураши… Потому что, ребятки мои, в этом, я бы сказал, единовременном принадлежии и подкладу домашнему, и небу бездонному – сила великая. Как в детстве – когда дитя в колясочке… Под окошечком. И снег падает… И чадо спящее в этом небе, как на выносе… И оно этому небу со снежинками даже боле принадлежит, чем родителям, что в тёплой горнице.

– Хорошо ты как сказал, Кормилец… – как-то особенно блестя глазами, сказала Маша…

– Да… А слово наше, оно так и собирается, по кирпичику… Но только… – Налим помолчал. – Ничего не стоит… без подвига.

Поэтому пиши, Андрей Викторыч! Действуй, не спорь ни с кем. И дай тебе Бох самого себя на чистую воду вывести… Оно ведь как – все эти пороги, падуны – оне, пока молодой, радуют. Спору нет, глядятся могуче, да зато и пены сколько! Потому с годами к истоку-то и тянет. А вода, она сила бегучая. Какой ни будь ключ, а он уже через версту с разбавой идёт, где с болотинки жижи прохватит, где ржавца с па́береги. И только одно может чистоту истока сберечь! Это слово… Береги его. А что скажу сейчас, оно Батино боле… Батюшкино… Мы с ним до-о-олго о тебе говорили… – слово «долго» он протянул с давнишней какой-то, задумчивой певучестью. Как из да-а-а-льнего детства, где бабушка и коляска под оконцем…

– Так вот… – вздохнул Налим. – Не слушай никого… Садись себе на Печеньку и поезжай в гору. К небу поближе. На всхожее солнце, знаешь, как славно… с Богом говорить. Хорошо будет… И столько откроется. И это небо… наше… восточно-сибирское, жгучее, кристальное, ясное… Родное до… – Налим вдруг куснул губу дробным, каким-то отчаянным кусом, но собрался, выправился, потрезвел голосом: – Вот ты его с теплом русского слова и соедини…

А Марью пуще всякого слова береги… У её с огнём свои счёты, у тебя с водой свои… Таким, как вы, на Руси всегда дело найдётся.

День начался с большой и плоской снежинки, медленно влетевшей в избушку через серпообразную щель между ржавой трубой и разделкой, с глотка холодной мутно-рыжей заварки и дегтярого запашка занявшейся бересты. Плёс выше избушки уже стоял, и река просматривалась сквозь лёд до каждого камня, и они со Стёпкой тащили по этому зеленому витринному стеклу вдоль берега нарточку с продуктами. Из-под ног у них, дружно сверкнув боками и взмутив воду, выпархивала стайка ельчиков, тёмной стрелой выносился таймешонок, а за растрепанным кедрачом мыса, застилая синюю даль, белела меловая мгла первого снега. Потом, весной, всё хотелось догнать эту даль, а она всё отступала за поворот, и они ехали на лодке, бурые от солнца и ледяного ветра, в фуфайках, пропитанных запахом свежей рыбы, бензина и дыма. На устье Аяхты рубили избушку и спали на пихтовом лапнике в чуме из рубероида, который привезли на крышу. Алексей просыпался от нашатырной свежести утреннего воздуха, затоплял печку, и через несколько минут в чуме становилось жарко, как в духовке, шевелился Степан и, кашляя, нащупывал папиросы, выдавливая сквозь зевок громкое: «Р-р-рота-подъём!» Стояла ясная погода, дул север, шумела тайга, и неслась белая пена с устья Аяхты. Летом, мелкая и каменистая, Аяхта вытекала из-за косой голой горы и весной превращалась в поток с высоченным и крутым стоячим валом, в который Алексей однажды сдуру сунулся, тут же оказавшись выкинутым обратно, насквозь мокрым, в лодке, полной воды и с осколками ветрового стекла на коленях…

День, начавшийся с плоской снежинки, все тянулся и тянулся и незаметно затянулся на целую жизнь. Эта осень, девятая по счёту, выдалась тёплой и дождливой. Первым забрасывался Мартимьян Москвичев. Был единственный за весь сентябрь ясный день. Закопченный вертолёт с провисшими лопастями и бликом солнца на рыжем боку, стоял на краю деревни на лужайке. Рядом тарахтел трактор с гружёными санями. Похудевший от сборов Мартимьян в перепоясанной выцветшей энцефалитке метался у открытых створок, где мужики грузили обшарпанный красный «Буран» с фанерным стеклом. Когда сидевший в вертолёте охотник сказал, что на Хурингде лежит снег, у Алексея поползли мурашки по спине. Пилот пнул лохматого кобеля, задравшего ногу над колесом, и, проворчав: «Все? Тогда поехали», полез в машину. Загрохотали двигатели, все по очереди пожали руку Мартимьяну и долго провожали глазами тяжело взлетевший вертолёт.

Всё это как-то выбило из колеи, растревожило, и Алексей, взяв бутылку водки, пошёл к Степану – своему бывшему напарнику, а теперь, когда они разделились, соседу по участку и товарищу, с которым они уже много лет вместе заезжали на охоту и вообще работали на пару по хозяйству: рыбачили, ловили лес и ставили сено для Степановых коров. Стёпка был невысокий, очень крепкий мужик с рыжей, будто сделанной из толстой проволоки, бородой, которая от лежания сминалась на сторону и по которой можно было определить, на каком он боку спал. Стёпка курил, как паровоз, никогда не пьянел и осенью таскался по тайге до самой поздноты, стреляя соболей из-под фонарика, а когда приходил в избушку, сжирал банку перца в томате, запивая холодной водой, потом, пыхтя папиросой, бежал с фонариком проверять какой-нибудь любимый капкан, а потом уже только забирался в избушку, раздевался, ел и рассказывал о своих приключениях. Стёпкин кобель, такой же рыжий и крепкий, приходил вовсе поутру, с утянутым брюхом и чёрной от земли пастью. «Опять, ишак, буровыми работами занимался», – говорил Стёпка. Как-то раз после подобной битвы с ушедшим в корни соболем у Рыжего застряла меж зубов поперек нёба палка. Пасть начала гнить. Обнаружилось это, когда они все вместе ехали в лодке. Ребята не растерялись и быстро вытащили палку большой отверткой.

Степан был мужиком опытным, выносливым, изобретательным и остроумным. Караулил он как-то по осени медведя возле убитого сохатого. Темень, медведь всё не идёт и не идёт. Степка решил уже плюнуть и слезть с лабаза, когда раздалось настороженное фырканье, но снова пришлось ждать – почуявший неладное медведь ещё долго бродил кругами вокруг мяса. Степану к этому времени невыносимо приспичило по малой нужде, он терпел-терпел, опасаясь, как бы не одушить зверя, а потом не выдержал и находчиво помочился в собственный бродень, о чем потом с хохотом рассказывал мужикам.

Степан обожал дурачить приезжих разнообразными байками. Каждый год прилетал из Москвы напористый толстяк-профессор, сделавший карьеру на опросах охотников. Он держался по-свойски, говорил «кедра», «зимовьё» и донимал мужиков расспросами про «интересные случаи». Останавливался он на метеостанции. Степан заходил к нему с робкой улыбкой, профессор хлебосольно басил:

– Ну здравствуй, Степан, садись. Рассказывай, где был? Кого видал?

– На весновке был.

– На весновке… А видал кого?

– Видал? Инспектора…

– Да нет, я из пернатых спрашиваю.

– Из пернатых? Гуся видал.

– Какого гуся-то?

– Гуменника.

– А добыл?

– Ясно море, добыл.

– И каков гуменник нынче?

– Жирён – вся кишка залилась.

– А из мелких птиц кого видал?

– Да не смыслю я в йих – все одно: жаворонки. Хотя припоминаю: питюжку видал махонькую.

– Какую махонькую, покажи?

– Махонькая, с букарицу. Сама сцветна, носок длинный, и крылышками стрекотит, как вертолетик.

– ?

– У цветка видал.

– Степан, постой! Степан! Да ты точно ли?

– Да куда уж точней. У цветка вьётся, как привязанная. Думал, бабочка сначала.

– Добыть надо было… Нет, не может быть! Неужто залет такой? Степан, ты знаешь, кого ты видел? Слыхал – нет, про колибри?

– Ну почему «не при калибре»? Обижаете. Всегда при калибре, при двенадцатом, да только жаворонков не бью я.

Ещё придумали Алексей со Степаном некий эвенкийский посёлок в верховьях Бахты, до которого они никак не могли добраться, хотя точно знали, что он там есть. Родилось это, когда они увозили по Бахте приезжих ихтиологов. Последних отличала редкая нелюбовь к рыбалке. У них была с собой резиновая лодка и огромная жёлтая палатка, которую те весь вечер ставили, а потом спали в ней, как убитые, до позднего утра. Степка с Алексеем ночевали у костра под брезентовым козырьком, проснувшись, кипятили чай, а потом, тяжко вздохнув, шли будить своих пассажиров. Алексей помнил эти нудные побудки, жёлтое нутро палатки, в котором все тоже имело жёлтый оттенок, сугробы спальников и богатырский храп их обитателей. Как-то с одной случайной фразы и ещё совсем наощупь завязался разговор о некотором посёлке вверху, куда они, может быть, сгоняют за водкой, когда довезут пассажиров до места. Те недоверчиво прислушались, переспросили, но, глядя на серьёзные лица своих мотористов, поверили, особенно после того, как вошедший в роль Стёпка рассказал фантастически правдоподобную историю про тамошнюю «хитромордую, спасу нет» продавчиху Полинку Зимогляд. Потом кто-то спросил, как называется посёлок, и Степка, пряча лицо в дыму и давясь от смеха, прохрипел непонятное, но необыкновенно подходящее названье. «Как-как? – переспросили ихтиологи. «Шыш-тын-дыр!» – отчётливо повторил Стёпка, и Алексей, поперхнувшись чаем, откатился от костра. Ихтиологи уже давно уехали, а Степан с Алексеем, продолжая играть в этот самый Шыштындыр, настолько далеко зашли, что уже почти поверили в существование этого таинственного блуждающего посёлка, в котором живут дружные, помешанные на тайге мужики и который Алексей с тех пор частенько видел во сне.

Через неделю после Мартимьяна отправились и Степан с Алексеем, загрузив по борта свои длинные чёрные деревяшки. Алексей, нахохлившись, сидел за румпелем. На грузе, укрытом затвердевшим брезентом с лужицами воды, внюхивались в ветер собаки. Впереди за горбом волны в водяной яме маячила лодка с горкой груза, Степановой спиной и облачком пара за мотором, справа, теряясь на повороте за белёсой стеной дождя, тянулся берег с чёрными мокрыми камнями, жухлой травой и ярко-жёлтым лиственничником. На второй день пути напарники остановились попить чаю перед длинной, грозно грохочащей шиверой. Развели костёр на больших камнях у берега и, пока грелся чайник, выпотрошили убитых по дороге крохалей и выкинули кишки рядом в воду. Дождь перестал, но низкие серые тучи продолжали мчаться наискосок реке, свисая лохмотьями по волнистому кедровому увалу. Шёл парок изо рта и приятно знобило от костра. Они попили чаю, а перед тем как ехать, кидали спиннинги и вытащили двух тайменей, в брюхе у которых, приехав вечером в Степанову избушку, обнаружили крохалиные кишки. За бутылкой спирта напарники продолжали обсуждать случившееся – никак не укладывалось в голове, что, пока они сидели у костра, в двух шагах в кристально-прозрачной воде кормились две метровые рыбины.

Подпортила настроение Степанова рация, замолчавшая после двух слов, едва хотели переговорить с Мартимьяном. Они молниеносно её разобрали, истыкали отвертками, но ничего не добились и разговаривали по Алексеевой. Мартимьян уже развез продукты и занимался теперь рыбалкой и заготовкой птицы на приваду, в его голосе чувствовалась спокойная забота. Несмотря на подкачавшую рацию, вечер прошёл весело. Алексей и Степан, из которых шумно выходила поселковая дурь, развели весь свой запас спирта, горланили песни и приставали к Мартимьяну, чокаясь с микрофоном и крича: «Мартимьяха! Говори, змей, уважашь нас или нет?» – пока тот не сказал: «Мужики, вы мне надоели, лучше приемник слушать, чем вас. До связи».

В последней Степкиной избушке на Молчановском пороге выгрузили Алексеев «Буран». Степка одобрительно смотрел, как Алексей в густейшем синем облаке загонял его в гору и как летели из-под гусениц мелкие камешки. Степка остался рыбачить, а Алексей нацепил на винт железное огражденье и поехал к себе на участок. Рацию он оставил Степану – чтобы тот связался с деревней и нижний сосед привёз ему запасную взамен сломанной. Ехал долго – пролёт между избушками был большой и порожистый, река делала крюк, поэтому он и оставил «Буран» – проще было его потом угнать тайгой. Сыпал дождь, гремели пороги, откидывался, взревая, мотор от ударов по камням, но он все ехал, расстегнув ворот азяма (суконной куртки), вдыхал налетающий ветер и дождь, и время от времени отчерпывая банкой воду, дрожавшую мелкой сеткой на дне лодки. Стыла рука и перехватив румпель, он отогревал её под парящей струйкой сзади мотора.

За поворот от избушки открылась меж берегов, густо жёлтых от облетающих лиственниц, фиолетовая, покрытая голым березняком, сопка. Приехав, Алексей затопил печку и, пока выпаривалась сырость, разгрузил лодку, снял с лабаза оставшиеся с прошлого года продукты, обошёл поленницы, а потом достал из-под нар тозовку, сел у костра на ящик и, щурясь от едкого и долгожданного дыма, долго и неторопливо протирал затвор и чистил ствол куском проволоки.

Под вечер, едва он разделся, поужинал и лёг на нары, заболело в груди слева. Вскоре добавился какой-то стук, неудобство во всей левой половине, которое, разрастаясь, превратило всё тело в один огромный пульс. Алексей, перебравший за свою жизнь кучу двигателей и к своему организму относившийся как к механизму, стал соображать, что за неисправность и как с ней бороться. «Ладно, завтра никуда не поеду, сеть поставлю, отдохну», – решил он и после колебаний съел таблетку – уж очень было досадно за испорченный праздник приезда. Он вспомнил, что нечто подобное было с ним, когда он перезанимался в деревне штангой из тракторных катков.

На следующий день Алексей не спеша встал, стараясь не прислушиваться к себе, съездил поставил сеть, покидал спиннинг. Пока ездил, двигался, на ветру, на холоде ничего вроде бы не ощущалось, но в тепле снова началось вчерашнее, правда, слабее. Под вечер он собрался, разделил груз, определил хлеб в ящик, прибитый к ёлке, чтобы не достали мыши, и до темноты пробродил с тозовкой и спиннингом по берегу.

Во сне Алексей видел Шыштындыр, куда долго пробирался по рекам, пересекавшим друг друга, как дороги. В посёлке лежал сухой голубой снежок. По запорошенному дощатому тротуару бородатый парень нёс под мышкой кнопочный телефонный аппарат. Алексей открыл рот от изумления, а парень хохотнул и крикнул, кивнув на магазин: «Беги, ещё остались. Здесь труба без этого!»

Проснулся Алексей весёлым и здоровым. Ветер сменился, поднялись облака, среди них косо пробивалось серебристое солнце. Подморозило. Улово, где стояла сеть, покрылось ледком, который от волны скрипел, выгибался и брался белыми трещинами. Он выпутал щук и сигов, выбрал сеть и поехал в следующую избушку. Река забиралась всё выше в хребёт, шивёры шли одна за другой. Алексей любил последний поворот перед избушкой, когда река, пенясь, уходит вперёд и вверх, и, пробираясь меж огромных, обтянутых кипящей водой камней, долго едешь, спиной чувствуя простор открывающейся дали. Потом, вьехав в чёрное, забитое пеной и листвяжной хвоей улово, можно оглянуться и увидеть белую, изгибом уходящую вниз шиверу и за ней волнистый дымчатый хребет.

Эту просторную избушку, стоящую в начале прямого и широкого плеса, он любил ещё больше. Тропка среди упавшей травы, оббитый корень на подъеме, мёрзлый мох, ледок на ржавой бочке, толевая крыша, осыпанная жёлтой хвоей – всё было сверхъестественно настоящим, полным какого-то ошарашивающего совершенства. Алексей чувствовал, как возвращаются силы и всё встает на свои места. Возле бочки лежали потерянные прошлой зимой плоскогубцы. Взбодренный морозцем, он стаскал мешки, перелил из канистры в бочку солярку для ламп. Солярка была белая с лиловым отливом. Потом залаяли собаки в хребте, и он, накинув тозовку, побежал через тундрочку, хрустя снежной коркой, поднялся в лиственничник, где собаки лаяли глухаря. Тот сидел на высоком листвяге и, неуклюже вертя длинной шеей, косился на собак. Алексей выстрелил. Пулька пришлась плотно. Глухарь, шумно колотя крыльями, с хрустом упал в снег. Алексей вернулся, поругивая собак, спустился к лодке, взял спиннинг и, перескочив ручей, замер на месте от резкого перебоя в сердце, от которого потемнело в глазах. Он усилием воли устоял на ногах, осторожно развернулся и поднялся в избушку. Началось всё сначала, только хуже. Алексей то лежал, то, не в силах выносить неподвижности, выходил и медленно шёл вдоль берега, убеждая себя, что от ходьбы становится легче.

На следующий день он лежал на нарах и подсчитывал, на сколько дней хватит таблеток. Чтобы потом, когда вернётся здоровье, не корить себя за потерянное время, главное было – до морозов развезти оставшиеся продукты и вернуться в нижнюю избушку, поймать на яме рыбы себе и собакам, а там, если надо, и с чистой совестью отлежаться. Потом отогнать лодку на Молчановский, взять рацию и уйти пешком обратно. Так и пошло: день он лежал, а день ехал дальше, пока не добрался до последней избушки за мощными порогами, которые он еле поднял на своей уже почти разгруженной лодке – настолько сильным было течение после непрерывных дождей. Зимой в этом месте по скалистому берегу сочилась вода и застывала голубыми снопами.

В дальней избушке он снова лежал на нарах с горящей грудью, боясь пошевелиться, щупая пульс и глядя в стену. На жёлтом протёсанном бревне темнела со времён стройки елочка сапожного следа. Он с тоской вспоминал свой тогдашний рабочий запой, как валял лес, таскал брёвна, который раз дивясь своей силе и выносливости, и даже с каким-то наслаждением слушая, как похрустывает под здоровенным кедровым баланом косточка на его плече. Также любил он выламываться и на охоте, особенно по осени, когда не оглубел снег и ещё идут собаки, когда проходишь в день километров по двадцать с убитыми глухарями в поняге, с настораживанием ловушек, с беготней к не знамо где лающим собакам и выкуриванием соболей из запусков, когда подходишь к избушке пошатываясь и засыпая в тепле под журчание приемника, знаешь, что именно такие непомерно длинные дни и запоминаются на всю жизнь.

От подобных мыслей ещё сильнее жгло в груди, что-то там шевелилось, взрывалось, колотилось обезумевшим поршнем, каждое движение руки или ноги отдавало в голову, стоял туман в глазах, и свистало в ушах, будто у виска кто-то с силой рассекал воздух прутом, и снова давила Алексея неизвестность – что же все-таки происходит, временное ли это или серьёзное, и что же делать. Он лежал в ожидании нового приступа и искал в потоке несущихся воспоминаний что-то ясное и прочное, за что можно уцепиться.

Вспомнился один охотник из соседнего посёлка – дядя Коля, с которым они были хорошо знакомы по рации, хотя и никогда не виделись. Этим летом, когда ездили по охотничьим делам в Туруханск, заезжали к дяде Коле в Верхнеимбатск, оставляли у него лодку и прочее. Дядя Коля оказался небольшим пожилым мужичком с лысой веснушчатой головой и пучками волос над ушами. В его дворе на них бросился большой старый кобель, которого дядя Коля еле оттащил: «Обождите, ребята. Привяжу, а то порвёт, совсем спятил. А убивать жалко: кормилец был – поискать». Дядя Коля принял их как родных, выставил бутылку водки, накормил малосольными тугунами, проводил в порт, где они ещё некоторое время, сидя на траве, ожидали самолёт. Через неделю на обратном пути (возвращались они теплоходом), дядя Коля встретил их на дебаркадере и снова принял и помог чем мог. Но чувствовал он себя плохо, пить не стал и выглядел усталым и постаревшим, а серый кобель тоже больше не бросался и не лаял, а стоял, пошатываясь, в дверях сарайчика, глядя на них умными, грустными глазами, а потом подошёл и уткнулся Алексею мордой под ладонь. Дядя Коля спустился с ними под угор, дождался, пока они завели барахливший мотор, а потом махнул рукой и медленно пошёл в гору. Неслась вода под рыжий нос лодки, глядел алюминий сквозь вытертую краску, а у берега кто-то всей семьей неводил тугуна, над вытянутым неводом прыгала фонтаном серебристая рыбка и бегали вокруг детишки в ярких куртках.

Как-то утром Алексей задержался в избушке заменить водилину у нарточки. На связи уже никого не было, только дядя Коля обсуждал со своей женой хозяйственные дела. Напоследок он спросил, как она спала, а потом, помолчав, сказал: «А я, Мать, замерз сегодня. В спальнике и замерз…»

И Алексей подумал, что он завидует дяде Коле, у которого есть там, в деревне, его единственная и верная старуха, про которую он хоть и говорит, что она «не понимат ни хрена, тяму нет – в магазине не купишь», но без которой пропадёт, потому что нет ничего хуже, чем, когда жизнь кончается, ты неизвестно где и тебя никто не ждёт.

С той, которая не ждала Алексея и не писала ему почти два года, они встретились давным-давно в городских гостях. За секунду, пока их знакомили и он смотрел ей в глаза, произошло в воздухе какое-то незаметное движение, и лицо её стало вдруг предельно привычным и исчезло, оставив только глаза, казавшиеся синими срезами двух таинственных потоков, попав в которые, он будто понесся по какой-то родной дороге, а всё вокруг слилось в стремительную серую массу и потеряло значение.

Очнувшись и поняв, что будет теперь изо всех сил, и ещё не зная, как завоевывать эту Катю, он весь вечер почти не глядел в её сторону, хотя туда и было направлено всё напряжение его воли.

Тем временем вниманием гостей владел жгучий бородач необычной судьбы. Несмотря на светский характер застолья, он был в майке с короткими рукавами, обнажавшими очень натренированные бицепсы, подчеркивающие, впрочем, изначальную природную тщедушность их владельца. Вздутые упорными тренировками мышцы с неприятной анатомией обильных лиловых жил, маленькие кисти с нежной кожицей на пальцах, непохожесть этих рук на руки привычных к постоянному труду людей и эти нарочито короткие рукава – всё казалось подозрительным Алексею, которого всегда восхищали тихие мужички, спокойно наблюдающие, как срывают рубахи любители померяться силой, а потом нехотя кладущие всех быстрым движением руки и в бане оказывающиеся буквально обложенными гладкими литыми мускулами.

Бородач был знаменит тем, что объездил всю страну, где и кем только ни работая. Он промышлял песца на Таймыре, перегонял яков по Монголии, сплавлялся на плотах по алтайским рекам и добывал соболей на Подкаменной Тунгуске. В довершение всего он свирепо пел своего сочинения песни, как ластой, колотя кистью по небольшой дешёвой гитаре. По тому, как он пел, не дотягивая концов и не выдерживая ритма, по глухому дребезжанию плохо прижатых струн и стёртому на трёх аккордах грифу, девственно чёрному дальше третьего лада, возникало опасение, что со всей остальной его деятельностью дело обстоит точно так же. Впоследствии выяснилось, что Алексей не ошибся в своих подозрениях. Этот бородач послал во Французский комитет спорта письмо с дерзким предложением: он обязался пробежать пятками вперёд сто километров, с условием, что ему оплатят дорогу до Парижа и обратно. Французы согласились, имея какие-то свои интересы, и мероприятие состоялось с обильным участием прессы, публики и многочисленных бегунов-добровольцев. Бородач, возглавлявший этот пятящийся рысью табунок, на первом же километре подвернул ногу и порвал сухожилие, после чего с удовольствием провалялся в клинике два месяца за счет французов, и был с большим трудом возвращен на родину.

Сидя за столом, бородач внимательно следил, чтобы у всех было налито и чтобы все пили до дна, причём сам, зорко оглядевшись, быстро ставил свою не выпитую рюмку обратно, под защиту специально придвинутых вазочек с салатами. Алексей, заметив это, нарочно попросил передать оба салата, но тот, сделав вид, что не слышал, впился в гитару и захрипел песню. В громком припеве пелось про «бродячую и колесную» жизнь, и сидящий рядом с Алексеем пьяненький студент, сбиваясь, подхватил:

– …Э-э-х, эт-ту бродёсную…

Было похоже, что хождение по гостям и утомительное козырянье своим странным опытом, составляли главное содержание жизни бородача, суть рассказов которого сводилась к тому, что, куда бы он ни попадал, он везде оказывался умелей, опытней и находчивей местных жителей, представавшимися перед слушателями полными недоносками. Алексей чувствовал, что сам Бог послал ему этого не перестававшего сверлить Катю огненным взором интеллигентного краснобая, на фоне чьих россказней его небогатый опыт работы механиком в Средне-Енисейской экспедиции после армии обретал какую-то новую прозаическую убедительность. Алексей задал бородачу несколько вопросов, касающихся промысла, отвечая на которые обычный охотник стал бы чесать затылок, со скрипом выдавливая: «Ну как тебе сказать?.. Когда орех есть, тогда то-то и то-то» и, как всякий знающий дело человек, застеснялся бы необходимо длинных объяснений и ссылок на десятки обстоятельств, слишком специальных для застольного разговора. Бородач навскидку палил ответами, путая и перевирая местные словечки и не забыв доложить, что по количеству добытой пушнины переплюнул всех «аборигенов», а когда Алексей с мрачным недоумением спросил: «А что же не остались дальше охотиться?», растерялся и отделался бесшабашной отговоркой, что такому, как он, «перекати-полю» на одном месте не сидится, «хоть убей», и схватился за гитару, собираясь подтвердить вышесказанное очередной хриплой выходкой, но тут началась смена декораций, уборка большого стола, и Катя вышла покурить на балкон. Алексей вышел следом за ней в полумрак, прикурил от её чуть дрожащей сигареты, опираясь безымянным пальцем о её кисть и всё не попадая в середину огонька, так что папироса не зажглась как следует, а взялась сбоку проворной и извилистой трещиной. Катя помогла ему вращательно-вминающим движением своей сигареты, и он видел совсем близко её освещённое красным заревцем, сосредоточенное и прекрасное лицо.

Она стояла рядом, глядя вниз на очерченную перистым кругом мостовую, где пьяный человек, залихватски задирая ноги и топая, пытался наступить на поводок убегавшей издевательской рысцой собачки, и Алексей, чувствуя вольную прелесть этого затянувшегося молчания, думал о том, что формально его самого и бородача занимает в жизни одно и то же – что-то вроде преследования отступающей дали, с той лишь разницей, что в этом преследовании его интересует сама даль, а бородача – зрители и что несносное бутафорство последнего неожиданным образом мобилизует и допроявляет всё то настоящее и выстраданное, что было в Алексее и против чего, он уже это знал, не устоит эта красивая, независимая и невыносимо желанная Катя. Он так и не сказал ей ни слова и только улыбнулся и глазами указал на пол, когда она докурила, и, поёживаясь, замешкалась с окурком, не сразу заметив стоявшую у ног пепельницу. Потом Алексей выходил в коридор звонить, а когда вернулся, гости переместились на кухню, а в опустевшей комнате тихо горела маленькая лампа, и бородач, стоя на коленях и держа Катину руку, что-то с жаром говорил, а Катя сидела в кресле нога на ногу, покачивая стройной голенью, и глядела куда-то вдаль, сквозь аляповатую картину на стене. Увидев Алексея, она вскочила и, сделав жуткие глаза, быстро сказала, хватая его за руку:

– Пойдём-пойдём-пойдём, нам в одну сторону.

Было уже утро, и они шли по набережной. Из-под моста, коптя, вываливала большая, енисейского вида, самоходка, а Катя, держа Алексея под руку и выписывая ногами зигзаги, объясняла, почему она ушла из театрального училища:

– Знаешь, актёры – очень странные люди. Как говорит моя мама: иногда задумаешься, люди ли они вообще. А у меня попросту нет к этому призвания, а затратить пять лет, чтоб потом несколько раз помаячить на сцене смазливой колодой… К тому же они какие-то все ненастоящие. Как надоело всё…

– А отец твой жив? – спросил Алексей.

– Жив, и ещё как! Я с ним вижусь. Он милый. У него своя семья. А мама… Какая она? Трудно сказать. Доброта и, пожалуй, достоинство – вот, что в ней главное. Я с детства это хорошо понимаю. А у тебя есть какое-нибудь главное ощущение жизни?

Он задумался, чувствуя у себя на локте её отвлекающую руку, а потом рассказал, как однажды ожидал поезда в небольшом городке. Там была пыльная площадь, ресторан, и на площади стоял приземистый закупоренный автомобиль. Внутри него играла музыка, громко, мощно, будто накачивая его изнутри, выгибая гулкими ударами баса и без того гнутые стекла. В ресторане он, был грех, крепко выпил водки, и как-то разом зашевелилось в нём сначала виденное в окне поезда – чёрный ельник, деревушка, болотце с сосенками, а потом и все то прекрасное, горькое, а главное, безвозвратное, что он когда-либо видел. Он шёл по площади, мимо мятой газеты, мимо масляного пятнышка на месте приземистого автомобиля, и его буквально распирало изнутри какой-то невыносимой и прекрасной музыкой жизни, с которой он совершенно не знал, что делать, и которая выдувала из него все чувства, кроме одного – чувства его катастрофической бренности. Он брёл дальше и дальше, пока не вышел за город и не взобрался на древний и высокий городской вал. Там он лёг на траву. Над ним пересекала синеву белая стрела с точкой самолёта, и он подумал: если чистое небо – это будущее, то можно ли считать настоящим это скользящее острие, столь стремительно нарождающее, так сказать, перистую полосу прошлого. Алексей поморщился при последних словах, показавшихся ему претенциозно-высокопарными, и добавил:

– Тогда я понял, что я человек без настоящего – это и есть главное ощущение моей жизни. Можно я тебе позвоню?

Проводя её и возвращаясь домой, он думал о том, что рядом с этой стройной светловолосой женщиной должен быть не коренастый Алексей с русым ежиком и торчащими ушами, а одетый в костюм подтянутый брюнет с лепным подбородком, а если серьёзно, то совсем другой, более взрослый в семейных и денежных делах, мужчина, для которого правильная организация жизни является главной целью существования.

Потом он позвонил.

…Потом была ночь, Катя спала, шёл дождь, голубел отсвет заоконных огней на её закрытых глазах, и он все глядел на неё, всё никак не мог успокоиться, так томило, волновало его это лицо, будто сквозь него, как сквозь окно, виделась какая-то другая, вечная, даль и красота, блестела другая дорога и шёл другой дождь.

А потом он брёл от Кати ранним вечером, ещё полный её тепла, её прелести, и вдруг увидел, подходя к дому, городское бледно-синее небо, пронзившее его своей знакомой тоской, своим несбыточным обещанием будущего счастья, далёкой любви, чего-то неизвестного, такого, куда отправляются только налегке и где даже такая прекрасная женщина, как Катя, оказывается лишь простым и грустным грузом… И он, так искавший в любви остановки, передышки, успокоения, снова почувствовал себя совершенно одиноким перед этой ускользающей далью жизни, с которой, похоже, так и останется один на один до конца своих дней.

Алексей тогда работал в Средне-Енисейской Горной экспедиции и находился в долгом отпуске. Отпуск кончался, и этим же летом они с Катей уехали на Енисей, где Катя прожила почти до весны.

Год спустя, когда он дорабатывал последние недели в экспедиции, ему надо было списать дизеля в одном посёлке на берегу Карского моря. Алексей устроил так, что они отправились вдвоём с Катей, которая ехала на этом же пароходе из Красноярска. Пока он собирался и ждал пароход, обнаружилось, что пропала главная бумага, без которой поездка теряла смысл. Несколько дней назад в Туруханск по делам уехал его товарищ, Сергей, выпросив у Алексея портфель, из которого тот забыл выложить бумагу. Алексей погрузился на пароход, уверенный, что Сергей принесет документы на пристань в Туруханске. Но Сергея не было, а было несметное количество бичей, лезущих на пароход за водкой. Пришлось оставить вещи Кате и сойти на берег. Пароход отошёл, но вскоре подошёл Сергей, перепутавший что-то в расписании и всё это время спокойно просидевший в кинотеатре. Товарищи выпили за встречу и пошли в аэропорт, откуда под утро Алексей улетел на вертолёте Илимпейской экспедиции в Игарку, надеясь перехватить там свой пароход, но тот на его глазах отошел от пристани, когда они ещё только подлетали. Всю дорогу Алексей испытывал небывалый подъём, в котором смешались и возрастающее восхищение Севером, и опьяняющее ощущение погони, и неистовое желание догнать, опередить Катю, поразить её своей дорожной прытью.

Вертолёт сел на отдельную бетонную площадку. Алексей остановил самосвал и помчался на нём в речной порт, надеясь уговорить кого-нибудь догнать пароход на лодке, и, хотя ничего не вышло, гонка на самосвале по Игарке придала погоне ещё больший азарт. Он переехал в Игарский аэропорт на остров и через шесть часов вылетел в Норильск, оказавшись в двухмоторном поршневом самолёте единственным пассажиром. По пути они попали в грозу, самолёт болтало, кругом сверкали молнии, клубились сизые тучи, впереди справа по борту синели отроги Путоран и висела широкая прозрачная радуга на фоне тёмной, похожей на наковальню, горы. Из Норильского аэропорта он доехал на электричке до развилки путей и пересел в двухсекционный электровоз, стоящий в голове длинного гружёного состава. Машинист не хотел никого брать, но Алексей так настаивал, что пришлось его пустить и отвести в заднюю кабину, где в это время очень кстати закипал помятый электрический чайник. Несмотря на ночь ярко светило солнце. Электровоз полз, переваливаясь, по кривым, искалеченным тундрой путям, мимо телеграфных столбов, застывших в разных позах падения.

Над серой Дудинкой, над бетонными причалами, портальными кранами и морскими судами неслись серые тучи, и штормовой север гнал по огромному серому Енисею мрачные неторопливые валы, меж которых свободно помещался большой лоцманский катер с чёрным корпусом. По засыпанной угольной пылью дороге Алексей дошагал до пристани. Пароход ещё не подошёл.

После всех перелётов и переездов, после сотен километров тайги и тундры, рек, гор и облаков, не фоне бесконечного бескрайнего Енисея этот пароход с Катиной каютой казался почти несуществующей точкой, попасть в которую можно было только невероятным чудом. Позже Алексей думал о том, что ещё большее чудо вообще встретить среди огромных расстояний жизни близкого человека, что такое счастье дается один раз, что с годами, идущая своим путем душа становится всё более разборчивой и привередливой в выборе близких и что трудно чем-либо заменить товарищество по тому периоду жизни, когда человек, узнавая окружающий мир, создает свой собственный.

Катя в тёплой куртке, с милым сумрачным и загорелым лицом, стояла на второй палубе. В задумчивом оцепенении она глядела сквозь людей на пристани и вдруг вздрогнула, узнала Алексея и замахала рукой. Час спустя, лежа в каюте, он думал о том, что эта погоня была счастливейшим временем в его жизни, и ловил себя на лёгком разочаровании, наступившем вслед за схлынувшей радостью встречи, оттого, что уже не надо было никуда стремиться и никого догонять.

Они ехали северней и северней, Енисей становился шире и шире, делаясь морем, а волнистая тундра по берегам всё пустынней и пустынней. Было начало июля, на берегу лежал лёд, горели костры из плавника и вокруг них стоял кучками весь посёлок, потому что пароход был первым в этом году. Когда их привезли на мотоботе на берег, они тоже стояли у костров, а матросы выгружали ящики с мелкой и гниловатой капусткой, которую тут же сгрызали без остатка оборванные ненецкие ребятишки. Тянулся бесконечный белый день, летели на север гуси, кричали ржанки в тундре, а в посёлке требовались люди на должность рыбака-охотника, на которую Алексей, не раздумывая бы, поступил, если бы уже не оформился штатным охотником в Южно-Туруханский госпромхоз.

Последнее время экспедиция всё меньше и меньше его устраивала. Несмотря на очевидные материальные преимущества, она оставалась чем-то нездешним и чуждым месту. Алексей видел, как трудятся местные мужики, как тяжело хребтом достаются им продукты, техника, бензин, как живут они, надеясь только на себя, и поэтому их жизнь так отличается от жизни экспедиций и прочих пришлых и временных организаций. Ему было стыдно за своё казённое обеспечение, за лодку, мотор, «Буран», радиостанцию – за всё то, чем он пользовался как своим, не заплатив ни копейки. Ещё не мог он забыть подбазу на устье речки Хуричи, развороченный берег, вездеходную колею, превратившуюся в овраг, и неистребимый запах солярки, казалось, навсегда пропитавшей таёжную землю. По Бахте пустовал участок, и всё решалось само собой, но не было в Кате той сучьей хватки, на которой подчас держатся и выживают зашатавшиеся отношения. Когда Алексей сообщил ей о своём решении, она только отвернулась, прикусив губу, и сказала: «Тебе, наверно, кажется, что у тебя вся жизнь впереди».

Это было в конце августа. Кате надо было ехать в Москву, и Алексей посадил её на теплоход, который они прозевали и долго догоняли на лодке. Дул сильный ветер, они неслись против волны к медленно приближающейся грязно-белой громаде, от которой то и дело сыто наносило сгоревшей соляркой и судовой кухней. Алексей, не глуша мотор, чуть не разбив стекло о привальный брус, высадил Катю из бешено пляшущей лодки, подал сумки, и отъехал в каком-то грешном облегчении, а на верхней палубе стояли аккуратно одетые люди из другой жизни, и он трясся на своей пропахшей рыбой и бензином рыжей «обухе» с зашитым проволокой стеклом, и был бы в этом прощании свой бесшабашный северный шик, если бы не стояла Катя так одиноко у кормового трапа, вытирая глаза рукавом. Некоторое время он нёсся параллельным курсом рядом с ней, кроша волны на молниеносно уносимые ветром брызги, а потом последний раз махнул рукой, развернулся и полетел обратно, уже вместе с ветром, в неожиданном тепле и тиши стоячего воздуха, а на берегу качались в каком-то смятеньи худые северные ёлки, клонились и мялись тальники, показывая белую изнанку листвы, да навстречу неподалёку валилась с волны на волну серенькая остяцкая казанка.

Чуть позже они с мужиками ездили за горючим в Верхнеимбатск. Алексей ждал кладовщицу возле ёмкости на высоком берегу, над огромной плоской и безлюдной рекой, уходящей вдаль и там соединяющейся с небом меж двух зыбких, оплавленных расстоянием мысов. Сзади за избами тянулся в гору чахлый и стройный, почти прозрачный ельничек. И через ручей на высоком берегу манила скотину пожилая женщина в белом платке, крича с запредельной монотонной выразительностью, будто зовя пропавшего родственника: «Черну-у-ушка! Черну-у-ушка! Черну-у-ушка!»

На охоту Алексей уехал в Катином свитере. Он чуть пах её духами, и они преследовали его всю осень, накатывая в самый неожиданный момент – когда он, стоя в деревянной лодке, отпихивался шестом от берега или перебирался через грохочущий по камням ручей, сбивая с кустов красные стеклянные шарики прихваченной морозцем смородины.

Зиму Катя провела в Москве, Алексей приехал к ней весной после охоты, и в начале лета они вернулись обратно. Эти лето и осень были самыми короткими в его жизни.

Сентябрьской звёздной ночью он возвращался на лодке с рыбалки, свет в деревне был уже выключен, и лишь горела в их окне керосиновая лампа. Он вытаскивал лодку на обледенелую гальку. Чтобы не замерзла вода в помпе, всухую заводил поднятый мотор, взревавший с пулеметной яростью, взваливал на спину мокрый скрипучий куль со стерлядками и поднимался в гору. Катя ждала его с нагретым от плиты лицом, с чашкой блинов на столе и словами: «Что-то долго сегодня. Я уж волноваться начала». Он разувался, мыл руки и шёл за стол, а Катя сидела в стороне, из полутьмы наблюдая, как он ест, и глаза её светились неуловимым зелёным перламутром, как светятся у детей и собак.

И если бы Алексея спросили, что бы он хотел делать в какой-нибудь другой жизни, он бы ответил: «Хочу вечно нестись в блестящем мраке, в рёве мотора, в шелесте разлетающейся двумя крылами воды, чтобы перемигивались бакена, холодно мерцал огнями далёкий танкер и чтобы впереди в одиноком окне горела зажжённая Катиной рукой керосиновая лампа».

Редкие Катины письма были длинными и вдумчивыми, она никогда не описывала, как проснулась, встала, что ела и куда ходила. Писала она всегда о чём-то отвлечённо-интересном и старалась не пускать в письма то, что её действительно тяготило. Удавалось ей это не всегда, и иногда в письмо проникал тон горького сожаления по поводу их с Алексеем нескладной жизни полу-врозь, полувместе, в отношении которого она тут же отпускала что-нибудь грустно-ироническое. Алексею был хорошо знаком этот оттенок лёгкой насмешки над собой, особенно проявлявшийся у Кати, когда речь заходила о её красоте, которую она так и не научилась использовать для устройства жизни, для получения каких-то льгот и всегда существовала несколько отдельно от собственного тела, честно отдавая дань своим дамским обязанностям по отношению к нему и не забывая усматривать в женском стремлении «выглядеть красивой» некоего забавного атавизма.

Вообще Катя ловила себя на каком-то опасном для женщины чересчур общечеловеческом ощущении действительности и, в отличие от большинства женщин, рассудочных в мелочах и инстинктивных в большом, она стремилась сохранить в этом большом максимальную справедливость и достоинство. Ей были известны все те приемы, которыми пользуются многие женщины для того, чтобы удержать мужчину, и они были противны ей (как противен особенно распространившейся в последнее время дух войны между мужчиной и женщиной, в которой каждый отстаивает свои эгоистические интересы: женщина хочет любой ценой прицепиться к мужчине, а мужчина как можно безнаказанней попользоваться женщиной. Особенно неприятно было для Кати то, что особая виртуозность в подобном искусстве почему-то называлась «умением жить»).

У Кати не было панического страха одиночества и сознательного или бессознательного желания присоседиться к мужчине, стать ему «под борт», как маленькая, не имеющая локатора, баржонка, тем более что локатор у Кати был и к тому же безошибочный. Катина подруга однажды спросила, за что Катя любит Алексея. Катя только пожала плечами, недоумевая, как можно задавать подобные вопросы, а тем более на них отвечать, но потом поняла, что, как всякий перед собой честный человек, точно знает ответ и ясно предчувствовала его с первого взгляда на Алексея.

…За то, что он всё время менялся, но был постоянен в чём-то главном. За то, что для него не существовало чёрной работы. За его руки, которые не мёрзли, а на морозе только краснели, и яснее проступал на одной из них гладкий лиловый шрам. За то, как он, перетягивая груз в нарте, пробовал туготу увязки короткими цепкими рывками, будто доводя до кем-то навеки установленной прочности. За длинную, невероятной изящности, деревянную лодку, процесс изготовления которой он ездил изучать к дубческим староверам. За то, что целый месяц жил у сымских эвенков, учась делать берестяные туеса и пестеря для ягоды, за его любовь ко всей этой неповторимой, нажитой веками культуре и страх, что она погибнет. За ту заботу и надежду, с которой он показывал ей что-нибудь красивое, скрывая свои опасения, что она не поймёт, за шалое выражение глаз, когда он, оторвавшись от работы, забегал домой за каким-нибудь инструментом, за ранние морщинки вокруг глаз, за его врождённую взрослость в мужицких делах и почти детскую наивность в городской жизни, в которой он остался на уровне того юноши, каким её покинул, за чистоту его чувства к ней, за то, что ему не сходило с рук сходящее многим, за его двойки в школе, полученные из-за неумения списывать, за то, что он не смог подарить коробку конфет раскормленной накрашенной чиновнице из жилищной конторы и вылетел из её кабинета с этой коробкой, красный как рак, за неспособность притворяться и за то, что происходящее у него на душе всегда отражалось в его серых с рыжинкой глазах.

Тем не менее большую часть года Катя проводила в Москве. Она не хотела и не могла жить на Севере и быть женой охотника, который пять месяцев проводит в тайге, и надо всё это время сидеть одной в избе, таскать воду и дрова и пытаться заполнить пустоту тем, что было ей непривычно и неинтересно. Она каждый раз старалась вжиться в эту жизнь, ей нравилось ходить с Алексеем по гостям, вникать в деревенские отношения. Она колола дрова, солила рыбу, стряпала пироги, перекатывала ягоду и варила варенья, но при этом оставалась до мозга костей городским человеком, от которого вдруг потребовали профессионально-крестьянского трудолюбия и неприхотливости. Однажды Алексея несколько дней не было, а в день, когда он приехал, она затеяла стирку, но не рассчитала воду, и пришлось полоскать гору белья в уже холодном сентябрьском Енисее и таскать его в тазу на высоченный угор. Когда она доразвешивала во дворе последний пододеяльник с горсткой енисейской гальки в уголке, вдруг налетел шквал и пошёл дождь. Пришлось всё снимать и развешивать в избе, а тут приехал голодный и мокрый Алексей и сразу заворчал, что нет хлеба, который она не успела купить из-за стирки. Катя взялась стряпать оладья и, когда месила тесто в большой кастрюле, отколовшийся кусочек эмали попал ей под ноготь. Она заплакала от боли и усталости, и Алексею вдруг стало так стыдно за своё наполовину наигранное недовольство здорового и сильного мужика и так жалко Катю, у которой по испачканному в муке лицу бежали крупные круглые слёзы, оставляя блестящие дорожки, что пришлось накинуть на неё фуфайку, схватить в охапку и вытащить от плиты и белья на крыльцо в студёную осеннюю тьму, где над головами так близко и обильно сияли звёзды, что не было от них на небе живого места, и там нескладно и отрывисто просить прощения, целуя в щёку и чувствуя на ней смешанный вкус муки и соли.

Вообще длительное Катино присутствие лишало жизнь Алексея той привычной и необходимой ему в те годы вольности и однозначности, и, оставаясь один, он испытывал облегчение, и хотя с первого дня начинал скучать по Кате, такое положение его подчас больше всего и устраивало.

На Катю осенний холод, неопределенность их с Алексеем будущего и отсутствие постоянной работы оказывали такое выстужающее действие, что, приезжая в город, она из всех сил старалась утеплить и устроить свою жизнь. Относясь к енисейскому существованию Алексея как к чему-то временному, надеясь, что он вот-вот натешится и вернётся в Москву, и одновременно коря себя за свою «плохую» любовь и думая о том, что надо давно всё бросить и поселиться с Алексеем, Катя, не щадя сил, занималась их новой квартирой, которую, как она считала, стоило в любом случае доделать. Квартира эта была в очень хорошем доме, но на первом этаже, и на её окнах пришлось поставить решётки.

Алексей вспоминал как счастливое сновиденье тот свой приезд, синие сумерки, по которым в полушубке, ещё хранящем запах бурановского выхлопа, он подходил к их дому. Стояла в глазах дорога, тряская теснота вертолёта, пересадка на самолёт и красноярский аэропорт с непривычным обилием мягких, ухоженных лиц, и эти три часа до рейса после годового ожидания, ставшие вдруг непреодолимой преградой, растянувшись до непосильной длины, как последние дни перед демобилизацией. В Москве был сладковатый запах хорошей солярки от медленно подъехавшего автобуса, мягкая шероховатость сидений, чисто выбритый молодой человек с кипой блестящих журналов со «сшенно снсцонными матриалами», голый березняк вдоль шоссе и припорошенный тротуар с чёрными следами подошв, по которому Алексей шёл к их полуосвещённым окнам. Была открывшаяся дверь и Катина улыбка, светлый уют нового жилья и запах с редкой заботой приготовленного ужина, из которого Алексею больше всего запомнились голубцы, перевязанные сочными поджаренными ниточками, которые он так любил обсасывать в детстве.

После долгой разлуки Алексей с полчаса не мог прийти в себя, побороть свою заскорузлость, загрубелость, промороженность, не знал, какими словами с Катей говорить, но после водки отмяк и потом как-то обидно быстро заснул, провалившись в прохладу её плеч.

Днём они ездили покупать холодильник, а ночью он ещё не мог привыкнуть к свежести чистейших простыней, а перед глазами уже стоял белый обрыв с сыпучими скалами наверху, с которых красная пыль разводами ссыпалась на снег, и всё рассказывал Кате об этом обрыве, и она слушала, время от времени касаясь губами его плеча, а потом вдруг неожиданно и горько расплакалась, повторяя почему-то слово «решётка».

– Какая решётка? – допытывался Алексей.

– Да на окнах… Я ведь так старалась, а выходит, клетку тебе приготовила…

Ночью они открывали окно, и было слышно, как где-то шумит поезд и пересвистываются маневровые тепловозы.

Находиться в городе больше двух недель было для Алексея невыносимо. Переделав по дому все слесарные и столярные работы, он маялся бездельем, от которого не спасали ни походы в гости, ни Катина близость, и вспоминал свою енисейскую жизнь, загруженную постоянными приносящими счастье заботами. Алексея восхищало дерево, его внутренние напряжения. Он очень понимал слово «распустить», то есть разрезать, доску вдоль и будто помочь ей освободиться от каких-то скрипучих сил, мешающих превращению этой занозистой необрезной пятидесятки в шёлковые белые бруски. Как-то раз он распилил берёзовый кап бензопилой на тонкие ломтики, потом отшлифовал их шкуркой, проолифил, и получились полупрозрачные, светящиеся, как воск, овальные пластины с узорчатым рисунком… Одну из них Катя увезла с собой в Москву, и она висела у неё над кроватью в головах.

Алексей ловил себя на постоянном сравнивании Енисея с Москвой и в раздражении на город. Ему казалось, что если искусство жизни на Енисее состоит в трудолюбии, терпеливости и смекалистости, то здесь оно заключается в хваткости, изворотливости и прагматичном умении навязать людям свою волю. Что, если в городе люди покупают вещи, то только для удовлетворения тщеславия или для развлечения, а что в деревне окружающие человека предметы, не говоря о простом облегчении существования, служат для труда, то есть для какой-то новой жизни, и поэтому, по сравнению с городскими, имеют гораздо более высокое назначение. Что в городе, угощая гостей, как бы говорят: «Смотрите, сколько я зарабатываю», а в деревне совсем другое: «Смотрите, какой я хозяин», и глядя на ягоду в чашке, действительно видишь хозяина, хлюпающего по клюквенному болоту с ведром, глядя на сметану, слышишь вой комаров на покосе, а беря кусок рыбы – запах речного ветра, и главное, что за всем этим стоит нечто большее, чем просто труд, – стоят опыт, традиции поколений и открытость в бесконечность природы, что-то необъяснимое, но точно существующее, иначе почему, уезжая из тех краёв, всегда чувствуешь себя предателем, а покидая город, ничего, кроме облегчения, не испытываешь?

Ему не приходило в голову, что, к примеру, за Катиным ужином, который он с удовольствием уминал, стояла долгая и старательная готовка, таскание после работы по магазинам и выбирание максимально приличных продуктов на минимальную сумму денег. И что Катя, работая в журнале и разбирая письма, не столько зарабатывает эти деньги, сколько копается в судьбах несчастных, капризных и обиженных жизнью людей и что это копание нередко выливается в долгую тяжбу с чиновником, обманом выселившим из квартиры беспомощную старуху, которая обила все пороги у себя в Электроторфе, так ничего и не добилась и написала в журнал душераздирающее письмо. И что Катя ездила в Электроторф и, потратив несколько месяцев, в конце концов отвоевала квартиру для этой самой Тамары Петровны, у которой не было детей и которая всю жизнь прожила одна, хотя была когда-то симпатичной девушкой – до тех пор, пока зубной врач-коновал не выдернул ей зуб так, что у неё в лице произошло какое-то нервное нарушение: стали сильно косить глаза и появились тик и заиканье, а сама она похудела и сгорбилась. Тамара Петровна все слала Кате письма, а Катя Тамаре Петровне – конфеты и открытки к праздникам, уже несколько лет поддерживая эту трогательную, но обречённую переписку.

Катя с Алексеем обсуждали это, ссорились, каждый укорял другого, защищал свой образ жизни, перекладывая на него собственную ответственность за их разлад и с таким слепым упорством отстаивал свою точку зрения, что казалось, будто спорят не живые люди, а какие-то отвлечённые и озлобленные идеи.

Дело усугублялось неизбежным общим разочарованием Алексея от отношений с Катей, причиной которого была неспособность преодолеть противоречие между неизбежной обычностью совместной жизни и тем исключительным значением, которое он придавал их любви. Алексей понимал, что надо что-то менять жизнь или меняться самому, но откладывал эти изменения на какое-то «потом», подменяя отъездом, ожидание которого стало для него привычным состоянием. Так всё и продолжалось.

Маша, новая Катина подруга, была хороша резкой, сильной красотой: тёмные волосы, острые скулы, мягко обтянутые смуглой кожей, серо-зелёные раскосые глаза и сухие щиколотки, которые она плотно схватывала шнуровкой своих чёрных сапожек. Cтоя перед зеркалом и кругля рот, она подкрашивала губы, и на талии её чёрная кожаная кофточка, не доходя до короткой чёрной юбки, открывала поясок смуглой спины с живописной ложбиной позвоночника.

Алексей хаживал к Маше в дружеские гости, возвращался с распалённым воображением, вспоминая вырез её кофточки и углубление между высоких грудей, где уютно и элегантно лежал серебряный крестик, и всё больше раздражался на Катю, которая, как ему теперь казалось, не достаточно следила за собой, то есть, приходя с работы и переодеваясь в домашнее, была по сравнению с туго затянутой в чёрное Машей бледной, мягкой и расслабленной, особенно, когда, сняв косметику, приходила к нему в постель с доверчиво поблекшим лицом, вызывая досадные мысли, что для других она старается быть красивой, а для него нет.

Как водится в таких случаях, Маша казалась лучше, свободней, красивей, умней, а главное, интересней Кати. Она понимала собеседника с полуслова и говорила обо всём с объективной прохладцей насмешки, трезво и без Катиных прекраснодушных поблажек, судя о людях. Она широко смотрела на вещи, одобряла мужское стремление к свободе и как бы сама разделяла его. Катя по сравнению с ней казалась негибкой и трудной. Работала Маша на телевидении и, слушая рассказы Алексея, вскользь обронила, что неплохо было бы поехать к нему на лето поработать. Просматривая енисейские фотографии, она с восхищением говорила: «Боже, какая красотища!» и поднимала широко раскрытые глаза с острыми ресницами. «Боже» она говорила часто.

Снова с небывалой силой всколыхнулись в Алексее всё то неутолённое и неутолимое, о чём он с таким жаром и такой надеждой рассказывал когда-то Кате и что вскоре как-то отпало, загородилось текущим и, оказавшись лишь инструментом душевного ухаживания, притаилось где-то на дне души. Теперь всё это, целёхонькое и ждущее своего часа, он, переведя стрелку, устремил на Машу и сам очертя голову понёсся по этой новой дороге, нанизывая на неё все те доводы, какими пытается оправдать себя мужчина, которому надоела одна женщина и невыносимо охота попробовать другую. Просто изменить с Машей он считал недостойным самого себя и поэтому всё, что происходило, называл новой, «настоящей», любовью. К тому же он вдруг «открыл», что совершенно не знает женщин, что эту упущенную сторону жизни необходимо наверстать.

Тайком ходить к Маше было унизительно, а положение мужчины, вынужденного врать и выкручиваться, казалось неприемлемым, тем более что вообще было непривычным что-либо от Кати скрывать.

Но последнее время Алексей говорил Кате далеко не всё, что его волновало. Охотно делясь с ней текуще-обыденным, он избегал рассказывать Кате что-нибудь сокровенное, волнующее, стыдясь её безотказной готовности разделить это. С малознакомыми людьми он ещё старался казаться новым и интересным и как-то, разговаривая около дома с приятелем, завидев Катю, вдруг невольно смолк, хотя тут же продолжил рассуждение, Катя всё поняла и, резко повернувшись, ушла, еле сдерживая слёзы.

Примечательно, что похожее чувство он испытывал в детстве по отношению к своей матери, стыдясь при ней душевных откровений, как бы подсознательно боясь тронуть и растревожить этим мать, опасаясь, что это узнавание в нём её собственной души будет слишком щемящим, человеческим, горячим, и всегда был при ней сдержан и скрытен, так что она с удивлением узнавала со стороны, «какой у неё интересный сын»… Только позже он понял, что подобная стыдливость и есть признак самого близкого и кровного родства, которое только и бывает на свете.

В одну прекрасную ночь Алексею приснилась, как он ждёт Машу и она наконец приходит, и он обнимает её, вдыхает пахнущие улицей, ветром волосы и, оползая по её плащу, снимает чёрные сапожки с её прохладных ступней… Утром Катя, ничего не подозревая, спала и только сделала целующие движение сухими губами, раскинувшись посвободней на опустевшей постели, а он, ощущая в себе удивительную твёрдость и решимость, написал эту самую записку и вышел, на площадке дошнуровывая башмаки. Но вслед за ним на улицу выскочила Катя, простоволосая, бледная, с трясущимися губами, крича: «Ну подожди! Лёша! Подожди!», а он только прибавил шагу и раздражённо и намеренно грубо, чтобы не оставлять себе лазейки назад, крикнул что-то вроде: «А ну, иди домой!»

Маше он с порога заявил, что любит её и что ушёл от Кати, на что Маша покачала головой, сказала, что «он всё придумал», но тапочки дала и пригласила к столу разделить прерванный его появлением завтрак. Потом они ездили по Машиным делам, потом на телевидение, а день завершили просмотром известного и редкого кинофильма. Алексей всё глядел на Машу, на её раскосые глаза, на длинные брови и никак не мог поверить, что всё это по правде, а не во сне. Потом был вечер, и он расшнуровывал Машины сапожки, и Маша пила шампанское, а он солидно налегал на дорогую водку.

Проснулся Алексей рано. Маша, спокойно и ровно дыша, спала на спине, закинув локоть и обнажив чисто выбритую подмышку. Веки с длинными ресницами красиво и плотно облегали большие глаза. Над бровью белел шрамик. Одеяло съехало, и виднелась очень большая расплывшаяся грудь с волоском на плоском соске.

Форточка была открыта. За окном шёл дождь, что-то монотонно позвякивало. Резко шелестя, проезжали автомобили. Железная крыша с лесом антенн, трубами и жестяными отдушинами в форме грибов – все блестело беспощадно мокрым блеском, и Алексею стало вдруг ужасающе тоскливо в этой квартире, с этой чужой спящей женщиной, на скорую близость с которой он, откровенно говоря, и не рассчитывал и от которой он теперь испытывал почти разочарование. Всё в Маше раздражало. Её многозначительная ирония определённого направления, за которой угадывался большой опыт, и её не вполне живописная и эгоистическая страстность, и то, что она вела себя с ним, как взрослый, которого ребёнок вовлёк в сложную игру, и тот, пожав плечами, снисходительно согласился. И то, что она всё время будто удивлялась случившемуся, намекая на свою обычную стойкость и давая понять, что лишь наивный и свежий напор засидевшегося в тайге Алексея застал её врасплох. И эта обильно заставленная флаконами полочка в ванне, которая ещё недавно так восхищала дамским шиком, и элегантные кружевные трусики, сохнущие на специальной английской сушилке. Но главный вопрос, от которого горело лицо и выступал на висках пот, состоял в том, как отвечать теперь перед Машей, Катей, а главное, перед самим собой за всё, только что сказанное?

Целый день он прошатался по городу. Настал промозглый вечер с влажным шелестом шин, с холодным куском чистого неба в конце улицы и сырым запахом сгоревшего бензина. Шли домой люди, старичок запускал в парадное с ленцой трусящую кошку, не разные лады светились окна, кто-то спокойно ужинал, и Алексею так дико захотелось домой, что по сравнению с этим желанием все сказанные им слова, за которые надо было отвечать, казались нарочитым и манерным бредом, потому что не было у него другого дома, кроме их с Катей. Ещё прошатавшись, он заметил, что всё ближе и ближе подбирается к этому самому дому, и в конце концов он до него добрался, открыл дверь своим ключом и увидел в прихожей чёрные сапожки со шнуровкой.

Он ушёл и переночевал у друга по кличке Доктор. Жена Доктора была в отъезде. Доктор полез в холодильник. Алексей плюхнулся в кресло и сходу завёл:

– Что с этими бабами делать, все мозги на раскоряку?

– Да ничего не делать. Выпить для начала. – Доктор чокнулся, выпил, крякнул, задержал дыханье, прислушиваясь, как доходит водка, а потом аккуратно закусил небольшим крепким огурчиком.

– Всяк пьёт, да не всяк крякат, – сказал Алексей.

– Чего? – не понял Доктор.

– Ничего. У нас так мужик один говорит.

– Понял… Жён, вообще-то, любить надо. И волнения все эти от невежества. В каждом сидит… и людское и звериное, и взрослое, и детское, мужское, и женское. Женское к женскому потянулось – вот и волненье. Потерпеть надо – всё кончится скоро, и сольётся тогда… – Доктор зевнул. – И мужское с мужским, и женское с женским… А за водкой идти придётся.

Они вернулись и ещё долго пили. Доктор включил музыку и Алексей кричал сквозь неё, продолжая прерванный разговор и чувствуя, что уже не заснет:

– Гляди-ка, храбрец какой – помирать он не боится! Да ты не любишь ничего и потерять не боишься!

Динамики гудели так, что шевелилась на столе прозрачная сигаретная обёртка.

– Я к тётке в Рязань ездил! – не унимался Алексей. – Там покосилось всё! Я во сне деревни эти вижу, улицы, пыль! Все! До кузнечика на лопухе последнем. Да на хрен мне твоя вечность сперлась, когда я здесь люблю!

Доктор выключил музыку. Стало слышно, как тикают часы. Доктор сказал очень отчётливо:

– Дурак. Всё с собой возьмёшь.

– Что всё?

– Вообще всё.

– Всё?

– Всё.

– И кузнечика?

– И кузнечика. На таблетку и спи.

Утром Алексей ушёл, а Доктор продолжал храпеть. Рядом стояла допитая бутылка, и он подумал, закрывая дверь: «Эх, Доктор, Доктор, тебе самому доктор нужен»… Днём он собрался и улетел на Енисей.

Потом они с Катей ещё как-то пытались быть вместе, Катя приезжала к нему, а Алексей в Москву, но уже разрушилось что-то главное, и ничего не осталось, кроме парализующего стыда за это разрушение. Вскоре Алексей почувствовал, что Катя, будто приняв какое-то решение, изо всех сил старается от него избавиться как от чего-то опасного.

Последний их разговор происходил в аэропорту. Прошёл дождь, и взлетал самолёт с молодым и свежим звуком. Катя говорила:

– Я никогда бы не связала свою жизнь с человеком без настоящего, если бы… Знаешь, если бы что?

– Если бы что?

– Если бы не думала, что сумею дать тебе это настоящее.

– И что у нас всё будет общее: и прошлое, и настоящее, и будущее, – нудно, будто кого-то изображая, отвечал Алексей, – но в будущее я тебя не брал, а в прошлом ничего не было, кроме ожидания… – И добавил уже своим неожиданно сердитым голосом:

– Так? Так.

У столика мальчик доедал пирожок. Порыв ветра сдул бумажный стакан, и тот, грохоча, поскакал по мостовой. Катя сказала, отвернувшись:

– Так жалко всего этого. Мальчика, стакана…

– Себя жалко. А этого нет ничего. Вытри быстро… – хрипло сказал Алексей, – ты говорила что-то.

– Говорила, что… у меня нет человека родней тебя. Поэтому я не могу тебя простить, как бы… как бы я этого ни хотела. Что ты ей говорил то же самое, что мне. Про ускользающую жизнь, про поезд… Что за один вечер, и самому-то тебе ненужный, ты зачеркнул всё. Лучше бы ты меня обманул. Я тебя ждала всегда и не сказала тебе ни слова, когда ты ушёл в охотники, потому что как раз и любила тебя за твою самостоятельность и пренебрежение тем, что для большинства людей представляет ценность. Эта любовь и понимание казались мне важнее моей располовиненной жизни. Так не могло долго продолжаться… Семьёй это никто назвать не пытался. Что это было? Не знаю… Какой-то искусственно подогреваемый разлуками роман. Самое обидное, что всё это произошло, когда я уже была готова жить с тобой где угодно…

Катя помолчала, потом протянула небольшой свёрток:

– На, возьми… В самолёте посмотришь.

Это был православный молитвослов…

«Ладно, всё и так понятно, – думал Алексей, – и что оно болит за то, что плохо любило, и что все мы подозрительно одинаково мыслим, когда дело пахнет керосином. Но какое это имеет значение, если единственное, чего мне хочется сейчас, – это быть с тобой, а я не могу подняться с нар в самой дальней избушке в двухстах верстах от Енисея, а вокруг невозможно прекрасная тайга, а над ней небо, и

Когда отлегло после таблетки, он вышел из избушки. Медленно и спокойно плыли по серебряной реке первые плитки шуги, шуршащим хрусталём выползая на камни, белели чуть припорошенные берега, тонкой штриховкой ветвей серела тайга, и над всем этим нежным металлом в вышине меж облаков светился неожиданной и пронзительной синью кусок неба с рассыпающимся следом самолёта.

А здорово было нестись морозной ночью на «Буране», чувствуя свою собранность, ладность перетянутого ремнем азяма, удобную тяжесть топорика за стальной скобкой на ремне, лёгкость висящей стволом вниз тозовки и, съехав по косогору редколесья, вылететь на проколевшую заберегу, припорошенную снежком, и, наддав газу, с упоением вслушаться в самолётный вой двигателя. Хорошо после трёх месяцев тайги врываться победителем в ночную деревню, нестись по укатанной снегоходами улице, зажигая лучом фары глаза собак и, подъезжая к своему дому, который Толян-сосед топит уже два дня, видеть столб белого дыма над трубой. И выломав над раскалённой плитой сосульки из бороды, долго разуваться на лавке, развязывать ремешки и стягивать пропахшие выхлопом бродни, косясь на белёные стены и дивясь забытому простору избы, пугающе огромному после избушек. А потом уже в валенках и чистой фуфайке ввалиться к Степану, навстречу дружному реву клочковато-бородатых мужиков, сидящих с налитыми рюмками вокруг стола с шаньгами, пельменями и завивающейся морозной стружкой оранжевой стерляжьей строганиной.

Охотники жили дружно, и с первых дней пребывания в этой деревне Алексей почувствовал такое доверие и поддержку, что дальше лишь стремился к тому, чтобы быть достойным этого доверия и не подводить. Было это весной, в серые дни, когда по Енисею неслись последние льдины и промозглый снеговой северо-запад трепал прошлогоднюю травку на высоком угоре, из которого весенней водой вымыло мамонтячьи кости, и собаки долго таскали по деревне жёлтый растрескавшийся бивень, пока Степан не подобрал его и не зашвырнул к себе на вышку к сохачьим рогам и берёзовым веникам. Алексей тогда зашёл к Стёпке, которого ещё почти не знал, что-то ему было нужно, кажется, канистра. Стёпка стоял, стрекоча «Дружбой», на неоконченном срубе и, завидев Алексея, приветливо кивнул, крикнул: «Жди маленько!» и, ловко сострелив выхлопом опилки с прочерченной гвоздём отметки, сделал рез, заглушил пилу и спрыгнул на землю, улыбаясь и протягивая крепкую натруженную руку с лиловым ногтем…

Этой же весной Алексей ездил в Верхнеимбатск оформлять участок и долго разбирался с добрым, заполошным и запойным охотоведом. Когда составляли описания границ, он всё время путал и перевирал названия ручьёв. У Алексея граница шла по Кангелану и Тангедану, и он в пятый раз объяснял это охотоведу: «Пиши: Кангелан и Тангедан!», а тот в пятый раз кричал: «Я и пишу: Хандыган, чёрт подери!» Алексей всё-таки добился, чтобы охотовед записал и Кангелан, и Тангедан, но тот не унимался со своим Хандыганом, и Алексей тогда махнул рукой: «Ладно, вали и Хандыган до кучи».

Были ещё Витька с Серёгой, тоже напарники. Они всё время подшучивали над Степаном и Алексеем и однажды затащили им в лодку громадный камень. Лодка стояла на берегу, а песок вокруг был так изрыт ногами, что Стёпка с Алексеем, откинув брезент и поняв, в чём дело, долго хохотали, представляя, как корячились мужики, переваливая через борт огромный серый булыган.

Микола Большаков – лучший охотник района, жилистый невысокий мужик с кержацкой бородой, вообще не пил, но не пропускал ни одного сборища охотников и всегда сидел до утра, терпя и дым, и шум ради общения с товарищами. Ходил он в сером, похожем на кольчугу, свитере. Первый раз они встретились, когда Алексей, сопя, тащил на реку свежесобранный мотор, и Микола одобрительно сказал: «Таскай-таскай, потом он тебя таскать будет». Миколе шёл пятый десяток, был он, несмотря на радикулит, удивительно крепким и, может быть, от этого остро ощущал бег времени и свою бренность, по-детски огорчаясь из-за каждого выпавшего волоса. Микола умел почти всё и был настоящим кладезем мужицкого опыта, охотно и с удовольствием давая советы. Он держал двух коров, рыбачил, добывал больше всех пушнины, бил сохатых, растил сыновей и без конца переделывал печку в бане, добиваясь пара, который его никогда не устраивал. Микола вечно был в работе, спал по четыре часа в сутки, разрывался между хозяйством и тайгой, чувствовал хребтом каждый ушедший день жизни и не знал ни счастья, ни покоя, а только видел, что постоянно с чем-то без толку борется, то с непонимающей его женой, то с начальством, то с радикулитом. Однажды он поссорился с женой под Новый год и ушёл в тайгу, где провёл праздник в одиночестве. Степан с Алексеем собирались его поздравить по рации, но закрутились и забыли, и было стыдно, хоть они и знали, что Микола не обидится. Через несколько дней они гуляли у Сереги, а когда вышли на улицу дыхнуть свежего воздуха, увидели в сгущающихся сумерках небольшую фигуру с карабином, идущую вперевалочку на широких лыжах. Не дав опомниться, они затащили Миколу в избу, заставили выпить коньяка, и он сидел у стола, скусывая ледышки с усов, со своим сайгачьим носом, с красными от ветра глазами и безоружной улыбкой непьющего человека. Провожая Алексея в конце зимы в Москву, Микола крепко жал ему руку и строго говорил, косясь на толстый одномоторный самолёт: «Смотри – недолго там».

Самолёт, оглушительно и деревянно стрекотнув, круто разворачивался на лыжах, разогнавшись по ухабам площадки, взмывал в небо, и Алексея с небывалой остротой захлестывала любовь к покидаемой деревне, к односельчанам, тут же перерастая в какую-то общую пространственную любовь к Северу, к Сибири, и к этим потрепанным промороженным людям, которых различал с первого взгляда в поезде, самолёте и в городском автобусе.

«Как это все понятно, знакомо, – думал он, глядя в круглое окно на приближающиеся огни большого посёлка, – эта вечная тоска по дому, неизбежная при таких пространствах, и эти вёрсты, которые так въедаются в душу, что привычка их преодолевать навсегда лишает человека этого самого дома, давая вместо него чувство Родины, чувство, наиболее остро переживаемое не в городе, даже самом старинном, а где-нибудь в ожидании рейса, в далеком снежном посёлке, глухой ночью среди запаха котельных и дизельного выхлопа, под ослепительными северными звёздами…»

И чем ближе он подлетал к Москве, чем ниже опускался сквозь тучи большой самолёт, чем дальше уходили в прошлое товарищи, провожавшие его на скрипучей укатанной площадке, нервотрепка из-за задержанного рейса на Красноярск, долгий промысел, и вся та трудная, но полная светлого напряжения жизнь, – тем сильнее чувствовал он с приближением города страшную и невосполнимую потерю высоты.

Вырастало в целое дело – очистить от снега лодку, выгрести лёд, завести и прогреть мотор, загрузить убегающих собак, отвязаться, запрыгнуть самому, пробраться к мотору и, вовремя газанув, отъехать от берега, чтобы быстрым течением не нанесло на камни.

Алексей отлёживался, ловил просветы в болезни и делал дела. Приступ прошёл, он вернулся вниз, поставил сети и, чувствуя прилив сил, всё надеялся, что на этот раз поправился. Снова подморозило. На душе было бодро от предстоящей охоты – он видел по следам, что год будет отличный, не то что прошлые два. «Вот и хорошо, – думал он, – продукты я развёз, сейчас наловлю рыбы, потом поеду вниз на Молчановский, там рация – всё сразу образуется, оставлю лодку, чтоб весной сюда не тащиться, переговорю со Стёпкой, возьму рацию и уйду обратно пешком – по прямой здесь день ходу».

Он поймал на спиннинг приличного, на пуд, тайменя. Тот сходу взял блесну и потянул ровно и сильно, так что леска со свистом взрезала воду. Алексей дал ему отбеситься, а потом подвёл к берегу и застрелил из тозовки. Большеголовый, лиловый, литой, он лежал на окровавленном снегу, мелко дрожа красным хвостом, и вокруг круглой дырочки в жаберной крышке медленно проступал белесый ободок. С этого же места Алексей вытащил около десятка больших щук. Они норовили заглотить блесну до самых жабр, и приходилось вытаскивать её плоскогубцами. В сеть тоже попался большой таймень.

Вечером, перед отъездом на Молчановский, всё началась с начала и с новой силой, снова ходила ходуном грудь, мутило и раскалывалась голова, отзываясь на каждое движение. Утром Алексей, уже не обращая ни на что внимания, выбрал сеть и уехал на Молчановский, где долго вытаскивал на обледенелый берег лодку, у которой соскальзывали то корма, то нос, закатывал привезённые сверху пустые бочки и прочее. Вечером он включил рацию. В эфире стоял гвалт. «Чепракон, ответь Дальнему!.. Полста-пятый, прие-е-ём! Как погода? У меня пять градусов, снежок пробрасывает… Мужики, кто прогноз слыхал? Глухар жарим, глухар парим… Топкий, а где там Ручейник потерялся? Ручьи-и! Отвечай-ка Топкому быс-трень-ка!»

– На связи. Здорово, мужики, – отозвался Алексей. Степан обрадованно закричал:

– Здорово! Прорезался наконец! Как делишки?

– Неважнецкие, – сказал Алексей.

– Чё такое? – насторожился Степан.

– Бензонасос.

– У двигуна или у тебя?

– У меня.

Поговорили, сошлись на том, что надо отдохнуть и что утро вечера мудренее. Живые голоса улучшили настроение, но было неловко за то, что своей болезнью он добавил забот мужикам, особенно Степану, который уже перерыл все аптечки, собирая Алексею лекарства. Прошедший день был солнечный, тёплый, без единой льдинки на воде, а к ночи вызвездило, с утра шла всей рекой шуга, и всё решилось само собой: Алексей оставался, потому что заторосило в Воротах и выше Большого порога – у Степана Бахта была чистой. Весной в Воротах, очень узком месте, сжатая скалами вода валит так, что на лодке не проехать и приходится ждать, пока она упадёт. И когда едешь, огибая длинный серый утёс и тяжело зарываясь в мощной отбойной волне, всё кажется, будто обгоняешь огромный корабль. Узнав, что у Степана не идёт шуга, Алексей успокоился – уже не надо было ничего решать, и никуда ехать.

Всё никак не укладывалось в голове произошедшее, и было до слёз обидно за гибнущий сезон, за свой труд и свои надежды, за сорок пять булок белого хлеба, который специально для него пекли на пекарне, за «Буран», который он волок сюда по порогам за столько вёрст, за новую нарточку, которую он с такой заботой делал, сушил всё лето берёзовые доски на полозья, распаривал и гнул их в станке.

Близилось начало охоты. Отлежавшись три дня и почувствовав себя сносно, он успокоил Степана и ушёл к себе в избушку. По дороге собаки нашли соболя. На другой день прошёлся недалеко от избушки, убил глухаря. Назавтра пошёл настораживать капканы и добыл соболя, большого выходного кота, но радость испортила нарастающая в груди тяжесть. Он снова слёг, но, если раньше считал случившееся случайностью, помехой и надеялся, что в конце концов всё пройдёт, то теперь было ясно, что прижало серьёзно. Выбраться он уже не мог – Бахта стояла в Воротах. Поговорили с мужиками, решили завтра выйти на связь с деревней и посоветоваться с фельдшером. И хотя больше всего Алексею не хотелось поднимать панику, другого выбора уже не было. Извелся он к этому времени до крайности, надоело передавать в эфир сводки о своём здоровье, надоела неизвестность, гадание, когда не знаешь ни размеров опасности, ни как дальше жить. Как рассчитываться за взятый под будущую пушнину бензин и пульки, доски и шифер? Он ободрал добытого кота – мездра блестела от жира: сытый – значит, много корма, значит, соболь будет.

К вечеру стало прижимать. Захватывало дух, темнело в глазах, стреляло в шею слева, казалось, будто он чем-то подавился, и было отвратительное ощущение полной беспомощности. Он положил в рот таблетку, их оставалось ещё пять, и в который раз читал молитвослов.

Наутро связались с деревней, он хорошо слышал высокий тревожный голос фельдшера Тани: «Ребята! Что у вас там?!» Разговаривал Степан, который был к деревне ближе. У Алексея, как назло, сели за лето бакенские батареи и рация хорошо работала только на приём, поэтому он вступал лишь изредка, то и дело выключаясь, чтоб дать батареям отдохнуть. Таня побежала советоваться к начальнику участка, а на Алексея снова навалился его недуг.

Снова и снова перелистывал Алексей молитвослов и вдруг в конце нашёл то, что искал и что почему-то не мог найти в предыдущие дни. Это была молитва святому великомученику и целителю Пантелеймону.

«О великий угодниче Христов, страстотерпче и врачу многомилостивый Пантелеймоне! Умилосердися надо мною, грешным рабом, услыши стенание и вопль мой, умилостиви небеснаго, верховнаго Врача душ и телес наших, Христа Бога нашего, да дарует ми исцеление от недуга, мя гнетущего. Приими недостойное моление грешнейшаго паче всех человек. Посети мя благодатным посещением. Не возгнушайся греховных язв моих, помажи их елеем милости твоея и исцели меня…»

Никогда он так истово не молился. Страница кончалась, нужно было её перелистнуть, чтобы дочитать остаток молитвы, но это уже не имело значения – прочитанные слова подействовали настолько сильно, что он, потрясенный, так и замер с неперелистанной страницей в руке. И продолжал переживать небывалый и отчаянный душевный подъём, в котором слились и раскаяние за всё, что натворил в жизни, и страстная надежда на спасение, и ощущение, что Бог услышал.

Оно не обмануло – и впрямь начало отпускать. Покрывшись потом, Алексей какое-то время лежал, а потом встал и с наслаждением выпил студёной воды из ведра.

Вскоре отозвалась и деревня, на связь вышел сам начальник – долго думать он не стал и вызвал санзаданье.

Нужно было ещё найти Алексея в тайге, и решили, что вертолёт из Туруханска прилетит в деревню, возьмёт сопровождающего, они полетят к Степану и с ним найдут Алексея. Площадку Алексей присмотрел ещё накануне, этот был тот самый мысок метрах в пятистах от избушки, где он таскал рыбу на спиннинг.

Пока всё это решалось, ему полегчало, и снова закрутились в голове мысли, что надо было отлежаться и никого не будоражить.

Вертолёт обещали вечером. Его ждали в деревне, все сидели на связи и ждали известий. Алексей утащил понягу, лыжи, беря всё это в надежде вернуться и доохотиться, увёл собак, за которых было обидно больше всего: он-то понятно, а они за что страдают? Собак он привязал к поняге и побежал в избушку за оружием по натоптанной в снегу тропинке, а когда возвращался, недалеко от площадки встретил собак – они, высунув языки и виляя хвостами, тащили понягу обратно. Потом он прибрал в избушке, поднял на лабаз какие мог продукты. Оставалась много рыбы и хлеб в прибитом к ёлке ящике – о хлебе он переживал особо: «Может, вернусь ещё, или Стёпка, будет время, приедет».

В этот день вертолёт так и не прилетел. Вертолётчики решили не залетать в деревню, а охотовед из Верхнеимбатска, куда они подсаживались по пути, неточно указал место, и Алексея искали в других избушках. Он слышал тарахтенье вертолёта за хребтом, но ничего не мог понять и поделать, только стоял, сняв шапку и вглядываясь в закатное, цвета топленого молока, небо. В конце концов пришлось вернуться в избушку, затопить печку, достать с лабаза спальник и ждать утра.

Утром пилоты полетели к Стёпке. Мужики сидели на связи и матерились, Стёпка то и дело выходил на паберегу слушать, а потом вдруг быстро сказал: «Летит, мужики». Алексей упаковал рацию и пошёл на площадку – в запасе было минут пятнадцать. Груз лежал на снегу: поняга, лыжи, оружие, мешок с рыбой – кормить собак, пока он будет в больнице, и гостинцы в деревню – сиги, два звена тайменя. День стоял солнечный, с редкими снеговыми облаками, голубым небом и неярким зимним солнцем. Еле сдерживая дрожь в ногах, Алексей стоял у края леса с собаками на верёвке. Вертолёт, хлопая лопастями, вскоре показался из-за лиственниц. Уже трепетали кусты, перехватывало дыхание от снежного ветра и рвались на верёвке собаки, и в Алексее тоже всё рвалось и трепетало, вилось жгучей каруселью, в которой будто сложилось святое облегчение всех тех, кого когда-то так же вызволяли из беды, все передряги этих трёх недель и животный страх потерять навсегда тайгу.

Потом бортмеханик искал отброшенную понягу, а потом они полетели, и было алюминиевое нутро вертолёта, запах керосина, и врач – сухой, прокуренный человек в толстых очках. Выяснилось, что в обрез горючего и они летят с собаками и всем барахлом в Туруханск. Поэтому не взяли и Степана: как тот не рвался в вертолёт, ему пришлось указать точку на карте и остаться. Собаки, прижав уши, сидели у ног хозяина, сука все время лизала ему руку. Они летели невысоко над тайгой, то и дело входя в снежные завесы, темнели речки, вырастала сбоку покрытая редким остроконечным лесом гора, проползла тундрочка с табунком оленей, а потом широкая река с порогом и плывущей шугой, с желтым каменистым дном и водопадом мелкого притока, и большая белая гора, огибая которую текла эта река – все огромное и обворожительно дикое. И снова терялась тайга в опаловой дымке, нёсся горизонтально снег, и они всё летели и летели, пока не показался в снежном тумане плоский Туруханск с чёрными трубами и антеннами и громадный серый Енисей с медленно ползущими ледяными полями.

Сначала его в таёжной суконной одежде, броднях, с топориком, с оружием, привезли в корпус, где сняли показания с сердца, а потом переправили в больницу, стоящую на окраине среди чахлых ёлочек. Там он переоделся: в вертолёте ему передали пакет – Степанова жена, Люба, послала полотенце, одежду, мыло.

Пахло эфиром и ещё чем-то острым, чем всегда пахнет в больницах. В палате лежали, глядя глядя в телевизор, два мужика, а между койкой и батареей была натянута сетка, которую вязал челноком третий.

На следующий день Алексей почувствовал, что действительно болен, хотя приступы больше не повторялись, будто болезнь в тепле освоилась и изменила тактику. Но в общем всё было сносно и, главное, можно было полностью расслабиться, особенно после того, как собак отправили на попутном вертолёте в деревню. К тому же Алексей чувствовал себя в своей тарелке – в больнице собрались мужики со всего района, все рыбаки и охотники, и каждому было что рассказать.

Но скоро всё надоело – утра, начинавшиеся с запаха хлорки из ведра нянечки, убирающей в палате, окна с волнистым слоем снега, нараставшим каждую ночь, уколы, раздача таблеток, вечное ожидание кормежки, телевизор с назойливо повторяющимися заставками и тошнотворными сериалами, а главное – необходимость любыми способами спроваживать тягучее больничное время.

Раза два Алексей прошёлся по Туруханску. Поднимался угольный дым из высоких чёрных труб. Пахло этим дымом и снегом. Мужичок выезжал со двора на двух собаках и отправлялся по налимьи удочки. В нарточке лежал кусок брезента, пешня и обледенелый черпак из проволочной сетки. Ехал приземистый снегоход с чёрным капотом, грузовик с углём. Возвращаясь, Алексей поймал себя на том, что стремится в больницу, на свою койку, как к себе домой.

Через три недели Алексея выпустили с диагнозом дистонии и рекомендацией обследоваться в большом городе, поскольку у него «ничего не нашли». Пришёл его врач и весело сказал, взбив воздух указательным пальцем:

– Будет к вам вертолёт, полетишь?

– А-би-зательно, – ответил Алексей.

Это тоже было санзаданье – у них в деревне парализовало жену лесника. Вертолёт летел вдоль Енисея. Алексей сидел на корточках у открытого окна, куда время от времени курил врач и, глядя на медленно ползущий лёд и рыжее, пробивающееся сквозь снеговое облако, солнце вдыхал ветер и чувствовал, как возрождается в нём жажда работы, веселья, жизни.

В деревню прилетели на закате. В голубых сумерках чётко чернели дома, бани, длинный барак школы. Его встречала Люба на «Буране». Она сдвинулась, он сел за руль и со всей силы нажал на газ.

Начались расспросы, рассказы. Все переживали. Соседка, Степанова тёща, опираясь на палку, бросилась к нему навстречу и заплакала. Подошёл сосед, справился о здоровье, предложил, если надо, денег. Много кривотолков вызвало загадочное появление собак в деревне – вертолёт подсел ранним утром, и его никто не заметил.

Вечером он заглянул к Витьке, тот вышел на несколько дней из тайги – участок был рядом. Они поужинали, выпили, Алексею не терпелось убедиться, что он выздоравливает. Когда он подходил к своему дому на угоре, во всю горел закат. У горизонта небо было розовым, а выше переходило через желтизну и зелень в глубокую космическую синь над головой. Плотно забитый льдом Енисей грохотал мощно и спокойно.

Охотники были в тайге. Алексей возил воду их женам и думал о том, каково женщине одной управляться с хозяйством и детьми, когда муж где-то там и неизвестно, что с ним, а за окном морозная ночь и сизый провал Енисея.

Через две недели он пошёл в тайгу. Вставал Енисей и Бахту на много километров залило водой, так что увезти его никто не мог. Он шёл на лыжах километров по двадцать в день, было тяжко, оттягивали плечи свой груз и гостинцы Стёпке, но он чувствовал, что только так можно добить сопротивляющуюся болезнь. Особенно дал ему прикурить поворот на шестидесятом километре, к которому он подошёл уже в полной темноте. Поворот по осени заторосило, торос наполовину засыпало снегом, но это место не брало ветром, и снег был неубойный, сыпучий. Изрядно вымотавшийся Алексей километра два впотьмах пробирался по этому торосу, то проваливаясь выше колен, то грохая лыжой по голой вздыбленной льдине и едва не падая от неожиданного подъёма, а когда торосы кончились, за мысом его ждал такой пронизывающий ветер, что, если бы не избушка, ему пришлось бы туго. На сотом километре его встретил белобородый Степан на обледенелом «Буране». Свой «Буран» Алексей долго откапывал лопатой из-под плотного надувного снега – виднелся только небольшой бугорок на месте стекла. На следующий день он уехал к себе, по пути настораживая капканы. У избушки всё было избегано, с лабазка, где лежала рыба, соскочил соболёк и побежал, суетливо складываясь в каждом прыжке пополам и озираясь на гремящий «Буран».

Алексей хорошо поохотился и выехал к Новому году, худой, как щепка, но довольный. На праздники он напился, полночи проплясал с остяцкой девою, которая под утро потащила его к клубу, где в снегу у неё была спрятана бутылка водки, он посадил её за руль, она газанула, на остром гребне снежного надува не управилась с рулём, и они перевернулись, причём Алексей упал на больную, повреждённую в коленке, ногу, еле доковылял до дома и заснул. В обед продолжавшие гулять мужики послали за ним Степана. Степан хорошо помнил наказ: «без Лёхи не приходить» и всё пытался поднять, растормошить Алексея, а тот не мог оторвать головы от подушки и бормотал «Стёпка, отстань», а потом разозлился и бросился на друга с кулаками, тут же, правда, получив по ребрам. На следующее утро он не мог ни вздохнуть, ни пошевелиться. Болела нога, болели ребра. Он сосредоточился и вспомнил свои подвиги. Всё было так бездумно-глупо, что некоторое время он лежал, покрываясь холодным потом и повторяя: «Нечего сказать, покувыркался…», а потом встал и поковылял к Степану. Степан сидел на скамеечке и мрачно курил в печку. Алексей кинул шапку в угол и сказал:

– Стёпка, прости дурака.

Стёпка подмигнул и достал две стопки.

Через несколько дней Алексей уехал в тайгу запускать (закрывать) капканы. Вывалило очень много снега. В одном месте так забило затеси, что он почти час искал дорогу и, приехав в избушку в темноте, долго пил чай, а потом лежал на нарах и глядел на железную печку с ноющим чайником на краю, на родной потолок из жердей и тёсаную стену со следом-ёлочкой от сапога. При всей усталости спать не только не хотелось, но и не получалась, и Алексей, вздев руку, пошарил на полке и, перебрав несколько журналов, нащупал небольшой и хорошо знакомый томик. Это был Катин молитвослов. С волнением он взял его в руки и нашёл молитву Пантелеймону. Перечитав её до конца страницы, он помешкал и перелистнул. Страница предыдущая, которую прочитал он тогда в ожидании вертолёта, заканчивалась так: «…Приими недостойное моление грешнейшаго паче всех человек. Посети мя благодатным посещением. Не возгнушайся греховных язв моих, помажи их елеем милости твоея и исцели мя…»

Он снова перенёсся в те роковые минуты, когда настолько проникся и смыслом, и звучанием этих слов, что наряду с душевным облегчением ощутил и облегчение общее – без раздела на душевное и телесное. Когда в истовом порыве слились и сладостное ощущение Божьей помощи, и надежда на близкое спасение, и умиление своими чувствами. И, отложив молитвослов на грудь, он лежал на нарах, закрыв глаза и ощущая на щеках текущие слёзы. Страница с первой частью молитвы так и осталась не перелистана.

И вот теперь он её переложил. Остаток молитвы оказался мал и ошеломителен: «… да здрав сый душею и телом, остаток дней моих, благодатию Божию, возмогу провести в покаянии и угождению Богу и сподоблюся восприяти благий конец жития моего…»

Алексей ещё долго лежал, глядя в потолок избушки. Потом уснул, не раздеваясь. Ему приснилась весна. Они со Степаном подъезжают к Шыштындыру. Всё ближе и ближе белеет крышами посёлок. Алексей говорит:

– Знаешь, как на западе обрешётку под шифер называют?

– Как?

– Подскальник.

– Придумают же! Подскальник… – Степан смеется, мотает головой.

Вода большая. Несёт мусор. Посёлок стоит на крутом яру, виднеются свежесрубленные избы. Вдали синеют горы. На берегу копается с мотором мужичок.

Степан заговорил с мужичком, а Алексей поднялся в гору и пошёл в посёлок. Всё было как обычно – избы, собаки, оленьи нарты, рыжие торцы дров в поленницах. Потом пошли двухквартирные брусовые дома, потом попался двухэтажный, за ним кирпичная контора, и вдруг начались каменные, многоэтажные, откуда-то взялась асфальтированная улица с магазинами, автомобилями и перекрёстками.

Шёл дождь. Поскрипывая дворниками, медленно ехали с зажжёнными фарами машины, по левому ряду с гулким шелестом пронёсся в туманном облаке белый автомобиль и, припав на передние колёса, замер у светофора, сочно вспыхнув огнями и отражаясь в мостовой. Пройдя под голыми и мокрыми деревьями сквера, Алексей оказался у высокого серого дома с башенками. Он открыл дверь и вошёл в подъезд.

Катя постелила ему в его комнате и вышла, но вскоре вернулась и, не зажигая свет, села на край кровати. Окно было открыто.

– Где ты была? – спросил Алексей.

– Аяна твоего кормила. Он голодный. – В окне слышались шум поезда и свистки тепловозов.

– Ты простишь меня?

– А ты этого хочешь?

– Больше всего на свете.

Катя принесла два высоких стакана, наполнила их светло-жёлтым, чуть шипящим вином, протянула один Алексею.

Они чокнулись. Стакан треснул, громко и сухо щелкнув. Алексей вздрогнул. Из темноты медленно выступили гладкие жерди потолка, тускло освещённые лампой. Скорлупка осколка ещё покачивалась на столе, и под мутным остатком стекла метался чадящий язык пламени.

Андрей лежал на железной кровати и смотрел, как едут по оконному стеклу прижатые ветром капли дождя и как напряжённо дрожит за окном голое деревце черемухи на фоне сизого Енисея. За домом тарахтел, разворачиваясь, трактор. Постукивала где-то сверху оторвавшаяся от фронтона доска.

«Надо наконец прибить её», – подумал Андрей и вспомнил почему-то Борьку.

У Борьки, или бича Бори, было красное бугристое лицо, глупая улыбка и золотые умные руки. Из Бахты часто приезжали за ним, когда надо было сложить печку или помочь со стройкой. Денег за работу Борька не брал, рассчитывались с ним водкой и застольем с разговорами. Была у него ещё страсть ко всяким обменам и аферам в духе сказки об овсяном зерне. Он мог добыть тридцать соболей, сменять их в Туруханске на списанный дизель, привезти его в Бахту и отдать за сорок мешков комбикорма и три ящика водки, сменять комбикорм на телевизор и двух поросят, поросят закоптить и скормить под водку желающим и остаться с ненужным в Селиванихе, где нет света, телевизором.

– С Андреем они были старыми знакомыми и не раз друг друга выручали. Однажды они строили баню одной старухе. Молоток Борька называл «молотилом», берёзовый шестик для отмеривания брёвен «мерилом», а когда надо было что-нибудь прибить, кричал: «Хляшшы!»

– Труба у него звалась «трубичкой», бензопила «дружбичкой». Дружбичек у него было три штуки, но работала из них всегда одна. Как всякий бич, Боря любил приврать для красного словца. Один раз Андрей застал его разбирающим дружбичку и удивился, увидев на малиновом борькином носу толстые очки с верёвочкой. «В Бору ракетного топлива обожрался», – мимоходом пояснил Борька.

Борька был небольшого роста и худой, но страшно тяжёлый и какой-то топырливый, когда надо было грузить его в лодку. К своему телу он относился как к выносливой машине, весь он был перебитый-переломанный, падал пьяным с лесов, ломал рёбра, руку, как-то после запоя отнялась у него вся правая сторона, и он ходил, как краб, скособоченный, а однажды подавился рыбьей костью и месяц харкал кровью, говоря всем, что «оторвал лёгкие». Несколько лет назад в Бахту прилетали зубные врачи, и Борька за ведро рыбы заказал у них вставную челюсть. Ему долго обтачивали остатки зубов, мучали примерками, а он, проносив челюсть два дня, выплюнул её, сказав, что «не пришлась». Так она и лежала у него в запчастях в ящике среди ключей и гаек.

Работал он, особенно после запоев, как заведённый, с шести утра до десяти вечера, приговаривая:

Пилил, тесал, ворочал, всё делал быстрыми экономными движениями и всегда ясно видел, что в конце концов должно получиться. На глазах у Андрея он за полчаса сделал из березового полена приклад для одностволки, на котором попросил нарисовать «сохачью бошку». Ее он потом аккуратно вырезал ножичком.

Трудового запала хватало у Борьки на неделю, дальше его рабочий день час за часом сокращался, и дней через шесть он уже ходил, приволакивая ногу, по деревне с глупой улыбкой и полбутылкой в кармане. В Бахте у него было два друга – Колька Светличный и Ромашка Муксунов по кличке Муксун.

Кольку Светличного выгнали из конюховки за то, что он пропил новый хомут. У пропахшего одеколоном «Лабиринт» Кольки были честные голубые глаза, волевой подбородок и тугая загорелая шея, молодая, по сравнению с испитым лицом. В углу глаза у Кольки сидела вечная гнойная точка.

Муксун, бывший охотник, тридцатилетний седой остяк со впалой грудью, стал инвалидом после того, как пропорол себе живот бурановским рулем, влетев пьяным в собственное крыльцо. Летом он неплохо добывал красную рыбу и всю пропивал на самоходках. Как-то утром Андрей встретил его плетущимся домой со знакомого танкера. Он прогулял там всю белую ночь и теперь шёл, шатаясь, по краю угора с трехлитровой банкой спирта, которым угощал встречных, бормоча: «Вот токо воды нету» и удивлённо подняв брови, словно никак не мог надивиться этому утру, ветру, шевелящему седой ежик на его голове, банке и самому себе.

Позапрошлой весной Андрей с Борькой ловили Андрею лес на новый дом (старый прогнил в углах и грозил вскоре сползти в Енисей, который с каждой весной подбирался всё ближе). Андрей приехал в Селиваниху сырым тихим вечером. Борька бегал по берегу с багром и ловил проплывающие бревна. Увидев лодку, он радостно замахал руками. Мотора у него не было, он истомился после долгой зимы, сидя с опостылевшими соседями, ему хотелось движения, работы, веселья. Решили, что он поможет Андрею с лесом и они уедут вместе в Бахту. Пока подымались на угор, Борька со смехом рассказывал, как вчера, охотясь за здоровенным баланом, оборвался с берега в воду, как стуча зубами, бежал домой и как бабка-соседка налила ему по этому поводу браги.

Борька, за свою жизнь срубивший не один десяток домов, жил на краю в крошечной баньке. Кое-где ещё лежал снег, в жёлтой траве пестрел мусор, щепки, валялся расколотый поддон от мотора, на тросике сидел в шароварах из старой шерсти по пояс вылинявший кобель. У длинной лужи наскакивали друг на друга два турухтана, пыжа разноцветные грудки: один бело-рыжую, другой – зелёную с крапом. «Пеньки!» – фыркнул на них Борька, как на свою собственность. Дров у него оставалось три чурки.

Утром кричали где-то невидимые чайки, и мягко неслись по до краёв полному Енисею остатки льда, бревна, палки. Рядом с берегом ехал угольно-чёрный выворотень, облепленный трясогузками. Андрей с Борькой неплохо поработали и вернулись к вечеру, оставив плот в ручье. На другой день, найдя улово, куда набило много леса, они ездили вдоль него и выдергивали свежие сосновые бревна. Плот стоял, привязанный к кустам, они подводили бревно, Борька натягивал трос и кричал: «Хляшшы!», а Андрей забивал скобу обушком топорика.

Погода стояла хорошая, лишь раз пробежал седой пеленой дождь из лохматой тучи, взбив потемневшую воду, и снова выглянуло солнце. Борька докурил последнюю оставшуюся папиросу и, откусив мундштук, протянул Андрею:

– Вон у кустов балан хороший вижу. Давай туда.

Они, расталкивая бревна, проехали вдоль кустов к большому жёлтому бревну, и пока Андрей подводил его за скользкий бок топориком, Борька сказал, как бы невзначай:

– Чё там такое, льдина, что ли?

Андрей пригляделся и ответил, что вроде льдина. Они подцепили ещё балан, и Борька снова спросил про льдину, а потом, помолчав, сказал:

– Утопленник, по-моему.

Андрей было возразил, уж больно не хотелось в весенний солнечный день никаких утопленников, а Борька сказал:

– А ну, давай подъедем, вон там и балан добрый.

Из воды торчал бледный распухший мужской торс. Синяя куртка завернулась и закрывала лицо. Борька качал головой:

– Т-та, ёлки-лес, покойника не хватало.

Видя, что самых лучших бревен натолкало именно в это место, они снова подъехали, уже успокоившись, и Борька, прежде бубнивший: «Не скажем в деревне. Ну его к лешему – потом затаскают», теперь, помолчав, сказал:

– А ведь у него, наверно, родные есть.

Они увезли ещё пару баланов и поехали в другое место, но там почти ничего не нашли и долго провозились, выводя из кустов длинный горбатый листвяк с буграми сучков и малиновой задранной корой. Борька отёр пот и сказал:

– На дрова пойдёт… Ну что? Раз тут нет ни хрена, поедем опять к «нашему».

Они выбрали все, что могли. Стал подыматься ветер. Надо было ещё подогнать вчерашний плот, который наполовину обсох, и они полчаса спихивали его ломиками с вязкого берега. Ветер всё раздувался. Когда поднесло к Бахте, плот уже весь ходил ходуном, вдобавок напротив самой деревни несколько раз глох мотор и их едва не протащило мимо.

Андрей рассказал об утопленнике председателю. Тот в свою очередь покачал головой и сказал:

– Привязать надо было.

Потом Андрей уехал в тайгу пилить дрова, а когда вернулся, того уже похоронили. Приехал милиционер из Верхнеимбатска, председатель взял бутылку спирта, Кольку Светличного и Муксуна, заехал за Борькой, и они похоронили этого человека, оказавшегося лесным инженером из Ярцева. Похоронили по-людски, на краю ельника, напротив улова, где нашли. Гроба, правда, не было, но Борька прошёлся по берегу и насобирал принесённых Енисеем досок, которые постелили на дно могилы. Борька сделал крест и ещё две недели ходил к могиле, опасаясь, не разрыл ли её медведь, бродивший поблизости.

Борька так хорошо рассказал, как они втроём выкопали могилу, помянули покойника, закусили хлебом и свежей, с обсохшего бугра, черемшой, что Андрей пожалел, что его с ними не было. «Ведь есть же, – думал он, – какая-то жизненная справедливость в том, что не кто-то другой, а именно эти трое, Борька, Колька и Ромашка, сидят себе у свежей могилы на июньском солнце, пьют честно заработанный спирт и знают, что правы они сегодня как никто на свете, потому что сделали большое и святое дело: похоронили человека».

Лес Андрей вывез летом на тракторе и сложил возле своего дома на краю деревни. Потом он добавил к нему ещё четыре длинных листвяга на оклад, положил их сверху, чтоб сохли, и концы, оставшись на весу, все будто указывали куда-то на север, в дымчатую даль, за зелёный луг, за высокий синий берег, который все тянется, тянется, удаляясь, и вдруг круто обрывается в сизый, сходящийся с небом Енисей.

Объяснить, за что он любит охоту, Андрей не мог. Знал он только, что при взгляде на твердую, как лист железа, рубаху, висящую на верёвке у избушки, или на деревянную лодку, стоящую в ледяной каше возле берега с увесисто опущенным мотором и чёрной траншеей за кормой, прохватывало его ощущением чего-то невыразимо сильного и настоящего.

Осени Андрей начинал ждать ещё в июле, когда светло-лиловой ночью нёсся в лодке по зеркальному Енисею и вдруг, устав от грохота и заглушив мотор, слушал тихие голоса лета – плеск воды о борт, шум далёкого ручья, крик чайки, в то время как сбоку медленно разворачивался длинный волнистый берег, сходя на север тонким мысом в розоватое небо.

Шло время, громоздились друг на друга дела, всё собой заслоняя, а потом в один прекрасный вечер Андрей, возвращаясь с рыбалки, встречал самоходочку с ярко-белым огнём на фоне пылающего неба, и сразу темнел высокий яр, начинал мигать оживший бакен и тянуло вдруг осенью. С каждым днём становились темнее ночи, ярче и неповторимей закаты, и Андрей, шоркнув заклёпками в песок островка, в который раз стоял посреди Енисея, глядя в небо, выложенное розовыми, как лососевая мякоть, облаками, и измученный этой роскошью, всё спрашивал, почему же нет из неё никакого выхода, а есть лишь томление сердца и неодолимое притяжение неизвестного. Потом наступала ночь, через далекое отверстие в туче светила невидимая луна, и на Енисее под этим местом в версте от берега лежал огромный мерцающий круг. С утра еле различались лодки на берегу, но вскоре туман рассеивался, и открывалась даль, но уже не томящая душу, а по-осеннему отчётливая и тихая, словно за ночь растворилась перепонка между небом и землёй, и пролилась вниз с неба покой и тишина. Тихо было на свете. Шурша галькой, осторожно спихивал лодку сосед, дядя Гриша, неподвижно стояла на угоре старуха с биноклем и протяжно кричала из поднебесья отставшая ржанка.

Охотился Андрей верстах в ста пятидесяти от деревни на притоке Бахты. Уезжали они с напарником на лодках. Виктор (так звали напарника) оставался на Бахте, а Андрей отправлялся дальше, забирался по длинной крутой шивере в Тынеп и через несколько часов подъезжал к своей первой избушке мимо высоких берегов, каких-то особенно диких и притягательных из-за облетевшей тайги. Под прозрачной водой везде виднелось дно. Медленно проплывали под бортами рыжие камни, странно искажённые поднятой волной.

Андрей развозил груз, с каждой избушкой его становилось всё меньше, и к последней он подъезжал почти налегке. Потом спускался обратно, в большое зимовье у ручья, водопадом сбегавшего по лобастым серым камням. Здесь он обычно осиновал и отсюда начинал настораживать. На насторожку уходило около месяца, потом он раза три проверял путики, и шёл к тому времени уже декабрь.

Осень медленно и неотвратимо переходила в зиму, шёл дождь, за ним снег, сначала мелкий и колючий, потом крупный и тяжёлый, дул ветер, снова шёл снег, а потом вдруг под вечер расчищалось небо, как драгоценные камни, поблёскивали звёзды сквозь остатки серых туч, и наутро шёл сухой парок изо рта, и шершаво-зелёным от шуги выглядел парящий Тынеп.

Постепенность и основательность происходящего в природе передавалась Андрею. Возбуждённый и озабоченный, он внутренне всё больше успокаивался, как всякий человек, приступающий к давно знакомому и любимому делу. Придя вечером из тайги, он приводил в порядок старые и с виду негодные вещи. Насаживал топор на новое белое топорище, менял подошву у бродня, подклеивал рыбьим клеем отставший камус к лыже, ставил новый полоз у нарточки, и перед сном, лежа на нарах, с удовольствием глядел на забитый свеженаколотыми дровами угол.

Идя морозным утром настораживать на лёгких осенних лыжах, откапывая берёзовой лопаткой из-под снега сбежек от кулёмки, Андрей нетерпеливо прислушивался к ноющей на разные лады тишине, освобождал ухо, свозя шапку, но всё было напрасно, и он шёл дальше, настораживая капканы, всё больше увлекаясь работой и, остановившись подогнать растянувшиеся юксы, вдруг слышал вдалеке усиленный эхом лай собак, бежал на него, и колотилось сердце, когда он видел на снегу длинные махи кобеля рядом с парными соболиными следами. Лай приближался, слышалось уже хриплое придыхание кобеля и визг сучки и видно было, как сыпется кухта с высокой остроконечной ели. Передернув затвор, надев обратно тозовку и отогнав собак, он поднимал с истоптанного снега тёмного кота с апельсиновым пятном на горле, с алой каплей крови на царском меху и с изумрудным туманом в умирающих глазах, и никакие доводы разума не могли побороть радости от этого первого соболя, чуть утяжелившего понягу за плечами, когда он, разгорячённый, возвращался на путик по лыжне, в которой привставал кустик черники и расплывался сок малиновым пятном.

Так шёл он от избушки к избушке, поднимая путики, приходил домой в темноте, налитой усталостью, и радуясь ей, потому что знавал и другие дни, когда вдруг оттеплит, раскиснет снег и, высидев день в избушке, переделав все дела, устав сам от себя, ждёшь не дождешься, когда наконец потянет сдержанный северок и расчистит мутное небо. Или ближе к Новому году, когда светает в одиннадцатом часу, темнеет в четвёртом, а собаки давно уже ходят только сзади по глубокой лыжне, когда почти не ловятся соболя и хватаешься за любое дело, лишь бы не маяться и не поддаваться навалившейся хандре.

В тяжёлые минуты, когда что-нибудь не ладилось, давил мороз, ломался «Буран» или вообще было плохое настоение, Андрей старался думать о том, что он в тайге не один и что товарищи его как раз в этот момент тоже, быть может, клянут погоду, технику или убежавших собак.

Андрей любил вспоминать сдачу пушнины. Перед тем как принести её в контору, каждый охотник старательно её готовил, чтоб, не дай бог, она не оказалась хуже, чем у товарища, вычесывал специальной самодельной расчесочкой из швейных иголок, вычищал смоляные закаты наодеколоненной ваткой, вываливал каждого соболя в горячих березовых опилках, очищая ворс от жира, и потом, снова вычесав, встряхивал шкурку особым жестом и глядел на неё как бы издали, прищурив глаз.

Сдав пушнину, шли из конторы к Андрею, и было действительно здорово, когда пятнадцать бородатых мужиков вваливаются в избу, галдя и скидывая шапки, которые потом будут путать, прятать друг у друга и с хохотом искать, разворачивают на середину стол, вываливают из котомок бутылки, хлеб, мёрзлую рыбу, тащат со двора чурки, чтобы рассесться, и через полчаса в доме сине от дыма, стоит гвалт, никто никого не слушает, но все рады до смерти, что наконец собрались. Потом начинаются разговоры, песни, между которыми не забывают подурачиться над каким-нибудь дедом по кличке Дед («Расскажи, Дед, как ты радио напугался! – Ну как напугался? Так и напугался. К зимовью подхожу – всё занесено и кто-то разговариват. Тозку снимаю, выходи, кто есть, кричу, а они: московское время тринадцать часов»). А в конце концов остается несколько человек, негромко беседующих, облокотясь друг на друга, пока наливаются косые окна утренней синью и тускнеет язычок пламени под мутным стеклом.

Как-то морозным ноябрьским деньком Андрей побрел по хребтовой дороге, где кобель сразу взял след соболя, старика, который два года изводил Андрея, расстораживал капканы, обманывал собак и уходил в камни, где его было не взять. След был вроде бы нестарый, Андрей вскоре услышал лай, потом лай прекратился, потом возобновился в другой стороне, Андрей подошёл и застал кобеля неуверенно лающим на высокую наклонную листвень. Кобель выпросительно поглядывал на хозяина, вокруг всё было истоптано, Андрей «обрезал», нашёл выходной затвердевший след, раздасадованный, позвал собак и вдруг услышал с Тынепа, от которого он так и не удалился, со стороны избушки выстрел, потом долгий крик: «Э-э-э-э-й!» и снова выстрел. Взбудараженный после месяца одиночества появлением неизвестно откуда взявшегося человека, Андрей бросился назад к избушке, гадая, кто же это мог быть. Главная загадка была в том, что стреляли из ружья, а не из тозовки, с которой ходил Виктор и другие охотники.

К избушке снизу по реке шла лыжня. «Странно, что ничьих собак не видно», – подумал, подходя, Андрей. На снегу лежали лыжи, которые он почему-то не узнал, и тут из открывшейся двери выкатился улыбающийся Витька в свитере, похудевший, осунувшийся, с потемневшей кожей вокруг глаз, и с криком: «Здорово!» заехал ему по плечу.

Витька принес сигарет и пряников. Оказалось, что собаки его остались где-то по дороге, а стрелял он из Андреева же ружья, висевшего тут же, на гвоздике, – как просто! Всё было странно и будто в хорошем сне. До этого Андрей жил напряжённо, хребтом ощущая ход времени, а теперь вдруг всё понеслось легко и свободно. Витька сидел, поставив на чурку ногу в суконной штанине навыпуск, из-под которой высовывался бродень с потрескавшейся кожей, большой и плоский, как налимья голова, и, пуская дым, громко рассказывал историю. Андрей с удовольствием слушал, снимая соболей с пялок, вставляя: «Ну-ну-ну» или «Ага» и наперед зная, чем всё кончится. История заключалась в том, что собаки загнали соболя, Витька убил его, тот застрял в ветках, Витька давай рубить. («А кедра – во!» – Витька обнял воздух.) Витька рубил-рубил, сломал топорище, выматерился, и тут соболь упал сам. «От дурень, думаю, сразу бы так».

Потом они шли на лыжах по залитому солнцем Тынепу, обгоняя друг друга и громко разговаривая, потом ехали в снежной пыли к Витьке в избушку, где оставалось полбутылки разведённого спирта, а потом разошлись в разные стороны, и снова начались снега, путики, снова напряжённо потянулось время, и Андрей, вспоминая Витьку, в который раз думал о том, что никакие другие встречи не сравнятся с такими вот долгожданными, неожиданными и полными настоящей радости.

Один год ранними морозами в нескольких местах перехватило Бахту, и Андрей не успел завести груз, добравшись только до Косого порога. Он ушёл пешком, до отказа набив понягу и всей душой надеясь на лабаза, которые, даст Бог, не разорил медведь. Так вышло, что весной он на участок не попал, и в друх местах было в обрез дров. Он подходил к первой избушке, нервничая, присматриваясь сквозь стволы и ветки и с облегчением отмечая, что цел полиэтилен на окне, что ничего перед дверью не валяется и что стоит на своих двух столбах лабаз, несмотря на то что рядом ветром повалило несколько кедров. В избушке всё было не только цело, но и сохранилось совершенно в том же виде, в каком он оставлял прошлой зимой, вплоть до иголок, воткнутых в прибитый к стене гриб. Всё висело на своих местах – пимы, двое портков, старый азям (суконная куртка), и даже лежал на полке фонарик, который он считал потерянным. Год был трудным, много всего произошло, и Андрей с благодарностью глядел на эти родные стены, сохранившие прошлогодний уют, и всё не проходило чувство, будто время здесь остановилось и ожидало его возвращения.

Первый месяц охоты он отдыхал один день, и то перед тем как идти за грузом. Он растаскивал оставшиеся на лабазах продукты, пилил дрова половинкой поперечной пилы, никак не мог наесться без хлеба и сухарей кашей с глухарятиной и развлекал себя мечтой о том, как вернётся в нижнюю избушку, где осталось полбанки сгущёнки, две папиросы и книга рассказов одного старинного писателя. Избушку эту он любил особо за то, что срубил её первой. Там были остров и сопка, покрытая гарью. На острове росли деревья и на большой лиственнице свили гнездо орланы. Зимой это гнездо напоминало о весне. Гарь в мороз оглушительноно трещала.

И вот, добравшись сюда под вечер, растопив печку, добыв воды и укутав прорубь, натаскав дров, поставив варить корм собакам, заправив лампу, Андрей наконец разделся, поужинал и, помедлив, чтобы отдалить то, о чём столько дней мечтал, попил чаю со сгущёнкой, выкурил с перерывом обе папиросы и, отвалясь на нары, почувствовал разочарование, потому что уже давно в своих мечтах всё съел и выкурил. И оставалась только книга с рассказами, которую он всё читал, чувствуя, как подымается что-то в душе, наполняя её до краёв, потом откладывал, ждал, пока уляжется, и снова читал эти прекрасные рассказы, которые, слава богу, не выпьешь с чаем и не выкуришь и которые давно уже знал наизусть. А потом лежал, уставший от пережитого, и повторял про себя: «Тоже хочу так, тоже много всего во мне, тоже неплохо пожил»…

Тем временем погода не знала меры. То было тепло и дул юг со снегом, то потихало, разъяснивало, быстро садилось солнце за лиловый горизонт, становилось темно, как на океанском дне, и лишь горел некоторое время, подчеркивая холод, зеленовато-голубой, цвета сорочьих яиц, край неба. Наутро давило за сорок, занимался кристальный восход, на следующее утро – под пятьдесят, и так до тех пор, пока на идеально чистое небо не выползали лёгкие сизые полосы. Тогда замутнялось око солнца, щевелились в предчувствии ветра верхушки ёлок и пихт, начинали летать копалухи, катиться лыжи и веселеть собаки, но ненадолго, потому что через день-два уже завывал ветер, нёсся параллельно земле колючий снег, и дороги заваливало так, что собаки во главе с хозяином еле ползли, опустив хвосты, и то и дело останавливаясь.

Но иногда природа как бы замирала в раздумье, и устанавливалась на несколько дней чудная, градусов двадцать пять, погода, с лёгкой дымкой, подсвеченной розоватым солнцем, почти без ветра и с редким неизвестно откуда падающим снежком-кучумом. В такую погоду работать в тайге было праздником. Вечером Андрей выходил из избушки и подолгу глядел на луну в кольце, на неназойливо горящие звёзды, на снег, пересечённый прозрачными тенями лиственниц. Он не спеша мешал деревянной ложкой собачий корм в тазу, покалывал шею неизвестно откуда падающий кучум, и невыносимо хотелось разделить с кем-нибудь всю эту красоту.

Раньше, в первые годы охоты, Андрей писал стихи, но постепенно жизнь привела его к выводу, что надо заниматься чем-нибудь одним, если хочешь заниматься хорошо. Бывало, он, придя в избушку, переделав все дела и лежа на нарах, не мог не то что сочинять что-либо, а даже просто читать, и не из-за усталости, а из-за того, что был не в состоянии сосредоточиться ни на чём, кроме охоты. Тогда он откладывал книгу домиком на грудь и принимался считать, где у него стоит сколько капканов, где надо ещё насторожить, где потерялись сторожки от кулёмок и куда надо в первую очередь ехать, потому что туда ушла росомаха и могла разорить дороги.

При таком положении его тяга к писательству только усиливалась. Андрей знал, что рано или поздно она всё равно найдёт выход и уже нашла в нескольких коротких рассказах, ещё написанных по законам стихосложения, и что это не просто жажда поделиться пережитым, сидящая во всех его товарищах и сдерживаемая только их скромностью, чертой людей, для которых вся прелесть и бескорыстие их работы заключается в отсутствии зрителей, а нечто гораздо более глубокое, опасное и, может быть, даже противное той жизни, которую он ведёт.

В декабре Андрей с Виктором договаривались в записке, когда будут выезжать, и наступала новая полоса жизни. Хотя бывало всякое – и вода по Бахте, и рыхлый снег, летящий через стекло, чаще вспоминалась дорога хорошая. Тогла они одолевали за день километров сто двадцать. Давно уже было темно, а они всё ехали и ехали вдоль берега, и фара освещала кусты с вылетающими куропатками, прыгающую в белом дыму нарточку напарника и красный залепленный снегом фонарь. Еле угадывались во тьме раздавшиеся берега, и вот уже недалеко от деревни они выезжали на чью-то свежую дорогу с сахарным отпечатком гусениц и следами полозьев, останавливались, поеживаясь, поджидали далеко отставших собак, и потом уже мчались без остановок, и в дорогу вливалась откуда-то сбоку ещё одна, провешенная, с клочьями сена на талиновых вешках. И они всё мчались и мчались, не обращая внимания на замерзающий большой палец, пока не вырастал в лучах фар крутой накатанный взвоз, куда они взлетали с победным ревом, и сквозь кусты уже сияла деревня холодными огнями.

Потом Андрея попросили быть в клубе на Новый год Дедом Морозом, и надо было вечерами ходить на репетицию. Продолжались морозы, деревня была плотно утоптана и укатана. У соседа стояла на полозьях железная бочка для воды с квадратной дырой в боку, Андрей шёл в клуб, ярко горели звёзды, медленно подымался белый дым из труб, а в бочке гулким и скрипучим эхом отдавались его шаги по твёрдой и будто пустой внутри дороге.

В клубе собирался народ, и интересно было видеть, как преображались люди во время этих редких представлений. Снегурочка Любка в наряде синего бархата с ватной оторочкой и кокошнике по-кошачьи прищуривала большие глаза с густо накрашенными ресницами, с которых сыпалась чёрная крошка, ударяла палочкой о пол и, сама чувствуя, что удачно получается, кричала, передразнивая кого-то из новогодней нечисти:

«Все-е-е-х! Все-е-е-х на чистую воду выведу!» Она помогала Андрею надевать красный поношенный халат, переживший не одного Деда Мороза, затыкая где-то на шее булавкой, которая не втыкалась, говорила, смеясь: «Не знала, что ты такой вредный» и, взяв за руку, вела к ёлке.

Новый год удался. Перед началом они выпили для храбрости водки в подсобке среди клубного хлама и потом все пошли в зал, а Андрей, постукивая посохом, ждал у дверей своего выхода. Наконец раздался голос Снегурочки: «Пойду искать Дед Мороза. Дед Мороз! Где-е-е ты!», и Андрей ввалился в зал, крича приветствие, а дальше понеслось всё само, он балагурил, поздравлял, дарил подарки и грохотал посохом. Потом у него отклеился ус, и они убежали со Снегурочкой в подсобку, где она, помирая со смеху, приклеивала ему ус казеиновым клеем, от которого тут же разъело губу. На следующий день он сыграл Деда Мороза на детской ёлке, куда его привели сонного и с гудящей головой, а вечером он пошёл в клуб, надеясь встретить там Любку. Любка была в тёмном платье, с голыми руками и распущенными волосами. Увидев Андрея, она закричала: «Дед Мороз, пойдём танцевать!», и они закружились вокруг ёлки. Одной рукой Любка обнимала Андрея за шею, другой держала зажжёную сигарету, и когда кто-то пропищал, дурачась: «А здесь курить нельзя!», она, блестя глазами и глядя на Андрея, произнесла: «Мне – можно».

Потом они сели в уголке на лавку, и через некоторое время Андрей понял, что она кого-то ждёт, поглядывая на дверь и не отвечая на его слова. Приглядевшись внимательно, он увидел на белой Любкиной шее лиловый след поцелуя. Тут помрачневшая Любка куда-то убежала, а Андрей пошёл к Витьке, у которого собрались охотники, всё толкавшие его в бок со словами: «Ну и как Снегурочка?»

Ещё несколько дней он, проходя по деревне, выискивал глазами белую Любкину шапку, но потом всё загородили сборы в тайгу. Стоял сильный, под пятьдесят, мороз. Вскоре он сдал, и они уехали. Ночевали на Ганькином пороге. После развеселого ужина улеглись вповалку спать. Хозяин избушки – небольшой пожилой дядя Дима в три часа ночи невозможно раскочегарил печку, и когда зашевелились от жара и повскакивали мужики, дядя Дима с хитрой улыбкой протянул ничего не понимающему Витьке конфету со словами: «Витя, чай пей!»

На Витькином участке у Андрея заклинил «Буран», и Андрей, накрыв его куском брезента, пошёл пешком. Снова ударили морозы, он шёл по Бахте через Витькины избушки три дня, дул хиус в лицо, еле катились лыжи, стыли ноги, и он едва не ознобил большой палец уже в избушке, пока, сидя на корточках, растапливал печку. Когда он шёл тайгой уже по своей дороге и там ничего не попало, он утешал себя мыслью, что там и раньше не попадало. День заметно прибавился. Придя к себе, он попил чаю, побежал на короткую, всегда выручавшую дорогу в гари с островком кедрача, но и там было пусто. Он пошёл дальше и вернулся дней через десять, проверяя по два путика в день, меся с утра до вечера рассыпчатый перемороженный снег и сняв только двух соболей, и то маленьких рыжих самочек, что было вовсе грустно. Пока он ходил, морозы постепенно сдавали. Настало вдруг совершенно синее утро с лимонно-голубым рассветным заревом, на фоне которого темнели, как вырезанные, ели и кедры, облепленные кухтой, и разгорелся день без мороза и ветра, с весенней глубиной в небе и торжеством в каждой освещённой солнцем ветке.

На обратном пути, прибираясь в избушках, скидывая снег с крыш, поднимая на лабаза остатки продуктов, Андрей думал о том, что дело совсем не в соболях, которые могли и вовсе не попасть (такой год), и что какие бы неудачи ни омрачали душу, за ними всегда, как за лохматыми кедровыми ветвями, проглядывается ясная даль. И что бы он ни делал, всегда ему казалось, будто он не просто мнёт лыжню, разбирает вариатор или колет дрова, поглядывая на небо, а прикасается каждый день своей жизни к какой-то светлой и морозной истине.

Андрею всё сильнее хотелось написать что-нибудь стоящее, но свободного времени почти не было. Летели месяцы, обдавало жаром голову, и всё не шло из памяти постаревшее лицо Виктора с тёмной сухой кожей под глазами.

Часто, особенно на охоте, он вспоминал Москву. Возникало перед ним Крутицкое подворье, разрушенное, запущенное и невозможно русское, провинциальное, с битым кирпичом и лопухами, Замоскворечье, где прошло его детство, голубая церковь у Яузы, Андроников монастырь. Всё это, омытое одиночеством, было ярким, чётким, и он, тоскуя уже по всему прошлому, говорил себе, что приедет, будет целыми днями только ходить, ходить, ходить по всем этим местам, поставит бабушке свечку и зайдёт на могилу… Всё то, о чём он вспоминал, было бесконечно дорогим и не менее любимым, чем тынепские избушки и Бахта с друзьями, и иногда обладание одновременно всеми этими богатствами поддерживало его, а иногда настолько расшатывало жизнь и его самого раздваивало, что он всё ломал голову в поисках выхода, всё не находил его и всё яснее понимал, что давно уже не хозяин той судьбы, которую, казалось, он сам себе выбрал.

В Москву он ехал, как на другую планету, волнуясь и досадуя на дорожные препоны. Он прилетал ночью и, мчась в такси по пустым и широким улицам, теребил в кармане ключи и переживал каждый поворот дороги, по опыту зная, что это полное надежд приближение окажется едва ли не главной ценностью всей поездки.

Первое время он по привычке рано вставал, вёл дневник, бодро ездил по магазинам, выполняя бахтинские заказы, а потом как-то расслаблялся от горячей воды и повсеместного пива, появлялась усталость, особенно от езды по городу, нехорошая, мягкая, переходящая в лень, наваливались, вырастая из пустяков, какие-то дела, поездки, встречи, застолья, потом надо было уже заказывать билет, и тут выяснялось, что не куплены какие-нибудь батарейки или ещё что-то, продающееся в специальном магазине за городом, тут Андрея скашивал бронхит от едкого московского воздуха, и уже не оставалось места ни для Крутицкого подворья, ни для Замоскворечья, ни для бабушкиной могилы. К тому же все те места, по которым издалека так тосковал Андрей, оказывались какими-то труднодоступными, тусклыми и совершенно утонувшими в холодной музыке города, не лишенной, впрочем, своей прелести и блеска, особенно по вечерам.

Вообще выходило странно. Вдали от Москвы можно было что угодно терпеть и во всём себя ограничивать, тешась надеждой, что где-то там идёт некая ослепительно-разгульная жизнь, полная чудных женщин и интереса ко всему красивому и настоящему, вроде поэзии и охоты и где всё пережитое и передуманное найдёт выход. Но ничего подобного не случалось. К примеру, были гости, где жена приятеля, ни на шаг не отступающая от мужа, никак не давала им поговорить по душам, навязывая свои темы, в результате чего они механически напились, обсуждая жениных знакомых, и он возвращался домой по ярко освещённой улице и с вопиющей водочной ясностью чувствовал, что всё, его томившее, так и останется при нём, и было нестерпимо обидно за этот зря пропадающий хмель, за чёрные ветви клёнов и лиловое небо со звёздочкой, за хрусталь в полсилы горящих фар и лёгкость, с какой выуживал размягчённый взгляд любую подробность, будь то бледно-зелёный свет приборов в матовом нутре автомобиля или красный огонёк на ребре высотного здания.

Дома после поползновения задуть бутафорскую, сделанную под керосиновую, лампу Андрей лежал в своей единственной комнате на первом этаже, а в двух шагах от него шли, шурша снежной кашей, люди, лаяла собака, разворачивался чёрный, похожий на саламандру, автомобиль, сквозь щель в шторах светил в глаза холодным голубым светом фонарь, и наваливалось на Андрея такое одиночество, какое и не снилось ему даже в самой дальней избушке на Майгушаше.

Тем не менее в гостях Андрей бывал, и непременно кто-нибудь начинал расспрашивать о его жизни, цокать языком и любопытствовать, есть ли «в Бахте тигры». Андрей старался говорить поменьше и всё сводил на шутку.

Зашёл он однажды к одному пишущему приятелю, захватив рассказец. Приятель торопливо открыл дверь и, скрываясь в комнатах, прокричал: «Проходи! Как раз про тебя идёт!» Шёл фильм о героической сибирской жизни, в котором бородатые мужики под грозную музыку, кряхтя и падая, по пояс в воде тащили на себе тяжеленные брёвна вместо того, чтобы спокойно провести их по той же воде или, обливаясь потом и паля из обрезов, носились друг за другом по зимней тайге в пудовых тулупах, летных унтах и громадных шапках. Вскоре зашёл приятель приятеля, тоже, как он представился, литератор. Звали его Максимом. У него была труднопроизносимая фамилия и псевдоним Сарыч. Андрей поинтересовался, что это означает. Тот задумался, а потом взмахнул руками, как крыльями, и, насупив брови, сказал: «Ну что-то такое ночное». Андрей хотел было объяснить, что сарыч – это, наоборот, самый дневной из дневных хищников и что любой школьник сто раз видел летом над полем его просвечивающие на солнце крылья, но тут Максим заметил Андреев рассказ, лежавший на столе рядом с лужицей пива, схватил с живейшим интересом и, к ужасу Андрея, ушёл с ним в уборную, где провёл с четверть часа, после чего, пошумев водой, вернулся, как ни в чём не бывало, и сказал:

– Ну что – вполне эстетский рассказ. Кое-что доработать (я помогу), и мы его напечатаем.

С молодыми писателями Андрей вообще чувствовал себя странно. Удручало не то, что они путают сычей с сарычами, знают по фамилиям всех редакторов и что с ними совершенно не о чем поговорить, кроме так называемой литературы, а то, что они сходу, не успев познакомиться, начинают читать свои стихи, про которые после надо обязательно что-то говорить. Чаще стихи оказывались плохими, и Андрей был готов провалиться со стыда и за автора, и за себя, только что, как ветер, свободного, а теперь вынужденного мямлить что-то невразумительное, чтобы не обидеть этого, в сущности, хорошего, но занимающегося не своим делом человека.

Незадолго до отъезда у Андрея начал рассыпаться зуб, он зашёл в поликлинику, но там можно было записаться только на следующую неделю. Придя домой, он вспомнил, что одна всезнающая околохудожественная знакомая всучила ему как-то телефон «прекрасного, сходи – не пожалеешь» зубного врача. Он открыл записную книжку, среди второпях записанных имён, отчеств и фамилий после долгих поисков нашёл на букву «В» этого Виктора Владимировича и, преодолев отвращение ко всяким знакомствам по рекомендациям, набрал номер:

– Але, – ответил женский голос.

– Здравствуйте. Скажите, пожалуйста, можно ли попросить Виктора Владимировича?

– Одну минуточку. – Трубку положили на что-то твёрдое – Витюша-а-а!

– Я вас слушаю, – ответил через минуту приятный немолодой голос.

– Виктор Владимирович?

– Да-да! Я слушаю вас!

– Это… – Андрей откашлялся. – Здравствуйте, Виктор Владимирович, это Гурьянов Андрей, Маша вам говорила, наверное…

– А-а-а, – потеплел голос, – так-так, явились, значит…

– Да, явился, да вот уезжаю на днях, хотелось бы увидеться…

– Ну, дело хорошее. Когда свободны?

– Да я как скажете.

– Так… вторник – выставка… в среду никак, вот в четверг, часиков в семь.

– Утра?

– Да нет, – засмеялась трубка, – вечера, конечно.

– Прямо в поликлинику?

– Да зачем? Домой! – прыснула трубка…

«Видать, спец, раз дома принимает. Машка зря не посоветует», – подумал Андрей, с облегчением распрощавшись и зашагав по комнате с зажжённой сигаретой.

Перед тем как идти к врачу, Андрей долго приводил себя в порядок, чистил зубы и всю дорогу жевал жевательную резинку. Дверь открыл пожилой невысокий человек с седой бородкой и карими улыбающимися глазами:

– Легко нашли?

– Легко, спасибо. – Андрей незаметно вынул изо рта резинку и сунул в карман. И глядя на полумрак большой прихожей, освещённой тусклым плетёным фонарём, на длинный коридор с книжными полками, на чайный столик с двумя чашками и чайником в небольшой завешенной картинами комнате, Андрей, холодея, понял, что зубного врача зовут Владимиром Васильевичем, а это квартира художника-графика Виктора Владимировича Волкова, чьи иллюстрации он хорошо знал по книгам и к которому постеснялся бы не то что прийти, а даже позвонить, несмотря на настойчивые уговоры Маши.

Когда Виктор Владимирович успокоился, вытер платком красное, потное от смеха лицо, ещё раз взглянул в листок с буквой «В» в Андреевой записной книжке, где его телефон стоял рядом с телефоном зубного врача, когда они напились чаю, наговорились о блёснах, он, помолчав, сказал:

– Ну, почитай что-нибудь, если помнишь.

Отец Виктора Владимировича, вологодский крестьянин, отличный художник и замечательный человек, прославился в своё время одним случаем. С юности он бродил по сёлам, расписывал клубы и столовые. В конце концов его, как водится, заметили, оказалось, что у него уйма чудных картин, среди которых особенно поражали иллюстрации к народным сказкам. На одной из них, к примеру, был изображён деревенский перекрёсток и на нём огромная, с дом размером, рябая курица. Тут засуетился Союз Поощрения Художников, состоящий сплошь из самих художников, в Вологду была снаряжена экспедиция с подарком для гениального самоучки, состоялась конференция, приехала куча журналистов, было сказано много слов, потом притихшему виновнику, в то время уже седобородому старцу, торжественно вручили подарок – шикарный подрамник, журналисты в ожидании ответной речи, полной откровений и народной мудрости, приготовили блокноты, а старик вынул из-под мышки куль от комбикорма, поклал туда подарок и, низко поклонившись, вышел вон…

Виктор Владимирович сказал Андрею несколько добрых слов о его стихах и спросил, почему он так мало пишет. Андрей, издерганный городом, бледный и похудевший, принялся объяснять, горячась, что сам страдает от этого, но ничего не может поделать, что проза требует покоя, что ему надо сначала как-то упорядочить свою жизнь, решить, кто же он – бахтинский охотник или русский писатель, что у него есть много мыслей, но надо строить дом, потому что старый сгнил, и ещё избушку в хребте, чтобы замкнуть круг и так далее… Виктор Владимирович, всё это время с улыбкой слушавший, мягко остановил его рукой и сказал:

– Если хочешь, чтобы всё получилось – не жди, работай при любой возможности, в дороге, в гостях, где угодно, главное – постоянно. А насчёт спокойной жизни и дома – не надейся, не будет у тебя никакого дома.

Родился Андрей в одном из самых московских уголков Москвы, в Замоскворечье, крае, прежде богатом садами и церквами. Жили они вдвоём с бабушкой на первом этаже двухэтажного дома. Первый этаж был кирпичный, оштукатуренный, второй – деревяннный. Весной на фоне синего неба удивительно высокой и таинственной казалась эта крашенная коричневой краской верхняя половина, толстые бревна, резной карниз с чирикающими воробьями и ржавая антенна на крыше.

Был ещё переулок с деревенскими домами, свежая земля, тополиные корни, выворачивающие асфальт, деревянные заборы с воротами. К колонке ходила с ведром согнутая в три погибели старуха. Кожа на жёлтом лице её была настолько иссечена морщинами, что напоминала шкуру древней рептилии. Андрей часто видел её, греющуюся в солнечных лучах на лавочке, и звал «бабушкой-черепахой».

Помнил он ещё обрубленную церковь, поросшую берёзками, и зелёный домик, который ему нравился за цельные, без перекрестий, оконные стёкла с закруглением верхней рамы. Казалось, за этими глянцевитыми, похожими на окна кареты, стёклами должны были жить какие-то особенные люди. На самом деле там жил двоечник Петя Солярский. Вместе с Петей они как-то, ползая по развалинам старого дома, нашли плоский чёрно-зелёный кружочек. Когда дома они с бабушкой положили его в уксус, кружочек превратился в розовую монетку, на которой было написано: «¼ копейки серебром, 1832» и стоял николаевский вензель.

Их молодая и рослая учительница ходила враскачку на высоких каблуках и не склоняла названия сёл с окончанием на «о». Звучало это диковато: «Пушкин жил в Болдино», будто это вовсе не Болдино, а какое-нибудь Осло или Торонто.

Андрей стоял у доски и писал мелом под её диктовку, буквы уменьшались, строка, закругляясь, сползала вниз, а Алла Алексеевна раздражённо говорила: «Гурьянов! Не мели, не мели!», и он всё не мог понять, чего же от него хотят и как он может не «мелить», когда в руке у него именно мел.

Как-то она вызвала Андрея к доске читать Пушкина. Посреди чтения она вдруг прервала его и сказала, что после «вечор» надо обязательно сделать паузу, потому что «вечор» – это имя собственное, такое же, как, например, Егор или Сергей, и Андрей, сто раз слышавший от бабушки слова вроде «вечор» или «давеча», в недоумении дочитал отрывок, сел на место и уставился на тополиные ветви, в которых у недостроенного гнезда сидели в неподвижной задумчивости две вороны, одна – с веточкой в клюве.

Был у них в классе всеобщий любимец и разбойник Мишка Кудряшов. Рослый, голубоглазый и настолько обаятельный, что учителя, попав под его чары, как дураки, ставили ему пятёрки, даже когда он ничего не знал. Однажды весной, Андрей в это время болел гриппом, в одно из солнечных, с капелью и воробьиным чириканьем, воскресений их класс во главе с Аллой Алексеевной отправился в соседний детский сад вешать скворешники. Алла Алексеевна послала Кудряшова на высокий и скользкий тополь, он с него сорвался и разбил себе голову об асфальт. Мишку долго лечили в больнице, дети со страхом передавали друг другу слово «трепанация», девочки плакали, мальчики хмуро молчали, а Алла Алексеевно комкала уроки и без конца бегала к директору.

Алла Аллексеевна успокоилась, Мишка вышел из больницы, остался на второй год, мучился головными болями, плохо учился, и лет пять спустя Андрей, переехавший в другой район, видел его, взрослого и худого, у винного магазина в компании одноногого краснолицего толстяка.

Однажды в феврале, летя из Бахты в Красноярск, в аэропорту небольшого посёлка, где он пересаживался с маленького самолёта в самолёт побольше, Андрей заметил подвыпившего паренька в засаленной куртке и жидкой собачьей шапке. Он суетился, подпрыгивал, пытался разговорить диспетчершу и привлёк Андрея знакомым выговором. Они полетели в соседних креслах. Парень этот, звали его Сергеем, работал в Туре, в экспедиции.

В Красноярске Сергей всё не верил, что Андрей тоже родился в Москве, всё глядел на его обмороженные щёки и толстые крестьянские пальцы, но когда Андрей назвал номер школы, в которой учился, открыл рот, три раза обошёл вокруг и спросил: «Да кто же ты такой?»

Фамилия Сергея была Харлашкин, и он отлично знал Мишку Кудряшова. Некоторое время они ещё проверяли друг друга на знание улиц и переулков, а потом выяснилось, что они родились в одном родильном доме. Учился Харлашкин на класс старше, и Андрей не запомнил его, потому что уже с пятого класса ходил в другую школу.

У Харлашкина была бутылка водки за пазухой, они вместе сели в большой, мягко взлетевший, самолёт, полный неяркого света и хорошо одетых людей, прилетели в Москву, и Андрей завёз его по дороге из аэропорта на Серпуховку.

Хотя прошло много лет, эта история не давала Андрею покоя. Он постоянно её рассказывал, находя нечто волнующе-странное в том, что два мира, между которыми он никак не мог себя поделить, замоскворецкий и енисейский, сошлись вдруг в этом неоперившемся бичике.

У бабушки была куча двоюродных братьев, мелкопоместных тётушек и просто знакомых, доживающих свой век в городах, городках и посёлках от Козельска до Костромы.

Дядя Коля, когда-то офицер и красавец, грузный, похожий на слона, старик в чёрном драповом пальто и с театральным голосом, приезжал из Кинешмы. У него было что-то вроде болезни – он убегал из дому, запасался водкой, садился в поезд и ехал в Москву покупать нюхательный табак. Андрей хорошо помнил его полное продолговатое лицо, нос с горбинкой, лёгкий запах перегара и дешёвой колбасы. Видя собирающегося гулять Андрея, дядя Коля спрашивал у бабушки, куда он. Бабушка отвечала, что гулять с ребятами. Дядя Коля разочарованно-презрительно декламировал своим с трещинкой басом: «Одна у него должна быть дорога – туда, где Она! Я в его годы»… Дядя Коля умер в поезде возле станции Вичуга на исходе морозной ночи.

Стоял мороз и когда он впервые приехал с бабушкой в Кинешму на школьные каникулы. Плечи оттягивал рюкзачок, бабушка, стройная и сухая, бодро шагала вдоль поезда. На площади пахло дымом и навозом, было полно мужиков с санями. Лямки резали плечи, бабушка говорила: «Терпи!», весело поглядывала вокруг, и запомнил Андрей, как чуть дрогнул бабушкин голос на словах: «Гляди, Андрюшка, это розвальни». У тёти Шуры, дяди-Колиной жены, были большие серые глаза с тёмно-синим ободком. Лица её он тогда не запомнил. Помнил, что она была чуть моложе бабушки и что они с ней постоянно о чём-то говорили, отправив его с книгой Чехова в другую комнату. Книга была большая, как доска, с толстой жёлтой бумагой и крупными буквами.

Запомнился поход к бабушкиной гимназической подруге морозным вечером. Пахло снегом, угольным дымом, подрагивали огоньки, они шли вдоль путей, кончавшихся поворотным колесом, и Андрей, отстав от бабушки, глядел, как заезжал на него паровоз, как его разворачивало колесо и как он, пыхтя с животным свирепым усердием, уносился обратно в темноту.

Тётя Люся, приветливая широкоскулая женщина с железными зубами, угощала его яблочным вареньем, но он лучше запомнил её мужа, Василия Ильича, небольшого, плотного, совершенно лысого человека, налегавшего в уголке на водочку. Тётя Люся рассказывала, как он недавно провалился вместе с грузовиком под волжский лёд, как открывал дверцу, как выбирался из-подо льда, и Андрей хорошо представлял себе косо оседающую зелёную кабину, над которой сходится ледяное крошево, и Василия Ильича, бьющегося об лёд своей бедовой лысой головой.

Другая бабушкина подруга, тётя Галя, жила на горе за рекой Кинешемкой в высоком деревянном доме, окружённом липами. Переходя затон мимо вмёрзшего буксира, Андрей издали видел сетку липовых ветвей на сером небе, грачиные гнёзда, темнеющий дом, чёрные фигурки поднимающихся в гору людей – всё чёрно-белое, строгое и невыразимо грустное. Как-то после тёти Гали, действительно чем-то похожей на галку, они с бабушкой пошли куда-то вдоль Волги, мимо одноэтажных домов, и шли довольно долго, так что Андрею даже надоело, а потом бабушка остановилась посреди улицы напротив небольшого голубого дома и сказала: «Это наш дом был», и Андрей, который уже хотел домой, всё не мог понять, почему бабушка стоит и не уходит, а потом из дома вышла задумчивая девочка в синем пальтишке и белой меховой шапке с двумя пушистыми шарами и закричала небольшой, волчьего окраса собаке, лаявшей на них из-за ограды: «Найда, Найда, ко мне!»

Когда он в последний раз приезжал в Кинешму, уже не было ни бабушки, ни розвальней. С вокзала он, нервничая, пересёк тесную грязную площадь и пошёл по широкому и, казалось, над всем городом возвышающемуся шоссе и чуть не проскочил маленький двор перед облезлым серым домом, поднялся на второй этаж и позвонил. Открыла соседка, жившая уже много лет в дяди-Колиной комнате, по-доброму ему кивнула и сказала, что тётя Шура сейчас оденется и выйдет. Прошло минут десять, тихо отворилась дверь и вошла, опираясь на косяк, высохшая до какой-то предельной серебристости старуха. С изрезанного мелкими морщинами лица глядели на него те же серые глаза с чётким синим ободком.

Тётя Шура умерла на следующий год, и Андрей ездил к её внучатому племяннику Алексею, жившему в костромских местах между Макарьевым и Мантуровым на реке Унже, о которой бабушка ему пропела все уши. Было лето. Вместе с соседом Алексея, хорошо знающим мантуровского батюшку, они ходили на Святой поток, ключ с чудотворной водой. На Владимирскую Богоматерь возле него служили молебен и потом брали воду. Шли прохладным солнечным утром через бор по белой песчаной дороге, чуть сойдя с которой Андрей попал в заросли цветущих ландышей, вскоре началась низинка, и по хлюпающей ярко-зелёной тропинке они вышли на открытое место, окружённое мелкими сосенками. Прежде вокруг ключа был лес, уничтоженный властями, решившими извести ключ и лицемерно организовавшими именно в этом месте торфоразработки. Было что-то от лунного пейзажа в этой бурой полянке с досчатым сарайчиком на месте сожжёной часовни. Но ключ журчал, и на дне ямки, заполненой прозрачной водой, клубилось мутное облачко.

Около двадцати старушек с банками столпились около сарайчика. Вынесли икону, и батюшка начал молебен, время от времени прерываясь, потому что некоторые нетерпеливые старушки норовили набрать воды раньше времени, и их никак не удавалось призвать к порядку. Дошло до того, что среди старушек произошёл раскол – одна часть потихоньку подбиралась к ключу, а другая стояла возле батюшки и осуждала первых под руководством маленькой аккуратной старушки, кричавшей, окая: «Куды ты, Манефа ползёшь?» или: «Наверно, хватит, девки, шуметь, не на базаре всё-таки!» Полный молодой батюшка улыбался, потом всё как-то уладилось и служба продолжалась. Вдруг с другой стороны поляны послышался стрекот, и из-за сосенок вырулил тяжёлый чёрный мотоцикл с коляской и двумя одетыми в шлемы седоками. Андрей переглянулся с Алексеем, расправил плечи, но никого защищать не пришлось, потому что из-под шлемов показались лица макарьевского батюшки и его попадьи. Мантуровский батюшка поприветствовал своего макарьевского коллегу и освободил ему место рядом с собой, а тот глянул на всех серьёзно и сказал негромко и тоже окая: «Служи с Богом». Был он в возрасте и лицом походил на Тургенева, только ниже ростом и поэтому как бы крепче, с седой бородкой и широкими скулами. Когда он крестился, его рука, прежде чем коснуться плеча описывала размашистый полукруг. Потом они служили вместе, он подпевал в концах странным, немного в нос, голосом, и чувствовалось, что в десятую настоящей силы.

После мантуровский освятил воду, и все спустились с банками к источнику. Припекало солнце, пела овсянка, и наклонялась к воде сухая старушка в ослепительно-белом платке и чёрной шерстяной кофте, на которой сидела, двигая крыльями, небольшая рыжая бабочка, а потом все шли обратно через бор, пахло в распаляющемся зное горячей хвоей, и покачивались в авоськах тяжёлые голубые банки.

Однажды, ещё в юности, гостил Андрей у своего приятеля в тверской деревеньке, полной галок, живущих по заброшенным чердакам. Перед отъездом они засиделись, и наутро Андрей опоздал на единственный, состоящий из локомотива и двух вагонов, поезд и, зная, что где-то не так далеко должно быть шоссе, пошёл себе через лес по свежему снежку. Шёл он долго, вышел на ручей, текущий меж высоких кочек с жухлой травой, вдоль которого вился сохатиный след с бурыми брызгами на снегу, набрёл на речку с тёмной водой и бесконечными волнистыми водорослями, потом лес расступился и он оказался в низине, где там и сям росли огромные можжевельники, тут медленно стал падать крупный плоский снег, окутывая даль белесой пеленой, и Андрей, ускорил шаг и набрёл на деревню с магазином. Прямо на улице он попал на неторопливо, с песнями и плясками двигающуюся свадьбу, а потом оказался в избе у одного мужика, недавно похоронившего мать, и они долго пили с ним, макая в соль сырую телятину, глядя в окно на белый двор, где рассеянно бродили овцы.

Потом он вышел на улицу. Продолжал падать снег, синели в тумане можжевельники, и протяжно кричала желна на краю леса, и пошёл дальше по белеющей двумя колеями лесной дороге, вышел на поле, разрыл стог, полный мышиных гнёзд, и заснул, а когда проснулся, было уже темно, снег перестал, и сквозь дрожащую толщу неба задумчиво глядели на него зеленоватые звёзды. Он поджёг клок соломы, отогрелся и через полчаса вышел на шоссе, где его подобрал огромный, воющий на подъемах автобус со звездообразной трещиной на лобовом стекле.

Была ещё Калуга, высокий двухэтажный деревянный дом с крутой лестницей на краю широченного шоссе, и наверху в каморке бабушкина тётка Елизавета Петровна, большая, грузная, с палочкой, был Козельск, где, как и в Кинешме, стояли они у каменного дома, когда-то принадлежавшего бабушкиному отцу, мировому судье, была Жиздра, Оптина пустынь и тропинка в скит через лес. Ещё они ездили на автобусе куда-то в сторону Сухиничей, и бабушка рассказывала о трёхслойной белёвской пастиле, чрезвычайно любимой в их доме, и об обедах, на одном из которых она, отложив на край тарелки на потом кусок своей любимой печёнки, терпеливо ела гречневую кашу, как вдруг возникла над ней быстрая тень, и отец подцепил своей ложкой печёнку с возгласом: «Эх, Маруська, самого вкусного ты и не ешь!» и как она изо всех сил старалась не расплакаться и не подать виду, чтобы не расстроить своего весёлого и безалаберного отца.

Потом они сошли с автобуса и заглянули в небольшой сельский музей, пахнущий пылью, ветхой бумагой и сухим деревом, где среди ржавого военного хлама, пожелтевших документов и рваных карт висела поразившая его фотография – распластанная на земле красавица-девка с белой обнажённой грудью, зверски исколотой немецким штыком.

Вспоминался ещё высокий берег над Окой с мачтовым сосняком. Они шли с бабушкой вдоль кустов, и вдруг сверху раздался стремительный и тяжёлый топот, и из лесу по тропинке вылетел великолепный чёрный конь с волочащимся поводом и пустым седлом, постоял мгновенье и, всхрапнув, унёсся обратно, и бабушка долго вспоминала этот случай с непонятным ему тогда восхищением.

Андрей видел плачущую бабушку один раз. Она была уже сильно постаревшая. Они оба оказались однажды перед зеркалом, и Андрей увидел непривычно перевернутое бабушкино лицо, и, удивлённый его неожиданной кривизной, воскликнул: «Бабушка! Какая ты кривая!» и заметил, как дрогнуло что-то в её строгом лице с сухо сжатым ртом, и она быстро ушла к себе, а он, перепуганный, побежал за ней следом. Она села на кровать, быстро вытерла глаза и сказала: «Да. Плохая у тебя бабушка. Старая и кривая». На этой же кровати она умирала от рака лёгких. Дом кишел малознакомыми людьми. Андрей зашёл к ней в комнату, сел рядом, ещё не совсем понимая, что происходит. Бабушка тоже молчала, а потом сказала негромким трезвым голосом: «Умирает бабка», Андрей наклонился к ней, ткнулся губами в висок, потом бабушку похоронили, было много народу, но кажется, слава богу никто ничего не говорил, а потом он уехал на Енисей, а когда приехал весной, не откладывая, пошёл на кладбище и не мог найти могилу. Пришлось вернуться к воротам, и пожилая женщина в окошке долго рылась в больших истрепаннвх тетрадях, спрашивала год и повторяла: «Да не волнуйся ты – найдём мы твою бабушку».

Лето, июль, начало ночи. Бабушка уходит из комнаты, приказав: «Спи!» Он не может уснуть – настолько томительна эта полная жизни летняя ночь. Он лежит в кровати, глядит бодрыми глазами на синее, затянутое марлей окно с неподвижной веткой яблони, за которым бьют перепела и мощно стрекочут кузнечики.

В августе ночи всё удлиняются, появляется какая-то перегорелость в солнце, освещающем по вечерам стволы сосен. Происходило что-то и с природой и с людьми. По вечерам над оврагом, разделявшим деревню на две половины, собирались бабы, больше пожилые, и с тоскливым упоением пели «Златыя горы» и ещё что-то. Бабушка всё больше курила и тоже ходила на эти спевки в своём в синюю клетку платке и в фуфайке с брякающими в кармане спичками.

Потом начинались туманные утра, запевали молодые петушки смешными скрипучими голосами, тумана с каждым разом становилось всё больше, и наступало утро, когда от влаги рябило в воздухе и толклась у лица, как мошкара, водяная пыль. Андрей надевал сапоги и шёл, сшибая воду с травы, в поле, которое обрывалось в никуда за двумя-тремя призрачными скирдами, и где-то сбоку на невидимой опушке перекликались дорожными голосами дрозды, облепив рябину – любимое бабушкино дерево.

Потом они уехали в Москву, в школу, куда он ходил, отвечая невпопад на вопросы, потому что в ушах продолжали кричать петушки и перекликаться дрозды, а ночью он шёл через туман по бесконечному полю и просыпался под утро в слезах и с криком: «Бабушка! Хочу в деревню!»

Вспоминая всё это, он, лежащий на железной кровати посреди Сибири взрослый широкоплечий мужчина, снова почувствовал себя мальчиком на кинешемском вокзале с рюкзачком, оттягивающим плечи, но теперь лежали у него за спиной не гостинцы для тёти Шуры, а нечто совсем другое, огромное, свёрнутое в туманный клубок, в котором было и поле со скирдами, и бахтинская бочка со скрипучим эхом, и конь с пустым седлом, и заколотая девка, и все деревни, в которых он бывал, и судьбы людей, давно умерших, и многое другое, клубящееся, бесконечное, неподъёмное, которое он несёт по жизни дальше, и всё поют в ушах молодые петушки, врезаются лямки в плечи, и бабушкин голос повторяет рядом: «Терпи, Андрюшка!» И понял он – единственное, что может он сделать со своей полной неразрешимых проблем жизнью – это на мгновение остановиться, вдохнуть сентябрьского воздуха и растянуть свою душу на все четыре стороны – от Калуги до Костромы, от Козельска до Кинешмы, от Серпуховки до Тынепа.

Эту весну Андрей провёл в попытках приостановить не на шутку разогнавшуюся жизнь. Он был в Москве, много писал, ездил в Калугу, Кострому и Петербург. Там бродил он по набережным мимо плавучих доков, барж, буксиров, трясся в электричках в пригороды, горчило балтийское пиво на губах, мягко шуршали тряпичные тапочки по дворцовым паркетам, блестели изразцы на печах, и как ни старался Андрей успокоиться, сосредоточиться – ничего не выходило, будто вся эта красота, давно и ярко в нём живущая по впечатлениям детства, теперь уже не могла пробиться к нему сквозь ветер, поднятый его летящей на всех парах жизнью.

За полгода он истосковался по Енисею, по Витьке, по собакам и, собираясь, с волнением думал о дороге и о встрече. Перед отъездом он заболел, простудившись ещё в Павловском парке на сыром ветру, у него начался сильный жар, но надо было ехать – шёл сентябрь. Денег было в обрез и хватило только на билет поездом до Красноярска. Надо было где-то занимать, но выручила счастливая случайность – позвонила знакомая, муж которой руководил экспедицией, стоявшей недалеко от Бахты, и попросила передать ему толстую пачку денег им на обратную дорогу. Андрей рассказал ей о своём положении, и она ответила: «Какой разговор: возьмёшь, сколько надо, а в Бахте вернёшь им. Ты и так нас выручаешь – переводом процент сумасшедший».

Это был хороший иркутский поезд с мягкими диванами и чистыми уборными, в который Андрей вполз ещё пьяный от температуры, еле дотащив кучу громоздких и неудобных вещей, в том числе бурановскую гусеницу и лист плексиглаза на ветровое стекло. Соседями по купе оказались парень из Иркутска и две респектабельные пожилые москвички, с которыми в начале возникла небольшая стычка из-за Андреева ящика, занимавшего слишком много места. Но, как только поезд тронулся, они разговорились, познакомились, прекрасно доехали до Красноярска, и выздоровевший Андрей со стыдом вспоминал свои опасения насчёт денег, которые без конца проверял. Пачка состояла из мелких купюр и была настолько большой, что хранить на себе её было нельзя – Андрей убрал её на дно рюкзака.

Три дня оказались не такими томительными, как думал Андрей, всю жизнь пролетавший это расстояние на самолётах, кроме одного раза, когда ещё школьником ездил в Туву в экспедицию. Теперь ему даже было интересно повторить эту дорогу.

…Поезд пересекал Урал, и его, мальчишку, прилипшего к открытому окну, невероятно взволновал вид тайги, диковатая остроконечность елей и пихт, запах дыма и опилок, и он ещё тогда понял, что не успокоится, пока не будет видеть всё это каждый день.

Теперь, спустя столько лет, покачиваясь на той же верхней полке, он с нетерпеньем ждал знакомых мест, боясь, что вдруг они покажутся плоскими и невыразительными, и когда вырос откуда-то сбоку невысокий синий хребтик и, приблизившись вплотную к поезду, побежал рядом, пестря желтеющими березами, Андрей с щемящим душу облегчением понял, что напрасно боялся.

Ему повезло – теплоход отходил на следующий день, утром. Были места только первого класса или палубные. Андрей взял билет, и его с вечера поселили в пустой двухместной каюте, где он легко заснул, опустив толстые деревянные жалюзи. С освещённого причала всю ночь грузили на палубу мешки и ящики с овощами.

Оставалось всего двое суток до Бахты, никуда не надо было больше пересаживаться, кроме Витькиной лодки, – от этой мысли он и проснулся, с досадой видя, что ещё слишком рано и что теплоход вместо того, чтобы нестись в шелесте воды, ещё по-коровьи трётся о причал, и, чувствуя, что уже не заснёт, и что эти два дня, несмотря на близость цели, будут самыми мучительными и непреодолимыми за всю дорогу. Он лежал и представлял себе, как они сбавляют ход у Бахты, как шарит по спящей деревне прожектор, как блестят на чёрной воде палубные огни, как выныривает из тьмы на лодке Витька, стоя за штурвалом с верёвкой наготове, представлял, как запрыгает на цепи его любимый кобель, как они до утра просидят с Витькой, как он, чуток поспав, встанет, затопит печку, попьёт чаю, сходит к кому-нибудь из мужиков, вернётся домой, унесёт мотор под угор, попробует его завести, снова подымется и, подходя к дому, оглядит сложенный лес… В этом году стройку он не начнёт, а весной уже станет готовиться. Надо будет сделать под обе руки топоры с отводом… Андрей хотел стены не белить и ничем не обивать, а выстрогать и так оставить. Работа эта, называемая околоткой, когда бревна тешутся уже «в стене», трудоёмкая, но не шли из головы смуглые, мягко закруглённые углы, которые так нравились ему в избах костромских мужиков.

Вспомнилось, как решил он к Новому году побелить в избе. Стены были серыми, закопчёными, углы с паутиной. Приходила к нему остячка Надя, обелившая пол-Бахты. Он грел воду в баке, таскал известку, снимал полки, а Надя два дня белила, и к ней прибегали её дочки, которых он кормил картошкой с налимом. Андрей сидел с папироской у печки, рядом копошились дети, Надя, белая от известки, на столе стояла с кистью, и как раз в этот момент прилетел вертолёт, и в избу зашёл пилот спросить рыбы. Андрей сказал, что на продажу у него нет, тот просил поискать, допытывался, у кого в деревне есть, и если Андрей не знает, пусть спросит у «жинки», кивнув на бойко управляющуюся с кистью Надю. Пилот ушёл, вертолёт улетел, прогрохотав над крышей, Андрей докурил папиросу, а Надя с дочками ушла домой.

Каюта задрожала. Андрей встал, стараясь делать всё как можно медленнее, умылся, почистил зубы, оделся, вышел на палубу и прошёл на корму. Теплоход уже нёсся вниз, увлекаемый течением, косо валясь, плясал на сизой воде ярко-красный бакен, и быстро удалялся на фоне синих гор длинный мост с едущими автомобилями.

Андрей не торопясь спустился позавтракать, вернулся в каюту, потом слонялся по палубе на холодном ветру. Но время, будто глядя на него, тоже решило не торопиться; он вернулся в каюту, куда так никого и не подселили, пытался читать, то и дело глядя на часы, дотянул до обеда и спустился в ресторан, где спросил тарелку щей и водки. Народу почти никого не было. Погодя вошёл какой-то, видимо, непросыхающий мужичок, севший напротив за соседний столик, и тут же запросто заговоривший с официанткой, называя её по имени. При всем забулдыжном виде было что-то красивое в его седеющих космах, в длинных свешивающихся усах, в голубых глазах и тёмных бровях. Андрею принесли водки, он поднял рюмку и, встретившись с соседом взглядом, чуть приподнял её, качнув, как бы говоря: «Ну, братец, с Богом», на что тот охотно и понимающе ответил кивком. Ему уже несли графин.

В этих глазах, бровях, в голосе Андрею почудилось что-то очень знакомое, и, подымаясь в каюту, он был почти уверен, что мужичок этот, не кто иной, как испитой и постаревший Харлашкин, его товарищ по школе. Полежав в каюте, Андрей, понимая, что не успокоится, пока не найдёт его, до вечера пробродил по коридорам и палубам в бесполезных поисках. Его знакомый исчез, не было его даже в ресторане. К вечеру Андрей успокоился – оставалась ночь, день и на следующую ночь, под утро, он должен был приехать.

Утром он проснулся в девятом часу с ощущением, что самый трудный, вчерашний, день позади, и больше не смотрел на часы, а спокойно сидел в каюте, глядя на берега. Он пообедал в ресторане, полежал в каюте и решил спуститься в буфет купить чего-нибудь с собой в Бахту. Он прошёл мимо зеркал, в которых торопливо бежала навстречу настоящей потусторонняя вода, проворно, сливаясь с ней за обрезом дверной рамы, мимо засиженного дивана с оставленной газетой, взялся за перила и замер: по крутой лесенке навстречу ему нетвердой походкой подымался Харлашкин. В одной его руке была початая бутылка коньяка, в другой – нераспечатанная пива. Андрей подождал, пока тот подымется, отозвал к стеклянной двери и через мгновенье, слыша, как подымается в душе ветер, было утихший вчера, и поддаваясь его неистовому порыву, в котором слилось всё пережитое, и долгая разлука с Енисеем, и этот восхитительно и будто по чьему-то замыслу всплывший Харлашкин, а это был он, уже вёл своего знакомца в каюту, где они пили коньяк, пиво, потом водку, почти не закусывая, и Серёга показывал ему хранящуюся за обложкой измызганного паспорта фотографию жены-эвенкийки с двумя дочками, а Андрей что-то с жаром говорил ему, указывая на пёстрый, крутой и скалистый кряж, проплывающий за окном.

Потом Андрей уговорил Сергея перебраться к нему, они пошли за вещами, вернулись без вещей, но с Сашей, младшим братом Серёгиной попутчицы, у которого был палубный билет и которого Харлашкин по пьяной доброте пустил третьим в двухместную каюту. С Сашей у Андрея нашлись общие знакомые в Бору и Туруханске, они сходили ещё за водкой, потом Харлашкин ушёл к себе, это Андрей уже помнил смутно, потом они ещё пили с Сашей, а когда Андрей очнулся, был уже поздний вечер. Андрей поднялся, включил свет и полез в рюкзак, стоявший развязанным ещё тогда, когда они вошли сюда с Харлашкиным. Денег в нём не оказалось, валялось несколько бумажек среди перерытых вещей. Дверь, естественно, была не заперта, ключ так и лежал у него в кармане. Он пошёл разбираться, но проводница как сквозь палубу провалилась, Харлашкин сидел у себя со стаканом водки в руке и беседовал с незнакомым пассажиром, а Саша, переехавший вместе с сестрой и её ребёнком в третий класс, клялся, божился, предлагал перетрясти свои вещи и вскоре сошёл на пристани Бор. Заходил гладкий молодой человек с удостоверением, задавал вопросы, качал головой, и можно было ещё что-то предпринять, но что-то внутри говорило о полной бесполезности любых попыток.

Теплоход был абсолютно безлюден, только на нижней палубе спали на кулях с картошкой два бича, и каталась рядом пустая бутылка. Андрей в сотый раз вышел на палубу, на этот раз, чтобы определить по берегам, где они находятся, эти места он уже знал наизусть. Дул плотный, мощный, до костей пробирающий ветер, в кромешной тьме еле различались далекие берега, где-то впереди неуютно мигали створы. Впервые Енисей показался Андрею таким огромным и неприветливым. Когда подошли к Бахте, чуть светало. В подлетевшей лодке улыбающийся, ничего не подозревающий Витька держал наготове верёвку.

Экспедиция, которой Андрей теперь был должен деньги, сидела на чемоданах, и он решил продать лес – другого выхода не было. Всё уладилось за сутки, он отвёз деньги и вернулся. Подтащил лодку, накрыл мотор и теперь лежал на своей железной кровати, будто вообще никуда не уезжал. Серел Енисей сквозь пелену дождя, и тарахтел за стеной трактор, забирая последний воз леса. Всё было настоящим – и трактор, и дождь, бивший в лодке по глазам, и мокрые сапоги у порога, и всё прошедшее перед глазами за полгода – синий питерский асфальт с бликом фар на изгибе рельсов, нежно-зелёный парк с вороной, стойко сидевшей на гнезде под весенним ливнем… – всё заявляло о себе ясным и прозрачным языком и просилось в дорогу. Бежал пёстрый лес вдоль поезда, и улыбающийся Виктор Владимирович говорил негромко и спокойно: «Пиши и не жди – не будет у тебя никакого дома».

И била снаружи оторвавшаяся от фронтона доска…

Однажды я пошёл погулять по осеннему лесу. Вскоре меня привлёк запах дыма, доносившийся со стороны поля, за которым монотонно гудела кольцевая дорога. У костерка, уставившись в огонь, сидел одетый в телогрейку парень с биноклем на шее. Сам не зная зачем, из какого-то невольного любопытства я вышел к нему, спросил, кажется, который час и что он вообще здесь делает. «Да вот, птаху тут одну пасу», – ответил парень, приложив руку к биноклю. Один глаз его сильно косил. «Птицу, что ль?» – не веря своим ушам, переспросил я.

В ту пору я сам был помешан на хищных птицах и много часов провёл, бегая по лесу с определителем и подзорной трубой. Пяти минут было достаточно, чтобы мы разговаривали, как старые приятели.

– Меня звать Володей. Пей чай. – Мой новый знакомый, указал на почерневшую консервную банку c дымящимся чаем.

Всё гудела вдали дорога. Володя глянул на часы, подгреб носком сапога в костёр берёзовые листья и, глядя, как они скручиваются и сгорают, сказал, напряжённо щурясь от дыма:

– Черт… Так ведь всё сгорит.

Потом мы вместе учились на зоологическом факультете. Я довольно быстро понял, что мои пристрастия к перепелятникам и чеглокам не имели ничего общего с теми скурпулёзными предметами, которые нам приходилось изучать. На лекциях я зевал и, упустив начало, уже не следил вовсе и на экзаменах хлопал глазами. Преподаватели казались скучными сухарями, не понимающими в природе самого главного. Был, правда, профессор, читавший у нас курс дарвинизма – Иннокентий Александрович Беклемишев. Очень крупный, осанистый, с большим породистым лицом, с седой, разделённой на две острые части бородой, он имел какой-то очень знакомый, классический что-ли, облик, и мне всё казалось, что я его уже когда-то видел. Говорил он зычным голосом с тем особенным артистизмом, свойственным преподавателям старой закваски. Мне нравилось, как он двигается, как крошится о доску мел в его сильной руке, как говорит он «четверьг», «наверьх» и как медленно плывет по коридору его прямая фигура в чёрном драповом пальто с каракулевым воротничком. Он казался мне многим обделенным в жизни, и на фоне нашего пивного веселья его целомудренная преданность науке вызывала снисходительное сожаление.

Потом я вдруг вспомнил, где его видел. Это было год назад в пивной на Покровке. Я вошёл, когда там происходило столкновение между этим самым профессором и парнем очень неприятной, мелкой повадки, перед этим грубо оскорбившим старика. До меня долетела только последняя часть выкрикнутого оскорбления, и профессор был настолько взбешён, что запустил в парня пустой пивной кружкой, которая летела с какой-то фундаментальной медленностью. Парень проворно увернулся, и она вдребезги разбилась о кафельную стену. Помню бледное от бешенства лицо старого профессора, его оскаленные зубы, мощь замаха и крупную дрожь в огромной руке, сжимавшей кружку.

Но даже Иннокентий Александрович не спасал меня от скуки, и в общем-то во время учебы меня интересовали три вещи: Лерочка, книги и поездки с Володей на охоту.

На охоте мы никого особенно не добывали, кроме какого-нибудь тетерева или редкого зайца, но начиная с осени почти каждые выходные ездили в лес, ещё в школе обследовав половину Владимирской области и часто бывая под Покровским в Грибанихе, в доме, принадлежавшем моей тётке.

За день, бывало, намнёшься, налазишься по мёрзлым болотам, весь пропитаешься потом, ветром, и вот смеркается, синеют поля, несутся жёлтые огни поезда, и разгорячённый, пропахший дымом, вваливаешься в вагон, где к тебе немедленно подсаживается подвыпивший дедок с какой-нибудь путаной историей. Ездили мы обычно в последнем вагоне одной дальней и редкой электрички, где всегда стоял дым коромыслом. Раз, кажется, на станции Туголесский Мох сел мужик. Есть такие чёрные и долговязые мужики с шалым цыганским взглядом, любящие верховодить в случайных компаниях, и, помню, ему очень понравился Володя. Другой наш товарищ, ехавший с нами, точно так же ему не понравился, и он даже запретил тому наливать и, стрельнув чёрным глазом с длинными слипшимися ресницами, протянул Володе стакан, на что Володя сказал очень отчётливо и просто: «Да не надо мне. Пить – так всем». И Шалый, ещё больше полюбив Володю, дал выпить и этому Мите, правда, с таким лицом, что лучше бы не давал. Вообще у Володи был всегда настолько убедительный вид, что в любом месте его выделял какой-нибудь главный мужик и делал своим доверенным любимцем.

Был Володя чуть сутулый, длиннорукий и длинноногий, широкоплечий, поджарый, с прямыми, распадающимися на крупные пряди и напоминающими оперенье орла волосами, с налезающей на глаза тёмно-русой чёлкой. Главной достопримечательностью его продолговатого русского лица с не очень хорошей кожей были живые тёмно-серые глаза. Один из них косил, и поэтому сильно белело глазное яблоко, а когда Володя переводил взгляд, оно просто сверкало, и в выражении лица было в этот момент что-то диковатое, даже свирепое. Когда он пилил ножовкой или писал в записной книжке, чёлка лезла в глаза, и он сдвигал её, и, жамкая углом рта чадящую папиросу, напряжённо щурился, словно не мог разглядеть чего-то очень важного. Когда он с тобой разговаривал, один глаз внимательно смотрел на тебя, а другой с необычайной сосредоточенностью косил в сторону, будто Володя и разговаривая, продолжал решать какую-то важную жизненную задачу. Так же напряжённо он щурился, когда речь заходила о каком-нибудь наболевшем вопросе, как бы сразу показывая непосильность его решения в поспешном разговоре.

Думаю, что для женщин, на которых он демонстративно не обращал внимания и с которыми был довольно груб, Володя обладал несомненным и безотказным очарованием. Он как бы всё время подчеркивал, что никаких общих интересов у него с ними быть не может, кроме разве чего-то совсем смешного и гусарского, но при этом иногда позволял себе почти издевательское джентльментство, на фоне его грубости многими воспринимавшееся как небывалая милость.

Много часов провели мы в поездах, особенно в последнем вагоне нашей любимой электрички, где всегда царило неуёмное веселье, главным свойством которого была способность в любой момент принять самый кровопролитный оборот. Помню вроде бы знающих друг друга двух пожилых мужичков, сидевших на одной лавке, спокойно себе ехавших и, в отличие от других, почти не пивших и не куралесивших. На крюке весела сетка с какими-то свертками и консервными банками. У одного мужичка было на редкость добродушное и безобидное лицо, а другой чем ближе подъезжал к нужной станции, тем больше злился, и на лице его всё сильнее проступало какое-то шмелиное, озабоченное выражение. Он что-то бормотал, что-то искал, а потом вдруг заговорил очень отрывисто и приблизительно так: «Ща как влеплю, как влеплю!» В этот момент они уже вставали, чтобы выходить, и тут шмелевидный схватил свою авоську и со всей силы хватил тихого по голове, причём хватил как раз углом консервной банки, и тот, еле устояв на ногах и держась за окровавленный висок, так же кротко пошёл к выходу, сопровождаемый злобным жужжанием своего попутчика.

Как-то мы возвращались на последней ночной электричке, она с воем неслась во тьме, очень сильно качались вагоны, катались бутылки под лавками, и на одной станции сели две компании из соседних деревень, которые и здесь продолжали начатую ранее битву, и мы слышали крики, рывки стоп-крана, а потом с хриплым криком пронёсся парень, лицом похожий на какого-то освежеванного якута – так заплыло его напоминавшее кусок мяса лицо. За ним промчались его товарищи, а потом всё стихло так же внезапно, как и началось.

Однажды в Твери мы опоздали на автобус и пришлось идти пешком и ловить машины. Останавливались они плохо, и мы всё шли по белому от снега шоссе, под мутным звёздным небом, время от времени озаряемым лучами далёких и невидных из-за перевала дороги фар. Шли долго, а потом уже ночью, проходя деревню, постучали в первую попавшуюся избу, и незнакомая бабка пустила нас переночевать. Помню блаженство этого случайного ночлега, тиканье часов, так отчётливо всегда слышное в незнакомом доме, запах хлеба, керосина и разваренной картошки. Мы легли на лавках, но поспать особо не удалось, потому что едва мы закрыли глаза, в дверь забарабанила внучка, вернувшаяся с гулянки, и бабка с криком: «Ах ты, ку-р-рва!» так и не пустила её ночевать. Внучка, оказавшаяся грозной красавицей-девкой – в окне мы видели её перекошенное яростью белое лицо и пронзительные глаза с длинными острыми ресницами, ещё долго продолжала осаду, грозя бабке расправой. Утром был дощатый крытый двор и синий полусвет в его забитых снегом щелях, и сев в большой заиндевелый автобус, мы ещё долго вспоминали эту сказочную пару.

На обратной дороге за окном поезда мелькал ельник, белый бугор поля с деревней, поезд объезжал поле, деревня, казалось, вращалась на месте, и снова налетал чёрный ельник, а за ним переезд с трактором, и мы сидели у окна с осоловелыми лицами, и в Москве долго казались никчёмными и неприятными и шум, и мягкость городской жизни. Однажды, приехав рано утром, мы у вокзала встретили слепую старушку. Хватаясь за воздух руками, она кричала бегущей толпе что-то непонятно-истошное. Она вцепилась Володе в рукав фуфайки, и до нас дошёл смысл её крика: «Сынок, сломи мне палочку!» Мы выломали ей прут из куста на газоне, дали денег, и я заметил, что после этого Володин глаз косил особенно сильно. С нищими у Володи были особые отношения. В детстве они с бабушкой ездили в Прибалтику, и, промозглым вечером гуляя по Вильнюсу в ожидании поезда, он набрёл на православный храм. У ворот, склонив лысую голову с редкими прядями, сидел одноногий русский инвалид, с которым Володя долго говорил – о чём, он мне не сказал, да и вряд ли помнил.

Засыпая, каждый из нас видел медленно падающий снег и черную воду Меры, слышал грохот поезда, гармошку, а на другой день, условившись встретиться по пути в университет, мы вдруг молча сворачивали на боковую дорожку и через несколько минут сидели за столиком с двумя кружками пива и сквозь стеклянные стены видели, как сыплется косой задумчивый снежок на старые лиственницы сквера. Гранёный объём кружки приятно тяжелил руку и чуть щекотал губу сколышек на холодном стекле. Нам приносили яичницу, мы выпивали ещё по кружке и все обсуждали виденное, думали, как и что сделаем в следующий раз, и потом шли на лекции, и по дороге Володя вдруг говорил о том, какая сейчас осень на севере Иркутской области и, как бы он заготавливал хариуса и бил птицу на приваду, если бы был промысловиком. Примечательно, что все экзамены Володя сдавал на «отлично».

…Та осень выдалась необыкновенно ясной и студёной. На праздники вместе с Лерочкой и Володей мы поехали в Грибаниху. Собираясь в обед, я не управился со студенческими делами и отправил их вдвоём, сам поехав на вечерней электричке. Двухвагонный поезд, на который надо было пересесть в узловой станции, отправлялся ночью, и, чтобы не ждать его, я сошёл на другой станции и сел на автобус. От конечной остановки до Грибанихи было часа два ходу, и я предвкушал бодрые потёмки дороги и то, как удивлю Володю и Лерочку, ввалившись к ним голодным и разгорячённым ночной ходьбой.

Это был старый бензиновый автобус с зелёными огоньками на закруглениях крыши, продавленными сиденьями и большим, прямо стоящим рулем, который, задрав локти, широко ворочал пожилой водитель в кепке. Неслась освещённая фарами дорога, наливалась яркой платиной вывеска с названием деревни, клубилось облако тракторного выхлопа, пронзённое синими лучами, и, метнувшись, быстро сокращались движущиеся тени от комьев мерзлой земли по краям дороги. Когда я выходил из автобуса, в лучах фар косо сеялся еле видимый иней.

Пройдя версты с две, я вышел на большое поле, в темноте сизое от снежной пудры. Справа мерцала огнями деревенька, а слева темнел лес, до которого я вскоре дошёл. Я долго бродил, треща кустами, по опушке, но несколько найденных мною дорог оказались не теми. Я прошёл по одной из них, но она вывела на незнакомую вырубку, я вернулся к полю, сгреб остатки соломы на остожине, достал из рюкзака одеяло и лёг на спину. Пахло холодом и сеном. Собаки лаяли в далёкой деревне.

По небу плыла с юго-запада еле видная перистая рябь, по ней быстро двигались в противоположную сторону узкие облака, вскоре всё это разошлось, разъехалось, и ошеломляюще близко засияли надо мною звёзды. Хорошо было засыпать на краю этой студёной пропасти, думая о Лерочке, чувствуя на лице холодный и устойчивый ток ветерка. Правда, спал я плохо, ворочался, подмерзал, а под утро на далёкий край поля сел табунок уток и они перекликались так таинственно и прекрасно, что, не в силах уже лежать, я встал, зашёл в лес и дождался рассвета у костра.

Утром протяжно лаяли собаки в деревне, где-то далеко шёл поезд, и поле было совершенно серебряным от инея. Дорога оказалась гораздо левее, я быстро нашёл её и через полтора часа подошёл к Грибанихе. Из трубы шёл дым. Дверь открыл заспанный Володя. Лерочка сидела за столом в халате и пила чай с шоколадкой. По какому-то стремительному, почти неуловимому округлению её глаз я понял, что произошло что-то такое, что уже необратимо изменило жизнь всех нас. По тому, как она говорила: «Кузя (моя фамилия Кузнецов), мы тебе здесь все сковородки отчистили», по этому «мы», ещё почему-то мне почудилось, будто за эту ночь унеслись какие-то немыслимые версты жизни. Лерочка улыбнулась, встала мне навстречу, протянула руки. Володя был особенно благодушен и разговорчив и налегал на водку с какой-то обреченной бесшабашностью – встречалась такая водка в русском захолустье – в поллитровых бутылках без плечиков, со смятыми, косо наклеенными этикетками.

Мы все пили эту водку, закусывая рыжиками, ночью Лерочка щедро целовала меня своими прохладными губами, а через две недели ушла от меня к Володе Уварову, и я, бросив учёбу, уехал в Грибаниху, где и пробыл с краткими выездами в Москву до весны.

Бывает, в мимолётном запахе помещается целая полоса жизни, в одной мелодии – город, а есть лица, замечательные какой-то родной и одновременно далёкой красотой, в которой сквозит и волжский простор, и осенняя лесная даль, и дым готовящихся к зиме деревень. Однажды весной на заливном лугу возле Меры я встретил такого мужика. От земли шёл ледяной дух, на кустах висели пучки грязного мусора, одинаково причёсанные течением. Вода была очень высокая, и Николай, так его звали, стал сходу рассказывать про то, как у него унесло подпоры от зарода, и про новый покос, который он расчистил неподалёку от этого места после долгих препирательств с начальником.

Его раскрасневшееся лицо было так прекрасно своей непреходящей хозяйской заботой, и солнце так золотило его тёмно-русую бороду, на поверхности которой выпукло выделялись крупные жёлтые волоски, а спокойная синь его глаз была так перемешана с окрестной синевой весеннего неба и холодной синью речной воды, что хотелось всё бросить и немедленно начать ловить плавной лес, пилить дрова, рыбачить сетями в старице, ставить сено и менять бортовую трактору.

Я шёл по высокому берегу по-над Мерой и думал о том, что всё это очень хорошо должны чувствовать художники и что, видимо, подобными ощущениями они и руководствуются при создании так называемого национального характера. Ещё я думал о том, что для меня не было бы особой разницы, заниматься ли литературой или живописью, и что мой выбор, твёрдо остановившийся к тому времени на литературе, объяснялся лишь привычкой к чтению и ленью – книги в отличие от картин всегда находились под рукой… Но главное – у Валерии Бессоновой, с которой мы учились в одной школе (она годом младше), было как раз такое лицо.

В ту осень я первым делом отправил в русскую печку все письма и фотографии Лерочки. Потом в который раз собрался жертвенно любить Лерочку всю жизнь и на расстоянии охранять её счастье. Тут, по обыкновению, возникала мысль о Вовке (к которому, кстати, никакой отдельной ненависти я не испытывал), и едва я представлял их с Лерочкой вдвоём ночью, вся жертвенная любовь оборачивалась бессильным бешенством, и приходилось «выжигать страсть калёным железом», то есть изо всех сил вспоминать какой-нибудь случай Лерочкиной глупости или некрасоты, причём на каждый такой случай всплывал десяток, где она была настолько восхитительна, что становилось тошно от собственного лицемерия.

Тогда я заводил пилу и пилил привезённые трактором берёзовые хлысты, и вроде бы легчало, и вечером, с тревогой следя за своим недугом, я осторожно нёс его домой, стараясь не растрясти воспоминаниями, ложился спать, и перед глазами всё врезалась в берёзовый бок шина, лились опилки, и трепала штанину горячая струя выхлопа, а ночью я видел ослепительно отретушированную сном Лерочку, и она преследовала меня весь следующий день, и уже не помогали ни колка дров, ни прочие отвлекающие маневры.

Мне снилось начало осени. Бывают такие дни, когда вдруг задует будто откуда-то очень издалека долгий верховой ветер, погонит редкие белые облака и их тени побегут по полям, и даль будет пятнистая и будто шахматная. В один из таких дней мы долго бродили с Лерочкой по тёмным ельникам, а потом вышли на покос, тоже тёмный от нашедшего облака. Вскоре у противоположной стороны возле леса зажелтела освещённая полоса и стала быстро разливаться по всему пространству, будто кто-то выплеснул на край поля ослепительную золотую краску. Когда теперь я пришёл на это поле, оно было асфальтово-серым.

Вокруг всё кричало о Лерочке, дом, сени, где она гремела грибными банками, дорога, по которой мы брели этим уже бесконечно далеким летом с тяжёлыми от налипшей глины подошвами. Ночью я садился за стол и писал рассказ о несчастной любви, и всё шло хорошо, я засыпал с чувством маленькой победы, а наутро написанное казалось искусственным, тусклым и будто у кого-то украденным. Я начинал новый рассказ, уже в виде суховатого дневника, но едва приступал к описанию Лерочки, оказывалось, что совершенно не знаю её и не могу предложить ничего, кроме «невыразимо синих глаз» и того, что «ей очень шли платки». В бессилье я рисовал на полях тетради Лерочкино лицо, а потом вспомнил про масляные краски, оставшиеся от приятеля, с которым мы все собирались писать какие-то «этюды». Оказалось, что при всей жгучести Лерочкиного образа я не помнил в точности её лица. Я бросился искать фотографии и с досадой вспомнил, что сжёг все до единой.

Лерочкины губы в тонких морщинках были почти всегда приоткрыты, казалось, чтоб их сомкнуть, требовалось какое-то особое дополнительное напряжение. Ночью я склонялся над её лицом и целовал в белый полумесяц приокрытого рта, в гладкий холодок продолговатых зубов, в отзывчивую мякоть губ.

У меня долгое время не увязывалось представление о любви с подростковыми фантазиями о телесной близости, было непонятно, как с любимой девушкой проделывать то, что тебе знакомо лишь по мальчишеским анекдотцам, но едва дошло до дела, все мои щенячие сомнения утонули в ощущении такого естественного и чистого счастья, что я не возвращался к ним более никогда.

Она училась в последнем классе, и я заходил за ней в школу. Помню спортзал, запах пота и кожи снарядов, гулкий топот, крики, свистки, удары мяча. Девочки в чёрных трусиках и майках, завидев меня, одетого в куртку, сразу лишились естественной прыти, а я с удовлетворением отметил, что Лерочка из них самая стройная и одновременно самая налитая. В это время мальчишка-одноклассник, пробегая, стукнул её мячом по голове, и она с неожиданной готовностью шарахнула его кулаком по спине, крикнув: «Козлов, ты придурок!» Я сидел в вестибюле и думал о том, что этому лопоухому дуралею, который каждый день толкается с ней плечом в очереди за булочками, и в голову не приходит, какой поток изнурительного блаженства может подарить она при поцелуе, какая у неё гладкая грудь и что она вообще старше его на целую жизнь. Впрочем, часто мне казалось, что, несмотря на моё формальное старшинство и всю студенческую взрослость, она и меня старше, и дело заключалось не в том, как по-дамски солидно заматывала она голову полотенцем, выходя из ванны, а в чём-то совсем другом, в каком-то женском превосходстве уже полностью готового к жизни существа. Такая же, впрочем, врождённая серьёзность была и в Володе, и когда в гостях кто-то из знакомых, не знавший нашей общей истории, сказал с восторженным одобрением, что Володя с Лерочкой «смотрятся», я едва не раздавил в руке рюмку, хотя позже вынужден был признать глубокую и горькую правду этого замечания.

Возвращался я как-то поздним и дождливым осенним вечером из-за города. В ожидании поезда мерил шагами неровный перрон с лужами, чернели за забором склады, и за ними на товарных путях мощные неоновые фонари освещали рваный испод низких и быстрых туч. В луче подходящего поезда косо и плотно струился дождь, и был холод вагона, и мне, насквозь мокрому, хорошо было сидеть на жёсткой лавке, кое-как согреваясь собственным теплом, потому что Лерочкины родители должны были как раз сегодня уехать на дачу. Напротив меня ехали два деда-грибника в плащах и с огромными корзинками. Низ лица у одного из них зарос белым волосом, и о наличии рта говорило лишь шевелящееся и жёлтое от табака пятно.

Я звонил ей с вокзала, не туда попадал и потратил много времени на поиски двушек, а передо мной разговаривала девушка, и трубка пахла то ли духами, то ли ещё чем-то будоражаще-женским. Родители уехали, и Лерочка сказала об этом с таким затаённым торжеством, что от её далёкого и чистого голоса меня буквально обдало стальным ощущением какой-то смертельной новизны происходящего, которое не покидало меня на протяжении всех наших отношений. Автобус уже не ходил, и я пробирался сквозь одинаковые заросшие листвой перекрёстки, приближаясь наугад, чавкая в раскисших ботинках по огромным лужам. Лерочка открыла, и меня окутал запах пряного супа, которым всегда так пахла их квартира. Она стянула с меня тяжёлую от воды, липнущую к телу рубаху, а потом, когда я вышел из ванны, дала отцовскую, белую, большую, и я сидел в ней за столом с тем торжественно-неловким видом, с каким сидят в белье с чужого плеча вернувшиеся из далёкого путешествия. Ночью за распахнутой дверью балкона тяжело шумели деревья, грохотал гром, сверкали молнии, а потом обрушился стеной ливень и хлынуло в комнату студёной, почти электрической свежестью. Утром мне надо было куда-то ехать, дождь перестал, и всё тонуло в густом розоватом тумане, ничего не было видно, кроме красной глиняной дорожки через пустырь, кустиков полыни и пестро желтеющего кленика с крупными листьями. С этой самой дорожки, оглянувшись, я увидел в окне пятого этажа Лерочку, – придерживая на груди разрез белой ночной рубашки, она махала мне рукой.

В деревне я прожил до весны, читая, пробуя силы в писании рассказов, бродя по лесам с ижевской полставосьмёркой шестнадцатого калибра и рыжим кобелём лайки, которого отдал мне сосед Василий Иваныч («Едкий кобель был когда-то!»). То ли из-за уважения к моему деду, бывшему родом из этих мест, или к тётке, то ли такой уж был у меня пропащий вид, – он вообще отнёсся ко мне очень по-доброму.

Рассказы всё не давались. Как положено в таких случаях, я ухватывался за какое-нибудь переживание и пытался сделать из него событие мирового значения, но ничего не выходило, и я представлял опытного и умного читателя, который, пробежав мою писанину, спрашивал с улыбкой недумения: «Ну и что же дальше?» Потом, читая настоящую книгу, я с ужасом находил десятки гораздо более ярких подобных описаний, небрежно обронённых по ходу стремительного и увлекательнейшего повествования. Но главной моей заботой продолжал оставаться язык: я не знал, как описывать нынешнюю жизнь тем единственным и любимым русским языком, каким были написаны книги прежних писателей. Введение некоторых современных слов казалось мне кощунственной вольностью, и я был разочарован, когда обнаружил у одного, потом у другого писателя слова «телефон», «автомобиль» и «телевидение». Но когда до меня дошло, что мой любимый писатель умер на чужбине, на несколько лет позже, чем сам я появился на свет, хотя его короткий предсмертный рассказ был написан тем языком, каким он писал свои первые строки в начале века, я был поражен. Как? – недоумевал я, – как не осквернила, не оскорбила его вся эта новая и чужая жизнь, как он, писавший о старинной русской деревне с такой любовью и с такой, будто взятой под аванс будущих бед, тоской, как мог он ехать в парижском метро и у него при этом не разрывалось сердце от чувства беспредельной невозвратности былого?

В странных представлениях пребывал я в ту пору – я серьёзно думал, что, когда вырасту, у меня будет запирающийся на ключ кабинет, с висящим на стене портретом какого-нибудь дальнего предка, например, думного боярина Дубасова, и саблей (которую, правда, предстояло восстановить, потому что дед со страху перед участковым милиционером распилил её на наждаке), где на огромном письменном столе будут лежать дорогие папиросы в коробке из карельской берёзы и куда мой сын будет входить с робким стуком, и мы с ним будем вести суховатый и вдумчивый разговор о жизни.

Ещё я всё пытался понять, почему мне так претит изображать современную жизнь, описывать её подробно, и, так сказать, «литературно открывать», подобно Гончарову и Достоевскому, и не находил другого объяснения, кроме того, что тогда ещё было слишком много незастолблённых участков на невспаханной пером русской жизни, и при этом не желал видеть главного: что наши предки чувствовали себя хозяевами в своём доме, со всей хозяйской мерой ответственности за его состояние, а та Россия, в которой живем мы, будучи описана с той же честностью, на бумаге выглядела бы как признание в собственной беспомощности, вынести которую моему юношескому самолюбию было не под силу.

Я попытался изобрести свой собственный язык для обозначения некоторых наиболее омерзительных иностранных слов. Всем известная разновидность американских штанов звалась у меня «ковбойскими портками», фен – «волосушкой», но вскоре я прочно застрял на слове «дезодорант», так и не придумав ему лучшей замены, чем «потомор», и забросил это занятие. Зато какое удовольствие доставляли слова вроде «отвёртка» или «водитель», каким движением и объемом наполнялись они, когда я видел их в развитии, в происхождении, как удивлялся, когда привычное слово «обочина» вдруг сбрасывало одежку повседневности, шевелилось и превращалось в пыльный бок дороги.

Ещё, помню, чувствовал я себя в этом мире безмерно слепым и одиноким, и всё хотелось встретить на пути какого-нибудь старца, мудрого, свободного, не замкнутого на себе человека, который бы меня понял, поддержал, утвердил в чём-то верно нащупанном, выбил бы из рук пустое и случайное – но он всё не попадался, а с собственными дедами обстояло плохо – одного убили на войне, а другой умер, когда мне было шесть лет.

Хорошо я чувствовал себя с Василий Иванычем, как и его кобель, тоже очень «едким» и вязким на работу. Было у него чему поучиться, он на редкость терпимо относился к недостатку моего опыта и при всей своей ломовой трудоспособности сохранял полнейшую неторопливость и никогда не жалел времени на объяснения, будто проясняя ими что-то и в самом себе. Мы подныривали с ним сети в старице, я помогал ему перекладывать печку, а ближе к весне рубил с ним баню для дачников из Владимира. Время от времени мы с ним гуляли и ездили на мотоцикле к его друзьям в соседние деревни, расположенные между рекой Мерой и шоссе.

На повороте этого шоссе однажды перевернулась фура с зерном, лежал на боку, обнажив мосты, тягач и была рассыпана пшеница, которую несколько дней ведрами таскали наши старухи. А зимой раз не пришла автолавка, и эти самые бабки отправились в соседнюю деревню, и на снегу долго чернела невероятно скорбная вереница сгорбленных фигур с санками.

Сама осень выдалась морозной и бесснежной, рано «вышла» белка и куница. Помню себя стоящим холодным вечером на краю голого поля. Небо серое, дует промозглый ветер, качаются нагие ветви берёзок и беззащитно зеленеет озимь на поле. Здесь же, в лесу, у меня стоял навес из елового лапника, была припрятана половинка поперечной пилы, чайник, и я решил заночевать. Запалив что-то вроде нодьи, я задремал под телогреечкой. Дул ветер, со скрипом терлась о сосну сухая елка, а я лежал, скрючившись, лицом к костру, лицо жарило, спина подстывала, и всю ночь я чувствовал этот холодок в пояснице, и всю ночь виделась мне голая озимь, и снилось необычайное и прекрасное стихотворение про это поле, которое я всё пытаюсь укрыть своей телогрейкой, а её всё не хватает, а поле мерзнет и мне его жаль, и жаль не только именно это поле, а вообще все российские поля, которые я пытаюсь изо всех сил укрыть, и при этом фуфайки не хватает даже на мою спину… Когда я проснулся под утро, измотанный и обессиленный своей ночной заботой, тихо и медленно валил густейший снег, шипя на прогоревших и похожих на кости бревнах, белея пушистой колбаской на рукоятке воткнутого топора и белым полотном укрывая ровное и тихое поле.

Я шёл домой по белой дороге, чернел лес, время от времени, не выдержав кухты, подгибалась еловая ветка, шёл мимо изб с белыми крышами, засыпанных огородов и мохнатых от снега репейников, и дома, ожидая, пока протопится печка, лежал на кровати, видел белую дорогу, дрогнувшую еловую ветку, и думал: если бы Лерочка меня не оставила, сколько бы я всего не пережил и не узнал, как до сих пор не знаю, способен ли счастливый человек понять всю грусть и глубину родной природы.

Несколько раз я ездил ненадолго в Москву. За это время Володя с Лерочкой поженились, и это как-то и отрезало надежду, и вызвало злорадство, мол, сейчас-то вам даст жизнь прикурить, а то ишь, любовь у них… В Москве я безрезультатно пытался пристроить несколько своих рассказов и стихотворений. Потом приехал обратно, и всю весну и лето проработал с Иванычем. Мы срубили баню для дачников, запаслись лесом, который вытаскали трактором с берегов Меры (по ней тогда ещё был молевой сплав), напилили огромное количество дров, а летом рубили из того же леса колодезные срубы и рыли колодцы по деревням – то дачникам, то бабкам.

Колодцы в нашей пересечённой местности – это целая поэма, в сухом, стоящем на бугре Кострове они глубочайшие, а в низине меж Хлябишиным и Бурашами колодец совсем низкий, чёрная вода там стоит почти вровень с землёй и черпают её привязанным на цепочке домашним ковшиком. Несмотря на всю землекопскую трудоёмкость, есть что-то радостное в колодезном деле, помню бабку с дедом, которые, как дети, сидели над свеже опущенным срубом колодца, задрав зады, и, окая, вскрикивали: «Во, жила пошла! Во, жила пошла!», и действительно было видно, как сквозь белую и мутную воду плывуна синим бугром пёрла чистая вода жилы.

Никогда так ярко не ложились на душу воспоминания, как в ту пору – будь то сухая неделька в начале августа, луг, мошка, и возле своих коров неподвижные мужики в кепках и их безобидный, высушенный ветерком и зноем матерок, или утро после дождя – всё влажное, в мокрой листве бодро заливается дрозд и широкая яркая радуга не где-то далеко на горизонте, а совсем рядом струится на лиловом фоне вспаханного под озимь поля. Или сосновый посёлок, куда мы ездили за досками, и особенно острый после дождя скипидарный запах опилок, и громадная пилорама с горами пиломатериала, или то чувство, которое испытываешь, работая на верхушке сруба, подгоняя потолочные балки или устанавливая стропила, когда дует ветерок, и даже само слово «обрешётка» тоже будто такое же сквозное и ветреное, и то как хорошо видно всё сверху – излучина реки, кудрявые кусты, дорога и поле со стогами, какими-то особенно выпуклыми и игрушечными в ясный день ближе к вечеру, и то всеобъемлющее чувство, когда не меньшим верхом совершенства, чем стихотворение Пушкина, кажется новый дом или вывешенные по отвесу ворота.

Осенью я засел за прозу, и что-то стало понемногу ворочаться и получаться, и к Новому году отвёз в Москву несколько рассказов, которые вскоре были напечатаны в известном журнале, а потом вернулся в Грибаниху, где меня уже ждали цепи, топоры и долота. Но при всём моём упоении строительными работами особого покоя на душе не было – и, выбирая паз, я краешком души всё равно переживал о том, что в это время мог бы придумать рассказ, который уже никогда не придумаю, а потом, когда наступала долгожданная осень, всё не мог заставить себя сесть за стол, всё чесались руки и просила выхода мощная и не зависящая от меня инерция работы, и я то хватался переделывать табуретку, которая теперь бесила безграмотностью своих шиповых соединений, то зачем-то сворачивал жестяную печку, то шёл в лес и валил берёзу на топорища. Потом с великими мучениями усаживался за стол, но, даже настроясь и погрузившись в самую толщу работы, не мог тем же краешком души не отмечать противоестественности столь длительного сосредоточения на собственном внутреннем мире. После нескольких месяцев такого сидения я доходил до совершеннейшей ручки, и мне хотелось вскочить на мотоцикл, забить люльку водкой и нестись сквозь метель куда глаза глядят.

Так выработалось некое подобие жизненного ритма на несколько лет: с весны я, как проклятый, занимался строительными работами, с осени садился в Грибанихе за стол и сидел за ним до полного отупения, а к Новому году или к февралю ехал в Москву пристраивать рассказы, и там встречалась какая-нибудь похожая на Лерочку девица, отношения с которой под конец моего пребывания доходили до такого невыносимого состояния, что мой отъезд на плотницкие работы я воспринимал как спасение.

И всё так и неслось какой-то расхристанной электричкой, и летели версты жизни, и все поворачивали, как им надо, и всё время хотелось остановить их, и не получалось, и Лерочка с Володей всё не разводились, даже несмотря на ребёнка, и не встречался на пути мудрый старец, и всё яснее становилось, что никогда у меня не будет запирающегося на ключ кабинета.

Володю я увидел через восемь лет. За это время я написал изрядное количество рассказов и столь же изрядное время потратил на их издание, требовавшее постоянного присутствия в Москве вблизи редакций. Всё давила, не отпускала история с Лерочкой, и, пытаясь выбить клин клином, я влезал несколько раз в несуразные любовные истории, но никакого выбивания не получалось, и новая, ни в чём не повинная девушка застревала бесполезным дополнительным клинышком в моей треснутой жизни, а Лерочка продолжала сидеть с пущей прочностью.

Были женщины красивые почти абсолютной красотой, которая на меня не действовала и от которой мои товарищи просто сходили с ума, не понимая, что именно моя неуязвимость перед этими чарами и привлекала ко мне таких женщин. Я вспоминал Лерочку, её неидеальную, слёзную красоту, какую-то человеческую тяжесть – в её белой коже, в стыдной бледности сосков, в очень своём запахе, ещё в каких-то милых и необходимых несовершенствах, требующих столько душевного участия и делающих красоту по-настоящему выстраданной.

В это же время тяжело и безнадежно болел мой дальний родственник, дядя Митя. Ему было девяносто пять лет, из которых он последние сорок прожил слепым, потеряв зрение после смерти жены. Он был современником многих известных людей, некоторых близко знал, и все эти годы обстоятельно надиктовывал воспоминания девушке неопределённого возраста в серой юбке и рейтузах. К нему ходили странные люди: то пожилой священник здешнего прихода, чей отец когда-то крестил дядю Митю, то какая-то очень верная старушка, которая, прибираясь в комнате, всегда говорила о чём-то постороннем, то студентки… У него были отёкшие лиловые ноги, жёлтые окаменевшие ногти, которые не брали никакие ножницы и которые приходилось опиливать напильником.

Мы много с ним разговаривали, и из-за того, что он меня никогда не видел, и я существал для него только в виде голоса, мне было с ним необыкновенно свободно.

Помню грозовой день, я стоял на балконе шестнадцатого этажа, впереди открывалась панорама города в батальном размахе клубящихся туч и далёких дождевых завес, а слепой дядя Митя со своей продавленной кровати рассказывал мне расположение московских храмов, и по его описанию я безошибочно находил то золотой куполок в мокрой листве, то главы уцелевшего монастыря, то едва заметный шпиль колокольни на серебряном просвете горизонта.

Но как ни грустно, то ли из-за того, что он был уже слишком слаб, то ли что пребывал в воспоминаниях о своих известных современниках и ни о чём больше не говорил и не думал, я, как ни старался, не мог относиться к нему как к тому старцу, которого мне почти так же не хватало, как и Лерочки.

В Грибанихе я писал стихи о Лерочке, в одном из них говорилось о поцелуе, сравнимом лишь с прикосновением воды к губам, когда разогретый работой наклоняешься над весенней Мерой или к лесной бочажине, обложенной ярко-зелёным мхом, и видишь своё диковинное заросшее лицо, тянешься губами к зеркальной глади, через которую просвечивает рыжая коряга, в которой дрожат облака, и кажется, вот-вот забрезжит потустороннее отражение чего-то совсем древнего. Или когда пьёшь из родника и на его дне под клубящимся известковым облачком глядит сквозь неровное оконце чёрная бесконечность земного нутра, пьёшь ледяную воду, в которой отражается небосвод, и, сделав долгий и осторожный глоток, весь будто наполняешься студёным хрусталём осеннего неба, закрываешь глаза, и видится каменистая дорога, кривая сосенка и фигура человека с котомкой… Как хотелось мне идти по такой дороге с Лерочкой, как я бы помогал ей, когда она уставала, как бы снимал с неё сапоги, как целовал эти в бляшечках засохшей грязи ноги!.. Мы бы ездили по старым городам, ночевали в какой-нибудь белёной двухэтажной гостинице с видом на Волгу, и было бы тихо, покойно, пыльно, и над церковью, окружённой квадратной толпой тополей вились бы галки, и я бы ходил по мощёной улице на базар и приносил бы ей молоко и малину в газетном кульке.

Я не подозревал, какими беспомощными, детскими и надуманно-литературными покажутся мне несколько лет спустя и все эти стихи и записи, и первые рассказы и ещё многое другое, значившее тогда так много. За эти несколько лет произошло следующее: умер дядя Митя, Володя окончил университет и распределился куда-то на северо-восток Сибири, я срубил новый дом в Грибанихе, а Лерочка развелась с Володей и, выйдя замуж за американского орнитолога, забрав сына, уехала в Северную Америку.

Был ещё человек, поддерживавший меня все эти годы – Володин школьный друг Зайцев. Главными занятиями Зайцева кроме его службы в Министерстве международных отношений были поиск, выбор и, если надо, изготовление на заказ удобных и необходимых вещей вроде прибора для натягивания струн на теннисную ракетку или галогеновых фонариков для его заставленной техникой кухни, где в рамочке на стене респектабельный хозяин пожимал руку хихикающему Арафату.

При всём своём образе жизни (теннис, визиты) он умудрялся сохранять душу в свежайшем виде и обладать безошибочным чутьем на всякую фальшь. Свободное время он норовил провести с кем-нибудь из нас и всякий раз предлагал такую кропотливо проработанную развлекательную программу, что отказаться было невозможно. Он то устраивал дегустацию нового открытого им сорта пива, то организовывал поездку в какой-нибудь подмосковный городок с посещением монастыря и хозяйственного магазина. Лерочку он не выносил и с каждым из нас вынужден был общаться по отдельности.

Зайцев был рослый, крепкий, с белым, очень внушительным лицом и в великолепных очках, за которыми прятались живые глаза, имевшие два выражения: раздражения и проказливости. Он обладал фантастическим чувством юмора, был раздражителен, капризен, местами хамоват, но при этом упорен, как черт, и не боялся никакой работы.

Был он необыкновенно гостеприимен независимо от степени своей усталости и самочувствия и всегда готов к любым требующим решительности действиям, будь то организация дня рождения, похорон или перевозки мебели.

Когда-то мы ездили с Зайцевым в лес, но это плохо кончилось, он всё время хотел делать всё (разводить костёр и прочее) по правилам, и кончилось тем, что у него сгорел спальный мешок, выписанный им из Канады по каталогу. Володя с ним не спорил, только выцеживал взвешенные и едкие доводы.

Когда мы засыпали, он всё не мог угомониться, всё мучал Володю: «Увар, ну ты что, спишь? Ну, не спи, ну, давай поговорим, ну, расскажи про этого… про веретенника» и готов был говорить на любые темы, лишь бы угодить Володе и не дать ему заснуть.

Зайцев обладал феноменальной способностью знакомиться на улицах. У него был восхитительный автомобиль. Небольшой, изумрудно-зелёный, с хрустальным, опоясанным прихотливой оптикой, передком и форсированным оппозитным двигателем.

Однажды Зайцев при мне познакомился с девушкой и тут же договорился поехать с ней и её подругой на дачу. Предварительная встреча происходила в открытом кафе. Зайцев со свойственной ему дотошностью обсуждал предстоящую поездку. Девушки интересовались, какая у него машина и как они там разместятся с собаками. Зайцев был против: «Они буду портить воздух», – говорил он и предлагал взять только одну. Он всё не признавался, какая у него машина, и, сидя вполоборота к столику, вглядывался в поток автомобилей. Это продолжалось минут десять в напряжённом молчании, пока он радостно не крикнул: «Эта!», указав на двухместный морковного цвета фургончик. Я подавился пивом, девушка в ужасе прошептала: «Каблук», и обе, переглянувшись, потускнели. На следующий день мы долго ждали Зайцева под дождём, девушки дрожали мелкой дрожью и уже совсем отчаялись, когда наконец, опоздав на полчаса, подлетел Зайцев на своём изумрудном седане, вздымая водяную пыль и сияя всем набором ксеноновой светотехники. Как я и думал, перед поездкой он решил поменять масло.

Узнав, что Лерочка уехала, я всё чаще стал испытывать навязчивое желание увидеть Володю. Но как это сделать, я не знал, и Зайцев гадал, как бы нас свести так, чтобы примирение прошло естественно и без осечки. Потом я вдруг с горьким облегчением понял, что настолько убита во мне часть жизни, связанная с Володей, что никакая дружба между нами уже невозможна. Я сказал об этом Зайцеву, и он очень огорчился: необходимость общаться с каждым из нас по-отдельности была главным неудобством его жизни.

Однажды я зашёл к Зайцеву за ручной циркуляркой – в Москве я подрабатывал у знакомых на дачных стройках. Глаза Зайцева тревожно блестели, с видного из прихожей угла кухонного столика свешивался огромный таймений хвост, а за столом кто-то глухо покашливал.

Зайцев ушёл на кухню, и оттуда донёсся его нетерпеливый выкрик: «Ну ты долго там?» Я решительно вошёл и сказал деревянным голосом: «Здорово». Володя встал, и мы пожали друг другу руки. Зайцев тут же налил нам водки и, подняв рюмку, бодро крикнул тоном трактирщика: «Под таймешка!»

От прежнего Володи остались только глаза. Был он бородатым, каким-то худым и резким на лицо и очень широким и крепким остальным телом. Рукава серого свитера были засучены и открывали вздутые мышцами руки, а его пальцы и ладони напоминали пятки.

Зайцев продолжал усиленно выдавливать водку из огромной, оборудованной специальным насосом бутылки и требовать продолжения прерванной моим появлением истории:

– Ну, Увар! И что? Что Генка-то сказал?

Володя, то скрещивая на груди, то кладя на стол свои тяжёлые, похожие на двух икряных рыбин, руки, громким глухим голосом рассказывал историю про мужика, «ка-пи-тально» разыгравшего туристов. Генка этот сидел в верховьях боковой речки, где не водилось ничего, кроме щуки и хариуса, а подсевшие знакомые вертолётчики дали ему только что пойманную за сто вёрст в Енисее стерлядку. Едва «вертак устрекотал», подтарахтела лодка с Генкиным знакомым и туристами. Туристы спросили, как рыбалка, а Генка с равнодушным видом ответил: «А хреново, поймал, правда, одну стерлядку». У туристов вытянулись рожи, а мужик, «Генкин друган», заухмылялся, оценив шутку, но, когда увидел ещё дёргающуюся стерлядку, и его рожу постигла та же участь. А Генка представил, как, вернувшись в деревню, мужик бьёт себя кулаком в грудь и кричит: «Мужики, сам не знал – а ведь заходят же!» Слова «ведь заходят же» Володя с хохотом повторил несколько раз, хотя мы с Зайцевым ничего особо смешного в них не увидели.

Потом мы ещё выпили, потом Зайцев выдал мне свою циркулярку «Hilty», подержав которую в руках, Володя брезгливо сказал: «Г… Сучкорезка», и дальше последовал рассказ о том, как он «бер-р-рет «Ур-р-рал» и валит себе столько леса, сколько надо, а потом «р-р-распускает на пилор-р-р-раме на бр-р-рус, полубр-р-рус (Володя загибал пальцы) и обр-р-резную пи-и-ийсятку», потом мы ещё пили, уже, правда, виски трёх сортов, которые Володя демонстративно опрокидывал залпом и занюхивал чёрным хлебом, и я заметил, что чем больше он пьёт, тем сильнее «р-р-рычит» и тем сильнее уезжает в сторону его и без того косящий глаз. Зайцев при этом почти не пил и зорко следил за происходящим. Потом речь снова зашла об инструментах, я сказал, что собираюсь на рынок, и Володя сказал заплетающимся языком, хотя никогда в жизни не называл меня Коляном: «Колян, на связь выходи, вместе попр-р-рём». Он уже еле сидел – прилетел он несколько часов назад, не спал двое суток, и в Красноярске в это время было чуть ли не утро. Правда, едва Зайцев говорил: «Увар, может, ты ляжешь?» Володя с усилием открывал глаза, грозно поводил перед лицом указательным пальцем, как дворником, и говорил: «Зайц – наливай!» Потом мы все вместе ездили за инструментами, потом на дачу к Зайцеву, который проявлял неуёмную назойливость, чтобы всё это выглядело, будто мы соглашаемся на эти поездки только ради него. Никакого «серьёзного» разговора у нас с Володей не происходило, я берёг его для поездки за город или в Грибаниху, а Володя таращил глаза и смотрел на меня, как на дурака – после тайги ехать в какой-то лес казалось ему верхом идиотизма. Мы ещё строили планы, но у всех троих была куча дел, а потом вдруг Володя позвонил и сказал, что завтра улетает. Мы устроили ему проводы, и Зайцев увёз его в аэропорт. Под конец пребывания в Москве Володя всё меньше засучивал рукава, рычал и всё больше напоминал обычного человека. Выяснилось, что он уже не работает на Туруханской биостанции, а ушёл в штатные охотники в одну приполярную деревеньку под названием Глотиха.

На следующий год Володя привёз мне ценный осетровый клей, а я, зная, что он любит эти уже изредка встречающиеся фуфайки, полностью простеганные, с петелькам и хлястиком, купил ему такую фуфайку в орехово-зуевском магазине. Про Лерочку он заговорил вдруг сам, первый, причём как-то запросто, что, кстати, мол, хоть его жена и скандальная бабенка была, но готовила – «я тебя умоляю».

В то время, когда я тесал податливую сосновую древесину среднерусским погожим деньком, Володя с худым и выжженным солнцем лицом шёл в контору на разнарядку. Грязь на взбитой тракторами дороге, ещё талую внутри, снаружи уже выдубил север, на Енисее грохотал вал, и вода, мутная у берега, на реке была сизая, а гребни волн отдавали бутылочной зеленью. Двадцативёрстную даль плеса перерезала в конце свинцовая черта и меж этой чертой и будто оторвавшейся от неё тучей с неровным краем светилась снежная бесконечность.

В контору приходили на разнарядку мужики, бубня, сидели на лавках, и из их подметок сыпались кирпичики первого снега. Володе дали охотничий участок с условием, что он будет приёмщиком пушнины и учётчиком, то есть правой рукой начальника, и когда того увезли на вертолёте с прободной язвой, Володя вместо того, чтобы собираться и ехать на охоту, остался в заместителях лицом к лицу с отделением Глотиха Северошиверского госпромхоза, состоящего из МТФ, зверофермы, дизельной, засольни и пилорамы. И хотя в общем все знали что делать, постоянно что-нибудь случалось, то завзверофермой жаловалась, что остяки стащили во время разгрузки мешок кормовых дрожжей, то выяснялось, что кончается солярка, и была осень, а в район ещё не завезли топливо, и промхозная самоходка с горючим пробилась на мирновском перекате, то молодой дизелист перегревал новый дизель и это грозило разморозить теплотрассу и прочее, и прочее, и прочее.

Ясным деньком, когда по прибитому ветром ледяному крошеву бежали ровные ряды волн, вдруг прилетел начальник, и на этом же вертолёте забрасывали Володю в тайгу. У него всё уже было готово, правда, когда взлетали, Барин, молодой кобель, вместе с верёвкой, как дельфин, выпрыгнул в открытый иллюминатор, и Володя видел сквозь снежную завесу уносящегося со всех ног кобеля и перекошенные хохотом лица мужиков. Потом вертолёт набрал высоту и взял курс на северо-восток. Горело ослепительное солнце, синела надвигающаяся масса гор, внизу обрывалось скалистым откосом реденькое полотно тайги, и сиял снегом поворот Голдоикты с тенью вертолёта и блеснувшей полой середкой, и шевелилась крошечная фигурка Володиного напарника, Витьки, подныривающего в курье прогон для сети. Вертолет сел на косу, Володя взял понягу и поднялся в избушку, а потом подошёл Витька – уже весь пообношенный, диковатый, с мятой клочковатой бородой, и они обнялись, повалились на снег под лай собак, а потом пили спирт под чировую строганину, громко рассказывая каждый своё, и всё было настолько прекрасно, что через несколько лет такой жизни между этим Володей и человеком, который сюда когда-то приехал, было уже совсем мало общего.

Поначалу хватало глупости, о которой он рассказывал с особой безжалостной неспешностью. С напарником Витькой они охотились «в одну котомку», в первый год на первой проверке им попало хорошо соболя. Погода стояла дождливая и тёплая, вдобавок они ещё не переделали капканы на очепы, и часть соболей постригли мыши, и стояло тепло и надо было обязательно ободрать этих мокрых, пованивающих соболей, вырезать постриженные участки и зашить мельчайшим стежком, прежде чем посадить на пялки. Володя по вечерам читал Достоевского и в два часа ночи он честно зашивал соболя, и ему гораздо больше хотелось дочитать «Идиота». Разговор их с Витькой зашёл о жестокости охоты, и Володя вдруг зачем-то сказал, что то, чем они занимаются, – по-самому большому счёту грех и что думающий человек не может этого не понимать. Витька сделал последнее движение ножом, звучно шмякнул длинную, как плеть, соболиную тушку о пол, отложил снятую шкурку, вытер нож о кровавую тряпку, расстеленную на коленях, и, глядя в глаза Володе, сказал: «Так ты какого тогда хрена в лес пошёл?»

Придя с охоты, охотники пилили дрова для посёлка и возили сено, весной рыбачили на звероферму, а летом ставили сено для промхозных коров. Позже, когда промхоз зачах и охотники разбежались на аренду, тепло и радостно вспоминались эти дружные времена. Были все тогда молодыми, неженатыми, помешанными на тайге и охотничьем братстве. К Володе как-то приехала мать, белейшей ночью он снял её с теплохода и положил на раскладушке, и тут вошёл, грохотнув в сенях пустой канистрой, Витька и, по-хозяйски перешагнув через мать, принялся будить Володю – ему, кажется, была нужна лодка. Володя вспоминал об этом с какой-то почти нежностью, так много значила для него обстановка того бескорыстного товарищества, когда в любое время ночи к тебе могли ворваться мужики с бутылкой, вывалить на стол пласт малосольной осетрины, а ты должен был вскочить как ни в чём не бывало и быть хозяином столько, сколько гости пожелают.

Володина мать тогда долго не могла прийти в себя и всё пыталась закрывать дверь на крючок. Витька ко всем словам прибавлял суффикс «ище», голова у него называлась «реповищем», стакан, понятно, «стаканищем», а когда он пришёл будить Володю, то сказал что-то вроде: «Хорош массу топить, вылезай из гнездовища!»

Забрасывались они на охоту вместе и вместе выбирались, встречаясь в общей избушке. Витька вваливался с белой бородой, пропахший бурановским выхлопом, необычайно бодрый и энергичный, и сходу начинал балагурить, нести всякую околесицу и рассказывать анекдоты про своих собак.

В деревне он был совсем другим. Отмытый, домашний, он сидел на низкой табуреточке, куря в печку, по нему, как по дереву, лазила дочка, и он что-то говорил ей сердитым голосом, теребя её пушистые волосы и на самом деле бесконечно млея. Володя обычно заходил к нему вечерком, натоптанная тропинка со следами гусениц пересекала засыпанный снегом дощатый тротуар, который отдавался гулким звуком, и вела к чисто огребённому Витькиному двору. Валя сосредоточенно накрывала на стол, ставила молоко, пельмени, бруснику. Витька притаскивал с улицы скрипучую парящую охапку поленьев и, пнув кошку («Брысь, Читовище!»), сваливал с костяным звуком у печки. Однажды он сказал: «Что-то мать такое вчера отчудила… а, вот, вспомнил: сначала сидела-сидела, а потом вдруг говорит: «Вовке жениться надо».

Жену Витька любил, несмотря на все показные препирательства, которые были обязательной частью их дружной жизни. Обнаружив под осень возле дизельной кучу грибов, он говорил Валентине: «Давно уже насолить надо было. – И с деланным возмущением рычал: – Ни хр-рена бабы шевелиться не хотят!», на что Валентина мгновенно отвечала: «Мужики прям все исшевелились!», а маленькая Катька ещё долго хмыкала, сотрясаемая приступами смеха, представляя всех деревенских мужиков одновременно лежащими на диванах и нервно, будто их едят комары, шевелящими то руками, то ногами.

Когда разбирали промхозных коров и делили покосы, Володя терзался и не знал, что делать: он был единственным из охотников, кто не держал корову.

Володя всё что-то строил, отгрохал огромный сруб, и многие мужики пожимали плечами: «Куда тебе такой?», но он всё рубил и даже ухитрился покрыть перед самой охотой, а когда начальник спросил, оставлять ли на него дверные и оконные блоки, ответил: «Никаких блоков, всё сам буду делать». Действительно, всё – и блоки, и рамы, и русскую печку, и лавки, и здоровенный стол, чтоб усадить всех мужиков, – всё он, в конце концов, сделал сам, а я всё вспоминал, как он говорил эти слова: «Сам всё буду делать». Негромко и с какой-то светлой обречённостью.

Давно уже не было у него того напускного напора, котором ему так нравилось удивлять Зайцева, будто вся та жизнь, его самого так когда-то поразившая, прошла с поверхности в самое нутро души и засела там навек. Виделись мы редко, и с каждым годом всё заметней было, как темнеет выдубленная морозами кожа вокруг глаз и от этого взгляд становится тоже каким-то тёмным, как когда он поднимает брови, сминается в гармошку его голый лоб с залысинами и мыском посередке, как остреют углы скул, и на крепком костяке лица всё резче проступают впавшие щеки. И глядя на это сильное и прекрасное человеческое существо, так одиноко и наизнос живущее, в жизни которого, казалось, всё сильнее накипает какой-то вопиющий недостаток, становилось невыносимо больно за него и казалось, с ним вот-вот произойдёт что-то страшное.

Можно только догадываться, что он испытывал, глядя на Витькину Катьку, на соседского сына, кстати, тоже Петьку, который не вылезал из отцовской лодки, которого отец таскал и по самоловы, и по сети, и который принимал в отцовских делах такое верное и старательное участие, что о большем счастье не приходилось и мечтать. И от одной мысли о том, что его собственный Петька, вместо того чтоб прижиматься к отцовской спине на трясущемся мотоциклетном сиденье, непонятно зачем живёт среди народа, «истребившего индейцев и изгадившего красивейший язык», каждый день безоглядно отдаляясь от того, что составляет смысл жизни отца, – от одной этой мысли можно давно было спиться, и спасала только работа охотника, требующая постоянной физической формы. Он переживал, что в своё время по бездумному прекраснодушию не вступил с Лерочкой в бюрократические препирательства, что согласился на развод и не отсудил Петьку и, продолжая погружаться в сердцевину самой русской жизни, мысленно был рядом с сыном, и казалось непонятным, как его душа выдерживает такую немыслимую растяжку.

Однажды к Володе приезжала его знакомая из Красноярска, какая-то шикарная девушка, пожелавшая пойти с ним на охоту. Володя сразу заявил, что это невозможно, и на её вопрос, какой же из этого всего теперь выход, сказал:

– Дизель-электроход «Матросов».

Ее прекрасные белые волосы были идеально причесаны и, переливаясь, лежали на воротнике приталенной шубки, когда она стояла на нижней палубе, улыбаясь ослепительной улыбкой и махая рукой, а он нёсся на лодке рядом, подняв согнутую в локте и сжатую в кулак руку. Такой улыбающейся он её и запомнил и только через год узнал, что все три дня до Красноярска она горько прорыдала в каюте третьего класса.

Володя показал мне цветные фотографии тех мест, и я, лишь догадываясь по ним и о том чувстве дали и о той какой-то животворной потрепанности всей обстановки, спрашивал, как же можно день и ночь терпеть рядом с собой такую красоту и не сходить с ума? Володя ответил: «Знаешь, вся эта красота – как забортная вода. Когда прёшь на лодке и нужно, к примеру, спирт развести, никогда на ходу воды не зачерпнёшь – или кружку вырвет, или останется чуть на донышке. Только если остановиться. Там красота – как вода, мелькает рядом, а остановиться и зачерпнуть – некогда». И я подумал, что и в жизни так: живёшь, и столько, казалось бы, вокруг всего хорошего, а нет – не зачерпнёшь на ходу, а остановишься – догонит и так навалится пережитое, что и рад не будешь передышке. Я долго смотрел на фотографию: на ней была взрытая ветром металлически-синяя вода и каменистый берег с ослепительно-жёлтыми, освещёнными солнцем, лиственницами.

Примерно таким же ветреным и ясным днём на своей десятиметровой деревянной лодке перевозил Володя когда-то свои вещи из Туруханска в Глотиху. Лерочка с маленьким Петей тоже были здесь, правда, уже готовились к отъезду в Москву. В лодке громоздились ящики, моторы, бензопила, стол, нарта, и рядом сидела в шерстяном платке Лерочка и лежал в каком-то корыте спящий укутанный Петька, которого Володя прикрыл от брызг вихревским капотом. Я представлял себе бескрайнее полотно Енисея, наждачную зыбь ветерка, высокий, ровный, как наковальня, берег в щётке худосочного леса и сосредоточенного Володю, неподвижно сидящего за румпелем. Наверное, это был единственный момент, когда всё, что он имел в этой жизни, поместилось на нескольких зыбких метрах.

Сколько у меня было напарников по стройкам – одному Богу известно. В Подмосковье мы много работали с бичом Пронькой, которого мне сосватал Володя. Пронька всегда чётко знал, что, как и в каком порядке надо делать, и главным в его подходе был некий азарт, с каким он находил выходы из любой ситуации, что имело особенное значение при том небольшом выборе материалов и инструментов, которым мы обычно располагали. Он умел при огромном объёме работы как бы закрывать глаза и делать всё по очереди с бульдозерной поступательностью. Он не боялся потерять полдня на изготовление крепкого ящика для раствора, очень хорошо понимал всякие напряжения конструкций, обожал натягивание материала, однажды мы делали конёк, на две лежащие бок о бок длинные доски наложили полосу оцинкованного железа, и Пронька получил буквально физиологическое наслаждение, видя, как натянулось это железо, когда мы согнули конёк домиком и сшили гвоздями. Такое же плохо скрываемое торжество испытывал он, когда тяжеленная стропильная пара наконец-то садилась шипами в пазы застяжки, причём каждый раз радовался этому не как плоду своих рук, а как могучему и умному явлению природы.

Сам небольшой, сухонький, в майке, он оказывался совсем бледным какой-то синюшной бледностью, с мутно-синей татуировкой – год и голая, похожая на Еву с карикатуры, девка со змеей. Кисти его были огромные, тяжёлые, тёмные от загара, выше запястий загар кончался, и шли белые сухие руки, оплетённые выпуклыми, как провода, жилами. У него был полный железных зубов рот, добродушная улыбка, низкий покатый лоб и жидкие волосы. Зачесав их после бани, он напоминал прилизанную выдру. Сам он был из Шатуры, но всю жизнь проработал в Восточной Сибири, откуда приезжал в вечной надежде остаться, проходившей через два месяца, после чего он радостно уезжал обратно.

Баб он называл «кобылами» и «гребаными крокодилицами». Это могло касаться продавщицы в магазине, с которой у него были сложные ехидно-конфиденциальные отношения, или его вроде бы жившей в Ангарске дочери, которой он как-то послал деньги на ребёнка, а она купила себе на них огромную кровать с шишечками. («Ну не кобыла ли?»)

Василий Иваныч здорово сдал и последние годы в Грибанихе я большей частью работал с Коляном, тем самым голубоглазым мужиком, с которого когда-то так хотел написать портрет. Был Николай Вологодский, конёк называл «оплывиной», размечать сруб у него звалось «пятнить», а в споре упрямому собеседнику, не желающему соглашаться, он веско и громко говорил, сильно окая: «Тимо́фей, о́тступись». Плотник был он высочайшй квалификации, пазы у него имели идеально овальную форму, причём работал он одинаково хорошо и топором и прямым теслом. Вообще умел очень многое, не было такого вопроса мужицкой жизни, который бы он не знал, и если даже сам он не делал чего-нибудь, то или видел, как это делается или понимал. Ни на один вопрос он не отвечал однозначно, а сразу начинал рассказывать о нескольких методах, перечисляя недостатки и преимущества каждого, касалось ли это старинных способов заготовки тёса ручными пилами, добыванья дёгтя, снятья бересты целиковой трубой для туесов или же крытья крыш еловым корьем или корытником – осиновым желобьём.

Работать поначалу с ним было трудно, он всё время поглядывал на твой топор, делал замечания, и приходилось запасаться терпеньем и несколько дней преодолевать ватную неуклюжесть движений, сразу появлявшуюся в присутствии таких людей. Надо отдать ему должное, он умел очень хорошо указывать ошибки (обычно это касалось угла наклона инструмента или направления усилия) и мог всё объяснить несколькими чёткими словами, и потом убедившись, что ты делаешь правильно, уже не приставал, а даже говорил другим, указывая на тебя, вот, мол, знай наших.

Пронька по сравнению с Колей и знал меньше, и был всё-таки подпорчен своей бичеватостью и любовью к эффектам. Он отработал несколько удобных ему приёмов и всю жизнь ими пользовался, а Колька, казалось, всё время помнил о тех, кто изобретал, опробывал все эти пришедшие из старины способы, будто всегда перед его глазами стоял какой-то старинный плотник, перед которым совестно, если погибнет дело. Причём Колян понимал, что скоро оно примерно так и будет, и это придавало особую горечь его жизни и самому ему такое очарование, что ради него хотелось расшибиться в лепёшку.

Он всегда говорил: «Давай строй, я тебе инструмент дам, шифер – потом вернёшь». Ещё он говорил: «Я тебе историю для рассказа отличную вспомнил». Мои рассказы о деревенской жизни он одобрял, а то, что я писал про город, не любил и говорил, что любую книжку открой – там то же самое. Единственное, чего он не мог понять, почему для того, чтобы написать рассказ, надо выходить из привычной жизни, запираться и доводить себя до полного отупения, почему в ожидании трактора нельзя что-нибудь писать в книжечку и, вообще, зачем противопоставлять одно занятие другому.

Он знал, где какая природа, в Мурманской ли области, на Вологодчине ли, на Урале, на Алтае или в Приморье, и представлял, как в каких местах приспосабливаются мужики к условиям жизни, и заранее гордился за эту мужицкую выносливость и универсальность.

Хорошо было ездить с Николаем по разным кузницам, пилорамам, конторам. Однажды мы встретили бригаду мужиков-строителей, состоявшую из отца и трёх сыновей. Они дружно перекидывали огромный, сложенный в две стопы сруб на мох. Замоченный длинный кукушкин лён лежал в бочках, они клали ряд и тут же подтыкали его белыми берёзовыми конопатками.

А как-то среди фешенебельного строящегося посёлка мы увидели целую буровую с тракторами и тягачом. После закрытия экспедиции, работавшей много лет где-то в Сибири, почти в Володиных местах, её рабочим ничего не оставалось, чем бурить водопроводные скважины, и странно было слышать из уст этих загорелых бородатых мужиков разговоры о ценах за метр.

Была ещё деревня, луг с небольшим болотцем, кончающийся на высоком берегу реки. На краю перелеска плотницкая артель под руководством пожилого седобородого человека с топором в руке рубила деревянную церковь. Белела многоугольная стопа, рядом оклад вспомогательной постройки. Везде лежали баланы, остро пахло сосновой древесиной, мне бросились в глаза чашка с замком очень сложной формы и выражение глубокой заботы на загорелом лице бородатого старшого.

Пока мы с Коляном работали топорами, мои московские товарищи-писатели плотно сидели за столами, и один из них за полтора года написал очень серьёзный и вдумчивый роман, ставший явлением в культурной жизни. Ему приходили письма – удивительно близкими казались людям судьбы его героев, и несмотря на всю горечь книги, они находили в ней столько надежды, что не чувствствовали себя более такими потерянными и одинокими.

И снова охватывало меня беспокойство, снова с нетерпеньем ждал я осени, а когда садился за стол, несколько дней переживал состояние мучительного перехода, и пальцы, будто одетые в толстые перчатки намозоленной кожи, никак не чувствовали ни ручки, ни бумаги. И жалко было той наработанной силы, спорости движений, глазной смекалки и непередаваемого ощущения, когда топор – будто кусок кисти, и если его положить, кажется, что тебе ампутировали часть руки.

А когда заходил вдруг Коля, пахнущий морозом и бензином, весь налитой ветром и своими живыми заботами, я, вяло встав из-за стола, чувствовал себя каким-то комнатным предателем, потому что не помогаю ему палить забитых свиней, потому что не могу ни о чём ни думать, кроме своей повести, и при всей моей любви к нему хочу, чтоб он побыстрей ушёл. Коля говорил, мол, что сидишь, поехали в Кострово, развеешься, а то «совсем зелёный стал», и шёл, скрипя снегом, к мотоциклу, и всё моё внутреннее равновесие было нарушено, потому что я знал, как отстану от Коляна, который за эту зиму стремительно продвинется вперёд в своей мужицкой жизни.

Вскоре я вспомнил, где встречал того бородатого артельного деда – он был одним из посетителей дяди Мити. «Знаешь, кто это?» – спросил дядя Митя, когда тот ушёл. Оказалось, что это Александр Иванович Пажитнов, архитектор, преподаватель архитектурного института, высочайшей духовности и культуры человек и прекрасный знаток дерева, спасший когда-то от жучка знаменитый заповедник деревянного зодчества.

Однажды я снова оказался в Татищевском районе и, разговорившись с мальчишкой, спросил его про церковь и узнал, что она уже успела сгореть. На берегу реки на краю ещё сильнее заросшего луга серело пепелище. Стоявший рядом дом тоже сгорел. В огромном ржаво-сером квадрате золы валялись вперемешку со спекшимся стеклом сгоревшие будильники, отожжёные костыли, литовки, скобы, кованые гвозди, печное литьё, ножницы, вилки, всё до боли домашнее и изуродованное пламенем… Вдруг совсем рядом закричал коростель. Я присел за стопу кирпича и увидел, как выбежал он из высокой травы на прибитый дождём пепел, как остановился, и выпрямив своё стремительное тельце, кричал, открывая клюв, дёргая головой и будто кидая в небо свой оглушительный трескучий крик.

Идя обратно, я представлял, что испытывал Пажитнов при последних ударах топора. Как играло солнце на белом лезвии, и его жёлтые, будто восковые, мозоли на ладонях, и как прекрасно лежало в них затёртое до блеска топорище, и страшно хотелось пожать эту ладонь, и тут до меня дошло, что всю жизнь мне не хватало именно этого человека. «Да хоть кем, хоть топоры править, баланы шкурить, ведь всё сделаем, всё построим снова, Кольку позовём, он пойдёт, и будет стоять, как новенькая… Господи, да на такое дело жизни не жалко…» – говорил я, и всё виделся мне этот живейший изумительный, острый, как шило, коростель, с такой могучей силой прокричавший о продолжении жизни, будто сама русская природа давала добро на святое дело.

На станции я узнал, что церковь сгорела за несколько дней до открытия, когда Пажитнов был в отъезде в Москве, сгорела при непонятных обстоятельствах, достаточно сказать, что сторож, её охранявший, был в ту ночь вдымину пьян. Узнав о случившемся, Пажитнов сел в автомобиль, помчался в Татищево и возле деревни Раково погиб в лобовом столкновении с пятисотсильным магистральным тягачом.

Я представлял, как сидел он на самой верхотуре, как теребил верховой ветерок его жидкие седые волосы, обдувал сухую загорелую грудь под выгоревшей рубахой, я думал о последних ударах его молотка, о том, какое почти нечеловеческое счастье он испытал, так служа России, и какую цену пришлось ему заплатить за это счастье.

Время шло, и всё не происходило между нами с Володей откровенного разговора о той роковой осени. Каждый понимал его неизбежность, даже проскользнула фраза об этом, но, обозначив такую необходимость, мы оба, не желая осложнять жизнь, успокоенно отложили обсуждение до неопределённого времени. Правда, подчас эта недоговорённость отдавала такой, как мне казалось, трусостью, что хотелось поставить точку в этом вопросе и больше к нему не возвращаться. Понятно, что Володя рассказывал мне кое-какие последние эпизоды его отношений с Лерочкой, но все они не затрагивали нашего общего прошлого.

Мы писали друг другу пространные вдумчивые письма, и я сказал ему однажды, что ни с кем у меня не было такой переписки, на что Володя ответил, что, дескать, да, лучше не бывает, а ведь тоже пройдёт когда-нибудь сама собой, как всё проходит, и соберём тогда письма, «перевяжем верёвочкой» и отдадим друг другу. Я в душе обиделся и огорчился, но через несколько лет наш письменный пыл действительно стал угасать, причём большей частью по моей вине – по мере того как пухла стопка прозы, мои письма становились всё скучнее и суше. Хотя переписка длилась, живя какой-то самостоятельной параллельной жизнью, он приезжал, мы встречались, говорили, а его письмо где-то шло, и вскоре я его получал, и оно оказывалось интересней и глубже наших застольных разговоров. Мы прощались, я уезжал в Грибаниху и писал ему ответ, писал так, будто мы и не встречались, и эти письма, будучи продолжением той серьёзной и напряжённой жизни, которую мы вели большую часть года, гораздо больше соответствовали какой-то нашей правде, чем возбуждённое общение в московской обстановке. Мы с Володей никогда не поздравляли друг друга с днями рождения и с праздниками, никогда не обижались друг на друга из-за того, что кто-то вдруг перестал писать или не позвонил по приезде и как-то в один год даже не виделись.

Многое я знал о Володе от его матери, Лидии Евгеньевны, высокой широкотазой женщины с седым пучком. Последнее время она неважно себя чувствовала, часто звонила и часами делилась со мной своим беспокойством за Володю. Володя писал ей редко, и она надеялась, что со мной он более откровенен, хотя на самом деле картина была обратной – Лидия Евгеньевна ухитрялась вытянуть из него такое, что ни мне, ни Зайцеву и не снилось. Зайцеву, кстати, она тоже звонила, и он помогал ей, возил, устраивал к врачам. С Лерочкой она тоже имела свои отношения и даже в период их с Володей разлада всегда была в курсе событий. От неё, кстати, я узнал, что Лерочкиным мужем был не настоящий американец, а давно живущий там наш соотечественник, который из-за Лерочки развёлся с женой и у которого были две взрослые дочери.

Узнал я, что в начале совместной жизни Володя с Лерочкой везде ходили вместе, что Лерочка во всём Володином принимала горячее участие, безоглядно поддерживала его в любых спорах, причём порой даже не сглаживая, а обостряя его резкую позицию. Была также полоса неких многолюдных и мрачных попоек, где главным действующим лицом был Володя и в которых Лерочка упрямо досиживала до самого конца, не отходя от Володи ни на шаг.

История их разлада началась с Володиного крещения, произошедшего по странной причуде судьбы в том самом литовском храме, возле которого Володя разговаривал с нищим русским инвалидом. Володя всё хотел покреститься, причём в тихой захолустной церкви, чтобы никто вокруг его не знал и чтобы обязательно состоялся предельно откровенный разговор с батюшкой. Однажды на студенческие каникулы они поехали в Вильнюс, и там друзья порекомендовали им священника, оказавшегося молодым православным литовцем. Лерочка принимала горячее участие в приготовлениях, и в этом-то и заключался корень беды, потому что, когда Володя понял, что она собирается рука об руку присутствовать при самом крещении, он пришёл в самую настоящую ярость – стеснительный и самостоятельный Володя хотел креститься без свидетелей. Лерочка ревела от обиды, и он уступил, но не простил.

Потом, уже когда родился Петька, они поссорились из-за его распределения на Туруханскую биостанцию, которое она, как ни старалась, не могла принять, считая, что это крест на Володиных занятиях наукой. Произошло это в деревне, где у Лидии Евгеньевны был дом. Они поссорились, Володя ушёл на автобус, а Лерочка бежала сзади, схватив маленького Петьку и крича что-то душераздирающее, а он шёл, сутулясь, тяжело и мощно ступая, с выражением досады и твёрдости на раздражённом лице.

Позже, когда Лерочка послала ему письмо с просьбой подписать бумагу о разводе, он заверял её в сельсовете. Представляю, как зашёл он, грохоча сапогами, как приветливо поздорововалась с ним секретарша и тут же, поняв, в чём дело, почти испуганно замолчала, и как председатель, потупившись, крякнул и, не сказав ни слова, быстро подписал бумагу. Потом Володя приехал в Москву и встретил Лерочку в дверях. Она была с подругой и сказала ему быстро и негромко что-то вроде: «Ну всё, Вов…» Сказала, как говорят о каком-то внешнем, не зависящем от людской воли, бедствии.

Однажды я решился и спросил Володю об его отце, и он рассказал мне, что помнил его по одному-единственному лету, проведённому в той самой деревне. Володе было четыре года, и ему запомнилась дождливая погода, туманы и рыжая вода вздувшейся реки. Отец всё таскал его на плечах по размытым полевым дорогам, а потом навсегда исчез из его жизни. Он работал в Казахстане в какой-то экспедиции, и вроде бы у него там была другая семья. Когда Володя был уже взрослым, мать вдруг позвонила необыкновенно взбудораженная и сказала, что отец проездом в Москве и будет звонить Володе. Видимо, она что-то не так поняла или перепутала, и Володя до вечера просидел у телефона, который так и не зазвонил.

Матери Володя помогал как мог, но главная помощь нужна была летом в деревне, где всё рушилось, падал забор, текла крыша, а летом у Володи было самое горячее время в Глотихе. Однажды он всё-таки приезжал перекрывать крышу, и Лидия Евгеньевна была до смерти рада его приезду, и казалось, согласилась бы чтобы развалился весь дом, лишь бы был предлог вызвать Володю. С соседкой, местной пожилой женщиной, тётей Нюрой, они, видимо, не раз обсуждали Володину жизнь, и тётя Нюра однажды, глядя, как хватко управляется Володя с хозяйством, сказала, что, мол, тебе «бабёшку надо найти» простую, деревенскую – и всё тогда как надо будет. Перед отъездом он складывал на прокладки и накрывал рубероидом доски, скатывал в стопу столбы для будущего забора, и вдруг подошла тётя Нюра и сказала негромко и очень серьёзно: «Молодец, Вова, по-нашему, по-крестьянски, всё делаешь»…

Ранним утром Лидия Евгеньевна провожала Володю на автобус. Было холодно, туманно, они шли по щебенке, и лежащий на обочине огромный рыжий булыжник был насквозь мокрым от росы, и мать, которая еле поспевала за широко шагавшим Володей, вдруг сказала нехорошим, дрогнувшим голосом: «Помнишь, Володь, лето такое же вот было…» и Володя, не оборачиваясь, прибавил шагу, буквально зарычав: «Мать, пошли-пошли, нельзя…», а потом вспоминал это в тайге, алмазным вечером, когда на догорающем бледно-синем небе грозно и прекрасно чернели пучки кедровой хвои, в избушке гудела красная печка, из приёмника неслась сильная и тревожная музыка, и вся жизнь казалась завитой в один ясный и холодный вихрь. Потом, под Новый год, он писал мне об этом в письме, потому что больше не мог хранить то утро, ту дорогу и те слова матери в своей изъеденной воспоминаниями душе.

Ещё одну историю я узнал от самого Володи. Оказывается, однажды Лерочка приезжала с американцами в Глотиху, правда, без мужа, и Володя возил их в зоолого-туристическую эскурсию по своей речке. Понятно, что решился он на такое предприятие, только чтобы увидеть Петьку. Американцы оказались странными, медлительными существами с неясно выраженным полом из-за каких-то однотипных в своей неуклюжести движений и одежды – они были запакованы с ног до головы во что-то яркое и пухло-синтетическое, что, обтрепавшись, принимало гораздо более жуткий вид, чем обычная телогрейка. Неуклюжесть особенно проявлялась при посадке и высадке из лодки. Ездили они на деревяшке. Когда Володя поднимал первый, совершенно безопасный, хоть и с виду бурливый, порог, они напряглись, вцепившись в борта, а после дружно зааплодировали, как до этого аплодировали в Красноярске пилоту после посадки самолёта. Среди Лерочкиных спутников был один немец, от которого Володя перенял словечко «эвакуирен», и они с Витькой целый год его повторяли, когда надо было кого-то пьяного увезти домой или обсуждая предстоящий выезд из тайги. Ещё был парень из какой-то небольшой европейской страны, который поймал здоровенную рыбину, и это произвело на него такое впечатление, что он забыл английский и истошно завопил на своём затрапезном североевропейском наречье.

В Глотихе Володя жил ещё в старом доме, шёл какой-то особо нескладный период его жизни, стройка, беспорядок, как назло сгорела электроплитка, и Леру, которая была вся в своей новой роли заботливого и предупредительного гида, безумно раздражало то, что у Володи мало тарелок и вилок. Она гоняла его к соседям и громко говорила с американцами, всё время как бы извиняясь за Володин быт и вообще за всю русскую жизнь, и была в её тоне некая снисходительная ирония, которая выводила Володю из себя и волновала гораздо больше их личных отношений. Ещё подбавлял копоти Петька, который теперь говорил по-русски с акцентом, всё рассказывал про какой-то мультсериал и сравнивал магазинские цены с американскими, проворно переводя в доллары.

Лерочка торопилась, всё у них было расписано, надо было во столько-то быть там-то, попасть на такой-то рейс и быть на работе в понедельник, в восемь утра, и поэтому придётся перекомпостировать билеты, чтобы прилететь в воскресенье и так далее. Володю это раздражало и при обсуждении планов он специально говорил: «Посмотрим… Как погодка, как водичка, как мотор… пока шер-шевель… два дня туда-сюда, какая хрен-разница, оно обычно так бывает, тише едешь – дальше будешь…» Лерочка бесилась, говорила Володе грубости при Петьке, делала страшные глаза и тут же поворачивалась с милой улыбкой к ничего не понимающим американцам и сообщала, что есть «небольшая проблема».

Была, правда, среди них одна девушка, рослая блондинка с зелёными глазами, короткой стрижкой и большими плечами, которая всё время старалась быть поближе к Володе. Она внимательно смотрела, как он на ходу отчерпывает воду кастрюлькой, как затыкает отвёртку в специальную щель в борту, и когда они стояли в одном очень красивом скалистом месте, и все, напялив накомарники, слонялись по берегу со спиннингами, она долго сидела в лодке, глядя на берега, а потом вдруг взяла кастрюльку и стала задумчиво отчерпывать воду. Потом Володя сажал их на теплоход, идущий в Дудинку, – они хотели посмотреть на самую северную железную дорогу и вылетали через Норильск. Была дождливая ветреная ночь, в луче прожектора проносились рваные столбы дождя, теплоход опаздывал, капитан даже не подошёл к берегу и раздражённо торопил посадку по судовому радио. Володя погрузил их за несколько рейсов и на последнем привёз эту самую Энн, Лерочку и сонного Петьку, и перед тем как подняться по трапу, Энн вдруг бросилась к нему на шею и заплакала. В это время теплоход загудел, заработали винты, Володя поцеловал Лерочку и Петьку, они поднялись, и матрос кинул отвязанную верёвку. На берегу Володя вытащил свой «крым» и, поднявшись на угор, всё глядел на уходящий теплоход, напоминавший светящийся кусок города. Утром всё стало на свои места, и только дико было, вернувшись с рыбалки, смотреть на лодку-деревяшку, в которой ещё валялись какие-то яркие клочки, пластиковая бутылка, обёртка от жвачки. Вскоре завернул ураганный запад и вымел из лодки всё подчистую вместе с Володиной любимой кастрюлькой.

На следующий год эти американцы уже без Лерочки поехали на Камчатку, и там один из них разбился, сорвавшись с обрыва. Он повредил позвоночник, но остался жив, и их долго не могли вывезти сначала из-за погоды, а потом из-за загвоздки с горючим. Две недели они просидели в захолустном аэропорту, и один из них в особо трудный момент в сердцах выкрикнул: «I̕m fed up of that fucking country!»[2]

За «экскурсию» Володе заплатили какие-то деньги, но он раз и навсегда понял, что никогда больше не будет участвовать в подобных предприятиях. И дело было даже не в неуловимой, но очевидной фальши и холуйском душке происходящего, а в том, что эти места можно было только дарить и только близким людям.

Встретились мы с Володей в этот год не сразу после его приезда. Лидия Евгеньевна была в больнице, потом он забрал её оттуда и теперь занимался пристройкой пушнины и всё слал товарищам-охотникам телеграммы о ходе переговоров. Он приехал под вечер измотанный, но бодрый, я пожарил мяса, и мы сели за стол. Разговор почему-то сразу зашёл обо мне. Видимо, какая-то горечь была и в моей жизни, и он это чувствовал. Мне всегда казалось, что если занимаешься чем-то ярким и интересным, например, четыре месяца подряд машешь топором, пишешь повесть или, как Володя, месишь ослепительный таёжный снег, то в конце концов должно произойти какое-то чудо, которое переведёт жизнь совсем в другое качество. Но его-то и не происходило. Меня печатали, я всё писал, казалось, о чём-то важном, а получалось, перепевал какие-то любопытные окрестности жизни, словно для того, чтобы поднять и пропустить через себя всю банальную мощь её сердцевины, мне не доставало ни душевной отваги, ни какой-то черновой хватки. Я попытался свалить всё на редакторов, а Володя, ненавидивший людей, у которых вечно в их неудачах виноваты случай, начальство и социальные условия, быстро вывел меня на чистую воду, потом, правда, тактично сказав, что, действительно, «трудно, наверно, с ними», и, как бы закрывая тему, спросил: «Знаешь, чем интеллигент от крестьянина отличается? Один строй любит, а другой землю».

Пили мы не из рюмок, а из медицинских цилиндрических стаканчиков. Водка была такой холодной и плотной, а мясо таким мягким и сочным, что мы на время замолчали. Потом Володя стал рассказывать про соседского мальчишку, как тот удивительно хорошо понимает устройство предметов, механизмов, работу инструментов или даже простой тряпки, которой вытирают со стола. Потом мы ещё несколько раз выпили и я, чувствуя, что меня уже куда-то подхватило и понесло, сказал, что ему нужно жениться, на что он ответил, что ему с этим в Глотихе надоели, и принялся рассказывать о новых избушках, и я его не слушал и всё думал: «Да не кори ты себя, бессмысленно. Нет той Лерочки и того Петьки. И вообще для любого такого, самого себя скроившего, мужика нашего возраста подобная Лерочка да ещё с твоим собственным сыном – неслыханное везенье».

Потом меня страшно разобрало узнать, хотел ли Володя поговорить со мной той осенью, когда меня бросила Лерочка, и я всё бормотал: «Хочу тебе один вопрос задать, ток не обижайсь», и всё разъезжался стол с закусками перед моими глазами, а Володя отвечал: «Завтра задашь, падай в койку».

Я проснулся, когда он уже домывал на кухне посуду. Достав из холодильника водку, он спросил, нет ли у меня «нормальных» рюмок, а то эти «мензурки уж больно больницей отдают», и тут я вдруг понял, что всё это время Володя так и не расслаблялся и думал, как там без него Лидия Евгеньевна. Мы выпили из настоящих рюмок, закусили хлебцем, и Володя со смехом сказал: «Не забыл, что вчера спросить-то хотел?» Я ответил, что нет, мол, всё помню, достал из холодильника ветчину, яйца и поставил сковородку на газ. Когда, выгибаясь, зашипела на ней ветчина, я приступил к яйцам, думая о том, как хорошо нам сейчас с Володей будет. Тут вдруг зазвонил телефон, и я крикнул Володе, чтоб он снял трубку. Он сказал: «Але», потом удивлённо-настороженно: «Я», и по его изменившемуся лицу я понял, что что-то произошло.

Он медленно повесил трубку.

– Что там? – выпалил я.

– Явилась, – сказал не своим голосом Володя.

– Да кто? Объясни толком!

– Кто-кто – Валерия Михайловна.

Главные изменения происходят с тобой, когда ты их не замечаешь… Когда-то давно у нас с Лерочкой был один тридцатисемилетний знакомый, казавшийся нам безнадежно пожилым человеком. Я представлял, как когда-нибудь мы встретимся, я сорока-, она – тридцативосьмилетняя, и такой жалкой казалась мне эта встреча, такими старыми и обтрепанными казались взрослые люди, что даже представить, как мы поцелуемся, было неприятно.

Первый раз после её приезда я увидел Лерочку мельком в Володином подъезде, она вышла мне навстречу из лифта, и мы обменялись с ней всего несколькими словами. Идя к Володе и ожидая встретить её там, я волновался, боялся не узнать увядшее лицо, боялся, что она окажется постаревшей, толстой, что придётся с усилием её узнавать и что я не сумею скрыть это усилие. Лерочка оказалась поразительно свежа какой-то неожиданной, забытой красотой, всё в ней обострилось – скулы, брови, щёки чуть впали, а глаза казались ещё больше и красивей. Она почти кинулась мне навстречу со словами «рада очень, ещё увидимся» и убежала.

В лице её, будто молнией, мелькнула какая-то забытая правда моей жизни, и я, поражённый, проходил несколько дней, вспоминая еле заметные морщинки у её глаз, придавшие её лицу ещё большую какую-то бренную прелесть. Я так волновался, что всё бродил с пивом по улицам и с ядовитой усмешкой вспоминал и свои опасения о Лерочкиной внешности, и детские догадки о нашем нынешнем возрасте.

Потом мы встретились и провели с ней несколько часов. Чем больше я на неё смотрел, тем спокойней становилось у меня на душе и острое ощущение от стремительной встречи у лифта проходило. Глаза у неё были усталыми, как у вырвавшегося из-под обстрела, в русых волосах надо лбом блестело несколько серебряных волосков, а совершенно забытая мной родинка-клещик на шее казалась непривычно большой.

Я смотрел на эти черты, и в этом костяке, в глазах, во впалых щеках, в скулах проступало что-то огромное и давнишнее, родное, как сентябрьское ночное поле, как звёзды на небе, как протяжный лай собак и шум далёкого поезда. Я почувствавал, что в этом лице заключена та самая тоска, которой я мучился всю жизнь, и всё сильней сквозила в Лерочкиных глазах ключевая осенняя даль, дул верховой ветер и быстрее бежали высокие белые облака, и было ясно, что черты эти давно перестали иметь к Лерочке какое-либо отношение и превратились в лицо русской природы – единственной женщины, которую я любил по-настоящему… Я вернулся домой и заснул мёртвым сном, будто скинув с плеч неподъёмную тяжесть.

Через месяц мы все стояли в аэропорту: долговязый мордастый Петька, Лидия Евгеньевна, Лерочка и Володя. Кругом толпились, бежали люди, кто-то кого-то встречал, и девушка со счастливым лицом расслабленно склонялась на чьё-то плечо. «Объявляется посадка на рейс сто пятьдесят третий, вылетающий в Красноярск», – раздался откуда-то сверху женский голос. «Слушайся бабушку», – сказала Лерочка Петьке, и Лидия Евгеньевна откашлялась, чтобы тоже что-то сказать, и вдруг беспомощно раздула ноздри и быстро отвернулась. Ветерок теребил седые волоски над Лерочкиным лбом, Володя, крепко сжав челюсти, держал её за плечо, и на Лерочкином рюкзаке ещё болтался ярлычок американской авиакампании, и всё качались на ветру голые весенние берёзы, прощально махая ветвями и будто готовя её к другой, уже по-настоящему дальней, дороге.

Сюжет был мне предложен моим другом

Павлом Рыльниковым

Первый соболь сидел в дуплистой полой осине, и я быстро выкурил его, прорубив дырку и запалив в ней бересту. Уходя, я оглянулся: изо всех дупел в разные стороны торопливо валил густой сизый дым. Через некоторое время кобель снова залаял недалеко от дороги. Второй соболь засел в лежачей кедре с большой дырой в комле. Я засунул туда жердину. Соболь заворчал. Это тоже был самец, крупнее первого, с рыжим горлом и светлым мехом. Я положил добытого соболя в понягу, перезарядил тозовку и пошёл дальше. Всё тянулся заваленный снегом склон с остроконечными елями и пихтами, белыми от кухты. Снег был глубокий и пухлый, лыжи валились почти до земли, холодило тело мокрая рубаха, а грохотавшие внизу пороги, казалось, все стояли на месте. Солнце садилось, когда высоко в хребте снова залаял кобель и я, сняв понягу и поведя затекшими плечами, пошёл вверх по склону на лай. С задетых кедрушек и ёлок сыпался снег, и я, подходя, заранее сбивал его берёзовой лопаткой. Это был здоровенный кот, я ещё издали заметил, как сыпется кухта с ёлки, по которой он метался вверх и вниз, озираясь на собак. Темнело, пулек у меня оставалось в обрез. Соболь прыгал с дерева на дерево, и я никак не мог попасть, переживая, что не остаётся пулек и что вот-вот совсем стемнеет. На беду, я его подранил, и он затаился в пихте, а у меня оставалсь одна пулька, и я стоял на истоптанном снегу потный и усталый и чувствовал, что, если я не добуду этого соболя, у меня будет испорчено настроение на несколько дней. Я представил, как расскажу об этом Паше при встрече и как он осторожно ответит: «Быват, Михайло… У меня раз тоже…» На верхушке пихты виднелся тёмный комок хвои, я приложился, выстрелил, и оттуда выпал соболь – я попал ему в голову. Часа через полтора в темноте я подошёл к избушке. Отдохнув, я ободрал и натянул на пялки соболей, зашил дырочки от пулек. У последнего, самого крупного, соболя мех был тёмный, будто посыпанный серебром, и не хватало когтя на лапе, помню, я ещё рассказывал об этом мужикам по рации. Часов в двенадцать я вышел на улицу. По всему небу полыхало веерное зелёно-розовое сияние. С Пашей мы встретились недели через две. Я приехал к нему на Яшинду. Это была маленькая холодная избушка, стояла она в сыром месте, её постоянно разорял медведь, разбирал пол, и ни я, ни прежний мой сосед не любили её. Я нёсся на «нордике» Бахтой по твёрдой от мороза пашиной дороге. Сухо ревел двигатель, била вбок тугая струя выхлопа, повисая сзади сизой полосой до самого поворота. Пылал оранжевый закат над высоким зубчатым берегом. Я включил фару, вспыхнул зелёный огонь спидометра, яркий белый свет заплясал по ещё голубой дороге с чёткими отпечатками гусениц. Я подъезжал к избушке, два столба белого дыма стояли над берегом – один от трубы, другой от костра, на котором Паша варил в ведре корм собакам. Резал висок боковой ветер, стыл большой палец, которым я жал на газ, сгущалась вокруг синяя тьма, и радостно было после месяца одиночества подъезжать к тёплой избушке. У костра похудевший Паша мешал деревянной мешалкой корм в обгорелом ведре. Избушка была забита свеженаколотыми дровами, на столе стояла поллитровая банка с повидлом, сгущёнка, лежали папиросы, на нарах – расстеленые одеяла, всё было как в доброй каюте для доброй дороги. Паша умел наполнить уютом любое место. Паша был первый человек в Бахте, с которым я познакомился. Когда его уволили из бакенщиков по сокращению, он пошёл на охоту – рядом со мной пустовал участок. Ездили мы раз незадолго до охоты в тайгу – попробовать в деле новую лодку-деревяшку, забросить кое-что из продуктов и покрыть крышу в свежепостроенной избушке. У Малой Бахтинки была брошенная экспедицией подбаза – развороченная гусеницами площадка, сломанный вездеход, гниющий балок, остов трактора и несколько ёмкостей с арктической соляркой. На обратном пути мы собирались закачать себе бочку – на заправку ламп и на растопку. Новая избушка ярко желтела на ещё необжитом месте. Прошёл дождь, и после него на тёплое солнце вылетела уйма мошки и мокреца. Мы подымали землю на потолок, мошка лезла под одежду, в глаза, а у Паши под часами выгрызла на руке кружок кожи: «Мошкотара задавная… Ты скажи, как лепит». На обратном пути остановились на базовой избушке и затопили баню. Шипела вода на раскалённых камнях вокруг печки-полубочки, пахло распаренной пихтой и мокрым деревом. Паша сидел на полке с красными выпученными глазами, берёзовым листом на ключице, и хрипло говорил: «Ну, это анекдот будет – чистыми завтра приедем. Ирина не поверит, что в тайге были – скажет, лодку под косой бросили, а сами к девкам. Знашь, как по-эвенкийски расчёска? Вошь-капкан». На следующий день проснулись чистые, расслабленные, у Павлика по-детски пушились волосы, розовели руки с белёсыми ногтями. Странно было садиться в лодку, прикасаться к копчёному замасленному мотору, бачкам, Паша двумя пальцами подкачал бензин грушей и поморщился: «Ёжкин кот! Ещё соляру закачивать». Закачивали мы через люк длинным шлангом. Шланг состоял из двух половин, соединённых трубкой. Нужно было опустить шланг в ёмкость и, переломив его, быстро вытащить и бросить вниз к бочке. С первого раза солярка не засосалась, а со второго шланг неудачно зацепился за край люка, нижняя его часть упала в солярку, и мы ещё целый час искали её шестом в гулком лиловом омуте. Примотав к шесту проволочный крюк, мы в конце концов достали шланг и закачали бочку, не переставая хохотать над вчерашней баней, которая вся пошла насмарку, потому что мы были все с ног до головы в солярке. «Измуслякались, как черти», – рассказывал потом Паша в деревне, допридумывая новые подробности, что, например, кроме шланга мы ещё утопили ведро, верёвку и мою шапку. Лодку эту сделал дубческий старовер Фаддей Угренинов. Стоила она бочку бензина и новую бензопилу. Он выгнал её со своей заимки на Енисей и оставил у тестя неподалёку от Ворогова, куда мы приехали с Пашиными знакомыми на их катере. Из Дубчеса каждую осень выезжали «снабжаться» староверы с ягодой и пушниной. Дул сильный север. Около трёх десятков длинных чёрных лодок качалось кормой на реку у берега. На берегу трепетали палатки, горели костры, староверы стояли кучками – старики, мужики, подростки, бабы. Один молодой рыжебородый кержак в оранжевой рыбацкой робе первым подошёл к катеру с двумя ведрами брусники. Наши катерские друзья решили купить ягоды с собой в Енисейск. Их тут же окружила толпа с ведрами и коробами. Капитан готовил бочки. Кержаки тащили ягоду. Дул ветер, качались лодки, нёсся дым от костра. Рослый дед с большой клочковатой бородой, припадая на негнущуюся ногу, пробирался по своей лодке с потёртым берестяным коробом. Молчаливый рыжебородый старовер всё стоял со своими ведрами – бойкие бабы давно оттеснили его. Поняв, что вся тара на катере заполнена, он схватил свои ведра и размашисто вывалил ягоду в Енисей. Кержаки переглядывались и посмеивались. Рыжебородый ушёл враскачку с пустыми вёдрами. Остальные вскоре разошлись. Всё дул ветер, качались лодки, полоскалась рваная палатка, и по всему берегу на мокрой гальке извилистой красной каймой лежала брусника. Потом мы взяли у пашиного свояка лодку и отправились в Захребетный – маленький староверский посёлок в протоке, которую мы долго искали, петляя между островами. На высоком берегу виднелись избы среди сосен. В протоке стояла сетка и плавали гуси рядом с островком травы. Сверху глядели мальчишки. Всё это напоминало уголок средней России. Мы поднялись на берег, в огороде копала картошку молодая беременная кержачка с красивым умным лицом, она поздоровалась с нами и побежала в избу узнать, где живёт тесть Фаддея. Тестя дома не было, была девчонка-подросток, она всё про нас уже знала, но на всякий случай спросила, чем будем рассчитываться. Мы ответили, что пилой и бензином, это сработало как пароль, и она облегчённо улыбнулась. Мы разговаривали с ней шутками-прибаутками, она так же нам отвечала, улыбаясь весело и хитро, показала лодку, которая лежала у забора напротив избы с надписью «Школа». Внутри был ледок. «Что не течёт – это точно», – сказал Паша. Лодка была длинная, стремительная и лёгкая с острым, как бритва, форштевнем и высоким транцем – специально, ходить по порогам, как мы и заказывали. Доски Фаддей пилил бензопилой из цельной кедры, шпангоуты вытесывал из места, где ствол, расширяясь, делится на корни. Мы попрощались с девчонкой, пообещали выйти на связь с охоты, стащили лодку и повезли на верёвке в Ворогово. Было тихо, светило солнце, отражались гуси в протоке, и проверял сеть с лодки бородатый паренёк. «Какая деревня!» – приговаривали мы в один голос, вспоминали похожую на лисичку весёлую девчонку. Когда последняя крыша скрылась за поворотом, Паша, щурясь и прикуривая, произнес: «Ладно… В чужом огороде всегда огурцы слаще». Потом мы вернули свояку лодку и поехали в Бахту, на Север, по Осиновским порогам, мимо скал, мимо Монастырского острова, мимо Кораблика и Барочки. Паша напевал: «Встаёт туман над Енисеем», мягко светило осеннее солнце, быстрое течение добавляло скорости, неслись мимо желтеющие хребты, и думалось: всё равно это всё наше – и скала с надписью: «теплоход Арзамас», и пёстрая даль в дымке и этот самый Захребетный. Чтобы сидеть вместе, мы вырубили толстую талину и привязали её к румпелю, продлив его до середины лодки, где, полулежа на тулупе, прикладывались к бутылке водки, закусывали шаньгами и глядели на берега. Осень, осень… Возле Подкаменной встречались лодки, и проезжающие навстречу мужики улыбались во весь рот, глядя на наш талиновый румпель, а один из них одобрительно выставил вверх большой палец. В Бахту мы приехали на рассвете, трясясь от холода. Пашин дом стоял на угоре на самом видном месте. Все, кто приезжал, шли обычно к нему. Из трубы поднимался дымок. Сдержанная Ирина, вытирая со стола и улыбаясь под нос, говорила: «Здорово были! Явились – не запылились, я уж вас потеряла». На белёной железной печке клокотал чайник, сквозь трещину в железе сияло рыжее пламя. На полу возле печки лежал кверху брюхом толстый сиамский кот. Вечером я зашёл к Павлику. Там был накрыт стол. Паша играл на баяне и пел: «Встаёт туман над Енисеем», толкая меня коленкой при словах «Кораблик, Барочка – два островка…», и сочинённую им самим песню про своего покойного деда – Трофима, маленького ушастого старичка, отличного рыбака, пьяницу и проказника. Песня пелась на мотив «Кости-моряка»:

Кота я привёз Паше из Верхнеимбатска. Там его всучила мне жена одного знакомого вместе с мешком, в котором лежал камень: «На, возьми, хотишь – утопи по дороге, хотишь – себе оставь, надоел – спасу нет, мышей не ловит, только жрёт, орёт и у печи валяется». Жена знакомого была из культурных – кота звали Джонькой. Я привёз его Паше, на что тот пробасил: «Джонька дак Джонька. Пущай живёт, пять собак не уморили, а уж этого-то дармоеда всяко-разно прокормим». Паша гордился деревней, Енисеем, тайгой. Он как бы отвечал за честь здешних мест и всегда спрашивал приезжих: «Ну и как река?» (про Бахту) и, услышав желаемый ответ, басил: «О-о-о! Что-о-о ты! Красавица!» Паша любил шик, мог лихо подъехать к берегу, но никогда не напускал на себя излишней серьёзности и суровости. Однажды весной я ехал вниз по Бахте и остановился переждать ливень в избушке. Привязал лодку и стал подниматься на угор. Вдруг, не доходя избушки, услышал резкий, усиленный эхом, рык. Ружья у меня с собой не было, почему – долго рассказывать, и хотя я в ту же секунду сообразил, что медведь этот сидит в петле, я, не рассуждая, отступил к лодке и переждал дождь на другой стороне Бахты, укрываясь под стеклом. По приезде я в сдержанных тонах рассказал об этом Паше. Он расхохотался и тут же ответил историей: «С нами такая же ерунда была! У Витьки на Гришином петля стояла. Всё не попадает и не попадает, мы уж привыкли, и так же точно с Витькой к избушке подымаемся, ружья в лодке, идем, главное, разговариваем, а тут рев, мы как рванем к лодке, Витька аж подпрыгнул. А потом, когда с ружьями-то подошли, там таракан сидит с кобеля, наверно, размером. Так что, Михайло, всяко быват». С охоты Паша ушёл. Был он всё-таки семейным, тёплым, деревенским человеком и при всей своей любви к тайге по-настоящему хорошо чувствовал себя дома. Ещё Паша пил, и получалось так, что мы, его друзья, стали даже как-то избегать его, чтобы хотя бы не участвовать в его спивании. Разговоры не помогали – он со всем соглашался, не пил неделю, а потом снова вдруг встречался на улице в своей телогрейке, с потемневшим худым лицом, с белым пятнышком в углу глаза и с каким-нибудь инструментом в трясущейся руке – чтобы можно было сказать: «Да вот, к Вовке за ключом ходил, вариатор снять хочу – гремит по-страшному». Сидели мы как-то с охотниками, забрёл Паша. Перед этим заходил кто-то случайный, и мы от греха убрали водку под стол. Паша болел с похмелья. Мы достали бутылку, и он успокоился, сразу сделал вид, будто она его не интересует, и начал, глядя в сторону, рассказывать историю, как перевозили с Банного острова трактор-двадцатьпятку. Рассказывал долго, с подробностями, и нам пришось несколько раз его прерывать, приглашая выпить, прежде чем он почти что нехотя, всё продолжая говорить, поднял стопку и жадно, с дрожью в губе, выпил водку, потёкшую струйкой по его небритому подбородку. Захмелев, Паша всегда говорил: «Напиши, Михайло, что-нибудь про нас!»

Как-то довелось мне побывать в Англии, в Оксфорде, куда меня пригласил один переводчик, прочитавший мои стихи. Паша посадил меня на низкую коптящую самоходку, так и не сбавившую хода, когда мы подъехали. На палубу никто не вышел, я забрался на борт, Паша помахал рукой и, скача по волнам, поехал к берегу, а на палубу выполз совершенно пьяный капитан и, удивлённо взглянув на меня, тряхнул головой и пробормотал: «Не понял вашего маневра»… В Москве было тепло, пахло бензином и фруктами. Я подготовил рисунки для книжки и полетел в Англию. В самолёте я читал стихи одного писателя, покинувшего Россию в революцию, – автора блестящей продуманной прозы. В отличие от неё, стихи были по-хорошему несовершенны и в эти провалы формы сквозила голая человеческая душа. «Почему воспоминанию всегда требуется время, чтобы заговорить?» – спрашивал я себя всю дорогу. И всю дорогу в овальное окно глядела яркая белая луна, та самая, что светила мне на Бахте северным вечером. Когда самолёт пошёл на снижение, она оделась туманом. Крис оказался невысоким небритым человеком в толстых очках и с противогазной сумкой на плече. Первый день я проснулся рано, сквозь сон отмечая нерусский акцент поющей в саду зарянки. Сеял мельчайший дождь, перед окном на том берегу большой квадратной лужайки застыла тонкая фигура сеттера, из-под купы кудрявых деревьев виднелась красная крыша. Я осторожно спустился по лестнице и вышел на улицу. Было свежо. Дождь кончался, сквозь быстрые прозрачные облака голубело небо. Я пошёл по ещё тихим улицам, мимо автомобилей с запотевшими стёклами, пошёл в сторону, прочь от магазинов и кафе, пошёл, всё убыстряя шаг туда, где постукивал колёсами поезд, и когда наконец кончились дома и тропинка заплясала по ухабистой земле, остановился среди травы, кустов и прыгающих воробьёв, глубоко вздохнул и не спеша пошёл назад – всё было обычным, земным, таким же, как в России. Ещё были огромные тиссы с подробнейшей, отчётливо прописанной корой, были коровы, пасущиеся за забором в метре от города, были ровные дороги с упрятанными в асфальт синими фонариками на разделительной линии, был сладкий кондитерский запах свежего асфальта и зеленоватая вода утопающей в листве Темзы, довольно узкой и мелкой, с замшелой плиткой на плоском дне, с лебедями и скуластыми дощатыми катерами. Была длинная лодка из тёмно-жёлтой толстой фанеры и дюралевый шест в моих руках, и русская девушка из колледжа, видимо, состоятельная, но одинокая, которая всё просила меня почитать стихи, что я обычно делаю неохотно, особенно перед незнакомыми людьми. Но тут всё было настолько вне времени и места, – и лодка, и деревья с висячей листвой, и лебеди, и зелёная вода, – что я стихи всё же прочитал, а она слушала и говорила: «Читайте, читайте ещё»… пока мы чуть не врезались в лодку, полную удивлённых китайцев. С Крисом мы сошлись за два утра. Он отлично говорил по-русски, год учился в Воронеже, у него была телогрейка и противогазная сумка, которой он любил шокировать оксфордцев. Ещё он любил Россию и мечтал в ней жить. Она оказывала на него впечатление чего-то настоящего, ветреного и ни на что не похожего. После своей прошлогодней поездки он месяц не мог прийти в себя. Он много рассказывал о своих скитаниях по Подмосковью, и я отчётливо видел его, трясущегося в электричке, оборванного, обросшего седой щетиной, с противогазной сумкой на боку. Слушая его рассказы, я подумал, что для меня Енисей – это примерно то же самое, что для Криса Москва. Из вещей у Криса ничего не было, кроме книг и пластинок, жил он на стипендию и писал диссертацию по Владимиру Соловьёву. Помню, встретил я на улице возле магазина двух русских женщин. Они с жаром обсуждали цены на туалетную воду, и я, услышав русскую речь, бросился, окликнул их, а они вместо приветствия замолчали, поджали губы и быстро ушли, оставив меня с ощущением, что я нарушил какие-то правила игры. Крис, собиравшийся переводить мои стихи, много распрашивал о Енисее, о моих друзьях, мечтал приехать в Бахту. Я рассказывал ему о Паше, мне казалось – они бы поладили. Потом я уезжал в Лондон, мы прощались на автобусном вокзале, и он сказал: «Это очень грустно, что ты уезжаешь». Автобус тронулся, долго пробирался по узким улицам Оксфорда, а когда выехал на трассу, шёл проливной дождь. Я сидел на полупустом втором этаже, он был со всех сторон опоясан дымчатым стеклом и по стеклу стекала вода тугой плёнкой, а сзади сидел весёлый старик с маленьким радиоприёмником, из которого доносилась какая-то безумная музыка, старик всё время кашлял, приговоривая: «О господи» и без конца пересаживался с места на место. К Лондону мы подъхали уже в темноте. Лондонскими свежими утрами я в виде зарядки вскапывал запущенные клумбы в саду у пожилого профессора русского языка, и он говорил мне, улыбаясь глазами: «Хочешь, возьмём тебя садовником на пару месяцев – у тебя хорошо получается». И я подумал – почему бы нет? Здесь спокойно, свежо, красиво – пиши да пиши. Буду полдня работать в саду, потом гулять по Лондону, а ночью писать стихи или рассказы. Как странно, здесь совсем другой мир и ничто не напоминает в нём о прежней жизни. Нужно было ещё купить кое-какие подарки, и перед отъездом пришлось таскаться по магазинам. К вечеру я порядком устал, но, открыв очередную дверь и очутившись в меховом магазине, оживился и стал с интересом изучать цены. Под стеклом на прилавке лежал соболь. Я не удержался и попросил приказчика показать его. Это был большой кот с серебристым ворсом. На левой передней лапе не хватало когтя… Лондон дрогнул в моих глазах. Я увидел избушку с клочьями синего дыма над трубой, чахлый кедрач и сизый хребет в снежной завесе… Вот Паша пилит дрова «Дружбой», и летят опилки, мешаясь со снегом, пахнет свежим деревом, выхлопом и костром, вот уходит от избушки заросший смолой тёс путика и покачивается ржавый капкан на цепочке… И вот встала передо мной вся моя таёжная деревенская юность, вспомнил я, как бежал на лай за одним из первых своих соболей и как застряла пулька в стволе тозовки, вспомнил трудную одинокую ясность вечеров и синие, полные надежды, утра, и морозы, и снега, и пот, и долгожданные встречи с товарищами, вспомнил и понял окончательно – какие бы планы жизни я себе ни строил – вечно за мной будет идти на лыжах паренёк с тозкой, топориком и берёзовой лопаткой, утопая по колено в снегу, вытирая пот со лба и бормоча недающуся строчку. И какие бы края ни проплывали мимо прекрасным туманом – никогда моя жизнь не будет такой настоящей и ясной, как тогда, когда я мчался к Павлику на заиндевелом «нордике», а он стоял с мешалкой в руке у натопленной избушки. В Москву я прилетел ночью, самолёт долго снижался, трясясь, сквозь низкие чёрные тучи, внизу лил дождь, всё было в воде, около дома не горела половина фонарей, асфальт был разбит, я тут же промочил ноги, оступившись в залитую водой яму. В почтовом ящике лежала открытка: «В ваше отсутствие получена телеграмма». Мне отдали её на почте. Она состояла из нескольких слов: «Такого-то числа умер Павлик Хохлов. Анатолий». Мне приснилось в те дни, будто я подъезжаю к Бахте на теплоходе и на месте Пашиного дома вижу пустой ярко-белый квадрат неба… Паша умер во сне после гулянки у соседа – не выдержало сердце. Хоронила его вся деревня. По приезде в Бахту я три дня собирался с духом, чтобы зайти к Ирине. Она достала бутылку дешёвого коньяка, закуску и сказала просто и тихо, наполнив стопки: «Давай, Миш, Пашу помянем». Шумел на печке чайник, светилось пламя сквозь трещину в железе и лежал на полу кверху тёплыми лапами кот Джонька. Когда я вышел от Ирины, падал снег. Я брёл по деревне куда глаза глядят и повторял: «Кот. Кот. Кот – жив, а Паши нет». Паши нет, течёт Енисей мимо Бахты в Ледовитый океан, и звучат в моих ушах Пашины слова: «Напиши, Михайло, что-нибудь про нас».

Что пишу о смерти, не пессимизм никакой, а просто об умерших писать легче – не обидятся, да и сам душой не покривишь.

Так тесно переплелась моя жизнь с моими енисейскими друзьями, так писанное и думанное перемешано с виденным и пережитым, что не оторвать одно от другого, и вспоминаю, пытаюсь понять, почему доля того или иного человека такая, а не иная. И чем больше думаю, тем больше открывается неизведанного, неосмысленного, и образы их меняются, движутся и будто растут вместе с жизнью.

Снова думаю о Сане Устинове, у которого стоял искусственный клапан на сердце, которого нет уже в живых и который был зятем Вити Попова, того самого, о ком писал я в прошлых очерках и чья семья была вовлечена в непонятный гибельный водоворот. За короткий срок ушли и тёща Нина Григорьевна, и её муж Саня Устинов, и сам Витя. Саня был один из первых бахтинцев, кого я узнал коротко. Мой друг Анатолий, с которым мы работали в Мирном на базе экспедиции, ушёл штатным охотником в соседнюю Бахту, напарником как раз к Устинову. Устинов через пару лет уволился из охотников по состоянию здоровья, и на освободившееся место пошёл я. Ещё работая в Мирном, я помогал им с Толей завозить груз на промысел, а потом ездили на участок, я – «принимать» хозяйство, а Саня – вывозить вещи. Я оказался свидетелем прощания охотника с тайгой, где он охотился 15 лет, и хотя никаких соплей не было, белую ночь, Санино лицо, освещённое костром, и его играющие желваки я запомнил на всю жизнь. Мы с Толяном сидели в избушке и видели его сквозь открытую дверь. Запомнил и Сашины слова: «Вещи собираю – а кошки скребут», его спокойные и простые объяснения, где у него какие ловушки («будешь ходить – там такой-то капкан»). В объяснениях не было никакой ни обиды, ни зависти, а, наоборот, деятельное и мужественное участие, заинтересованность в том, чтобы дело делалось дальше, мол, раз у «меня не складывается, то пусть хоть у вас всё добром будет».

Человеком Саня был непростым. Недоверчивый, раздражительный, нервный, вечно ищущий правды-матки и рубящий её напропалую, по-своему склочный, даже скандальный, но и признающий свои ошибки. Трудно сходился с людьми, но, приняв человека в свою жизнь, был верен до конца.

В молодости набил морду какому-то «гаду» – директору школы, и за это загремел, попал на химию и досрочно освободился за образцовое поведение. С юности его преследовали беды со здоровьем. Переболел ангиной и получил осложнение на сердце, пострадал клапан, который в конце концов так износился, что, если бы затянули с операцией, Саня бы умер. В тайге его прихватил аппендицит. Эпизод этот описан в «Ваське», где Саня зовется Николаем:

«Однажды Николай чуть не погиб от аппендицита. Рация, как обычно, была на Холодном, а прихватило его совсем в другой стороне. Он ковылял оттуда несколько дней, пришёл ночью и чудом застал на связи охотника из соседнего посёлка.

Вылетел вертолёт, Николай пошёл его встречать на Бахту и его нашли в снегу без сознания, с тускло горящим фонариком в руке.

В каждой избушке у Николая висело по школьной тетрадке. В такой тетрадке красивым почерком было записано, что такого-то числа охотник Шляхов пришёл с Холодного (не видал ни следушка), а такого-то ушёл на Ягодку, мороз столько-то градусов. Но особо запомнил Васька другую запись. Она кончалась словами: «Пишу стоя на коленях, жалко мало пожил».

Запись эта хранится у меня до сих пор. От Саньки остались нам двухсотлитровые бочки для бензина. На них было краской написано: УАН – Устинов Александр Николаевич, и мы звали их «уановские» бочки.

После операции еле оклемался, прожил больше десяти лет с искусственным клапаном.

Не умея без тайги, Саня взял любительский участок рядом с деревней, осеновал там в избушке, заваленной лекарствами, но со здоровьем становилось всё хуже. Мучили аритмия, давление и не хватало препарата, нужного пожизненно после операции, и приходилось доставать в Москве через знакомых, в аптеках его не было. Погода у нас поганая для сердечников, смены погоды, небесные революции, ураганы, оттепели – всё ощущал Саня своим измученным сердцем и терпел. Однажды в мороз, провозившись с «Бураном», не заведя его, пошёл домой пешком и отморозил большой палец на ноге. Потом отморозил второй раз, и палец оттяпали. Помню его ногу в коричневом простецком носке и пустоту на месте пальца. При этом держал корову, ставил сено, сам косил, сам на еле живом «Буране» вывозил, сам убирался в стайке. Был он крупным красивым мужиком, большие карие глаза чуть косили, когда отпускал бороду, лицо приобретало живописность, даже картинность, а косящие глаза придавали странность, разбойничью бедовость, как и отмороженный нос с заострившимся крючковатым хрящиком. Когда бывал в здоровье и в духе, смешно острил и, имея собственный строй и языка, и шутки, за словом в карман не лез.

Вся его жизнь, чем ближе к концу, тем сильнее обращалась в жесточайшую борьбу. Корову держал почти до самого конца, вцепившись в работу, как в спасение. Вижу его убирающимся в стайке, с раздражённо-непоколебимым видом мечущим сено, то и дело останавливающимся перекурить, навалившись на вилы. Все хозяйственные дела продолжал, как здоровый, и впадал в упрямое ожесточение, кляня жизнь, болезнь, осточертевшую деревню, но ни на шаг не отступая и не уступая. То и дело ему становилось плохо, фельдшер «ставил уколы», вызывали вертолёт – санзаданье. Санзаданье – дело муторное и неприятное, это не скорая в городе, и лишний раз стараются потерпеть и не вызывать, только когда совсем беда. И всегда оно неловко для больного, словно он чьё-то терпенье испытывает и думает: «Сейчас вызову, а потом, когда ещё хуже прижмёт, что делать?» До Туруханска, где районная больница, 400 километров, вертолёт летит больше двух часов.

Нина Григорьевна, учительница математики, болела диабетом и умерла незадолго до Сашиной смерти, в его отсутствие и нелепым образом, вроде бы из-за стопки какой-то не такой водки. Саня с Ниной Григорьевной должны были получить квартиру в Красноярске по программе «Север-Юг». Квартиру с дикими сложностями и затратами они получили, и Саня собирался осенью уезжать, но, несмотря на ухудшающееся здоровье и без конца вызываемые санзадания, всё тянул свои трудовые дела и никуда не ехал, строил планы, как будет из Красноярска на лето возвращаться сажать картошку и рыбачить. И всё время говорил о новой квартире, о городе, где и аптека рядом и врача запросто вызовешь, но волок хозяйство и изо всех последних сил держался за жизнь, которая его жестоко и планомерно гробила. Незадолго до смерти начал распределять барахло, кому лыжи, кому печку, палатку, вроде бы уезжает, но все понимают, куда. Всё подробно объяснил сыну.

Измождённый, страшный, с красными ввалившимися глазами корячился он то с дровами, то с сеном, то с моторами и просил о помощи, только когда уже совсем ложился. И эта смертельная хватка, с которой он держался за свою жизнь, за её единственный смысл и понимание того, что эта самая жизнь его убивает и нежелание с ней расстаться, страх бессмысленного, бездельного существования в городской квартире – всё это ускоряло гибель и было судьбой. И он питался этой жизнью, в которой пот перемешан с ветром, сенная труха с навозом и морозной пылью и где каждое движение отдаёт болью в грудине, тошнотой, гудом в голове, и пил эту свою гибель и своё счастье поистине с героическим отчаянием человека, не имеющего выбора.

Ещё давно, до моей охоты, полетели мы вместе с ним в Красноярск. Прилетев, Санька поехал к знакомым, планируя по дороге попить пива, потому что наверняка те ещё не пришли с работы. Я, узнав, что нужный самолёт нескоро, взял билет и поехал искать Саньку. Наобум выйдя «на Мира» (так в Красноярске называют проспекты – просто Мира, Ленина, Маркса) из троллейбуса напротив заманчиво-деревянной двери с закруглённым верхом и отворив её, я увидел Саньку. Расстегнувший полушубок, разомлевший, краснолицый, он стоял с кружкой пива. «Людочка, ещё пару», – по-свойски ухмыльнулся он официантке. Поначалу говорил мало, светился от наслаждения. Пиво было не ахти, но он сказал, что не важно и главное – «общтановка» и блаженно повёл глазами по сторонам.

Долго с ним говорили про наш промхоз, к жизни которого я только приобщался через своих бахтинских друзей, про МТФ, пилораму, выясняли, почему вырождаются лисы на звероферме и почему раньше жизнь лучше была поставлена, и так ли это по правде, и верить ли старикам, у которых в старину и вода мокрее была. Обсуждали нашу деревенскую жизнь, которая, несмотря на всё богатство природы, никак не ладится добром, и про пот, и про мозоли, а потом незаметно разговор дошёл до такого накала, что слов говорилось мало, но всё важные, и слушали мы друг друга очень внимательно, и я заговорил, что, мол, знаешь, Санька, чувствую, должен я об этом обо всём написать, а Санька вдруг прервал меня и сказал отчётливо и требовательно: «Не должен – о-бя-зан».

март 2002 г.

МОСКВА – пос. БОР Туруханского р-на. Расстояние 5100 км.

Перегон автомобиля «Нива» 1994 года.

23 марта. МОСКВА – 200‑й километр восточнее Нижнего Новгорода.

Выехали из города к часу. На кольцевой впереди шёл прицеп и вдруг стал заваливаться вправо, дымя пропоротыми покрышками. Трасса на Нижний оживлённая. Много дорогих машин. Фуры. Междугородние автобусы. Перед Нижним Новгородом отличные мотели. Андрей мечтает о мотеле, где всё под боком – и ночлег, и еда, и стоянка, и ремонт, и заправка. В машине не выспишься (только сидя) – всё от передних сидений назад завалено грузом: пять колёс, барахло, посылки в Бор знакомым. Нижний объезжали по окраине. Склады, заводы. Ночевали километрах в двухстах восточней в бывшей «Автоколонне». Стоянка за воротами. Огромное, как коровник, здание, серый бетон, двери сортиров настеж, вид будто стреляли, в раковине следы рвоты. Вонь. Заправляют два мужичка – постарше и молодой, вроде бы «только начинают дело». Еды и питья нет. Съездили за пять километров в придорожный магазин.

В номере четыре койки. Двое водил дерут храпака. Духота. Сорок рублей место. Утром подъём в шестом часу. Каждый раз приходится вставать раньше, чем накануне, потому что едем на восток. Спасибо, мужички, за чайник. Гудящая бессонно трасса.

24 марта. 200‑й км восточнее Нижнего – УФА.

Проезжали мост через реку – у берега утонувший буксир. Дорога местами совсем разбитая, вся в раковинах. Машин много. Дальнобойщики двух типов – на избитых КамАЗах, которые часто стоят чинятся у обочины, и на МАЗах, «сканиях», «вольво» – эти повеселей выглядят, да и прут как следует. От некоторых встречных фур такой удар ветра, что машину кидает. КамАЗ, висящий на ограждении моста. Догорающий КамАЗ на обочине. Видимо, загорелся груз. Пылающий костром дом в посёлке. Въезд в Татарию. После моста через Волгу шлагбаум:

– Пятьдесят рублей, и поезжай.

– За что?

– За переезд моста.

В кафе манты. Татары, здоровые мужики, уверенные. Живут своей жизнью. У мангала девушка – восточного типа, сидит, задумчиво глядит вдаль сквозь синий дым, даже немного рисуясь, переигрывая своей задумчивостью, красотой. Переехали Каму – огромная какая и мощная река, сродни сибирским! Въехали в Башкирию. Ужин. Жаркое кафе, две башкирские девушки. Друг с другом говорят по-башкирски. С нами по-русски. Из магнитофона национальная музыка. В кафе уют – как в степной юрте.

Кусок трассы в гору – полугрунтовка-полущебёнка со здоровенными ямами. Сломанный КамАЗ загородил полдороги. Всё ждём обещанные Дюртюли, где будто ночлег. Приближаемся к Уфе, гостиниц так и не находим. Город дрожит, трепещет огнями, как остывающими углями. Перед Уфой пост ГАИ. Проверка документов. Спрашиваем, где переночевать. Ничего толком не могут объяснить, плохо говорят по-русски.

– Где ночевать?

– В УТЭПе.

Долго объясняли, как проехать. Ничего не понятно. Где УТЭП? Что за УТЭП? Поехали в УТЭП. Ночь. Узкая дорога в объезд Уфы, похожа не на трассу общегосударственного значения, а на просёлок. Мелькнул указатель: «стоянка, гостиница». Мы было проехали мимо: больно неказистая вывеска, и сама дорожка, уходящая влево: узкая, партизанская. Подумали и вернулись. Дорожка напоминала трассу для испытания вездеходов, не хватало рвов и заграждений. Бетонные плиты, лежащие в воде под разными углами. Ехать почти нельзя. Кругом тьма. Впереди медленно пробирается колонна из трёх машин. По какой-то беспомощной покорности видно, что тоже не знают, куда ехать. Оказались казахстанцы-перегонщики. Гонят машины из Германии. Тоже ищут ночлега: «Мы бы и не плутали здесь, на восток ушли, да на «мерседесе» подшипник застучал». Впереди забор военчасти. За забором на штанге пикирующий вертолёт. Вышел сонный боец:

– Да, есть тут гостиница. Прямо, налево, направо.

Поехали. Дорога ещё хуже. Пробирались-пробирались. Добрались. Перекошенные плиты тонут в воде, кругом лёд. Наконец ворота: стоянка есть, но для ночёвки мест нету. Поехали обратно, еле вылезли из ям. Потеряли час. Уже за полночь. Поехали искать УТЭП. Всё время мысль: «в тайге бывает сложно, но всё равно не так, а здесь хоть и цивилизация, а хуже, чем в любых дебрях». Снова гаишник, долго объяснял про УТЭП. Сказал, что есть ещё гостиница – «чеченская», но она «нехорошая». Долго колесили по развилкам, мостам, у очередного ДПС спросили про УТЭП. Снова долгие объяснения.

– А что хоть такое УТЭП?

– А я пачем знаю! УТЭП и есть УТЭП! – ответил сержант.

Заехали на какую-то базу. Там дед объяснил, как найти УТЭП. Нашли. Неказистое здание и стоянка за забором. Мест нет, какого-то мужика оттуда отправили в аэропорт, это 20 километров прямо и 10 в сторону. Неизвестно, есть ли там места. Поехали, гадая, что такое УТЭП: наверное, какое-нибудь Уфимское Транспортно-Эксплуатационное Предприятие. Неожиданно наткнулись на «чеченскую гостиницу». Замок-особнячок на берегу пруда, огороженного забором. Стоянка между трассой и забором. Несколько машин. В замке чисто. Душ. Нагрев не работает. Еда не предусмотрена. За ночлег 200 р. с носа. Заправляют два пацана-чеченца. Один в будке. Другой в замке – спал, еле добудились. Утром они сели в «вольво» и укатили. Загадочная гостиница.

Где Россия? Чья она? Что будет, если каждый заявит об автономии и захочет отделиться, забыть про своих соседей?

25 марта. УФА – ЧЕБАРКУЛЬ

Трасса. И вчера, и позавчера, и сегодня во многих местах очень плохая дорога, каверны по всей ширине, машины едут медленно, лавируя меж ям, постоянно выезжая на встречную полосу. Сплошной слалом и днём, и ночью. Ямы глубокие, с рваными краями. Дорога местами очень узкая, ровно чтобы разъехались две машины.

Завтрак в жарком вагончике. Осоловевшие лица, затёкшие ноги. На столах борщ, шашлыки, пельмени, чай с лимоном. Непередаваемый уют. Всё настоящее, особенно после столичных культурных сборищ, показов мод, клубов и ресторанов. Всё настоящее – осоловелость, усталось и притяжение трассы, этой ленты серого избитого асфальта, по которой не прекращают проноситься фуры.

У кафе толпа фур и фургонов. Дальнобойщики крепко сидят за водкой – то ли ремонтируются, то ли ждут чего-то. Лица простые, будто вырубленные из грубого камня. Примерно половина кавказцев. Тут же наши попутчики по поиску УТЭПа. Гоняют машины из Германии в Казахстан. После массового отъезда немцев в Германии наладился канал. Не ближний свет, но выходит, именно канал и определил дело. Японскими машинами в Казахстане не занимаются.

Въезжаем в Урал. Стеллажи с башкирским мёдом на обочине, разноцветные банки. От лимонно-жёлтых до густо-рыжих. Надпись грубыми большими буквами на щите – МЁД. Сыро, дорога мокрая, по бокам грязные площадки для отстоя дальнобойщиков. Чёрные остроконечные пихты, снег по обочинам и на горах. Дали. Красота. Похоже на Сибирь. Длинные спуски и подъёмы. Ямы и трещины на дороге. Натужно коптящие, чадящие фуры. Склон с нависающей серой породой – видно, как рвали гору, прокладывая дорогу. Много заправок, мотелей, гостиниц, кафе и магазинов, всё в живописных местах, на перевалах. Глаз радуется после Татарии и Башкирии. Город в долине среди сопок. Корпуса домов, завод с трубой, всё с какой-то тягой к порядку – как в учебнике географии. Кафе. Отличный борщ и блинчики. Русый крепкий парень за стойкой советует на ночёвку остановиться перед Челябинском в Чебаркуле. Отъехать надо с сторону, но там точно гостиница.

В Чебаркуль приехали в сумерках. Стоянка, метрах в трёхстах гостиница. Подмораживает. Идёт снег. Зима. Вовремя Урал перевалили! Кафе на вокзале закрыто. На гостиницу один электрочайник. И то его взяли «ребята из десятого номера». Душ только холодный. На стене картинка из конфетной коробки: рамка из бортиков обрамляет малиновые цветы. Сколько лет она висит? Кто её сделал?

26 марта. ЧЕБАРКУЛЬ – ЯЛУТОРОВСК

Утром морозец. Всё в снегу. На трассе гололёд. Новая тёмно-зелёная «десятка» медленно ползла навстречу, колёса сложены, кузов измят до неузнаваемости – как консервная банка. Видно, что кувыркало её несколько раз. Подумалось: ехал на новой машине, какая-то секунда… – и одна радость, что сам живой. Дорога – снег со льдом. Машину слегка водит. Приближаемся к логовине, где скопилось около десятка легковых машин. Внезапно последняя, ближняя к нам, «десятка» закрутилась на месте, как игрушка. На тормоз, но машина продолжала с прежней скоростью стремительно катиться к «десятке». Доли секунды. Руки сработали рулём, и мы головокружительно слетели в провал обочины, запрыгали по глиняным колдобинам и загасили скорость, далеко обогнав «десятку». Всё молниеносно. Много аварий. Потихоньку подъехали к Челябинску, где переобули машину в шипы. Парень в мастерской – тоже Андрюха, молодой, с каким-то беспомощно добрым лицом, худощавый, какой-то беззащитный в своей отзывчивости. Дал кусок полиэтилена разложить груз, чтобы мы достали колёса. Мороз и солнце. Шашлык в машине. Долгий проезд по Челябинску с подсчётом светофоров и опросом прохожих, «где дорога на Сибирь». Снег растаял. Грязь. Машина вся бурая.

Дорога на Шадринск и Ялуторовск. Решили срезать угол и не заезжать в Курган. Пустая дорога. Совсем проселочные участки. Кафе. Телефонная бригада. Два мужика и бабёнка. Собирают из телефона жетоны. Десять рублей жетон. Мужик вскрыл аппарат. Вывалили на стол, и долго считали, записывая вместе с хозяйкой. Два парня. Деловые, круглолицие, крепкие, смуглые, раскосые, зубастые – каких-то смешанных кровей. На «десятке». У них почему-то всё время развинчиваются очки, и они попросили у нас ножик. Звонили в город: «Ну чё там, машина наша? Ушла?»

Заправка, пронзительный, сухой и морозный ветер, тёплое нутро машины.

На развилке дорог подозрительно весёлые гаишники. С шутками-прибаутками слупили полтинник за ремни. Оба под впечатлением дневной истории про разбившийся «мерседес», у которого лопнула бескамерная шина. Машину выкинуло на скорости с дороги. Водитель умер в больнице. Ещё трое живы. Ехали покупать машину. Деньги, по рассказам гаишников, были рассыпаны по всей дороге.

Кирпичный остов храма на горизонте и огромный заброшенный коровник с выбитыми стёклами. Коровник ближе к дороге, в один момент всё слились в одно целое – по бесконечной линии коровника скользил далёкий остов колокольни.

Ялуторовск. Стоянка у гостиницы.

Пошли звонить на почту. В распахнутой кабинке толокся, улыбаясь, малый. Мы решили, что чеченец. Разговаривал час. Разглядывал присутствующих, говорил отрывками, казалось, получал удовольствие и от этого разговора, и от нахождения на почте, и от разглядывания окружающих. В толпе подружек очень красивая девушка, стройная, высокая, крашеная блондинка.

27 марта. ЯЛУТОРОВСК – мотель «РАССВЕТ»,

380 км западнее НОВОСИБИРСКА

Обед в кафе «Татьяна» за Омском. Цыгане на четырёх машинах, «Нивах» и «жигулях». Окружили – невообразимо галдят, лыбятся, сверкают зубами.

– За чё купил?

– Продай подножки! Сам даже отвинчу – только продай.

Спрашивали, как ехали:

– Через Казань.

– О! Га!

– А здесь как?

– Через Шадринск.

– О! А!

Галдели на каждое слово, будто им что-то невероятное говорили. Галдя, хохоча, расселись по перегруженным барахлом и бабами машинами и укатили.

Наконец хорошая дорога. Едешь по совершенно пустой трассе, ждёшь, что вот-вот неподвижность станет невыносимой, как при езде по ровной и большой воде, начинаешь зевать, кажется, заснешь, но как-то умудряешься часами держаться в предсонном состянии, и вроде туго подается расстояние, но часы выпискивают ноли будто каждые десять минут. Слева валяются два каких-то ржавых прямоугольника. Это бывший КамАЗ с прицепом. КамАЗ лежит, уткнувшись в лес, – кабина всмятку, видимо, после лобового.

Гостиница «Рассвет», уже в сумерках. Наконец то, о чём мечтал Андрюха. Гостиница, столовая и стоянка. У крыльца хозяин. Пожилой армянин. Зал с дальнобойщиками. Выпивающие мужики. Половина, кажется, дагестанцев. Лица из дорожного камня. Телевизор. Справа дверь в гостиницу, ящик для обуви с тапочками. Комнаты. Занавески, коврики, взбитые подушки в цветных наволочках. Хозяин многозначительно помалкивает. Мол, у меня-то всё как раз как надо. Баня, правда, относительная, но топится круглосуточно углём. Сортир тоже пока как в деревне. Всё в стадии стройки. Площадка завалена стройматериалами.

Зато в кафе-гостинице дым коромыслом – штук пять женщин в синих передничках бегают кто с вёдрами, кто с чем. После смены хозяин развозит их по деревням на 16‑тиклапанной «Волге». Полнолиций, пожилой, ходит, маячит везде, с полулыбкой. Красноглазый, глаза хитрющие, будто чуть пьяные, застывшее выражение, будто всё понимает, даже больше, чем надо. Я осмотрел номера, доложил Андрею (специально принижая положение):

– Пойдёт.

Хозяин:

– Пойдет – не то слово.

На улице сухо и студёно. Пар в бане, конечно, слабоватый. Но атмосфера во всём этом заведении особенная. Какая-то полудомашняя. Высокое крыльцо-сени. Девушка, вышедшая перекурить. Надо ложиться, вставать в пять часов, а всё равно жалко день, хочется посидеть, продлить. Что-то есть в этом жарком галдящем зальчике, где жадно съедается еда, и глаза водил открыто шарят по женским фигурам.

Перед сном выходил. Из тьмы с сияющими фарами заруливают тягачи. Что-то есть в стоящих мощно и спокойно тягачах… Что самое настоящее в жизни? Отдых после дороги. А что ещё лучше? Дорога домой, туда, где тебя ждут.

Утро. Заруливают тягачи. Фары в утренней синеве. В кафе мужики завтракают. Оживают после вечерней водки. Один парень говорит совсем по-крестьянски, по-сибирски: «Ись хочу, суп давай мне скорей!»

28 марта. «РАССВЕТ» – НОВОСИБИРСК

Отличная трасса. Прямая до горизонта. Солнце встаёт точно по концу трассы, розовато-рыжеватое. Катится навстречу огненный шар. Блестит серый асфальт. Солончаковые степи, берёзовые колки. Ровная, безлюдная местность. Солнце, как прозрачный корабль, взлетело и светит высоко из мутного облака. Верстовые столбы, Красноярск, Иркутск, Чита – 3 с чем-то тыс. километров. Какие неподъёмные расстояния!

29 марта. НОВОСИБИРСК – КРАСНОЯРСК.

Кафе у дороги. Большое и приличное, как в городе, мы к таким не привыкли. Нет в нём живого жара, простой обстановки, обычнее здесь и скучнее. Под потолком крутятся вентиляторы-люстры. У кафе два дорогих немецких автомобиля. Столики сдвинуты, за ними дружно и громко празднуют свадьбу крепкие пожилые люди. Физиономии простые, крупные, один с бородой, баками, раскрасневшиеся, весёлые.

Отроги Салаира. Кемерово. Заводы. Мост, по которому, переваливаясь на ямах и трещинах, с пешеходной скоростью ползут машины.

Трасса. Спуски, подъёмы, низкогорье, остроконечный пихтач. Кафе. Грузовичок «тойота». Два кавказца. Женщина за стойкой – красивая, крепкая брюнетка, похожа на даму с карты. Мать там же работает. Мужичишко – в мангал дрова подбрасывает. Где заправка? Не знает. Видимо, нигде не был. Объявление «Продается трактор в разобранном виде и медвежья шкура». Шкура – 3 тысячи. Женщина с карты зашла в кухню, вышла с накрашенными губами.

Ближе к Красноярску кусок объездной грунтовки. Машин нет, тьма и кажется, будто не туда заехал. Чувствуем, что слишком поздно будем в городе и не удобно будет будить друзей. Ночуем в гостинице «808 километр».

29 марта. КРАСНОЯРСК – КРАСНОЯРСК

Езда по городу в поисках зажиганья на «вихрь».

30 марта. КРАСНОЯРСК – ЯРЦЕВО

Выезд ранним утром из Красноярска. Полная серебристых машин стоянка, иней добавляет серебристости. Встающее солнце, рыжеватый свет. Енисейский тракт.

Пустая дорога. Наконец настоящие сибирские деревни. Всё по-домашнему. В кафе водила (прямо свойский балагур из чёрно-белого фильма): «Здравствуйте, девочки. Пельмешек мне!» Девочкам лет по шестьдесят. Ведут свои сельские разговоры, еле перебрасываясь словами.

Уже в порядке вещей зайти в дом, расспросить, где лучше заправиться. Снежок. Деревни. Могилки вдоль трассы то там, то сям. Сухо, ясно, просто. Странно ехать вдоль Енисея, который привык видеть только с теплохода. Храм в Лесосибирске, современный, но очень красивый. Енисейск. Наличники, как объяснил Андрей – стиль «сибирское барокко». Монастырь, беловато-серый, в самом конце длинной стены, в углу с краю обломанный кривой кедр необыкновенной, трагической живописности. Как довершение всего того, что видели мы за долгую дорогу. Главный ствол, сломан и торчит обрубком, но сбоку, со стороны монастыря, изгибаясь, тянется к небу живой отстволок. Можно написать потрясающую картину. Чёрный кедр над грязно-белыми стенами старого монастыря. Сколько лет не белёного? Правда ли, что в этом монастыре всего восемь монахов?

Конец трассы. Налево уходит зимник – белая дорога в высоких снежных бортах. Ехать хорошо, приличная скорость, но едва проехали, всыпал сильнейший снег. Машину водит, видимость ноль. Снег валит такой, что не успевают справляться дворники, обрастают льдом, перестают чистить, приходится останавливаться, снимать с них лёд. Стекло во льду. Встречаем машины. Легковые и КамАЗы. Дорогу почти не видно – молоко, ждём вечера, из-под фар будет видать. Темнеет. Впереди сидит КамАЗ, его скинуло с дороги. Дальше съехавший с дороги «кировец» с ножом, он сел, пропуская микроавтобус. Пропустил и сам сел. Рядом раздетый мужик – в портках и рубахе. Вид, будто с бодуна. Налили ему водки, он выпил с удовольствием, но всё не хотел закусывать. Отдал Андрюхе бутерброд. Белая дорога с высоченным бортами, в коридоре тайги. Ночь. Я устраиваюсь на сиденье калачом, дремлю. Просыпаюсь, когда мы уже мчимся по широкой лесовозной дороге. Снег перестал. Меняемся с Андрюхой. К пяти утра подлетаем к Ярцеву. Минут двадцать колесим в поисках гостиницы. Долго будим сторожа. Спим до восьми утра.

31 марта. ЯРЦЕВО – БОР

Утром морозец за двадцать. Завтракаем, пьём чай, заряжаем термос. Гостиница – длинная изба вроде конторы или больницы, всё крашеное. Умывальник, бак с водой. Машина стоит напротив – на фоне магазина «Ермак». Когда трогаемся, морозно и сыто скрипят покрышки по снегу. Прочно, хорошо от этого на душе. Долго узнавали дорогу: зимник – эта целая паутина, главное, не уехать в какую-нибудь Колокольню.

Понимаем, что не сворачивать налево. Один правый поворот вызвал споры. Дорога изрыта КамАЗами, чуть не метровые траншеи. Лопату в руки. Пробились, дорога привела к деревне на берегу Енисея. Никулино. На обратном пути застряли. Из Никулина едет за сеном старовер. «Буран» на верёвочках. Выгнали машину.

– Может, по стопке?

Бутылку на капот, хлеб, закуску. Вроде весь мужичок разхристанный и сам весь на верёвочках, фуфайка вся истерзанная, а слово за слово – и лицо крепкое, медное, и говор, и суть прочная, и достоинство

Попрощались – и дальше. Дорога по соснякам, ослепительный снег и как лежачий штакетник – синие тени сосен, аж в глазах рябит. Перед Дубчесом жигуль, битком набитый кержаками, бороды во все стороны торчат, полно круглолицих девок.

Свороток с лесовозной дороги. На палке щиток с надписью «На Бор». Узкая, точно в ураловскую колею, снежная дорога в высоченных стенах, время от времени карманы. Между колеями пухлый снег. Едем на первой скорости. Машина чертит низом по снегу. Синие сумерки. Морозит, зарастают стекла.

Несколько раз садились, штурмую гору за Хахалевкой. Скидывало с дороги, правое колесо попадало между колеями, где снег не держит. Выкапывали машину, сдавали назад. Следы засевших КамАЗов. И снова вверх. Гора бесконечная. Сломалась лопата, которую купили в Лесосибирске – новодел, чёрная, блестящая. Мощная гора… Представлялся несущийся с грузом продуктов для Бора «Урал» или КамАЗ, весь в куржаке, с сахарно запудренными задними фонарями. Ехали и ехали, считали километры, и вдруг развилка на Сумароково, где нас терпеливо ждал, чтобы пропустить, «Урал». Всего 17 км до деревни.

У развилки стоит огромный «Урал» – как бык или боевой пёс, на высоких ногах. Двигатель работает эдакими периодами, расслабленно гоняя рык по кругу. Огромная изнанка крыла. Мост, рессоры. И водила, необычно молодой и маленький по сравнению с мощной машиной.

Ночной Бор. Андрюха, до этого очень осторожно ехавший, теперь разгорячённый битвой с горами, несётся с ночной скоростью. Так на ней и ворвались в Бор. Час ночи. Мороз под тридцать.

Сейчас в Бахте вся деревня в плотнейшем снегу, в огромных волнах и сугробах. С мороза ветер начинает шуметь, ошаривать дом, затевать свою, будто осмысленную, работу, вот и дом заскрипел, застучал отставшей доской, и кажется, переваливается по снежным волнам.

Всю неделю вижу во сне трассу, несётся под капот серый асфальт с трещинами и дырами, мелькает рваная бровка, и проносится сырая обочина с кафэшкой, дымящимся мангалом, разутым КамАЗом… И снова отхватывает, пропускает через себя, пережевывает душа огромные куски страны, перегоны: Уфа – Чебаркуль, Чебаркуль – Елуторовск, Новосибирск – Красноярск. Любая дорога по плечу, когда тебя ждут…

Трасса… Серая нитка, асфальтовая лента, то ровная, то в складках, то в насечку, как стиральная доска. Чья она? Есть ли у неё душа? Какая она? Холодная? Трудовая? Жестокая? Грубые, будто высеченные из уральского камня, лица дальнобойщиков… Две дымные струи сгоревшей соляры над тягачом, взбирающимся на перевал… Жаркие забегаловки…

Самое хорошее, пожалуй, чувство после короткого сна, когда утро начинает новую жизнь, списывает ошибки прошлого дня. Заработавший двигатель, ожившая машина, к которой уже так привык, что в Красноярске странно, что не надо ехать дальше – до Тихого океана. Синева, снег, морозец. Мороженая пыль, застывшая сухая грязь. Ещё хорошо, когда подъехал к заезжке и тебе говорят, что есть и места, и стоянка. И мы берём чекушку водки и знаем, что надо бы спать, но, несмотря на слипающиеся глаза, жалко ложиться, хочется ещё добавить, посидеть, обсудить дорогу. А обсудить есть что! Где Россия? Чья она? Может ли страна жить единым духом, порывом? Что будет, если каждый отделится? Как, какой волей одолеть такие пространства?

Условность трассы, как и железной дороги. В детстве Россия представлялась чем-то железнодорожным, с огоньками, свистками тепловозов, фигурой обходчика, казалась, страна такая в огоньках и в толщину, а на самом деле железная дорога – только нитка, и вся остальная толща не имеет к ней никакого отношения, живёт, забытая властями, своей загадочной жизнью. Для неё эта железная нитка – отдельная стрела, по которой проносятся охваченные дорогой люди. Так же и трасса. Асфальтовая нитка ничтожно мала по сравнению со всей территорией. Отходят в стороны просёлки, на вывесках названия деревень, городков, и такая глубь по сторонам…

Тысячи «почему»… Главное – почему Россия такая нищая и убитая? Почему ничего не изменилось за десять последних лет? Где русские? В мангалы дрова подбрасывают? Почему? Почему Япония не имеет полезных ископаемых и чудеса творит? Почему Россия при таких просторах и тяге людей к дороге не великая автомобильная держава? Почему единственные посёлки, где порядок и достаток – леспромхозные? И что происходит с этими посёлками, когда лес кончается? Что будет с нами, когда кончится нефть?

Тысячи «почему»… Почему за год на дорогах России гибнет больше, чем за всё время в региональных конфликтах? Как жить? Можно ли расставаться с любимой женщиной?

Что такое чувство хозяина в своей стране? Вспоминаю лето, стоящие у Бахты суда. Капитан допивает пиво и швыряет пустую бутылку в Енисей. В жесте шик: мол, есть ещё куда кидать, есть запас места. Даже кто-то из сказал насчёт помойки:

– А чё там думать, взял зимой в мешок скидал всё, на Енисей отвёз на «Буране», весной унесёт. Так многие делают.

Это в Енисей, который поит и кормит, на который молиться надо…

В Москве стоит машина на светофоре, и сидят в ней трое взрослых мужиков. Один из них открывает окно и выбрасывает на дорогу пакет, ещё гадость какую-то. Что это – не его дом? Не его страна? Или никто не объяснил ему, что гадить под себя нельзя? В юности жизнь кажется чем-то сверкающим, великолепным, а потом с середины начинает убивать людское неумение пользоваться этой жизнью, этой планетой, стремление всё испакостить, загадить, выбрать самое мелкое – комфорт ежесекундный и за грошовое удовольствие всё загубить: «Э-э, чё там о грустном, давайте, ребята, к столу!»

Вспоминал призрачные клубы столицы, несусветные и никому не нужные показы мод, телевизионные проекты, сжирающие миллионы, и думал, почему на эти деньги нельзя построить в России нормальные дороги? Вспоминал писателей, набрасывающихся на дармовую закуску на презентациях. И ведь не стыдятся, толкаются плечами, оттирают друг друга от колбасы, никто не скажет: «Да я и не сильно голодный, меня моя и дома неплохо накормила».

Вспоминаю вездесущий УТЭП. Почему он опять под ногами?

Дует ветер, скрипит дом, и давным-давно сизо-голубой Енисей в снежной пыли, волнистая кедровая даль должны успокоить, напитать безмятежностью, но в глазах – бессонная трасса. Видно, крепко прошла, пропахала по душе – лезвием боли, лезвием вопросов. Почему мужички кавказские так хватаются за работу? Потихонечку, копеечка к копеечке, затевают шашлыки, сначала на улице, уже в ларьке, и так, довольствуясь малым, цепляются за жизнь и набирают, набирают силу? Потом разбитый КамАЗ покупают, потом поновей. Почему мы говорим, глядя на них: да на хрен она сперлась, такая жизнь, терять уж свободу, продаваться – так за миллион! Вот, пока ждём миллион, и выдавят нас потихонечку отовсюду. Незаметно, шашлычок за шашлычком, копеечка к копеечке… Будем дрова для мангалов подносить. Где ты, Россия? Где постоялые дворы с крепкими хозяевами? Овсянниковыми, Красильниковыми? Почему, почему, почему? Это и к себе вопрос. Почему, писатель, сам перебиваешься кое-как, а может, разумнее написать что-нибудь для продажи, раз и навсегда разбогатеть, а потом уж и жить припеваючи, писать в достатке о чём хочешь, да и молодым помогать! Что? Правильно молчишь, писатель! Других ещё можно обмануть – себя никогда.

Геннадий Соловьёв. «Скотинник»

Как подступить с рассказом к человеку, о котором писал всю, наверное, жизнь? Который незримо оживал в твоём повествовании, когда речь заходила о трудовом герое, крестьянине, промысловике с… Хотел сказать – с философской жилкой, но нет: со способностью думать и быть самостоятельным. С такими богатыми, яркими и убедительными чертами характера, что их на целую вереницу героев хватит.

Писаны о Соловьёве и просто очерки, были попытки отразить его характер в подготовительных материалах к двум документальным фильмам. И всё равно не могу избавиться о ощущения, что не сказал о своём друге и старшем товарище самого главного.

Прошло более сорока лет с момента нашего первого знакомства с Геннадием Соловьёвым. Много прожито вместе, много пережито и радостей, и утрат, и, казалось бы, что ещё нового можно узнать о человеке, которого, как тебе кажется, знаешь «как облупленного». Но нет, не знаешь и сотой части… И с каждым годом не устаёшь ему удивляться и узнавать новое.

Прошлой осенью мы снимали о Геннадии Викторовиче ещё один фильм, при подготовке к которому я попытался сформулировать нечто главное и объяснить прежде всего самому себе, что же побудило сказать о своём наставнике ещё одно слово. Это главное прозвучало так: человек, талантливый во всех отношениях. Без аналогии с «дамой, приятной во всех отношениях» и без гоголевской иронии.

Действительно, есть непреложный закон Божьего дара – если даёт Бог талант, то без привязки к какой-то профессии, увлечению. Допустим, дарит основу: богатую и самостоятельную душевную хватку, а уж куда приложить – сам разберёшься. Это как раз про Соловьёва. И если считать приложением основы его дар таёжный, промысловый, то вокруг него собралось целое семейство разновидностей: дар мастеровой, дар наставнический, дар слова. Да и сам Соловьёв-промысловик тут же расслаивается на Соловьёва практика, Соловьёва-энциклопедию и Соловьёва натуралиста. Его интересует всё, что связано с промыслом, причём и в прикладном смысле, и в самом обобщённом – когда в голове и история промысла, и картина промысловой жизни в разных углах Сибири и Дальнего Востока. И, конечно, жизнь таёжных обитателей сама по себе.

Некоторые охотники охотятся просто ради заработка, ради выживания и делают это сколь честно, столь и механически: насторожил путики и проверяешь. Всё, кроме соболя, уже не так важно, да и не особо интересно. Соловьёва же всегда интересовало именно наблюдение за животными – в самом классическом понимании. Как он призывал молодых охотников тропить соболя, чтоб побольше узнать о его расписаниях, о кормёжке и об отдыхе! Как досадовал! Ведь мы соприкасаемся со зверем только через посредников: через ловушки или через собаку! Что мы вообще о нём знаем?!

А как его восхищала охота на белку «по гайнам»! Когда белка идёт «верхом» по направлению к гайну, и охотник по целому ряду косвенных подробностей, по снежку, ссыпавшемуся с веток, определяет направление её движения.

Как его восхищала росомаха – самая ненавидимая охотниками животина, разоряющая путики! Как её костерят охотники! На енисейском языке пакостить, безобразничать, разорять (зорить) называется грезить. К поэтическим грёзам это отношения не имеет «Росомага нагрезила – от падина!» – скажет охотник или его жена, переживающая за сожранных соболей. Написал «скажет» и осёкся… Уже не скажет: уже ушли те старики, которые владели той фантастической и коренной русской речью, которая пришла на енисейские берега из-за Камня, в которой сплелись и казачьи, и поморские говора, обрастя сибирскими словечками.

С удивлением узнал, что вроде бы сибирское словечко «виска», означающее протоку, привычно употребляла казачка из Грозного – мать моего хорошего знакомого из Магадана.

По-старинному таймень, горностай произносится: тальмень, горносталь (какое-то горно-рудное название треста!) И, конечно, росомага. Так вот однажды росомага крепко почистила путик Геннадия Викторовича – часть соболей съела, а остальных закопала, и он ходил по следам и раскапывал её «захоронки». И, несмотря на собственную досаду, не уставал восхищаться силой, напором и красотой этого зверя.

Теперь о наставничестве. В сибирских посёлках все мужики рукастые, а уж среди промысловиков и подавно. Слишком многое приходится делать своими руками. Постоянная рубка избушек, лабазов и лабазков для хранения продуктов, кулёмок, пастей и прочее. Ты должен уметь сделать нарточку, лыжи и выдолбить долблёную лодку. Но даже не в кулёмке или ветке (долблёной лодке) дело, а в общей хватке, с которой справляешься с любой задачей – настолько сильна привычка к топору, пиле, пешне, а сам ты собран в один умелый ломоть.

И что бы не произошло – всегда смекалка, мудрость охотничьих рук и голова, способная охолонуть и выудить из передряги. Сколько бывало всякого: бесконечные утопления и вытаскивания техники, всевозможные для этого приспособы, и свои собственные поломки, а нога – не тяга и не кардан, и в коленку не вставишь тавотницу.

Поэтому все трудовые мужики в Сибири и на Дальнем Востоке сноровисты и рукасты по самому высшему разряду. Но вот беда: подойдёшь к такому:

– Как железную печку сделать?

Ответит:

– Да тут просто – так вот, так.

Начнёшь уточнять – в ответ:

– Да чё ты, не понимаешь?! Эту вот хреновину сюда…

Соловьёв же спокойно, чётко, с удовольствием передающего опыт покажет и объяснит, как свернуть эту самую печку. Велит принести железо и заставит тебя самого всё делать, в нужных местах помогая и в трудных подбадривая. У него и «кобыла» есть (железный брусок) и киянка, с помощью которых делается самое сложное – загиб по краю листа для будущего замка. Ещё и пройдётся по «мастерам», которые «пассатижами изгаляются»… Страшно, кстати, не любит, когда работают тупым ножом или топором.

Не признаёт халтуры и спешки, и самое главное в его характере и судьбе – это полное неприятие какой бы то ни было суеты. Будет собираться в тайгу столько времени, сколько надо – день, два, три. При всей трудовой чёткости никогда не ставит себе план: уезжаю двадцатого в 10 утра. Нет, уеду тогда, когда всё будет готово, пусть даже, пока собирался, задул трёхдневный север и через трёхкилометровый Енисей не попасть. Обожду.

Соловьёв в солидных летах, ему семьдесят четыре года. При этом и внешне, и по силе не уступает сорокалетним мужикам. Поймал себя на том, что он, как был для меня старшим товарищем, превосходящим во всём, так это и остался по сей день. Корячили катер по торосам, и я в очередной раз поразился, как он чувствует вес и повадку «корячиваемого объекта», как понимает, куда подать и чётко собирает свою силу в рывок. А главное – я с удовольствием выполнял его команды!

При этом правило неспешности у него как никогда в силе. Перед пешим походом в дальние избушки может три дня готовиться, копаться вокруг избушки и внутри неё, а потом соберётся и прёт пять дней с грузом и работой, ночует в палатке, в то время как молодой и спортивный оператор «с Москвы» еле за ним поспевает по снегу, который подваливает с угрожающей силой.

Потом возвращается на базу и снова неспешно занимается таёжной текучкой, не забывая каждое утро окатываться ледяной водой. По осени ходит на берег с вёдрами и там обливается. А когда подхолодает – потемну пойдёт в трусах с ведрами на берег, черпанёт из грозно парящей речки воды со льдинками и принесёт к избушке, поставит, брякнув ручками и сам постоит рядом, переводя дух. Темно, снег вокруг, звёздочки догорают сквозь дымку. А Геннадий Викторович снимет калошки, задубевшие от морозца, да как окатится подряд двумя вёдрами: и так мощно, крепко примет его могучий загривок ледяной поток из ведра, что порадуешься за товарища и в очередной раз восхитишься: «Дай бог тебе здоровья, друга! Ведь и мне ладу прибавилось в это утро. И жить невыносимо охота и с тобой делить эту жизнь, короткую, яркую и обжигающую, как вода из шугующей речки».

Обливаться-то обливается, а снимать на камеру не́ дал, мол, подумают, что рисуется, выпендривается. Так же, как и не захотел взять в тайгу гитару. Он играет на семиструнке и поёт очень выразительно, подрагивающим баритончиком. И чужие песни, и свои собственные. «Давай возьми гитару, как раз заодно и снимем всё, у костра и споёшь». Нет. Наотрез. «Дома потом спою». «А чё не хочешь-то у избушки?» – «У избушки не буду. Я чё, как турист, что ли, в тайгу не работать пришёл, а песенки распевать! Вот дома другое дело – там выходной!»

Геннадий Викторович всегда был прекрасным рассказчиком, балагуром и острословом, очень ценящим хорошую историю. Я ещё только изучал законы писательского мастерства, он с удовольствием читал мои первые стихи и рассказы, давал советы, и подыскивал, предлагал вставить тот или иной эпизод. Копался в памяти, как в ящике с запчастями, достанет, протрёт, посмотри, вот это есть, или вот ещё что нашёл… Подойдёт? Потом несколько лет подряд советовал написать книгу «Непридуманные истории сибирских охотников», куда бы вошла… как сказать-то… – да таёжная жизнь со всем её разнообразием и… однообразием. Меня не особо прельщала такая документальная основа и я хотел гнуть художественную лыжню, где управлял сюжет, пусть и из жизненных запчастей, но собранный мною в нужную фигуру. Викторыч ворчал, эээ, ничего мол, вы молодые не понимаете, «заставишь меня самому взяться». Я не относился к «угрозе» серьёзно, а напрасно, потому что в конце концов Геннадию Викторовичу «это дело надоело» и он сам взялся за перо.

Перед тем как перейти с писательской ипостаси Соловьёва, следует сказать о его художественной стороне вообще, которая проявилась ещё задолго до появления его первой книги, в далёкую пору, когда я задумал снять документальный фильм о промысловой жизни на Енисее. Опыта не было никакого, средства искать я не умел и года два провёл в мытарствах – искал как бы кого бы привлечь и вообще сдвинуться с мёртвой точки. И конечно же, делился с Геннадием своими планами и сомнениями.

Охотники люди трудные, со своим кодексом чести, согласно которому выпячиваться перед камерой «не престиж», потому что товарищи не поймут, да и «по-человечьи» неловко, когда тебя «сымают». И только один человек сказал: «Действуй, Мишка, я помогу». Это был Соловьёв, готовый помочь в работе над содержанием, и что особо ценно – согласившийся сыграть главную роль в фильме. Не ради того, чтобы порисоваться на экране и подпитать самолюбие слабостным довольством от того, что тебя «ах, запечатлевают». Нет! И повторю с сотый раз: Соловьёв решил участвовать, потому что знал, что лучше его никто не расскажет о промысле. И ещё одно, «бессомненное»: его творческая натура жаждала выхода.

Натура эта однажды по выходу из тайги принесла мне школьную тетрадку, исписанную неказистым почерком, с помарками, ошибками и нелитературными оборотами. Рассказ назывался «Скотинник», был написан с первого раза и нуждался лишь в косметической правке. Повествовалось в нём об охотнике-промысловике и медведе-скотиннике, дерущим коров. В рассказе было прекрасное место, где охотник по имени Фёдор, под которым без особой маскировки проглядывался сам автор, рубит лабаз для скрадывания медведя. Дело происходит в пойме, где «путнего леса» нет и где лабаз приходится закреплять на талинах (ивовых стволах). Дул очень сильный ветер, когда Фёдор залез на лабаз, тот «качался от каждого порыва ветра, и когда стало темно, как в чулане, Фёдор потерял представление, где земля, где небо. Его качало, как в колыбели, и когда ветер дул в грудь, то клонило спиной к земле… В определённый момент движение замирало и начиналось в обратную сторону, так же долго и мучительно клоня Фёдора уже к другой точке земли»…

Много я читал рукописей начинающих и вечно начинающих, прошедших через семинары и литобъединения, закончивших филфаки и литинститут. И не встречал, чтобы человек с первого раза писал так уверенно, спокойно и с таким художественным знанием дела.

Кроме врождённого чувства слова есть в Соловьёве ещё нечто, что и вызывает читательское доверие: ощущение достоверности и глубокого знания той жизни, о которой повествует. Корень тут в той самой, высокой непридуманности, о которой Соловьёв и твердил, советуя мне написать книгу «Непридуманные истории сибирских охотников».

Есть подробности, которые для писателя на вес золота. Они как сертификат его золотого запаса. Их ни за что не придумаешь, а плата за них – годы жизни в деле. У Соловьёва есть эпизод, который вызывает у меня восторг. Когда охотник идёт по путику, то молит «лишь бы попало!», то есть просит у тайги, судьбы, Бога, чтобы в ловушки попали соболя. Когда же на дорогу выходит след росомахи, всё меняется противоположным образом: «Лишь бы не попало! Лишь бы ничего не попало! Ведь сожрёт, скотина!» И вот эта психологическая подробность мало того, что очаровывает читателя своей подлинностью, но и сразу выносит повествование из любительски-охотничьего разряда в по-настоящему литературный. Есть ещё одно свидетельство этой «настоящести» – автор никогда не перегружает свои истории названиями оружия, перечислением типов боеприпасов и прочими подробностями, от которых не могут удержаться многие, пишущие об охоте. Нет, Соловьёв не такой. Он, безусловно, предан своему делу, но бережно популяризирует его – с необыкновенным достоинством и уважением к читателю.

В книге десять рассказов, которые объединены единым героем Фёдором, и единым местом действием – его деревней и охотничьим участком. Всё повествование пронизано любовью к тайге, к таёжному образу жизни и профессии промыслового охотника. А профессия эта даже и не профессия – это судьба. Жизненное дело, стоящее на двух постижениях. Одно из них – думаю, понятное каждому – постижение себя, а другое – постижение самой тайги, стоящее на бесконечной тяге узнать как можно больше о её обитателях. А уж те никогда не подведут – каждая встреча открытие и ошеломление.

Дар так искренне жить подобными впечатлениями дан далеко не каждому, но порой мы сами обделяем себя там, где иной находит силы отказаться от сиюминутных и кажущихся важными забот и сделать дорогой выбор.

Дело было в конце века. Мы сдали пушнину и праздновали это важное и долгожданное событие – сначала в промхозной конторе, а потом у меня дома, как на самой на самой бессемейной на тот момент, а следовательно подходящей, территории. Сидели хмельно, весело и долго. Соловьёв конечно же участвовал в таких посиделках, но, по своему обыкновению, пил мало и до утра не торчал. Он вообще малопьющий, что не мешает быть ему и компанейским, и внимательным по отношению к товарищам. Вдобавок он умеет настолько солидно и убедительно обставить своё нежелание «намахнуть по стопарю», что у остальных это вызывает не только уважение, но и ощущение собственной слабохарактерности. Впрочем, в тот вечер никто в подобные «мерехлюндии» не впадал, и гулянка развивалась мощно и неотвратимо. Но на её фоне шла ещё соловьёвская линия, состоявшая в том, что он собирался с утра ехать тропить волков. Волки эти задрали сохатого на Енисейском яру, и тот упал вниз на тракторный след в месте, к которому примерно в это же время подъехали трактористы, возвращавшиеся из другого посёлка. Увидев сохатого, ещё дрыгающего ногами, они были несказанно рады.

Всё это выяснилось как раз на гулянке, куда один из них завалился с посылом, что вы тут охотники гулеваните, а волки дерут всё живое.

Было всё это очень давно, и сложно сказать, когда именно Соловьёв решил ехать расследовать обстоятельства волчьего разбоя, но картина запомнилась так: поехать вместе с ним Геннадий предлагал ещё с вечера, а утром пришёл ещё раз, уже собранный, нацеленный на дело… Как неохота было вставать после бессонной ночи, собираться и ехать искать каких-то волков, которые наверняка давным-давно удрали! При том обстоятельстве, что товарищи охотники точно на месте и наверняка жаждут продолжить гулянку. С такими мыслями я отказался о поездки. А Геннадий уехал. Синим таёжным утром. Когда все ещё спали. А спустя двадцать лет написал рассказ «Разбойник или герой» – про тот свой далёкий день, в который рассказ-то и начался. И про волка, который никуда не ушёл с того места и о котором Геннадий узнал то, что не прочтёшь ни в какой книге и не услышишь ни за каким столом. Потому что нет ничего дороже своего опыта – ни с чем не сравнимого по яркости, силе переживания и своего собственного преображения от участия в том или ином таёжном событии.

Так всегда и бывает в жизни. Поленился, распустил себя, а кто-то синим утром сел на снегоход и прожил важнейший день, который потом вспоминается всю жизнь и о котором этому кому-то страшно подумать: а вдруг бы и он поддался временной слабости и обокрал себя на целый рассказ. И это ладно – охотничья история. А сколько подобного происходит с нами каждый день… Не поехал на встречу с читателями, не пошёл на встречу со школьниками… Не поехал на Донбасс. Эх ё…

Дорогой Геннадий Викторович! Здравия тебе, согласия душевного и лада с окрестным миром, понимания близких и лёгких снегов. И, конечно, новых рассказов! А самое главное – неиссякаемого и искреннего интереса к жизни, которую ты как истинно русский человек никогда не делишь на порции и которая для тебя единый поток из ледяного ведра нашего бесценного бытия… Где ярко и трудно прожитый день естественным путём обращается в рассказ, потому что человеку с сердцем невыносимо жить, не делясь пережитым.

Старинный Минусинск, собрат не только Енисейска, а, как мне кажется, и Алтайского Бийска, такой же форпост русского движения на Восток и в Центральную Азию, оплот государственности и веры православной. А вокруг – и к северу, и востоку, и к западу приволья немыслимые – горные, степные, таёжные. К югу, через Саяны к Монголии ещё пласт огромной пленительной земли, но как бы призывно ни уводили за азиатский горизонт саянские хребты и тувинские дали, именно Минусинск остаётся центром нашего Южно-Енисейского края, его старинной столицей. Уже в XVIII веке он был селом волостного значения, а в двадцатых годах XIX стал городом. Абакан, по населению сегодня превосходящий Минусинск более чем в два раза, получил статус города только в 1931 году.

Детство моё и часть юности прошли в средней полосе России, в Москве и прилежащих областях. Прошли под книги Астафьева и Федосеева и были пропитаны мечтой о Сибири, о жизни в тайге, о работе полевым зоологом, охотником, не важно кем, лишь бы быть связанным с природой, тайгой, рекой…. Откуда ещё могла взяться такая заочная любовь, кроме как из книг? Наверное, из рассказов бабушки о Енисее, на который она когда-то отправила своего сына с геологами. И где на берегах Курейки, в этой таёжной передышке её сын и решил стать кинорежиссёром…

Какой представлялась Сибирь по книгам и что можно себе придумать по иллюстрациям, гравюрным видам пера московских художников? Наверное, картинно-суровой и тушево-чёрной по тону и невообразимо притягательной… Примерно такой же, какой Байкал из песен…

После девятого класса Господь Бог одарил меня работой в противочумной экспедиции в Туве на границе с Монголией. В фантастическом горно-степном месте под навесом огромной, алмазно-белой, Монгун-Тайги, четырёхтысячной горы почти на стыке Тувы и Горного Алтая.

Дорога до посёлка Мугур-Аксы была долгой и сложной, и Сибирь открывалась постепенно. Из Москвы в Абакан мы ехали на поезде. Жил я на верхней полке и, припав к окну буквально изъедал глазами открывающиеся виды. Где-то между Новосибирском и Ачинском, глядя на пролетающую за окном темнохвойную тайгу, оворожился я видом остроконечных елей и пихт, сквозистым рисунком их узких крон, сразу отметив в них что-то непередаваемо здешнее, сибирское, особенное, и недоумевая, почему никто из моих любимых писателей, этого не отметил, не поведал мне, как о чуде. Ещё была ночная остановка, сказанное кем-то слово: «Ачинск» и прямоугольник вокзала, залитый холодным и синеватым неоновым светом. Я решил выбраться на перрон и протиснулся сквозь толчею тамбура, где подвыпивший молодой и угловатый мужик (похожий на актёра Александра Михайлова) с жаром увещевал попутчика и всё втолковывал: «…И мы поедем в Красноярск!» С такой гордостью и даже восторгом перед столичностью Красноярска по сравнению с Ачинском, что внутри у меня пошевелилось ещё неизжитое московское высокомерие, мол, тоже мне, центр нашёл…

От Ачинска мы ушли на Абакан, и утром я видел бегущее над горизонтом молодое солнце, светло-рыжее и очень яркое, и округу, летящую мимо степями и сопками с реденькой (так запомнилось!) тайгой – всё восхитительное и казавшееся краем света… (Эх, не видел ещё тогда Дальнего Востока и Тихого океана.) Абакан запомнился акациями, тополиными аллеями и разговором об очень хорошем пиве, которое мы будто бы даже попробовали, идя как раз вдоль тополиного строя, южная приветливость которого никак не вязалась с гравюрно-суровыми утёсами и одинокими кедрами книжных картинок. Дальнейший путь из Абакана могучей дланью смёл всё прежде виденное и читанное. На длинном сером «Икарусе» мы поехали по Усинскому тракту, на который ушли под вечер. Начало дороги я не заметил, не заметил и Минусинска, и единственное, что помню – как уже на закате кто-то из попутчиков указал направо, куда-то за поле, на цепку домишек: «Шушенское»…

А дальше ночь и горы, вставшие неожиданно крутым сопками, в которых чернота кедрача была замешана с чернотой ночи на одной кромешной туши. А позже в мучительный полусон ворвалось утро в Арадане, и росистое это имя вымело обрывки дремоты и стало воротами в Саяны, полными света и родниковой свежести. Мы ехали вдоль Уса, а вокруг остроконечные пихты и ели что-то не просто выражали, не просто означали что-то невообразимо важное и требовали ему объяснения, а ещё и грозили, кричали, что, если я не вернусь сюда когда-нибудь, то буду не только предателем, а и ещё погибну, разорвусь, не выдержу, если кто-то другой, а не я будет сидеть на берегу горной реки и смотреть на эту стрельчатую и требовательную тайгу.

Потом тайга, раскинутая по острым сопкам, подсушилась, потом вовсе отошла и начались жёлтые горные гряды, пятнистые от облачных пятен, и настала Тува, Кызыл и летняя жаркая дымка над горно-степными просторами. И был аэропорт со звучащими из репродуктора названиями рейсов в немыслимые посёлки, а потом полёт на Ан‑2 и лагерь, который мы разбили в десяти километрах от границы на речушке Каргы… В тальниковой пойме под редкими лиственями… Были и конь, и ружьё, вертикалка 12‑го калибра, и высокогорье хребта Цаган-Шибэту с видом на монгольские четырёхтысячники и хребет Чихачёва… Вздохом стовёрстного простора промчалось лето, и мы возвращались на машине через Монголию и заставу в Хандагайтах, и мне необыкновенно понравилось это склонение на русский манер тувинских названий – Саглы, Толайты, Арзайты («приехали из Саглов») – будто их бескрайне много, этих Булун-Бажей и Хову-Аксов, прекрасных и зовущих вдаль. Туда, где грозы с радужной дымкой окутывают зубчатые вершины, а вершины пониже так же лиловы, но более покаты и покрыты снежными проплешинами. И где горная степь переходит в тайгу не сразу и лес появляется сетчатым листвячком по более влажным северным склонам, который мужики с великолепной и грозной прохладцей зовут «севера́ми». «Там тайга есть?» – «Токо по северам»…

Так и пронеслось незабываемое лето под шум горной речки и вечерний перебор гитары, полный зовущей тайны, какой-то несбыточной грусти, перемешанной с тоской по горным далям, с томительной мечтой как-то с ними управиться, одолеть это бесконечное небо за синеющей цепью гор. Или за волнистой грядой, пусть невысокой, близкой и от этого более одолимой и сподручной для перехода в новую даль и новую гряду. И был образ Тувы, этого «домашнего Тибета» (по выражению одного альпиниста), который навсегда остался в сердце в виде картины: горная цепочка, словно развешенная на огромных кольях, а за ней целая череда гряд, контур за контуром – разной густоты и цвета… И чем дальше, тем синее, лиловей, несбыточней.

Снова был Усинский тракт с осенней пестротой, огневым крапом осин и берёз, ЗИЛом, валяющимся где-то далеко внизу вверх мостами с беспомощно обнажённой рамой. И снова Абакан и почему-то сразу вокзал…

И всё было в том давнишнем походе, и Абакан, и Кызыл, и Шагонар с медведь-горой… И даже в Шушенское я попал, правда, гораздо позже, где по приглашению друзей, связанных с природой, занимался изучением «состояния охотничьего промысла в Алтай-Саянском регионе»… И Кордово, и Сизая, и Саяногорск были… И только не было Минусинска.

В нём я оказался спустя много лет, в 2012 году, по дороге в Ергаки. Приехал в музей Мартьянова и, познакомившись с его директором Людмилой Николаевной Ермолаевой, острейше ощутил вдруг и этот город с купеческими домами, и их прекрасный нештукатуренный кирпич, храмы и деревянные домишки с наличниками, и всю историю города, и его подвижников, и наряду с чувством старины пережил знакомую боль за неухоженность, запущенность дорогого, родного… И так благодарно стало этому своротку с трассы, вернувшего меня в старинную Россию, которая припряталась, потерялась на фоне степей с менгирами, крылато вонзёнными в землю, видавшую скифов… Затаилась среди тюркских и монгольских имён посёлков, речек и синих ирисов, буднично синеющих вдоль рыжей крошки обочин. И начался в моей жизни Минусинск, а дорожное опьянение отошло, спало, и успокоенно улеглись в душе сотни вёрст горных, степных и таёжных трасс, немыслимых колец, оплетающих Туву и Хакасию дорожным хватом – на юг по Усинскому тракту, назад через Сотый перевал на Абазу…

Старинный Минусинск, едва приоткрывшись и не успев устроиться в душе, неожиданно продолжилась вдруг Добромысловкой Идринского района, куда меня пригласили на открытие культурного центра и где общение с поселковыми работницами клубов и библиотек, съехавшихся из окрестных посёлков, было настолько прекрасным, что запомнилось на всю жизнь. И поразило душевной тонкостью, абсолютным чутьём на дорогое, способности воспринимать то, что, нам кажется по силу лишь так называемым искушённым слушателям, читателям, зрителям. Записывать всё надо! И имена людей, и добрые и глубокие слова, ими сказанные, иначе забудется всё, выметется пылевым ветром-хакасом, нещадно шлифующим память… Стыдно. Не могу вспомнить имя женщины из дома культуры, по-моему, даже самого Идринского. Важно, что именно Идринского, потому что Идринский район славен наличниками – здесь они ещё не погибли от стеклопакетно-сайдинговой интервенции, и можно целую улицу увидеть, ровную, без щербин, где все подряд избы убраны узором.

Долго разговаривали за чаем с безымянной моей знакомицей, открывшей мне тайну наличника. Прежде я восхищался любыми наличниками, независимо от того, что на них изображено. В Бахте от одного старого дома они тоже остались – некрашенные, потемневшие, с прекрасно проступившей древесной фактурой и выпуклыми фигурками лося, глухаря, оленя… Теперь оказалось, что большинство современных наличников ушло от старинного канона, отражавшего представления наших предков о мироустройстве, дохристианское мировоззрение славян. С той поры пытливо стал вглядываться во все окна, попадающиеся на пути, и делить их обрамление на «настоящее», то есть каноническое, и современное, не несущее древней символики. И какими бы красивыми, кропотливо выполненными наличники не гляделись, я уже не мог относиться к ним с былым умилением. И чем ажурнее, прихотливее выглядела резьба, тем обидней было за мастера, не знавшего образца.

Наличник – это оберег, отражающий дохристианский образ мироустройства. Сверху двуслойное небо – верхний слой: небесная твердь, а нижний хляби небесные. Верхнее небо – незыблемый каменный свод: символ вечности, недвижного времени. Нижнее небо – символ плодородия. Капельки, полукружья, волнистые линии, даже, полные молока, женские сосцы. Внизу наличника – земная твердь, изображение обработанного поля, в виде, к примеру, ромбиков. С боков наличников – полотенца. Сверху по углам фигурки берегинь… И названия: навершие, подзор… Огромное количество знаков, узоров, изображения зверей и рыб – у каждого своё значение. И обязательно солнце. Солярные знаки так называемые (не путать с пятнами от соляры на куртке, за которые вас жена ругат: «От ить свиння, опеть солярных знаков насадил!»)

Солнце, Ярило, свет, дающий покой и силу. Круговины со спицами или со спиральным начёсом лучей. Могут изображаться отдельно, а могут совместно с другими фигурами. А на некоторых наличниках Солнце на закате везут за горизонт лебеди. Да. Лебёдушка тянет Солнышко за море. Ночевать… По небушку. Спасибо, добрая женщина, за подарок! Как узнать имя твоё?

Самое поразительное, что наличники на Руси появились относительно недавно, в XVIII веке (по некоторым источникам, раньше), а расцвет пришёлся на XIX. И как крепко, глубоко стало оттого, что древние символы всплыли из народной прапамяти, перекочевав с рушников и рубах на дерево, когда вдруг появился совершенный инструмент для его обработки, да вошло стекло в обиход.

У дитя моего были игрушки – деревянные Небушко, Солнышко, Уточка. И вставлялись они в дощечку, где под них были углубления. Как любил ребёнок Небушко, Солнышко! С какой заботой и значением сжимал перед сном в ручке, клал под подушку. Чтоб берегли…

Нас провезли по окрестностям Добромысловки, и так плотно всё сложилось, что не успели заехать в Новоберёзовку, где детишки «ждали писателя» с книгами про «Кота и Сашу», да так и не дождались. Я представил, как ребятишки ждали, и наобещал обязательно отправить книги, да так и не отправил. Потом летом, спустя год или два, поехал в Туву и умудрился заскочить в Новоберёзовку, но, кажется, опять без книг или только с одной – не помню, но знаю, что какая-то недовыполненность точно зияла в том торопливом посещении библиотеки, где на лавке, сосредоточенно шевеля губами, лежала беленькая девчонка и держала над собой книгу, как кровлю.

Побывал я и в знаменитом деревянном храме Михаила Архангела, где мне рассказали о его протекающей крыше и том, что храм – памятник архитектуры и ремонт его – целое бумажное дело. Поднялись на колокольню, спустились, и уж собрался уезжать, как вдруг одна из прихожанок спросила, не могу ли я помочь решить в Красноярске вопрос с кровлей. И я привычно закивал, да, да, конечно, попрошу и в администрации, и в епархии, чтоб помогли! Обязательно! И заметил про себя, как легко обещаю – на волне впечатления от места, в хмельном упоении дорогой, которая вот-вот подхватит, унесёт к монгольским горам из маленькой русской деревеньки, где дети ждут книжки, а храм кровли…

Как-то давным-давно был в Хакасии на заповедном одном озере. Звали его Иткуль. Пласт кристальной дымчатой воды среди степных сопок… Отрешённое и первозданное безлюдие… Галечное дно, плавно уходящее на глубину, линзово-ясно глядящее сквозь дымчатый хрусталь воды, довольно холодной, несмотря на лето… И когда глаза касаются воды, её кромка, стекольный срез гуляет по глазам, и от этого особенно далёкими кажутся волнистые степные берега.

Потом годы спустя был на Белё. Тоже озеро – с изумрудно-синей водой и лебедями, для которых здесь отведён целый участок Хакасского заповедника и которые взлетают несметной стаей, белым просверком крыл на фоне свинцового неба. Стояла грозовая пора, и один из ливней оказался столь мощным, что переполнил водой ручей, текущий с глинистой сопки, и тот выбросил в озеро ярко-рыжую краску, и она разошлась и заколыхалась вдоль берега, не смешиваясь с аквамарином белёвской воды. И когда из-под тёмной тучи выглянуло яркое, омытое влагой солнце, райски-ярко засветились две полосы цвета на воде: рыжий и сине-зелёный. На Белё было полно народу, и мне всё вспоминался заповедно-давнишний пустынный Иткуль, и долгое время в таёжной избушке снился сон, будто я на Иткуле, и лебеди с Белё тоже будто там… А я медленно плыву, по-брасовски выгребаю руками в прозрачной воде, бессонно омывающей глаза, и лебеди проплывают надо мной огромной стаей, на подлёте поработав огромными крыльями, а надо мной расправив их недвижно и выпукло, и так, что слышен пересвист ветерка в белоснежном пере…

Ничего не сказал о Шушенском. Это было первое место, куда я попал «на материке», долгое время живя в Бахте, где человек настолько сливается с таёжным миром, что создаётся справедливое ощущение, будто можешь своими руками навести порядок в этой вверенной части мира. И часть эта кажется столицей Вселенной – огромно-осязаемая, напитанная трудом, любовью и ярчайшим переживанием этой любви. Простору, помноженному на трудовую глубину, остальной мир и не нужен, и тебя с ним связывают лишь воспоминания о близких, да лучшие произведения русской литературы. И вот из этой столицы Вселенной я попадаю на фестиваль «Саянское кольцо», на ночной концерт, где молодые хакасские музыканты умудрились таким громовым образом замесить пыл молодёжной музыки с голосом древней азиатской земли, что, словно вечность, задышала мембраной гигантского динамика, и звук басов перешёл в могучий гул степной тверди и соединил рокот тувинского бубна с топотом скифских коней.

Потом я оказался в музее-заповеднике деревянного зодчества и окунулся уже в другую историю – крестьянскую, купеческую… И бродя меж изб, свезённых со всей окрестности и спасённых от тления, поражался срубам из половинок огромных кедровых стволов и углам, словно набранным из лунных половинок. А у одной избы деревянный жёлоб для дождевой воды лежал на изогнутых продолжениях стропил: стропила были заготовлены с захватом корневой части, и на этих гнутых концевинах жёлоб размещался на редкость удобно и прикладисто. Такие торчащие стропила называются «курицы», и когда я стоял возле этих куриц, загрохотало в напаренном небе, и полился дождь, мгновенно наполнив жёлоб, вольно лежащий на музыкально сухих корнях… И как соединился гул гитарных басов с голосом степной земли, так и святая влага небесных хлябей полилась по сухому дереву, соединясь с этими корнями, крылато поднятыми над твердью земной.

А потом меня пригласили в гости к сотруднице Саяно-Шушенского заповедника, где работают мои друзья, и там на меня обрушилось великолепие песенного застолья, невыразимо сибирского и оттого ещё втройне русского. И эта объединяющая песня подхватила меня, собрав в светлый узел всё виденное, слышанное и пережитое в эти дни, да так, что и я уже ощутил себя не куркулём из таёжной столицы с огромным трудовым «я» посередине и размытыми закрайками остатней России, а окном, распахнутым всем дождям бескрайней и многострадальной нашей Родины, крепко обнявшей меня на празднике единения.

А в соседнем доме жил Борис Петрович Завацкий, знаменитый охотовед и наставник уже моего наставника и друга – Геннадия Соловьёва. Соловьёв когда-то жил в старинном селе Ворогове на юге Туруханского района, а Завацкий руководил промыслом в Вороговском Госпромхозе. Соловьёв с любовью и восхищеньем рассказывал о Борисе Петровиче, о редкой, подвижнической его заботе о начинающих охотниках, о преданности тайге и промыслу, поэтому увидеть Бориса Петровича было почти таким же чудом, как встретиться с Петровичем другим. Виктором.

Завацкий… Маленький, живейший, бородища лопатой. «О! Мишка из Бахты! Мишка из Бахты приехал! Как там Генка? Санька? Это ж ученики мои!» Радовался как дитя, садил за стол…

Борис Петрович всестороннейший был – до мозга костей таёжник, ещё и «научник» – защитил диссертацию по медведю, играл и вдобавок на гармошке. Писал ещё таёжные истории, байки про некоего Парю Блямбу, который, попав в переплёт, замирал, брал гармошку – и… всё налаживалось. Будто её залихватский наигрыш мгновенно разгонял любую неурядицу. Показал Борис Петрович и тетрадку с рассказами, зачитывал, а потом подытожил: «Давай, ты писатель же, помоги напечатать!» «Да, конечно, Борис, Петрович! Помогу!» – восторженно вторил я, гордый, что меня уже писателем величают. А он восклицал: «Вот и отлично! Будешь мой толкач!» И по-сибирски чокая букву «ч», хоть и родом был из-под Воронежа.

Так я и наобещал, так и уехал, не стал никаким «толкачом»… А потом умер Борис Петрович… Царствие тебе небесное…

Как знакомо! Много говорим, обещаем, а потом: прости, Минусинская земля, за болтовню, за посулы быть ближе, участвовать, держать слово.

Да… Так вот и живём, несёмся, куда поманит даль, пока не брякнет что-то в твоей совести. Пока не крикнет душа с интонацией Егора Прокудина, что, может быть, не всё пропало ещё и потеряно?! Может, не поздно стать человеком и припасть к земле родной с покаянием?! Пока белые лебеди Иткуля не увели к закату солнышко твоей жизни.

Объяснили, как ехать, кто и где встретит – и еду. Ничего не знаю и всё силюсь понять, где начнётся главное, где граница между Войной и Миром. В Москве, на Белорусском вокзале, жарища. Молодая, небольшенькая и приглядная женщина отправляет детей на юг с бабушкой. Общительная, играет на публику, что-то про вино, мол, неплохо было бы, эх, южного… И про работу всё время вворачивает – как она ею невозможно занята… Как это важно… Что детвору отправляет, а сама не едет, выясняется уже позже, когда поезд отправляется. «Так вы не едете?» «Нет-нет!» – и опять на публику, что работа – это, мол, не хухры-мухры. В поте лица! С подтекстом, что здесь трудно, а там, на юге – курортное дело…

Проводница… Они разные бывают – эта нераздражительная, заботливая даже. Человек. Хотя поди отличи – нутряная ли, сердечная повадка или внешняя, временная, готовая перейти в слабость, раздражение. Но мне кажется, что видно человека – когда спрашиваешь про чай, про прибытие («Во сколь?») … да мало ли дорожных вопросов. Я в камуфляже, с зелёным мешком. Уже ближе к моей высадке: «Из отпуска?» Пронзает сладким лезвием, ведь она подумала, что я доброволец, возвращаюсь на фронт. Отвечаю, что из Сибири, по работе. А душа поёт, ей и тревожно, и неловко, и стоит ребром вопрос: вот он, выбор. Сегодня. Сейчас.

Из Ростова меня везёт человек, который должен передать на заставе тем, кто меня встречает оттуда. И вот этот КПП между Ростовской областью и Донбассом, именно он представляется той самой границей между Войной и Миром.

Юг, жарко… Пока едем, дивлюсь указателям, насколько всё рядом. Мариуполь 170, Киев 500, Луганск 200 – я условно говорю. У нас от деревни до районного центра по Енисею 425. Как до Киева почти… Что тут, казалось бы, брать?! И не уходит ощущение, что в огромных наших просторах столько энергии, наступательной могучей силы закатано, что должны легонько надавить – и вот тебе и победа.

Меня уже встретили, едем в Донецк, который оказывается огромным, как Красноярск, с миллионным населением городом. Красивый, с мостом через Кальмиус… Река, всегда даёт городу дали, силуэты… Животворный какой-то объём.

Завтрак. Кафе. Знакомство с теми, кто пригласил. Заселение на квартиру. Пауза обустройства… Временами слышны звуки: не то прилёты, не то наши арта, РСЗО. Наверное… Пытаюсь научиться различать, и даже кажется, что получается, и даже едва не горжусь, что понимаю, вот это вот наш «Град». Под утро, рано, часа в четыре, просыпаюсь – привычно рано, по-летнему, да и четыре часа разницы с Красноярском добавляют побудки… Слышу тягучий звук, видимо, прилёты, на ракеты похоже. Потом ещё, но уже отдельные, более отрывистые, скорее всего, наша арта. «Новости Донецка» читаю, как раз в 4–5 утра обстрелы таких-то районов. На следующий день такие же тягучие ракетные прилёты. Звук длинный, раскатистый. Во, думаю, уже точно различаю! Потом мой товарищ, приехавший за мной, говорит что-то про трамваи, с тягучим скрежетом проходящие мимо дома в повороте… «Понял, – говорю я сам себе, – молодец».

Донбасс… С детства, с юности представлялось, как нечто совсем южное, по-женски мягкое… Там, где «гкакают», «шокают», где теплом изнежены до безволия. Особо даже не различал, не вдумывался, где Ростов, где Донецк. Какая разница, если всё это такое тепличное, садовое – по сравнению с морозной Сибирью, колюче ощетиненной тайгой…

Теперь Донбасс звучит и как символ, и просто – грозно, рубленно. В детстве представлял слова, ну города, в цвете, например, Москву – кирпично-красной, в цвет Кремля, Красноярск – смесью стального и синего: заводы и синяя сталь Енисея. Донбасс никак не представлял. Зато сейчас – чёрное с ясным золотом – два «с» сияют. Цвета имперского стяга с двуглавым орлом. Введён в 1858 году, за век до моего рождения…

Общаясь с друзьями из писательской братии, которые с 2014 года наведывались на Донбасс, спрашивал, куда обычно ездят, чем вообще там занимаются, и «пускают» ли на передовую. Из ответа понял, что никуда не пустят: «никто не захочет за тебя отвечать», и вообще, каждый своим делом должен заниматься. Вот теперь и готовился к встречам в библиотеках, к разговорам с читателями – о литературе, там, о жизни…

Готовлюсь, уже «билетья» взяты, но что-то никто не торопиться включать меня в библиотечные планы (среда – научка, четверг – юношеская…), не шлёт почты библиотекарей, не просит «биографическу справку».

…Мы имели дело с теми подразделениями, которые вышли из Донецкой народной милиции. Только с ними, за исключением одного отряда в Луганске. Все эти подразделения были разные, но независимо от того, арта это, спецназ или ещё что-то, каждое имело облик, неповторимый настолько, что, едва ты покидал «располагу», виденное перерастало в образ, поразительный, яркий, наполненный и личным, человеческим, и тем общим, что объединяет людей, занятых могучим делом. И вот уже кажется, душа переполнена, кажется, неспособна жизнь изощриться и дать ещё новый разворот фронтового образа – и тут ррррэз – и ещё одна боевая единица со своим ослепительно-неповторимом лицом…

Надо ли повторять Толстого, да вообще русских писателей, писавших о войне? Наверное, надо, так вот: ото всех этих людей исходило абсолютное внутреннее спокойствие, скромнейшее мужество и ощущение своего героизма как бытовой, что ли, нормы, непонятной со стороны. И ещё чувство искренней сердечной жалости, снисхождения к нам, приехавшим, чтобы уехать.

Начали со «Спарты». Поразило в самом себе: знал, конечно, от ребят, связанных с войной, и про Мотора, и про других героев, и про аэропорт Донецкий ну и вообще – что стальные парни…. Но оно в душе как-то лежало бесцветно, формально что ли. А когда увидел их живьём – так проняло, что… что… слов не найти. Только одно: «Спарта», ставшее пронзительным, важным до мурашек, таким, будто я всю жизнь его знаю. Так вот с первого дня и подхватил Донбасс, словно внутри всё давно уже готово… К чему только?

Приехал на хоженном крузаке комбат, подкаченный, походка неспешная, вразвалочку – понимает, какое впечатление производит. И с поддерживающим воротником – видать, с шейными позвонками неладно… А так – в соку мужик. Да у него год назад погиб сын, комбат. Он за него теперь.

Подари, говорят, книгу. «Он тем более с-под Сусумана Магаданской области…» А я ночевал как раз в Сусумане год назад… Колымская трасса навсегда здесь, под сердцем… она – тоже из области мурашей… В общем, мураши от Магадана до Донбасса. Да что… за милость-то такая? Только думаю – да на кой комбату «Спарты» моя книга… Подарил, конечно. Комбат широкая душа – руку пожал. Бог есть. Ещё и сфотографировались на фоне Имперского стяга – чёрно-жёлто-белого: «Мы русские и с нами Бог».

Меня всё время представляют как сибиряка, там таёжного какого-то… Словно это скидку даёт – почему я не здесь с 14‑го года. «Вот, писатель из Сибири», мол, «тоже мужик». Я-то понимаю, что таёжное, горное, тундряное, костровое, морское, всё триста раз раз-охотничье и противомедвежье – пылинки не стоит от разрыва мины. Что оно, конечно, именно мне было нужно когда-то, что б мужиком стать, но сейчас я рядом с Артёмом Жогой. И вся сибирская смесь солярки с опилками и снегом – летит в пропасть, под Чёрный Прижим Колымской трассы.

Да… По разным направлениям довелось побывать за восемь тех дней. Были мы в части, куда поступили ребята, пришедшие из заключения. Выбор дали – хотите сидите, хотите воюйте. А там как Господь Бог управит. Много молодых. Вид изношенный, какой-то серый, бледный, как из цеха, где одна пыль железная, да цементная… И все живые, разные, с глазами… Я должен читать стихи, а мне трудно, я понимаю – вот Юлька Чичерина… она споёт песню, и ребятам она на душу. А я-то чё?..

Сколько раз читал на людях, в библиотеках, на мероприятиях – всё легко, понятно. А тут одна мысль: как не сфальшивить. Ну, была не была.

В общем, прочитал я ребятам про Сибирь-тайгу. Глаз не помню, читал по книжке – но ощущение было, что не я ребят пришёл поддержать, а они меня: чтобы мне так неловко не было. Под конец, говорю, прочитаю своего деда фронтовое стихотворение. А дед хотел в 41‑м пойти добровольцем, но не брали по здоровью, но в итоге во фронтовую газету добился. А стихи эти неизвестные, несколько лет назад самого меня поразившие и окрылившие: крепь в деде открылась несказанная. Много лет тошно было, что московские либералишки волоокие с его стихами носятся: «Ну он, знаете, вышел из Мандельшта-а-а-ма»… «Вы знээеете, Арсений Ильсаныч – поэт реминисцэээнтный»…

Читаю и прилёты слышу слева, пусть и далеко, но слыхать. Мураши до затылка шершавой лапой… Дед, ты слышишь?

Потом с командирами часок-другой пообщались. Молодой парень, синеглазый, худое лицо, голос какой-то глубинный, хрипловато-крепкий. Прошёл серьёзнейшие передряги. Спокойный абсолютно. Уивительно, вроде как они герои, а умудряются с такой заботой обставить дело – вот, ребят, угощайтесь, вот плов, вот то, вот другое… Ещё один парень, донбасский армянин, тоже мальчишка почти, рассказывает про «птички», какая это дрянь, и что, мол, всё понимаю, и мины, и 155‑е, а эта «хреновина» – подлая, сподтишковая… Нельзя привыкнуть…

На другой день были у артиллеристов. Бодрейший командир, тоже донецкий и тоже мальчишка по сравнению со мной… С мягким малоросским выговором, что называется певучим, горловым таким… Со своим юморком. Остроумный, весёлый невозможно. Круглая голова, гладко выбритая. ТТ 47‑го года на поясе. Спрашивает: «Ну, шо? Нравится на Донбассе?»

«Ещё бы!»…

С этими ребятами отстреливать ездили. На «Граде» расчёт – молодняк. Облепили «Урал» в касках круглых. Издали одинаковые. Вблизи яркие. У одного борода казачья какая-то, с крупным ворсом. Улыбка. О чём-то своём судачат.

Ещё было подразделение, где уже в летах мужики, такие как я. И ничего, справляются. Один из Курганской области. Чуть не в энцефалитном костюме тоненьком, неармейском. Был у нас в Бодайбо завхоз такой в экспедиции. Спокойный, знакомый, будто всю жизнь знаю. Он потом в Донецк приехал и мёд мне привёз. Мёд!

В располагу ту один знаменитый комбриг приехал. Стоим в поселковом проулочке… Идут: уже высший фронтовой шик – джинсы в обтяжку, рубаха камуфляж, «макаров» на поясе. Рядом адъютант – рослый, смуглый, смоляной, при этом с абсолютно детским круглым улыбающимся лицом. Улыбка торжествующая – будто всё вокруг восхищает. Разгрузка на нём какая-то особая – всё по кругу развешано с равными промежутками. И так и не понял, что у него за ствол – длиннющий какой-то, почти РПК…

Ещё у спецназа одного были. Заезжаем за ворота, а у них баня. Сидят во дворе напаренные, дикие какие-то качки, просто богатыри… Весёлые. Оказалось много из Сибири. Даже общие знакомые нашлись. Парень молодой. Мой товарищ из Красноярска про него фильм снимал.

А потом был… Дядя.

Приехали в одно сельцо, где стояли ребята, только что крепко отличившиеся, вызывавшие огонь на себя и ещё что-то натворившие… Стоим ждём, едим шелковицу. Сначала на велике подъезжает молодой парень. Оказывается, не он. Ждём долго. Наконец идёт. Тот самый. Позывной Дядя. Сказать, полный, крепкий? Нет. Тяжёлый? Нет. Неуклюжий? Ну, как описать-то? Крестьянин такой, сторож… В каптёрке сидеть. В летах. В экипировке, автомат по диагонали стволом вниз, как обычно. Глаза очень синие. Весь как ученик какой-то – сказали пойти к корреспонденту – вот иду. Спокойно и словно у доски, рассказал, как было дело, как выскочили всушники. Закричали что-то. И как они их положили. И как подбили «макс про». «Ну всё?» – спросил. Всё было в этом «ну всё?».

Ещё картина. Несёмся с одного важного уголка – в бронежилетах, шлемах, со стволами, прём по сельцу, виляем меж дыр… даже не в асфальте – в его остатках. Меж запылённых яблонь, тополей, домишек, разрушенных и целых… А навстречу идёт себе молодая женщина в платьице… Выжженные солнцем ноги и руки… Идёт по обочине, даже на нас не глядит, и ведёт ребёночка… Так спокойно себе… Она здесь живёт. На линии боевого соприкосновения.

Поразили свои собственные ощущения – абсолютно неизведанное чувство, когда ты оказываешься рядом с героями – и с рядовыми, неизвестными тебе, и с известными… комбатами легендарных подразделений… И какой-то небывалый душевный подъём, озноб, взлёт, которого ты в себе и не ведал. Словно чей-то героизм и тебя накрывает покровом своим, даёт жизнь и силы. Что-то в тебе разворачивает могуче, рвёт с мясом и говорит, шесть десятков прожил, а главного-то и не понял.

Долго ехали мы по прифронтовым пыльным дорогам, разговаривали с парнем из артиллерийского подразделения. Про войну говорили, а потом он спросил про тайгу и, услышав про морозяки и пешие выходы с промысла, сказал, что он бы так не смог, даже не представляет себе такого и так далее. Сказал не для того, чтобы как-то уравновесить, успокоить, мол, не переживай, что ты для нас тыловой, тоже что-то можешь… Нет! Вся и удивительность, что сказал абсолютно искренне. Как южанин, выросший среди грецких орехов и шелковицы, который поразился, как можно так издаля на лыжах выходить… Я ему: «Да ты же понимаешь, что это вообще несерьёзно по сравнению с тем, чем вы здесь занимаетесь с 14‑го года. Вообще никак! Чё смеяться…» И чтобы как-то довырулить, говорю, мол, ну, в любом деле главное «не делать глупостей и любить своё дело, ну, знать, в смысле. Любовь-то – это другое…». Он: «Ну да. Войну нельзя любить». Помолчал: «В войне нет ничего красивого». Ещё помолчал: «А ты чё, добровольцем пойти хочешь?»

Едем дальше по разнесённому в прах селу, мимо остатков магазина «Фишер, всё для рыбалки». «К войне надо готовится», – говорит парень.

Вообще, те слова, которые говорили ребята, должны звучать именно там, тем голосом, тем говором, тем тоном, в той обстановке, иначе они рискуют потерять правду. А слова-то сильнейшие, если по-настоящему взвалить на себя их смысл. «Здесь, на Донбассе, сейчас выковывается русский национальный характер». «Здесь сейчас бьётся сердце России». Если бы эти слова о Донбассе произнёс писатель в ресторане Центрального дома литераторов, то я бы счёл это немыслимым пустозвонстовом.

Вспоминаю свои гадания меж Ростовом и Донецком: где Граница? Смешно, потому что после Угледарского направления или Артёмовска сам Донецк, почти как Ростов кажется… В кафэшках люди пиво пьют… Блестящие машины носятся…

А там Дядя с наивными синими глазами и автоматом, который его командир заставил надеть – к корреспондентам идёшь, те не хрен собачий…

Ничего не меняется. Всё, как у Толстого. Вот, что поразительно. Всё, как у нас. Как на Руси. …Какие бы планы на победы или поражения ни были у олигархов по ту и эту сторону мушки… Какую бы выгоду, кто ни пытался бы извлечь… И невзирая на догадки, кто убил Пригожина и Уткина… Много. Чересчур много пишется и ещё больше говорится… А надо взвалить на себя одно единственное (и пусть рушится на тебя, пропитывает с башки до пят), что, как семьсот, пятьсот, двести, сто, семьдесят лет назад, вставал русский мужик в ружьё, бился за товарищей и отдавал жизнь – так и встаёт. «Как так? Сосед ушёл, а я сопли жую!» Это главное.

Мы привыкли к книжному героизму, обёрнутому в пусть прекрасную, но литературную обёртку. Героизм – это далеко, это больше из истории, из культуры. Чем из твоего выбора. А ведь это и есть воля (у нас воля, у них свобода): когда надо встать, отбросить все поблажки и оправдания (что не написал главной книги и что ребёнок маленький) – и пойти добровольцем. Причём испытание совести сегодня серьёзней, изощрённей, чем в прошлую войну – там меньше было выбора. Какой выбор, если Москва за нами? Хотя и тогда был выбор, был! Он всегда есть. Потому что Бог есть. А сегодня миллионы людей живут, как жили, ездят на рыбалку, гуляют в ресторанах, занимаются собственным карманом или каким-нибудь очень хорошим, полезным делом, и война где-то там – за Чёрной рекой, за Синими горами… Она на дальнем Юго-Западе – как досадная помеха, докука, от которой охота отмахнуться. Или в лучшем случае откупиться: я тоже на «буханку» собирал.

Конечно, огромная масса нормальных трудовых мужиков поддерживает бойцов не только словом, переживает, следит за каждым событием… Но общее-то впечатление, что война там, далеко…

Раздражает красноярское лето, кафешки с долдонящей музыкой, гуляющие компании, вид благополучной, ничем не омрачённой жизни. И вот приезжаешь ты с Донбасса, допустим, в Красноярск, Иркутск, Читу – неважно… Приезжаешь с Донбасса, полный впечатлений и открытий, с абсолютно перевёрнутой, развороченной и заново сросшейся душой, и обрушиваешься с раздражением на весь этот живущий в своё удовольствие мир. И вот приехал… И даже за соседним забором оживление, звуки посиделок. Заходишь поздороваться, а там трое: сосед и два его друга. И оказывается, чё один-то из этих друзей только что из госпиталя, потому что ушёл добровольцем и был ранен, а второй – вообще спецназовец, краповый берет и только что оттуда. Что мы знаем о Родине?

Парень, который из госпиталя: «Тебе обязательно надо пойти в госпиталь к ребятам, поговорить с ними. Надо… Сколько там раненых…» Вспоминаю Донецк. Как ввечеру ужинаем, и с нами парень из Спарты, после госпиталя, стопы нет – подорвался на лепестке. Смолоду в Сибири работал, много объездил.

– Ты напиши про душу русского солдата, здесь, в этой войне, что с ней происходит, с этой душой… Как она растёт, крепнет… Что переживает. Что в ней нарождается, что гибнет…

– Да понимаю, – говорю, – но мне самому надо быть участником, чтобы не припозориться перед бойцами, которые прочитают! Но как объяснить-то? Понимаешь, нет ничего поганее, чем, когда читатель, знающий дело, о котором пишешь, уличает тебя в незнании, в поверхностности. Ведь читатель тебе верить должен! Чтоб самый разматёрый, допустим, промысловик или священник (Да! А почему нет?!) ни шитришочка не нашёл фальшивого, неточного в твоём описании промысла! Или службы, там… Вот Джек Лондон, мы его книги глотали просто в школе, дак он пробыл на Аляске всего около года, а потом прорву написал. У него там и слюни замерзают в плевке на морозе и прочее. Братан, слышь – я сам специально плевал в 63 градуса – ни хрена не замерзает! Да и Юкон этот на широте Туруханского района – всего-то навсего Приполярье. Но я не Джек Лондон и верхоглядно описывать жизнь не умею. Надо вжиться и писать так, чтобы местный сказал: «Он наш». Согласен?

– Ты о себе думаешь, а не о ребятах, которые в госпиталях лежат.

– Да прав ты! Прав! – рычу – но меня, понимаешь, уже десять раз спросили, напишешь про Донбасс, не напишешь? Да кто его знает-то? Главное, что с тобой, с твоей душой случилось после этого Донбасса. Во время Донбасса. Писательство это долбаное – вообще за скобками. Многие думают, что писатель едет в то или иное место, чтоб «материал набрать». Какая-то кинодокументалистика. Сняли, потом смонтировали. У меня не так! Я могу и вообще не написать. С первого-то раза.

– А второй будет?

– Будет! Наливай.

– Тогда ладно…

Да мало ли кто сейчас на Донбасс ездит. Кто-то по сердцу, а кто-то свои дела поправить, ведь охота на главу-то баллотироваться. Кто-то из видных государственных чиновников вывез: «Мы любим сюда ездить, здесь адреналин», мол, приезжаешь «заряженным», работа спорится. Не ты для фронта, а он для тебя. Но зато побыл – и, зарядившись понятным ощущением приобщения к опасности, уезжаешь и чувствуешь, как по мере удаления от линии боевого соприкосновения становишься всё храбрее и всё эффектней слетают с твоего языка оборотики: «Да не, в Марик не ездили, да туда щас каждый второй мылится!» или «Едем в брониках, а рядом «химарь» ка-а-ак прилетит»…

Самолёт сел в Красноярске, и я еду на праворукой машине по трассе в город: вот он, как на ладони, и встают за ним сопки Саянских отрогов, скалисто торчит Токмак. Вспоминаю, как несказанно радовали меня и эти таёжные горы, и машины с правым рулём, будто говорившие что-то своё, пронзительно-местное, географическое, что тебя привязывает именно к этому возлюбленному куску Родины. И без чего не заиграет оттенками огромная, как узорный плат, страна, где каждый узор по-своему драгоценен и работает на красоту уже всей панорамы… Да… Возвращался и буквально питался этими видами, этим воздухом, всегда остро-свежим, студёным по сравнению с западным, зауральским, домашне-уютным… Сколько раз испытывал я это мурашечное, спасительное единение с Енисейской землёй! И никак не мог привыкнуть.

Сейчас Батюшка-Енисей молчит, скупо подобрав берега, словно прицыкнув на попытки красот выпятить какую-то особо эффектную вершинку. Ни мурашечки не́ дал Батька. Я там. Под Волновахой, в Артёмовске, возле изрешечённого указателя, на котором так немыслимо близко друг к другу Мариуполь, Луганск, Киев… Как буду жить дальше? Что скажу в Бахте этим лиственницам, порогам, горной синеве прозрачной воды?

Потому и откладывал поход, тянул, искал причины не ехать – оправданий много, когда трудно решиться на поступок. Знал, что Донбасс – важнейший шаг, что, коснувшись однажды, стану навсегда другим… Что, попав туда, я, как человек, связанный с так сказать настоящей жизнью, должен буду что-то делать… с этой войной, с самим собой… И что самое стыдное будет, побыв там, горе-корреспондентски повертевшись «в зоне СВО», вернусь к своим смертельно-неотложным делам, к семье и, конечно же, к маленькому сыну, которого надо приобщать «к таёжной науке, чтоб мужиком вырос»… А ребята останутся на передке… И как же тогда «настоящая жизнь»? Или «каждый должен заниматься своим делом»?

Донбасс. Имперский триколор. Три полосы. Чёрное поле смерти. Белое – Дух Святой, витающий над воинами. Жёлтый – ослепительное золото славы. Правы парни: здесь сейчас сотрясение и возрождение основ, сияющая дуга правды и совести… Кто был на Донбассе однажды, тот обязательно туда вернётся. Увиденное, услышанное, пережитое – со словами несопоставимо.

Нет ничего хуже и страшнее, чем неизвестность, и главное – начать. Вот начал, и верста за верстой, просёлок за просёлком укладывается местность, и в голове порядок настаёт, да и везде парни, а они дело знают.

Всё время с начала войны на Украине было ощущение какого-то своего подлого, трусливого положения по отношению к тому, что там происходит. Что воспринимаешь происходящее, как помеху для каких-то своих планов пожить, причём не просто в животное, в своё удовольствие, а обязательно, ещё и принося пользу. И было какое-то шатучее ощущение, словно одной ногой опираешься на землю, а другая болтается. Теперь обе в опоре.

Добровольцы, конечно, разные. Кто-то по убеждению, по совести, по долгу. Кто глубоко идейный, кто из офицерской семьи. А кто вроде паренька из нашей деревни. Всегда был грубоватый, трудовой, по-своему жёсткий, бедовый и с уклоном в гулянку. Брата его я хорошо знал, тоже пахарь, привлекал его на подмогу, когда там брёвна, пиломатериал, бочки… Много шершавых кубов перекорячили… Какая-то ширь бесшабашная была в нём… В общем, ушёл по белой. А который доброволец, того я осенью 22‑го года частенько видел в деревне непривычно сосредоточенным. Казалось даже, будто гнетёт его что-то или заболел. И даже поползновение было спросить. Не спросил. А он, видно, решался. И решил. Что чем по белой, лучше на Донбасс уйти.

Вот бы его там встретить…

Едут и едут, и хотя у каждого свой зов, потом приходит то, о чём можно лишь догадываться – но оно всё перебьёт и перевесит: это сила ратного товарищества. Из всех сил в жизни мужика – она вершинная. Дальше вакуум…

Как здороваются боевые братишки? Рука, поднятая от локтя, ну, наподобие, как когда на руках бьёшься… Одна рука с налёту, с замаху – в замок с такой же братской лапой, другая притрагивает, приобнимает за плечо. Фронтовые ребята здоровались со мной и обычным рукопожатием, и таким. Потому что, допустим, привёз меня такой же, как они, с боевым опытом, из их же подразделения, и что – они с ним поздороваются по-братски, а со мной по-граждански? Нет: такта у фронтовых ребят – тыловым подзанять. Но всё равно эту разницу в рукопожатиях я чувствовал ещё как. Прочувствовал раз, два, пока не понял: за то, чтобы братишки с тобой так здоровались можно… жизнь отдать.