Полина Вишневская Северный роман

Глава 1

* Вера *

Съеденных за сегодня тортов: один кусок… ладно, два… ну хорошо — ПЯТЬ. Пять огромных кусков. Полученных увольнений: одно. Итого — три за три года. Феноменально плохой результат. Сообщение о выселении: одно. И не потому, что мы не платили, а потому что превратили однушку в двушку… что, как выяснилось, незаконно. С последнего мужского оргазма прошло шестьдесят пять дней. И это даже не оргазм, а лишь слабое движение. Едва уловимый намёк на удовольствие. Семейное положение: «меня слили, и я с головой тону в жалости к себе». Спасибо, Игорь.

Вот так, друзья, выглядит статус по-настоящему грустной леди. Наслаждайтесь.

— Мы обречены, — ною я и проваливаюсь ещё глубже в пушистые подушки нашего дивана из секонд-хенда. — Зачем я съела столько торта? Один кусок — и мир уже выглядел бы куда добрее.

— Потому что у тебя в жизни полный хаос.

Ника.

Моя весёлая соседка и лучшая подруга с девяти лет легко поддаётся уговорам, особенно если речь заходит о торте. Почти как я. Её светлые волосы до плеч и бескомпромиссный стиль делают её похожей на героиню старой романтической комедии.

Она — моя опора. Благодаря ей я не сижу сейчас на полу в ванной, не смотрю в водоворот унитаза и не позволяю ему гипнотизировать меня. Хотя именно это и лучше всего описывает моё состояние.

— Как ты можешь листать ленту в такой момент, если знаешь, что через пару недель мы можем остаться без жилья?

— Алкоголь, — отвечает Ника и подносит к губам розовый пластиковый стакан, осушая его залпом.

— Это всё моя вина.

— С чего вдруг? — она отрывается от мема с больным Спанч Бобом, который подаёт еду.

— Я излучаю негативную энергию. Это Бог меня наказывает, — я вскидываю кулак к потолку.

— Я исправлюсь, обещаю. Больше не буду съедать весь торт. Буду отдавать Нике две трети, а себе оставлять лишь жалкую треть. Вот это любовь. «Поделись с ближним…» или как там.

Я почти умоляю:

— И я постараюсь использовать свой разум, чтобы реализовать потенциал. Больше не буду встречаться с такими, как Игорь. С мужчинами, которым нужно только одно.

Я тру виски, надеясь, что сверху придёт просветление и подскажет, как выбраться из этого болота.

— Также я планирую разослать резюме. Но не уверена, что хочу снова быть личной помощницей. Оказалось, это не так радужно. Есть предел тому, сколько раз можно забирать чужие вещи из химчистки, прежде чем окончательно потеряешь рассудок.

— Я пройду десять тестов, а потом откликнусь на вакансии, которые лучше всего подходят моим талантам. Я ещё сделаю что-нибудь со своей жизнью.

— Когда Аня успела родить? — спрашивает Ника, полностью игнорируя мои горячие обещания.

— Как думаешь, мне ещё что-нибудь добавить? — шепчу я.

— А? О… эм… — она задумчиво стучит пальцем по подбородку. — Может, что-нибудь про его волосы.

— Понятия не имею, какие у Него волосы. А ты?

— Э-э… белые и струящиеся?

Я поднимаю взгляд к потолку, весь в трещинах.

— И волосы у тебя потрясающие. Ты пользуешься каким-нибудь особенным шампунем?

— Не думаю, что Ему вообще нужно мыться, — говорит Ника, увеличивая фото Аниного малыша. — А если и нужно, уверена, Он не пользуется никаким «особенным шампунем».

— И почему, собственно, нет? — спрашиваю я и приподнимаюсь, чтобы лучше видеть подругу.

— Потому что Он — Бог. Зачем Ему шампунь, если, по сути, Он придумал всё на свете?

Ладно, аргумент весомый.

— Как думаешь, чем Он пахнет?

— Молнией и свежим хлопком, — мечтательно говорит Ника.

— Он не Зевс.

— Но вполне мог бы им быть…

Ника вдруг резко выпрямляется. Спина напрягается, глаза расширяются, челюсть буквально отвисает.

Я настораживаюсь и складываю руки на груди:

— Он… нас услышал?

Ника качает головой:

— Нет. Но ты только посмотри.

Она разворачивает ко мне ноутбук. На экране — пост, которым поделилась её слегка чокнутая тётя Дуся. Та самая, что вечно репостит странные штуки — из серии: «Задумывались ли вы, почему смотрите видео, где старый ковбой жарит яйца на ржавой крышке от мусорного бака?»

Я заставляю свой пьяный мозг фокусироваться и читаю вслух:

— «Требуются помощники. Ищем двух друзей, готовых на шесть месяцев взять на себя управление маленьким кофейным домиком в северной деревне Янишполе, Карелия. Опыт не обязателен. Мы оплачиваем дорогу и жилье. Главное — жизнерадостный характер и желание полюбить наши северные края».

Я поднимаю глаза на подругу:

— Ты же не серьёзно.

А мне почему-то… очень хочется этих самых северных краёв.

— Ты вообще знаешь, где Карелия?

— На севере. Где Питер.

— А где именно на севере?

— Там, где север, — невинно отвечает она.

Я закатываю глаза и возвращаю ей ноутбук:

— Ты пьяна.

— Вера, ты забыла, что показал твой ДНК-тест? Там чёрным по белому: у тебя в роду сплошные северяне. Разве тебе не хочется увидеть землю своих великих предков?

Я грозно указываю ей пальцем.

— Даже не смей приплетать моих предков. Ты знаешь, как я люблю своё идеальное генеалогическое древо.

— Да ладно тебе, это же идеальный шанс.

— Ника, — я встряхиваю её за плечо, — ты вообще себя слышишь? Ты предлагаешь мне подать заявку на работу где-то в Карелии?

Она вдруг становится серьёзной.

Глаза всё ещё блестят от текилы, но она опускает взгляд на свои руки.

— Я знаю, прошёл уже год с тех пор, как Илья от меня ушёл… но мне до сих пор сложно это отпустить.

Ох.

Я чуть подаюсь вперёд, пытаясь поймать её взгляд.

И вдруг понимаю: дело сейчас вообще не во мне. А в ней.

Илья был её первой серьёзной любовью. Её первой большой любовью стал Илья. Именно с ним Ника впервые поняла, что такое настоящие отношения. Почувствовала, что её выбирают.

Он разбил ей сердце. Первая любовь всегда непроста. Но когда она связана с жизненными планами, это становится ещё тяжелее.

— Я тебя понимаю, — я сжимаю её ладонь. — Даже представить не могу, как это — так влюбиться… и потом потерять это.

— Было тяжело, — тихо говорит она, не отрывая взгляда от экрана.

Курсор зависает над кнопкой «Откликнуться».

Щелчок.

— Э-э… ты что делаешь?

В груди вспыхивает паника. А вдруг она правда это всё задумала?

— Подаём заявку.

— Ника…

— Разве это не волнительно? Мы будем управлять кофейней где-то на севере, — говорит она и уже вписывает своё имя в первое поле.

Отлично.

Я слышала о нервных срывах после расставаний, но не ожидала увидеть это так близко. Нужно действовать осторожно.

— Ах ты моя хорошая, — я сжимаю её в объятиях. — Ты просто бредишь. Тебе нужно прилечь, а я принесу торт. Закажу доставку — через полчаса у нас будет что-нибудь сладкое, чтобы привести тебя в норму.

— Я не бре—

— Тс-с, — шепчу ей на ухо и мягко укладываю на диван. — Бедная моя. Я должна была заметить признаки. Потеря работы меня ослепила, но теперь я всё вижу.

Я беру её за подбородок, заставляя посмотреть на меня:

— Я вижу тебя, Ника.

Лёгкое похлопывание по плечу.

— А теперь ты лежишь здесь, пока я заказываю торт, а потом мы спокойно подумаем, как выбраться из этого бардака. Не переживай — про этот маленький нервный срыв никто не узнает.

— У меня нет нервного срыва.

— Ох, милая, — морщусь я, — так все говорят.

Ника вдруг прижимает ладони к моим щекам и резко тянет моё лицо к себе. От её дыхания ощутимо тянет текилой.

— Я не сошла с ума, — твёрдо говорит она. — Мы едем на полгода на север, чтобы управлять кофейней в деревне Янишполе.

Я осторожно убираю её руки.

— Мне кажется, с тобой что-то не так. Это меня пугает. Я не знаю, как быть… Наверное, стоит позвонить твоим родителям. Похоже, это именно тот случай, когда уже пора.

Ника ставит ноутбук на журнальный столик и поворачивается ко мне.

Её это задевает. Сильно.

И вдруг — как будто в один момент — она трезвеет. Смотрит на меня ясными, серьёзными глазами.

— Сейчас для нас идеальное время. У тебя нет работы…

— Я прекрасно осознаю свой статус безработной.

— У нас уведомление о выселении.

— Я беру ответственность за это.

— Нам обеим нужна перемена, — говорит она мягче. — Лучше исчезнуть в красивом месте.

— А как же твоя работа?

— Ты же знаешь, я могу работать откуда угодно, — напоминает она.

И это правда.

Она снимает место в коворкинге, чтобы не сидеть в нашей мрачной квартире, где вдохновение еле пробивается. Рисует милые иллюстрации для блогеров на планшете, зарабатывает неплохие деньги и всему научилась сама. Может продолжать это хоть с другого конца страны.

Вот бы и мне так. Тогда все наши проблемы решились бы сами, и не пришлось бы говорить о переезде в какую-то глушь.

Я до сих пор не понимаю, что во мне особенного. Надеялась, что в большом городе мне это станет ясно. Но он научил меня только одному: знаменитости очень требовательны к кофе.

Я чешу затылок.

— Но мы же ничего не знаем о Карелии, — неуверенно говорю я, теребя край свитера.

— Мы не знали и про этот город, когда сюда переехали, — спокойно отвечает Ника.

Да уж, и к чему это меня привело? Вспоминаю недовольные лица родителей. Я до сих пор вижу их взгляд, когда сказала, что не пойду в университет, а буду следовать мечте и, возможно, стану организатором праздников или кем-то в этом духе. Я тогда выразилась легкомысленно, по-детски.

— Тогда мы просто сели в машину и проехали несколько сотен километров, а не полетели в другое измерение, — бурчу я, пытаясь разрядить обстановку.

Ника кивает, но её вздох и опущенные плечи говорят о том, что она устала. Под глазами залегли тёмные круги, а обычно яркие глаза потускнели.

— Мне это нужно, Вера, — тихо говорит она. — Мне нужно приключение, что-нибудь, что вытащит меня отсюда, подальше от воспоминаний. Я понимаю, что бегство не решит всех проблем, но мне нужен шанс снова вдохнуть полной грудью.

Я внимательно смотрю на неё. Сквозь привычную броню бодрости проступает уязвимость, и у меня сжимается сердце.

— Что-то случилось? — спрашиваю я мягче.

Она прикусывает губу, отводит взгляд, а потом решается:

— Это было в день, когда тебя уволили. Я встретила Илью и его новую девушку.

— Что?! — вскрикиваю я, выпрямляясь. — И ты мне ничего не сказала?

— Потому что тебя уволили. Тебе нужна была поддержка, и я решила остаться. Но с тех пор это меня гложет. Они выглядели такими счастливыми… — её нижняя губа начинает дрожать, и я обнимаю её.

— Всё хорошо, — шепчу я, крепче прижимая её к себе.

Я зажмуриваюсь, сдерживая гнев на Илью. Поглаживая её по спине, смотрю на ноутбук с открытой вкладкой о кофейнях в Карелии.

— Ты действительно хочешь туда? — спрашиваю я, всё ещё не веря, что это происходит.

Ника отстраняется и вытирает глаза.

— Мне это нужно, Вера. И, кажется, тебе тоже. Давай вырвемся из этого болота и найдём радость в лесах. Это наш шанс начать сначала.

— Ты серьёзно? Уехать на полгода на Север и управлять кофейней, хотя мы ничего не знаем о кофе? — я ищу повод отказаться.

Она толкает меня локтем и улыбается.

— Ты знаешь о кофе больше, чем любая бариста. Ты научилась обращаться с кофемашиной у Лизы и готовила ей сложные напитки.

— Один раз я испортила заказ, и она использовала это как повод уволить меня, — мрачно говорю я.

— Это просто придирки, — отмахивается Ника. — Жильё уже есть, работа на полгода гарантирована. Это похоже на приключение. Скажи, что ты со мной.

Её глаза полны надежды и усталости. Я хочу согласиться ради неё, но внутри шевелится страх. Я уже уехала в большой город и не нашла себя. Теперь я снова рискую, надеясь понять, кто я.

— Я с тобой, — говорю я, глядя ей в глаза.

Так я оказалась в Карелии. Это была история, но я ещё не закончила.

— Спасибо, что заглянули, — говорю я, делая вид, что завершаю рассказ, и направляюсь к двери.

— Как же тот самый горячий мужчина, странный камень и наш Федька? — раздаётся удивлённый голос из зала.

Я оборачиваюсь и вижу, что все собравшиеся в кафе смотрят на меня с любопытством. Кто-то подаётся вперёд, боясь пропустить хоть слово.

Раз вам так интересно, расскажу остальное. Но держитесь крепче — впереди настоящее приключение.

Глава 2

* Вера *

Сегодня я не съела ни кусочка торта, и, честно говоря, не уверена, что вообще способна работать в трезвом уме. Одно предложение о работе я приняла, хотя опыта для него у меня почти нет. Живу я, похоже, в Карелии. Это называется принимать решения сгоряча. Хочется верить, что это не обернётся для меня проблемами.

— Я на этой рухляди не поеду, — заявляю я, скрестив руки на груди. — Придумал это ты — ты и веди.

Мы с Никой стоим среди каменных домов, словно из старого фильма, рядом с нашим арендованным «Жигулём». У наших ног — четыре больших чемодана, в руках — моток верёвки. Машины проносятся мимо, заполняя узкие, но живописные улицы Питера. Вокруг только бетон и камень, но архитектура такова, что я не могу не любоваться ею.

Однако красота вокруг не решает нашу проблему.

«Жигули» пятнадцатой модели — наш транспорт. Такая машина сама по себе уже приключение. А когда нужно запихнуть туда багаж и проехать сотни километров по трассе и глухим дорогам, становится ещё интереснее.

В прокате нам выдали верёвки, чтобы привязать чемоданы к крыше.

— Вера, пожалуйста, — стонет Ника. — Я на грани нервного срыва.

Моя лучшая подруга, придумавшая ехать за тридевять земель продавать кофе незнакомцам, «забыла» об одном обстоятельстве: её укачивает. Весь перелёт она провела с головой в пакете, пока я гладила её по спине и молилась, чтобы её не стошнило мне на колени.

— Может, такси? — предлагаю я.

— Нет, это та машина, которую нашли Нина и Стас. Да и таксисты не поедут так далеко.

— Ника, это же рухлядь! — показываю я на ржавый бок. — Ты серьёзно хочешь, чтобы я с багажом поехала на этом?

— Ты всегда берёшь на себя сложные задачи, — криво улыбается она. — Они ждут нас через пару часов.

Я вздыхаю и обхожу машину.

— По-человечески было бы встретить, — бурчу я, закидывая первый чемодан. Потом второй. Становится ясно, что места больше нет. Холодный пот стекает по спине.

— Теперь верёвки? — спрашиваю я, оборачиваясь к Нике.

Она смотрит на верёвку:

— Думаю, да.

— Ладно, помогу закинуть остальные.

Мы поднимаем первый чемодан, затем второй. Но как нам это сделать?

— Вам помочь? — раздаётся низкий голос за спиной.

Э-э… что?

Я оборачиваюсь и вижу рыжего мужчину с бородой. Он в рабочей куртке с логотипом проката. Я бы многое отдала за порыв ветра, как в кино.

Парень забирает у меня верёвку и быстро обматывает багаж, словно снимается в ролике. Его движения чёткие и уверенные.

Закончив, он отряхивает руки и поворачивается к нам:

— Куда вам ехать?

О боже. Я понимаю, что это русский язык, но слова звучат как каша.

— Простите? — прикусываю губу.

Он усмехается и покачивается на пятках:

— Куда вам ехать?

— В Янишполе, — наконец отвечаю я.

— Камень деда Семёна хотите увидеть?

— Камень деда Семёна? — переспрашиваю я.

— Точно. Дед Семён, — он хлопает рукой по паху.

— Дед Семён? — непонимающе смотрю на него.

— Да.

Он снова хлопает.

— Камень деда Семёна… — шепчу я Нике, хватая её за руку. — Он о члене говорит?

— Да, это мужской орган, — медленно произносит он.

— Мы знаем, что у вас есть… — говорю я, сжимая руку Ники. — Но у нас есть бойфренды. Мы не подходим для этого.

Он проводит рукой по лицу и вздыхает:

— Член… камень…

— У него эрекция, — шепчу я Нике.

— Поздравляю, — ободряюще сжимаю кулак.

— Камень кастрации деда Семёна! — громко добавляет Ника.

Мужчина выпрямляется и разражается громким смехом, от которого «Жигули» слегка дрожат.

— Кастрационный! — выдавливает он сквозь смех. — Камень кастрационный деда Семёна. Туристическая достопримечательность.

Я в шоке. Щёки пылают так, что кажется, могут поджечь верёвки на крыше машины.

— Объясню в машине, — говорит Ника, выпрямляясь, но выглядя бледной. — Мы приняли предложение о работе в кофейне в Янишполе.

— Это вы те две девчонки? Объявление видел, — усмехается он. — Нужна помощь?

Помощь. Теперь понятно.

— Может, запишете? — прошу я, полагая, что на бумаге с его русским будет проще.

Он тихо смеётся, но уже добродушно. Я достаю из рюкзака блокнот и ручку, протягиваю ему. Пока он пишет, добавляет:

— Будьте осторожны на дороге. Здесь узкие участки, а после дождя — скользко.

— Езжайте по трассе на Петрозаводск, затем поверните к озеру Онега, — подмигивает он. — Удачи.

— Ты поняла? — спрашиваю я Нику.

Она смотрит на свою верёвку и отвечает:

— Не похоже.

— Ну что ж, будет весело.

— Нас собьют! — кричу я, заворачивая на дорогу. Одной рукой держу руль, другой — верёвку.

— Держись в полосе, и всё будет хорошо, — спокойно говорит Ника.

— Какой полосе? — удивляюсь я.

Дорога изрыта выбоинами, разметка стёрта, каменные дома нависли, не давая разглядеть, что впереди.

— Сосредоточься! — кричит Ника, хватаясь за бардачок.

— Куда ещё? — возмущаюсь я, видя несущуюся навстречу машину. — Мы погибнем!

— Поворачивай направо! Карта говорит — направо!

— Мне кажется, налево!

— Я говорю — направо!

— А я думаю, ты ошибаешься…

— Хватит смотреть на меня. Я извинилась, — чувствую на себе её раздражённый взгляд.

— Теперь будешь меня слушать? — спрашивает она, всё ещё бледная после приступа на дороге. Наш поворот налево привёл нас на крутой спуск, где мы едва разминулись с автобусом.

— Да, теперь слушаю, — отвечаю я, стараясь улыбнуться.

— Иди по этой дороге и не сворачивай, пока я не скажу, — приказывает Ника.

— Есть, капитан, — киваю я, стараясь не обращать внимания на её бледность.

Мы медленно продвигались вперёд. Каждый раз, когда мимо проносился грузовик, я инстинктивно напрягалась. Ника, стиснув зубы, крепко держала верёвку, словно от этого зависела её жизнь.

— Мы погибнем! — кричу я, когда мы пробираемся через узкий участок кольцевой развязки.

— Ааа! — вскрикивает Ника, крепче сжав верёвку, пока мы преодолеваем поворот на двух колёсах, хотя и не совсем.

— В каком безумном лабиринте нас закрутило? — кричу я в окно, когда очередной грузовик обгоняет нас.

— Это какая-то дьявольская карусель! — стонет Ника.

— Мы и в большом городе ездили, справимся, — говорю я.

— Верёвка выскальзывает! — кричит Ника.

— Ради бога, не отпускай! Держись, Ника. Прорвёмся, — затем я издаю вопль, включаю поворотник и молюсь о лучшем.

Десять минут спустя.

— Скажи, когда будешь готова, — говорю я, натянув верёвку.

Ника высовывается из окна — её вырвало.

Когда мы выехали на извилистые просёлочные дороги, в машине воцарилась тишина. Пейзаж стал зелёным, появились деревья. Вместо душных домов нас окружили леса и редкие коровы на лугах.

— Почему ты так много сигналила? — спрашивает Ника, обезвоженная и помятая.

— Это было моё единственное оружие, — отвечаю я. — Горло саднит после всех этих криков, пытаясь выбраться из ловушки.

— Я никогда этого не забуду, — говорит Ника.

— Ничего страшного, — успокаиваю я. — Это неожиданная сторона меня. Мы справились. Взяли Карелию за её леса и озёра.

— Это не имеет смысла, — говорит Ника, глядя на панораму и зазубренные горы. Тени туч придают всему мистический оттенок.

— Это звучит разумно — типа «взяли быка за рога», только… Не важно. Так что насчёт камня кастрационного деда Семёна? Я думала, он хочет… чтобы мы ему натурой оплатили.

— Люди здесь не дикари, Вера. Жестами не общаются.

— У него был какой-то странный акцент.

— Нет, просто небольшой говор. В Карелии есть свой диалект. Когда я вчера говорила с Ниной, всё было понятно. Никаких проблем не возникло.

— Хорошо. Она тебе рассказала про камень?

— Нет, я сама узнала, когда искала информацию о Янишполе в интернете.

Оказывается, деревня знаменита этим местом. Даже табличка есть.

— Я бы удивилась, если бы её не было, — я крепче сжимаю руль. — Ну всё, у меня будет миллион лайков в историях. Это умора.

Глава 3

* Вера *

Я застряла в одной кольцевой развязке на десять минут. Нику тошнило столько раз, что пальцев не хватит посчитать. Я общалась с карелом всего один раз и до сих пор пытаюсь понять смысл его слов.

Когда северянин хлопает себя по ширинке, это может значить просто «дед Семён» — их сленговое обозначение мужского достоинства, а не предложение отблагодарить за помощь иначе.

«ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ В ЯНИШПОЛЕ — РОДИНУ ФЕДЬКИ» Место расположения великого камня деда Семёна Население: 360

— Вот это табличка, — говорю я, когда мы садимся в машину после фото с огромным щитом на въезде в Янишполе. Для такого маленького посёлка он выглядит слишком внушительно. — «Камень деда Семёна» звучит намного приятнее, чем «камень-член». Словно счастливый камень — потрёшь щекой, и удача будет сопутствовать тебе годами.

— Ты путаешь с тем камнем, который целуют, — отвечает Ника, пристегиваясь и снова хватая верёвку, въевшуюся в ладони. — Это место не для поцелуев. Если поцеловать, можно подцепить герпес.

— Что? Ты серьёзно думаешь, что люди действительно… туда прикладываются?

— Да… В интернете полно фотографий из пещеры, где пары воспроизводят сцены из сериала. Очень реалистичные — с дедом Семёном наружу и всё такое.

— Фу, кто захочет такое смотреть?

Ника пожимает плечами.

— «Железные короны» сейчас на хайпе, и этот сериал здесь снимали. Ради него люди готовы на многое.

— Да, но изображать отрезание члена… Тут нужна железная уверенность в своей жене. И чтобы перед съёмкой не поругаться. Одно неверное слово — и твой дед Семён останется в прошлом.

Я завела мотор и тронулась по узкой дороге, ведущей вдоль каменных осыпей к долине, где расположено Янишполе.

О боже.

Деревья вдоль дороги расступились, и перед нами раскинулась сверкающая вода, обрамлённая горами. Они были зелёными, словно припорошенные пылью, с огромными сланцевыми глыбами, торчащими из склонов. Озеро блестело, как зеркало, отражая небо и облака. Воздух наполнился ароматом хвои и воды — чистым, свежим, почти звенящим.

Это так здорово!

Перед нами — свежий старт. Открываются новые горизонты. Появятся новые люди — надеюсь, хорошие. И, конечно, нас ждут новые приключения.

Я уже ощущаю перемены и уверенность, которые принесёт это решение. Возможно, это именно то, что нам обеим нужно.

— Вот и деревня, — говорит Ника, указывая на группу белых глинобитных домов.

— А где всё остальное? — спрашиваю я, приближаясь.

— И это всё. Она действительно крошечная.

Не помню, видела ли я деревню меньше. Не более двадцати домов стоят вдоль главной улицы, тянущейся по берегу озера и носящей название Лесная.

Все дома обращены к Онеге. Построенные из белой глины и камня, украшенные цветами на кованых крючьях, они выглядят скромно по сравнению с городскими зданиями. Однако их очарование и сказочная атмосфера погружают нас в мир фантазий.

— Это место больше похоже на место для пикника, чем для жизни, — говорю я Нике, которая тоже высунулась из окна и так же восторженно разглядывает Янишполе.

— Зато туристов почти нет, кроме того автобуса впереди… Кажется, он у гостиницы стоит. Это даже мило. Будет ощущение, что мы спрятались от всего мира.

— Точно, — киваю я. — А мне нравятся деревянные вывески над каждым домом. — Я еду совсем медленно, чтобы прочесть вслух: — «Замок Федьки». «Адмирал». «Под коровьим брюхом» — держу пари, там воняет. — Мы смеёмся, я сворачиваю на брусчатку. — «Рынок „Мельница“». Бензоколонка. «Пекарня Мефодиевых». Кофе… Погоди. Кофе? Это что… это и есть наша кофейня? — морщусь я, разглядывая бесцветное строение.

Как и всё в деревне, из белой глины. Единственное, что выделяется, — красная дверь и вывеска с надписью «КОФЕ». Под двумя окнами в красных рамах стоят два обшарпанных стола для пикника — и на этом весь шарм заканчивается.

Ух ты. Ради этого мы уехали из Москвы?

Дверь выглядит так, будто её снесёт первым же порывом ветра. Где шарм? Где милая вывеска? Где узоры? Должны же они где-то быть. Господи, где узоры?

— Ага, это точно она, — спокойно кивает Ника.

— Ничего себе, они умеют привлекать клиентов, — фыркаю я. — Хотя бы название какое-нибудь интересное есть?

— Они прямолинейные, даже впечатляют. Нина сказала, что парковка за углом. Там же и наш дом.

— Ясно. — Я сворачиваю за угол и еду по узкой гравийной дорожке под сенью деревьев. — Мы правильно? — уточняю я, когда путь сужается.

— Кажется, да. Нина говорила, дом сразу за деревьями.

Мы едем медленно, трясёмся на кочках и останавливаемся у крошечного белого глинобитного домика с соломенной крышей.

— Мы в Диснейленд попали? — спрашиваю я.

— Нет, — Ника качает головой и указывает на колодец рядом. — Здесь нет проточной воды, что ли? Мне ведрами носить?

— Всё есть, — отвечает она, открывая дверь.

Я хватаю её за руку:

— Водопровод?

— Да, — раздражённо говорит она. — Ты в Средневековье?

— Прости, но колодец странно. Ты видела заправку сзади? Она работает?

— Это бензоколонка, и да. Мы не в городе. Жизнь тут проще. Расслабься.

Она права. Прежде чем судить, нужно понять. Я здесь за новыми впечатлениями. Хочу понять, что ищу в жизни. Предубеждения мне не помогут.

— Ты права, извини, — выдыхаю я. — День был долгим, руки устали от верёвки. Как только поедим, станет легче.

Только мы вышли из машины, как из дома выходит невысокая женщина лет шестидесяти в фартуке. Её тёмные волосы тронуты сединой.

— Ты, наверное, Ника, — тепло улыбается она, подходя ближе.

Ника не солгала: её диалект приятный, я её понимаю.

— Нина, как я рада вас увидеть! — Ника обнимает её и поворачивает ко мне: — Это моя лучшая подруга, Вера.

— Ага, Вера, красивое имя, — с добродушной улыбкой оглядывает меня с головы до ног.

— Спасибо. Мне говорили, что у меня в роду северяне, — улыбаюсь в ответ.

— Правда? Как замечательно!

Я чувствую гордость. Вот оно, место моих предков.

— Как приятно вернуться туда, где ходили мои предки. Я прямо чувствую их присутствие, — смотрю на Нину и замечаю на её губах лёгкую усмешку. Ну да, только шестнадцатая доля, но она важна. Глубоко вдыхаю. — Очень рада познакомиться, Нина. Эта зелень просто завораживает. Мы из Москвы, и для нас это как глоток свежего воздуха — столько природы вокруг.

— Да, красиво здесь, — соглашается она, упираясь руками в бока. Уголок её рта дёргается в улыбке. — Будем скучать, но наконец-то в отпуск.

Отпуск? Что это за слово?

— Заходите, — говорит она. — Там и поговорим. Вы, наверное, голодные. Я приготовила калитки с муром. — Хватает нас за руки и ведёт в дом.

Внутри я удивляюсь простору. Справа — каменный очаг с чугунной печкой посередине. Два красных дивана стоят напротив друг друга у белых стен, между ними — журнальный столик из тёмного дуба.

Слева — маленькая кухонька с двухконфорочной плитой, крошечным холодильником и раковиной. Шкафов минимум, белая с красной клетчатой занавеска висит под столешницей. Что-то в этом есть очаровательное. Сзади открытая дверь ведёт к узкой лестнице. На стенах нет ни картин, ни декора. Остальное пространство занимает стол на двоих, почти прогибающийся под мисками с горячим варевом. Уютно.

Во всяком случае, это небо и земля по сравнению с нашей тесной однушкой на окраине Москвы.

— Надеюсь, вам здесь понравится, — гордо выпрямляется Нина.

— Уже обожаю, — искренне говорю я.

— Идеально, — соглашается Ника.

— Спальня находится на первом этаже, а ещё одна — наверху. Ванная за углом. Рядом с унитазом стоит ведро. Если нужно, лейте из него, чтобы смыть.

Я смотрю на Нику — её глаза весело расширены. Сдерживаю смешок, чтобы не показаться невежливой. Ведро для унитаза? Ну конечно. Очаровательно.

— В холодильнике есть продукты, — продолжает Нина. — Не знала, что вы любите, но основное взяла. Рынок «Мельница» через дорогу. Зина знает о вашем приезде. Она покажет всё и закажет, что нужно.

— Зина — хозяйка? — уточняю я.

— Да, — отвечает Нина, усаживая нас за стол и подавая еду. На тарелке — жареные котлетки с непонятной начинкой (вероятно, для калиток) и размятая картошка. — В Янишполе все знают о вашем приезде. Место любит новеньких. Мы со Стасом обещаем присмотреть за вами, пока нас не будет.

— Спасибо, — говорит Ника, берёт вилку и пробует. Я тоже беру вилку и жду её оценки. Если она не морщится, значит, можно. — Очень вкусно, Нина. Калитки с мускатным орехом — объедение. Интересно, но приятно. Начинка похожа на рассыпчатую колбасу с перцем.

— Думаю, мне тоже понравится, — добавляю я.

— Спасибо. Это старый семейный рецепт. Родион обожает это блюдо. Его редко видишь, — продолжает Нина. Он работает, очень занят.

— Родион — ваш сын? — интересуюсь я.

— Да, он самый. Хороший парень, хотя и хмурый. Любит уединение, но блондинок обожает, особенно красивых, — она подмигивает, и я чувствую, как краснею.

— Слышала? Крепкий, — улыбается Ника.

— Вы при молодых людях? — интересуется Нина.

— Обе свободны, — отвечает Ника.

— Правда? — Она широко улыбается.

— Хотя я пока не готова к новым знакомствам, — быстро добавляет Ника. — Год назад рассталась с парнем, ещё зализываю раны...

— А, надо сердце полечить? Тогда тебе к Савелию из пекарни Мефодиевых. Думаю, он поможет.

Теперь Ника краснеет. Я толкаю её ногой под столом.

— Я не ищу отношений, — отрезает она.

— И я тоже, — вступаюсь я. Кто знает, что за человек Родион — не хочу с ним связываться. Не люблю хмурых.

— А что вас сюда привело? В заявке было про приключения, — Нина разглядывает нас. — Но в ваших глазах тьма какая-то. Тут что-то большее скрыто.

— Передышка, — признаётся Ника. — Хочу отдохнуть от всего.

Я понимаю, о чём она. Ей нужно забыть воспоминания и перестать бояться встретить бывшего. Очистить голову, как и мне.

— Мне нужно выдохнуть, — говорю я. — Подумать, как жить дальше.

Нина улыбается и хлопает в ладоши:

— Тогда Янишполе — то, что вам нужно.

Гравий хрустит под ногами, когда мы идём за Ниной по аллее, обсаженной деревьями, к кофейне. Начинается мелкий дождик, я натягиваю капюшон толстовки.

— Не бойтесь дождя, девчонки, — говорит Нина. — Он свой. Принимайте его.

Я снимаю капюшон и позволяю каплям стекать по лицу. Если я здесь на полгода, нужно жить, как местные.

— Вот она, — говорит Нина, когда мы подходим к кофейне. — Выглядит не очень, но внутри тепло.

Она открывает дверь, и я замираю: внутри никого, ни посетителей, ни работников. Хуже того, кофейня почти пустая. Два стола с двумя стульями, стулья явно сделаны ребёнком. Стены голые, деревянный пол покрыт пылью и грязью. Слева — пустая витрина для выпечки, за стойкой два больших термопота. Кофемашины нет, стильного меню тоже. Только… кофе.

— Открываемся в десять, закрываемся в четыре, — объясняет Нина.

— В десять? — Я хмурюсь. Как они вообще в десять открываются, если я каждое утро в шесть носила кофе начальникам?

— До этого тут пусто. Большинство магазинов работают с девяти, закрываются не позже шести. Кроме «Замка Федьки» — это паб у нас. «Адмирал» — местная столовая, по будням до шести, в выходные до семи. Если захотите поужинать, планируйте заранее. В «Замке» обычная пабная еда, но после закрытия там весело.

— Понятно, спасибо, — киваю я. Живот при упоминании еды громко урчит.

— По воскресеньям всё закрыто, — продолжает Нина. — Почти вся деревня. Автобусы туристов не ходят, мы отдыхаем. Кроме «Замка» — Васька открыт каждый день.

— Туристы сюда на автобусах приезжают? — спрашиваю я.

Ника тем временем бродит по помещению со скрещёнными руками. Тут она точно сможет работать удалённо, а с двумя термопотами у меня тоже будет время.

— Да. Камень деда Семёна посмотреть. Мы гордимся им. Савелий с рынка футболки печатает: «Я поцеловал камень деда Семёна». Умно придумал. Мы со Стасом купили комплект.

— Тоже возьму.

— Обожаю такие футболки про член, — Ника толкает меня локтем.

— Ну а что? Правда, — пожимаю плечами.

— «Железные короны» смотрела? — спрашивает Нина.

Я открываю рот, но внутри всё начинает бурлить. По шее стекает пот. Ой, что-то не так. Совсем не так. Сейчас будет ситуация.

— Смотрела, — отвечает Ника. — Но до камня деда Семёна ещё не дошла. Жду с нетерпением.

— Захватывающе. Там настоящего деда Семёна показывают, без дублёра. Актёр что надо, жалко, что кастрируют его понарошку, — Нина вздыхает и идёт к стойке. — Работа простая. Кофе тёмной обжарки и декофеинизированный. Есть пакетики какао для детей. Выпечки давно нет. Стас раньше сам пёк, но годы берут своё.

Нина замолкает, когда мой живот издаёт громкий рык — в маленькой кофейне он звучит как гром. Ника и Нина поворачиваются ко мне, подняв брови.

— Кажется, что-то не усвоилось, — криво улыбаюсь я.

— Похоже на то, — Нина внимательно осматривает меня. — У тебя аллергия на баранину?

— Не знаю...

— Сердце, печень, желудок?

— Нет... а что? — спрашиваю я, чувствуя, как паника сжимает горло.

Меня охватывает тошнота, я молюсь, чтобы не стошнило на грязный пол.

— Бараний желудок? — уточняю я.

— Да, и печень с сердцем тоже, — отвечает она.

О, боже.

С натянутой улыбкой я отступаю:

— Вернусь в дом… Приму душ, смою грязь.

Нина всё понимает:

— Не забудь про воду, — подмигивает она.

— Спрашивай, что внутри, прежде чем есть, — говорю я себе в зеркало.

Здесь, в Карелии, я оставила след.

Уставшая от джетлага, свежая после душа, я расчёсываю волосы, втираю сыворотку. После чистки зубов обматываюсь полотенцем, делаю глубокий вдох.

В этот момент хлопает дверь.

Ника. Держись.

— Господи! — визжу я, плотнее затягивая полотенце. Вижу веник — хватаю и тычу в незваного гостя. — Ни шагу ближе!

Его это не впечатляет.

Он стоит у раковины с калиткой в руке, смотрит на меня.

— Кто ты?

У него роскошный голос: глубокий тембр, мощное «р», мужская хрипотца. Звучит так, будто говорит: «Знаю, как использовать свои руки». Хочется прижаться к его груди и почувствовать вибрацию голоса. Но это усталость.

Вырываюсь из мечтаний, выставляю веник:

— Ты без спроса влез в дом. Ещё три секунды — и зову Нину.

— Зови. Скажи, что начинка суховата, — закидывает остатки калитки в рот, жуёт, без улыбки.

— Невежливо.

— Но правда, — вытирает руки. — Туристка?

— Тебя не касается. Советую уйти, пока я не начала махать веником.

— Похлопаешь своими тощими ручонками? Интересно посмотреть.

Какой наглец.

— Не суди, удар как у боксёра могу. — Задираю кулаки, но они дрожат. Даже если сильная, проигрываю в габаритах.

Он скрестил руки на груди, пристально смотрит. Его взгляд скользит по моему телу, впитывая влагу. Чувствую себя неловко, но не сдаюсь. Пытаюсь ответить тем же, хотя колени дрожат.

На нём тёмные джинсы, коричневые ботинки, футболка не скрывает мускулистое тело. Витиеватая татуировка от запястья под футболкой.

Но это только тело. Лицо — отдельное произведение искусства. Густая щетина на квадратной челюсти, коротко подстриженные волосы по бокам, волнистые сверху. Глубокие глаза цвета мха пронзают меня.

— Насытилась зрелищем? — спрашивает он, отрывая меня от созерцания.

— Могу спросить то же.

— Такое уже видел, — скучающим тоном, и я обижаюсь.

— Ты невежливый.

— Знаю.

Хоть в чём-то сошлись…

— Было бы вежливо уйти, пока полицию не вызвала.

— А какой у них номер?

В его глазах блеснул огонь, губы остались бесстрастными.

— 112, — отвечаю я, чувствуя, как внутри всё сжимается. Никакой подготовки перед приездом — ошиблась.

— Туристы ненормальные, — бормочет он, качая головой. Потом выпрямляется, грудь упирается в веник. — Одевайся и уходи. Нина не хочет, чтобы ты здесь задерживалась.

— Я остаюсь на полгода, — огрызаюсь я.

Его бровь взлетает.

— Что?

— Полгода. Буду жить здесь, если ты сейчас уйдёшь…

— Зачем тебе полгода? — перебивает он раздражённо.

— Почему ты так нервничаешь?

Он ещё сильнее прислоняется к венику. Не сдавайся, Вера.

— Потому что Нина мне как мать, и я хочу знать, что ты делаешь в её доме.

О, боже. Это Родион Соколов? Нина не преувеличила. Он крепкий и напыщенный.

— Ты…

— Вера Степанова, — отвечаю я.

— Вера. Зачем ты здесь на полгода?

— Мы с подругой будем следить за кофейней, пока твои родители в отпуске. Ты вообще общаешься с ними?

Его брови взлетают, опускаются, он отступает от веника, подпирает подбородок рукой.

Погодите… он не знал о поездке родителей? Странно. Разве не сказали бы сыну?

— Объявление не читал?

— Читал, — спокойно отвечает он. Слишком спокойно. — Просто не знал, что уже нашли кого-то.

— Нашли. Меня и Нику.

— Хм, — его взгляд снова скользит по мне, оценивая, как противника.

У меня есть гордость, но если он щёлкнет пальцами — полотенце будет трепетать сзади, как флаг капитуляции.

— Хватит, — говорю я и тычу его веником.

Он стоит неподвижно, не мигая.

— Что?

— Ты разглядываешь меня.

— Ты бы поняла, если бы я смотрел на тебя, — говорит он резко.

Какой же он невежливый!

— Говорят, северяне радушные люди. Ты исключение.

— Никогда не придерживался правил.

Я раздражённо взмахиваю веником:

— Если тебе нечего сказать, уходи.

Он проводит рукой по подбородку, отходит от меня и уходит. Дверь громко захлопывается. Я опускаю веник и выдыхаю. Через кухонное окно вижу, как его широкая спина исчезает вдали.

Ну и герой, словно из исторического романа! Непобедимый северянин, горячий житель гор и лесов, сердцеед. По словам Нины, к счастью, он редко появляется. Надеюсь, это была единственная встреча за полгода. Трудно будет выдержать его мрачность. От него веяло негативом, по крайней мере, мне так показалось. А я нахожусь на новом этапе, ищу смысл жизни. Северные характеры меня не пугают. Нет, это начало чего-то нового, и Родиону Стильному-Качку здесь не место.

Глава 4

* Родион *

Когда родители собирались мне сказать, что нашли кого-то в кофейню?

И зачем вообще?

Я провожу рукой по волосам и сворачиваю за угол. На склоне горы виднеется дом родителей. Увидев белоснежное каменное здание, я останавливаю внедорожник.

О чем они думали?

Васька из паба поинтересовался, что я знаю о том объявлении родителей. О том самом, которое разлетелось по всему миру. Я вообще ничего не знал об этом. Уже позор. Но неужели они не смогли найти двух девушек для кофейни? Это уже просто смех!

Пока злость медленно закипает, плечи и шея каменеют. Захожу в их идиллический домик. От звука моих шагов мать и отец, сидящие на чёрном кожаном диване в гостиной, так вздрагивают, что толкаются локтями. Телефон вываливается из рук и шлёпается на пол.

— Господи, Родион, ты нас до смерти напугал, — мать прижимает руку к сердцу, другую кладёт на бедро отца.

Я хлопаю дверью:

— Когда собирались рассказать?

— Что рассказать? — наивно спрашивает мать, но в её карих глазах, цвета горького шоколада, я замечаю хитрый блеск.

— Про двух москвичек.

— Ага, встретил уже? Красивые девочки, правда? — спрашивает мать.

— Когда собирались сказать? — повторяю я, не обращая внимания на её слова.

Отец надевает очки. Обычно его крепкое тело под клетчатой рубашкой кажется странно ослабленным. Последние месяцы вызывают тревогу. Мышцы исчезли, энергии нет, аппетита тоже. Он почти не ест любимые блюда. Пару недель назад даже отказался от любимого печенья — тогда я осознал, что что-то не так.

Недавно я спросил у матери, всё ли в порядке. Она ответила, что всё нормально, он просто на «здоровом питании» и поэтому похудел. Но это не просто похудение — он выглядит измождённым.

— Завтра перед отъездом, — произнёс отец своим командным голосом.

Я вырос, слушая этот голос. Он сделал меня человеком, которым отец мог гордиться. Сильным, заботливым, гордящимся своими корнями и фамилией Соколовых. Да, я горжусь всем этим, но хочу большего. Мне нужно больше. У меня не было возможности подумать о других вариантах, кроме тех, что запланировал для меня отец.

— Завтра уезжаете? Просто соберёте чемоданы, не попрощавшись? — спросил я, глядя на родителей.

— Попрощаемся, — ответила мать, вставая с дивана и подходя ко мне. Её руки осторожно коснулись моей щеки. — Ты уже ел?

— Мам, зачем вы вообще уезжаете? Ваша загадочность на нервы действует.

— Никакой тайны. Отпуск берём. Больше знать не надо, — ответила мать.

Я поворачиваюсь к отцу:

— Это твоя идея — всё держать в секрете?

В Янишполе многие знают, что у нас с отцом сложные отношения. Мы по-разному смотрим на жизнь. Я мечтал развивать своё ремесло, покинуть Янишполь и найти свой путь. Отец же не хотел слышать о моём отъезде, утверждая, что я предаю семью и место, где вырос.

Когда я объяснял своё решение, он обрушил на меня поток обвинений. Яд его слов был настолько силён, что в его глазах читалась настоящая боль.

Угадайте, кто одержал верх в борьбе за мою жизнь? Скажу лишь одно: идея остаться в Янишполе и быть мастером на все руки была не моей. Этого хотел отец. И после всего, что произошло… я ему обязан, и на этом всё.

— Не повышай голос, — говорит он, ворочаясь на диване и морщась.

Пару месяцев назад отец закрыл кофейню и передал все дела маме. Он сказал, что заслужил отдых после тридцати лет работы с местными жителями и туристами. Кофейня стала терять посетителей.

— Я не кричу, — говорю громче. — Просто хочу понять. Ты заболел что-ли?

— Нет, — бурчит он, встаёт и идёт на кухню, где мама суёт ему тарелку. — Просто хотим отдохнуть, и твоё одобрение нам не нужно.

Сдерживая злость, провожу языком по зубам:

— Хорошо. Но важно уважать меня и делиться планами. Я ваш сын.

Напряжение между мной и отцом растёт. Мама подбегает, суёт мне тарелку:

— Садись, поешь, а потом расскажу о поездке.

Я смотрю на отца, беру тарелку и сажусь за кухонный стол.

Его руки дрожат, кожа выглядит нездоровой, а глаза глубоко запали. Что бы они ни говорили, я понимаю: скрывают родители больше, чем раскрывают.

* * *

— Ну наконец-то, — говорит Лёха, мой лучший друг, когда я пробираюсь через полупустой паб «Замок Федьки», который назван в честь тех самых руин. — Мы с Мироном уже устали смотреть друг на друга.

— Удивительно, учитывая, что вы оба нарциссы.

Я сажусь к ним за высокий столик.

Лёха и Мирон Мефодиевы — близнецы и владельцы химчистки «Корзина для белья». В последнее время они становятся популярными в интернете благодаря своим видео с воскресными тренировками. В этих роликах братья занимаются спортом на природе: используют брёвна для жима, камни для отжиманий и прыжки через изгороди для кардионагрузки. Всё это, конечно, затем пикселизируют. Необработанные версии я видел — чуть не стошнило. В тот день им показалось забавным выйти на тренировку без нижнего белья.

— Ты сегодня какой-то раздраженный, — замечает Мирон и протягивает мне бокал виски. — Из-за тех двух москвичек, которые здесь объявились?

Я выпиваю виски залпом и молча ставлю стакан на стол.

— Точно, — подтверждает Лёха. — Говорят, красотки там.

«Красотки» — не то слово.

Вера.

Её ледяные голубые глаза гипнотически изучали меня. Платиновые волосы падали на плечи и грудь, едва прикрытую полотенцем.

Эта встреча с ней, полуголой, с веником в руках — гордой, упрямой, решительной — застала меня врасплох. Я не ожидал, что влечение захватит меня полностью. Что каждый её взгляд будет кружить мне голову.

Но потом она заговорила об отъезде родителей. Это мгновенно отвлекло меня от её красоты и пробудило тревогу. Почему она знает больше, чем я?

— Уже познакомился? — спросил Мирон с излишним энтузиазмом.

— С одной, — ответил я, жалея, что виски уже закончился.

— И как?

Я пожал плечами:

— Нормально.

Мирон заливисто рассмеялся, толкнув меня в плечо:

— Не верится.

— Мне тоже, — сказал я, делая вид, что не услышал его слов.

— Знали, что родители уедут на полгода? — поинтересовался я.

— Догадывался, — ответил Лёха. — Я видел объявление. Ты что, не прочитал?

— Видимо, не всё. Они собираются в путешествие по Золотому кольцу, по крайней мере, так сказали.

Я вертел пустой стакан и вспоминал обрывки информации, которую успел узнать. До сих пор слышу тяжёлую тишину за ужином в родительском доме. Звон вилок о тарелки, гнетущее напряжение и невысказанная правда о происходящем в семье. Мы все идем ко дну уже несколько лет, но никто не решается сделать первый шаг к примирению.

После этого отпуска я точно больше не сделаю.

— Злишься, что не взяли? — спросил Лёха.

— Нет, — буркнул я. — Бесит, что сообщили только за вечер до отъезда.

Я огляделся в пабе, убедившись, что никто не слушает, и понизил голос:

— Слышал что-нибудь про отца?

— Нет, — ответил Лёха.

Мирон помрачнел.

— Ты за него переживаешь?

— Он стал совсем другим. Слабый, старческий. Мама утверждает, что это из-за диеты, но я не верю. В Янишполе он почти не появляется. И пусть, лишь бы не разговаривал со мной. Лучше бы он умер с гордо поднятой головой, чем показал слабость.

— Да, заметно, что он похудел, — согласился Лёха. — Думал, это здоровое питание, как твоя мама говорит. Давно его в пабе не видно. И в «Адмирале» тоже.

Ещё один тревожный знак.

Отец Янишполе и его жителей просто обожает. Он расцветает, когда с каждым разговаривает. Я же — полная противоположность.

— Господи, — вздохнул я, когда к столу подошёл Савелий, младший брат Лёхи и Мирона. Сава в Янишполе успевает везде: утром в пекарне, днём на рынке, вечером работает в пабе.

— Привет, Сава, — сказал я.

Он поставил очередную порцию выпивки и сел с нами:

— Сегодня видел твою маму, Родион. Она рассказывала про новеньких красавиц в Янишполе.

Мама у меня — сама прямота, без капли дипломатии. В деревне с таким человеком жить — тот ещё квест.

— Сказала, мне бы с одной из них познакомиться, на свидание позвать, — поделилась я.

— Как неловко это прозвучало, — покачала головой.

— Да ничего, — подмигнул он. — Её зовут Ника.

— А вторую? — с интересом спросил Мирон.

— Вера, — ответила, глядя в стакан. — Вера Степанова.

За столом повисла тишина. Все трое Мефодиевых внимательно смотрели на меня.

— Уже знаком? — уточнил Савелий.

Я поднесла стакан к губам, но лишь слегка коснулась виски:

— В коттедже пересекались.

— И что? — Мирон наклонился вперёд. — Рассказывай.

Сделала ещё глоток:

— Она пыталась меня веником ударить, но едва коснулась. Совсем маленькая.

— По сравнению с тобой все маленькие, — замечает Сава.

— Свидание назначить думаешь? — спрашивает Лёха.

— Нет, — отвечаю уверенно. — Её глаза действительно необычные, и за неприветливым выражением промелькнула мягкая улыбка. Но связываться с москвичкой, да ещё и временной... Это не для меня. Если она откроет кофейню, мы вряд ли пересечёмся снова.

— Ты что, забыл, где живёшь? — с насмешкой спрашивает Лёха. — Удивлюсь, если увидишь её утром.

— Обещаю, буду держаться подальше, — говорю твёрдо.

— Ага, — усмехается Мирон. — Спорю на сто рублей, что она и станет первым делом завтра.

Глава 5

* Вера *

— Кофе готов! — слышу я голос Ники из своей спальни, больше похожей на мансарду: ни двери, ни нормального потолка. Скаты крыши настолько крутые, что встать в полный рост невозможно.

Перспектива выпить кофе заставляет меня встать с кровати.

Вечером, когда Ника и Нина вернулись из кофейни, я рассказала им о Родионе и его невыносимом поведении.

— Красивый? — спросила Ника. — Мускулистый? — добавила Нина. — Такой крепкий, как ты говорила? — уточнила Ника.

Я фыркнула и ответила, что он даже близко не такой.

Ника сообщила о нашем размещении. Я выбрала комнату наверху, а она — нижнюю. У неё чуть больше пространства: её кровать односпальная, а моя — двуспальная. Глаза красные от усталости. Прошлой ночью плохо спала, хотя легла рано. Ворочалась, пытаясь устроиться на новой кровати в чужом доме. Наверное, немного тосковала по дому.

Я прикрываю глаза от света и спускаюсь по лестнице к кофеварке.

— Почему тут так ярко… — начинаю я, но обрываю фразу, увидев часы. — Что за… Четверть пятого утра!

— Ага, — тихо говорит Ника с дивана.

— Что за солнце? — Я наливаю кофе и добавляю сахар.

— Карельское лето, дни длинные. Не заметила, что вчера мы легли, а на улице всё ещё светло?

— Я думала, мы рано легли, — отвечаю я.

— Уже после десяти, — Ника смотрит в окно.

— Что?! Куда ты меня притащила? Здесь же только говор, бараньи потроха, вёдра для унитаза и бесконечное солнце. Моё тело не готово.

— Приживёмся — будет легче. Просто культурный шок.

— Небольшой? — сажусь напротив на диван. — Вчера северянин видел меня в одном полотенце и даже глазом не моргнул, когда я веником угрожала. Тут с людьми что-то не так.

— Он про москвичек так же думает. Ты же веником оборонялась.

— Это не странно, а изобретательно, — отпиваю кофе. — Что нам делать шесть часов до открытия кофейни?

— Осмотреть окрестности? Купить продукты?

— Э-э-э, Ника, тут до девяти ничего не работает.

— Точно, забыла, — чешет затылок. — Можно к камню деда Семёна сходить.

— Верно, устроить утреннее приключение ради камня.

— Еда у нас есть. В шкафу видела кексы. Возьмём и пойдём к озеру. Устроим пикник на завтрак.

Интернет тут слабый, телевизора нет. Развлечений почти никаких, кроме полки любовных романов, которые я собираюсь прочитать. Но пока глаза не готовы к чтению. Пикник у озера звучит как отличная идея.

— Ладно, одеваюсь, — говорю я.

— Серьёзно? — удивляется Ника.

— Серьёзно, — отвечаю я, допивая кофе.

Поднимаюсь наверх и роюсь в чемодане. Нахожу лосины и толстовку с начёсом, быстро надеваю. Волосы собираю в небрежный пучок. Натягиваю кроссовки и спускаюсь вниз. Ника уже готовит термосы с кофе.

— Маффины взяла? — спрашиваю я.

— Нет ещё. Они вон там, в шкафу. В холодильнике, кажется, есть яблоки.

— Идеально, — отвечаю я.

Ника приносит походный рюкзак. Мы складываем вещи и выходим на свежий утренний воздух. Тишина. Нет ветра, но утренняя прохлада бодрит. Птицы поют. Лёгкий туман стелется по земле. Капли росы блестят на траве. Всё тихо и спокойно. Именно так, как мы хотели.

— Красиво, — шепчу я, чувствуя, что говорить громче нельзя: разбудим весь Янишполе, хотя мы на своей маленькой полянке среди деревьев.

— Такого я никогда не видела, — отвечает Ника, беря меня за руку. — Спасибо, что поехала со мной, Вера.

Я оборачиваюсь, улыбаюсь и обнимаю её.

— Спасибо, что напилась и отправила резюме сюда, — шепчу в ответ.

Она тихо смеётся, отстраняется и спрашивает:

— Как в кофейне?

Ника качает головой.

— Нина всё объяснила. Потом покажу. Сегодня уезжают?

— Ага, — отвечает она.

Мы подходим к Лесной улице, обводим взглядом окрестности. Дома погружены в сон, дороги пусты. Деревня кажется призрачной, словно вымерла. Это так контрастирует с Москвой, где время летит с бешеной скоростью. Перед нами расстилается озеро Онега. Солнечные лучи играют на лёгких волнах, вдалеке виднеются зелёные вершины Карелии, поросшие соснами. Идеальное утро.

— К берегу пойдём? — предлагает Ника, указывая на место. — На камни сядем, чтобы не промочить ноги.

— Отличная идея, — соглашаюсь я. — Удивительно, какая тут сырость. Совсем не как в Москве. Запомню, когда буду гулять по окрестностям.

Мы находим два плоских камня у воды и садимся. Ника достаёт маффины, и мы завтракаем, наслаждаясь плеском волн у ног.

Какое-то время молчим, но мысли уносят нас в прошлое.

Я никогда не была отличницей не из-за лени, а потому что мне многое было непонятно. Ни один предмет не давался легко: в школе я получала тройки, а в университете такой подход не прокатывал. Университеты не любят середнячков. Они ищут тех, кто выделяется, как Ника: она всегда получала идеальные оценки, была президентом художественного и шахматного клубов — настоящий гений. Уже тогда, в школе, я слушала онлайн-лекции университета и быстро поняла, что это бесполезно.

В итоге я нашла себя в SMM. Моя работа хорошо оплачивается, заказы поступают регулярно, у меня отличное портфолио, и я продолжаю расти.

Я всегда хотела поступить в университет. Родители ничего не знали о моих планах. Хотела доказать им, что я могу учиться на бюджете, несмотря на все упрёки за мои оценки. Мне нужно было уйти из дома, подальше от их разочарованных взглядов. Но я снова подвела их.

Москва обещала многое, но я так и осталась на среднем уровне, нигде не выделилась.

— Не думала, что всё так сложится, — тихо говорю я.

— Неожиданно в Карелию уедем? — уточняет Ника.

Я смеюсь, качаю головой.

— Это тоже важно. Но перелёт в глушь для меня — единственный шанс встать на ноги. Мне двадцать четыре, а я ничего не достигла. Думала, что знаю, чего хочу. Ехать в Москву, найти связи, стать организатором мероприятий. Смешно. Я трижды была личным ассистентом, но единственное, что умею, — это знать все кофейни Москвы наизусть. Как жаль. У тебя хотя бы есть дело, в котором ты хороша, и ты можешь работать откуда угодно. А я даже не понимаю, кто я.

Слёзы наворачиваются на глаза, горло сжимается. Безнадёжность накрывает тёмным облаком.

— Работа не должна быть единственной целью в жизни, Вера.

— Но она даёт мне смысл. А его давно нет. Не было… Кажется, никогда не было. Никогда не чувствовала себя нужной. Даже Игорю. Знаю, что он не был мне нужен, но расставание сильно подорвало самооценку. Теперь думаю — может, я действительно… недостаточно важна.

— Прекрати, — Ника берёт меня за руку. — Ты важна для меня. С тех пор, как помогла тем стервам на волейболе. Я серьёзно, Вера. Ты очень важна. Я нуждаюсь в тебе. Не знаю, как бы пережила разрыв с Ильёй без тебя. Ты моя вторая половина. Мы дополняем друг друга. И тебе может казаться, что ты не важна, но для меня — очень.

Слёзы текут по щекам, я начинаю рыдать. Ника обнимает меня.

— Знаешь, как много ты для меня значишь? — говорит она, пока я пытаюсь успокоиться. — Я бы не справилась без тебя. Ты моя опора, мой смех. Я ведь не просто так выбрала тебя лучшей подругой. Ты всегда рядом, на тебя полагаюсь.

Слёзы снова подступают.

— Ника...

— Ты знаешь, как ценю нашу дружбу? — я вытираю щёки.

— Да.

— Она помогала мне в трудные времена. Горжусь, что все взлёты и падения мы прошли вместе.

— Но…? — Ника тихо смеётся.

— Кажется, этого мало. И это не в обиду…

— Понимаю. Дружба важна, но нужен и личный смысл. Чувство, что что-то достигнуто.

— Точно. А я не знаю, что это. Думала, Москва и работа с VIP-персонами зажгут искру, но теперь понимаю: за все годы ничего не зацепило. Ни волнения, ни радости. Ассистские работы — интересные моменты, но к цели не вели.

— Вечеринки делать? — спрашивает Ника.

Я киваю.

— А правда, хочу ли я планировать вечеринки? Или это просто школа научила?

— Ты была душой любой компании, — усмехается она.

— И вот куда это меня привело, — подтягиваю колени и обхватываю их руками. — В моём возрасте люди хотя бы знают, куда идти. А я потеряна.

— Неправда. У них может быть работа и титул, но многие занимаются не тем, чего хотят. Работают ради денег. У тебя есть уникальный шанс — подумать, чего ты действительно хочешь.

— Не знаю, с чего начать, — признаюсь. — Самооценка на нуле. Раньше я отшучивалась, чтобы заглушить тревогу. Но с каждым днём становилось ясно: московская суета лишь отвлекает. Здесь, в тишине и красоте, все страхи выходят наружу. А что, если я ничего не добьюсь? Если никогда не реализую свой потенциал?

Ника чуть поворачивается на камне и смахивает нитку со штанов. Она никогда не торопится с ответом. Говорит взвешенно и по делу, всегда честна и искренна. В нашей дружбе нет места поверхностности — только любовь и откровенность.

— Что для тебя успех? Работа действительно так важна? Думаешь, в ней найдёшь смысл?

— Работа дала бы мне цель и вызов.

Она медленно кивает.

— Иногда кажется, что работа формирует нас. Но это не так. Работа — это способ зарабатывать деньги. Мы же — это наши отношения и энергия, которую мы вкладываем в мир. Можно быть богатой, но без настоящей жизни. Нам обеим повезло: у нас есть друг друга. Настоящая дружба, прошедшая через все испытания, особенно в подростковом возрасте. Мы смеёмся. Мы пример того, как женщины поддерживают друг друга. Это сила.

— Да, — мне становится легче. — Но почему всё равно кажется, что чего-то не хватает?

— Потому что чего-то действительно не хватает. Нужно время, чтобы понять, чего именно. И пока ты здесь, среди всей этой красоты, ищи это недостающее.

— Верно, — вздыхаю, откидываюсь на руки, вытягиваю ноги. — Думаешь, это путешествие изменит нас?

— Нашу дружбу? Никогда. Но как людей? Я хочу верить.

Она прислоняется головой к моему плечу, я — к её. Птицы заполняют утреннюю тишину своим мелодичным пением.

Надеюсь, Ника права.

— Ага, они умерли, — звучит голос, и что-то твёрдое упирается мне в плечо.

Я вздрагиваю и резко оборачиваюсь. Передо мной стоит Родион, держа в руке ветку, которой он меня толкнул. Его лицо серьёзно, но в глазах мелькает лёгкая усмешка.

— Полицию звать? Скорую? — повторяет он.

Тык. Тык. Тык.

— Что делаешь? — бормочу я, чуть поворачиваюсь — и спину пронзает миллион иголок. Господи, попа онемела.

— О, живая! — кричит кто-то. — А вторая как?

Солнце палит над головой. Прикрываю глаза рукой, моргаю. Ника лежит рядом, положив голову мне на колени.

— Ника, — наклоняюсь, осторожно трясу её.

— М-м-м…

— Просыпайся. Мы заснули на камнях.

— Чего? — Она тоже пытается открыть глаза, но тут же осознаёт: Карелия будто на солнце стоит. — Боже, как светло? — оглядывается, быстро моргая.

Я тоже осматриваюсь: вещи из рюкзака разбросаны вокруг. Термосы с кофе лежат рядом, ноги свисают над водой, волны манят.

— Который час?

— Без четверти одиннадцать, — доносится голос сверху.

— Без четверти одиннадцать? — переспрашиваю я растерянно. — То есть… десять сорок пять? Почему так светло в десять утра?

— Без четверти одиннадцать, — повторяет голос терпеливо.

Поворачиваюсь и вижу двух старушек с рыжими волосами и одинаково встревоженными лицами.

— Москвички, — фыркает одна из них.

— Ага, хороши собой, правда?

— А вы кто? — спрашиваю я немного резко.

— Наглые ещё, — смеются они, протягивают руки и помогают подняться. — Я Инна, держу гостиницу в Янишполе. Это Зина, у неё рынок «Мельница».

— Приятно познакомиться, — говорю я, хотя полтела онемело. — Это Ника, я — Вера.

— Ну-ну… Кофейня теперь в надёжных руках, хотя и открылась не вовремя.

— Что? — одновременно спрашиваем мы с Никой.

— Без четверти одиннадцать, — повторяет Зина. — Пришли выпить кофе, а закрыто. Увидели у воды двух мертвецов — решили проверить. Думали, они мертвы.

— Господи! — восклицаем мы с Никой хором.

Быстро собираем вещи, благодарим тёток и бежим. Они ржут нам вслед, пока мы по серому брусчатому тротуару несемся к кофейне, где…

Вот блин.

Родион стоит в красно-чёрной клетчатой рубашке, скрестив руки на груди. Его глаза сужаются, когда он нас замечает. Я понимаю: сейчас начнётся.

— С работой справились? — спрашивает Родион, хмуро глядя на нас.

Я выравниваю дыхание, массируя ноющую спину.

— Завтракали у озера, потом уснули, — отвечаю я. — Не нарочно.

— Родители доверили вам кофейню, а вы уже в первый день… — Родион качает головой.

— Простите, — говорит Ника. — Не хотели. Мы просто устали, птицы пели, волны шумели — убаюкало.

Она тараторит, как всегда. Родион оглядывает её, но без той пристальности, с которой вчера смотрел на меня, когда я махала веником.

— А ты кто? — неожиданно спрашивает он Ники.

— Ника, — отвечает она, протягивая руку. Он не отвечает на рукопожатие. Какой невежа. — Ты, значит, Родион.

— Ага, — кивает он. — А ты ответственная.

— Это ещё что значит? — я упираю руки в бока. — Я тоже ответственная.

Он бросает на меня тяжёлый взгляд, потом снова переключается на Нику.

— Мать с отцом просили заглянуть и проверить, всё ли у вас в порядке, а вас нет.

— Не специально. Мы бы не подвели твоих родителей, — отвечаю я.

Он продолжает смотреть на Нику.

— Я не нянька, — говорит он. — Сказал им, что не буду за вами следить, но, похоже, придётся. День уже так не задался.

— Не надо, — Ника говорит с маминым тоном. — Честно, это была случайность. Обещаем, исправимся.

— Ему мы ничего доказывать не обязаны, — скрещиваю руки на груди.

— Вера, — одёргивает меня Ника.

Родион кривится и смотрит на меня с вызовом.

— Он невежа. Произошла ошибка, но не стоит реагировать так остро. Я вижу, он пытается нас запугать. Родион, я тебя насквозь вижу, — показываю на нас обоих пальцами. Он не моргает. — Мы не позволим запугать себя. Нет, гражданин, — прохожу мимо, задевая его каменный бицепс плечом, и иду дальше. — Извините, нам пора готовить кофе. Пошли, Ника.

За спиной слышу голос Ники:

— Простите. Это больше не повторится.

Через окно наблюдаю, как Родион в гневе уходит.

— Не стоит унижаться перед ним, — говорю я, когда Ника возвращается и закрывает за собой дверь.

— Он сын Стаса и Нины. Нам лучше найти с ним общий язык.

— Какой смысл? Он сам не хочет с нами общаться.

— А если понадобится помощь? Родион — мастер на все руки.

— Разберёмся как-нибудь. Что тут сложного?

Ника подходит к стойке и наполняет кофеварку.

— Здесь всё старше ста лет, — говорит она. — Многие вещи могут сломаться, особенно после твоих слов. Ты, похоже, беду накликаешь.

— Да ладно тебе, — отмахиваюсь я. — Удача ведь с нами, забыла? Справимся.

— Если повторишь, я с тобой не заговорю, — предупреждает Ника и стучит себя по лбу. Стоим и смотрим на кран на кухне. Он открыт, но вода не идёт.

— Думаешь, я его заколдовала? — спрашиваю я, надеясь, что нет.

— Не знаю. Но ты разозлила мастера, а потом мы вернулись — и вот, воды нет. Вчера утром всё было в порядке.

Резко оборачиваюсь и замираю.

— Ты считаешь, это саботаж? — начинаю ходить по домику, принюхиваюсь, провожу пальцами по поверхностям. — Я чувствую его присутствие. Он был здесь.

— Да ты что, учуять его не можешь, — сомневается Ника.

— Могу, — настаиваю я.

— И как он пахнет?

— Как стильный качок, — выпаливаю без раздумий.

— Ты никогда не нюхала стильного качка, — усмехается Ника.

— Неправда, — возражаю я. — Осенью в «Зара Хоум» была свеча «Стильный качок». Он пахнет точно так же, как Родион.

— Ты с ума сошла?

— Серьёзно? — удивляюсь я. — Или я разгадала его намерения?

Ника вздыхает, берёт телефон и просматривает контакты.

— Звонить твоему отцу сейчас не лучшая идея. Вряд ли он разбирается в карельских водопроводных трубах.

— Я не папе собираюсь звонить, — Ника подносит телефон к уху. — Родиону.

— Откуда у тебя его номер?

— Нина дала. На всякий случай, вдруг что потребуется.

— Понятно.

Погодите... Она действительно ему звонит?

— Нет, не звони! Это именно то, чего он хочет. Мы справимся сами.

Мчусь в ванную, хватаю вёдра и бегу к колодцу перед домом. Никогда его раньше не видела вживую, но в фильмах часто показывают. Эти героини всегда знали, как достать воду.

У низкой стенки колодца приседаю и заглядываю в отверстие под коньком крыши. Тёмная бездна.

— Эй! — кричу, проверяя, нет ли там троллей или леших. — Есть кто дома? — добавляю с усмешкой.

Тишина. Пора действовать.

— Видишь, без ведра справимся, — бормочу. — Сами достанем воду.

Не идеально, и я обещала себе, что без нормальной сантехники не выживу. Но сегодня я слилась с Карелией. Такое случается, если уснёшь на камне у озера Онега.

Беру верёвку от ворота и крепко привязываю её к ручке ведра. Проверяю несколько раз — всё надёжно. Нельзя рисковать.

Подставляю ведро над жерлом и начинаю крутить ворот. Оно медленно опускается.

— Ага! — кричу, оборачиваясь на избу. Ника стоит у окна с телефоном у уха. — Смотри, Ника! Я воду достаю. Сфоткай меня.

Кручу ведро, и оно опускается плавно, как по льду. Кажется, я рождена для этого.

— Сейчас наберём ванну с пеной! — кричу Нике, хотя от одной мысли о том, чтобы мыться в этой воде, меня мутит.

Брр, вспомнить, как раньше семьи мылись по очереди в одной лохани. Не хочу думать о всей кожуре, которая там плавала. Мы с Никой близки, но не настолько.

— Я только что с… Вера, что ты делаешь? — слышу голос Ники за спиной.

Замираю и оборачиваюсь с ухмылкой.

— Не слышала? Воду достаю. Нам не нужен Родион, он не поможет. Мы справимся сами.

— Твоя суперспособность — это доставка еды на дом, — замечает Ника.

— Умная женщина знает, где найти самую горячую и недорогую еду, — отвечаю я, постукивая себя по виску. — Можешь ему позвонить и сказать, что мы решили проблему.

— Не стану я ему звонить, — отвечаю я, опуская ведро. — Ты даже в трениках его не видела. Неизвестно, носит ли он их.

— Ладно, не заводись, — отвечаю я, морщась от того, что верёвка дёрнулась. — Он как стильный качок, такой хмурый… Не знаю, «качок» звучит мило. Родион — стильный… хм…

Вдруг раздаётся дикий визг. Не успеваю понять, что произошло, как из колодца вылетает чёрная туча и летит прямо на меня.

Падаю на землю, и сотни летучих мышей налетают на нас с неба, как цунами.

Звук, вырывающийся из меня, когда их крылья касаются лба, можно описать как боевой рёв тётки, у которой из-под носа украли миску с калитками. Он дикий, жуткий и не похож ни на один из моих прежних криков.

— Аааа… хрю-хрю… ааа, ба-ба-ба, аааа, хрю.

Хрюк.

(Нет, это неправда, но такое хрюканье меня бы сейчас не удивило.)

— Они меня сожрут живьём! — кричу Нике, которую даже не вижу. — Им нужен мой мозг, они пускают слюни! — Машу руками, пытаюсь ползти, но тактика проваливается: летучие мыши пикируют с неба. — Я просто хотела воды! Не убивайте за то, что я люблю пить! А-а-а-а!

Всё ещё визжа, закрываю лицо руками и думаю о неизбежном. Вдруг огромная летучая мышь хватает меня за пояс и поднимает в воздух. Я в ужасе.

— Только не в свою пещеру! Пожалуйста, я не готова к встрече с Дракулой. У меня кровь с чесноком — отравлю тебя. Оставь в живых!

— Заткнись, — огрызается Родион.

Убираю ладони от лица и вижу, как он несёт меня к коттеджу. Закидывает за дверь, сам заходит и закрывает её. Резко вскакиваю. Волосы растрепаны, лезут в лицо. Выпрямляюсь, задираю подбородок.

— Я всё держала под контролем.

Ника стоит в стороне, зажимает рот рукой и смеётся, её плечи трясутся. Влетит ей за это позже. Сейчас нужно разобраться с карелом.

— Контроля не было, — отрезает он. — Ты орала, как лошадь с отрубленной ногой.

Хм... Ещё один способ описать мои вопли.

— Извини, но я не могла молчать, когда тысячи мышей лезли мне в волосы и тащили к хозяину. В следующий раз постараюсь быть спокойнее.

— Не помешало бы, — бросает он, и хочется пнуть его по голени.

— Почему ты такой угрюмый? Твои треники в заднице застряли?

Он смотрит на свои джинсы, затем на меня.

— Треники не ношу.

— Метафорически, — уточняю я.

— Твои метафорические шпильки в голову не попадают?

— Не все москвички ходят на шпильках.

— В том и соль, — бормочет Ника уголком рта.

Злюсь, глядя на неё. Ей слишком весело от наших перепалок.

— Дело не в этом, — говорю я, поправляя рубашку. — Я справлюсь сама. Воду из колодца натаскаем. Иди…

— Колодец пересох лет десять назад.

Фыркаю и указываю на колодец.

— Зачем он тогда здесь? Мышей разводить или для туристов?

— Это декор, — отвечает он. — Нина говорит, для вас это добавляет шарма.

Нина права, к этому старому домику это подходит. Но для уюта — точно нет.

— В гостевой книге всё написано, если читала, — он кивает на папку на столе.

— Утром уснула на острых камнях, — упираюсь рукой в бедро. — Думаешь, у меня остались силы на инструкции?

— Логично, но ты же нелогичная, верно?

Поворачиваюсь к Нике и тычу пальцем в Родиона:

— Я же говорила, невежа. Он хмурый, злой и... пахнет, как стильный качок. Серьёзно. Понюхай его.

Он стоит, скрестив руки на широкой груди:

— Как стильный качок пахнет?

— Как свеча из «Зара Хоум». Кто вы такие? — плюхаюсь на диван и взмахиваю руками.

— Она устала, ей нужно в ванну, — говорит Ника. — Посмотри, есть ли горячая вода.

— Ладно, — с неохотой соглашается он.

Чувствую на себе его взгляд, но не обращаю внимания. Нет, милый, любуйся сколько хочешь.

Смотрю на чёрный комок шерсти на своих штанах, беру его и верчу в пальцах. Комки твёрдые.

Между Карелией и Москвой много различий. Так и пройдут эти полгода: буду открывать для себя их особенности.

— Ты сейчас мнёшь мышиный помёт, — говорит Родион, направляясь к двери.

— Что?! — вскрикиваю я и отбрасываю комок.

— Да, на одежде их полно. На твоём месте я бы переоделась, — отвечает он, выходя из комнаты.

— О боже! — кричу я и бегу наверх в свою комнату.

Глава 6

* Родион *

Одна упрямая туристка была спасена от летучих мышей. Вера, отбивающаяся на земле, выглядела комично.

— Чего ты еще тут? — спросила она, выходя из ванной с полотенцем на голове.

За все годы я не видел ничего смешнее, чем Вера под атакой мышей. Когда Ника позвонила, я услышал писк за деревьями и понял, что там что-то происходит.

Вера каталась по земле и кричала:

— Не пейте мою кровь, она туристическая — для вас кислая!

С усмешкой я схватил ее за пояс и затащил в избу. Легкая Вере казалось, что я мышь-монстр. Эх, эта женщина.

— Труба забита, — сказала Ника с дивана. — Родион Стильный Качок сказал, что дом пару месяцев пустовал, и трубам нужно время, чтобы привыкнуть к использованию.

Родион Стильный Качок?

— Ника! — прошипела Вера. — Не говори при нем. Это его кличка.

— Уже не его. — Ника тихо хихикнула. Она была крутой и спокойной. Не психовала, как подруга. Пока я возился с трубами, она работала за ноутбуком. Говорит, графический дизайнер — это здорово. Я всегда за то, чтобы использовать креатив.

Вылезаю из-под раковины и вытираю руки.

— Теперь должно работать, — говорю я.

Ника откладывает ноутбук.

— Спасибо. Мы ценим, правда, Вера?

— Ага, конечно, как скажешь, — Вера закатывает глаза.

Я бормочу себе под нос карельские ругательства, собирая вещи. Эта девчонка упряма до невозможности.

— Поужинаешь с нами? — неожиданно спрашивает Ника.

— Ника! — шипит Вера.

— А что такого? — огрызается Ника, будто меня тут нет. — Он воду починил, чтобы ты не воняла колодезной водой и мышками.

— Ладно, что на ужин? — спрашиваю я, просто чтобы подразнить Веру.

— Э-э… — Ника встает и идет на кухню, разглядывая почти пустые шкафы. — Можно заказать.

— Ага, разбежалась, — фыркаю я. — В восемь вечера ты где закажешь?

— Ой, я забыла, у вас всё уже закрыто, — Ника смущенно улыбается. — Но можно съездить в магазин и…

— Закрыто, — обрываю её.

— Тогда… бери смесь для блинов, быстро испечем и поедим, — предлагает Ника.

— Ни за что. Он даже моей смеси не заслуживает, — фыркает Вера.

Я сдерживаю смех.

— Я точно твоей смесью не интересуюсь, — говорю, глядя ей в глаза.

— Слышала? — Вера тычет в меня пальцем. — Он намекнул на мои женские органы!

— Господи, Вера, нет, конечно, — отвечаю, стараясь сохранять спокойствие.

— Нет, он почти прямо сказал, — настаивает она.

— Фу, это гораздо хуже, — морщусь я. — Ненавижу тебя, — добавляет Вера, наклоняясь, чтобы снять полотенце и собрать волосы в хвост.

— И куда ты теперь? — интересуюсь я.

— Наверное, в паб. Это, кажется, единственное место, которое работает?

— «Замок Федьки»? — подсказываю я.

— Точно, — соглашается Ника.

— Вот и отлично, — беру сумку и приоткрываю дверь, проверяя, нет ли грызунов. Постояв немного, выхожу и закрываю за собой.

Ника вздыхает и виновато смотрит на меня.

— Обычно она мягче.

— Трудно поверить.

— Ты ее не в том настроении застал. Но, кажется, дело в том, что ей нравишься ты.

— Она так сказала? — удивляюсь я.

Ника качает головой:

— Нет, но я ее знаю. И по взгляду вижу: ты ей нравишься, несмотря на сложный характер.

Я тихо смеюсь.

— Представляешь, мог бы завести роман с туристкой? — Нет, ни за что.

— Почему я знала, что он придет? — спрашивает Вера, держа кружку пива и внимательно глядя на меня из-за высокого столика.

Темное пиво — не каждый рискнет его заказать. Не знаю, что это за сорт, но вкус у него необычный.

— Будь милой, — говорит Ника и садится рядом.

Не знаю, почему, но я тоже усаживаюсь. Возможно, Ника убедила, а может, что-то внутри подтолкнуло. Ужин точно будет скучным.

— Как тут заказывают? — Ника берет меню и усмехается. — Ого, всего три позиции. Ладно.

— Рыбу с картошкой, — советую я. — Не прогадаешь.

— Идеально. Официант есть?

— Я сама закажу на стойке. Что тебе принести?

— Воды, пожалуйста. Не буду, как Вера, утопать в алкоголе.

Вера делает глоток, оставляя на губах пену. Я ухмыляюсь, спрыгиваю со стула и иду к стойке. Там стоит Васька, наливающий пинту. Я знаю его с детства. Он младше Стаса, но старше меня. После того как отец Стаса ушел, Васька взял на себя управление рестораном «Замок Федьки». Теперь они с женой управляют этим местом. Меню простое, но местные довольны.

— Три порции рыбы с картошкой, воды и мне «Волка», — заказываю я.

Васька кивает, наливая пиво. Его глаза загораются, когда он замечает девчонок за моей спиной.

— Туристки? — спрашивает он.

— Ага, — коротко отвечаю.

— Леха и Мирон были правы, — говорит Васька, подавая мне пиво и воду.

— Что? — переспрашиваю я.

— Ты не отстанешь от них, — подмигивает он. — Но есть с девчонками — перебор. Заказ принесу к столу.

Ничего не говорю и возвращаюсь к столу. Передаю Нике воду и думаю: сесть или уйти. Странно не остаться, но Васька прав: тусоваться необязательно. Хотя интересно, сколько раз я задеваю Веру.

— Спасибо, — благодарит Ника, делая глоток. — А это что?

— «Волк», — отвечаю, наслаждаясь вкусом. — Отлично с рыбой и картошкой.

— Это не то, что ты заказала? — спрашивает Ника у Веры.

— Ага. Название понравилось, — отвечает Вера, отпивая пиво. В ее глазах на миг вспыхивает огонек, но она тут же отводит взгляд.

— О, кого я вижу! — раздается за спиной голос Лехи, и он хлопает меня по плечу.

Вот черт.

— Мы с Савой думали, что найдем тебя здесь, но не ожидали, что ты будешь с двумя красотками, — говорит он, наклоняясь к Вере и Нике и шепчет: — Этот громила всегда один.

Вера тут же протягивает руку.

— Привет, я Вера, и мы уже друзья. Садись рядом.

Леха пожимает ей руку.

— Я Леха, рад познакомиться. Это мой брат Савелий.

Леха садится к Вере, которая явно рада встрече, а Сава — ко мне. Вижу, что он стесняется. Беру инициативу в свои руки:

— Сава, это Вера и Ника. Они управляют кофейней, пока мои родители отдыхают.

Он улыбается.

— Рад познакомиться.

Глаза Ники и Савы встречаются, и оба тут же отводят взгляд, прячась за бокалами.

— Леша, расскажи про Родиона, — Вера тычет в меня пальцем. — Откуда вы знакомы?

— Друзья с детства, — усмехается Леха. Я знаю эту усмешку — сейчас он будет меня троллить, как лучший друг. Но я тоже не останусь в долгу: историй про Родиона у меня хватает.

— Всегда хмурый?

— Точно, — Леха указывает на мою межбровку. — Эта морщинка у него с детства.

— Не верь ему, — вмешивается Сава. — Родион может быть хмурым, но у него золотое сердце.

— Серьезно? — удивляется Вера. — Пока я не видела.

— Видела, — отвечаю я. — Когда он схватил меня за пояс и затащил в избу.

— Ты меня на пол бросил.

— Это что за история? — оживляется Леха, потирая руки.

— Она придумала набрать воды из колодца, а там оказалась стая мышей. Я подоспел, когда они… Как ты сказала, Вера? Клыки показали?

— Верно, — кивает она. — Я почувствовала их.

Я закатываю глаза и отвечаю:

— Я всё понял.

— Ты со мной как с тряпкой обращался.

— Пожалуйста, — я поднимаю бутылку пива в её сторону.

Леха наблюдает за нами.

— Кажется, между вами что-то есть, верно?

— Не только тебе, — Ника поднимает руку. — Уже пару часов чувствую.

Сава улыбается:

— Я тоже. Они буквально сияют.

Вера хитро смотрит на меня.

— Тебе нравлюсь, стильный качок?

Не моргнув глазом, я отвечаю:

— Не больше, чем озеро, которое надоедает каждый день.

Вера прищуривается, Леха хлопает в ладоши, Сава смеётся, Ника хихикает, глядя в свой стакан.

— Кстати, ты тоже отпад, — парирует Вера.

— Меня это не волнует, — говорю я, чтобы задеть её, хотя мне всё равно.

— Какой у вас был самый большой культурный шок? — спрашивает Сава у Веры и Ники, но смотрит только на Нику.

Мы съели три порции рыбы с картошкой и мне хорошо. Не знаю, из-за пива, музыки или компании, но я наслаждаюсь моментом. И точно не из-за блондинки рядом, которая танцует на стуле, говорит, что это типичный московский стиль, и местами поменялась с Никой, когда Леха начал расспрашивать её о дизайне. Теперь я чувствую её цветочный аромат.

Нет.

Дело в пиве.

Точно в пиве.

Вера покачивается в такт, трётся о моё плечо. Я сглатываю, ощущая аромат её шампуня. Вкусно.

— Самый большой шок? — переспрашивает Ника, держа в руке пиво (воду она забыла). — Здесь ничего не работает допоздна. У нас всё открыто круглосуточно, еду можно заказать где угодно, выбор блюд — глаза разбегаются.

— Плюс длинный световой день, — добавляет Вера. — Не ожидала, что так светло. В четыре утра казалось, как в девять.

— Лето длится долго, зато в пять всё закрывается, и можно наслаждаться погодой, — говорит Сава. — Большинство так делают.

— А есть тропы для хайкинга?

— О да, много, — отвечает Леха. — В воскресенье, когда всё закрыто, можем сходить к замку Федьки в Янишполе. Развалины, но для пикника — отличное место.

Сава кивает, подтверждая, что обожает это место.

— Там, наверху? — уточняет Мирон, подходя к Лехе сзади.

Вера хватается за мою руку и слегка покачивается.

— Сколько я выпила? — моргает она. — Вижу двух Лех?

— Это мой близнец, Мирон, — смеется Леха.

— Вас двое? — Вера переводит взгляд на меня. — А второго помягче?

— Один, — отвечаю, глотая пиво. — С двумя не справлюсь.

— Ага, вы Вера и Ника, — ухмыляется Мирон. — Ясно, почему Родион от Веры без ума.

— Он сравнил мою привлекательность с Онежским озером, — парирует Вера.

— Наш Родион умеет завоевывать сердца, — добавляет кто-то.

Этот человек не умолкает.

Встаю и отодвигаю стул.

— Пойду в туалет, — говорю я и направляюсь в заднюю часть «Замка Федьки».

В туалете пусто. Справляю нужду, мою руки. Когда возвращаюсь, Мирон и Вера уже танцуют у бара.

Я стою и смотрю. Час назад она распустила волосы, и длинные светлые пряди развеваются по ее плечам. Вера сияет широкой улыбкой, двигается в такт музыке, машет руками.

Она выглядит счастливой и расслабленной. Все это так контрастирует с моим состоянием. Осознание этого только усиливает мою реакцию на нее. В голове мелькает странная мысль: как бы на вкус были ее губы?

Мирон игриво толкает Веру, оба смеются. Он берет ее за руки и кружит по танцполу. Все вокруг смотрят, и если бы я не знал, мог бы подумать, что Мирон специально провоцирует меня, ухмыляясь.

Но мне все равно. Однако ревность колет меня в шею. Из-за чего? Из-за того, что они веселятся? Или из-за того, что Мирон держит ее за руки, а не я? Это шанс уйти, но мне все равно.

Подхожу к столу, и в этот момент Вера оборачивается в мою сторону. Смех срывается с ее губ. Она спотыкается и в панике машет руками. Инстинкт срабатывает: я ловлю ее, чтобы она не ударилась головой.

Легкая в моих руках, она удивленно смотрит наверх. И вдруг улыбается мне. Не успеваю понять, как она встает, берет меня за руки и тянет танцевать.

— Ты чего? — говорю я, чувствуя, как мое тело деревенеет.

— Танцевать. Ты же стильный качок, не умеешь танцевать?

— Нет.

— Не верю, — она не отпускает меня, кружится под рукой, притопывает вперед-назад.

Все смотрят. В деревне знают, как это некомфортно для меня. Удивительно, что никто не достает телефоны: такую редкость они увидели.

— Вера, я...

Щеки горят. Она хватает меня за бедра и начинает двигаться сама.

— Блин, у тебя таз как камень. Ты дедушку Семена в штанах прячешь?

Она опускает руки ниже и понимает, что там твердое.

— Расслабься. Ты хмурый, потому что не умеешь отпускать себя. С пивом в крови бедра бы крутил. — Она кружит меня, тычет в бок, но я разворачиваюсь, и она попадает мне в зад. — О господи, я ткнула тебя в задницу, — хохочет, прикрывая рот руками. — Простите, сударь, но... стал хоть немного живее?

Она явно пьяна. Трезвая бы так не говорила и не танцевала.

Наклоняюсь и закидываю ее легкое тело на плечо.

— Спусти сейчас же, — говорю я и веду Нику к столу, где она уже расплачивается.

— Ты не мой босс, — огрызается она. — Я взрослая, сама принимаю решения.

Ника машет всем на прощание и уходит следом.

— Ника, скажите этому карельскому зверю, чтобы спустил меня! — ноет Вера, трясясь на моём плече.

— Пора спать, — говорит Ника, поддерживая меня. Рад, что она на моей стороне.

— Веселье только началось, — протестует Вера.

— Ты ему в зад ткнула, — замечаю я.

— Случайно, — оправдывается она, трясясь ещё сильнее. — Видела, как он танцевал? Бедра не двигались. Я его оживила!

— Завтра всё болеть будет, если не выспишься, — предупреждает Ника. — Опять поздно ляжешь.

Останавливаюсь:

— Может, на твой камень положить? Там ты отлично спишь.

— Дурак, — бурчит Вера, а Ника хихикает.

Улыбаюсь. Снимаю рубашку, бросаю в корзину для белья, стягиваю ботинки и носки. Выхожу из спальни. Смотрю в зеркало — волосы растрёпаны. Это не я их так. Это Вера. Как только поняла, что я собрался спать, решила взъерошить их во все стороны.

— На, и на, и на, — повторяла она, водя пальцами по прядям. Было приятно. Думаю, разозлюсь, но вместо этого надеюсь, что она продолжит. Понимаю, что сам немного выпил.

Иду на кухню, наливаю стакан воды и выпиваю залпом. Снова наливаю. Слишком взбудоражен, чтобы сразу уснуть, поэтому выхожу на улицу. Вечерний воздух освежает. Вдалеке стрекочут сверчки, фонарь над дверью освещает тропинку к сараю. Иду босиком.

Осторожно открываю дверь сарая и вхожу. Включаю лампу, которая стоит на столе. Тёплый свет заливает уютный уголок, и я чувствую себя спокойнее. Вдоль стен стоят полки с разными изделиями: сушёными, полулакированными и готовыми. В углу новая печь — старую сломал год назад. В центре — мой гончарный круг.

День был долгим: чинил то одно, то другое, заехал попрощаться к родителям, помог местным старикам с мелкими делами. Устал, но всё ещё бодр.

Сажусь, ставлю стакан, макаю руки в миску с водой и беру кусок глины. Мну глину, выгоняя из неё воздух. Пальцы скользят по мягкой поверхности, и я чувствую, как напряжение уходит. Включаю круг и начинаю медленно работать. Обычно ставлю музыку, а сегодня просто слушаю ночные звуки через открытую дверь.

Злость на родителей уходит. Раздражение от работы, которую ненавижу, но продолжаю ради них, тает. Боль от жизни, которой не хочу, стихает. Прошлое темнеет, оставляя только руки, глину и Веру. Её глаза, манеры, улыбка. Пальцы опускаются в центр, и я формирую дыру. Её наглость, острый язык, умение танцевать. Кусаю щёку изнутри, и глина в руках сбивается. Гордая, как я. Защищается, как я. Упрямая... как я. Большой палец вниз, и глина скользит под кожей — я формирую миску. Кажется, половинку нашёл — в маленькой, вспыльчивой, туристке.

Глава 7

* Вера *

Сегодня я не съела ни одной калитки, но это легко исправить. Сколько дней прошло с последнего мужского оргазма? Семьдесят три? Семьдесят четыре? Примерно так. Боль просто невыносимая, голова раскалывается. Местные карелы, которые девушек как мешки таскают, — всего один, но как же он пахнет! Словно сексом. Не знаю, что добавляют в пиво, но оно крепкое. Может, я вчера кому-то нагрубила?

— Ты слишком быстро идёшь, глаза налились кровью, — говорю я, прикрывая глаза от солнца, пока Ника тянет меня куда-то от кофейни. — Объясни, куда мы идём.

Вместо ответа она останавливается у какой-то двери.

Моргаю, но ничего не вижу — в этом свете трудно что-то разглядеть. Я думала, что в Карелии всегда дождь и тучи, но оказалось, что это не так. Ника открывает дверь и толкает меня внутрь. На пороге я спотыкаюсь.

Две стеклянные витрины у стойки украшены резьбой, в центре — фамильный герб. Напротив — бар вдоль стены с табуретами для посетителей пекарни. Всё просто, но с балками в углах и деревянным потолком. Больше и не нужно.

Очаровательно.

— Привет, девчонки, — говорит Савелий, подходя к нам в фартуке и держа в руках полотенце. — Как вы?

Савелий выглядит потрясающе. Тёмные волосы, стальные глаза, лёгкая щетина. Крепкий парень с идеально сидящей на плечах рубашкой.

Вчера, когда Родион нас представил, я заметила реакцию Ники: её щёки порозовели, на лице появилась хитрая улыбка. Было ясно: подруга влюбилась.

Не могу её осуждать. Савелий — это нечто невероятное, к тому же у него приятный акцент, каждое слово звучит как мелодия. И главное — пекарня принадлежит его семье.

— Кали-и-и-инки-и-и, — стону я, будто в пустыне без воды.

Савелий тихо усмехается:

— Так вкусно, да?

Ника кладёт руку мне на спину:

— Нужно восстановить силы перед сменой в кофейне.

— Это мы можем, — отвечает Савелий, становясь за стойку. — Калитки или завтрак?

— И то, и другое, — говорит Ника, пока я разглядываю витрины. В одной — пирожки, в другой — выпечка. Подхожу ко второй.

— Есть завтрак с калитками: яйцо и добавки — шпинат, бекон и мур.

Я поднимаю руку.

— Без мура, пожалуйста.

Савелий усмехается.

— Привыкай к вкусу.

— А эта калитка? — я указываю на круглую с миндалём.

— Янишпольская. Особенность Карелии.

— Вау, здорово, — говорит Ника. — Возьмём обе.

— Подожди, — я смотрю на Савелия. — Что внутри?

Он улыбается.

— Вкуснее фруктового хлеба. Со смородиной, белым изюмом и миндалём.

Я показываю на подбородок.

— Кажется, то, что нужно. Заворачивай. Плюс два завтрака с калитками — с яйцом и шпинатом. Мне нужен белок.

Пока Савелий упаковывает, он спрашивает:

— Вчера повеселились?

Ника опирается на стойку.

— О да. Музыка была отличная.

— Надо было потанцевать.

— Пива было мало.

— Раньше это не мешало, — бормочу я. Ника поднимает глаза, и я опускаюсь на стойку. «Будь добра», — укоряю себя. Она же платит за калитки.

— Ладно, в другой раз, — говорит Савелий. Ника достаёт карту.

— Нет, заводим счёт.

— О, счета я люблю, — говорю я, чувствуя прилив энергии.

Савелий передаёт Нике пакет.

— Не дай Вере брать в долг, — предостерегает Ника. — Поняла? Иначе она нас разорит. Это настоящая калиткамания.

— Ха, будто у тебя по-другому, — отвечаю я, кивая на Нику. — Она ведь обожает маффины.

Подмигиваю ей, и Ника толкает меня локтем.

Заслужила.

Савелий улыбается и подмигивает Нике.

— Я тоже люблю маффины.

Ника чуть краснеет и мнёт пакет.

— Да, они действительно хороши.

— Особенно с чаем, правда? — уточняю я.

— Точно, — отвечает Савелий, вытирая стойку. — Хорошего вам дня, девчонки.

— И тебе, Савелий, — машу рукой и тяну Нику на улицу.

Пока идём к кофейне, Ника молчит. Но как только заходим внутрь, она сразу начинает:

— Уже третий автобус сегодня? — Встаю, подхожу к двери и смотрю на туристов. Им хоть бы что. — Почему они не заходят за кофе? Неужели приехали только ради этого камня-пениса?

Ника хмурится:

— Странно, что здесь никого нет, кроме местных. Как вчера. Не по себе. На вывеске крупно написано «Кофейня». И дождь — им бы согреться.

Я всплёскиваю руками, возвращаюсь к шаткому столу и сажусь.

— Шесть месяцев такой скуки не выдержу. Ты хоть работаешь, а я просто сижу и тесты прохожу — сплошной депрессняк.

— Что тесты говорят? — Ника закрывает ноутбук.

— Организаторские способности. Надо ассистенткой стать.

— Ух, неслабо.

— Да уж. Последнее, что хотелось услышать. — Я стону, съёживаюсь на стуле и оглядываю кофейню. — Нина милая, но кафе без души. Эти белые стены-убийцы. Столы будто новичок сколотил молотком. Пол…

— Ме-е-е-е!

— Мать божья! — вскрикиваю я, хватаясь за сердце и глядя на дверь. На пороге стоит коза.

— Это что ещё за…

— Ме-е-е-е! — снова орёт она, и я чуть не падаю со стула.

— Дурное животное, — выдыхаю я, хватая стул как щит. — Почему орёт, как человек? — тыкаю стулом. — Вон! Шу-шу!

Коза игнорирует мои слова и орёт снова. Она заходит в кофейню. Я отступаю к стене и выставляю стул вперёд.

— Ника, сделай что-нибудь. Она, кажется, хочет пообщаться.

Ника на стойке корчится, обхватив ноги руками.

— И что делать?

— Поговори с ней. Узнай, что ей нужно.

— Думаешь, я за ночь научилась разговаривать с козами?

— Может быть, — я причмокиваю языком, и коза подходит ближе. — О боже, она делает своё дело. Туристку своим блеянием пугает. Чувствую.

— А если это Федька? — спрашивает Ника.

— Кто такой Федька?

— Местный козёл. Сто лет назад, во время бунтов в Карелии, Янишполе оказалось под угрозой. Коза прибежала, заблеяла, всех разбудила. Успели убежать до нападения. Враги сожгли деревню, но потом отстроили. Федька — потомок той героической козы. Видела статую на рынке «Мельница»?

— Нет. Ехала не той дорогой. На осмотр не было времени. — Я подхожу к Нике с табуретом. — То есть коза — святая?

— Магазины в её честь названы, — говорю я.

— Значит, нужно осторожно выманить. Ты этим и займёшься. Животные тебя любят, чувствуют связь.

— С каких пор?

— С золотой рыбки в зоомагазине. Она шла за пальцем.

— Жрать хотела.

— Неважно. Рыбка решила, что ты достойна. Не нервничай. Я уверена…

— Федька, старый приятель, вот ты где, — говорит Лёха, входя с Мироном.

Они в тренировочных штанах, больше ничего. Лёха гладит козла, смотрит на нас.

— Эй, девчонки, всё ок?

— Они Федьку боятся, — замечает Мирон, поглаживая шею молчаливого козла.

— Маленькой козы?

Я медленно ставлю табурет, чтобы не злить животное.

— Он просто громко сказал «привет».

Лёха с Мироном смеются, мышцы на груди и прессе играют. У близнецов гены огонь.

— Ага, вход знает, — говорит Мирон, хлопая Федьку по спине. — Но деревня ему обязана. Без него пропала бы.

Ника спрыгивает со стойки.

— Кофе хотите? — спрашивает она, как будто ничего не произошло.

Лёха отмахивается:

— Видео снимем для подписчиков. Спасибо. Мы пришли забрать Федьку — он звезда в роликах — и позвать вас на воскресный хайк. Пикник у Замка Федьки, как в пабе говорили.

— Видео? — переспрашиваю я.

— Ага, персональная тренировка. «Треники Карелы», — объясняет Лёха. — Если нас с брёвнами увидите — это для видео. Продаём курсы с тренировками, фанбаза выросла. Кстати, Ника, мозговой штурм для сайта подкинем?

— Конечно, в любое время. Тут ничего не мешает.

— В кофейне пусто. Жаль, — вздыхает Лёха. — Стас столько сил вложил.

— До Стаса было по-другому? — удивляюсь я.

— Ага. Он пёк масляные калитки с домашним вареньем — к обеду расхватывали. Только кофе, калитки и байки. Слухи ходили, автобусы постоянно приезжали. Жизнь была хорошая. А когда он на покой ушёл, Нина одна не справилась. Хорошо, что теперь поехали в отпуск. Им это было нужно.

— Масляные калитки — это как? — спрашиваю я.

— Вроде плоского круассана, — объясняет Лёха. — Настоящие с маслом и салом, а фабричные — на пальмовом, не то.

— Звучит здорово.

— Выглядят не очень, — ухмыляется Лёха. — Но поджарить с вареньем — настоящий рай.

— Жаль, что он не печёт.

Лёха вздыхает и оглядывается.

— Помнишь, какие тут толпы были? Может, отпуск поможет Нине восстановиться.

— Надеюсь, — соглашается Мирон и хлопает в ладоши. Федька начинает кричать.

Мы с Никой снова волнуемся, и парни тут же смеются.

— А как насчёт воскресенья… идёте?

Я смотрю на Нику — она улыбается и пожимает плечами.

— Конечно. Планов нет. Что взять с собой?

— Савелий соберёт еду. Воды себе возьмите. Встречаемся в 10:30 у пекарни, — машет Мирон, и они уходят.

Как только они скрываются за углом, я усмехаюсь Нике:

— Слышала? Савелий собирает еду для нас. Может, маффином угостит.

— Повзрослей, — Ника бросает в меня салфеткой.

— Что ты делаешь? — Ника закрывает дверь домика.

— Чтоб ты провалилось, тесто дурацкое! — кричу я и сажусь по-турецки на кухонный пол, руки в масле и сале.

— Что случилось?

— Масляные калитки пеку, — отвечаю я, сдерживая раздражение.

— Поэтому раньше убежала?

— Да, — огрызаюсь я. — Нашла простой рецепт в интернете, сразу сходила на рынок к Зине за ингредиентами. Вернулась, хотела, чтобы аромат свежих калиток встретил тебя. — Показываю на растекшееся тесто на столе. — Третий раз, и всё — провал, чёрт возьми.

— Зачем масляные калитки?

— Не знаю, — отвечаю я. — Лёха с Мироном расхваливали домашние калитки. Почему бы не попробовать что-то новое?

Она подходит, приседает и смотрит мне в глаза.

— Вера, — говорит она, — люблю тебя, но готовые смеси — это не то же самое, что готовить с нуля.

Я опускаю взгляд.

— Немного сложнее, чем я думала.

— Вижу, — она гладит меня по плечу. — Но здорово, что пробуешь новое.

— Ага, новое, — настроение падает. — Из зоны комфорта выхожу.

— Горжусь тобой.

Я встаю и смотрю на бардак.

— Знаешь, это наша миссия. За то время, что я здесь, освою масляные калитки. Домой увезу, фуд-трак открою с вареньем из смородины. Народ со всей страны придёт, будет умолять калитку смазать. Киношники прознают, приедут снимать…

— Вау, давно так придумала? — смеётся Ника.

— Нет, только что.

— Дура ты, но как же я тебя люблю.

Я тыкаю пальцем в тесто.

— Тает вечно, не понимаю почему. Но разберусь. Может, на пикник в воскресенье отнесу — всех удивлю.

— Уверена, оценят.

— Ок. — Во мне появляется новая энергия. — Справлюсь. Внутреннюю повариху позову.

— Как дела? — Ника выходит из комнаты с пустой миской.

— Масляные калитки — полный провал.

— Настолько хороши?

— Полный провал.

Я смотрю на своё творение. Оно плоское, по бокам течёт масло — глаза режет.

— Не сдавайся, Вера. Ты сможешь.

— Твой энтузиазм раздражает.

— Ладно. Ты лузер.

Я хмурюсь на подругу.

— Это грубо.

— Суровая любовь, детка.

— О боже, Вера, изба горит? — Ника влетает в комнату, держа в одной руке ключи от кофейни, а другой разгоняя дым.

— Нет, — стону я и сползаю по холодильнику на пол, держа в руке прихватку. — Масляные калитки сгорели.

Она кашляет и размахивает книгой, разгоняя дым.

— Что случилось?

— Сала слишком много, капнуло в печь и загорелось. Знак это. Масло с салом меня ненавидят.

Я встаю и подношу противень. Всё растеклось и подгорело, будто грузовик переехал.

— Хм… аппетита это не вызывает.

— Спасибо, капитан очевидность, — отвечаю я с сарказмом.

— Не сдавайся, — ободряюще хлопает меня по плечу. — Попробуй снова.

— Думаешь, это поможет? Я никогда так не делала.

— Узнаешь, когда попробуешь, — смеётся Ника.

Глава 8

* Родион *

Писательница, которую я терпеть не могу, но которая заставляет меня это делать, — одна.

Жду передышки от белокурого торнадо, ворвавшегося в мою жизнь.

— Кого ждем? — оглядываюсь и поправляю рюкзак. — Все в сборе.

Мирон, Леха и Савелий обмениваются взглядами. Я понимаю: Мефодиевы затеяли что-то и решают, кто начнет.

— Ты первый, — Леха кивает Мирону. — Я уже рассказал ему про Василия: розетку под раковиной чинил.

Мирон переводит взгляд на Савелия.

— Я про то, что Федька в ботинки нагадил.

— Это не моя идея, — Савелий скрещивает руки.

Леха ворчит, Мирон вздыхает.

— Камень-ножницы-бумага. Семь из девяти. Проигравший скажет.

— Семь из девяти? Чушь. Три из пяти, — бурчит Савелий.

— Раз, — рычу. — Иначе отпинаю всех.

— Ладно, — Леха и Мирон поднимают руки. Раз-два-три — у Лехи камень, Мирон проигрывает.

Мирон стонет и открывает рот, но тут голос сзади:

— Мы здесь!

Оборачиваюсь. Ника и Вера подходят с бутылками в руках. Вера ловит мой взгляд, и я вижу на ее лице тот же вопрос: как она здесь оказалась? И как здесь оказался я?

— Извини за опоздание, — говорит Ника. — Вера туфлю потеряла — в постели нашла, — сообщает с сияющей улыбкой Савелию.

— Да нет, вовремя, — Савелий обнимает Нику, она удивлена, но рада. Веру он тоже обнимает и кашляет. — Для первого раза тропа жестковата, поэтому идем парами. Леха и Мирон — впереди. Ника — со мной, вторыми. Вера — с Родионом. Он крепкий: если споткнешься — за мышцу держись.

— За мышцу в штанах особенно, — хихикает Леха.

Савелий дает ему подзатыльник.

— Игнорируй, — говорит он, протягивая Вере и Нике длинные палки. — На подъемах очень пригодятся. Тропа тяжелая, но она того стоит.

Какое совпадение — я иду с Верой. Друзья знают меня лучше, чем я сам.

Савелий поворачивается к братьям:

— Леха, Мирон, вперед.

Они шагают впереди, а мы идем за ними, как стадо коров.

С Верой мы молчим. Неловко и неуютно. Не так я планировал провести это воскресенье.

Леха и Мирон смеются впереди, Ника и Савелий болтают.

Выходим из Янишполя на тропу к замку. Вера задевает меня плечом и что-то бормочет. Я игнорирую, наслаждаясь молчанием. Но вдруг она толкает меня:

— Можно не занимать всю тропу своим огромным телом?

— Я просто иду.

— Ноги раздвигаешь.

— Как?

— Не знаю... расскажи сам. Идешь, как неандерталец, все толкаешь.

— Да не раздвигаю я ничего. Такое тело у меня...

— Ты просто огромный.

Я фыркаю.

— Никогда не слышал такой претензии.

— Ну да, следовало ожидать.

— Тебя легко вывести из себя?

— Да, но твои «раздвигания ног» — не единственная причина раздражения.

— Да не раздвигаю я ничего, — повторяю и невольно смотрю вниз.

У неё покачивается хвостик, в леггинсах и топе она выглядит очень мило. Куртку повязала на талии. Думал, придёт на каблуках, но нет.

Она молчит, и я решаю спросить. Дорога длинная, молчать с ней неловко. Не люблю, когда злятся — портят воздух.

— Почему злишься?

— Интересно? — в голосе злость, но ей хочется выговориться.

— Говори.

Она долго молчит, слышен только хруст гравия под ногами.

— Пыталась приготовить что-то на пикник. Для вас, раз близнецы пригласили.

— Так…

— Не получилось.

— Всё сгорело?

— Шесть раз подряд, — вздыхает. — В последний раз чуть не подожгла избу. Ника пришла, а из окон дым.

— Что ты готовила?

— Масляные калитки.

— Масляные? — не ел с тех пор, как Стас кофейню бросил. — Зачем?

— Леха с Мироном заходили позвать на хайк. И Федьку искать — он перед ними как заорал…

— Федька голосистый, — замечаю я.

Она тихо смеется, и напряжение спадает.

— Сначала подумала, что какой-то псих-турист, фанат Камня деда Семена, пришел нас резать, — говорит она с ухмылкой.

— Скоро привыкнете, — отвечаю я.

— Не уверена, — она спотыкается о камень, а я рефлекторно хватаю её за руку. Она поднимает взгляд, и в её глазах читается что-то, что заставляет меня кашлянуть и отвернуться.

— Не за что, — говорю я, стараясь не показывать, что смущен.

— Короче, нам рассказали, какая кофейня была при Стасе: толпы, масляные калитки.

— Ага, — киваю я. — Если бы не упрямство отца, она бы сейчас была открыта. К обеду туристы всё сметали. Стас для местных пек больше и раньше открывался. — Я чешу подбородок, чувствуя голод. — Давно не ел. — Поднимаю ветку, чтобы идти по жесткой тропе. Приятно отставать от остальных с Верой, но вслух этого не скажу, чтобы она не зазналась.

— Надеялась принести что-то, но получилось ужасно, — вздыхает она.

— Насколько плохо? — спрашиваю я.

— Просто ужас, — отвечает она.

— Рецепт Стаса брала? — уточняю я.

— Нет, из интернета, — признается она.

— Первая ошибка, девчонка, — говорю я. — В интернет-рецептах нет души.

— Не звонить же Стасу в отпуск, — возражает она.

— Отпуск? — усмехаюсь я. — У Нины в доме есть книжка рецептов для гостей. Масляные калитки и смородиновое варенье — на первой странице.

— Полезно, — кивает она. — Но с моим везением и его рецептом не справлюсь.

— Самое сложное — масло вмешать, — поясняю я. — Но потом, когда освоишь технику, станет легче.

— Ты готовил? — переспрашивает Вера.

Огромный камень в полтора метра перегораживает тропу. Я забираюсь первым, пригибаясь под низко свисающей веткой. Оглядываюсь назад, чтобы помочь Вере — она уже поставила ногу и тянется вперед. До вершины рукой подать, и мне любопытно, как она отреагирует на открывающийся сверху вид.

— Да, — отвечаю я, чувствуя тяжесть воспоминаний. — С утра часто помогал Стасу.

«Делай всё с гордостью, сын, — звучат в голове слова отца. — Браться за мелкие дела и помогать общине — вот что главное. Помни, кто ты. Соколов своих не бросает. Если Гончарка не помогает месту, значит, тратишь время впустую».

Утренние часы приносят с собой воспоминания, которые должны были бы быть светлыми, но чаще вызывают лишь горечь. Особенно после того, как Стас отошел от дел и оставил Нину с кофейней. Туристы почти исчезли, а он учил меня совсем другому, не позволяя помогать Нине на кухне.

Сейчас не время об этом.

— Вау, я и не знала, что вы ладили с отцом, — говорит Вера.

Если бы я знала…

Я не знаю, обнять её или утешить. Она продолжает:

— Мои хотели отправить меня учиться, а я отказалась, сказав, что найду себя в Москве. Смешно, правда? Хотела сделать сюрприз, что меня приняли в вуз, но везде отказали. Решила: ну и ладно, без вуза, но с Никой мы поедем в Москву. — Она вздыхает. — Почти не разговариваю с родителями. Они бы помогли, если бы знали, что нужна помощь, но, кажется, стыдятся меня.

— Знакомо, — вырывается у меня.

— Правда? У тебя с родителями всё хорошо?

Не стоит судить о семье по внешнему виду. Стоит копнуть глубже, и увидишь боль, которая тянется годами.

Чтобы не продолжать разговор о родителях, я замолкаю и делаю шаг вперед. Самый крутой подъем: тропа сужается, идти приходится гуськом. Тяжёло, но оно того стоит.

— Попей, сейчас будет ещё тяжелее, — говорю я.

— О, ладно.

Снова тишина.

— Держись за мою руку, — наклоняюсь к последнему камню.

Её ладонь в моей, я тяну её. Она выдыхает и отпускает.

— Спасибо, — говорит она и смотрит за гребень.

Долина зелёная, холмы утопают в вереске. Белые облака на синем небе, вдали — грозовые тучи. Ветер колышет её хвостик, как раз то, что нужно после подъёма.

— Вау, потрясающе, — она ставит руки в бока. — Не могу поверить, что мы это сделали.

Её восторг нравится мне. Она впитывает каждую деталь. Красота родной земли вызывает в ней благоговейный трепет.

Она оборачивается и хмурится:

— Куда все подевались?

Вокруг никого.

— Они уже там, — киваю на руины. — Хочешь присесть?

— Да.

Подходим к фасаду. Стены ещё стоят, обвалы скрываются в траве. Арка обвита мхом, небо вместо крыши.

— Мы как король с королевой, да?

Я смеюсь.

— Хозяин с женой. Сбежали и не вернулись.

— Когда Федька-предок предупредил?

— Да. Вокруг всё спалили, а мы вернулись и отстроили.

Ника и Савелий справа — слышим их смех, лёгкий флирт: Савелий подмигивает, Ника краснеет. Лёха и Мирон тренируются для видео.

Солнце то прячется за облака, то выныривает. Ветер гуляет по камням. Всё это почему-то вызывает во мне лишние эмоции.

Я считаю секунды, и с каждым вдохом меня накрывают воспоминания о боли и изменах.

— Не понимаю, как можно не вернуться, — выводит меня из этого состояния Вера.

— Люди не замечают того, что у них под носом, — бросаю на неё взгляд.

Она усмехается.

— Ты намекаешь, что я не ценю что-то важное?

— Нет.

— Думаю, да. Но разве не здорово, что мы не ссоримся?

— Нормально, — толкаю её плечом.

— Признай, это не так уж плохо.

Она гладит мох ладонью и улыбается. Красивая. Смотрит на меня, и что-то сжимается внутри. Давно такого не было.

Зову Савелия, и он с Никой появляются из арки.

— Кто голоден?

— Умираю от голода, — отвечает Лёха.

Кладу рюкзак. Сава и Ника расстилают плед. Садимся, достаём еду и напитки. В тишине слышно, как все проголодались.

— Ника сказала, ты пыталась печь масляные калитки, — нарушает молчание Сава.

— Правда? — оживляется Лёха.

— Хотела всех удивить, но не получилось. Шесть раз неудачно.

— Надо позвать Роду, — усмехается Мирон.

— Он мастер, слышал? — подхватывает Вера.

— Уже обсуждали? — хитро улыбается Лёха.

— Да, он такой болтливый, что дым из ушей, — отвечает Вера.

Все смеются.

Это воскресенье было нужно мне. Друзья помогли отвлечься. Мысли о родителях уходят на второй план. Здесь боль утихает, становится легче.

Смотрю на Веру — она тоже на меня смотрит, но сразу отводит взгляд. Странно, но это тепло.

Что-то меняется. Злость уходит, между нами появляется связь. Мне кажется, или снова тянет в животе?

— Слезай сейчас же! Буря приближается! — кричу, теряя терпение. Вера стоит на внешней стене Замка Федьки, откуда видна вся долина. Камни под ногами крошатся.

— Почему ты мне приказываешь? — отвечает она сверху.

— Не буду тащить тебя с этой горы, — говорю я.

— Кто сказал, что понесу?

Эта женщина...

Гром гремит по холмам, сердце бьётся. Паника накрывает.

Ребята уже час как спустились, а мы задержались. Вера хотела осмотреть руины. Я знаю, как здесь сильны бури. Остался, хотя Леха, Мирон и Савелий были против. Если бы они предложили остаться, ушёл бы сразу. Но тут Вера...

Ошибка.

Катастрофическая ошибка.

Вера стоит на стене, раскинув руки, смотрит на Янишполе, будто извиняясь перед природой. Хотела бросить обёртку от мороженого в урну, но промахнулась — обёртка улетела, не догнав.

Она беспокоится об экологии, а паника разрывает тело с каждым раскатом грома.

Ветер шумит в кронах деревьев. Буря приходит быстрее, чем ожидалось. Вера отталкивается и балансирует на краю.

— Слезай! — кричу я. Ладони мокрые, но готов поймать.

— Ладно, раз просишь, — слезает, выпрямляется, ухмыляется. — Видишь, всё хорошо. Нет повода...

Г-р-р-а-а-к. Б-у-у-м.

Гром над головой пробирает до костей. Дождь льёт как из ведра. Терпение лопается, злобно смотрю на Веру.

— Ха... кто бы думал, что будет шторм.

— Я знал, — напряжённо отвечаю. — Но ты не послушала. Сейчас извиняться за бумажку было обязательно?

Она стряхивает воду с лица.

— Мать-природа не простила. Или карает, — он раскинул руки и запрокинул голову. — Карай смело.

Гром гремел, я схватил её за руку, втащил в нишу руин, под укрытие. Прижал к себе, чтобы молния не ударила рядом.

— Ты чего? — подбородок у неё прижат к груди.

— Чтобы молния не убила.

— Смотрите, кто пере...

Г-р-р-а-а-к. Б-у-у-м.

Молния ударила в камни в пяти метрах. Вера вскрикнула, закрыла голову руками, обхватила мою талию.

— Ладно, признаю... игнорировать тебя глупо. Надо было слезть, как сказал. С остальными надо было пойти.

Я моргнул: она сдалась слишком быстро. Ждал сопротивления.

— На бумажке напишешь?

— Нет.

Она прижалась ко мне теснее, дрожала. Надеюсь, не чувствует моего волнения.

— Замёрзла?

— Нет, — подняла глаза.

На ресницах блестели капли. Вода стекала по губам, а мысли были только неправильными.

— Ты не?..

Запаниковал.

Та буря. Года назад. Из ниоткуда — и всё изменилось.

Откуда она знает?

Покачал головой.

— Буря скоро закончится, — повторил про себя.

— Спуск станет сложнее?

— Гораздо сложнее, — стиснув зубы, ответил я.

— Может, я сяду тебе на спину?

Я приподнял бровь.

— Нет.

— Какой ты сухарь!

— Не тот, кто таскает упрямых туристок.

— А если я упаду?

— Не упадёшь.

Она фыркнула и прижалась щекой к моей груди.

— Бесишь ты меня.

— Привыкай, — ответил я, обнимая её крепче. Она дрожала, но я старался её успокоить.

Она подняла взгляд и улыбнулась, прижимаясь ещё ближе. Я хотел верить, что это просто защита от непогоды, но с каждым прикосновением мы словно становились ближе. Мне это нравилось. Очень.

Когда мы наконец спустились, солнце блестело на мокрых листьях. Воздух был холодным, пахло мокрой землёй и лесом, а с озера тянуло сыростью. Тропа раскисла: под ногами хлюпала грязь, лужи отражали небо. Мы промокли до нитки — одежда липла, холод пробирал до костей.

На глинистом склоне Вера споткнулась, но я успел схватить её за руку и вытащить. Её пальцы были ледяными, но хватка крепкой. Я старался не думать, что это вызвало у меня дрожь.

— Спасибо, — сказала она, когда мы вышли на гравиевую дорогу у Янишполя. Грязь хлюпала в ботинках, мы несколько раз падали и едва удерживались на ногах. Её волосы прилипли к лицу, кожа была покрыта разводами грязи. Мы выглядели так, будто только что выбрались из Онежского озера.

Полчаса мы стояли в руинах, обнявшись, пока буря не стихла. Только тогда решились продолжить путь. Дождь прекратился на полпути, но было уже поздно.

— Весёлое приключение, — нервно усмехнулась Вера, пытаясь разрядить обстановку.

— Теперь молчишь? — спросила она, догоняя меня.

Я развернулся.

— Твоя безопасность важнее всего. Моя работа здесь окончена.

— Работа? — фыркнула она. — Это что за песня? Герой спас девушку и ушёл? Я бы и сама справилась.

Она провела рукой по мокрым волосам, разбрызгивая капли.

— Ты невероятная.

— Спасибо, — она улыбается так, что хочется прижать её к стене «Мельницы» и заткнуть нахальный рот.

— Ты понимаешь, что могла серьёзно пострадать?

— Родион волнуется? — поддразнивает она.

Она не осознаёт, как близка была к опасности.

Эмоции сменяются: от терпимости до желания шутить, от злости до раздражения. Она выводит меня из себя.

— Не смешно, Вера.

Её улыбка исчезает. Она наклоняет голову.

— Ты правда волновался.

— Да, — рычу я. — Повезло, что ничего серьёзного. А если бы тебя послушалась — были бы сухими и чистыми.

— Но ничего не случилось.

— Могло.

— Могло — ключевое, — она кладёт руку мне на плечо. — Не кипятись.

— Тебе легко. Ты не отвечаешь за чужую жизнь.

— Не бери на себя ответственность за меня, Родион. Я справлюсь сама.

— Хорошо. Справляйся, — отстраняюсь и иду к своему дому.

Что за день? Я планировал спокойный хайк с друзьями, мечтал о красивых видах, шутках и пикнике. А вместо этого — споры с навязчивой блондинкой, ливень, молнии и объятия в руинах. Она засела у меня в голове.

Спустя несколько часов, после горячего душа, смываю грязь и усталость. Сажусь с миской густого говяжьего супа и откидываюсь на стуле, глядя на потолок с тёмными балками.

Мысли снова о ней. Бесит до безумия. Хочется кричать, швырять вещи и целовать её. Но качаю головой. Никаких чувств. Никогда. Она красива, но ничего не вызывает во мне.

Нужно следовать плану: держаться от неё подальше. Неделя рядом — и жизнь превращается в хаос. Теряю контроль. Дистанция — единственный способ вернуть порядок.

Глава 9

* Вера *

Съеденных сегодня карельских калиток: три (сладкая, с клюквой и миндалём — Нина оставила, объедение). Дней с последнего оргазма от мужика: восемьдесят один. Скука: море, не сосчитать. Ливней с приезда в Карелию: четырнадцать. Не зря всё зелёное — вода повсюду, даже в душе после хайка. Подавать кофе невидимым посетителям — это уже почти безумие. Хотя Федька заходит без приглашения. Вчера он так заорал, что я чуть не упала в обморок. Но всё равно погладила его — связь стала крепче. Вот такая у меня теперь жизнь.

— Кофе? Вы хотите кофе, — машу кружкой перед туристом. — Вкусный, с ароматом настоящей Карелии. Пробовали калиту? Мы их готовим. Честно говоря, используем фильтры из калиты. Это же связь с предками!

Турист махнул рукой и прошёл мимо. Вежливый, ничего не скажешь.

— Просто «нет, спасибо» было бы достаточно! — крикнула я ему вслед.

— Почему у тебя везде калиты? — спросила Ника, держа ноутбук и планшет за стойкой. — Карелия — это не только калиты.

— Хочешь сказать, что мешалка — как балалайка? — спросила я, опираясь на стену и слегка приподняв подбородок.

Ника вздохнула и отодвинула ноутбук.

— Давай украсим кофейню, — предложила она.

— Ты серьёзно? — удивилась я.

— А что? Хочешь клиентов? Привлекай их, — сказала Ника. — Орать «калитки-кофе» не работает. Проект прямо перед носом. Бери и делай.

— Переделать кофейню? — уточнила я.

— Да, вспомни карту Нины, — сказала Ника. — Когда разбирались с рыбой, она говорила: тратьте на «блеск».

Я оглядела зал, и идеи начали бить фонтаном.

— Ника, ты правда хочешь это сделать? — спросила я. — Помощь, чтобы оживить кофейню?

— Да, — коротко ответила она и вернулась к работе.

— Ника! — я закрыла ноутбук. — Ты намекаешь на ребрендинг? Наняла нас для этого?

— Может быть, — ответила она. — Объявление дала — внимание привлекла. Не ожидала увидеть москвичек, но сказала: вы разбираетесь в кофейнях, добавьте шик.

— Но только сейчас? После недели скуки? — удивилась я. Что с ней?

— Без картины что менять? — ответила Ника. — Не поймёшь, что сломалось.

Автобус отъехал. До Янишполя ехать тридцать минут. Зашёл только Федька. Жалко. Но для него разговор о копытах — это… ну, вы поняли.

— Нарисую в карельском узоре, — сказала я. — Подумать обещал, но скорее всего откажет.

И Федьки явно мало.

— Знаешь, сколько мы теряем? Обычный кофе из пакета, какао, — сказала Ника, её глаза загорелись. — Потенциал огромный! Новые напитки, выпечка, снэки, кофе с масляными калитами. А сувениры «Камень деда Семёна»? Их в Янишполе не найти. Федька — символ деревни, а никто их не продаёт. Деньги потекут рекой. Перезапуск — и жизнь оживёт!

Впервые за долгое время я почувствовала азарт. В голове вихрь идей: меню с карельскими травами (иван-чай, брусника), декор из бересты и резьбы по дереву, магниты «Федька» в национальных шалях, пикник-сеты, как на хайке у Замка Федьки. Потенциал невероятный.

— Ты придумаешь логотип, вывеску, футболки и мерч. Меню — Ника, это просто бомба! — сказала я, толкнув её плечом. — Разве не впечатляет?

— Им впечатлит, — лениво ответила она. Хочется закричать от её безразличия.

— Что значит «им впечатлит»? Если всё сделать правильно, наши автобусы станут уникальными. Анкеты показывают: организация — моё призвание. Идеально!

Ника улыбнулась и снова открыла ноутбук.

— Верю, у тебя получится здорово, — сказала она.

— Правда? — переспросила я, прыгая от радости.

— Да. Но сначала согласуй с Родионом, — добавила она.

Надежда вспыхнула и быстро погасла, оставив лишь пыль в стране несбывшихся мечт.

— Что ты имеешь в виду под «согласовать с Родионом»? — спрашиваю я.

— Разве ты не слушала меня в первый вечер? — отвечает она с усмешкой.

— Извини, — поднимаю руки. — Джетлаг, устала, кормили рыбой, чуть не упала в обморок в мини-круговом. А потом карел смеялся надо мной, когда я отбивалась веником. Извини, детали стёрлись из памяти.

— Вот почему ты уволена трижды, — усмехается она.

Я указываю на неё пальцем:

— Ты злорадствуешь.

Мы смеёмся. Ника снова погружается в экран.

— Серьёзно, — продолжает она. — Нина сказала, что всё должно проходить через Родиона. Логично. Не хочет, чтобы чужаки вмешивались в атмосферу кофейни.

— После хайка я его не видела и не говорила с ним, — отвечаю я.

— Савелий утверждает, что ты его разозлила по-настоящему, — говорит она. — Это не вяжется с твоей версией.

Я прищуриваюсь:

— Савелий? И когда ты с ним болтала?

— Вчера, — она улыбается. — Кустарик доконала.

— Не крути, — говорю я. — Мы знаем, зачем ты пришла. И не «кустарик» — ты принесла масляные калитки.

— Которые ты съела, — добавляет она.

— Скука — проблема, — скрещиваю руки. — Кто-нибудь обо мне говорил?

— Нет, — вздыхает она. — Савелий лишь спросил, как ты после той бури на горе с Родионом. С тех пор как он потерял брата…

— Что? — выпрямляюсь. — У Родиона был брат?

— Был, — тихо говорит она. — Савелий не вдавался в детали, и я тоже. Знаю только, что бури его сильно раздражают. Хотела убедиться, что он не наговорил тебе лишнего. В прошлый раз, когда буря накрыла гору, он просто вышел из себя — успокаивали его долго.

— О боже, — шепчу я, и воспоминания о хайке всплывают в голове. Я игнорировала предупреждения, упиралась. Помню напряжение в его спине, когда я скользила. А потом злость, забота, облегчение.

Никогда раньше я не чувствовала себя такой дрянью.

— Я не знала, — тихо отвечаю я.

— Не злится он — вот и угрюмый. По намёкам Савелия, в семье Соколовых не всё гладко. Не злись на него. Просто терпи.

— Поздно, — отвечаю я с кривой улыбкой.

Природа не щадила его, когда он был в панике.

Молодец, Вера. Просто отлично.

Я вхожу в «Мельницу». Просторная лавка напоминает уютный дом: резные стены из карельской берёзы, деревянные полки из липы, аромат хвои и мёда. Корзины полны ягод: красная и чёрная смородина в эмалированных мисках, клюква на листьях, подберёзовики ровными рядами. Деревянные стеллажи идеально организованы: крупы в холщовых мешках, мёд в сотах, сухие травы — иван-чай, зверобой. Половицы из широких досок скрипят под ногами, пахнет сосной. Всё здесь в небольших количествах, для местных, а не для толпы.

— Здравствуй, Ника, — улыбается Зина за стойкой. Седые волосы собраны в пучок, фартук в муке.

— Я Вера, — отвечаю я и смеюсь.

— Ой, прости, — качает головой Зина. — Старческий склероз совсем одолел.

— Ничего страшного, — отвечаю я.

— Чем могу помочь? — спрашивает она.

Прохожу мимо прилавка с домашними пельменями и гороховым пюре. Внутри что-то сжимается от воспоминаний.

— Блокнот и цветные карандаши ищу, — говорю я.

Она выходит из-за стойки и ведёт меня узким проходом. Проходим мимо свежих овощей — картошки и моркови в пучках, мимо холодильников с копчёным мясом и сулугуни. Заходим в отдел быта. Здесь чугунные кастрюли, сковородки, деревянная утварь. На полках открытки с видами Янишполя, подарочная бумага с узорами хохломы, матрёшки, школьные тетради.

— Здесь найдёшь всё, что нужно, — говорит Зина, снимая блокнот. — Этот с козлом напоминает Федьку. Бери, удачу принесёт. Он старый, проверенный.

— Хорошо, — отвечаю я, перебирая остальные блокноты. Почти все с козлами и карельскими узорами. Подумаю, что показать Федьке — он наверняка оценит.

— Есть цветные карандаши, но только фломастеры: чёрный, красный, синий, — продолжает она. — Ещё что-то заказать?

Беру фломастеры и блокнот.

— Эти подойдут, — отвечаю я. — Спасибо.

— Пожалуйста. Есть что-то ещё? Только что привезли свежие ватрушки с творогом. И божественные — с карельской вишнёй.

— Свиные хвостики? — вырывается у меня.

Зина улыбается.

— Нет, творог в слоёном тесте. Янишпольцы их обожают, я часто заказываю. Бери, пока Мефодиевы или Соколовы не разобрали.

— Родион тоже любит?

— Да. Удивительно, как они сохраняют форму, несмотря на такое активное поедание. Держи. — Она тянется к полке со сладостями и протягивает мне длинные жёлто-фиолетовые упаковки. — Не пожалеешь.

— Ладно, — разглядываю упаковки. — Мне нужно начать заниматься спортом: с приезда я ем без остановки.

— Масляные калитки Савелия?

— Да. И «кустарик». Я съела дюжину калиток незаметно — они опаснее, чем кустик. Его ем порциями.

— Грешить — полезно. Главное — быть в форме. Утром ходи по тропе к Онежскому озеру. Это полезно.

— По тропе к Онежскому озеру? — название звучит красиво.

Она пробивает покупки и записывает их на счёт.

— Ты слышала про карельских бурёнок? — спрашивает Зина. — Они бродят по лугам, очень милые. Тропу сделали пару лет назад для туристов, два километра вокруг пастбища. Чтобы не только Федька и Камень деда Семёна были достопримечательностью.

— Отличная идея, — отвечаю я. — Они ходят?

Зина качает головой.

— Только местные знают.

— Жаль. Ещё один аттракцион пропадает. В Янишполе столько красоты, а тень всё равно от Камня падает.

— Но тропа красивая. Утро там — просто удовольствие. Старт от Камня деда Семёна, везде указатели.

— Спасибо, завтра зайду, — говорю я.

— Удачи! — машет она мне пакетом.

Зашла за блокнотом, а вышла с ватрушками и советами, как сжигать калории. Отличный поход в «Мельницу»!

— Ты точно не пойдёшь? — Ника разминается у тропы.

Да, Ника со своего приезда каждый день бегает: нашла сложную тропу, следит за прогрессом с секундомером. У неё математический талант — обожает данные, решает задачи профессионально. Неудивительно. Самый медленный день был, когда мы делили пополам «кустарик». Я тоже была вялой, но сладость таяла во рту с кислинкой клюквы.

— Точно, — отвечаю я. — Ты — на Олимпиаду, я — с бурёнками неспешно.

— Наслаждайся. Тропу помнишь?

— Да.

— Коврик для коровьих лепёшек взяла?

Киваю.

— Проверь, правильно ли это стометровка?

— Ты лучшая. Обсудим позже. — Она нажимает на секундомер и убегает.

Я иду к «пещере-входу». Стрелка из веток указывает тропу, как у карельских охотников. Впереди мягкие зелёные луга с вкраплениями вереска. За холмами видны горы — зазубренные, острые. Сегодня без снега, но вид завораживает: воздух чист, роса блестит, туман стелется над озером Онега, птицы поют.

С бутылкой воды и в кроссовках я иду по тропе. Гравий хрустит, ручей журчит к озеру, прозрачный с радужными камешками. Пахнет мокрой землёй и хвоей. О, привыкну.

Первая корова — настоящая красавица! Её длинная волнистая шерсть напоминает причёску из семидесятых, а массивные чёрные рога добавляют величественности. Она жуёт траву, и её добрые глаза и бархатистая морда притягивают взгляд.

Вдруг я шлёпаюсь щекой о каменную стену и падаю на землю.

— Что за… — вырывается у меня.

— Блин, — слышу глубокий, вибрирующий голос.

Я моргаю и поднимаю взгляд: передо мной мускулистые загорелые ноги, беговые шорты и торс без майки. Его пресс выглядит идеально, а мощная грудь украшена тёмной татуировкой, которая тянется через грудь, плечо и руку.

Его лицо оказывается в поле зрения: тёмная щетина, влажные губы и изумрудно-мшистые глаза.

— Ты что тут делаешь? — Родион поднимает меня на ноги.

Я моргаю, чувствуя его грудь прямо у своего лица.

— Боже, в Карелии мужчин действительно лепят по лекалам, — думаю я.

— Всё в порядке? — Родион пристально смотрит на меня.

— Почему ты без майки? — спрашиваю я, глядя на его блестящий от пота торс.

— А ты в майке, — отвечает он, пожимая плечами.

Я киваю, чувствуя, как уголок его рта дёргается в едва заметной улыбке.

— Рад, что мы это выяснили, — говорит он сухо.

— Поутру это достижение, — отвечаю я с лёгким карельским акцентом. Может, удар головой подействовал на мозг?

Он хмурится.

— Без сотрясения, значит? Бегу дальше? — спрашивает он.

— Не знаю, как ощущается сотрясение, — отвечаю я.

— Голова кружится?

— Слегка. Может, от падения, а может, от… нехватки оргазмов и того, что ты голый, — отвечаю я, чувствуя, как его лицо становится ещё мрачнее.

— Тошнит?

— Да, не завтракала, вот и тошнит, — признаюсь я.

— Может быть, — говорит он.

Он проводит рукой по лицу и тяжело выдыхает. Затем берёт меня за локоть и разворачивает в сторону Янишполя.

— Эй, ты куда? — удивляюсь я.

— К тебе в избу, — отвечает он.

— Я хотела ещё бурёнок посмотреть! — протестую я.

— При таких симптомах, как «кружится» и «тошнит», лучше не стоит, — говорит он. — Ты не так сильно ударилась.

— Тот, кто говорит это, выглядит как каменная глыба, — отвечаю я, пытаясь убрать его руку. — Пожалуйста, перестань хватать меня так грубо. Я всё-таки женщина.

— Держу, чтобы ты снова не упала, — говорит он, не двигаясь с места.

Я снова пытаюсь убрать его руку, но она оказывается невероятно сильной.

— Я вполне могу идти сама… — начинаю я, но спотыкаюсь о корень и падаю вперёд. Родион тут же дёргает меня назад, спасая от падения.

— Что ты хотела сказать? — сухо спрашивает он, продолжая вести меня по тропинке к избе.

— Несчастный случай, — отвечаю я, чувствуя себя неловко.

Мы подходим к избе, и Родион распахивает дверь. Он ведёт меня к дивану и усаживает. На кухне он шуршит по ящикам, включает фонарик и присаживается, направляя свет мне в глаза.

— Что ты делаешь? — спрашиваю я.

— Смотрю на твои зрачки, — отвечает он. — Если они расширены, значит, у тебя сотрясение.

— Расширены? — переспрашиваю я, чувствуя, как он гасит фонарик.

— Нет, — отвечает он, наливая воду в хрустальный стакан. Он приносит мне воду и стоит, уперев руки в бока.

— Могу помочь? — предлагаю я.

Он дёргает челюстью.

— Просто выпей воды, — говорит он.

— Зачем? Ты меня заколдовал?

— Мои… — он запускает руки в волосы, — делай что хочешь.

— Подожди. Тошнит.

Он молниеносно хватает ведро с кухни и суёт мне. Ставит на подлокотник и кладёт руку на спину. Я наклоняюсь на пять секунд, потом оборачиваюсь и улыбаюсь:

— Шутка.

Если буря на горе — ерунда, то эта — настоящий ураган. Понимаю про брата: нужно быть мягче. Но его напряжённая челюсть так и манит нажать на кнопку.

До тирады кладу ладонь ему на бедро — твёрдые мускулы под пальцами.

— Успокойся, брюзга. Я в порядке.

Он вырывает ведро и уносит на кухню.

— Рад слышать, — холодно говорит он и выходит, хлопнув дверью.

Утро без шуток.

Вина кольнула: вспомнила про брата. Бегу следом.

У порога он стоит, руки за головой. Напряжение волнами, плечи каменные, пот у виска блестит, мышцы спины играют.

Открываю рот — он оборачивается. Глаза в шоке. Шагает обратно, весь дрожит, лицо в сантиметрах от моего, дыхание горячее.

— Никогда больше не шути про травмы, поняла?

— Родион, серьёзно? Упала — ты будто череп мне расколол.

Его глаза темнеют, челюсть стиснута — зубы скрипят. Он смотрит в глаза. Что его держит?

Брат? Инстинкт? Паника от бури, хватка в грязи — всё вместе?

Детали: дыхание тяжёлое, кулаки сжаты. Злость. Боль. Взорвётся, если не разрядить.

И вот... дамы, внимание...

Его взгляд на моих губах.

Да, прямо на губах. Зелёные глаза говорят: есть способ успокоить разъярённого.

Неромантично? Опасно? Зато работает?

Беру его за щёки, тянусь и прижимаюсь губами.

Просто целую.

И это худшее, что я сделала.

Нет бабочек, сердечек в голове, арфиста.

Только жёсткие губы и руки. Он будто в капкане — не знает, вырваться или застыть.

Мы драматизируем?

Мучаюсь и отстраняюсь. Шаг назад, дистанция. Вытираю рот тыльной стороной ладони, смотрю в шоке.

Руки в бока.

— Поцеловала и вытерла? — обида в голосе.

— Что это было?

— Задала вопрос, — расправляю плечи.

— По чему? — он снова смотрит на губы, потом в глаза.

Негодяй.

— Для информации: я целуюсь мастерски, — он молчит. — Ты смотрел на губы — я видела. Это универсальный сигнал «давай». Если бы не твоё напряжённое лицо, я бы показала, что один человек ничего не сможет против...

— Не целуй меня, — он отступает на шаг.

— Болезней нет.

— Не целуй, — отрезает он.

— Почему?

— Не важно.

— Важно. Ты уже открыл ящик, закрыть его не сможешь. Почему не хочешь? Я утром зубы почистила.

— Потому что не хочу.

— Это невежливо.

Он фыркает:

— Невежливо целовать того, кто не хочет.

— Боже, я тебе язык в нос не засунула. Просто поцеловала. Взрослей.

— Ты взрослей, — огрызается он.

— Пффф, — тыкаю пальцем. — Ты первый начал.

— Ты всех целуешь, тебе взрослеть нужно.

— Может, вам обоим пора повзрослеть, — подбегает запыхавшаяся Ника, щёки раскраснелись от бега.

Родион закатывает глаза и уходит.

— Стой! — кричу я. — Поговорить нужно!

Ника в шоке. Иду в душ.

«Зачем ты это сделала?»

«Поцеловала его».

«Что?» — её голос полон удивления.

«Не пугайся, он не ответил».

«Зачем ты это сделала?»

«Читай атмосферу», — хлопнул дверью.

В ванной пахнет хвойным мылом. Горячая вода смывает пыль и пот. Сердце колотится: злость, азарт? Почему он так притягивает, когда упирается? Брат, бури, семья Соколовых — тьма за зелёными глазами. Поцелуй — ошибка или ключ?

Вода льётся по коже, и мысли вихрем: найти, добить... или забыть?

Почему я его поцеловала?

Сижу у стойки кофейни, подбородок на ладони. Ника ушла в «Адмирала» за обедом: стейк-сэндвич из карельской говядины, нежное мясо, жареный лук, чеснок, густой томатный соус. Пока Ника работает над графикой для суповых банок, я пытаюсь придумать идеи для кофейни.

Но мысли возвращаются к утру. Его торс, злые глаза, жёсткие губы.

Я — клубок эмоций. Злость бесит до белого каления, стыд и отвращение. И... почти поклонение.

Уф.

Закрываю глаза рукой — и тут Ника возвращается с пакетом. Запах мяса, хлеба и специй заставляет меня сглотнуть. Еда — лучшее отвлечение. Особенно стейк-сэндвич.

— Картошка горячая? — спрашиваю я и хлопаю в ладоши.

Ника ставит пакет на стол.

— Только с паром, пар идёт.

— Боже, слюнки текут, — отвечаю я.

— Секси, — улыбается Ника. — Кстати, я видела Родиона.

— Правда? — удивляюсь я, открывая контейнер. Пахнет чесноком и луком, счастье наполняет нос.

— Он просил передать: дома отмыл лицо отбеливателем.

— Не говорил! — удивляюсь я.

Ника смеётся и садится.

— Сказал. Я — почтальон.

Какой гад.

Думать о нём? Нет. Накажу — поцелую снова. И язык пущу в ход.

— Камень Семёна оправдал ожидания? — спрашиваю я.

— Фаллос-камень, — перебивает меня Маша из Москвы в ярко-зелёной футболке с надписью «Янишполе».

— А, да, извини, — говорю я. — Это местный сленг. Ладно, московская не поймёт. Короче, фаллос-камень — как мечтали?

Мы стоим у пещеры Камня Семёна. Вход зияет чёрным зевом. Внутри тусклый свет ламп отражается от влажных стен. Пахнет сыростью и мхом. Толпа снуёт: кто выходит в восторге, кто морщится — ждали мистики, а нашли просто камень. Я с утра провожу опросы: блокнот в руке, карандаш в зубах, профессиональная улыбка.

— Волшебно, — говорю я. — В пещере почувствовала энергию карельских королей. Клянусь. И крики Семёна слышала, когда отрубили фаллос.

— Захватывающе, — отвечаю я и делаю пометку в блокноте. — Фото у камня делали?

— О да, — отвечает Маша. — С подругами. Как будто груди отрубаем.

— Как… познавательно, — говорю я. — Ха, ты огонь. Жалко, я пропустила.

— Зайдём снова, групповое снимем, — предлагает Маша.

— Нет, не надо. Я чужая в этих воспоминаниях, — отвечаю я, кашлянув. — Осматривали Янишполе? Это милая деревня, окружённая лесом.

— Да, — отвечает она. — Федьку гладили. Вот фотография: у него жёсткая шерсть и хитрые глаза.

— Он на вас орал?

— Нет, а он обычно орёт?

— Видимо, только на избранных. Хотя Федька кричит на всех подряд, а я каждый раз дёргаюсь. Была на «Мельнице»?

— Да, мы купили там футболку с карельским узором. Она называется «Фаллос-камень» и попробовали странные ватрушки с творогом. Я их не пробовала.

— Вкусно, — сказала я. Я знала, что одну из ватрушек оставила, чтобы подкупить Родиона, но съела её сама. Расследование продолжалось.

— Не терпится узнать, что будет дальше, — сказала она.

— И это всё? Больше ничего интересного?

— Нет.

— Где можно выпить кофе? — спросила я, стараясь сохранять спокойствие, хотя сердце колотилось.

— Хотели, — ответила она. — Кофеин нужно выпить после пещеры. Но в интернете предупреждают, что с этим здесь проблемы. Нам нужно проехать два поста, а потом дальше по трассе.

— Он... в интернете? — переспросила я, пытаясь не выдать волнения, хотя ладони вспотели.

— Ага, на форуме турфирмы. Там есть рейтинги мест, которые стоит посетить, и обмен опытом. «Мельницу» хвалят за ягоды и травы. Пекарню Мефодиевых — за масляные калитки. Катя взяла для дороги пироги с рыбой. — Она показала на футболку. — Янишполе подмяли!

— Янишполе?

— Что?

— Янишполе, — повторила я, показав на надпись. — «Янишполе подмяла».

— Что ты сказала?

— Питер, — ответила я.

— О! — хихикнула она. — Следующая цель.

Раздался гудок автобуса. Подруги махали.

— Пойду, — сказала я.

— Да, не опаздывай. Спасибо, что уделила время.

— Не за что.

Она поспешила к автобусу, и пакет зашуршал.

Я постучала карандашом по подбородку и посмотрела ей вслед. Как только автобус скрылся за поворотом, я побежала в кофейню. Сердце стучало.

Ника сидела за компьютером, на экране прыгала курица с флажком. Я села за старый ноутбук, пальцы дрожали: я вошла на форум и начала искать Янишполе.

И вот они — отзывы:

«Масляные калитки в пекарне — огонь, кофе в местной кофейне — мимо, вкус как из пакета».

Мотивация подскочила. Перезапуск стал не просто идеей, а миссией.

— Не стоит, — сказала я, отрываясь от ноутбука. — Мест мало, кофе ужасен. Хозяева вроде нормальные, но выбор скудный или вообще нет. Стулья — из девятнадцатого века? Горячий шоколад из пакета, сам мешай.

Ника сидела напротив, закинув ногу на ногу, и смотрела в окно.

— М-м-м, — раздалось где-то далеко.

Я щелкаю пальцами у неё перед лицом.

— Алло. Ты слышала? Плохие отзывы — это могила для бизнеса.

— А? Да, это ужасно. Бизнес просто уничтожают.

— Ты вообще слушала?

— Первые десять минут — да.

— Ника, что за ерунда? Ты весь день витаешь в облаках. Что случилось?

— Ничего, — её щёки вспыхнули, как малина.

— Не верю.

На стойке я замечаю знакомую упаковку масляных калиток. Аромат свежей выпечки.

Разворачиваюсь.

— Боже, опять пекарня!

— Калиток больше нет.

— Потому что я ем без остановки. А ты должна меня останавливать, а не подкармливать.

— Я твой верный друг.

— Нет, ты просто предлог, чтобы встретиться с Савелием.

Она ухмыляется.

— Может быть.

Отодвигаю ноутбук и скрещиваю руки.

— Ладно, выкладывай.

— Я поздоровалась.

— Ого. Сердце, успокойся. Приветствие, — говорю сухо.

Она кидает карандаш, и тот со свистом падает.

Я смеюсь.

— Что дальше?

— Спросила, что у меня на пятницу вечером.

— Что?! — выпрямляюсь. — Нужно было сразу сказать! Она тебя на свидание зовёт?

— Ты была увлечена своими опросами. Я не стала мешать.

— Был мой момент — теперь твой. Рассказывай.

Её улыбка становится шире луны, мои щёки начинают гореть.

— Не очень удачно, но это прогресс. Я спросила, она ответила: «ничего». Потом сказала: «в пятницу встретимся в пабе, выпьем». Пригласи меня с собой.

— Свидание! — удивлённо воскликнула Ника.

— И тебя тоже, — добавил Савелий с лёгкой грустью.

— Я просто буфер, — добавила она, пытаясь звучать дружелюбно.

— Может, пойдём? — предложил Савелий.

— Конечно, — с подмигиванием ответила Ника. — Лучший напарник на меня всегда можно положиться. Боже, как волнующе.

— Не преувеличивай, пожалуйста, — попросил Савелий.

Ника посмотрела на него с удивлением.

— Ты же знаешь, я всегда преувеличиваю, — с улыбкой сказала она.

— Прошу… нет, — повторил Савелий.

— Ай, — Ника откинулась на скрипучем стуле. — Ладно, не буду.

— Спасибо, — ответил Савелий. — Про отзывы...

— Боже, ты идёшь на свидание! — воскликнула Ника, хлопнув в ладоши.

Она закрыла лицо руками.

— Преувеличиваю... — пробормотала она, улыбаясь.

В кофейне воздух был пропитан неудачами, но внутри уже зрело предвкушение: свидание Ники и Савелия обещало стать интригующим событием, а отзывы — топливом для нового витка. Мысли Ники кружились вихрем: декор из бересты, меню с иван-чаем, стикеры. Она решила оживить Янишполе!

Глава 10

* Родион *

Съеденных карельских ватрушек: семь штук (сочные, творог нежный, вишня кисло-сладкая сочится, слоеное тесто хрустит на зубах — весь запас сгребаю за вечер; пальцы липкие от сиропа, смятые пачки валяются на столе).

Оставшихся ватрушек: одна-единственная (запихиваю в шкаф за крупами, святое — на черный день или когда злость опять накроет).

Неожиданных неудобных поцелуев: один (губы ее неожиданно мягкие, теплые, с привкусом утренней свежести и дерзкого упрямства — до сих пор фантомное ощущение жжет, будто ожог).

Упущенных шансов ответить на поцелуй: один (почему не отреагировал? Руки сами тянулись обхватить тонкую талию, прижать ближе — тело ее упругое под пальцами до сих пор мерещится).

Блондинка вывела меня из себя. Злость закипает, кулаки сжимаются. Мысли мечутся: почему не ответил? Она меня бесит до дрожи. Чувства спутаны — то злость, то тянет ближе. Родители скрытные; она с внезапным поцелуем; перемены в Янишполе вихрем; жизнь после бури — всё вывернуто, корни обнажены.

Парню такое не расскажешь. Хаос внутри, а она сама как вихрь.

Дверь тихо скрипит, с Онежского озера доносится запах мокрой хвои и дыма. Вечернее Янишполе засыпает уютно. Телефон на столе вибрирует, экран светится маминым номером. Сердце тревожно дергается.

— Родион, ты там? Мама звонит.

— Знаю, мам. Твой номер светится, как всегда.

— Тебя еле слышно. Помехи! — кричит она в трубку. Ухо закладывает от громкости.

— Потому что ты громкую связь не включила. Держишь телефон как ложку, — ворчит папин бас, усталый, но твёрдый.

— Я кнопку нажала три раза. Пальцем давила!

— Не нажала толком. Индикатор не загорелся зелёным, видишь?

— Откуда мне знать про зелёный свет? Я не технарь!

— Так телефоны устроены: жми кнопку громкости, пока не мигнёт.

— Нажала — ничего!

— Да нажмите уже нормально, — не выдерживаю я, нервы на пределе, пальцы стучат по столу от раздражения.

— Ладно, жму ещё раз… О, смотри, загорелся зелёный!

— Говорил же тебе, упрямая.

— Тон свой следи, Стас, иначе колу твою из рук выпущу, — мягко, но строго говорит мама.

— Прости, солнце, перегнул, — бурчит он, слышится шарканье — наверняка обнимает её за талию, как всегда.

Папа и его вечная кола — без неё ни дня. Банка охлаждает даже в жару.

— Родион, ты теперь нормально на связи?

— Здесь я. Никуда не делся. — Кладу ноги на тёплый от солнца журнальный столик. Дерево расслабляет уставшие мышцы.

— Как дела, сынок? — Мама говорит так громко, что ухо звенит.

— Мам, тише, я слышу тебя отлично.

— Ой, прости, запамятовала. Как будто в первый раз телефон в руках. Расскажи о себе!

Мама редко болтает по телефону. Янишполе маленький. К кому надо, шагнула через улицу, чаю налила. Только с тётей Аней часами болтает.

— Всё хорошо. Утром пробежался. Воздух свежий после росы. Озеро искрится бликами. — Кручу бутылку воды. Пузырьки поднимаются вверх, как беспокойные мысли.

— А отпуск у нас супер! Курица с грибами сегодня. Нежнейшая. Попросила официантку дать рецепт, но она не поделилась.

— Не как в пекарне Мефодиевых. Там за кулич можно всё узнать.

— Должны были! Мы прилично заплатили, рецепт должны были отдать!

— Где вы сейчас? — мой голос становится жёстче.

— Нет-нет, сынок, опять за своё, — мама ловко уходит от ответа.

— Не бесит? Вы куда-то пропадаете, а я не знаю. Я действительно волнуюсь.

— Не о чем волноваться. Всё под контролем.

Легко говорить после того случая. Одна тень заставляет сердце биться быстрее.

Глубоко вздыхаю. Грудь сжимает от злости, но я не хочу расстраивать родителей.

— После того случая я ждал понимания, — говорю я. — Семья для меня важна. Страх за вас не даёт покоя по ночам.

В трубке слышится тяжёлый вздох.

— Клянусь, сын, волноваться не о чем, — отвечает папа.

— Почему тогда не скажете, где вы? — мой голос становится резче.

— Хватит, Родион. Тема закрыта. Спорить бесполезно.

Тема закрыта, но я чувствую подвох. Голос папы звучит слабее. Они не называют своё местоположение. Кажется, меня выгнали из их жизни. Тревога не отпускает.

Мигрень давит на переносицу.

— Хорошо. Но помните о предосторожности. Туристы — лёгкая добыча для аферистов.

— Мы не старые, чтобы трястись. Мы осторожны. А теперь о тебе. Зина сказала, что ты подружился с блондинкой Верой. У неё длинные волосы, чтобы не путать.

Зина — первая сплетница.

— Никаких дружб с Верой. Это бред.

— Я слышала, что вы гуляли по Янишполю, а потом отправились в горы. Вернулись мокрые и грязные. Я подумала, что у вас роман.

— Зина выдумывает. Была буря, промокли до нитки, но выбрались. Вот и вся история.

— И танцевали под дождём вдвоём, — ехидно говорит мама.

— Да у нас тут что, камеры в кустах?

— Мам, вы что-то скрываете, а я Веру обсуждать не буду. Договорились?

— Не груби отцу, сынок, — предупреждает папа.

— Ладно. Дела зовут.

— Хорошо, родной. Скоро позвоним. Приглядывай за девочками. Если нужна помощь — дай знать.

— Понял.

— Мы тебя очень любим, сынок.

Выдыхаю раздраженно — горло перехватывает.

— И я вас тоже. Всегда.

Кладу трубку — тишина давит, часы тикают. Половина седьмого. Хотелось бы холодного пива — минералка не подойдёт после такого.

Резко встаю — стул скрипит. В спальне роюсь в шкафу: лёгкие шорты, свежая футболка с запахом порошка, потёртые кеды. В душ — горячая вода обжигает кожу, густеет пар. Хвойное мыло пенится, запах сосны забивает всё. Смываю пот и злость, мысли текут: родители что-то скрывают, Вера с манящими губами, сладкие ватрушки осели в животе. В паб — вечер зовёт огнями, холодным пивом, шумными компаниями.

В пятницу вечером в «Замке Федьки» всегда многолюдно: гул голосов, смех под балками, аромат жареного мяса и лука, горьковатый хмель и дым от мангала. Летом хозяин, здоровенный Василий с густой рыжей бородой и ручищами как лопаты, распахивает двери и террасу. Места становится вдвое больше, и не нужно стоять спина к спине в душной жаре.

Сидя у озера Онега, неспешно потягиваешь пинту: вода тихо плещет у каменистого берега, луна серебром дрожит на черной глади, ветерок приносит запах сосны. После долгого дня, полного тревог и недомолвок, на душе становится легче.

Собираюсь в паб без лишних раздумий. Натягиваю джинсы, закатываю рукава белой рубашки. Мускулы напрягаются, загар от карельского солнца немного жжет. Волосы слегка приглаживаю гелем с мятой и сбрызгиваю одеколоном. Древесный аромат с нотками мускуса остается шлейфом. Друзья оценят — Василий хлопнет по плечу, а Вера… Нет, не из-за нее стараюсь.

К пабу иду по утоптанной тропинке, мимо изб с теплыми окнами. Звуки уже слышны издалека: звон стаканов, громкие карельские песни, хлопанье дверей. Пару лет назад Василий перестроил террасу: укрепил стену у озера речным камнем, поставил глиняные горшки с цветами. Летом яркие петунии колышутся на ветру, бархатцы слепят глаза, а зверобой зеленеет. Зимой еловые ветви под снегом искрятся, как драгоценные камни.

Столы потемнели от дождей, покрыты алыми зонтами, которые выцвели, но все еще держатся. У низкой стенки стоит крокет для пьяных вечеров: шарик на веревке, ржавые лузы. Люди орут, валятся в мокрую траву и смеются до слез. Воспоминания вызывают улыбку, и шаг становится быстрее.

Выхожу на просторную террасу. Влажный вечерний воздух приятно обволакивает кожу. Озеро Онега шепчет волнами, а огни паба дрожат золотыми бликами в воде. Комары зудят у уха. К моему удивлению, пара столов еще свободны — удача.

Протискиваюсь среди скрипучих стульев и разгоряченных людей, когда чья-то крепкая ладонь хватает меня за руку.

— Родион, брат! Отлично выглядишь, как с иголочки. На охоту собрался?

Савелий, рядом: клетчатая рубашка, закатанные рукава, помятые карго, рыжие волосы растрепаны, широкая ухмылка.

— Привет, Савелий. Твоя борода тоже хороша.

— Правда? Сегодня акция? — Он хлопает меня по плечу, чуть не сбивая с ног.

— Знаешь, о чем я.

Он тянет меня за руку.

— Садись. Питчер светлого пива заказал, начос — две огромные порции, с острым сыром. Сегодня акция. После смены аппетит зверский.

— Две порции? — усмехаюсь. — Кто тебя домой потащит?

— Не один пью. Компания подходит, жду.

— Кого именно…

— Мы здесь! — звонкий голос перекрывает гул.

Оборачиваюсь и замираю.

Ника и Вера — приоделись. Вера… дыхание сбивается, тело напрягается. Волосы Ника убрала наполовину, макияж — черный, губы — розовые. Голубое платье облегает грудь и талию, расширяется на бедрах.

— Привет, Савелий! — улыбается Ника. — С кем ты разговариваешь?

— О, это Родион, — прищуривается Вера. — В рубашке его не узнала.

— И платье тоже, — отвечаю сухо.

— Вы оба великолепны, — говорит Савелий, кивая Нике. — Волосы просто супер.

Ника краснеет.

— Спасибо. Ты тоже, — отвечает она.

Свидание их… ну, скажем, не самое обычное.

Вера нервничает, но довольна.

Мы смотрим на них. Ника с Савелием улыбаются.

А я здесь как третий лишний.

Сажусь напротив Веры, и ее глаза загораются любопытством.

— Что ты тут делаешь? — прищуривается она.

— Савелий меня пригласил, — отвечаю спокойно, хотя внутри бушует ураган.

— Надеюсь, ты не против, — Савелий хлопает ладонью по столу. — Могу попросить его уйти, пусть сам заказывает себе пиво.

— Выгони его, — бурчит Вера.

— Чем больше народу, тем веселее, — Ника толкает Веру локтем.

Василий приносит тяжелый поднос: пенится пиво, блестят начос, тянется сыр, ярко-зеленый халапеньо.

— Спасибо, Василий, — говорит Савелий.

— Не за что, брат. Приятного аппетита, — подмигивает Василий и уходит.

— Выглядит потрясающе, — облизывается Вера.

Савелий разливает пиво. Пена весело шипит.

— Как твой день? — спрашивает он Нику.

Ника краснеет и улыбается.

— Очень продуктивно, — отвечает она.

— О? — наклоняется Савелий.

Ника ерзает на стуле и смотрит на нас с Верой. Вера ест начос, словно неловкость ее не касается.

— Я работала за компьютером, — отвечает Ника.

Меня охватывает смущение — очевидно, что им бы вдвоем.

— Халапеньо терпеть не могу, — говорит Вера, крутя ломтик. — Странно, у меня ведь южные корни. Пару месяцев назад попробовала и решила: «Остро, но кайфово». — Ест ломтик. — Действительно вкусно.

Ника кашляет.

— Савелий, а ты любишь халапеньо?

— Да, — смущенно кивает он.

— А оливку? Их ведь сколько ни ешь — всё мало, — Вера берет еще одну оливку.

— Люблю. А ты? — смотрит Савелий на Нику.

Ника открывает рот, но Вера перебивает:

— Она фанатка! В детстве съедала пять банок, и мы все ели под батутом. Родители радовались — не наркотики. Боже, начос такие хрустящие! Сыр тянется как…

— Вера, посмотри кое-что, — резко встаю.

— Что? — оглядывает меня с головы до ног. — Что показать?

— Там, у стены, — указываю на каменную кладку.

— Ладно, — она берет еще один начос. Ника смотрит на меня с мольбой: «Помоги».

Понимаю: Ника хочет избавиться от Веры, чтобы спокойно пообщаться с Савелием. Свидание в компании друзей — не лучшая идея.

Подхожу к столу.

— Минуту. Это важно.

— Ты сегодня какой-то странный. Почему говоришь так, будто у тебя в голове каша?

Эта женщина сводит меня с ума.

— Просто посмотри, — Ника слегка подталкивает Веру.

— А если он мне… что-то неприличное покажет? В последний раз, когда кто-то говорил «смотри», он достал свои яйца и сказал: «Смотри, жвачка».

Какие же мужчины вокруг нее крутятся?

— Ты думаешь, я такой?

Вера сканирует меня взглядом, на мгновение останавливается на моей груди.

— Возможно.

— Никогда не встречал более раздражающей женщины, — вырывается у меня.

— О да, теперь я точно пойду, — театрально закатывает глаза.

Ника снова толкает ее, и Вера, вздохнув, поднимается и разглаживает юбку.

— Ладно, но если там что-то неприличное, пачку сигарет мне, — вздыхает она и идет ко мне. — Показывай свою тайну.

В пабе становится шумно, льется пиво. Ника и Савелий облегченно выдыхают. Вера следует за мной, ее юбка развевается, аромат духов сладко наполняет воздух. Я смотрю на озеро и луну, отражающуюся в воде, но мои мысли не о пейзаже. Ее близость обжигает кожу.

Иногда эта девушка ведет себя глупо.

Я хватаю ее за локоть и веду к каменной стене, подальше от стола, чтобы шум не мешал.

Она оглядывается, проводит пальцами по мокрому от росы камню и резко поворачивается ко мне:

— Что за фокусы? Этот камень особенный? Потрешь — удачу принесет? Второй Камень деда Семена?

— Ты правда не знаешь?

Она упивается руками в бока, грудь маняще вздымается, декольте приоткрыто.

Я кашляю.

— Они на свидании.

— Да, знаю. Я ее напарник.

— Ника справится и без напарника.

— Ты ее не знаешь. Она попросила прийти. Ей неловко. Много пережила. Опирается на меня, особенно в любви. Для нее важно, что я не брошу.

— Не веришь? Посмотри… — ее голос затихает, она глядит на стол. Ника и Савелий тихо переговариваются, их плечи почти соприкасаются. — Ха, смотри.

— Она не нуждается в тебе. Ей нужен отдых от разговоров про халапеньо и оливки.

— Это отличное упражнение для знакомства. Не все умеют молчать.

— Я не молчу.

— Почти, — она скрещивает руки. Отвести взгляд не получается.

Черт. Как будто грудей не видел.

— Если не нужно, пойду домой.

— Валяй, — пожимаю плечами и поворачиваюсь.

Она дергает меня за руку.

— А ты должен сказать: «Поужинаем вместе», — тон ее звучит обвиняюще, даже смешно.

— Почему мне этого хотеть, если ты всегда «сопишь»?

Её губы искривились в опасной, красивой улыбке.

— Не оставляй меня одну, Родион. Меня совесть мучает после того поцелуя.

— Совесть? — усмехнулся я. — Что ты вечно меня злишь?

Проклятая. Вечером она — настоящая красавица: глаза блестят, платье плотно облегает тело от влажности. Стоишь рядом — и вся твоя защита трещит.

Лгал бы, если бы сказал, что не хочу ужинать. Хочу. И злюсь, и смеюсь как дурак.

Она настойчиво потянула меня за руку.

— Пожалуйста, Родион. Давай проследим за ними издалека. Если что — вмешимся. Будем вместе.

Её улыбка мгновенно разрушила стену. Она милая, обещает веселье и искру.

Блин...

— Ладно, согласен, — строго сказал я, указывая пальцем. — Но без этих твоих историй про вкусы.

— А я как раз про себя и пироги хотела, — усмехнулась она.

— Оставь это для других, — кивнул я на стол у стены, подальше от Ники с Савелием. — Иди за стол. Я "позаимствую" у Савелия начос и пиво.

— Звучит заманчиво, — ответила она.

Я подошёл к ним. Савелий благодарно посмотрел на меня, его глаза потеплели.

— Всё хорошо? — тихо спросил он.

— Ага, — я почесал затылок. — Думаю, вам нужно отдохнуть от разговоров про халапеньо и оливки. Мы с Верой займём тот стол, — кивнул я на Веру, которая активно махала. — Начос и пиво у тебя возьму.

— Давай, — выдохнул Савелий. — Не съедим всё вдвоём.

Я налил два стакана, пена поднялась. Взял тарелку.

Ника шепнула:

— Она хорошо скрывает, но внутри борется. Будь к ней добрее.

— Конечно, — кивнул я. Но что она скрывает? Что там у неё внутри?

Вера — это вихрь. Дерзкая. Никогда не думал, что она может быть такой.

Я поднял тарелку и стаканы — начос горячие, сыр тянется тонкими нитями.

— Спасибо, ребята, — сказал я. — Наслаждайтесь.

— Приятного аппетита, — шепнул Савелий.

Надеюсь, у них всё получится. Ищут искру — пусть найдут.

Я подошёл к Вере. Она вскочила, помогла мне с тарелкой. Я поставил стаканы со звоном.

Сел напротив, сделал глоток — эль горьковатый, но бодрящий.

— Пиво отличное, — сказала Вера, ставя стакан. Пена блестела на её губе. — Лучшее за сегодня. Тебе тоже?

Я покачал головой.

— Предпочитаю эль. Он гуще.

— О-о, ты наслаждаешься пивом. Я тоже иногда — в хорошем настроении. Особенно когда жаришь рыбу: хмель, масло, уксус... — она поцеловала пальцы. — Идеальная комбинация. А пиво с начосами — просто супер.

Беру начос с сыром и фасолью.

— Точно подходит.

Вера подпирает подбородок рукой и пристально смотрит на меня.

Я облизываю пальцы, покрытые расплавленным сыром.

— Что?

— Сегодня вырядился, Родион. Пятница. На свидание собираешься?

— Нет.

— Да ладно тебе. С твоей-то силой наверняка часто охотишься.

— Янишполе знаю как свои пять пальцев.

— Это не значит, что у тебя нет девушки на стороне, — она оглядывается и рассеянно жует. — Тетя Зина, например? Симпатичная, но немного грубоватая.

— Зина — подруга моей мамы. Она меня пеленала.

— То есть ты знаком с ней с самого детства.

Мои брови взлетают вверх.

— Осознаёшь, насколько это звучит странно?

Она морщится.

— Вслух звучит, да. А как насчет той девушки? — она указывает на брюнетку с короткими волосами в красной майке, которая громко смеется.

— Это Алена.

— О-о, Алена. Звучит энергично.

— Она замужем за Василием из «Замка Федьки».

— Хм… И в тройничок зовут?

Я делаю глоток пива.

— Спросить их за тебя? Блондинку с руками возьмут.

— Не для меня — для тебя.

Откидываюсь и кричу:

— Алена, иди сюда!

— Ты что творишь? — шипит Вера. Алена уже идет, уверенными шагами.

— Привет, вы двое. — Алена протягивает руку Вере. — Алена. Давно не виделись.

— Алена, познакомься, это Вера. Вера — Алена.

— Приятно познакомиться, — Вера натянуто улыбается, крепко жмет руку. — Родион сказал, вы за Василием.

— Ага. С детства вместе. Родители шутили — поженимся. Так и получилось.

— Мило, — Вера вдруг говорит мечтательно.

Я открываю рот, но понимаю, что сейчас будет.

— Вера гадала, найдется ли в браке место для третьего. Тройничок надеется.

— Родион! — выдыхает Вера. — Я не говорила о тройничке. Никакого тройничка не хочу.

— Сказала же — хочешь тройничок.

— Родион, — Вера шипит сквозь зубы, глаза метают молнии.

Алена хохочет, ей всегда смешно.

— Заявки принимаем. Ищем авантюриста. Ты авантюристка, Вера?

Вера откидывается, вертит стакан пальцами.

— Я… ну… пробовала, но…

— Женщину целовала?

— Один раз, с Ником, но не сексуально.

— Сколько у тебя опыта в постели?

Вера ерзает на месте, краснеет до корней волос.

— Э-э… — она поднимает взгляд вверх. — Пять, наверное. Под давлением цифры путаются.

— Перышком пользовалась? Василий от этого без ума.

Не выдерживаю, смеюсь.

— Нет, но могла бы…

Мы с Аленой покатываемся со смеху, Вера хватается за сердце.

— Что за розыгрыш?!

Алена кивает.

— Да, но это плюс.

— Не ищете третьего?

Алена качает головой.

— Разочарована?

— Нет… то есть… — Вера вздыхает, в ее глазах вспыхивает злость. — Ненавижу тебя.

Я смеюсь и делаю глоток.

Алена хлопает меня по спине.

— Удачи, друг.

Жду мести от Веры, но она молчит, кипя от злости. Потом откидывается на спинку.

— Натешился?

— Ага.

— Понятно, — она встает и смотрит на меня с вызовом.

— Куда ты?

— Хотела бы знать, — она ловко запрыгивает на скамью и кричит в толпу: — Эй, народ!

Все замирают, стаканы останавливаются.

Она кашляет.

— Скажу вам: я поцеловала Родиона Недотрогу, а губы у него как у мертвой рыбы. Холодные, с рыбным привкусом. Худший поцелуй в моей жизни. Берегитесь, парни… и девушки тоже. Подносить губы этому брюзге — значит разочароваться. Мертвая. Рыба. Губы, — она поднимает стакан. — За здоровье!

Все как один поднимают стаканы:

— За здоровье!

Она садится и ухмыляется мне.

— Легче стало?

Киваю.

— Хорошо, — говорю и встаю на скамью.

— Ты с ума сошел? Слезай!

Поднимаю руку, чтобы остановить ее.

— Я только исправлю. — Обращаюсь к публике: — Эй!

Смех, улюлюканье.

Кашляю.

— Правда. Мои губы стали ледяными из-за её колдовства.

— Не колдовство! — кричит Вера.

— Сжёг губы — легенда наша. Блондинки с длинными волосами, ледяные глаза — царица змей. Видел... — наклоняюсь драматично. — Лизнула губы языком...

— Змеиным! — кричит Ляль.

— Точно. Язык обманный, змеиный. Миф жив, народ. Она среди нас — скользкая, чешуйчатая, фаллосы рубит. Не дам язык тронуть — поцелуй смерти.

— Прямо на Камень деда Семёна! — Ляль.

Тычу в камень.

— Верно. Остерегайтесь, мужики... и бабы. Царица змей рыщет. — Поднимаю стакан. — За здоровье!

— За здоровье! — раздаётся гул, разговоры возобновляются.

Сажусь.

Вера лижет зубы, смотрит хищно, не моргая.

— Какая же чудесная у тебя компания.

Допиваю пиво, ухмыляюсь.

— Сама скажи.

В пабе звучит оркестр балалаечный, пиво льётся рекой, озеро сверкает. Вера напротив — в её глазах зреет месть, ночь обещает фейерверки.

— Ох, я тебя сделала.

— Не-а, — фыркаю презрительно.

— Ага, — тычет пальцем в висок. — Три хода впереди, мальчик мой.

— Три раза так говорила — проигрывала вчистую.

— На этот раз всё серьёзно, — Ника трёт ладони, хватает стакан, шумно пьёт и ставит его на «доску» в пабной игре «Три мужика», где камни заменены пивными стаканами. Мы с минуту смотрим на неё и Савелия. Они словно в своём мире: тихо беседуют, тянут руки через стол, поправляют волосы, их глаза тонут друг в друге. Стало ясно: ничто их не остановит. Хоть голыми танцуй — не заметят. Я предложил сыграть в «три в ряд», и Вера с азартом согласилась.

Играем по-карельски: стаканы вместо фишек. Сдвинул стакан — глоток. Проиграл — допивай залпом. Вера покачивается в такт музыке. Её румяные щёки, блестящие глаза, она становится смелее.

— Ох, утоплю тебя, Недотрога.

Я двигаю стакан — глоток.

— Ага! Бум! Допивай, лузер!

Она берёт свой стакан, я смотрю на «доску».

— Э-э, не выиграла.

— Выиграла, — она указывает на линию. — Раз, два, три.

— Мой стакан, — я показываю на угол.

— Не твой.

— Мой. Я из него весь вечер пил.

— Тогда мой стакан сдвинул, — она ахает и кладёт руку на грудь. — Боже, саботаж! Прямо средь бела дня!

— Какой день? Девять вечера, солнце алым садится. Спорю зря.

— Не саботаж. Мой стакан.

— Ты же знаешь, это не твоё. Ты затуманиваешь мой разум, но ничего не выйдет. Ты выиграла — допивай.

— Это мой стакан.

— Боже, — качает головой. — Я знала, что проигравший ты не из лучших, но жульничать? Это ниже достоинства. — Наклоняется через стол, и декольте становится более заметным. — Допивай, парень.

С трудом сглатываю ком, заставляю себя смотреть вверх, но хмель не дает оторваться.

— Назови еще раз «декольте» — и я вообще перестану на тебя смотреть, — беру стакан и выпиваю залпом. Пена горькая, булькает в горле.

В пабе становится шумно, звучат танцы, топот ног, озеро шепчет свои истории. Вера напротив — пьяная и дерзкая, игра накаляется.

— Не понимаю, зачем мы тут тянем.

— Нужно кинуть кубик, — разглядываю нарды, фигуры тускло блестят.

— Зачем?

— Э-э... — чешу макушку. — Чтобы определить шаги.

— Какие шаги?

Щурюсь, пытаясь разглядеть.

— Не уверен. Кажется, чего-то не хватает.

Она медленно водит пальцами по войлоку, гладит треугольники. Один, другой...

— Что ты делаешь? — ерзаю на лавке.

— Гладить треугольники.

— Зачем?

Она пожимает плечами с безразличием.

— Я пьяна. Давно ничего не гладила.

— Прекрати, — бросает он, глядя исподлобья.

— Возбудило, Родион? — её голос звучит бархатно и соблазнительно.

— Нет, — отвечает он, но в тоне слышится неуверенность.

— Уверен? — её губы изгибаются в хитрой улыбке.

— Игра на двоих, — он кладет палец на треугольник и медленно ведет им по доске.

Её взгляд следит за его движениями, она облизывает губы.

— Ритм отличный, давление — идеально, — говорит она.

— Ага, давление огонь, — его голос становится ниже, почти мурлычет.

Вера ускоряет движения, её дыхание сбивается.

— О боже, — тихо стонет она, касаясь шеи.

— Минуту вам? — Василий внезапно появляется с подносом.

Мы дергаемся, руки отрываются от игры.

— В нарды играем, — отвечаю я, стараясь скрыть смущение.

— Никогда такого не видел, — удивляется Василий.

— Московский стиль, — быстро отвечает Вера, пытаясь исправить ситуацию.

— Ладно, — Василий уходит. — Стол нужен другой компании.

Вера смотрит на меня.

— Мы только что... довели друг друга доской? — спрашивает она, смущенно улыбаясь.

— Я — нет. А ты? — стараюсь сохранить невозмутимость.

— Нет, совсем нет, — она мотает головой.

— Хорошо, — я допиваю пинту залпом. — Мой "агрегат" куда крупнее этого треугольника.

Она открывает рот, но я ухмыляюсь, не давая ей ответить.

В пабе жарко, пот стекает по спине, музыка оглушает. Вера сидит напротив — её глаза горят, напряжение в воздухе почти осязаемо.

— Ты не так плох, когда пьян, — говорит она, бросая кеглю мимо пирамидки. Пыль поднимается в воздух.

Солнце опускается за тайгу, заливая небо алым. Фонари на террасе загораются мягким оранжевым светом. Мы играем против туристов — Димы и Яны, вернувшихся из медового месяца. Они счастливы, румяны, остановились в "Под козлиным тулупом", добавив ночь к своему пребыванию.

Но в городишках нас громят.

— Ты терпимый, — бросаю я, попадая кеглей Диме в голень. — Извини, брат!

— Я больше, чем терпимая, — отвечает Вера, промахиваясь и попадая Яне по руке. — Ой, прости, Яночка! — смеётся она. — Они думают, что мы в них специально метим.

— В прошлый раз действительно целились, — признаюсь я. — Проверяли, как быстро они отойдут.

Вера хихикает, берет меня за руку — пальцы горячие, липкие от пота и пива.

— Я хотела попасть в Яну, но не рассчитала, — говорит она. — Думала, промахнусь мимо пирамидки. Не вышло.

— Логика железная, — отвечаю я с усмешкой.

— Спасибо, милый, — она улыбается.

— Ладно, на сегодня всё! — кричит Дима с края поля.

Вера машет ему на прощание.

— Смотри, синяк охладите хорошенько. И наслаждайтесь! Завтра загляните в кофейню за кофе, который ниже среднего.

Они уходят, обнявшись. Вера слегка опирается на меня, и тепло её тела проникает сквозь рубашку, а запах духов смешивается с дымом от мангала.

— Пора домой, — говорю я, чувствуя, как голова становится тяжелой.

— Мне тоже, родной, — отвечает она, покачиваясь. — Эй, а где Ника и Савелий? — Она оглядывает пустой стол, покрытый крошками, и замечает, что паб почти опустел. — А, они ушли гулять по набережной. Держатся за руки. Нежно. А вдруг они поцелуются? — Она неожиданно вцепляется в мою рубашку и трясет меня. — Интересно, поцелуются?

Я молча киваю.

— Может быть.

— Ох, какой же ты скучный, как осенний дождь.

— Правда? — Я беру её за локоть и веду по тропинке к её избе. Редкие фонари мигают, лужи блестят в свете луны. — Если я такой скучный, как ты весь вечер развлекалась?

— Пф. Я тебя мастерски развлекала.

— Ты наслаждалась моими шутками.

Она морщит нос.

— Твоя логика хромает, как после длительного похода.

— В голове это звучало идеально.

Она резко оборачивается, осознавая, куда мы идем.

— Куда ты меня ведешь тайком?

— К твоей избе. Куда еще идти ночью?

— Мог бы и в свою пещеру меня затащить, — она шутит.

— Не. Ты же не пещерная женщина.

— А это как? — её глаза сверкают. — Ты сам видел: треугольник я ласкала виртуозно.

— Виртуозно? — я усмехаюсь.

— Твое хваленое умение лучше было?

— Я не ковырялся, честно.

Она спотыкается о корень, я ловлю её в объятья. Её тело прижимается ко мне, и я снова спасаю её. Опасная привычка.

— Зачем ты меня к избе ведешь? Я ещё не допила пиво!

— Ты уже допила. Ты сама говорила, что пора домой.

— Кто тут главный?

— Бог, наверное. Хотя я не уверен.

— Ха. Бог тебя главным не сделает.

— Ты споришь, чтобы меня позлить?

— Нет, — её хитрая улыбка заставляет меня насторожиться. Мы уже у калитки.

Эта улыбка — ловушка. Она может заставить меня совершить глупость. Второй поцелуй проникает под кожу, требуя продолжения. К такой битве я пока не готов. Я открываю дверь плечом и аккуратно заталкиваю её внутрь.

— Пришли. Спокойной ночи, — говорю я и собираюсь уйти. Она кричит мне вслед:

— Шагнешь — сразу в паб!

Я замираю. Плечи напрягаются, я медленно оборачиваюсь.

— Даже не думай... я не пущу... — говорю я, стараясь звучать уверенно.

В пабе гаснут последние огни, и озеро молчит, отражая лишь темную гладь. Тропинка манит прохладой, а Вера стоит на пороге, как темный силуэт — наглая, красивая и опасная. Её глаза блестят хищно, а ночь словно пульсирует желанием. Второй поцелуй висит между нами, как дамоклов меч.

Глава 11

* Вера *

Количество выпитого пива: чувствую, как минимум двадцать пять бокалов. Дней с последнего оргазма от мужика: кому ж это теперь считать? Волосатых торсов, на которых играет моя рука: один.

Э-э-э… а почему моя рука лежит на волосатой груди? Что за вкусный запах? Почему так тепло? Глажу ли я шиншиллу?

Моргаю и открываю глаза. Солнце ослепляет, голова раскалывается. Понимание приходит медленно, но ясно: что-то не так. В моей постели лежит мужчина. И не просто мужчина...

Шепот. Родион Стильный Качок. Вздох.

Резко отдёргиваю руку и первым делом ощущаю обнажённую грудь.

Почему я раздета?

— Почему я раздета?! — кричу, вскакивая. Родион дёргается, будто от удара, и скатывается с кровати. Понимаю, что не совсем голая — на мне платье, но грудь вывалилась наружу.

Когда он поднимает голову, закрываю грудь руками и разворачиваюсь к нему. Его рубашка расстегнута, остальная одежда на месте.

Это я расстегнула ему рубашку?

Забываю про его татуировку и идеальные соски. Даже после ночной попойки он выглядит потрясающе.

— Что ты тут делаешь? — спрашивает он, закрывая глаза руками.

— А ты что делаешь в моей постели?

Он оглядывается.

— Кто его знает, — отвечает, моргая. — Почему твои сиськи вывалились из платья?

— Они ночью гуляли, ничего личного, — поворачиваюсь и возвращаю их на место. Сдержанность — вот что. Оборачиваюсь и вижу намёк на ухмылку. Господи, внутри всё тянется к нему.

Смертельно опасен. Эта ухмылка — яд.

Пытаюсь успокоиться:

— Кстати, волосы на груди у тебя мягкие. Ну, те немногочисленные.

Он смотрит между мускулами, затем на меня.

— Я их кондиционером мажу.

— Правда? — Не ожидала, что он пользуется кондиционером, хотя волосы у него — загляденье.

— Шучу, — встаёт, и я вижу, что джинсы расстёгнуты, проглядывают чёрные трусы.

Конечно, чёрные. Не знаю, почему это заводит, но заводит. Как и пресс, и упрямый волосок над резинкой.

— Пялишься, Вера?

Скрещиваю руки на груди и отворачиваюсь.

— Лучше глаза кислотой залью.

Он тихо смеётся, мои соски каменеют.

— Запомню, — говорит, хватая ботинки и обходя комнату через заваленный пол вниз по лестнице.

— Куда собрался? — кричу ему вслед и бегу за ним.

— Домой. Твой запах смыть.

— Я не воняю, — огрызаюсь.

Мы в гостиной. Он плюхается на диван и надевает берцы. Пальцы быстро летают по шнуркам — такой скорости я не видела ни у кого.

Почему замечаю? Наверное, из-за похмелья. Он поднимается, склоняет голову и медленно застёгивает рубашку. Это нечестно. Он меня раздражает, но его тело создано для обнажения.

— Ты выглядишь грустной, — говорит с насмешкой. — Не хочешь, чтобы я ушёл?

— Да я только этого и жду...

— Доброе утро, — раздаётся голос Ники за спиной.

Оборачиваюсь: она стоит в дверях спальни с хитрой улыбкой.

Как я забыла, что она здесь? Наверное, думала, что она ушла к Савелию. Хотя не все так работают, тащат домой оргазмо-производителя, не получив удовольствия.

Не то чтобы я этого хотела. Да, сама не верю, но ради приличия...

— Доброе утро, — бросает Родион, словно в нашей гостиной для него обычное дело стоять в полурасстёгнутой рубашке и с расстёгнутыми штанами. — Как свидание с Савелием?

Ника хмурится и переглядывается с ним, будто подозревая что-то.

— Нормально, — говорит она.

— Целовались? — уточняю я, прижимая руки к груди, словно отвлекаясь от своей проблемы.

— Нет, — отвечает она, и её лицо светлеет. — Зато за ручку держались, пока гуляли.

— О, замолчи, — говорю я и оборачиваюсь к Родиону. — Слышал? За ручку!

— По сравнению с тем, чем вы тут ночью занимались, это вообще ничего, — вставляет Ника, лукаво улыбаясь.

Я отмахиваюсь.

— Ничего не было, — шепчу Родиону. — Правда?

— Её грудь на меня кинулась, а мою назвала шиншиллой, — отвечает он, неловко хлопая меня по спине.

— Это вслух?

— Промурлыкала, — улыбается он.

— Бурная ночь, — замечает Ника, всё ещё удивлённая. — Так это… — она показывает пальцем между нами. — У вас роман?

— Что? Нет, — отвечаю я, качая головой.

— Точно нет, — подтверждает Родион.

— Ладно, — Ника переминается с ноги на ногу. — Родион, останешься на завтрак?

— Да он торопится…

— С удовольствием, — соглашается Родион, снова хлопая меня по спине, и уходит на кухню. — Яичницу с тостами сделаю?

— Отлично, — Ника улыбается мне.

Почему мне кажется, что они сговорились против меня и теперь я не смогу стать частью их команды?

— Рассказывай о свидании, — прошу я, садясь за стол с Никой, пока Родион гремит посудой на кухне.

— Было здорово, — она теребит салфетку. — Савелий — огонь, хотя Родион и так это знает.

— Да, — подтверждает Родион. — Парень — загляденье.

— О чём говорили?

— О разном. О детстве, о том, как оно прошло. О нашей с тобой дружбе. Ты всегда была мне как сестра, хотя у меня родных нет.

— Я готова драться за последний кусочек пирога, — говорю я.

— С когтями и всем остальным, — добавляет Ника, и мы смеёмся. — Круто, что кто-то смотрит в глаза с настоящим интересом. У Ильи такого не было. Сначала да, а потом… Не знаю. С ним я чувствовала себя как кукла на ниточках.

Я киваю, вспоминая, как токсично была их связь с Ильёй.

— Рассказывай про ручки.

— Мы гуляли по Янишполю, потом пошли к озеру Онега. Я рассказываю про Москву, а он вдруг берёт меня за руку.

— Отлично сработано, — хмыкает Родион.

— Сначала я в шоке, а потом понимаю — это идеально. Мы переплетаем пальцы. В животе порхают бабочки, чуть дыхание не перехватывает.

— Моё сердце не выдержит, — хватаюсь за руку Ники. — Я в восторге. Второе свидание будет?

— Если позовёт, то да, — отвечает Ника.

— А сама почему не позовёшь? — спрашивает Родион, расставляя тарелки. Он опирается на столешницу, берёт свою вилку и начинает есть. Только тут до меня доходит: он хмурый, но добрый и заботливый. Настоящий защитник. Таких я ещё не встречала. Это одновременно и пугает, и завораживает.

— Никогда никого не звала, — признаётся Ника. — Даже не знаю, что сказать.

— Просто скажи: «В пятницу было здорово. Давай повторим?» — советует Родион.

— Отличная идея, — соглашаюсь я.

— Правда? — Ника задумчиво смотрит на свою яичницу. — Меня это пугает.

— А представь, как Савелий переживал, когда впервые позвал тебя, — говорит Родион. — Пригласить тебя на свидание — серьёзный шаг. Может, поэтому он взял меня с собой. — Он кивает на меня.

— Я была пятым колесом в его телеге, — усмехается Ника.

— «Пятым колесом»? — замечаю я. Родион подмигивает и отправляет вилку в рот.

Боже, если он ещё раз подмигнет, я выпущу из платья свои прелести и потреплю его по голове без стыда.

— Думаешь, он согласится, если я позову? Мы даже не целовались… Может, он мне не понравился?

— Если он держал тебя за руку, значит, понравился. Савелий не торопится. Зови его на свидание, Ника. Уверена, ему понравится.

— Ладно, позову, — глубоко вздыхает Ника. — Спасибо, Родион.

— Не за что.

Ника готовится к важному дню в ванной. Я сижу за столом и наблюдаю, как Родион моет посуду.

Он непредсказуем: то горячий, то холодный. Вчера вечером и сегодня утром, особенно утром, он пробил брешь в моей броне.

Он выключает воду, вытирает руки и поворачивается ко мне. Опирается на столешницу, смотрит прямо в глаза. Рубашка и штаны застёгнуты, но вид у него такой, будто только что вылез из постели. Моя решимость тает.

— Спасибо, — внезапно вырывается у меня.

— За что?

— За завтрак, за помощь, за то, что дал Нике уверенность. Без твоего подбадривания она бы не решилась.

— Ника и Савелий похожи, — говорит он. — Им нужен лёгкий толчок, чтобы сделать то, чего они хотят.

Я опираюсь подбородком на руку и смотрю на него.

— Ты заботливый, Родион.

— Не такой мерзавец, как ты думала?

— Никогда так не думала. Просто… не знаю. Ты умеешь нажимать на нужные кнопки.

— Взаимно, — отвечает он, выпрямляется и засовывает руки в карманы. — Пойду. Увидимся.

Он уже у двери, когда я кричу:

— Подожди!

Я вскакиваю и иду к нему.

Не знаю, зачем, но внутри меня бушуют чувства. Неловко обнимаю его за талию. Он не дёргается, хороший знак. Обнимаю крепче.

Я замираю, ожидая… Его руки обнимают меня в ответ. Щекой я прижимаюсь к его груди и вспоминаю, как хорошо было наверху у Замка Федьки. И сейчас тоже — мы стоим в объятиях.

Я отстраняюсь, он смотрит на меня в упор.

— Почему?

— Подумала, что тебе тоже нужны объятия.

Он медленно кивает.

— Не думал, что это нужно… пока ты не обняла меня.

Воздух кажется застывшим. Из окна тянет свежим ветром, но он не может рассеять напряжение. Злость, любопытство, притяжение — всё это сплелось в тугой узел.

Он смотрит на меня, задерживая взгляд на груди. Затем его глаза поднимаются к моим губам. В его взгляде вспыхивает огонь, грудь вздымается, а челюсть напрягается. Возможно, я не одна, кто ощущает это притяжение.

Он делает шаг вперёд, и мои колени подкашиваются, когда его ладонь ложится на мою талию. Другой рукой он поднимает мой подбородок. Я задерживаю дыхание, надеясь на поцелуй. Надеясь, что ему тоже это нравится, несмотря на все разногласия.

Его палец скользит по моей нижней губе. Он наклоняет голову, но тут Ника распахивает дверь ванной и выходит, насвистывая мелодию.

Родион резко поворачивается и проводит рукой по волосам. О, эта Ника. Она даже не заходит в гостиную, сразу направляясь в спальню.

— Пойду, — бросает он, не поднимая глаз, и идёт к двери.

— Подожди! — кричу я, чувствуя волнение. — Ты можешь… эээ… помочь мне?

Он оборачивается.

— Сейчас?

— Нет, — отвечаю я, хотя мне хочется сказать «да». — Заглянешь потом в кофейню?

— Ладно, — хмурится он, подходит, берёт меня за руку и притягивает. Поднимает голову, заглядывает в глаза и тихо говорит: — Вчера всё было хорошо.

— Мне тоже, — признаюсь я, чувствуя, как сердце начинает биться быстрее.

Он коротко обнимает меня, отпускает и выходит из домика. Я смотрю ему вслед с улыбкой, осознавая: всё серьёзно. Кажется, я влюбилась в Родиона.

— Эй, девчонки, — раздаётся голос Савелия, и он заходит в кофейню с корзиной ароматных калиток. — Подкрепление вам.

— Не стоило…

— Ты прелесть, — перебиваю я Нику и забираю у неё корзину. — После прогулки захотелось на калитки.

— По тропе к Онеге ходила? — спрашивает Савелий, опираясь на прилавок.

— Ага. Обожаю это место. Коровы там очаровательные. Кажется, они — самое лучшее в Карелии.

— А я думал, Родион, — подмигивает Савелий, и Ника смеётся.

— Слышала, он у тебя заночевал?

— Видел его на «дороге позора».

— Никакой это не позор. Ничего не было. Просто заснули на моей кровати. Если бы что-то случилось, определённые люди знали бы. Давно я по этой «дороге позора» не ходила.

— Интересно. Выглядишь так, будто всю ночь играл в футбол, — заметила я, заинтригованная словами Родиона.

— Правда? — спросил он, тихо смеясь. — Рассказывай.

— Улыбался, — продолжил он. — А Родион редко улыбается.

Я подняла руку к груди, чувствуя лёгкую гордость.

— Это я его вдохновила, — сказала я с улыбкой.

— Ага. И раз ночь — твоя заслуга, — ответил он.

— Он нам позавтракал и посуду помыл, — добавила Ника. — Добрая душа, правда? Сам вызвался.

— Родион такой, — задумчиво сказал Савелий. — С виду суровый, а внутри мягкий. О своих заботится. Похоже, тебя в ближний круг принял. Вам повезло.

Я задумалась. Родион не всех подпускает близко. Но если уж берёт в круг, то держит и оберегает. Это видно по тому, как он говорит о Савелии, помогает Нике, устраивает свидания. Или как уводит меня, чтобы они могли спокойно поговорить. Родион заботливый, и я понимаю: возможно, злость ослепила меня раньше.

— Чувствую, он хороший парень. Вере с ним быть, — сказала Ника, бросив на меня понимающий взгляд.

— Соглашусь, — кивнул Савелий. — Теперь оба смотрели на меня.

— Спасибо за ваше мнение, ребята. Кстати, Ника, ты хотела что-то спросить у Савелия…?

— Савелий, проводи меня до двери, — перебила Ника, чтобы не смущать его.

— Ага, — он махнул мне. — Ешь то, что он приготовил. Не торопись.

Я сунула в рот ещё один пирожок.

— Не буду, — пробормотала я, чувствуя, как он тает на языке. — Люблю растягивать удовольствие.

Я взяла ещё один и закрыла глаза, наслаждаясь вкусом. Ника и Савелий вышли вместе. Я, не в силах удержаться, на цыпочках подошла к двери, чтобы подслушать. Но у порога столкнулась с широкой спиной Родиона.

Моё сердце замерло. Я медленно подняла глаза и увидела его зелёные, полные любопытства глаза.

— Что ты делаешь? — спросила я, роняя крошки на пол.

— Подслушиваю, — ответила я, не отводя взгляда. — Присоединишься?

Родион сдвинул меня плечом в сторону.

— Нет, дай им поговорить.

— А если Ника ошибётся?

— Не ошибётся, — сказал он уверенно.

— Но…

— Просто дай им покой, — повторил он строже.

— Ладно, — я отступила, чувствуя разочарование. — Ты всегда отнимаешь радость от нашей дружбы. Мы ведь путаем друг друга, это делает нас живыми.

— Не сейчас, — он взял меня за руку. Его пальцы скользнули до моей ладони, отвлекая меня. Он завёл меня вглубь кофейни и усадил за стол. — Чем могу помочь? — спросил он, отпуская мою руку. Мне хотелось, чтобы он держал её дольше.

— Помоги подслушать подругу.

— Вера.

— Что? — Солнышко-улыбка светится.

— Дай покой.

— Ты невыносимый.

— Ты уже говорила. Ладно, если не нужна помощь — уйду.

Он встаёт, но я хватаю его за руку и тяну обратно.

— Нет, нужна, — киваю на кофе-машину. — Кофе налить?

Он качает головой.

— Нет, спасибо.

— Ладно. — Скрещиваю ноги, и его взгляд на мгновение задерживается на моих гладких икрах — недавно побритых, — затем поднимается к лицу. По спине пробегают мурашки. Это кайф.

Один взгляд — и я уже не могу остановиться.

— Видел отзывы о кофейне на сайтах автобусных компаний?

— Отзывы есть? — удивлённо.

— Да. Почти везде про Янишполе пишут: кофейня не стоит внимания.

— Раньше справлялись, — говорит он, обводя взглядом пустой зал.

— А сейчас не выходит. Две недели здесь, а я уже раз десять кофе уронила. Были дни, когда заходила только Нина.

— Мама одна не справлялась. Работы слишком много. — Он проводит рукой по лицу. — До сих пор не пойму, почему отец так рано ушёл на пенсию. Кажется... — он прикусывает губу. — Думаю, он болен, но молчит. Сказал, что устал и накопил достаточно денег. Но мама не смогла его отпустить. Любит болтать в Янишполе, но как справляться одна или что-то улучшить — не знает. — Он усмехается. — Единственная идея — дать объявление в интернете. Результат — передо мной. — Он кивает на меня. — Привлёк двух любопытных и раздражающих москвичек.

— Принимаю комплимент, раз нравлюсь тебе так. — Я поправляю волосы.

— Откуда знаешь? — Он шутливо толкает меня ногой.

— Ты помнишь объятия перед выходом? И признание, что вчера всё зашло?

— Наверное, я был пьян, — ухмыляется он, и я улыбаюсь в ответ.

— Попытка неплохая, Хмурый Янишполе, — я указываю на себя. — Ты запал на меня.

Господи, помоги мне сохранить самообладание.

Его взгляд возвращается ко мне.

— Ну, какие идеи? — спрашивает он. — Знаю, у тебя в голове бурлит.

— Хочу обновить кофейню. Вернуть калитки с муром, предлагать настоящий кофе разных сортов. Создать уют, чтобы туристы хотели сюда приходить. Выпустить мерч с символами Янишполя — Камень деда Семёна и Замок Федьки. Можно про озеро Онега добавить. Даже флаеров с информацией о достопримечательностях нет. Столько идей... Например, бинго: раздавать карточки автобусным пассажирам. За полчаса остановки они выполняют задания, отмечают места и получают футболку бесплатно. Это просто мозговой штурм, но проект перспективный. Тем более, «Железные короны» в тренде — три сезона в интернете, свежий контент.

Он чешет бороду.

— Когда в Москву уедете? Мама справится одна?

— А кто сказал, что уеду? Может, останусь в Янишполе. Вдруг найду качка, который меня впечатлит — типа Лёхи или Мирона. Или обоих. — Я подмигиваю. — Не против увидеть близнецов, которые брёвна таскают на тренировке?

— Эти двое с тобой не сработаются.

— Правда? — Я скрещиваю руки на груди. — Ты эксперт?

— Ага, — его взгляд заставляет меня вздрогнуть.

Я вздыхаю. Не время снова ссориться.

— Если уйду, найду для мамы надёжных работников. Она двух москвичек уговорила переехать в Янишполе. Домик там милейший, уговорим кого угодно. Легко, Роди.

— Не называй меня так, — быстро говорит он.

Я хихикаю.

— Да ладно, — толкаю его ногой. — Представь, как это поможет Нине и Стасу. У них, может, всегда была идея для кофейни. Сделаем это.

Он задумывается, оглядывая зал.

— Здесь всё ужасно, — признаёт он, и я снова смеюсь. — Помню, когда здесь кипела жизнь. — Он смотрит на меня. — Зачем тебе всё это?

— Хочешь правду?

— Да.

— Эта кофейня мне дороже, чем я могу сказать. У неё был огромный потенциал, но со временем блеск угас... Я потеряла цель. Вернуть ей сияние — это даст мне занятие, чувство, что я вкладываюсь, а не просто тону в рутине.

— У тебя есть цель в жизни, Вера, — сказал он, и его слова звучали мило, но не так, как мне хотелось.

— Я думала, — покачала головой. — Но в последнее время не могу найти. Открыть кофейню — это даст смысл. Фокус. Возможность чем-то заняться. Мне нужно... — тяжело выдохнула. — Нужно чувствовать, что приношу пользу, Родион. Сейчас я хуже думаю о себе.

— Эй, — он поднял мой подбородок и нахмурился. — У всех бывают спады. Поверь. Не все живут своей правдой или не до конца.

— О себе? — спросила, и его признание словно разрушило стену между нами.

— Да, — отвёл взгляд, встал и потёр шею. — Планы рухнули. Хотел бросить Янишполе, заняться чем-то стоящим, что действительно душа просит.

— Что случилось?

Он открыл рот, но в дверь ворвалась Ника:

— Савелий согласился! — подняла руки вверх и запрыгала. — Боже, он согласился!

— Плохое время, Ника. Плохое.

Но я так рада за подругу!

— Круто, — сказал Родион, бросил на меня взгляд и хлопнул Нику по плечу.

— Спасибо за поддержку, — она обняла его, крепко сжала, отпустила и повернулась ко мне с улыбкой. — Теперь понимаю, о чём ты.

— Ника, где фильтр?

Родион направился к двери.

— У вас разговор, я не помешаю.

— Постой, Родион, мы не закончили!

— Делай что хочешь, Вера.

Не дослушав, он хлопнул дверью. Ника растерянно моргнула.

— Я вас прервала?

Обычно я ответила бы сарказмом, но не хотела портить момент. Мотнула головой.

— Согласился? Рассказывай.

Она с широкой улыбкой пересказала всё, а я сгорала от любопытства. Что же хотел сказать Родион? Но я всё равно была счастлива.

Подошла к высокому столику, где сидел Лёха.

— Привет, Лёха.

— Вера, сегодня вечером ты выглядишь потрясающе. — Он обнял меня, и древесный аромат лосьона окутал меня. Приятно.

— Спасибо. Ты тоже хорошо выглядишь.

Отступила на шаг, он поправил воротник рубашки.

— Сам гладил.

— Шедевр.

— Спасибо. Чем помочь? Вижу, ищешь что-то, морщинка между бровями выдаёт. — Он тихо рассмеялся, тыкая пальцем в лоб.

— Так заметно?

— Да, — кивнул.

— Ищу Родиона. Думала, он здесь. Нужно закончить разговор.

— Связано с тем, что он утром вышел из твоего домика? Савелий проболтался: видел хмурого медведя.

— Ничего не было.

— Слышал, — покачал головой. — А я бы не упустил. Ты классная девчонка, находка.

Смеюсь и тыкаю его в подбородок.

— А ты ещё тот бабник.

— Стараюсь, но знаю, за хмурым стоит твой интерес.

— Не интерес, — мотнула головой. — Нужно поговорить.

— Значит, у меня есть шанс?

— Никогда не говори никогда, — пожала плечами.

— Сойдёт, — поднял кулак шутливо вверх.

— Где Родион?

— Наверное, в своём домике.

— Не помощь, — поджимаю губы, размышляя.

— Могу описать путь. Пять минут пешком.

— О, какой друг у тебя, Лёха. Мой любимый Василий таким бы не был.

— Не разозлится, если зайду?

— Перед моей дверью не злился бы.

— Хватит флирта, а то покраснею.

Он усмехается себе под нос.

— Мы, янишпольские, всегда обаятельные. Иди, — кивает он. — Видишь ту улицу у заправки? До конца. Найди домик справа, не пропустишь — синяя дверь. Это Родионов.

— Просто, — отвечаю я.

— Не заблудишься. Удачи, девчонка.

Мы коротко прощаемся, и я иду, любуясь уютными домиками.

Не понимаю, зачем отсюда уезжать. Мир кажется таким сказочным, как из фильмов.

На конце улицы, справа за деревьями, виднеется домик. Тёмно-синяя дверь, кирпичный забор с железными воротами. У дома яркие горшки с цветами. Белые стены сияют на солнце. Это его убежище, куда он может сбежать после напряжённого дня в Янишполе.

Как наш с Никой домик.

Сердце колотится, когда я вхожу. Ворота скрипят. Сомнение охватывает меня: может, ему нужно побыть одному, и я мешаю?

Оглядываюсь на улицу. За деревьями мелькают крыши Янишполя. Можно уйти незамеченной...

Вдруг дверь распахивается, и на пороге появляется Родион в спортивных штанах, низко сидящих на бёдрах.

Теперь я точно не уйду, даже если начнётся пожар. Могу смотреть на него бесконечно.

Хватаюсь за дверной косяк, пальцы белеют от напряжения. Взгляд скользит по его татуировкам, напряжённой челюсти, узким глазам. Мускул на руке дёргается.

Боже, когда он раздражён, его сексуальность зашкаливает.

— Можно войти? — спрашиваю я.

Он молчит, его взгляд медленно скользит по мне: леггинсы, простая футболка. Думаю, он откажет, но вдруг дверь приоткрывается шире. Ныряю под его руку и оказываюсь внутри.

Всё просто и аккуратно. Справа — чёрный кожаный диван у маленького камина. Телевизора нет, зато на журнальном столике лежит раскрытая книга. Слева — крошечная кухня и столик на двоих. Интерьер напоминает наш домик, но здесь идеальный порядок: более новая мебель, современная техника. Над кофеваркой на крючках висят яркие керамические кружки — уютные акценты в этом белом пространстве.

Дверь за ним закрывается. Оборачиваюсь. Его взгляд устремлён на меня, как у волка, заметившего добычу. Страшно и волнующе одновременно.

— Лёха подсказал адрес, — начинаю я, пытаясь скрыть дрожь в голосе.

Он молчит. Пульс стучит в ушах.

— Хотела завершить разговор. Кажется, мы не договорили.

Ни движения, ни реакции. Только скрещённые на груди руки и тяжёлый взгляд.

— Продолжишь? — спрашиваю, теребя пальцы. Внутри всё дрожит.

Родион всегда замкнутый. Может, я перегнула палку? Хотя если бы он не хотел меня видеть, он бы не впустил.

— Классный домик, особенно яркие детали, — замечаю я, пытаясь перевести разговор на что-то нейтральное.

Он молчит.

— Что скажешь? — спрашиваю, съёживаясь под его пристальным взглядом. — Негоже впускать и молчать. Гостья у тебя, будь хозяином.

Его челюсть напрягается, но он продолжает молчать.

Чёрт, я совершила ошибку.

Не до ссоры, сдаюсь.

— Визит был приятным. Спасибо за гостеприимство.

Он проходит мимо, мягко берёт меня за локоть. Мы стоим рядом.

— Кофе? — тихо спрашивает он.

— Давай, — соглашаюсь я.

Его пальцы разжимаются, тепло уходит, но кожа как будто помнит. По спине пробегают мурашки, становится неловко.

Он разворачивается и идёт на кухню. Я не могу отвести взгляд. Широкая спина, уверенные шаги, напряжение в плечах.

Шумит вода. Аромат свежемолотого кофе смешивается с его запахом — мыла, пота после тренировки и чего-то древесного. Голова кружится.

Он снимает кружки с крючков, достаёт торт. Шоколадный, высокий, с кремовыми разводами.

— Это торт? — голос дрожит.

Он молча режет, кладёт два куска, ставит вилки, несёт к столику. Кофемашина пищит — готово.

Разливает, пар поднимается. Спрашивает низким голосом:

— Молоко, сахар?

— И то, и то, — отвечаю дрогнувшим голосом.

Он садится на диван, ставит кружки, поднимает на меня спокойные, но тяжёлые глаза.

— Сядешь или весь вечер стоять будешь?

— Сам виноват, сделал неудобно, — бурчу и сажусь. — В твоём доме дышать можно?

— Дыши.

— Ого, заговорил.

Он откидывается, кладёт руку на спинку дивана рядом с моей головой. Внутри всё сжимается.

Я хлопаю себя по бёдрам — громко, нервно.

— Ну? Будем пялиться?

Молчание давит. Я касаюсь его бедра. Мышцы напряжены, как камень.

— Что с тобой? Говори со мной. Хоть слово.

Он наконец выдыхает:

— Ты сегодня вечером прекрасна, Вера.

У меня перехватывает дыхание.

— Признаёшься, что нравлюсь? — пытаюсь шутить, но голос дрожит.

Он поднимает мой подбородок:

— Ты знаешь, что да.

И… зачем я вообще пришла?

Мысли только о нём. Его запах, тепло, взгляд. Желание накатывает: тело горит, кожа чувствительна, соски трутся о одежду, между ног пульсирует.

Пожалуйста, не делай глупостей.

Глава 12

* Родион *

Москвичек, которые меня разговорили: одна.

С первой минуты, как увидел ее, знал — проблем принесет, но почему-то цепляюсь за эти проблемы и пытаюсь сделать их своими.

Весь день о ней думаю.

С тех пор, как домик ее покинул, думаю.

Как рука ее утром по груди гладила — тепло, нежно, пальцы дрожали слегка. Тело ее горячее рядом прижималось — мягкость бедра к моему, дыхание ровное во сне. Объятия перед уходом — крепкие, долгие, щека ее у сердца, запах шампуня в волосах. Ее признание…

Мое признание.

В кофейне днем я почувствовал, что мы знакомы давно. Это было неожиданно. Я потерял контроль над собой.

Когда я говорил о прошлом с почти незнакомой девушкой? Никогда. Но полчаса назад скрипнули ворота — я знал, что это она. Почувствовал мгновенно. Увидел глаза — в них были искры, вызов, тепло, и не смог бы оттолкнуть её, даже если бы хотел. Все, что всколыхнулось во мне, снова всплыло на поверхность.

Молчать было единственным способом не рассказать всё. Но моя тактика на исходе.

Вера отводит взгляд, играет с волосами. Нервно накручивает пряди на палец, но делает это кокетливо.

— Значит, я тебе нравлюсь. Хорошо знать. Ты тоже ничего.

Боже, она была такой милой — губы чуть приоткрыты, щёки порозовели, глаза блестели.

— Хоть разговор и интересен, давай поедим торт. — Она берёт тарелку, вилкой отрезает огромный кусок — шоколадный, кремовый, сочный — и отправляет его в рот. Блаженно стонет, откидывается на спинку дивана, глаза полуприкрыты. — Где это пряталось с моего приезда? Калитки с муром хороши, но это… что за чудо?

— Глазированный вишнёвый.

— Держи меня… хоть хлопай в ладоши — это рай для рта. — Она отрезает ещё кусок, закатывает глаза, плечи расслабляются. — Вкус божественный. И такой влажный… Ооо, обожаю влажные торты. — Она отправляет последний кусок в рот, наклоняется ко мне и сует вилку в мой торт.

— Ты свой не ешь? — Она откусывает, держит тарелку перед собой. — Савелий это испек? Если да, почему скрывал от меня?

— Я, — отвечаю я.

Тишина. Она медленно поворачивает голову, смотрит на меня, жуёт осторожно, глотает.

— Ты сделал это? — в её голосе восхищение, и моя маска спокойствия трескается.

Ухмылка сама лезет, киваю.

— Ага, я.

— Себе одному?

— Ага, — растерянно.

— То есть ты домой пришёл и подумал: «А испеку-ка вишнёвый торт»?

— И что не так?

Она откладывает вилку с куском, медленно складывает руки на коленях.

— Честно, Родион: никогда так не хотела мужчину, как сейчас.

— Из-за торта?

Она кашляет, подбородок вздергивает.

— Но я дама, и хоть только что уплетала его по-варварски, в мои годы мужчину просто так не затащу.

— Тебе же двадцать четыре? — спрашиваю.

— Уважаемые двадцать четыре. Я уже не двадцатилетняя ветреная девчонка. Всерьез говорю. Так что спасибо за торт, милостивый государь, и пойду я.

— Делай что хочешь, — проверяю её реакцию, беру тарелку — её вилка на ней лежит — и подношу ко рту. Наблюдаю за её руками: дрожат, тянутся схватить, три, два, один…

— Если подумать, тебе компания нужна, — она выхватывает вилку, кусок в рот. — Ооо, сладкий мед жизни.

Смеюсь. Она такая забавная.

— Угощайся.

— Дважды не прошу. — Ещё кусок, делает глоток кофе — глаза округляются. — Боже, что за кофе?

— Смесь особая, заказываю. Вишнёвый кофе к вишнёвому торту — любимое сочетание.

Её рука падает на бедро — сжимает крепко. Внизу всё откликается. Глубоко дышу.

Держись, парень.

— Родион, ты понимаешь, какая комбо? В кофейне продавать можно как хит.

— Кто будет печь?

— Ты?

— Нет, мимо, — доедаю остатки и ставлю тарелку на стол.

— Родителям не поможешь?

— Я уже столько отдал… — у меня перехватывает горло. Это звучит эгоистично, но если бы Вера знала, через что я прошел, она бы поняла, откуда моя злость и усталость от постоянной помощи.

По её сочувствующему взгляду я понимаю, что ей никто не рассказал про брата.

— Что ты отдал?

— Не хочу говорить.

— То, что намекнул в кофейне?

Я тяжело вздыхаю.

— Вера…

— Ладно, не надо. Ясно, что ты злишься. Давай о другом.

— Зачем ты пришла?

— Разве не понятно? — она хлопает ресницами. — За тортом и комплиментами.

— О торте я не знал.

— Надеялась. — Она толкает меня в ногу. — Расслабься, Родион. Не напрягайся так.

Если ты продолжишь меня трогать, я точно не расслаблюсь.

— Серьезно, Вера, — говорю я. — Зачем?

Её улыбка гаснет, она откидывается на подушки и убирает руку.

— Честно?

Киваю.

— Увидеть хотела. Убедиться, что у тебя все нормально. Поговорить. — Пожимает плечами. — И вечер без алкоголя провести. Кажется, тебя задели — подумала, поймешь, через что я.

Глядит вверх — уязвимость в глазах. Шутит много, но за фасадом сердце побитое, душа в шрамах — оттого такая настоящая.

Киваю на ее ноги.

— Туфли скинь, устраивайся.

Скидывает, сияет улыбкой — в живот будто кулаком. Плохая идея. Эта улыбка — знак: к концу вечера я у нее беззащитен.

— Что в Янишполе любишь больше всего? — спрашивает Вера, свернувшись калачиком на моем диване — уютно, расслабленно, как будто здесь ее место.

— То, что спрятан в карельских лесах. Чувство, будто свой клан маленький.

— Понимаю. Я в небольшом городке выросла — по московским меркам вообще крошечном. Но такой магии, как в Янишполе, там не было. Здесь… по-настоящему волшебно.

— Часто это слышим.

Он улыбается краем губ.

— Было у тебя что-нибудь с туристкой? На одну ночь?

Я закатываю глаза.

— Как думаешь?

— Было.

Поднимаю бровь, отвожу взгляд.

— О-о, чувствую, там есть истории. Я, если что, за — бери, пока дают. Без осуждения.

— А у тебя? В Москве туристов полно.

— Не те туристы. Семьи, толпы на Аллее Славы, фотки со звездами, отпечатки актеров… Одиноких почти не встречала. Но на одну ночь — да, было. Все три раза — мимо. Сплошное разочарование.

— Жаль, — делаю глоток.

— Даже не представляешь, насколько, — стонет она. — Я уже забыла, когда нормально спала. А ты? Когда в последний раз?

Тема не та, на которую я рассчитывал.

— Эм… не помню. Но не недавно.

— Красиво ушел от ответа, — кивает с одобрением.

— В Янишполе с этим не разгуляешься.

— Верю. — Она тычет меня в подбородок. — Фото с деньгами на Камне деда Семена делал?

— Нет.

— Голым задом на камень садился?

— Нет.

— Странно. Девчонки вон грудь выкладывают, фоткаются.

— А фанатки еще и камень лижут. Не самая гигиеничная традиция. Я даже сериал не смотрел — у меня телевизора нет.

— Как это — нет телевизора?

— Не хотел. Читаю, слушаю подкасты, иногда пазлы собираю.

Она смотрит на меня и вдруг улыбается.

— Боже, ты как милый старичок.

— Я не старый.

Наклоняется ближе, касается моего виска.

— Седина уже есть.

— Мне тридцать два.

— Правда? — Она смотрит внимательно. — На восемь лет старше, а фигура просто огонь — от пробежек у Онежского озера.

— И торты проверяю, — добавляю многозначительно.

Она поднимает палец:

— Не лишай меня удовольствия. Каждый кусочек смаковала, а если бы не ты, взяла бы еще.

— Шок, — шучу я, и она ухмыляется. — А что тебе нравится в Янишполе? — спрашиваю я, подхватывая игру.

— Кроме пекарни Мефодиевых? Люди. Тепло, дружелюбие, готовность помочь. Знали, что мы приедем, и приняли нас как своих, вместо «москвички».

— Янишпольские славятся суровым характером. В новостях кричим друг на друга, но на самом деле мы страстные и добрые, — замечаю я.

— Это заметно по тому, как нас с Никой встретили, — она берет кружку, делает глоток и ставит ее обратно. — Самая громкая сплетня с нашего приезда?

— Что тебя с Мироном в туалете паба застали, — отвечаю я.

— Что? — она удивленно поднимает глаза. — Кто сказал?

— Все, — хмыкаю я.

— Все? Кто это все? Это… — она смотрит на меня с подозрением. — Врушка.

— Ага, — смеюсь я.

— Не смешно, Родион.

— Мне смешно.

— Сделаешь для меня такую? — спрашивает Вера, покончив со второй порцией — вилка чистая, губы слегка заляпаны кремом.

— Не уверен, что заслужила.

— Заслужила, — она подмигивает. — Умею быть благодарной и вежливой.

— Не говори так, а то история с Мироном сбудется, — предупреждаю я.

— Пожалуйста. Из туалета паба с кем — так с Лешей. Он до приезда за мной ухаживал.

— Не удивлен.

Она толкает меня ногой:

— Не злишься? Не требуешь извинений?

— Зачем? Ты не моя.

— Пока, — подмигивает.

Подмигивание — обещание. Надеюсь, она его сдержит.

Она специально отбивает мою ладонь, сжимающую ручку. Мы сидим плечом к плечу. С каждой минутой она придвигается ближе, бедро касается моего. Тепло её тела проникает сквозь одежду.

— Не отвлекай, — говорю я.

— Ты сам отвлекаешь, — отвечает она.

— Есть! — отмечаю слово «фланель» в кроссворде.

— У тебя преимущество: книга и ручка, — замечает она.

— Держи, — протягиваю ей ручку, откидываюсь на спинку дивана и немного сдвигаюсь ближе. Вдыхаю её запах — цветочный с ванильной ноткой, тёплый, почти одурманивающий.

— Продолжай, — говорит она, прижимаясь ко мне сильнее.

— Монстр Онеги, — отвечаю я.

— Нашел, — почти сразу показываю нужное слово.

— Что? Ты жулик! — возмущается она.

— Или просто хорош, — отвечаю я с улыбкой.

Она качает головой:

— Врёшь. Подглядел.

Может, и подглядел раньше, но говорить об этом не хочу.

— Я тебе не мешаю? — тихо спрашивает она, устраиваясь удобнее и поджимая ноги.

Моя рука на спинке дивана, пальцы сами находят её мягкие, гладкие волосы. Легко скольжу ими между пальцами.

— Нет, — отвечаю я.

Это правда. Ни с кем раньше не было так спокойно.

Дождь стучит по крыше глухо и ровно. Воздух в доме наполняет сырость и свежесть. За окном вспыхивают молнии, гром раскатывается низко, отзываясь внутри. Обычно это меня раздражает. Сейчас — наоборот.

Идеальный фон. Вера рядом. Тепло её тела, ровное дыхание, остывающий кофе на столе и пустая тарелка от торта.

Впервые гроза звучит как музыка.

Не знаю, когда она уйдёт. Уже поздно, клонит в сон, глаза тяжелеют, подступает зевота. Но прогонять её не хочется. Пусть решает сама.

Когда садился читать, не думал, что вечер обернётся так: она рядом, плечом к плечу. Тихие разговоры, кроссворды, в которых мы теряемся, кофе, торт — простое чувство уюта.

— Ты тёплый, — шепчет она сонно у меня на груди. — Удобный. И пахнешь вкусно.

Я ничего не отвечаю, просто наматываю прядь её длинных, светлых, чуть волнистых волос на палец. И всё тот же мягкий ванильный запах.

— Можно спросить? — её голос тих. — Может, рассердишься.

— Спрашивай, — отвечаю я, не открывая глаз. Если она пришла за этим — пусть.

Пауза.

— Я слышала… у тебя был брат, — говорит она.

Вот оно. Медленно выдыхаю, откидываюсь на подушки. Удобно, взгляд устремлен в потолок с его старыми трещинами.

— Был, — отвечаю я.

— Что случилось? — тихо спросила Вера, глядя мне в глаза.

Я сглотнул ком в горле и ответил:

— От травмы головы умер. Коле было двадцать, мне — двадцать два. Мы с Лёхой и Мироном пошли в поход, все выпили, дурачились. Внезапно налетела гроза. Я не сразу понял, что произошло, пока Колян не поскользнулся на грязи и не ударился головой о камень. Он затих.

Вера медленно погладила меня по груди. Её мягкие круги ладоней постепенно успокаивали меня, дыхание выравнивалось.

— Мы спустили его вниз, вызвали скорую помощь. Двигать его было опасно, но оставить его одного под дождём? Его мозг отёк, и он не выжил.

— Боже, — прошептала Вера. — Поход к Замку Федьки, твоя злость… всё из-за Коли.

— Да, — согласился я. — Я поклялся больше не бросать походы, ведь это было его любимое занятие. Теперь я хожу осторожно. Всегда беру с собой аптечку и слежу за погодой.

— Прости меня, — сказала Вера. — Мне так жаль, что я втянула тебя в это.

— Не переживай, — успокоил я её. — Я был груб с тобой и со всеми из-за этого.

— Его смерть меня сломила.

— Как можно справиться с потерей любимого человека?

— Наверное, никак, — тихо ответила Вера.

Она нежно прижалась щекой к моей груди и обняла меня крепко, словно хотела слиться со мной. Я принял её тепло и утешение с благодарностью.

Когда в последний раз кто-то по-настоящему меня утешал? Кажется, никогда.

— Это из-за того, что ты изменила работу в кофейне? — спросила Вера.

— Да, ты знала, что спросишь, — ответил я.

Она выпрямилась.

— Извини, если это было слишком личное.

— Ничего, — зевая, сказал я. — Отложим это на завтра.

Она кивнула, взглянув на часы на плите.

— Уже поздно. Мне пора, — сказала она, но потом добавила: — Или… диван такой удобный.

Я тихо рассмеялся и поднялся на ноги. Наши пальцы на мгновение переплелись, я сжал её руку. Улыбнулся чуть заметно и отпустил её. Убрал посуду и запер дверь.

— Вот, спи в этом, — сказал я, протягивая ей плед. — В ванной есть новая зубная щётка и паста.

— Хорошо, — ответила она. — Напишу Нике, чтобы не волновалась. И одеяло с подушкой на диван, пожалуйста.

Я подошёл к ней и приподнял её подбородок пальцем.

— Спи в моей кровати… со мной, — предложил я.

Её челюсть отвисла, губы вытянулись в форме буквы «О». Я быстро ушёл в ванную, готовясь провести долгую ночь без прикосновений.

Глава 13

* Вера *

Съеденного торта сегодня: к счастью, два с половиной куска. Дней с последнего оргазма от мужика: э-э-э… девяносто? Сто? Надеюсь, скоро ноль. Горячих янишпольских парней, сказавших, что переспим: один… тот единственный. Мужиков, в которых втрескалась по уши: один.

— Просто… лечь? — спрашиваю, замирая у широкой кровати.

На мне его футболка — большая, свисает с плеча, пахнет им: мускус, мыло и сладкая ваниль от торта.

Он лежит расслабленно — одна рука за головой, простыня сползла до талии. В полутьме угадывается рельеф пресса, тёмная дорожка волос уходит ниже.

— Не укушу, девчонка.

Да… но это я могу.

Обхожу кровать медленно. Половицы тихо поскрипывают, но сердце стучит громче — прямо в ушах. Ноги тяжёлые, будто не мои.

Воздух в спальне густой. За окном дождь шуршит, где-то далеко перекатывается гром.

— Когда была пьяная — проще, — выдыхаю.

— Хоть что-то помнишь?

— Нет. Потому и проще. — усмехаюсь криво. — А сейчас запомню всё. И это… тоже.

Он откидывает простыню — лениво, уверенно. Смотрит спокойно, но в глазах огонь.

Как он может быть таким спокойным? Будто это не переломный момент. Будто между нами не было этих качелей — то тянет, то отталкивает.

Для него лечь рядом — нормально. Для меня — нет.

Я ложусь. Слишком прямо. Руки, ноги — всё под контролем. Смотрю в потолок, считаю трещины, будто это спасёт.

Он щёлкает лампу. Комната погружается в мягкую темноту, только лунный свет просачивается сквозь шторы.

Он поворачивается ко мне. Рука скользит по талии — ладонь большая, горячая, даже через ткань обжигает. Притягивает ближе.

Слишком близко. Дыхание с мятным привкусом касается губ.

Его ладонь на моей спине — тёплая, тяжёлая, успокаивающая.

Я кладу руку ему на грудь. Под пальцами — тату, кожа тёплая, мышцы плотные, сердце бьётся ровно и уверенно.

— У тату есть смысл?

— Есть. Герб с узлом. Брату.

— Красиво, Родион.

— Поэтому и здесь, — он слегка прижимает меня. — Ближе к сердцу.

Его рука скользит выше — к шее, к линии челюсти. Щетина цепляет кожу.

Я пытаюсь дышать ровно.

С другими всё всегда было проще. Уверенно. Понятно. С ним — будто всё заново.

Правильно ли я его касаюсь? Хочет ли он этого? Не слишком ли это всё…

Я прикусываю губу.

— Я должна кое-что сказать.

— Что? — его голос низкий, как отдалённый гром.

— Кажется… я начинаю тебя любить.

Он тихо хмыкает. Кровать едва заметно вздрагивает.

— Серьёзно?

— Только не зазнавайся.

— А как не зазнаваться, если я вечно хмурый?

— Я не говорила, что это плохо. Хмурый — да… но Родион «стильный качок» как-то незаметно пробрался мне под кожу.

— Упрямая наглая москвичка тоже, — отвечает он почти сразу.

Я улыбаюсь.

— Значит… я тебе нравлюсь?

Он вдруг становится серьёзнее.

— Уже давно.

Его рука скользит по спине к шее. В груди будто что-то вспыхивает — резко, ярко. Он тянет ближе, расстояние между нами почти исчезает.

Лоб к лбу. Пара тихих вдохов.

— Тот поцелуй был твой, — шепчет он. — И это была пытка — не ответить. Я потом днями чувствовал твои губы. И запах… держался дольше, чем хотелось.

Я тихо усмехаюсь.

— Это ты называешь поцелуем?

— Ага.

— Он был так себе.

— Не обязательно, — спокойно отвечает он.

Я смотрю на него в полутьме.

— И что теперь? Поцелуешь?

Дыхание сбивается.

Он качает головой, едва касаясь моего лба своим.

— Нет. Обниму.

Разочарование накрывает неожиданно резко. Только сейчас понимаю, как сильно ждала этого.

Но…

— Иди сюда.

Он ложится на спину и тянет меня к себе. Голова оказывается у него на груди — под щекой ровное, сильное сердцебиение. Снаружи гремит гром, а его рука лежит вокруг — спокойно, надёжно.

Лёгкий поцелуй в макушку.

— Спасибо за вечер, — тихо говорит он.

— Не за что.

Пауза.

— О брате я редко говорю, Вера. Ты выслушала… это много значит.

Я медленно провожу ладонью по его груди.

— Ты бы для меня сделал то же.

— Мм?

— Это значит… мы теперь встречаемся?

В его голосе появляется улыбка:

— На свидание напрашиваешься?

— Было бы неплохо, если бы ты спросил.

— Ладно.

Жду.

Секунда. Две.

— И?.. — не выдерживаю.

— У меня свои правила, Вера. Спи.

— Какие ещё правила?

— Спрошу — когда захочу.

Я приподнимаю голову.

— Я, между прочим, долго ждать не буду. Я тут «товар» свежий на местном рынке. Завтра позовут — соглашусь.

— Соглашайся, — бросает он небрежно.

Я щипаю его в бок.

— Не говори так.

Он даже не дёргается.

— Знаю, не согласишься. Слишком уже втянулась.

— Только что не сказал! — кричу. — Лёху позову назло.

Он тихо смеётся.

— Удачи. Слышал, на первом свидании лижет в шею.

— Тогда он мой идеал.

Вспышка света обжигает через веки, гром разрывает тишину — резко просыпаюсь. Сердце колотится, словно молот. Пытаюсь сообразить, где я: полная темнота, комната тонет в ней. Тело, что обнимало во сне, исчезло. Сажусь в постели — простыни смяты, подушка ещё тёплая, пахнет им. Оглядываюсь: очертания кровати, смутная тумбочка, его нет.

Откидываю простыню — прохладный воздух ласкает ноги. Осторожно встаю, босые ступни скользят по холодному, гладкому паркету, пальцы нащупывают дверь в гостиную.

Он на кухне — только в чёрных трусах, спина ко мне, голова опущена, плечи напряжены. Пальцы впиваются в столешницу, костяшки белеют. Вспышка: молния рассекает тьму, гром сотрясает дом, стены дрожат, — он неподвижен.

Подхожу тихо — половицы едва поскрипывают. Касаюсь его спины. Мышцы под ладонью резко напрягаются, потом медленно отпускают. Тепло кожи переходит ко мне.

— Нормально?

Он качает головой.

— Кошмар. Про Колю.

— Родион… прости, — обнимаю его за талию. Тепло, кожа горячая, запах — мята, дождь, что-то его. — Из-за разговора?

Он кивает.

— Всегда так, когда думаю о нём. Накрывает. Снова всё: звуки, запах мокрой грязи, дождь… и потом тишина. — сглатывает тяжело. — Думал, со временем станет легче. Ночью только хуже.

— Прости, что заставила говорить.

— Ты не заставляла.

Его руки ложатся на мою талию — уверенно, крепко. Он поднимает меня и сажает на столешницу, сам становится между моих коленей.

— Ты ни при чём. Гром тебя разбудил?

Я киваю. Его ладонь скользит выше.

— Такого грома я не слышала. Будто внутри всё отдаётся.

— Я всегда любил грозы, — тихо говорит он. — А сейчас… единственное, что бы здесь изменил.

— Потому что напоминает?

Кивает.

— Поэтому вчера не вышел? Знал, что будет буря?

— Нет. — качает головой. — Знал, что ты придёшь. Разговор закончить.

— Не знал.

— Знал. И ты это доказала.

Я тихо смеюсь.

— Я настолько предсказуемая?

— Было бы удобно, — усмехается.

Его рука опускается к бедру. Он задерживает взгляд, приподнимает бровь.

— На тебе… белья нет?

Вот он, момент.

— Нет. Стринги были — спать неудобно.

— Значит, ты без белья легла ко мне в постель?

Я смеюсь и тыкаю пальцем ему в грудь — твёрдую, тёплую.

— Теперь жалеешь, что не поцеловал?

Он смотрит иначе. Глубже.

— Жалею, что не сделал куда больше.

— Что мешало?

— Я тогда… не в том состоянии был, — говорит тихо. И вдруг всё становится понятно.

— Не хотел, чтобы первый раз был с этим… на фоне Коли?

Он кивает.

— Да.

Его ладонь поднимается к моей щеке. Большой палец проводит по нижней губе — медленно, почти дразня.

— Ты особенная, Вера. Упрямая, наглая…

— Это всё? Комплименты где?

Он усмехается.

— Дослушай.

Я смеюсь. Ладони ложатся ему на грудь.

— Особенная. Упрямая. Нахальная. Но добрая. И… чёрт, — тихо, — смешная.

Я ближе притягиваю его за талию, обвиваю ногами.

— И за это я заслужила поцелуй?

Он смотрит прямо в глаза. Взгляд тяжёлый, решающий.

— Заслужила. Но не случайный. Не из-за дождя. А потому что момент правильный.

— Как сейчас?

Ночь замирает. Гром уходит куда-то далеко. Воздух будто сгущается между нами.

Я уже думаю, что он снова отстранится.

Но он склоняется ближе.

Сердце срывается в бешеный ритм.

И вот теперь всё по-настоящему начинается. Вспышка молнии озаряет лица, дыхание смешивается. Гром рычит, и всё вокруг дрожит. Губы прижимаются к губам, поцелуй твёрдый и уверенный. Руки с шеи перемещаются к щекам, удерживая его, не позволяя уйти. Пусть его прикосновения мягкие, исследующие, дразнящие.

Для такого сильного мужчины поцелуй осознанный, точный и без излишней показухи. Осторожный, но решительный. Голод на губах, ладонь на щеке, тело прижато — видимое спокойствие обманчиво. Язык скользит по нижней губе, прося продолжения. Открываюсь ему навстречу, стону, обнимаю крепче.

До этого момента была лишь мучительная пустота. Теперь меня захлестнула страсть: тяжёлое дыхание, стоны. Целовать его — всё, о чём я мечтала. Страстно, жадно, поглощающе. Его губы захватывают мои, язык глубоко проникает, исследует. Вкус мяты и торта кружит голову. Тело трепещет: соски твердеют, внизу пульсирует от тяжести. Вспышка молнии освещает его лицо — острые скулы, полуприкрытые глаза, зрачки, полные желания.

Родион замедляется. Губы скользят лениво, язык ласкает, зубы касаются нижней губы. Хватка на талии ослабевает. Финальный влажный поцелуй: лоб ко лбу, виски соприкасаются, дыхание горячее, прерывистое.

— Вот это да, — шепчет он хрипло, низким голосом.

— Да, — отвечаю я.

Наши взгляды пересекаются. Его кривая ухмылка заставляет глаза блестеть.

— Ты — мои проблемы, — говорит он.

— Похоже на то, — отвечаю я.

Он подхватывает меня, держит под попой, сжимает ягодицы. Осторожно ставит на ноги, хотя они ватные.

— В постель, — коротко командует и ведёт меня за руку в спальню. Простыня приятно холодит разгорячённую кожу. Он ложится рядом, притягивает меня к себе. Наши тела соприкасаются, соски трутся о ткань. Его возбуждение чувствуется даже через трусы.

Я прижимаюсь к нему. Его рука скользит по груди, напряжение уходит, мышцы расслабляются, но соски остаются твёрдыми. Сердце бьётся мощно. Буря стихает, дождь за окном шуршит монотонно, дыхание Родиона глубокое и ровное, грудь размеренно вздымается. Он засыпает, а я вибрирую от адреналина: клитор набух, влага стекает по бёдрам.

Не могу сдержаться. Моя рука скользит по его торсу, пальцы касаются кубиков пресса. Он резко вдыхает и шевелится, просыпаясь. Его ладонь ложится мне на бедро, тяжёлая, уверенная. Он приоткрывает глаза, ловит мой взгляд.

— Вера? — хрипло спрашивает он.

— Можно? — шепчу я.

Он кивает, тянет меня ближе.

Ладонь огромная, горячая. Обхватить не могу, под пальцами чувствуется пульс. Смелость прибавляется, рука проникает в трусы. Кожа нежная, бархатистая, головка влажная от предэякулята.

— Блин, — выдыхает он.

Двигаюсь медленно, вверх-вниз, лениво. Он вздрагивает, бёдра движутся навстречу. Большим пальцем кружу по уздечке. Он разводит ноги шире, дыхание сбивается.

Хочу больше.

Сажусь, простыня соскальзывает. Тело гудит, трусики насквозь мокрые. Стягиваю резинку его трусов — он твёрдый, высокий, пульсирующий, блестящий. От одного вида темнеет в глазах.

Склоняюсь, касаюсь губами ствола. Вкус кожи солоноватый, запах мускуса.

Беру головку в рот, губы растягиваются, язык скользит по уздечке. Медленно опускаюсь глубже, слюна стекает, дыханье срывается.

— Боже… — выдыхает он.

Рука под футболкой, пальцы скользят по рёбрам вверх, захватывают соски, нежно щиплют — тело пронзает электрический разряд. Ускоряю ритм: он влажный, ровный, упорный. Дыханье становится тяжелее, живот напрягается, ладонь на бедре сжимается крепче.

Он близок.

Замираю, он дёргается, срывается низкий стон.

Сигнал. Продолжаю жадно, глубже, сильнее.

— Я... сейчас, — говорит он хрипло.

И кончает. Тёплые порции попадают в горло — густые, солоноватые. Глотаю до последней капли, чувствуя, как он дрожит и расслабляется.

Отстраняюсь — он тяжело дышит, его рука в моих волосах, гладит. Взгляд становится решительным.

Садится, хватает меня, поворачивает на спину, раздвигает ноги. Его горячий, тяжёлый торс оказывается между моих бёдер.

— Родион, — выдыхаю я, лёгкие горят. — Не надо...

— Ничего «не надо», — отвечает он. Прижимает меня к пупку, обнажает живот. Одну ногу кладёт мне на плечо, голову склоняет.

Губы касаются внутренней стороны бедра — щетина колет нежную кожу. Поцелуи влажные, он двигается ближе к центру, затем нарочно уходит в сторону, снова возвращается. Я извиваюсь, пытаясь прижать его к себе, но он крепко держит — ладони как тиски на бёдрах.

— Пожалуйста, — умоляю я. — Родион.

— Нет, — и он снова дразнит.

Я уже дрожу. Пульсация в клиторе становится почти невыносимой.

— Пожалуйста...

И он наконец берёт меня: раздвигает пальцами, раскрывает и прижимает язык. Я выгибаюсь, крик застревает в горле. Он сосёт, ласкает, то ускоряясь, то замедляясь, проникает языком ниже, потом возвращается к клитору. Это доводит меня до края.

Тело каменеет. Живот стягивает. Я не выдерживаю.

Оргазм накрывает мощной волной: от матки, бёдра трясутся, крик вырывается из груди, пальцы судорожно сжимают простыню. Он держит меня, пока всё не стихает.

Он отстраняется, я хватаю его за руку, притягиваю к себе и целую. Вкус на губах солоноватый.

— Ты не знаешь, что сделал, — шепчу в темноте.

— Догадываюсь.

— Нет... ты уничтожил меня.

— А ты своим ртом... меня уничтожила.

Я захожу на кухню, протирая глаза ото сна. Проснуться одной в холодное туманное утро не то, чего я ожидала. Но Родион без рубашки стоит у плиты, готовит завтрак. Его обнажённый торс, мускулистая спина притягивают взгляд. Запах кофе, яиц, теста манит.

— Калитки с муром сделал, — говорит он, выключая плиту и переставляя сковороду на подставку. Поворачивается ко мне, манит пальцем. Я подхожу. Он крепко обнимает меня за талию, целует в макушку. — Доброе утро, девчонка.

— Доброе.

Я глажу его по груди, ощущая тёплую кожу и мягкие волоски. Поднимаюсь на цыпочки, целую его в подбородок. Сжимаю его попу через ткань, впиваясь пальцами. Без завтрака я бы накинулась на него.

— Девушкам, которые ночуют, всегда завтрак?

— Нет, обычно выгоняю после. Считай, тебе повезло.

Он ухмыляется и отпускает меня. Стол накрыт мило: масло, варенье, кружки с дымящимся кофе. В вазе глиняные ромашки и васильки.

Я сажусь и любуюсь на него. Он ставит передо мной тарелку — всё аппетитно дымится.

— Выглядит супер. Никогда не ела калиток с муром. Как они?

Он протягивает мне калитку — плоскую, треугольную, золотистую.

— Люблю с тонким слоем масла. Это лучшее, не спорь. И немного домашнего варенья.

— Сам варишь?

Он качает головой и протягивает мне калитку.

— Раздаём летом.

Я откусываю кусок и не могу поверить: тесто мягкое, начинка сочная.

— Вау, Родион, — разглядываю слои теста. — Такие в пекарне Мефодиевых делают?

— Нет. Савелий печёт калитки с муром, пироги с рыбой, ватрушки. Иногда расстегаи, кулебяки. Пробовала карельский пирог с муром?

— Нет, — признаюсь. — Держалась подальше от пекарни, боялась набрать вес.

Он смотрит на меня через кружку, взгляд игривый.

— Не переживай, девчонка. Мне нравится, когда за что-то можно зацепиться.

Ночь пылает. Я краснею. Его стоны низкие, мои крики громкие. Такого никогда не было.

— О ночи думаешь? — спрашивает он, держа вилку во рту.

— Может быть, — отвечаю. — Это значит, что пригласишь меня на свидание?

Он молчит, смотрит. Его глаза пронизывают, дразнят.

— Не уверен, — наконец говорит он.

— Родион, — толкаю его под столом. — После всего ты правда не пригласишь?

— Я не говорил, что не приглашу, — усмехается он.

— Но и не подтверждаешь, — добавляю я.

— Люблю напряжение, — отвечает он, указывая вилкой на тарелку. — Ешь.

— Бесишь, — отвечаю.

— Ты красивая, когда злишься, — говорит он.

Блин...

Трогаю его голову.

— Правда?

Он тихо смеётся.

— Шучу, — добавляет. — Ты всё равно красивая.

— Не провожай до двери, — начинаю. Пальцы переплетены, тепло его руки в моей.

— И не собирался. Здесь и расстанемся.

Смотрю на его крепкую хватку.

— Ты странный, знаешь? Был милый, страстный, заботливый, а теперь хмурый и саркастичный.

— Бери, что дают. — Он наклоняется, поднимает мой подбородок, и наши губы встречаются.

— Увидимся.

Отпускает руку и уходит. Уверенный шаг, прямая спина, ни взгляда назад.

— Извини, — окликаю его. — «Увидимся» и всё? Без «позвоню»?

— Номера нет. — Он подмигивает и уходит.

— Этот человек меня сведёт с ума, — бормочу, поднимаясь по тропе к домику.

Ника сидит за столом, ест завтрак. Пот блестит на её шее и в декольте. На ней спортивные штаны после пробежки. Нужно начать бегать.

— Доброе, — она улыбается, разглядывая меня. Его футболка на мне, без лифчика, соски проступают. Леггинсы надела перед выходом, бельё — в его пакете.

— Не то, что ты думаешь, — отвечаю.

Она усмехается.

— Похоже, у Родиона ночевала. И по твоей дурацкой улыбке понятно — засуха кончилась.

— Я не ухмыляюсь. Я злюсь на него.

— Внутри злишься, но снаружи светишься, — откидывается назад, глотает воду — капли стекают по подбородку. — Расскажи.

Сажусь напротив.

— Сделала ему минет.

Глаза Ники лезут на лоб — она выплёвывает воду обратно в стакан.

— Вера! — хохочет, вытирая подбородок. — Надо предупреждать!

— Ты сама просила. Всё началось с объятий. Ночью проснулась — он стоял на кухне. Поцеловались… — вздыхаю от воспоминаний — внутри всё вспыхивает. — Идеально. Потом в постель. Руки — туда-сюда, он тоже… Я разделась.

— Смело. Горжусь тобой. Отблагодарил?

— Ещё как, — качаю головой, до сих пор не веря. — Никогда так не кончала, Ника. Как будто в космос выкинули. Безумие.

— Серьёзно?

— Да, — выдыхаю. — А утром — завтрак, улыбки… испортил мне всех мужчин разом. Проводил и такой: «увидимся».

Ника запрокидывает голову и начинает смеяться.

— Идеально.

— Не смешно.

— Смешно, — поддевает. — И красиво тебя подловил.

— Дьявол.

— Ага. Но тебе нравится, — ухмыляется.

Нравится. Правда.

Глава 14

* Вера *

Дней с последнего оргазма от мужика: НОЛЬ! Разве нужно добавлять?

— И это всё? — удивлённо спрашиваю я, глядя на плоский камень, лежащий в сырой пещере. Стены блестят от влаги, капли тихо падают со сталактитов, создавая мягкий плеск. Мои кроссовки, которые я так любила, теперь утопают в грязи по щиколотку, и каждый шаг сопровождается неприятным хлюпаньем. Холодная, липкая жижа проскальзывает между пальцами, вызывая раздражение.

— Похоже на то, — соглашается Ника, задумчиво глядя на камень. Он серый, потрёпанный и невысокий. — Это камень деда Семёна.

Я наклоняюсь ближе, и моё дыхание превращается в пар в холодном воздухе.

— Не впечатлена, как ты?

— Честно говоря, единственное, что тут впечатляет, — это количество людей, которых он видел. Больше, чем ты.

— Эй, — смеюсь я и толкаю её в плечо. Она слегка покачивается и тихо смеётся, фыркая носом.

— Хочешь сфотографироваться с этим камнем?

— Разве не для этого мы сюда пришли?

— Хотела убедиться.

Я сажусь у камня, который мне по колено. Вытягиваю руку над промежностью, не касаясь камня. На нём уже лежат настоящие члены, и трогать этот «котёл с членами» я не собираюсь.

— Улыбнись, — говорит Ника и щёлкает камерой.

Я встаю, и она показывает мне фото. Я киваю.

— Скинь. Тебе не нужен фальшивый член?

— Нет, спасибо.

Я замираю, глядя на неё.

— То есть заставила меня, а сама?

— Сама придумала.

— Если ты опять про единый образ в соцсетях, пойду по Карелии без тебя, — я отхожу от камня к выходу, пригибаясь под дождём. Холодная вода стекает по шее. Ника идёт за мной.

— Важно, Вера. Соцсети — это клиенты, инфлюенсеры. Фото с рукой-членом не мой стиль.

Я разворачиваюсь, упираясь руками в бока. Грязь на ладонях.

— Потому что руки у меня длиннее? Стыдно рядом со своим фальшивым членом?

— Ага, Вера, — сухо отвечает она. — Зависть мучает.

Я щёлкаю пальцами и улыбаюсь.

— Знала. — Беру её за руку — пальцы мокрые и холодные. — Пошли, посмотрим ещё.

Сегодня мы едем в Карелию. Хотим увидеть Онежское озеро, Петрозаводск и, быть может, Сортавалу. Это будет не только отдых, но и возможность лучше узнать регион.

Сегодняшний день мы проведём с лучшей подругой, открывая новые места.

Наш учитель английского был помешан на Англии и Шекспире. Он постоянно рассказывал нам анекдоты и показывал фото из отпусков: в красной будке, у Букингемского дворца, на полях и у Стоунхенджа. Однажды во время слайд-шоу с овечьими полями мой одноклассник не выдержал и сказал: «Живите наконец». За это его сразу отправили к директору, а я внутри аплодировала. Кто может так сильно увлекаться чужой страной?

Кхм.

Я медленно поднимаю руку.

Теперь всё стало ясно.

Жалко бедного учителя, хочется написать ему письмо: «Понимаю».

И второе — как вереск на карельских холмах колышется на ветру, словно танцует: ритмично, грациозно, шелестя.

Осознание пришло пять минут назад, когда Ника мягко выехала из-за поворота на узкой дороге, и перед нами открылось озеро в долине. Сердце замерло, дыхание перехватило.

Мы остановились у смотровой площадки с лавкой: сидели в машине, молча наслаждаясь видом. Потом я вышла и глубоко вдохнула. Воздух был чистый, хвойный, морозный — он обжёг лёгкие, наполнив каждую клетку.

Потом — журчание ручья: узкого, но звонкого. Он петляет по долине между камнями и играет мелодию фоном к этому великолепию.

Контраст цветов взрывает взгляд: зелень мхов на скалах, синие блики озера под солнцем, жёлтые листья берёз, фиолетовый вереск на склонах, белые облака над хребтами.

Природа рисует шедевр, где земля дышит, холмы вздымаются гордо, небо живёт.

Единственное слово — ошеломляюще.

— Вау, — Ника достаёт сумку-холодильник с обедом.

— Знаю. Место нашли.

— Точно. — Тихо смеётся.

Мы садимся на широкую лавку — дерево тёплое от солнца, вид завораживает.

Перед выездом из Янишполя в пекарне Мефодиевых запаслись: пироги с сыром и луком — румяные, сочные, и калитки с муром. Потому что лишний кусок на бёдрах — ерунда.

— Мефодиевы правы насчёт места, — откусываю пирог: начинка кисло-сладкая, лук карамелизованный, сыр тянется нитью. — Рада, что рассказал.

— Я тоже, — тихо говорит Ника.

Знаю этот тон. Она так говорит всегда, когда глубоко задумалась о чём-то важном.

Мы сидим, наслаждаемся видом под карельские напевы из колонки. Обычно Ника комментирует детали — скалы, озеро, — а сегодня молчит, взгляд устремлён вдаль.

Толкаю её плечом — мягко, по-дружески.

— Что в голове крутится? И не говори «ничего». С четвёртого класса дружим — я знаю, когда мысли тяжёлые.

— Так заметно?

— Дым из ушей — как сигнал Бэтмена для меня. — Складываю ладони рупором, пирог балансирует на коленях. — Внимание, Вера нужна срочно!

— Дура ты, — хохочет Ника.

Потом вздыхает — долго, тяжело.

— Боюсь.

— Боишься? — поворачиваюсь к ней. — Чего?

— Не знаю, как с Савелием быть. Начинает нравиться по-настоящему… не хочу всё испортить.

— Ника…

— Илья всегда говорил, что я всё делаю не так. Руку не так держу. Ласки мало. Одеваюсь не так. Постов мало. Недостаточно хорошая для него была. — Плечи опускаются, она мнёт руки. — А если с Савелием всё повторится?

Злость накатывает, но я сдерживаюсь, чтобы не сказать лишнего и не усугубить ситуацию. Спокойно беру её за руку — она холодная и дрожит.

— Илья устроил тебе кошмар, заставил сомневаться в себе. Не дай его словам сломить тебя.

— Но я любила его. Он был первым во всём. Трудно не верить ему.

Глажу её по мягким волосам, пахнущим шампунем.

— Понимаю. Он был первым, но не значит, что он прав, — поднимаю подбородок, смотрю ей в глаза. — Теперь у нас есть шанс вырасти, Ника. Быть собой. — Показываю на долину. — Где лучше, чем в Карелии?

— Верно.

— Знаю, — улыбаюсь и беру пирог. — Доверься себе и Савелию. Это важно. Для вас обоих.

— Откуда такая мудрость?

— От калиток с муром и карельского воздуха.

Ника смотрит на меня с улыбкой.

— Кажется, ты тоже нашла себя здесь.

— Да?

Кивает.

— Искра в глазах и в голосе.

— Поездка, идеи для кофейни… План атаки записала. Хочешь взглянуть?

— Обожаю.

— Наслаждайтесь, — говорю старику в клетчатой рубашке с надписью «КАРЕЛИЯ» на спине, когда он выходит из кофейни с кофе в руке. Дверь тихо звенит, холодный воздух врывается с улицы.

Он рассказал, что зашёл сюда в понедельник утром, услышав, что кофе здесь «скучный». Это именно то, что ему нужно — простой вкус, как дома. Я улыбнулась, наливая ему чёрный эспрессо без добавок. Внутри кольнуло от такого «комплимента», но я постаралась скрыть это.

Продажа есть, но идея кофейни для ворчливых пенсионеров не вдохновляет. Это не то, что будит воображение.

Откидываюсь на деревянную стойку, прохладную и гладкую. Достаю блокнот из козьей кожи с пожелтевшими страницами. Перелистываю, обдумывая новые бленды, оформление и мероприятия. Но с чего начать, не знаю. Хотела обсудить это с Родионом, ведь именно за этим я к нему пришла. Но когда мы сблизились, кофейня показалась неуместной.

Вместо этого я заговорила о его умершем брате.

Умное решение.

Тяжело выдыхаю, приложив ладонь ко лбу. В блокноте начинаю черкать бессвязные заметки.

Ника в пекарне Мефодиевых. Через открытую дверь замечаю Мирона и Лёху в карельских штанах, без рубашек. Их мощные торсы блестят от пота. Они жонглируют гирями и удерживают бревно над головой. Тренер Егор командует.

Туристы окружили их, скандируя «ещё-ещё», вспышки телефонов мигают.

Зрелище впечатляет. Видела их видео в сети — харизма у них через край. Ника помогает с графикой, её эскизы видела — эти близнецы растопят любого.

Тень в дверях вырывает меня из раздумий. Поднимаю глаза — передо мной Родион. Резкие скулы, зелёные глаза искрятся.

Выпрямляюсь, широко улыбаюсь.

— Привет.

— Привет. Ника здесь? — оглядывается, его широкие плечи заполняют проём.

— Нет.

— Жаль. В пекарне?

— Да. Зачем?

— Поболтать хотел.

Он разворачивается, собираясь уйти, а я срываюсь следом — спотыкаюсь о порог, ноги путаются.

— Погоди. И всё?

Он тихо смеётся — грудь едва заметно вибрирует. Обнимает меня: руки крепко ложатся на талию, тепло сразу окутывает.

— Шутка, девчонка. Хотел реакцию посмотреть.

— Дразнить будешь — плохо кончится.

— Последние недели говорят об обратном.

Он легко целует — губы тёплые, с мятным вкусом. Отпускает, тянет к столу. Стул под ним скрипит, когда он садится.

Я рядом.

Он откидывается — расслабленный, уверенный. Под рубашкой двигаются мышцы.

Меня будто ведёт — с ним я теряю контроль быстрее, чем хотелось бы.

— Видел мужика, который с кофе выходил.

— Он сказал, что любит «скучный». Для него мы — идеал.

— Ай, — Родион смеётся, оглядывая пустой зал. — Ну что, есть план?

— Какой план?

— Для кофейни. Что ты придумала?

— Ой… — сбиваюсь. — Идеи есть, но я ничего ещё не начала.

Голос предательски дрожит. Пальцы сильнее сжимают блокнот — шершавые края царапают ладонь.

— Почему?

— Хотела сначала обсудить с тобой. Всё-таки кофейня — это ваша семья.

— Логично, — соглашается он. — Давай, рассказывай.

Я моргаю.

Так просто?

Вскакиваю, ноги громко стучат по деревянному полу. Бегу к стойке, хватаю блокнот и ручку. Ручка гладкая, знакомая. Сажусь на стул, который скрипит.

— Идеи пока сырые, ничего конкретного, — предупреждаю я.

— Выкладывай, — требует он.

— Пол нужно срочно мыть. Он грязный, уставший, будто жизни нет.

Он смотрит вниз на доски, потрёпанные и потемневшие от времени.

— Есть мойка высокого давления, — сообщает он.

— Правда? Отлично! Обожаю мойки высокого давления. Это герои ремонта, которые работают без славы. Мне не терпится смыть грязь и видеть, как чёрное становится светлым.

— Нет, — твёрдо перебивает он. — Это моё удовольствие. Я провёл здесь много скучных часов, смотрел видео с мойками в соцсетях. Это нельзя упустить.

— Видео с мойками в соцсетях? — удивляюсь я.

— Ну да, а что?

— Да, это расслабляющее. Как грабли по песку в дзен-саду: грязь смывается, чистота блестит — завораживает. Под музыку это идеально.

Он моргает пару раз.

— Серьёзно?

— Могу показать историю в соцсетях. Рекомендации забиты. Знаешь, что бесит? Когда одно и то же компилируют, выдавая старое за новое.

— Ночь беру назад, — с улыбкой говорю я.

— Поздно, — отвечает он, тоже улыбаясь. — Мой рот был занят другим делом.

Он ёрзает на стуле, напрягая бёдра.

— Тебе нравится, когда говорят о твоём…

— Осторожно, Вера, — предупреждает он. — Играют двое.

Я сжимаю губы. Знаю, это может привести к ссоре, поэтому говорю спокойно:

— Сначала мойка, потом краска на стены. Белый цвет сохранить, просто освежить, как красную дверь. Я люблю цвета, но они выцвели. Навесы на окна, ящики с цветами — умеешь делать?

Он кивает:

— Ага.

— Долго?

— Часа три.

— Точно? Отлично. Фасад станет уютнее. Внутри — новые столы. Эти... — стучу по столу: дерево шатается, видны царапины. — Дрова. Где купить столы и стулья?

— В Сортавале.

— Что?

— Пятнадцать минут на запад — там большой посёлок, есть столяры. Павел и Серёжа брали там недорого. Мама хотела, отец сказал, когда развалятся, тогда и купим.

— Значит, топором помогу сломать, — записываю. — Поедешь со мной? Я больше не хочу одна на этих дорогах: виражи, ямы пугают.

— Конечно. Потом в «Озёрный» заедем.

Замираю, поднимаю взгляд:

— Это приглашение на свидание?

Он ухмыляется, наклоняется и нежно щипает меня за подбородок:

— Ага, девчонка. Согласна?

— Не знаю... — поддразниваю.

Он тихо смеётся и подходит ближе. Поцелуй лёгкий, мягкий, но заряженный электричеством.

— Предложение ждёт.

Боже, он такой обаятельный. Ноги дрожат, и он это знает.

— С радостью пойду, Родион.

— Отлично. Среда, вечер.

— Хорошо. Сегодня после смены помою пол. Мойку принесёшь?

— Не ты моешь.

— Не обсуждается, — упираюсь ручкой в стол. — Завтра красим.

— Мы? — он удивлённо поднимает бровь.

— Мы. Уговорю Нику, Савелия позову. Близнецов пригласить?

— Что мне делать? — расслабленно барабанит пальцами по столу.

— На наше свидание.

— Ты же сама хотела.

— Не строй из себя дурочка, — фыркаю я. — Ищешь повторения той ночи?

— Гораздо больше, чем просто тело.

Этот мужчина.

— Знаешь, от таких слов у меня внутри всё замирает. Чувствую себя особенной.

— Потому что ты и есть особенная, — кивает он на блокнот. — Что ещё?

Как легко он переключается: спокойно обсуждает работу, пока я вспоминаю ту ночь.

— Близнецы придут?

— Да.

— Спасибо, — я кладу руку в его ладонь. Его пальцы крепко и уверенно сжимают мои, не отпуская. — В соцсетях нашла в Петрозаводске кофемолку и мойку для эспрессо, им год. Кафе закрывается, они их подержат, Ника с Савелием заберут. Начнём готовить новые напитки. Ничего изысканного, чтобы привлечь туристов. Ещё видела местный чай для тех, кто не любит кофе. Карельский завтрак, эрл грей и смесь «озёрная» — вкусные.

— Хорошая идея, — одобряет он.

Его слова придают мне уверенности.

— А с едой... — его челюсть дёргается, а глаза настороженно сужаются. — Поможешь?

— Нет, — отвечаю серьёзно. Что с ним?

— Родион...

— Печь для кофейни я делать не буду.

— И не прошу. Просто научи меня делать калитки и вишнёвый торт. И калитки с муром. Я всегда следую инструкциям. Открываемся в десять, встану рано, привыкла к местному времени, напеку на весь день.

Он молчит, я продолжаю держать его за руку.

— Пожалуйста, Родион. Еда нас привлечёт, с Мефодиевыми конкурировать не будем. Трёх позиций хватит — туристы будут заходить на бегу.

Он проводит рукой по лицу, щетина шуршит.

— Годами калиток не делал.

— Я тоже готовлю в одном фартуке, — шучу я.

Его интерес загорается, бровь приподнимается.

— Голой уроки брать?

— Хорошо, как скажешь, — шепчу я, понижая голос. — Хочешь паузу? Устроим перерыв.

— Секс и выпечка, — усмехается он.

— Ага, — подмигиваю я.

Он тихо смеётся и громко выдыхает.

— Тяжело ты торгуешься, девчонка.

— Предложение заманчивое?

Он медленно кивает, облизывая губы.

— Особенно потому, что я тебя целиком голой не видел.

— Это твоя вина, — отвечаю я. — Я тебя раздевала, а ты только футболку задрал.

— Сожалею об этом, — чешет бороду. — Договорились.

— Правда? — радостно восклицаю я.

— Да, но только фартук.

— Хорошо, — записываю, чувствуя возбуждение. — Остался мерч. Ника сделает новые щиты, смешное название для кофейни в Янишполе. Можно именные щиты для дедушки Семёна, Егора, тренера или коров у Онеги… — меня осеняет. — Боже! А что если назвать кофейню «Кафе у коров Онеги»? Повесим чёрно-белые фотографии, сделаем мерч с коровами. Будет привлекать туристов не только местных, но и издалека.

Его губы трогает задумчивая улыбка.

— Маме и папе понравится. Они любят коров, протоптали тропу.

— Правда? Судьба, — улыбаюсь я.

Кивает, губы трогает мягкая улыбка.

Маленькая, но такая важная. Впервые за долгое время я чувствую себя полезной.

— Что делаешь?

Испуганно роняю телефон на стойку — грохот. Родион подхватывает с ухмылкой, поднимает бровь, будто не знаю, что там.

— Видео мойки высокого давления?

— Не суди! — хватаю телефон, засовываю в задний карман леггинсов. — После закрытия вынесем столы и стулья на улицу. Родион сказал, пустит на дрова.

— Хоть что-то, но сними топором без рубашки в слоу-мо.

Его глаза загораются — точно сделает. Кофейню закрываем на пару дней для мелкого ремонта — публика не заметит.

— Принёс? — потираю руки, ладони вспотели от нетерпения.

— Да, но...

— Конечно, справлюсь, — проталкиваюсь мимо, задеваю плечом, иду к двери. Мойка выглядит внушительно: жёлтый пластик блестит, шланг аккуратно свёрнут. Настоящий рыцарь чистоты.

— Ryobi 2300. Отличный выбор. Есть турбонасадка?

— Удивительно, сколько ты знаешь о мойках.

— Есть или нет? — настаиваю, сердце бьётся быстрее.

— Насадка на месте.

— Прекрасно. И шланг подключён — просто мечта. — беру металлический стержень: тяжёлый, прохладный. Проверяю баланс.

— Потише, Вера.

— По видео, нажимаешь вот эту кнопку. Мойка оживает успокаивающим гулом, вибрация передаётся в руку. — И... — тяну рычаг. Вода бьёт струёй, отдача толкает назад, спотыкаюсь о косяк, рука дёргается прямо в пах Родиону.

О боже.

Мужчина падает на землю.

— Боже, — роняю стержень, шланг извивается. Подбегаю к Родиону, скрюченному на полу. — Родион, ты в порядке?

— Говорил же... не трогай... — сквозь зубы.

— Я... что, яйца отбила?

Кашляет и мотает головой.

— Нет, целы, но настроение ты точно испортила.

— Настроение? — глажу его по спине, чувствуя напряжение в мышцах.

— Да, Вера... настроение.

— Надеюсь, только ленивых, — похлопываю его по спине. Смотрю на мойку, ощущая вину, но не могу остановиться. — Я знаю, что паху желаю лучшего, но вставай, мне пол мыть.

Он смотрит на меня из позы эмбриона.

— Серьёзно?

— Абсолютно. Чувствую, что я мастер. — тяну его за руку. — Сядь на стойку — вне зоны поражения. Пока яйца греешь, посмотри.

— Ты везде найдёшь поражение, — стонет, медленно вставая и хромая. С трудом взбирается на стойку, дерево скрипит под его весом.

Пока он ковыляет, беру его за руку и поглаживаю по бедру.

— Не ожидала такой отдачи. Теперь понимаю мощь этой красотки — готова. — похлопываю его по бедру.

Он хватает меня за запястье и резко поворачивает к себе. Поцелуй быстрый, губы жёсткие, требовательные.

— Ты чуть не уничтожила мою уверенность, но твоя самоуверенность... восстанавливает то, что сломала, — говорит серьёзно.

— Самоуверенность заводит?

— Самоуверенность радует, Вера. Вижу, ты всегда знаешь, чего хочешь. Это главное.

— Вау, Нахмуренный Мистер, сегодня точно вас трахну.

Он стонет и ёрзает.

— До завтра подожди.

Тихо смеюсь и снова целую его. Возвращаюсь к мойке, беру стержень и уверенно направляюсь к углу.

— С угла начать?

— Да, грязь ближе к двери.

— Я справлюсь.

Глубокий вдох — и я начинаю. Стойка шире, стержень вытянут. Струя бьёт, разбрасывая грязь чёрными брызгами. Дерево темнеет, но чистое сразу светлеет. Я проверяю пятно — как профессионал — и вижу, что зал преобразится.

Отпускаю рычаг, и вода стекает. Наклоняюсь и вижу: дуб под грязью красив, тёмные жилы проступают, лак цел.

— Родион, шикарное дерево.

— Правда? Я уже и не помню.

— Да, мойка лак не портит. Продолжить?

— Действуй.

Я восторженно жму на кнопку.

— Боже, Вера, — удивлённо выдыхает Ника, входя после моей мойки. Её глаза округляются, рот приоткрыт. Она оглядывает зал: пол блестит, доски светлые, дубовые жилы проступили, воздух свежий, без пыли.

Вчера вечером у неё было свидание с Савелием, пока я тут работала. И честно, не знаю, что приятнее — Родион между ног или смывать грязь с пола мощной струёй. Ему, конечно, не скажу — комплексов наживёт. Он недавно был потрясающим. Но мойка… это что-то особенное.

— Пол как новенький.

— Да? Я в восторге, — отвечаю я. — Родион сделал фото.

Достаю телефон и показываю снимки: я со стержнем, струя бьёт; он сидит на стойке и «нянчит» своё достоинство.

— Выглядишь полной хозяйкой.

— Полной? Профиль сделаю в соцсетях.

— Как не сделать?

Входят Савелий с близнецами — Мироном и Лёхой. Все трое замирают у порога: рты открывают, пол разглядывают.

— Ого, — первым говорит Лёха.

— Вау, — добавляет Мирон. — Нам тоже так надо.

Савелий подходит к Нике и нежно переплетает пальцы.

— Ты молодец, Вера, — говорит Родион.

— Спасибо, — отвечаю я гордо. — Легко и приятно. Если кому-то надо, помою. Это моё хобби.

— Пах береги, — добавляет Родион с ехидцей.

— Вера рассказала, что попала в пах, — замечает Ника.

— Без вреда, но как мячом по яйцам, — шутит Родион.

— Родион утром сказал, — вмешивается Лёша, — рад, что не звал меня на свидание.

— Как будто она согласилась бы, — усмехается Мирон.

— Она проявляла интерес, — продолжает Лёша.

— Извините, ребята, но интерес у неё только к Родиону, — вмешиваюсь я спокойно.

Родион подходит ко мне и смотрит на мои губы. Мягкие, упругие. Настоящий мастер поцелуев.

— Самоуверенный? — улыбаюсь я, хотя согласна с его словами.

— Нет, я вижу влюблённость, — подмигивает он и кивает к выходу. — Лёха, Мирон, берите краску. Пока будем обклеивать пол, ничего не испачкаем.

Смотрю, как он уверенно командует. Его властный тон меня заводит.

— Хмурый Карел-Босс… звучит, — думаю я.

Пока близнецы остаются снаружи, мы расстилаем плёнку. Пластик шуршит под руками. Приклеиваем малярный скотч к плинтусам — липкий держит надёжно.

— Слышал, вчера вы целовались, — ухмыляется Родион, глядя на Савелия и Нику.

Что? Я резко подхожу к ним.

— Целовались?

— Первый раз?

— Почему я ничего не знаю?

— Погодите, первый поцелуй — и ты молчала? — мой голос дрожит от обиды. Мы всё делим с Никой. Поцелуй с горячим карельским парнем — это обязательно рассказать.

— Технически, в воскресенье, — виновато морщится Савелий.

— В воскресенье? Когда? Я весь день была с тобой, Ника.

Ника смущённо оглядывается.

— Помнишь, когда мы гуляли и ты рвала цветы? Отнесла их Савелию, и мы поцеловались.

— И не сказала? — возмущаюсь я.

— Ты была занята, — она кивает на Родиона.

Я отталкиваю его.

— Это не повод. Твой первый поцелуй важнее этого зануды.

Родион что-то бурчит, но я его игнорирую. Поворачиваюсь к Савелию:

— Как? Получилось? Хорошо целовалась?

Савелий улыбается.

— Очень хорошо.

— Боже мой, — выдыхаю я, встряхивая малярную плёнку. Она трещит и разворачивается с громким звуком. — И вы все уже знаете, а я нет. Так где именно вы целовались?

— У Савелия дома, — ухмыляется Лёха, входя в комнату вместе с Мироном, нагруженными вёдрами белой краски. Вёдра позвякивают, плечи напряжены.

— Можно обойтись без интимных подробностей на людях? — смущённо спрашивает Савелий, краснея под щетиной.

— Почему все знают, а моя лучшая подруга — нет? — Ника сдвигает брови и сверкает глазами.

— Да-да, — подхватываю я, упираясь руками в бока. — Почему вокруг все в курсе, а я — нет?

Савелий переводит взгляд с Ники на братьев, словно ищет выход.

— Эти двое подсмотрели в окно, — он кивает на близнецов. — Клянусь, я ничего им не рассказывал.

— Ладно, верю, — тихо говорит Ника. Её взгляд ясно даёт понять: они стали ближе.

Это вызывает у меня неприятное чувство. Внутри всё сжимается. Может, поэтому они молчали? Хотели оставить всё между собой, хотя в Янишполе, похоже, уже всё известно.

Причины я понимаю. Но почему не мне первой?

Переживу. Она правда светится — и это главное.

Вдохни, Вера. Всё будет нормально.

— Эй, ты в порядке? — тихо спрашивает Родион, касаясь моего плеча.

— А? Да, прости. Просто задумалась, — натягиваю улыбку.

Всё хорошо. Будет ещё лучше. Подругу не потеряешь.

Не переигрывай, просто работай.

Глубокий вдох, и лёгкие наполняются ароматами краски. Беру валик и решительно шагаю к стене. Родион наклоняется ближе, его горячее дыхание касается моего уха. Он нежно целует меня в висок.

— Завтра у нас свидание, — его слова вызывают тёплую улыбку на моём лице.

— Нарядишься для меня?

— А ты?

— Конечно. И под одеждой у меня тоже будет наряд. Сюрприз для тебя, — игриво поднимаю брови и подмигиваю. Он тихо смеётся.

— Будет ещё лучше, если под платьем ничего не наденешь, — его глаза блестят озорством.

— Без трусиков? Ты сумасшедший, милый.

— Стоит попробовать. Вдруг согласишься, — он макает палец в краску и оставляет на моём носу белую каплю. Холодная, липкая клякса. Родион победно улыбается, отходит к своей стене и берёт валик.

Глава 15

* Родион *

Яйца, промытые мойкой высокого давления: галочка. Свидание с королевой мойки: галочка. Нервничаю. Возбуждён. Надеюсь.

Больше о свидании с Верой не скажу.

Ночью не спалось ни минуты.

Дождь хлестал по окну спальни: тяжёлые капли барабанили ритмично, стекло чуть дрожало. Думаю о Коляне — что бы он сказал о Вере, как принял бы её. Без сомнений поладили бы отлично: оба обожают меня доводить, подкалывать, провоцировать с улыбкой. Через неделю друзьями закадычными стали бы.

От этой мысли грусть наваливается тяжело, невыносимо. Вот почему в четыре утра сижу в гончарном сарае: двери нараспашку, чтобы слышать, как дождь хлещет по уже пропитанной насквозь земле, как плещутся лужи, как воет низко ветер.

Колян моим гончарством гордился — так, что подгонял всегда: используй талант, делай дело. До сих пор слышу восхищение в голосе, когда первую миску показал: кривую, хлипкую, на миску не похожую, а он каждый день в ней тесто мешал. Не понимал, как из комка мокрой глины вообще может получиться красота.

Глина готова. Гончарный круг включаю — мотор гудит мягко, заполняя сарай уютной вибрацией. Вдавливаю пальцы в комок — липкий, холодный, эластичный, — формирую основу кружки медленно, кругами.

«Талант у тебя, Родион, — говорил. — Используй. Зачем торчать там, где не ценят? Собери коллекцию, уезжай в Петрозаводск — туристы толпами, кусочек Карелии домой унесут».

План был такой. Помогу пекарне пару лет, пока Колян кофейню не возьмёт полностью, потом — своё дело.

Отцу рассказал. Первый разлад — пропасть выросла между нами. Думал, со временем привыкнет, но нет. А после смерти Коли… Не оправились. Отец отталкивает всё дальше.

Снаружи ветер крепчает. Дождь задувает в сарай холодными брызгами — на лицо, на руки. Я даже радуюсь. Сижу под единственной тусклой лампой: жёлтый свет дрожит, тени пляшут по глиняным стенам.

Вздыхаю тяжело, мысли о прошлом гоню. Надо в хорошее. Глина под пальцами поддаётся послушно. Бортики тяну вверх плавно, формирую по утреннему эскизу.

Кружка в ладони Веры поместится, но кофе выдержит её утренней большой порцией.

После разговора о кофейне и её идеях понимаю: подарок нужен — для новой главы её жизни. Идея приходит утром. Простая кружка — сужается в «талии», расширяется кверху, а на боку рельефом вдавлена корова у Онеги.

Поворачиваю голову к дождю — хлещет с бешеной силой по земле, по лужам. Улыбаюсь тихо.

«Что думаешь, Колян? Понравится кружка?»

Порыв ветра проносится — и я вдруг понимаю, как спокойно внутри. Глина в пальцах, брат рядом — невидимо, но близко. Мысли о Вере греют.

Боль от родителей будто смывает ливнем. Кажется — перемены рядом. Начало чего-то особенного…

Ещё раз в зеркало заднего вида внедорожника проверяю волосы: чёлка чуть взъерошена, но нормально. Открываю дверь водителя — петли скрипят тихо. Прохладный вечерний воздух врывается внутрь: сосны, вода, сырость после дождя.

Одежды нарядной мало, но тёмные джинсы почти новые из ящика достаю — ткань мягкая, плотно сидит. Рубашка светло-зелёная свежая. Волосы укладываю мокрыми пальцами. Одеколон — мускусный, древесный, держится стойко. Знаю, Вера щетину любит — гладко не бреюсь, чтобы потом по её нежной коже тереться и чувствовать, как она вздрагивает.

Вдох глубокий — грудь расширяется, нервы чуть отпускают. Иду к коттеджу: гравий хрустит под тяжёлыми ботинками. Стучу в дверь кулаком — звук глухой, в тишине слышно.

Знаю: Ника с Савелием гуляют у воды — по пути видел их, шли за руки. Значит, жду только Веру.

Не мог не заметить ревность в её глазах вчера, когда связь Ники с Савелием стала явной — близость их прямо в воздухе висела. Хотел спросить, но в последний момент передумал. Не хочу лезть туда, где ей может стать неловко. Хотя она мне сама задаёт вопросы любые — без стеснения.

Вчера Вера была другой: привычная уверенность испарилась. Выглядела хрупкой, почти виноватой из-за того, что про поцелуй Ники с Савелием узнала не первой. Не стал усугублять — промолчал.

Надеюсь, после паба они поговорили и помирились.

Шаги внутри — скрип половиц.

Дверь распахивается. И у меня дыхание отнимает полностью.

Бледно-жёлтое платье облегает её изгибы идеально: грудь подчёркивает соблазнительно, вырез вроде скромный, но манит. Улыбка ослепительная — зубы белые сверкают. Волосы волнами льются по плечам мягким каскадом. Глаза пронзительные, тянут вглубь. Губы розовые, влажно блестят. Никогда ничего красивее не видел — сердце стучит чаще.

— Вау, зайка, — провожу рукой по губам, сглатываю. — Выглядишь сногсшибательно.

Она качнулась мило, щёки порозовели.

— Ты тоже шикарен. Очень.

Подхожу ближе, кладу руки ей на талию уверенно. Ладони скользят ниже и останавливаются над попой — упругая под платьем. Каблуки позволяют мне почти не наклоняться для поцелуя. Её губы сладкие, мягкие, раскрываются навстречу.

Хочу втолкнуть её обратно, дверь захлопнуть и выдохнуть в неё весь голод. Но после всех намёков на свидание — надо вывести её из коттеджа по-настоящему.

Ага… моя девчонка. Не ожидал такого.

До Веры я смирился: застрял в родном Янишполе, работа нелюбимая ради других, рутина душит. А теперь шанс на большее мелькает. На перемены.

Если останется в Карелии. Не думаю заранее. Время есть — посмотрим, куда заведёт. Если почувствую, что тянет, попробую убедить остаться.

— Пахнешь просто потрясающе, — шепчет она и ещё раз жадно прижимается губами. Пальцы в рубашку впиваются, ткань мнёт.

— Спасибо. — Беру её за руку — ладонь тёплая, мягкая. Веду к пикапу: гравий снова хрустит. Открываю пассажирскую дверь. — Садись, зайка.

Она садится. Ноги длинные изящно складываются. Я обхожу капот — металл мокрый от росы блестит. Сажусь за руль, поворачиваю ключ — мотор рычит бодро.

— На Онежском озере не была ещё?

Кивает отрицательно.

— Нет. С Никой на разведку ездили на северо-восток. Савелий место показал — смотровая над долиной реки, вид потрясающий.

— Тогда держись. Красивое будет путешествие. — Делаю музыку чуть громче: ставлю «Калевалу», любимую.

— Ого, атмосферу создаёшь по полной? — говорит она поверх нежного соло скрипки, перед мощными барабанами.

Улыбаюсь, ловлю её взгляд.

— Даю полное карельское погружение. Получается?

— Думаю, полное карельское будет позже, да?

— Ага, если повезёт, — смеюсь низко.

— Чувствую, сегодня удача на моей стороне.

Мы пробыли добрый час в столярной мастерской Павла, выбирая столы. Было две альтернативы, между которыми Вера не могла решиться, так что мы решаем их смешать — это даст кофейне тот самый шарм. Заказываем столы и стулья — покупка, от которой, я знаю, Мефодиевы будут в восторге. Потом гуляем по Сортавале, немного сидим у воды Ладожского озера и теперь устраиваемся в ресторане «Озёрный» за столиком, где уже стоят наши напитки.

Свет свечей играет на её коже, и у меня сердце бьётся чаще. Воздух между нами тяжелеет от желания — и от того, что мы оба это понимаем.

— С какими «звёздами» ты работала в Москве ассистенткой? — спрашиваю я, нарушая приятную тишину.

— В первой работе я была ассистенткой у главного менеджера производственной фирмы. Он меня уволил, потому что я не села к нему на колени, когда он попросил.

Во мне вспыхивает злость — горячая, быстрая.

— Серьёзно?

— Да. Он сказал, что поможет мне с карьерой, если я помогу ему…

— Что не так с этими мужиками? — делаю глоток воды. Мне ещё вести внедорожник, поэтому от пива отказываюсь, хотя сейчас тянет «снять» злость чем угодно. — Надеюсь, ты сказала ему, чтобы он засунул свою помощь куда подальше.

— Сказала. А он заорал, что в киноиндустрии мне больше не ступить. Что было неправдой — как ты понимаешь, там полно народу, кому нужны ассистентки, и многим плевать на рекомендации.

— Представляю, — говорю серьёзно и тянусь через стол, сжимаю её руку. Мягкая, тёплая, пахнет чем-то ягодным. И от этого мне ещё сильнее хочется быть рядом и защищать. — Ты молодец.

— Спасибо, — тихо говорит она. — Теперь, оглядываясь назад, думаю, именно тогда я начала себя уважать. Раньше так не умела.

— Что начала себя уважать?

Она кивает и смотрит мне прямо в глаза — так глубоко, что дыхание перехватывает.

— Да. Спасибо.

— Не за что, зайка. Ты здесь смелая.

То, как она смотрит на меня, будто я какой-то герой, распирает грудь. Она даже не понимает, сколько силы нужно, чтобы дать отпор такому начальнику. А меня от одной мысли тянет прижать её к себе и больше никому не отдавать — ни на страх, ни на стыд, ни на чужие грязные намёки.

— Кто были остальные двое? — спрашиваю.

— Одна — Лиза, жена баскетболиста. Она сама была ничего, но её бешеная сестра всё испортила. Обвинила меня, что я к баскетболисту клеюсь, хотя это бред. Во-первых, он не мой тип — я не по блондинам. — Она подмигивает, ресницы дрожат, и у меня от этого жар в животе. — А, во-вторых, я слишком профессиональна для такого. Работа была важна, особенно после первого увольнения. Но жена не поверила — и меня выгнали.

— Звучит как токсичная среда.

— Лизу я любила, но… — Вера морщится. — Теперь вспоминаю и думаю: фу. Она нас с Никой и Ильёй свела. Ильёй, экс Ники. Он работал у одного из партнёров Лизы. Так что да, «токсичная» — верное слово. Были и весёлые моменты, но они не перевешивали всё плохое. Плюс Лиза запустила свою линию косметики, и я тестировала продукты. Не сосчитать, сколько раз мои губы опухали от её помад.

— Зачем ей своя косметика?

— Она была в реалити-шоу «Жёны баскетболистов». Хотела монетизировать славу. Слилась с какой-то паршивой фирмой, которой плевать на качество — только продажи. Линия вышла провальной. Не думаю, что много продала. Из-за опухших губ. Пыталась выдать как «лёгкое покалывание», но не прокатило.

— Карма, — улыбаюсь я.

— Точно. Последняя, кто меня уволила, была самой крутой — Кристина Турнаева.

— Слышал о ней. Не та ли из популярного сериала?

— Ага. Её всегда пиарят как «милашку», но работать на неё было тяжело. Я знала заранее и подготовилась: записывала всё, не ошибалась ни разу. Но потом один её со-звезда, в которого она втрескалась, сказал мне «привет». Которого ей никогда не говорил. И она заявила, что я кофе неправильно варю — и на улицу.

— Ирония, учитывая, чем ты теперь занимаешься?

— Ну, заказы в кофейне пока не сложные.

— Не важно. Ты всегда выдаёшь хорошо.

Она смеётся как раз в момент, когда нам подают еду.

— Ого, выглядит обалденно!

Мы заказываем смешанную тарелку с «озёрными» деликатесами — гора всего: клешни раков, копчёная рыба, устрицы, мидии, картошка, лимон. Слюнки текут, желудок урчит.

Беру устрицу.

— Тебе надо всё съесть.

Она вскидывает бровь и улыбается так, что у меня всё внутри напрягается.

— Думаешь, мне нужен афродизиак, чтобы сегодняшний вечер идеально закончился?

— Скажи сама.

— Я могла начать с той минуты, как ты появился у моей двери.

— Ага… я тоже, зайка.

— Это не работает, — Вера качает головой и бросает салфетку на стол. Щёки в румянце, глаза блестят от задора. — Надо срочно уходить. Нет, я позвоню Нике, чтобы забрала. Я не поеду с тобой обратно.

— Сегодня ты немного драматизируешь?

— Драматизирую? — она вспыхивает, но наклоняется ближе и шепчет так интимно, что дыхание касается моего уха. Запах её духов — ягоды и свежесть — кружит голову. — Ты ни одного фильма про «Звёздные войны» не видел. Как это возможно? Это что, карельская традиция?

— Нет. Просто никогда не тянуло. Не фанат фантастики.

— Это не… — она прижимает руку ко лбу. — Не совсем фантастика. Да, космос, но это космическая опера. Драмы, любовь, лазеры, наглые роботы, волосатые двухметровые твари, которых почему-то все понимают. И эти тайные личности, уф. И этот мелкий капризный главарь, от которого хохочешь не вовремя, потому что он такой нытик. Эдипов комплекс, сто процентов. Плюс куча сильных женщин. Народ недооценивает принцессу Лею, а она крутая лидерша и клей, что всё держит.

Смотрю на неё, как будто впервые вижу, и чувствую, как её энергия меня заражает.

— Наглые роботы?

— Боже, — простонала она. — Ты меня добьёшь, Родион. Почему ты такой?

— Только чтобы тебя подразнить.

— Ясно-понятно. — Она всплеснула руками. — Ладно, придётся смотреть со мной.

— Не драматизируй.

— О, я буду именно такой. И не извинюсь. Потому что за каждый фильм, который посмотришь со мной, я буду скакать у тебя на коленях вверх-вниз.

Я хохочу громко, во весь голос.

— Манера у тебя… Никогда не слышал такого.

— Стараюсь угодить. — Она хлопает в ладоши, глаза искрятся. — Ну, когда марафон?

— После ремонта кофейни и когда ты научишься печь.

Она задумывается, прикусывает губу — и меня от этого жеста снова прошибает желание.

— Не знаю. Я думала — сегодня ночью.

— Нет.

— Нет?

Качаю головой и тянусь под столом к её колену, сжимаю ткань платья.

— Нет, сегодня ночью ты моя.

— Раз уж мы проехали мимо твоего домика в Янишполе, значит, едем к тебе?

— Верно, — отвечаю я.

Весь вечерний флирт — случайные касания, украденные поцелуи, её платье, разговоры, поддразнивания — доводит меня до края. Я чувствую, как тело напряжено до боли, как в голове остаётся только одно.

Её маленькие прикосновения, её губы, вкус ужина, её бёдра под тканью — всё складывается в картинку того, что будет дальше: её стоны, пот, запах секса в спальне.

Мы молча доезжаем до моего домика у озера. Я выскакиваю из внедорожника, обхожу капот и открываю Вере дверь. Сердце колотится, предвкушение жжёт вены.

После ужина мы заходим в мороженицу в Сортавале и берём по порции белого шоколада с малиной и тёмным соусом — густым и сладким. Всю дорогу думаю о том, какой вкус останется у неё на губах, когда я снова к ним прижмусь.

Завожу её в дом и закрываю дверь. Воздух внутри словно сразу густеет.

— Спальня, — киваю в сторону. Голос хриплый.

— Даже напиток не предложишь даме?

— Хочешь выпить? — быстро спрашиваю.

Она качает головой, глаза темнеют от желания.

— Тогда давай в спальню.

Она берёт меня за руку и идёт вперёд, оставляя мне секунду полюбоваться её попкой в платье — круглой, идеальной. Она жалуется, что после всех лепёшек и мёда платье жмёт, но для меня она — богиня. И каждый мужик в Сортавале сегодня её глазами ел.

Пусть смотрят. Домой она всё равно уедет со мной.

В спальне она разворачивается и сразу принимается расстёгивать мою рубашку. Пальцы дрожат, ногти слегка царапают кожу — удовольствие вспыхивает короткими искрами.

Я позволяю, облизываю губы, не в силах отвести глаз. Рубашка распахивается — Вера стягивает её с плеч и бросает на пол. Потом берётся за джинсы: расстёгивает пуговицу, спускает молнию, и у меня по спине проходит горячая дрожь. Я стягиваю джинсы вместе с ботинками и носками, остаюсь в одних боксерах — выпуклость уже не скрыть.

— Садись, — командует она.

Этот тон — властный, уверенный — поджигает меня моментально. Я послушно сажусь на край кровати, а она поворачивается спиной, откидывает волосы, открывает шею с запахом малины.

— Расстегни молнию.

С удовольствием.

Хватаю бегунок и медленно тяну вниз по её спине, чувствуя тепло кожи, пока платье не раскрывается. Вера сбрасывает его с плеч и выходит из него, остаётся в бледно-жёлтом белье — кружевном, подчёркивающем каждую линию.

Она разворачивается и сразу садится мне на бёдра. Руки на плечах. И она начинает тереться о меня — жар её тела проходит сквозь ткань, и я с трудом держусь.

— Вера…

Её губы находят мои — голодные, требовательные, жаждущие большего, чем в прошлую ночь.

Она толкает меня на матрас, нависает сверху. Волосы падают занавесом, рот прижимается к моему, а бёдра кружатся в медленном, мучительном ритме, трутся о мою твёрдость.

— Обожаю, какой ты большой, — выдыхает она у моих губ и снова целует, требуя.

Обычно я бы замедлил, растянул, но сейчас рвусь не меньше.

Тянусь за её спину, расстёгиваю лифчик. Бретельки соскальзывают. Вера стягивает чашечки и отбрасывает, грудь раскрывается — полная, манящая.

— Ты такая сексуальная, — говорю я честно.

Руки скользят по её торсу к груди, обхватывают. Большие пальцы проходят по соскам — уже твёрдым, чувствительным. Вера терлась сильнее, прогибается, вдавливается в ладони. Я сжимаю — нежно, но уверенно. Стон срывается с её губ, и меня это окончательно срывает.

— Родион… — простанывает она, когда я чуть сильнее прихватываю сосок. Её бёдра ускоряются, рука ложится на мой пресс, ногти впиваются. Я чувствую, как её накрывает. — Да… — выдыхает она. — Да…

Она опускается на меня, целует жадно, бёдра дергаются вперёд-назад, и я понимаю: она кончает, прямо на мне, через тонкую ткань белья.

Когда её тело расслабляется, я переворачиваю её на спину и стягиваю трусики. Сразу снимаю свои боксеры. Достаю презерватив из тумбочки, надеваю быстро, пальцы чуть дрожат.

Вера лежит, тяжело дышит. Глаза закрыты, грудь поднимается, кожа блестит от пота, воздух в спальне пропитан нашим возбуждением.

— Зайка, — зову я тихо.

Она открывает глаза — в них блаженство.

— Ты как?

Она улыбается и тянет меня ближе, ногти слегка впиваются в плечи.

— Прекрасно.

Я замедляюсь, даю ей секунду. Провожу пальцем по её коже — от шеи к груди, вниз к животу, к холмику. Вера вздрагивает — и снова становится мокрой, готовой.

— Хочу почувствовать тебя внутри, — шепчет она хрипло.

— И я тебя, зайка.

Она обхватывает моё лицо ладонями, раздвигает ноги. Я ложусь между бёдер и вхожу медленно, ловя каждый её вздох. Теснота, жар — обволакивает меня.

— Всё хорошо? — шепчу.

— Так хорошо, — выдыхает она, и я двигаюсь осторожно, возвращаюсь, снова вхожу. — Как же хорошо…

Я глажу её щёку большим пальцем, целую. Толчки держу под контролем — медленные, но точные. Я целую её так, будто от этого зависит всё.

Пока она не обвивает ноги вокруг моих бёдер и не втягивает меня глубже.

Она ахает. У меня вырывается низкий рык.

Тёплая. Тесная. И это — настоящий рай.

— Больше, Родион, — просит она. — Мне нужно больше. Двигайся.

Мне тоже нужно.

Не разрывая поцелуя, я приподнимаюсь и начинаю двигаться быстрее — сначала медленно, растягивая каждое движение, чтобы она чувствовала. Потом темп ускоряется, дыхание сбивается, движения становятся рваными — желание нарастает.

— Не надышусь тобой, — говорю я и спускаюсь губами по шее к груди.

— Переверни меня.

Я переворачиваю её, приподнимаю бёдра и вхожу снова — сзади.

— О боже… — Вера вскрикивает и сжимается вокруг меня. — Да, Родион. Именно так.

Я держу её за бёдра крепче. Контроль тает. Я двигаюсь сильнее, чаще. Её стоны эхом расходятся по ночной тишине.

— Такого у меня не было, — выдыхаю я. — Никогда.

— Больше… — она задыхается. — Сильнее.

Я прибавляю. Сердце колотится. В пояснице собирается тяжёлая волна — и я уже на грани.

— Да… — Вера сжимается, и её снова накрывает. Я не выдерживаю — оргазм рвёт меня насквозь, вместе с ней.

— Святые…! — вырывается у меня.

Ещё пару движений — и мы падаем на кровать.

Насыщенные. Удовлетворённые. Полностью выжатые.

Я целую впадинку между её лопатками, потом шею — солоноватую от пота. Вера поворачивает голову, наши губы находят друг друга. Долгий, ленивый поцелуй — прежде чем я встаю снять презерватив.

Возвращаюсь — она уже под одеялом, приподнимает край, приглашает. Я ложусь, и она прижимается: голова на моей груди, волосы щекочут кожу, тепло даёт покой.

Глажу её волосы и слушаю, как дождь моросит по крыше домика — мягко, ровно.

— Обожаю дождь, — тихо говорит Вера. — В Москве редко, но, когда идёт, я открываю окно и просто слушаю. Здесь я избалована — так часто.

— Долго ненавидел бури. Из-за Коли. Напоминали о нём. Но теперь вижу в них связь с братом. Воспоминания о хорошем.

— Расскажи о них.

Я улыбаюсь и роюсь в памяти.

— Отец терпеть не может, когда его пугают. Каждый раз орёт: «Уйди! Что ты делаешь?!» — Вера тихо хихикает. — Мы с Колей придумывали розыгрыши, снимали. Однажды Коля решил спрятаться в холодильнике.

— Что? Как?

— Мама ждёт, пока еда кончится, чтобы поехать на рынок в Сортавалу. Идеальный момент. Она ушла, отец смотрел футбол. Мы знали: он полезет за пивом. Выгребли полки, Коля забился внутрь, я притворился, будто ищу перекус, а сам тайком снимал. Отец открывает дверцу — Коля выскакивает. Отец в шоке хлопает его по лицу. Не нарочно, рефлекс: «Что за чудище?!»

— О боже… — Вера расхохоталась, её смех вибрирует у меня на груди.

— Было дело. Мама возвращается: муж злой, один сын ржёт, второй с синяком. Конец розыгрышам. Ну… на пару недель, пока Коля не решает лопнуть шарик у уха.

— Сработало?

Я качаю головой.

— Нет. Рефлексы у отца вблизи — железные.

— Ещё синяк?

— Ага. — Усмехаюсь и понимаю: говорить с Верой о Коле вот так — тепло, без боли — для меня редкость. — Потом пугали издалека.

— Умные мальчики. — Она вздыхает. — Я единственный ребёнок, как Ника. Потому мы так близки — в детстве только друг друга. Она мой человек, через огонь и воду.

— Видно. У вас классные отношения.

— Есть.

Я целую её в макушку, и она шепчет:

— Родион?

— М?

— Ты делаешь меня счастливой.

Я выдыхаю и прижимаю её ближе.

— И ты меня, зайка.

Глава 16

* Вера *

Идеальные свидания, которые никогда не забуду: одно.

Сколько раз ночью я чувствовала себя желанной: слишком много, чтобы сосчитать.

Оргазмы от мужчины: пять.

Горячие карельские парни, в которых я влюбляюсь: один.

Родион ненасытен. Хочет меня при каждой возможности. Честно — я хочу его ещё сильнее. А слышать, как он кончает, — это чистое золото. Лёгкий акцент в его стонах — абсолютный огонь.

— Как думаешь, сюда повесить?

Ника оторвалась от ноутбука.

— Для этого места великовато.

— Может, и права.

Я разглядывала чёрно-белые фото местных карельских коров у Онеги — распечатанные и в рамках. В четверг мы с Родионом гуляли по тропе у Онежского озера, снимали длинношёрстые коровьи морды с трогательными глазами. Ника обработала, обрезала и отправила парню в Сортавалу, который печатает для выставок. Родион должен был ехать со мной за ними, но в пекарне Мефодиевых засорился сток, и я сказала: ладно, съезжу одна.

Было… терпимо.

Ненавидела каждую секунду дороги, но фото получились шикарные.

— Ладно, что скажешь об этом? — Ника повернула ноутбук ко мне.

Логотип.

Боже. У меня аж колени подогнулись. В центре — силуэт коровы у Онеги: шерсть клочьями, рога дугой. По кругу название: «Кофейня у Онеги».

— Ника, это… невероятно. — Я присела рядом, разглядывая, чувствуя азарт всем телом. — Идеально для кружек, футболок. Боже, я уже предвкушаю.

— Правда нравится?

— Обожаю.

— Думаешь, Савелий оценит?

— Что оценит? — Родион вошёл в пекарню с пакетами еды, мускулы напряглись под рубашкой. Не видела его с утра — всего несколько часов, а будто дни. Мы встретились взглядами, он подмигнул, и меня потянуло наброситься, целовать до одурения, чувствуя вкус его кожи.

— Спрашиваю, понравится ли им логотип, — сказала Ника, не замечая моей похоти.

Родион поставил пакеты на прилавок, подошёл к новым столам — смотрятся супер. Наклонился к экрану, улыбнулся уголком рта, выпрямился и властно положил руку на мой затылок: пальцы приятно впились в кожу.

— Оценят.

— Не по-дружески говоришь? — глаза Ники загорелись.

— Я никогда не болтаю зря. Всё всерьёз.

— Точно, — подтвердила я. — Логотип идеален, Ника.

— Спасибо. Ладно, отправлю файл в Сортавалу, заберу кофемашину. — Она встала. — Увидимся завтра днём.

— Погоди, что? — растерялась я.

— Мы с Савелием ночуем в Сортавале. Печатнику нужно время на меню и вывеску. Решили город посмотреть.

— А… — Я сглотнула разочарование, горло сжалось. — Гуляйте по городу — круто.

— Рада, а то в Карелии мало что видели. — Она обняла меня и ушла с ноутом. — Пока!

— У тебя всё нормально? — спросил Родион, когда дверь хлопнула.

— А? Да, всё ок. — Я откашлялась, сделала вид, что рассматриваю фото, хотя на душе кошки скребли. Хотели Сортавалу вдвоём обойти. Шутили про водителя из аренды — поймём ли теперь по-карельски. Замок посмотреть, рестораны. А она без меня?

— Не похоже. — Родион взял меня за плечи, развернул к себе — глаза пронизывали. — Выглядишь грустной.

— Да ничего, — ответила я, глянув в окно: Савелий ждал Нику. Быстрый поцелуй в губы, взялись за руки и ушли к домику.

— Эй. — Родион повернул моё лицо к себе. — Если ничего, почему глаза на мокром месте?

— Не слёзы, просто… думала, с Никой по Сортавале пройдёмся. И всё.

— А. — Он кивнул. — Понял. — Взглянул через плечо. — Поехали с ними. Печь потом напечём.

Я покачала головой.

— Нет, у них романтика запланирована. Не хочу лампочкой светить.

— Савелий понимающий. Если бы честно сказала — взяли бы.

Я снова покачала головой, уткнулась в его объятия, чувствуя надёжность рук, запах хвои от него.

— Нет, нормально. Ника ждала эту вылазку. Переживу.

Он поцеловал макушку, прижал крепче.

— Знаю, не то же самое, что с подругой, но давай тогда вдвоём сгоняем.

Я улыбнулась, глядя вверх, чмокнула в подбородок — щетина уколола приятно.

— С удовольствием.

— Так. Как только масло равномерно распределится… погоди, нет, только две трети. Держись этой стороны, — сказал Родион терпеливо.

Его сильные руки мягко корректировали мои: пальцы тёплые, пахнут мукой и лесной свежестью. А я вся напряглась, пытаясь предугадать следующий шаг. Сердце колотилось, ладони вспотели, мука липла к коже. Хотелось впечатлить его — чтобы глаза загорелись гордостью.

Перед выпечкой мы зашли в пекарню Мефодиевых — помощница Савелия стояла за прилавком, воздух был густой от аромата ржаного теста. Взяли пирожки с курицей и карельским соусом — корочка хрустела на зубах, специи жгли язык приятно, — потом фрукты и воду из лавки у Онежского озера. Поели на берегу: гранит тёплый под ладонями, волны шуршали, лёгкий бриз уносил запах хвои. Родион травил истории о фокусах с близнецами — Мироном и Лёхой, голос низкий, смех заразительный.

И вовремя — они прошли: в карельских штанах, таща ствол сосны, за ними Денис из Янишполя с «видеокамерой». Пацанский гомон эхом раскатился по скалам.

Сытые — в кухню кофейни: тесную, пропахшую деревом, с печами для трёх видов карельской выпечки. Родион распаковывал, я надела фартук — грубая ткань натирала кожу, — схватилась за подол футболки: обещала печь обнажённой, тело уже трепетало от его взгляда. Но он перехватил мои запястья, сжал крепко, и жар прошёлся по венам: фантазию он обожает, но, если Федька ввалится, — он шастает без стука.

Ловить «обнажёнку» при карельской легенде — неловко. Согласилась: Федька как родной брат, а брата голым не увидишь — стыд щёки жжёт. Одежда осталась.

— Масло не по всему тесту? — я уставилась на масляный слой на своих слоёных карельских лепёшках. Тесто блестело, аромат сливочный, манящий.

— Нет, только тут. Складываем втрое, раскатываем как было — и на холод. Сорок минут.

— На холод? — Осенило, щёки вспыхнули. — Ага, вот почему мои первые растеклись! Я просто складывала и раскатывала.

Он кивнул, глаза ласковые, как озёрная гладь.

— Точно. Масло должно остыть перед работой.

— Получается, слоёные лепёшки — это надолго.

— Да, но стоят того. Планируй умно: пока ждёшь, делай картофельные оладьи. Отец так делал — к вечеру в пекарне затишье, он начинал тесто, запах разносился по Янишполю.

— Гениально.

Вдвоём раскатали — мука пудрой оседала на руках — и убрали подальше от печей. Сквозняк от окна остудил кожу.

— Теперь оладьи. — Он достал банку картофельного пюре, я ахнула: ноздри дрогнули от знакомого аромата.

— Готовое пюре?

Он тихо хохотнул, грудь завибрировала.

— Семейный секрет. Разницы не чуешь, зато работа в радость.

— Ух ты. Хитрости. Вкусно.

— Ещё как. Рецепт — на килограмм пюре. Не хочешь же каждый день тонну картошки чистить, резать, варить, толочь — и в итоге руки в мозолях?

— Не задумывалась, — призналась я, пальцы уже онемели от муки.

Он поцеловал меня в щёку — влажно, горячо — и у меня по шее пробежало тепло. Запах его дыхания — мята и желание.

— Прижмись ко мне, зайка. Все трюки покажу.

Он разложил ингредиенты для оладий, и я, хоть и знала — тема скользкая, всё равно выпалила. Голос дрогнул от волнения:

— Почему ты так против того, чтобы печь для кофейни?

— Ждала этого вопроса сегодня. — Он глянул в рецепт, брови сошлись. — Удивлён, что молчала так долго.

— Не хочешь — не отвечай. Просто любопытно. Ты мастер.

— Мастер. Всю жизнь на кухне помогал. Но Колян по-настоящему горел. Мечтал с отцом расширить кофейню, может, в Сортавалу. Слоёные карельские лепёшки — их золотая жила. Мало кто печёт, а хотят все.

— Заметила.

Родион повернулся, скрестил руки на груди — мускулы напряглись под рубашкой — и опёрся на стол. Взгляд ушёл в окно: прохладный бриз донёс запах озера, гранит скал блеснул вдали.

— Всегда знал: кофейня не моё. Хотел другого. Отец злился, но смирился — Колян был. Они ближе, чем мы с ним. День, когда Колян ушёл, — худший в жизни. Не только брат… я тогда и отца потерял.

— Что значит? — спросила я и положила ладони на его руки, чувствуя тепло кожи, биение вен под пальцами.

— Отношения всегда были натянутые, но он обвинил меня. В том, что Колян пил, не осторожничал, что мы дурачились как идиоты.

— Это не твоя вина. Такое не предвидишь.

— Он видел иначе. Я старший, защитник — не уберёг. Трещина в семье стала настоящей. Отец сломался. Кухня без Коли убивала его потихоньку. Дух угас, эксперименты закончились. Он держался за простое — сердце больше не тянуло. К пенсии — только лепёшки, для местных.

Родион протянул руку, убрал прядь мне за ухо — касание нежное, словно ток по коже.

— Я сказал отцу: помогу, искуплю, напеку для мечты Коли.

Он глотнул тяжело. Я увидела боль в глазах, и у меня сердце сжалось.

— Отец отказался. «Не суйся в мою кухню. Сам не хотел — не лезь».

— Родион… — голос дрогнул. — Прости.

Этот мужчина столько пожертвовал. Снаружи — хмурый карел, чужих не любит. А внутри — чистая душа, золотое сердце. Хочет помочь, но не всегда выходит.

— Что изменилось? Если кухня под запретом, почему сейчас?

Он криво улыбнулся и провёл пальцем по моей щеке — по коже пробежали мурашки, низ живота теплом отозвался.

— Эта блондинка ворвалась и попросила. — Взгляд смягчился. — Плюс беспокойство в маминых глазах перед отъездом. Она не экстремалка — не вешает объявления в соцсетях. Тихая, ждёт момента. Что-то случилось — вас с Никой позвала. Не говорят. Думаю: раз молчат, помогу тебе развернуть дело. Плевать на запреты.

Я подняла руку к его челюсти, повернула лицо к себе — глаза в глаза, глубокие, как Онега.

— Ты хороший человек, Родион.

— Значит, многое, что говоришь, зайка.

— От души. — Я встала на цыпочки, рукой на затылок, притянула к поцелую. Губы мягкие, вкус мяты. Задержалась дольше — пусть знает: важен. Восхитителен. Тело прижалось, жар разлился.

Отстранилась — он улыбнулся тепло.

— Надеюсь, не часто. Иначе ничего не напечём.

Я хихикнула тихо.

— Хочу вишнёвый пирог. Ты приберёг на конец — поцелуев не будет.

— Не совсем без них. — Он обнял за талию, прижал. Твёрдость его бёдер коснулась меня, дыхание сбилось.

— Совсем чуть-чуть.

Он поцеловал в кончик носа — щекотно, сладко.

— Согласен, если переночуешь у меня.

— Куда ж ещё.

Ещё поцелуй — и отпустил.

— Ладно. За оладьи.

— Эй. — Я положила ладонь ему на руку, мышцы под кожей твёрдые. — Спасибо, что поделился. Много значит — ты доверил кусок жизни.

— Ты облегчаешь, зайка.

Мы вернулись к ингредиентам. Он показал шаги, но мысли крутились в голове: Янишполе становится домом, этот мужчина делает меня особенной, нужной. Стоять на кухне, месить — и вдруг понимать: жизнь снова наполняется смыслом.

Может, судьба сюда привела.

— Нервничаю, — сказала я, мну пальцы, пока ждём местных.

Воздух в кофейне густой от ароматов свежей выпечки — ржаного теста, карельского мёда, специй. Сердце колотится, ладони вспотели, колени дрожат.

— Не надо, зайка.

Весь день пекли. Я устала — спина ноет, волосы прилипли ко лбу от пота, — но внутри всё равно кипит адреналин. Родион доволен — особенно слоёными лепёшками: корочка хрустит идеально, слои воздушные. Теперь дегустация для тех, кто помнит качество Мефодиевых.

Я ничего не пробовала — хочу с ними, вместе. Не доверяю себе. Родион решил ждать со мной — его присутствие успокаивает, тепло плеча рядом.

Честно: я на иголках. Неудача висит над головой — будто вот-вот накроет, как карельский ливень над Онегой. И я упрямо держусь за мысль: пусть всё получится.

Четыре гостя: близнецы — Мирон и Лёха, Зина из лавки у озера, Василий. Верные клиенты — лепёшки ели ещё до пенсии Мефодиевых.

Родион глянул на мои сцепленные пальцы — костяшки белеют, — поцеловал в висок: губы горячие, щетина уколола нежно.

— Расслабься.

— Не натаскал их? Не будут милыми из жалости?

— Доверься. Никогда. Они радостны переменам, но за выпечку волновались. Хотят, чтобы ты оживила кофейню правильно.

— Давить не надо…

Он тихо рассмеялся.

— Зайка, я весь день рядом был. Видел: рецепт — шаг в шаг. Всё нормально.

— Надеюсь. — Я посмотрела в окно: гранит скал вдали, волны блестят. — Хотела бы Нику здесь. Так планировали.

— Сказала о дегустации?

— Да. Думала, поддержит.

— Может, забыла.

— Ага, наверное, — выдавила я. Потому что с Савелием занята. И от этого не легче. Наконец нашла своё — может быть, ключ, — а её нет. Она знает, как это важно. Фото лепёшек скинула — тишина.

Не признаюсь. Звучит по-детски. Но горечь подкатывает и жжёт внутри.

Знаю, роман свежий. Потерпеть надо.

Я глубоко вдохнула — запахи выпечки чуть успокоили.

Подруга не обязана быть рядом всегда.

Убеждаю себя.

— Идут, — сказал Родион. — Полюбят.

Мирон и Лёха вошли первыми, замерли в дверях. Мирон ладонью упёрся Лёхе в грудь.

— Святые коровы, как вкусно пахнет!

Лёха втянул носом, и аромат мёда, масла, специй будто ударил в ноздри. Он схватил брата за руку.

— Как в школе: прокрадывались сюда, с Родионом лепёшки тырили.

— Говорил же, зайка, — шепнул Родион мне в ухо, дыхание горячее, с ароматом чая. Потом повернулся к близнецам: — Садитесь, ребята.

Василий и Зина вошли следом — перемен в кофейне не видели. Я затаила дыхание, наблюдая. Их глаза округлились.

— Ух ты, — выдохнула Зина. — Шикарно.

— Спасибо, — я подошла ближе, сердце колотится. — Фото коров у Онеги повесим, Родион жалюзи внутри под внешние сделает. Полку для сувениров — потом.

— Очаровательно, — сказал Василий, сел и провёл ладонью по столу — дерево гладкое, тёплое. — Из мастерской твоей?

— Ага, — подтвердил Родион. — Смешали по-нашему.

Зина села.

— Обожаю. Ой, родная, Савелий в восторге будет.

Гордость разлилась теплом в груди, щёки порозовели.

Родион раздал тарелки — выпечка дразнит: слоёные лепёшки хрустящие, оладьи пышные, вишнёвый пирог сочный. В чашках парит чай, кофе пахнет так, что хочется закрыть глаза.

— Вера напекла классику: слоёные лепёшки, картофельные оладьи, вишнёвый пирог. На столе мёд, масло, чай, кофе — что угодно.

— Планируем пять чаёв, десять кофе, — добавила я. — Не больше. Просто, но с изюминкой.

— Верно, — кивнул Василий, разглядывая меню на столе. Бумага шуршит под пальцами. — Туристам зайдёт. При трёх выпечках останешься?

— Да, остальное — в пекарню. Савелия не злить.

— Ага, — буркнул Василий.

— Угощайтесь, — подбодрил Родион.

Он взял мою руку, пальцы переплелись, тепло его ладони успокаивает. Мы сели за другой стол, спиной к гостям.

— Дегустация, — сказал он и протянул мне тарелку.

Я смотрела на плоды труда и не верила. В жизни бы не подумала: Карелия, мускулистый карел и я — пеку местные вкусняшки. А вот. Мечта сбывается. Дикая, сокровенная.

Я потянулась за лепёшкой — и сзади раздался стон. Громкий, честный. Я обернулась: Лёха обмяк на стуле, лепёшка в руке, глаза закатились блаженно.

— Боже, это невероятно. — Он откусил ещё. — Благослови Россию и Веру.

Я расхохоталась. Мирон тоже: набил рот, едва успевая дышать.

— Святые небеса. Феноменально.

Напряжение отпустило. Довольные стоны расползлись по кофейне, как музыка. Родион подмигнул, откусил лепёшку и улыбнулся.

— Вера, это вкуснотища.

— Правда?

Он кивнул медленно.

— Идеально, зайка.

Идеально, зайка.

Я никогда ничего идеального не делала. Не находила талант, который выделит. Не превосходила ожиданий. Всегда была серой.

А теперь — «идеально»?

Слёзы навернулись, горло сжало. Впервые во взрослой жизни — достижение. Вклад во что-то большое, а не просто поручения и сладости в гримерки. Руками своими — радость людям.

Момент огромный, но не хватает одного — её одобрения важнее всего. Хотела бы, чтобы Ника услышала стоны близнецов, слова Зины, увидела их лица.

Подруга лучшая — её мнение многое для меня значит.

Работа удалась, но внутри всё равно горько-сладко, как вишня с косточкой.

— Вера, у тебя всё нормально? — Родион нахмурился. — Ты ещё не пробовала.

— Ой, да… всё ок. — Я отогнала мысли о трещине с Никой, вдохнула аромат лепёшки. — Ладно, рискну.

Я ещё раз взглянула на часы на стене домика — стрелки неумолимо показывали девять вечера. Тени от свечей плясали по деревянным стенам. Тишина Янишполя давила, прерываемая лишь далёким плеском Онежского озера.

Где они?

Сердце сжалось от беспокойства, смешанного с растущим раздражением. Кожа горела, пальцы холодели от нервов.

Родиону я объяснила: после поездки в Сортавалу мне нужно время с Никой наедине, поэтому я не поехала к нему, хотя тело предательски ныло от желания. Вчерашний день вымотал эмоционально, но ночь в его объятиях спасла: мы лежали в постели, тела сплетены, его сильные руки гладили спину, дыхание горячее на шее, сердца стучали в унисон. А сегодня мы провели почти так же — просто держась друг за друга, забыв о мире.

Но сейчас, сидя и ожидая Нику, нетерпение накатывало снова. Его бы хватило на одну секунду — на то, что скрыто под его карельскими штанами. Фантазии жгли: мускулистые бёдра, жар, твёрдость, прижимающаяся в ритме.

Я нервно забарабанила пальцами по столу — ногти цокали по потрёпанной древесине, эхо разносилось по комнате. Вскочила и заметалась по уютной гостиной: пол скрипел под босыми ногами, холодок от щели в окне пробирал до костей. Воздух пропитан его одеколоном — хвоя, мускус, земля после дождя.

На мне болталась его рубашка — ткань грубая, натирала соски, и от этого по коже пробегали лёгкие искры. Запах Родиона то и дело успокаивал: я не кипела — тлела, как угли в печи Мефодиевых.

Фары мигнули на гравийной подъездной дорожке. Шуршание шин. Свет полоснул по глазам. Я кинулась к двери, прижалась лбом к холодному стеклу — сердце заколотилось.

Внедорожник Савелия остановился. И в паранойе — что с Никой, всё ли хорошо? — я рванула дверь и встала на пороге: ночной ветер с озера хлестнул по ногам, гранитные скалы вдали чернели в сумерках, озноб пробрал до дрожи.

Савелий заглушил мотор. Фары погасли, и всё утонуло в бархатной темноте. Ника открыла дверь со стороны пассажира.

— Вера, у тебя всё нормально? — голос встревоженный, силуэт в полумраке.

Дыши ровно. Может, всё просто: обещала к ужину, а приехала поздно.

Только не сорвись.

— Где была? — руки в боки, голос сорвался хрипло, кулаки сжаты.

Браво, Вера. Мамашка.

Ника нахмурилась. Захлопнула дверь с грохотом. Савелий с её сумкой обошёл машину — шаги хрустят по гравию.

— Ладно, оставлю вас, — сказал он.

Прижал Нику к себе за талию, ладонь скользнула по бедру, наклонился — поцелуй в губы глубокий, влажный. Я стояла злым, ревнивым зрителем и смотрела, не отрываясь. Их интим бесил, как соль на ране. Пусть видят.

Они оторвались друг от друга, он шепнул ей на ухо:

— Спасибо за эту ночь, зайка.

Повернулся ко мне, кивнул.

— Спокойной ночи, Вера.

— И тебе, — выдавила я сквозь зубы.

Ярость полыхнула в груди. Взгляд Ники — копия моего: глаза сверкают. Сумка болтается, она протопала мимо, задела плечом. Запах её духов ударил в нос, смешавшись с гневом.

Захлопнула дверь. Сквозняк взъерошил волосы.

И я мысленно надела боксёрские перчатки: кулаки чесались.

Но Ника молча направилась в свою комнату — спина напряжена.

— Эй, поговорить не хочешь? — мой голос эхом ударился о стены коридора.

— Нет, — коротко.

Дверь хлопнула, и вибрация прошла по стенам.

Почему она в бешенстве?

Злиться имею право я — предательство жжёт.

Я рванула к её двери, распахнула — петли скрипнули. Ника тычет в телефон, пальцы летают. Пишет Савелию про «психанутую»?

— Где шаталась? — стою в проёме, как мать перед бунтарём-подростком. Голос высокий, руки дрожат. Её взгляд — чистое раздражение, и это только подливает масла в огонь.

— У Савелия.

Гениально, Шерлок.

— Обещала к ужину!

— По пути поели.

— Сообщить могла бы!

— А зачем? Ты мне не мама!

— Да ты извинись?! — плечи расправлены, подбородок вздёрнут. — Во-первых, откуда эта хамка? Во-вторых, я волнуюсь: жива ты или утонула в Онеге?!

Ника всплеснула рукой — резко, со свистом.

— Только что был цирк. Савелию из-за тебя неловко.

— Я волновалась, блин!

— О чём? Кофемашина и вывеска? Не переживай, всё в кофейне. Проверь, если хочешь.

Ника скрестила руки. Глаза сверкают вызовом, губы поджаты — воздух между нами натянулся струной.

— Что? Серьёзно? Ника, я волновалась за тебя, — голос дрогнул, руки задрожали.

— Поэтому ты вчера и сегодня засыпала меня сообщениями про вывеску, а ни разу не спросила, как поездка? — Она вскочила, схватила сумку и протиснулась мимо. Плечо задело мой локоть. Запах духов — сладкий, навязчивый — ударил в нос.

— Куда?! — я рванула за ней к двери, встала стеной, спина прижалась к дереву, холод досок пробрал через рубашку.

— К Савелию.

— Никуда не пойдёшь. — Я перекрыла выход, ноги расставлены, кулаки сжаты. — Поговорим. И знай: я не спрашивала про поездку, потому что обиделась.

— Обиделась? Почему?

— В Сортавалу вместе хотели.

Ника открыла рот — ахнула тихо — и закрыла. Плечи расслабились, морщинки у глаз разгладились, взгляд смягчился.

— Думала, просто идея.

— Может, но я думала — Карелию вдвоём осваивать.

— Осваивали. По озёрам ездили.

— Это вылазка. А Сортавала — на день. Мы же планировали.

— Не знала, — тихо сказала она. Гнев растаял, как туман над водой. Глаза виноватые. — Савелий так ждал показать, не хотела отказать. Рада, что позвал — Илья никогда не брал. Прости, Вера.

Четыре слова — и меня сломало. Слёзы хлынули, горло сдавило. Я осела на пол комком, колени ударились о доски больно. Поплакала — и сама себе стала противна.

Ника села рядом, обняла за плечи — рука тёплая, знакомая.

— Эй, я не думала, что для тебя это так важно. Искренне прости.

— Не в этом… — я вдохнула глубоко и едва не вывалила всё: чувствую себя лишней, забываемой, теряю лучшую подругу.

Но звучит по-детски. Не порть момент. Она рядом — используй.

— В чём тогда? — спросила мягко.

— Стресс, — выдохнула я. — Последние дни на нервах, и то, что я не знала, где ты, — добило. Прости, если Савелию неловко сделала.

— Нет, права ты. Надо было написать. День классный, просто потерялась в нём. Но не сейчас. — Она встала и потянула меня. Ноги онемели, поднялась шатко. — Вчера опять у Родиона ночевала?

Я улыбнулась — тепло разлилось.

— Ага.

— Хм-хм, — брови задвигались игриво.

— Скажу прямо: каждый раз с ним — секс. Не повод для бровей.

Она хихикнула тихо, зевнула — усталость в глазах.

— Догадывалась. Слушай, вымоталась за два дня. Лягу пораньше, окей?

— О… ладно, — удивление кольнуло, голос осёкся.

— Хотела поговорить? — уловила паузу.

— Нет, думала — последние дни обсудим, но понимаю. — Я притворилась зевающей. — У меня день длинный.

— Вера, завтра в кофейне наговоримся.

— Верно. — Я шлёпнула себя по лбу шутливо. — Иду к матрасу прислушиваться.

— О-ке-ей, — протянула она, наблюдая, как я, пятясь, отступаю к ступенькам. — Спокойной.

— Спокойной.

В спальне я рухнула на кровать. Матрас прогнулся мягко, простыни прохладой коснулись кожи. Я уставилась в потолок: трещины в штукатурке, тени от луны через окно, серебро света на стенах. Озеро за окном плескало завораживающе.

Что это было?

Самый странный разговор с Никой в жизни. Хуже, чем в детстве в её саду, когда я думала, что умираю, а она ещё даже не понимала, о чём я.

Вздохнула тяжело, перевернулась на бок. Простыня соскользнула, холодок прошёл по бедру. Я схватила телефон, выставила будильник: утро — прогулка по тропе у коров Онеги, свежий воздух, хвоя, мычание развеет муть в голове.

Уведомление: сообщение от Родиона.

Открыла быстро. Сердце екнуло. Я схватилась за него, как за соломинку, чтобы хоть чуть снять камень с груди.

Родион: Надеюсь, веселишься с Никой. Хотел сказать: вчера впечатлён тобой. Горжусь тобой, моя девчонка. Спокойной, зайка.

Губы задрожали, слеза скатилась по щеке — горячая, солёная.

Откуда он знает, что именно сейчас мне это нужно?

Я набрала дрожащими пальцами.

Вера: Спасибо, Родион, много значит. Похоже, шестнадцатая доля карелки делает меня пекарем, да?

Ответ пришёл мгновенно — тепло разлилось внутри.

Родион: Прости, зайка, но шестнадцатая — капля в генах.

Вера: Не принижай корни.

Родион: Не принижаю, объясняю: твоя доля — ничто против моего стопроцентного карела.

Вера: Будь чистокровным — давно в карельских штанах показал бы.

Родион: Всё впереди, зайка. Спокойной. Хотел бы тебя здесь.

Вера: Я тоже. Спокойной, Родион.

Я прижала телефон к груди. Сердце билось, будто через него. Тепло экрана грело кожу. Я уставилась в потолок и выдохнула длинно.

Боже… люблю этого мужчину. Сильно.

Люблю заботу — руки на талии, шёпот в ухо.

Люблю поддразнивания — озорную улыбку, искры в глазах.

Люблю защиту — он чувствует, когда мне плохо, и обнимает крепко.

Люблю его голос — глубокий, будто в кости вибрирует.

Люблю гордость за меня…

Люблю… боже… влюбилась.

— Эй, Вера, подожди, — окликнул Савелий.

Голос низкий, эхом по тропе у коров Онеги. Шаги шлёпают по влажной траве, хвоя хрустит под ботинками. Утренний туман стелется клубами, солнце золотит гранитные вершины Карелии.

Я обернулась у начала тропы. Роса пропитала кроссовки холодом. Воздух свежий, насыщен запахом мокрой земли, коровьей шерсти и далёкого озера. Савелий подбегает, дыхание тяжёлое, рубашка прилипла к широкой груди.

Рано. Я почти не спала. Мысли роятся: Родион и его объятия, кофейня с ароматами выпечки, Ника и вчерашняя размолвка — тяжесть на душе, как мокрый гранит.

— Доброе утро, Савелий, — замедлила шаг, чтобы он догнал.

— Доброе. Не против компании?

— Конечно, — хлопнула его по плечу по-братски.

Шли тропой — поворот, где я как-то врезалась в полуголого Родиона. Потная кожа, рельеф пресса — и жар воспоминаний до сих пор откликается в теле. Сегодня его нет. Жаль. Хотелось бы снова наткнуться на эту «стену».

— Прости, что Нику поздно подбросил. Знал бы, что волнуешься, — предложил бы поесть по пути.

— Ой, не парься. Нормально, — щёки вспыхнули от смущения. — И прости, что с тобой грубо.

Он тихо усмехнулся — звук глубокий, спокойный.

— Смотри: за фигню извиняемся.

— Такое бывает, — подмигнула.

Савелий помолчал и вдруг выдал:

— Хочу, чтобы ты меня уважала. Я Нику люблю по-настоящему.

Я остановилась, ошарашенная, и схватила его за руку повыше локтя — мышцы напряглись.

— Савелий, я тебя уважаю. Тебе показалось, что нет?

— Нет. Спросил Нику — ты занятая. Но вдруг прикрывает? Сомневался.

Конфликты с чужими — не моё. С Никой у меня всё открыто. С другими — мешкаюсь, мирюсь быстро, лишь бы буря ушла.

— Честно, — я пошла дальше, туман холодом лизнул лодыжки. — Стресс… и я чуть-чуть ревновала. Глупо. Я сама Нику подбивала на свидания. Но казалось — отдаляется, и у меня крыша поехала.

— Понимаю. Вы как сёстры.

— Да. После Ильи — только моя, я этим надышаться не могла. Он крал время — и это ранило. Может, флэшбэки. Но ты надёжный парень, честный. Родион хвалит. Сказал: подругу доверишь — ему.

— Рад. Родиона ценю. Вы с ним — пара что надо.

— Мигом всё взорвём, но счастье дарим.

— Ключ, — усмехнулся Савелий. Впереди показалась поляна, коровы мычат вдали, шерсть колышется. — Вопрос можно?

— Спрашивай.

— Илья… как Нику достал? Выходные супер, но она иногда замыкается — в постели тело деревенеет. Обнял — оттаяла, вечер… огонь.

— «Огонь» — зажгли? — хихикнула я, он подхватил, смех гулко раскатился по скалам.

— Парень молчит и наслаждается.

— Румянец выдал, — я ткнула взглядом в его щёки, они алеют.

— Карельская кровь.

— Деталей не проси, но да. Илья измывался. Год она боялась встреч.

— Что он делал?

— Всё и ничего, — я закатила глаза. — Первая любовь — взрыв. А с манипулятором — катастрофа. Он давил на неё, внушал, что с ней «что-то не так», что она «неправильно» чувствует, «не так» выглядит, «не так» целуется. На людях — шаг влево, шаг вправо, и она уже «ошибка».

— Жестоко.

— Ужас. Она тогда сломалась и не понимала, где она настоящая, а где в неё это вбили. Промыли мозги.

— Логично, что теперь извиняется, сомневается. Первый поцелуй — отпрянула, «прости», рванула. Я убеждал: ждал. Часто.

— В любви уверял?

— Да. — Савелий вздохнул тяжело. — Не против хвалить: умница, красотка, добрая. Хотелось бы, чтобы она видела это сама.

— Знакомо. Время — и с правильным парнем поймёт цену. Будь рядом, не давай ей извиняться за всё подряд, покажи здоровые отношения.

— Совет на вес золота. Спасибо, Вера.

— Не за что. Вопросы — ко мне, я эксперт по Нике.

— Держу слово. — Он толкнул меня плечом — дружеский удар, и вдруг стало теплее.

Увидишь, Вера, всё уладится.

Глава 17

* Родион *

Дни с тех пор, как понимаю, что влюбляюсь в Веру: один.

Часов, проведенных в мыслях о ней: каждый, без исключения.

Все. Кончено. Меня накрывает.

Вера заполняет голову, тело, дыхание — весь я принадлежу ей. И вырвать ее из себя уже невозможно.

— Ты потрясающая, — выдыхаю я, когда она снова обхватывает меня и двигается медленно, будто специально мучая.

Как только она переступает порог моего домика, сдергивает платье, прижимается, толкает меня в спальню и начинает снимать с меня все — слой за слоем, горячими руками, нетерпеливо. Потом минут десять доводит до безумия: губами по шее, языком по животу, — пока я не теряю самообладание. Ее пальцы разворачивают презерватив, и теперь она плавно качается надо мной. Грудь ловит отблески лампы, дыхание сбивается.

— Я соскучилась, — шепчет она, откидывая прядь. Золотистые волосы падают мне на грудь, кожа обжигает. — Это называется отчаяние — скучать до судорог?

Я смеюсь низко, тянусь к ее бедрам, заставляя ускориться, но она нарочно замедляется, дразнит.

— Нет, зайка. Я тоже скучал.

— По мне или по этому? — улыбается, и движение становится чуть глубже.

— Больше по тебе. Но без этого — невыносимо.

Она улыбается озорно, через дыхание. Ладони ложатся мне на грудь, пальцы скользят по коже вверх, упираются в мышцы. Она меняет угол — и мы сомкнуты иначе. Вера стонет громко, искренне, и звук дрожью проходит у меня по спине.

— Вот так, — говорю я и двигаюсь навстречу. — Боже, ты идеальна…

Она хватает меня за лицо и впивается в губы. Я не сразу сдаюсь: держу ее в ритме коротких поцелуев, чувствую, как она выдыхает, требуя большего. Она прикусывает мою нижнюю губу — и я не выдерживаю, притягиваю ее ближе и толкаюсь сильнее, глубже. Обхватываю ее ягодицы и начинаю двигаться быстрее, пока она не вскрикивает, запрокинув голову.

— Да, Родион… не останавливайся, — голос дрожит, пальцы впиваются мне в грудь. Волосы падают ей на плечи, грудь вздымается прямо перед глазами — влажная кожа, дрожащие соски. Воздух пахнет потом, шоколадным кремом и ею.

— Вера… — почти рычу я. — Слышишь, зайка?

Ее глаза закрываются, движения ускоряются, и я чувствую, как дрожь пробегает через мышцы внутри нее.

— Да… — выдыхает она, утыкаясь мне в шею. Зубы цепляют кожу. Тело напрягается, и я понимаю — она кончает.

Тесное, горячее, вибрирующее удовольствие выбивает из меня последние остатки контроля. Нервы гудят от шеи до пят, тело выгибается, и я отдаюсь ей целиком — так сильно, что мир исчезает. Остается только она: запах, прикосновения и громкое дыхание двух людей.

Мы долго лежим, остывая в ритме сердец, пока дыхание не становится ровным.

Я встаю, все прибираю, возвращаюсь, приваливаюсь к изголовью и притягиваю Веру к себе. Она тихо выдыхает и устраивает голову на моей груди. Я смотрю вниз — в ее полусонные, довольные глаза — и понимаю: я никогда не был счастливее.

— Хочу есть, — простонала она.

Я усмехаюсь, перебирая пальцами ее волосы, влажные от тепла.

— Хочешь пирога?

Вера приподнимается, смотрит с надеждой:

— Ты испек?

— Испек днем. Потому что знал, что ты придешь.

— Если бы мы не занимались любовью, я бы за это тебя еще раз обожала, — смеется она.

— Красиво сказала. — Тянусь к стулу, достаю свое хлопковое рубашечное чудо и бросаю ей. — Накинь, пока я тебя взглядом не раздену снова.

— Какая трагедия, — кокетливо бурчит она, натягивая ткань.

Я натягиваю спортивные шорты и спускаюсь на кухню. Тарелки беру из моих — обожженных пару дней назад в печи. Глазурь легла нежно: смесь зеленого мха и голубого, как отражение воды в Онеге. Я мечтаю — посуду делать самому, но времени в обрез. До Веры вообще все стояло пылью. А с ней будто просыпается источник: идеи рождаются, руки снова хотят творить.

Достаю из холодильника шоколадный пирог с глазурью, нарезаю щедро — два огромных куска. С моей «девчонкой» скупость неуместна: лучше дать сразу, чем потом смотреть, как тянется за добавкой.

Когда оборачиваюсь, она уже лежит на диване, свернувшись клубком. Волосы подняты высоко, на щеках теплый румянец и легкий след от моей щетины. Нежная, уютная.

Подхожу, провожу пальцем по коже под скулой.

— Не больно?

— Нет. Нравится. Будто клеймо — твое, — улыбается она сонно.

Я наклоняюсь, целую в губы, поднимаю ее и усаживаю.

— Вот и отлично. Мое. — Оставляю короткий поцелуй и иду за пирогом.

— Почему ты такой чудесный? — спрашивает она, когда я протягиваю тарелку. — Ты и это сам сделал?

Я киваю, наблюдая, как она подносит вилку: шоколад блестит на крошке, глаза у нее загораются.

Она вздыхает, улыбается сквозь морщинку смеха, и я понимаю: вот ради таких минут и живешь.

— А как еще, по-твоему, выпекают пирог? — спрашиваю я, наблюдая, как Вера придвигает к себе тарелку.

Она откалывает кусок вилкой, пробует и стонет от удовольствия.

— Боже, как же это вкусно. Намного лучше, чем все мои пироги из готовых смесей.

— Мой отец бы за такое в обморок упал, если бы ему подали магазинную смесь, — усмехаюсь я.

— Карельские снобы, — шутит она, прищурившись. — Так вот, я подумала вывесить новое меню в пятницу. Испеку пару противней лепешек и оладий, посмотрим, как народ из экскурсионных автобусов отреагирует в пятницу и субботу, а к понедельнику подправим, если что. Что скажешь?

— А с кофемашиной разобралась?

Она кивает, все еще жуя пирог, потом проглатывает и вытирает губы кончиком пальца:

— Такая же стояла на работе, когда я помогала Лизе. Она брала только свежемолотые зерна, сливочную пену — и все вручную. Я за год стала профи: могу варить хоть латте, хоть капучино под вкус каждого. Сначала боялась не справиться здесь, но теперь понимаю: все просто. С нашим меню я справлюсь даже во сне.

— А с выпечкой как?

— Отлично. На неделю хочу приготовить еще партию слоеных лепешек и отправить в холод, как ты советовал. А свежие оставлю для местных — им ведь важно, чтобы таяли во рту.

— Умно.

— Я подумала: пирог съедят не так быстро, но посмотрим. Сделаю несколько заранее, на подхват. Ах да, купила био-упаковку для тех, кто берет с собой. Пенопласт был дешевле, но после того, как увидела, что делают отходы с природой, не смогла так сэкономить.

— Мама была бы тобой горда, — тихо говорю я. — Когда мы ходим в походы по лесам, везде валяются упаковки на берегу. Туристы кидают, будто лес — свалка.

— Не понимаю таких людей, — возмущается она, утыкаясь в тарелку. — Как можно бросать мусор там, где так красиво?

— Этого никто не поймет. — Пожимаю плечами. — Но хотя бы мы можем делать правильно. Твое решение — уже вклад.

— Слушай-ка, Хмурый Карел, выходит, ты у нас любитель природы?

— Если живешь в Янишполе, другого пути нет.

— Логично. — Она берет еще ложку пирога, глаза у нее сияют сладко и тепло. — Думаешь, пятница — подходящий день для открытия?

— Самое время. Туристы подтянутся.

— Отлично. Я с утра напишу компаниям, которые возят группы, пусть расскажут про кофейню.

— А я буду первым в очереди, когда откроешься.

— Правда? — Она наклоняется и оставляет шоколадный поцелуй на моих губах. — Обещаешь прийти?

— Конечно.

— Точно обещаешь?

— Точно. Ты же моя девчонка, разве нет?

— Не знаю, — отвечает она с лукавой робостью, глядя мне в глаза. — Я твоя?

Я провожу рукой по ее подбородку, поднимаю взгляд — серьезный, теплый.

— Ты это прекрасно знаешь.

— А если сказать это по-карельски, «девчонка» звучит как «подруга»? Представляю, как ты стоишь перед мужиками и говоришь: «Вот моя зайка — вся моя».

Я не отвечаю сразу, просто смотрю — тяжело, горячо. Вера ерзает, краснеет, тянется к чашке, пытаясь спрятать смех.

— Ну… не смотри так. Это сбивает с толку, — выдыхает она, и я вижу, как у нее пульс бьется у виска.

— Что, — хмыкаю я, — стесняешься?

— Нет, — улыбается она, щелкнув пальцами, — просто знала, что привлеку внимание.

Я качаю головой, откидываюсь в кресле и продолжаю наблюдать, не скрывая ни нежности, ни желания. Какая же она непредсказуемая, дерзкая, смешная — в ней жизнь, импульс, смысл.

— Один вопрос, — говорит она, жуя. — Когда родители вернутся, поговоришь с ними?

— О чем? — хмурюсь я.

— О том, что ты не занимаешься тем, что любишь. Я видела тебя за выпечкой — ты там живешь. Расскажешь им?

— Нет, — отвечаю сухо, надеясь, что она сменит тему.

— Родион, нельзя всю жизнь быть недовольным.

— Я не недоволен.

— Почти поверила, — роняет полушепотом и отводит взгляд.

— Почему бы тебе не поверить? Ты делаешь меня счастливой, Вера.

Она улыбается, но по лицу видно — ей мало. Тянется и накрывает мою ладонь своей.

— Я вижу потерянную душу, когда напротив сижу. Ты запутан, Родион.

— Откуда вдруг это взялось? — ошарашенно спрашиваю я. Еще минуту назад — пирог и поцелуи, а теперь разговор о смысле жизни. — Без предупреждения.

— Просто, — отвечает мягко. — Когда ты в пекарне, ты светишься.

— Потому что ты рядом, — говорю спокойно.

— А если не я… что бы тебя радовало?

Я отставляю пустую тарелку.

— Прекратим разговор.

— Почему? Почему не сказать, чего хочешь на самом деле?

— Потому что неважно. Все равно не случится. — Я поднимаюсь, ставлю тарелку в раковину и ухожу в спальню. Опускаюсь на край кровати, провожу рукой по волосам, чувствуя раздражение и пустоту внутри.

Долго ждать не приходится — она приходит следом. Взбирается на кровать, скидывает рубашку и прижимается к моей спине. Ладони ложатся на грудь, теплые пальцы скользят ниже.

— Прости. Не хотела тебя злить, — шепчет она в кожу между лопатками.

Я вздыхаю. Вина давит в груди. Не должен был осекать ее, но я не готов открывать те страницы прошлого, где застыло поражение. Не хочу, чтобы она увидела во мне несостоявшегося и усомнилась в своих мечтах.

— Оставим, ладно? — прошу тихо.

— Ладно, — шепчет она и скользит ладонью ниже, обвивая меня теплым кольцом пальцев.

Я резко втягиваю воздух. Тело напрягается.

Она отстраняется, разворачивает меня на спину, шепчет у губ:

— Сними шорты.

Я подчиняюсь, забывая обо всем. Мысли тонут, их смывает новой волной.

Вера опускается, прижимается коленями к моим бедрам и наклоняется ко мне. Губы касаются губ, дыхание жаркое. Ее запах, ее тепло, ее движения — все сливается, стирая тревогу, слова и тьму.

Остается только этот миг между нами — чистый, живой, настоящий, как дыхание озерного ветра за окном.

— Останься на завтрак, — говорю я, притягивая Веру за руку и прижимаясь губами к ее плечу.

— А ты вроде говорил, что я и есть твой завтрак, — усмехается она, расчесывая влажные волосы. — Или соврал, чтобы заманить в душ?

— Соврал, — признаюсь я, чувствуя, как внизу живота снова поднимается голод по ней. От одного ее запаха у меня съезжает крыша.

— Ну что ж, честность зачтена, — говорит она с лукавством. — Чем кормить собрался теперь?

— Йогуртовым парфе.

— Серьезно? — поднимает брови, явно не верит.

— А почему бы нет?

— И фрукты слоями?

— Конечно. В этом вся суть.

Я встаю и легонько хлопаю ее по ягодице, проходя к кухне.

— А йогурт какой?

— Ванильный! — кричу из-за угла, и в этот момент в кармане вибрирует телефон.

Достаю — экран мигает: «Мама».

— Алло?

— Родион, доброе утро, — слышу тихий голос матери. И что-то в интонации сразу настораживает: у меня сжимается живот.

— Доброе, мама. У вас все нормально?

Вера подходит на цыпочках — настороженный взгляд, брови опущены. Она тоже чувствует: что-то не так.

— Тут и отец, — продолжает мать. — Поздоровайся, Стас.

— Привет, сын, — доносится хрипловатый баритон из динамика.

— Привет, папа. У вас все нормально? — спрашиваю я, стараясь не выдать тревогу.

— Нам нужно поговорить, — говорит мать. — Это важно.

Я на мгновение прикрываю микрофон ладонью и поворачиваюсь к Вере:

— Мне надо выйти на пару минут. Не уходи далеко, ладно?

Она кивает, натягивает сандалии и улыбается:

— Прогуляюсь до дороги и обратно. А потом все-таки попробую твое парфе.

— Иначе нельзя, — пытаюсь улыбнуться в ответ.

Когда дверь тихо закрывается за ней, я глубоко вдохну и снова говорю в трубку:

— Простите, что отвлекся. Неужели опять траты по счету беспокоят? — пытаюсь пошутить, но голос предательски дрожит.

— Нет, сын, — мать делает паузу. — Речь о твоем отце.

Холод пробегает по спине. В груди становится тесно, ладони потеют.

— Что с ним? — спрашиваю и сам боюсь своего вопроса.

В трубке тишина. Давит сильнее слов.

— Мы не хотели говорить по телефону, — наконец говорит мать. — Но ты не скоро приедешь, а тебе нужно знать.

Пальцы белеют, когда я вцепляюсь в край стола.

— Мама… скажи прямо.

— У отца болезнь, сынок, — тихо произносит она.

Сердце глухо бьется. Руки начинают дрожать, а шум в ушах заглушает даже дыхание.

— Насколько серьезно? — выдавливаю я.

— Все началось несколько месяцев назад, — объясняет мать. — Ему стало хуже еще до того, как мы закрыли кофейню. Думали — суставы, травмы. Отдых, пенсия, и все наладится. Но врач потом сказал… — голос срывается, в трубке слышу ее всхлип. — Это рак костей, Родион.

Мир замирает.

Шум за окном — ветер по веткам, далекое мычание коров, утро Карелии — отходит куда-то, растворяется. Остается только боль и сдавленное горло, будто воздух вдруг стал тяжелым.

Провожу рукой по лицу, закрываю глаза. Ладони горячие, виски мокрые. Все тело сковывает так, будто земля под ногами провалилась.

Я ведь только недавно начал дышать снова. Начал жить. А теперь…

— Что?.. — шепчу я, и слова звучат чужими. — Рак костей?..

— Да, сын, — подтверждает мать устало. — Мы сейчас не в отпуске. Мы в Москве, встречаемся тут с врачом, специалистом по лечению опухолей. Пытаемся начать курс.

Холод мгновенно проходит по телу.

— Почему… почему вы ничего не сказали? — выдыхаю я, и сквозь шок начинает подниматься злость.

— Следи за тоном, — вмешивается отец.

Голос дрожит, стал слабее, но упрямство в нем прежнее.

— Мы не хотели тревожить тебя, — едва слышно говорит мать. — Не знали, насколько все серьезно. Думали, если убережем от правды, может, обойдется, и тебе не придется жить в страхе. Потом узнали про доктора Ивина — говорят, у него лучшие протоколы. Но лечение частное, дорогое. Поэтому я и разместила объявление о кофейне, — голос снова дрожит. — Хотелось поднять дело, чтобы у нас была хоть какая-то поддержка, когда вернемся в Янишполе.

Я прикрываю лицо ладонями.

— Господи…

— Но все оказалось хуже, — продолжает мать. — У отца несколько опухолей. Делали биопсии. Часть можно лечить, но та, что в тазу, большая и уже дала метастазы. Доктор сказал, что… — голос обрывается рыданием.

— Я умираю, — говорит отец тяжело и спокойно, будто сам себе приговор зачитывает.

Слово обжигает изнутри.

Умираю.

Я застываю. Не больно — глухо, с треском внутри.

Рак. Опухоли. Смерть.

Сознание мечется, цепляется за одно: зачем молчали?

— Вы должны были сказать раньше, — выдавливаю я сквозь зубы. — Я имел право знать.

— Это наше решение, — вмешивается отец тем же глухим тоном.

— Решение?! — срывается у меня. — Ты мой отец! Это не «решение». Ты обязан был сказать, что болен, что тебе нужна помощь… что ты умираешь!

— Родион, — голос отца становится строже, но не громче.

— Ты месяцами знал! — не слушаю я. — Я спрашивал перед поездкой, все ли нормально, а ты мне в глаза врал!

— Мы хотели уберечь тебя, — пытается вмешаться мать. Ее слова мягче огня, но все так же бессильны. — Не хотели пугать, пока не убедимся, насколько все плохо.

Я сжимаю кулаки до белых костяшек, губы дрожат.

— Уберечь? От того, что я вас люблю? Что должен знать? — голос хрипит. — Вы хоть на миг подумали, что я мог помочь? Для этого же семья и есть. С кофейней помочь, с деньгами, чем угодно!

— Ты сам ясно дал понять, — перебивает отец, — что не хочешь к этому делу иметь отношения.

Я замираю. Потом смеюсь глухо, сухо.

— Люди меняются, — говорю тихо, но жестко. — Сильно меняются. Только ты слишком упрям, чтобы это увидеть. Уперся в свою картинку, где я — предатель, и не хочешь признать, что я все это время пытался стать лучше.

— А как твои «попытки»? — парирует отец. — Не вижу, чтобы твое гончарное дело кормило тебя. Ни одной твоей чашки на прилавке. Все ради чего ты нас оставил — воздух и глина.

Я застываю, не веря, что слышу. Сердце бьется глухо, и в груди будто что-то оседает.

— Я вас не бросал, — говорю медленно, сдерживая себя изо всех сил. Ты болен. — Я здесь. Я слежу за Янишполем. Я с людьми, как ты хотел. Разве этого мало?

— Недостаточно, — отвечает отец. — Пока ты не вспомнишь, кто ты. Мы простые, но честные. Мы держим слово, мы не отрекаемся от корней.

— Думаешь, я этого не знаю?

— Ты не показываешь.

Эта фраза бьет больнее диагноза.

Я молчу несколько секунд, прижимаю телефон к уху, пытаюсь собрать себя по кускам. Потом говорю тихо:

— Я все-таки докажу, что не зря родился твоим сыном.

Тишина в трубке звенит.

Свят, Господи. Я, кажется, никогда в жизни не был так зол. Будто с каждым вдохом из меня вырывают душу, а вместо нее заливают густую тьму.

Но сейчас это все неважно. Наш старый спор с отцом ничего не стоит, если он умирает. Пусть хочет добить разговор — я не позволю.

— Где вы сейчас? — спрашиваю я хрипло.

— Родион, не нужно…

— Клянусь, если не скажете, я найду сам. Проверю счета, отчеты, хоть по следам пойду — все равно узнаю. Проще сказать сразу.

Мама быстро диктует адрес: Москва, район Сокольники, частная клиника. Я записываю. Почти не слышу, как она говорит, что у них сегодня прием, просит не волноваться. Слова плывут, растворяются в шуме крови.

— Нам твоя помощь не нужна! — рявкает отец где-то на фоне.

— Да ну? — срываюсь я. — Ты лучше примешь смерть, чем признаешь, что нуждаешься хоть в ком-то, кроме себя. На деле вы оба нуждаетесь во мне больше, чем думаете.

Я обрываю звонок и со всей силы швыряю телефон на стол. Пальцы белеют, дыхание сбивается. Следующее движение будто само: я вскакиваю, поддеваю столешницу и с размаху опрокидываю стол. Дерево трещит, посуда осыпается звоном.

— Блин… — голос хрипит, срывается.

Отец умирает. Когда-то сильный, несгибаемый — и я даже не знал.

Взгляд цепляется за распахнутые створки гончарного сарая. Между ними мелькает светлая прядь волос.

Что за…

Внутри вспыхивает новый прилив злости. Каждая клетка дергается. Я рву на себя дверь и вылетаю в сад.

Доски скрипят. Слева тянет глиной и пеплом. Внутри, на фоне полок с керамикой, стоит Вера — бледная, с распущенными волосами. В руках у нее свежевыжженный кружок.

— Что ты здесь делаешь?! — рявкаю я.

Она вздрагивает. Кружка выскальзывает из пальцев и разбивается.

Поворачивается. Глаза большие, испуганные.

— Я только…

— Не ври. — Голос срывается, но становится опасно ровным. Я уже вижу, как она ищет оправдание.

— Я… хотела посмотреть, где у тебя стоит мойка высокого давления, — выдавливает она, теребя ткань на поясе. — Хотела очистить камни у дома. А потом… увидела это. Родион, ты же мастер! Эти чашки можно продавать…

— Вон.

— Родион, пожалуйста…

— Я сказал — вон! — срываюсь на крик. Эхо дрожит в стенах сарая.

Вера отшатывается, поворачивается и спешит наружу. Я шагаю следом и хлопаю дверью так, что петли визжат.

— Не смей подходить сюда, ясно? — голос гремит, и я сам себя едва узнаю.

Она кивает, губы дрожат. В глазах блестят слезы.

— Прости. Я… не знала.

Где-то внутри шевелится мысль: останови ее, скажи что-то, извинись. Но я стою камнем, раскаленный изнутри.

— Родион… — шепчет она. — Пожалуйста.

Я смотрю на нее, на мокрые ресницы, и чувствую только пустоту. Ни капли тепла — только усталое оцепенение.

Молча отворачиваюсь, вхожу в дом и прикрываю дверь спальни. Сажусь на кровать, закрываю лицо руками.

Несколько секунд — и мысль становится кристально ясной.

Отец умирает. Москва. Мне нужно к ним. Сейчас.

Глава 18

* Вера *

Разбитое сердце. Одно. Тошнота подступила к горлу. Что только что произошло?

Я уже видела Родиона злым. И раздражённым. Но таким, как сегодня, никогда.

Будто чужой человек занял его тело и начал крушить всё вокруг. Когда Родион уехал в дом, я минут пять стояла у сарая и не чувствовала ног. Собравшись с силами, зашла внутрь — тишина, только закрытая дверь спальни. Поняла: видеть меня он не хочет. Не стала ждать, пока выйдет. Схватила вещи и побежала домой.

Теперь сижу на неубранной кровати и жду Нику.

По дороге шла, будто в тумане. Отправила ей несколько панических сообщений. Потом ещё десяток из комнаты. Позвонила. Два гудка — и автоответчик.

Ни ответа. Ни одной подруги, когда она нужна мне как воздух.

Дышу тяжело, сердце колотится. Нужно успокоиться. Сегодня много дел — нельзя раскисать.

Соберись, Вера. Ты справишься.

Мне бы Нику. Только она умеет поддержать, выслушать, принести чай и сказать: «Всё наладится».

Трясусь, поднимаюсь, меняю майку. Как будто новая одежда может что-то изменить. Натягиваю шорты, кладу телефон в карман и иду к кофейне. У входа стоит Федька — наш козёл-охранник.

Надёжный, верный... и шумный.

— Бееее! — донёсся его вопль, когда я подошла ближе.

— Привет, Федька, — выдохнула я, прижав ладонь к груди. — Вот это приветствие... Лёгкие качаешь? Надеюсь, для туристов.

Он коротко фыркнул, отошёл в сторону и, махнув хвостом, исчез по тропинке. Я восприняла это как дружеское «доброе утро».

Открыв кофейню, включила свет. Белые стены, аромат кофе и ванили создавали ощущение чистоты и уюта. Недавно мы повесили ставни и картины, и стало теплее. Полки пока пустовали: мы ещё не решили, какой сувенир заказать. Сначала хотели проверить, понравится ли посетителям наша выпечка и кофе.

Но теперь я сомневалась во всём.

Сняла стулья со столов, расставила маленькие вазы, которые недавно принёс Родион. Взяв одну в руки, заметила на керамике засохшую красновато-глиняную глазурь. Внезапно меня пронзила мысль: он ведь сделал их сам. Сказал, что «валялись у него», имея в виду сарай.

Перевернув вазу, не увидела ни подписи, ни метки. Работа была идеальной: изящные линии, оттенок, напоминающий вечерний свет Онеги. Сердце сжалось: нужно было сказать, как они прекрасны… Но теперь поздно. Наверное, это и было то самое дело, от которого его когда-то отвлекли.

В этот момент дверь распахнулась.

— Господи, наконец-то! — выдохнула я с облегчением. — Где ты была? Почему не отвечала на звонки?

Ника стояла у порога, скрестив руки, с плотно сжатыми губами и холодным взглядом. У меня свело живот, тело напряглось.

— Что-то хочешь сказать? — спокойно спросила она.

— Ника, мне нужна подруга. Мы можем забыть, из-за чего ты сердишься? Родион, кажется, расстался со мной, и я…

— Что ты наговорила Савелию? — перебила она.

Я замерла.

— Прогулка, — пробормотала, пытаясь собраться с мыслями.

— Он сказал, что благодарен тебе за вчерашний день. Теперь он понимает, почему я веду себя так странно. Ты рассказала ему про Илью, — голос Ники дрожал от возмущения. — Это правда?

Моё сердце упало. Я вспомнила утренний разговор, нашу прогулку по тропе у Онеги. Осознала, какую боль невольно причинила.

— Я не сказала ничего плохого, — начала, чувствуя, как слова застревают в горле. — Просто рассказала Савелию, что Илья был манипулятивным и мстительным человеком. Ты тогда растерялась, не знала, как себя вести, не понимала, где правда, а где ложь.

— Зачем ты это рассказала? — голос Ники стал тише, но в нём звучала боль.

— Он спросил, что Илья сделал со мной. Я должна была промолчать?

— Должна была, — твёрдо ответила она. — Сказать, что это мой разговор.

— Но какая разница? — удивилась я. — Информация одна и та же, только от другого человека. Ты ничего ему не рассказывала. А он переживал, не понимал, что со мной. Хотел помочь.

— Я не была готова, — резко сказала Ника, и в её глазах мелькнула обида. — Для меня это всё ещё больно. После той истории я до сих пор учусь доверять. Я столько лет искала своё настоящее «я», только начала его обретать, а ты всё разрушила.

— Сказав ему быть терпеливым? — тихо уточнила я. — Это меня разрушило?

— Ты забрала мой рассказ! — вспыхнула Ника. — Мою историю! Я должна была рассказать её сама, своими словами. Он должен был меня услышать, а теперь просто знает. Не от меня, а от тебя. Он теперь жалеет меня!

— Что? Нет, — покачала головой, пытаясь улыбнуться. — Он тебя не жалеет.

— Конечно, ты всё знаешь лучше, — с сарказмом сказала Ника. — Ты ведь не была рядом, когда мы обменивались взглядами. Ты не видела, как он на меня смотрел. У тебя не было права рассказывать.

— Я сделала это как подруга, — тихо сказала я.

— Ты понятия не имеешь, что значит быть настоящей подругой! — её слова ударили, как пощёчина.

— Что? — вскинула голову, чувствуя, как кровь прилила к лицу. — Я не знаю, как быть подругой? Это ты пропадаешь, когда я нуждаюсь в тебе!

— Точно, — резко ответила Ника. — Когда я нуждаюсь в тебе, тебя нет. Ты когда-нибудь интересовалась, как у нас с Савелием? Волновало ли тебя, что я чувствую, когда ты при нём говоришь что-то неловкое? Нет! Тебе было всё равно: ты играла в кофейню и бегала за Родионом.

— Я не бегала за ним! — вспыхнула я.

Ника горько усмехнулась:

— Он ведь отталкивал тебя, а ты всё равно лезла, снова и снова.

— Что ты сказала? — мой голос сорвался на шёпот. — Он сказал тебе, что не хочет быть со мной?

— Да, — ответила Ника, не отводя взгляда. — Он говорил Мирону и Лёхе, что хочет держаться от нас подальше.

Слова ударили, как удар под рёбра. Горло пересохло, пальцы дрожали. Я сжала руки, чтобы не расплакаться, но горячая слеза всё же скатилась по щеке.

— Я не знала, — сказала едва слышно.

— Вот именно, — Ника делает шаг ближе. — Ты никого не слушаешь, кроме себя. Ты занята своим отражением, но теперь даже не понимаешь, кто ты.

Эти слова режут по нервам. Поднимаю глаза, и внутри всё сжимается.

— Ты говорила: сделай кофейню уютнее, пробуйте себя! Возможно, так я найду себя.

— Ошиблась! — Ника всплёскивает руками. — Это не твоя жизнь, Вера. Ты приехала, чтобы разобраться, кто ты, а вцепилась в чужой проект и мужчину, будто без них тебя нет. Ты всё перепутала.

— А если нет? — мой голос срывается, я делаю шаг вперёд. — Может, это то, что я искала? Место, кофейня, Родион. Может, в этом смысл?

— Уверена? — Ника прищуривается.

Я открываю рот, но молчу.

— Ты приехала найти себя, а потеряла. Меня, себя, всё.

В кофейне тишина. За окном шумит Онега — последний звук, связывающий нас с миром.

Вдруг она права? Думаю я, стоя посреди кофейни. В груди что-то сжимается, не знаю, что делать.

Смотрю вокруг: мягкий свет, выпечка, аромат мёда, фотографии у окна. Это мой путь и усилия. И понимаю: это моё. Даже если проект начинался с чужой идеи, он помог мне понять, кто я.

Я — не сдающаяся. Я — умеющая работать. Я — человек, который всегда доводит начатое до конца. Я — та, кто наполняет это место теплом и смыслом. Я — рукодельница, пекарь и человек, которому не всё равно.

Возможно, я потерялась. Но на этом пути я нахожу себя. Поднимаю глаза на Нику. Её взгляд — холодный, вызывающий, ревнивый.

Собираю дыхание и говорю твёрдо:

— Ты ошибаешься. Я нашла себя. Может, это ты не хочешь это видеть.

Сказав это, я впервые ощущаю свою силу.

— Ты всегда вела себя так, будто я уступаю тебе в нашей дружбе. Я устала быть «той, кто отстаёт». Если бы ты действительно посмотрела на меня, то увидела бы, что я изменилась. Я работала, повзрослела, думала по-новому. Да, я забыла спросить о твоих делах, и мне жаль. Но я не позволю тебе обесценить мой опыт и рост.

Ника вспыхивает, её губы дрожат:

— Я ничего не хочу обесценивать, Вера. Я просто хотела, чтобы ты поняла…

— Что я больше ни в чём не виновата? — перебиваю я. — Тебе стоит задуматься о себе. Попробуй понять, кто ты, прежде чем нырять в новые отношения. Если тебя задела моя беседа с Савелием, может, ты ещё не готова двигаться дальше. Не перекладывай свою боль на меня!

— Не верю, — шепчет она, качая головой. — Возможно, ты нашла себя. Но мне не нравится новая Вера, которую я вижу.

Я сжимаю губы:

— Потому что я перестала соглашаться? Или потому, что впервые начала защищать себя?

— Потому что ты перестала понимать, что происходит. Жизнь — это не только ты и твои «успехи», — она скрещивает руки, её глаза сверкают гневом. — Хотелось бы услышать одно: почему Родион тебя бросил?

Сердце сжимается.

— Что? — шепчу я.

— Ты ведь что-то сделала, верно? — продолжает Ника. — Перешла все границы.

Горло сдавливает, слова тонут.

— Я… — пытаюсь вдохнуть. — Зашла в его мастерскую без разрешения.

— Вот именно, — кивает она. Голос становится ледяным. — Нарушила его личное пространство. У него есть вещи, которые он никому не показывает. Ты вторглась туда. Не все живут напоказ. Некоторые открываются, когда готовы. А ты всё хочешь сразу. Тебе нужно внимание, подтверждение, восхищение — и это немедленно. Ну что ж, дождалась. Это вернулось к тебе.

Она разворачивается к двери.

— Ника, подожди! — кричу я. — Давай поговорим. Не уходи так...

— Я устала, — отвечает она, не оборачиваясь. — От разговоров, оправданий. Мне нужна тишина.

Дверь тихо закрывается, остаётся оглушительная тишина.

Я медленно опускаюсь на пол. Колени подгибаются, ладони закрывают лицо. Горячие слёзы текут вниз, дыхание сбивается. Всё вокруг — стулья, запах кофе, вазы Родиона — кажется чужим, словно этот уют вдруг исчез.

Что, если она права?

А что, если это всё, что у меня осталось?

Я пишу дрожащими пальцами:

Вера: Ника, вернись. Поговорим. Не хочу оставлять нас в ссоре.

Вера: Мы никогда так не делали — не держали обиды.

Вера: Всегда обсуждали всё. Скажи, что сможем и сейчас.

Отправляю.

Прочитано. Тишина.

Пауза. Сердце бьётся где-то в горле.

Вера: Родион, я приходила, но тебя не было... Хочу извиниться. Пожалуйста, поговори.

Вера: Мне плохо без тебя. Не хочу ругаться. Мы можем понять друг друга?

Вера: Прости, что влезла куда не надо. Просто хотела узнать тебя ближе. Ответь, пожалуйста.

Телефон молчит. Только экран мигает белым в темноте комнаты.

Вера: Кто-нибудь... Пожалуйста. Хоть кто-нибудь поговори со мной.

Курсор мигает, но ответа нет. И это молчание звучит как самое страшное слово.

Когда дверь кофейни распахивается, я опускаю взгляд. Сердце ухает, дыхание застревает. Надеюсь, это Родион или Ника.

Поднимаю глаза — и вижу Лёху. Надежда рассыпается, как стекло.

Проходит два дня. Два пустых дня, когда никто не подаёт знака.

Я пеку, убираю, украшаю кофейню и пытаюсь не думать о последних разговорах. Родион зол, Ника холодна.

Эгоистичная. Самовлюблённая. Навязчивая. Плохая подруга. Увязла в мужчине, которого не знаю.

Повторяю эти слова, пока они не режут. Может, я и правда утратила грань, ушла в себя, перестала слушать.

Эти дни тянутся мучительно. Особенно вечера — дом пуст, руки не заняты, нечего делать, кроме как прижимать телефон в ожидании ответа. Но его нет.

— Не сдерживай восторг от нашей встречи, — шутит Лёха, хлопнув дверью.

Я пытаюсь улыбнуться, губы не слушаются. Внутри натянута тонкая нить — стоит тронуть, и она лопнет.

— Что случилось? — спрашивает он, подходя к стойке.

Три простых слова, и защита рухнула.

Я моргнула, и слёзы, которые сдерживала два дня, хлынули сами собой. Губы задрожали, я закрыла лицо руками.

— Прости… — прошептала едва слышно.

— Не извиняйся, — мягко сказал он, обходя стойку. Положил руку мне на плечо, другой обнял за спину. Я прижалась лбом к его груди, вдохнула запах леса и муки — чужой, но тёплый, живой. Сейчас мне нужно было чьё-то присутствие, просто плечо. Родион… даже не знаю, остался ли он в моей жизни.

— Что стряслось? — тихо спросил он.

Я вытерла слёзы, отступила.

— Тяжёлые дни.

— Из-за Ники?

— Ты знаешь?

— Савелий говорил со мной вчера. Беспокоится за вас обеих, — Лёха поднял мой подбородок, посмотрел внимательно. — Как ты?

Я всхлипнула, покачала головой.

— Плохо, Лёха. Всё рушится, и я не знаю, как собрать это обратно.

Он взял меня за руку, подвёл к столу, подвинул стул, усадил. Потом пошёл за прилавок, достал чайник и тарелку. Через минуту передо мной дымился чай и лежала горячая лепёшка. Он разрезал её, половину положил на салфетку, вторую оставил мне.

— Говори, — попросил он. — Что там случилось?

— Уверен, что хочешь знать?

Он кивнул.

— Конечно. Мы теперь одна команда, здесь принято помогать.

Я отломила кусочек лепёшки. Сладкий запах масла немного вернул меня к жизни.

— Всё началось с Родиона, — начала я, чувствуя стыд. — Мы были у него… он получил звонок, и я вышла из комнаты, не хотела мешать. Потом заметила открытые двери в сарай и зашла.

— В его мастерскую? — спросил Лёха, морщась.

— Хотела найти мойку высокого давления, — призналась я. — Но не ожидала того, что увидела.

— Да уж, туда он никого не пускает, — сказал Лёха.

— А зачем? — вырвалось у меня. — Его гончарные работы — просто чудо. Таких ваз я никогда не видела. Он мог бы продавать их, делиться с людьми!

Лёха задумчиво посмотрел на меня и вздохнул:

— Он не умеет делиться тем, что любит. Боится, что отберут. Поэтому прячет.

Я молчала, чувствуя острое сожаление. За злость Родиона, за слова Ники, за то, как нелепо всё вышло.

— Согласен, — сказал Лёха, откидываясь на стул. — Но это часть его жизни, которой он почти ни с кем не делится. Историю знает только он сам.

И вдруг я поняла: именно так следовало ответить Савелию, когда он спросил про Нику.

Господи, какая же я глупая.

— Понимаю, — прошептала я.

— Что он сказал, когда застал тебя в мастерской? — спросил Лёха.

— Накричал. По делу, — я почувствовала, как меня обдало жаром. — Велел уйти, и с тех пор мы не общаемся. Если задуматься, я не могу его винить. Я была так поглощена собой, что не подумала, как ему тяжело. Писала, звонила, ходила, но… тишина.

Лёха почесал щёку и замолчал.

— Наверное, не должен говорить, но скажу, — он посмотрел на меня поверх чашки. — Он неравнодушен к тебе, Вера. Это точно.

Я покачала головой.

— Лёха, не надо утешать. Он ясно дал понять, что не хочет меня видеть.

Лёха усмехнулся.

— Я его знаю всю жизнь. Никогда не видел его таким, как с тобой. Между вами что-то есть, и это не отпускает. Дай ему время, остынет. Не сдавайся.

— Он сказал, что придёт завтра, — я нервно сжала руки. — Может, у меня получится извиниться. Попросить прощения.

— А что завтра? — спросил Лёха.

— Открытие нашей кофейни. Официальное. Я отправила письма в туркомпании, чтобы они знали: в Янишполе появилось новое место, куда можно заехать после поездки к камню деда Семёна. С выпечкой, кофе, пирогами... — у меня сводит живот от волнения.

— Значит, премьера, — кивнул он одобрительно.

— Похоже на то.

— Поздравляю, зайка. Ты действительно всё изменила. Место оживёт.

— Спасибо, Лёха, — выдохнула я, и на миг стало легче.

Он протянул руку и сжал мою ладонь.

— Что бы ни случилось с Никой и Родионом, не бойся. Такие связи просто так не разрываются. Подумают, выдохнут и вернутся. Мы с Родионом тоже не раз ссорились, но дружба от этого становилась только крепче. Всё будет хорошо. — Он слегка сжал мою руку. — Держись, Вера. И... Ты правда хочешь открыть ему сердце? Любишь его?

Мои щёки вспыхнули. Возразить было нечего.

— Да, наверное... люблю. Раньше я никого не любила по-настоящему, если не считать книжных фантазий. А с Родионом всё иначе. Он трудный, но живой. Злит, поддерживает, защищает, помогает увидеть в себе больше, чем я думала. Рядом с ним я на своём месте.

Лёха искренне улыбнулся.

— Вот видишь. Ты уже не та, кем приехала сюда. Посмотри на кофейню — это всё твои руки. Значит, ты хотела найти себя и нашла. Правда, путь был непростым.

Я благодарно кивнула, но внутри осталась пустота: какой смысл, если поделиться не с кем?

От мыслей о завтрашнем дне по спине пробежал холодок. Всё может рухнуть. Что, если никто не придёт? Что, если я снова останусь одна — без Ники, без него?

Перед глазами мелькали лица: Родиона — хмурого, уставшего. Ники — злого, обиженного, но такого родного.

Придут ли они завтра? Или повернут в другую сторону, не желая даже смотреть в мою сторону?

Глава 19

* Родион *

Не заставляйте меня это делать. Не в этот раз.

Не спрашивайте ни о чем.

Не сейчас, когда…

Ладно.

Уровень злости по шкале от одного до десяти — сто двадцать три.

Довольны?

— Родион, я хочу быть честной, — сказала мама, ставя чашку чая на стол.

Я молчал, глядя на плотные красные шторы с золотым кантом. Квартира в Москве была чужой и слишком нарядной. Она сильно отличалась от нашего дома в Янишполе, где всегда пахло деревом и тестом.

Я был здесь уже два дня. Отец за это время не сказал ни слова. Вчера мы ездили к врачу — меня не взяли. Они вернулись еще более уставшими, значит, новости плохие.

— Ты хочешь быть честной? — тихо спросил я, чувствуя горечь в горле.

Мама тяжело вздохнула.

— Наверное, я это заслужила, — сказала она, опустив взгляд.

Я провел рукой по волосам, стараясь сдержать эмоции.

— Что вы думали, когда решили все скрыть? — прошептал я, чтобы отец не услышал. — У нас с ним, может, и не идеальные отношения, но это не дает вам права оставлять меня в неведении.

Она смущенно переступила с ноги на ногу.

— Я понимаю тебя, сынок, — тихо сказала она. — И ты знаешь, я тебя очень люблю. Но последние годы я тратила все силы, чтобы поддерживать мир между вами. Я была посредником. — Она вытерла слезы. — Но я так устала, Родион. От постоянных ссор, упреков, громких слов. Видеть, как два самых важных человека в моей жизни становятся врагами, невыносимо. Я не выдержу, если вы снова поссоритесь. Может, тебе стоит уехать… пока я не разберусь с ним.

— Думаешь, я уеду прямо сейчас? — мой голос сорвался. — После того, как узнал, что отец болен? Я никуда не поеду.

— Он болен, Родион, — тихо сказала она. — И твое присутствие для него — дополнительный стресс.

— Очень жаль, — холодно ответил я.

Телефон на столе вибрировал. Мама успела увидеть имя на экране, прежде чем я взял его.

— Это Вера?

— Похоже, да, — ответил я, убирая телефон в карман.

— Зина говорила, что вы встречаетесь.

— Зине лучше печь свои пироги, а не лезть в мои дела.

— Что-то произошло между вами? — осторожно спросила она.

— Неважно, — резко встал и начал ходить из угла в угол. — Скажи лучше, что сказал врач.

— Родион, я не могу сейчас говорить о болезни твоего отца. Мне нужно хоть на минуту перестать об этом думать.

Я остановился и сжал кулаки.

— Мама, невозможно просто не думать о проблемах. Как ты забыла о Коле? О том, что кофейня на грани закрытия? О том, что мы живем на последние деньги? Жизнь не спрячешь под ковер, надеясь, что она исчезнет. Это не поможет. Я здесь, потому что я член семьи. Пусть я опоздал с этим, но я все равно остался. И я не позволю снова считать меня чужим. Я не хочу быть вашей «черной овцой».

— Тогда не стоило просить «вырваться на свободу», — раздался низкий, севший голос от двери.

Отец вошел, опираясь на трость. Его шаги были тяжелыми, дыхание прерывистым. Он сел в кресло, мама тут же подошла, поправила подушку и коснулась его щеки.

— Принести воды? — заботливо спросила она.

— Да, милая. Немного.

Мама собралась уйти, но я поднял руку, останавливая ее.

— Я сам, — коротко сказал я и кивнул на кресло рядом с отцом.

Пусть присядет.

Я видел усталость в её глазах — она едва держалась. Он болел, и она была на пределе. Но эту тишину между нами нужно было нарушить.

Ставлю стакан воды на тумбочку. В груди неприятно ноет. Воздух плотный, как от жара в печи.

Понимаю: разговор неизбежен. Возможно, снова всё испорчу, но молчать дальше не могу.

Смотрю на родителей: они сидят рядом, держась за руки. Мама нежно поглаживает его пальцы, а он отвечает ей тем же тихим, ласковым взглядом, который я помню с детства. Таким же взглядом он смотрел и на меня. Помню, как мы стояли у печи, месили тесто, и он говорил: «Вот, сын, по-малоховски — с душой, с терпением». Когда я впервые сделал хлеб так же, он улыбнулся мне с гордостью.

Куда всё это исчезло? И почему так долго не возвращается? Пора разобраться.

Приношу второй стакан воды и ставлю его на стол между ними. Они делают по глотку, я прочищаю горло.

— Я не хотел уходить из семьи. Просто хотел попробовать что-то своё, создать, как ты, отец, сделал с кофейней.

Провожу языком по зубам, ловлю взгляд отца.

— Это никогда не было против вас. Это было обо мне. О том, чтобы доказать себе… и тебе, что я чего-то стою.

— Твоя ценность была с нами, в Янишполе, — хрипло говорит он. — Но мы оказались для тебя недостаточно значимы.

— Нет, — выдыхаю я. — На вашей высоте я не был.

У каждого свой путь. Коля — твоя гордость, пекарь. Лёха с Мироном основали своё дело, научили людей жить и двигаться. Савелий с Никой — их пекарня известна по всей Карелии. А я… хотел чего-то своего, чем ты бы гордился. Хотел, чтобы ты смотрел на меня, как на Колю, — с любовью, без условий.

Отец вскидывает руки, как будто защищаясь.

— Конечно, я тебя люблю, — резко говорит он, отводит взгляд. Слова повисают в воздухе, оставляя неловкость.

— Правда? — подхожу ближе и опускаюсь перед ним на корточки. — Правда любишь? Или ты всё ещё винишь меня за Колю?

Он опускает глаза, плечи опускаются. Вопрос пробивает брешь в его броне. Минуту он молчит, затем говорит тихо, с хрипотцой:

— Я злюсь, что он умер. Я мог потерять вас обоих.

Чувствую, как ком в горле мешает дышать.

— Каждый раз, вспоминая тот день, я злюсь, — продолжает он, сжимая кулаки.

Дыхание сбивается, начинаю кашлять. Мама наклоняется, хлопает его по спине, подаёт воду. Он делает пару глотков, морщится и говорит:

— Всё можно было избежать. Просто будьте осторожнее. Думайте головой. Я бы сейчас не считал последние минуты. Если бы тогда погиб ты, а Коля остался, я бы злился так же. Потому что мы оба поступили безрассудно. Твоя мать чуть не сломалась. А у меня, — он касается груди, — осталась дыра: я мог потерять не одного, а двух сыновей.

Он устало проводит ладонью по лицу, давит пальцами в переносицу и откидывается в кресло.

— Пап, я… я не знал, — шепчу я. — Думал…

— Знаю, что думал, — его голос становится тише. — Может, виноват я сам. Никогда не сказал прямо. Но, Родион… я всё ещё злюсь. И, наверное, буду, пока жив. За то, что не понял, как важно думать не только о себе.

Не выдерживаю. Делаю шаг, протягиваю руку, обхватываю его пальцы. Он неожиданно сжимает мою ладонь, подносит к губам и целует костяшки. Пока мама рядом сдерживает слёзы, он прижимает наши сцепленные руки к щеке.

— Я мог потерять вас обоих, — его голос полон боли, и меня ломает изнутри.

— Прости, — наклоняюсь, прижимаю лоб к его лбу, ладонью кладу ему на затылок. — Прости, пап. Мне так жаль.

— Люблю тебя, сын, — говорит он почти шёпотом.

Горло сдавливает, дыхание вырывается рыданием. Слезы текут по щекам.

— И я тебя люблю, пап, — выдохнул я.

Мы сидим, обнявшись: мама рядом с рукой на его плече, я напротив отца. Чувствую, как он дышит тяжело, но жив. И впервые за долгие годы в доме снова стало светло.

Глава 20

* Вера *

Разбитое сердце: одно — всё ещё. Приступов тошноты от нервов: три. Сообщений и звонков, на которые ответили: ноль. Количество съеденного пирога, чтобы заглушить чувства: слишком много, чтобы считать. Пришлось за эту неделю испечь рекордное число вишнёвых.

Сегодня важный день, и я не знаю, что делать: заплакать, улыбнуться или снова пойти к умывальнику. Глубокий вдох. Раз, два, три через нос. Выдох — так же. Ты справишься. Всё будет хорошо.

Я осматриваю кофейню. До открытия осталась минута, но я всё ещё чувствую себя не готовой, хотя последние два дня жила здесь. Пекла, пробовала новые напитки, расставляла всё так, будто от этого зависела моя жизнь. Разложила флаеры о Янишполе, чтобы туристы знали: у нас можно выпить кофе, попробовать пирог и узнать о местных достопримечательностях.

Но внутри меня всё равно дрожит. Не от страха, а потому что рядом нет двух главных опор. Ни слова от Родиона, ни строчки от Ники. Они будто исчезли из мира.

Я надеюсь только на одно: сегодня они появятся, дадут мне шанс извиниться, и всё вернётся на круги своя. Может, даже обнимемся и снова станем собой.

Внезапно телефон в кармане завибрировал. Я схватила его так быстро, что чуть не уронила. Будильник? Нет, уведомление. Шоу начинается.

Глубоко вздохнув, я подошла к двери, дрожащей рукой повернула ключ. Натянув улыбку, вышла наружу.

Передо мной — пустая улица, тишина. Ни души, ни друзей, ни любимого. Никого. Лицо опустилось, сердце сжалось. На дороге, вдоль тропы — ни шагов, ни звуков. Только ветер колышет вывески.

«Не опускай руки,» — шепчу себе. «Ты ведь только открылась.»

Выпрямляю табличку «Открыто», распахиваю дверь и возвращаюсь внутрь. Переставляю стаканы в десятый раз, проверяю витрину: лепёшки, сконы, пироги на месте. Ровняю салфетки, убираю крошки, наводя порядок.

Тишина звенит в ушах. Воздух пахнет тестом и пустотой. На экране 10:30. Сердце падает. Никто не пришёл. Даже они.

Сижу за стойкой, нервно перебирая ногами, шепчу, как молитву:

— Пожалуйста, не дай мне провалиться.

Минуты тянутся бесконечно. Десять. Двадцать. Час. Но ничего не меняется. Ни автобусов, ни чужих ароматов, ни смеха. Только я и осколки надежды, которые уже не собрать.

К часу дня прислоняюсь к стене. Плечи дрожат, горло сжимает боль. Ни единого письма, ни «прости». Что болит сильнее: что никто не пришёл или что именно они не пришли? Похоже, для Родиона и Ники я стала ошибкой.

Слёзы застилают глаза, пока пальцы машинально перебирают нитку на легинсах. Неужели всё напрасно? Вдруг раздаётся тихий стук.

— Эй, есть кто-нибудь? — слышится голос.

Я замираю, слёзы высыхают. Кто это? Быстро вытираю лицо и вскакиваю. На пороге стоит Лёха — взлохмаченный, запыхавшийся, с мокрыми перчатками.

— Прости, опоздал, — говорит он. — Автобус застрял, все бросились помогать.

— Мы? — переспрашиваю я. В этот момент входит Мирон, тяжело дыша.

— Лепёшки остались? — спрашивает он.

— Федька, отойди! — весело кричит Лиза, пробираясь мимо козла у двери. За ней заходят Хома, Саша и Савелий.

Лёха объявляет, что лепёшки есть, и все радостно гудят. От облегчения я разрыдаюсь по-настоящему. Они пришли. Пусть не те, кого я ожидала, но они пришли.

— Эй, ты в порядке? — спрашивает Лёха, подходя ближе.

Я киваю, хватая воздух.

— Просто думала, что никто не придёт, — обрываю себя.

— Мы с утра в грязи, — говорит он с усмешкой. — Перед Янишполем обвал, автобус застрял, остальные повернули. Но дорогу освободили. Люди умылись, и мы сразу сюда. Не сердись, ладно? Вчерашняя лепёшка меня задержала.

— Да, особенно когда много масла, — добавляет Мирон, обнимая брата. — А кто-то потом отрабатывает сладкое в зале.

Все смеются, и смех уносит последние слёзы.

— Спасибо вам, — шепчу я. — Хотите чаю?

— Чёрный, без сахара, пока Лиза не заняла лучший столик, — отвечает Лёха.

— Слышал? — улыбается Лиза. — Настоящий джентльмен.

Снова раздаётся смех. Я улыбаюсь и иду за стойку, чтобы приготовить чай. Василий требует все оладьи, сказав, что отнесёт их тем, кто помогал с аварией.

Когда к прилавку подходит Савелий, на тарелке остаются две лепёшки и кусочки вишнёвого пирога. Он берёт меня за руку:

— У тебя всё получилось, Вера. Отличная работа.

— Спасибо, — отвечаю я, чувствуя, как мысли роятся в голове. Боюсь задать вопрос, который давит на сердце. — Как Ника?

Савелий хмурится:

— А что с Никой? Я думал, она у тебя.

— Нет, — внутри всё сжимается. — Мы сильно поссорились, и я думала, что она пошла к тебе.

— Она сказала, что хочет побыть одна, обдумать всё. Я… думал, она у тебя.

Перед глазами всплывает лицо подруги: её злость, боль, одиночество. Господи.

Я хватаю телефон и быстро набираю её номер. Гудки. Автоответчик.

— Поднимет, — неуверенно говорит Савелий.

— Ты писал ей?

— Нет, решил не мешать, — он достаёт телефон. — Сейчас попробую.

Связь оборвалась, и после сигнала автоответчика раздался гудок. Савелий заговорил:

— Ника, это я. Мы беспокоимся. Ответь, пожалуйста. Дай знать, что всё хорошо.

Он положил телефон на прилавок.

Наступила тишина.

— Что теперь? — спросил Савелий.

Я глубоко вздохнула, чувствуя, как земля уходит из-под ног.

— Будем искать, — сказала я, собирая ключи со стойки. — Мне придётся закрыть сегодня.

— Что-то случилось? — настороженно спросил Василий.

— Надеюсь, нет. Просто нужно разобраться. Простите, но мне нужно идти.

— Конечно, — ответила Лиза, и мы направились к двери.

Лёха задержался:

— Это из-за Родиона? Мы тоже ничего не слышали. Он даже не откликнулся, когда его звали помочь с обвалом. Вы так и не помирились?

— Нет... но... — я подняла глаза. — Ты тоже ничего не знаешь?

— Иногда он уезжает в семейный дом на севере, когда ему тяжело. Он там, скорее всего.

Я вздохнула. Север. Дом. Значит, он просто ушёл от всего... и от меня.

— Спасибо, — дрогнувшим голосом сказала я.

Когда Лёха ушёл, Савелий сжал мою руку:

— С чего начнём?

— С её телефона, — решительно ответила я. — У меня есть привязка. Через «Поиск» отследим её местоположение.

Я открыла карту и коснулась имени. Через несколько секунд на экране появилась точка.

— Сандал, — прочитал Савелий и поднял взгляд. — Я знаю, где это. Поехали.

Я кивнула. Телефон дрожал в моих руках. Машина заурчала, и колёса понесли нас по узкой, мокрой дороге. Карелия скрывалась за сизым небом, а на экране мерцала холодная точка Ники.

— Хочешь поговорить о Родионе? — спросил Савелий по дороге к смотровой площадке у озера Сандал в районе Тивдии. Это место, как он сказал, было безопасным. Мысль немного успокоила меня, но холод в груди не исчез. Я не верила, что Ника могла что-то с собой сделать... но не знала, в каком состоянии она сейчас.

— Не особо, — тихо ответила я. — Мы уже всё обсудили. Я всё рассказала Лёхе.

— Он сказал, что Родион успокоится?

— Сказал.

— Значит, так и будет, — Савелий коротко взглянул на меня.

Я прикусила внутреннюю сторону щеки. Слёзы давно высохли, казалось, организм просто не мог их больше производить.

— Даже если успокоится, — выдохнула я. — Разве мы уже всё не разрушили? Я оттолкнула его, как и Нику. Я всегда думала только о себе.

— Всё можно исправить, — сказал Савелий.

— Сломано так, что не починишь?

— Не знаю, — едва слышно прошептала я.

Мы свернули на гравийную дорогу к берегу. Сердце забилось быстрее, ладони стали влажными.

За поворотом показалась «малолитражка» Ники. Чуть дальше у воды сидела она, подтянув колени к груди и глядя на озеро.

— Вон она, — сказал Савелий с явным облегчением.

При звуке машины Ника подняла голову. Увидев нас, она тут же отвернулась. Синие круги под глазами и покрасневшая кожа вызвали у меня острое чувство тревоги. Я уже потянулась к ремню.

— Останешься в машине? — спросила я. — Я хочу поговорить с ней наедине.

— Конечно, — коротко кивнул он.

— Спасибо.

Я вышла из машины и направилась к Нике. Ветер был влажным и холодным, пах сыростью и озером. Я села рядом с ней, подобрав ноги.

— Нашли по телефону? — спросила она хриплым голосом.

— Да, — ответила я с лёгкой улыбкой, стараясь скрыть тревогу. — Хорошо, что ты тогда настояла на этой программе.

— Хорошо, что она пригодилась, — тихо сказала она.

Мы замолчали. Тишина между нами была естественной, как будто так и должно было быть. Иногда человеку просто нужно почувствовать, что рядом есть кто-то.

Через несколько минут Ника всхлипнула и торопливо вытерла слёзы. От этого зрелища сердце сжалось — Ника всегда казалась сильной и сдержанной. Видеть её такой было страшно.

Я обняла её за плечи и притянула ближе. Ветер стал холоднее, и она, не сопротивляясь, прижалась ко мне, положив голову на плечо.

— Прости меня, Вера, — прошептала она.

— За что? — удивилась я. — Это я всё испортила.

Она покачала головой.

— Нет, это я всё испортила. Заставила тебя чувствовать, что ты потерялась, искала себя... хотя на самом деле заблудилась я. Я потеряла себя с Ильёй и так и не оправилась. Просто делала вид.

Я крепче обняла её.

— Отношения не определяют, кто мы есть, — мягко сказала я. — Они лишь помогают увидеть то, что уже было в нас.

— Кем я стала, по-твоему? — спросила она, нервно проведя рукой по лицу. — Человеком, который кричит на лучшую подругу и исчезает в день её открытия. Мне стыдно, Вера. Стыдно, что не была рядом.

— А мне — что рассказала Савелию твою историю, — призналась я. — Это было неправильно. Я цеплялась за любую возможность удержать тебя рядом. Мне казалось, ты ускользаешь, и я боялась остаться одна.

— А мне казалось, что это ты от меня уходишь, — прошептала она. — Сначала кофейня, потом Родион. Как будто всё стало важнее меня. Вместо того чтобы поговорить, я накапливала обиды и сказала самые жестокие слова. Но я правда так не думаю.

— Хоть это и было больно, в твоих словах была доля правды, — спокойно сказала я.

Она повернулась ко мне с красными, но ясными глазами.

— Я всё равно горжусь тобой, — тихо сказала она. — Очень горжусь, Вера. Не могу поверить, что пропустила открытие. Это был эгоизм и глупость.

Я сжала её руку.

— Ещё не поздно всё исправить, — предложила я. — Если хочешь, я покажу тебе кофейню заново. Но теперь как человек, которого я люблю и без которого ничего бы не было.

Она снова прижалась ко мне. В этом объятии не было упрёков или гордости — только усталость и облегчение. Мы наконец-то открыли друг другу свои сердца.

— Это действительно не страшно, — подумала я по дороге. Я не собиралась её терять.

— Всё в порядке, Ника, — сказала я серьёзно.

Она крепко обняла меня.

— Ты потрясающая, Вера. Не нужно притворяться. Ты почти идеальна.

— Хотелось бы, чтобы этого хватало, — усмехнулась я ей в плечо, сдерживая дрожь.

— Должно хватать, — сказала она, приподняв мой подбородок. — Отношения не определяют нас, а формируют. То же самое с работой, деревней, кофейней. Не они делают нас такими, какие мы есть. Важно, как мы живём, как относимся к людям и как используем свои шансы. Ты рядом, несмотря на всё, что я тебе наговорила. Не даёшь мне утонуть.

— Никогда не дам, — прошептала я. — Ты — мой любимый человек.

— И ты мой, — тихо ответила она, обнимая меня снова.

Я держала её чуть крепче, чем раньше, позволяя теплу обнять боль внутри. Через несколько минут мы поднялись. Я помогла ей встать и жестом позвала Савелия подойти. Он остановился позади, оставив нам место.

— Давай, — сказала я, подталкивая Нику вперёд.

Она сделала пару неуверенных шагов. Савелий раскрыл руки, и они обнялись, как те, кто боялся потерять друг друга. Я отошла, глядя на волны, но слышала каждое слово.

— Я так волновался, — признался он. — Хотел дать тебе время, но было трудно.

— У меня не всё хорошо, — шепнула Ника. — Илья выбил меня из колеи. Я хочу быть сильной, но боюсь, что не умею. Не хочу, чтобы ты это ненавидел.

— Мне не нужна сила, — мягко ответил он. — Нужна честность.

Я обернулась. Савелий держал её лицо руками и смотрел в глаза.

— Я влюбляюсь в тебя, Ника, — сказал он спокойно. — Знаю, у тебя свои демоны. Но я не хочу, чтобы ты была с ними одна. Будь со мной.

"Если Ника не поцелует его, сделаю это сама", — промелькнуло у меня в голове. Такой мужчина — подарок судьбы.

— Я не хочу быть для тебя обузой, — пробормотала она.

— В этом и суть отношений, — тихо ответил он. — Быть опорой друг для друга, а не проектом по «исправлению». Ты не то, что ты пережила. Это всего лишь яма на дороге, и мы обойдём её вместе. Поверь мне.

— Верю, — ответила она после паузы. — Ты показал мне заботу и поддержку. Ты напоминаешь, что я важна, даже когда я сама этого не вижу. Но мне страшно.

— Ты никогда не будешь для меня обузой, — сказал он и притянул её ближе. — Ты — подарок.

У меня тоже навернулись слёзы. Я перестала притворяться, что ничего не замечаю, и повернулась. Савелий наклонился и поцеловал Нику. Их объятия, дрожь её пальцев на его куртке — всё светилось искренностью. Хотелось одновременно смеяться и плакать.

Вот чего я всегда хотела для неё — чтобы кто-то держал её за руку и не сомневался. Наблюдая за ними, я вдруг подумала: смогу ли я испытать подобное с Родионом? После его ссоры и исчезновения ответ казался очевидным — нет. Внутри стало пусто.

— Всё хорошо, — сказала я им в кофейне. Они часто переплетались пальцами и смотрели друг на друга. После ссоры я вернулась в Янишполе на машине, чтобы они могли поехать вместе. Это не было тяжело — пока мысли о Родионе не начали терзать меня.

Перед отъездом я послала ему пару сообщений. Сегодня был наш день. Но когда я припарковалась у кофейни, ответа не было. Это добило меня. Их близость была невыносима — ещё больнее, чем раньше.

— Я пойду домой, — тихо сказала я.

— Что? Останься, — возразила Ника. — Не хочу, чтобы из-за нас ты чувствовала себя лишней.

— Дело не в вас. Грустно из-за Родиона. Не хочу портить вам настроение. И вам нужно побыть вдвоём.

— А мне нужно время с тобой, — ответила Ника с сомнением в глазах: как найти баланс между подругой и любимым человеком?

Я улыбнулась, взяла её за руку:

— Будет ещё время. Обещай мне один вечер в неделю.

— Обещаю, — кивнула она с улыбкой.

Я повернулась к Савелию:

— Спасибо за заботу о моей подруге. Ценю.

— Это важно, — ответил он.

Мы обнялись, и я вышла на улицу. Думала о своём. Янишполе спал. Шум кафе доносился приглушённо, редкие прохожие спешили мимо. Я вдохнула свежий ветер с Онеги — запах хвои и воды. Впервые почувствовала, что привязана к этому месту. Но всё казалось неправильным.

Ссора с Родионом оставила след. Внутри будто вырыли яму, которую ничем не заполнить. Я грустила. Не из-за его отсутствия, а из-за того, что доказала себе ценность. Создала место, вдохнула в него жизнь. Но единственный человек, с кем хотелось поделиться этим, молчал.

Впервые по-настоящему влюбилась, а мужчина, которого люблю, не отвечает. Это самое болезненное. Я шла по деревне, кусая губу. Магия улиц поблекла, всё вокруг потускнело. Любовь к Родиону затмила всё. Если он не ответит, как буду жить здесь?

Хруст ветки заставил поднять глаза. За углом мелькнула тёмная фигура. Родион? Он вернулся? Почему не предупредил? Я осторожно выглянула. Он зашёл в кафешку. Развернулась и направилась домой, но поняла, что там только буду рыдать. Зашла в кофейню.

У открытой двери стояла Нина, прижавшись к груди и с приоткрытым ртом. Ветка хрустнула, и она вздрогнула. Наши взгляды встретились.

— Нина! — воскликнула я. — Вы вернулись раньше. Как?

— Стас захотел вернуться пораньше, — ответила она.

— Понятно.

Она посмотрела на кофейню, потом на меня. Нравится ей? Жалеет, что позвала нас?

— Зина говорила, что вы много работали, Вера, — сказала Нина. — Но я не ожидала увидеть это. Это больше, чем работа, это преображение.

— Нравится? — спросила я, чувствуя, как сердце колотится.

— Обожаю, — ответила Нина и обняла меня.

— Спасибо, — выдохнула я, сдерживая слёзы.

Нина крепко держала меня, её объятие было как мамино.

— Тише, девочка, — шептала она. — Всё будет хорошо.

— Простите, — прошептала я, пытаясь успокоиться. — Извините.

Она склонила голову и внимательно посмотрела на меня.

— Насчёт Родиона...

— Не сейчас, — перебила я. — Давайте покажу вам нашу кофейню? Вы увидите, как мы изменились.

— Хорошо, милая, — вздохнула она.

Следующие полчаса я водила её по залу. Показывала фотографии коров Онеги и новые столы, расставленные с особым вниманием. Она с удовольствием ела слоёную лепёшку и восхищалась чистотой пола — я сама мыла его мойкой высокого давления. Каждое её «о» и «какая прелесть» должны были радовать, но вместо этого я ощущала странное чувство завершённости.

Работа выполнена. Ника счастлива. Нина в восторге. Здесь меня больше ничего не держит. Особенно если и Родион уедет.

Остаётся одно — позвонить родителям. Пора лететь домой.

Глава 21

* Родион *

Ниточки, на которых я держусь: три. Осталось всего три.

Раз, сколько раз я плакал с тех пор, как узнал о болезни отца: пять. Каждый момент помню так ясно, будто он происходит прямо сейчас.

Разговоров с отцом после диагноза: больше, чем могу сосчитать.

Всё это стоило той боли, которую я пережил.

— Удобно тут? — спросил я у Насти, новой сиделки отца. Разговор предстоял непростой.

— Отлично, — кивнула она. Мы устроились в углу паба, подальше от шума.

— Выбор скромный, но рекомендую рыбу с картошкой фри.

— Идеально, — она убрала прядь за ухо.

— Что будешь пить?

— Воды, пожалуйста.

— Не против, если я возьму пива? Без него не справляюсь.

— Конечно, бери, — мягко сказала она.

— Сейчас вернусь.

Я подошел к стойке, заказал две порции рыбы с картошкой и светлое пиво. Васька налил мгновенно. Вернулся, сделал глоток. Стакан приятно холодил ладонь.

Настя посмотрела мне в глаза.

— Как дела, Родион?

— Отец умирает. Могло быть лучше.

— Уже смирился? — тихо спросила она.

— Нет, — я покачал головой. — А он — да.

— Это так, — она согласилась, сделав еще глоток.

— Что нас ждет дальше?

— Давай сразу перейдем к делу.

Я кивнул.

— Хорошо. — Она достала конверт из хосписа с информацией о команде, которая поможет облегчить последние дни отца.

Врач посоветовал Настю. Вижу: мягкий человек, надежный спутник. Такая помощь нам нужна.

Войдя в родительский дом, я сказал:

— Доброе утро.

Настя уже поправила подушку под отцом в больничной кровати гостиной. Свет из больших окон заливал комнату прохладным светом, как он любил.

— Доброе, сын, — ответил отец, приподнявшись на локтях. Его движения были уверенными, хотя он пользовался тростью и креслом-каталкой для дальних прогулок.

Мама, готовая к делам, вошла в комнату:

— Родион, за списком покупок?

— Да. Сейчас в магазин, потом помогу Насте.

— Спасибо, — кивнула она. — Мне в аптеку за лекарствами и другими вещами. Настя, тебе что-то нужно?

— Все есть, — улыбнулась она.

Мама дала мне бумажку и тихо сказала:

— Не задерживайся.

— Обещаю.

Я подошел к отцу, наклонился и поцеловал его в макушку, а затем вышел из комнаты.

Обычно я ходил пешком, но сегодня сел в пикап. Каждая минута была важна. Припарковавшись у рынка у мельницы, я взял тележку и направился к фруктовому отделу, просматривая список:

Яблоки.

Еще яблоки и...

Бам!

Ручка моей тележки врезалась мне в живот. Подняв глаза, я увидел Веру с широко раскрытыми глазами. Наши тележки пересеклись.

Когда я видел ее в последний раз? Думал о ней? Отвечал на сообщения?

На последнее — никогда.

Но мысли о ней не покидали меня, пока голова не была занята делами отца. А в тот раз, когда мы встретились, я... оттолкнул ее.

Я не сдержался. Накричал на нее и выгнал.

— Извини, — пробормотала она, обходя меня. — Не заметила.

— Нет, это я виноват. Прости.

— Видимо, мы оба сегодня не в лучшей форме, — ее голос дрогнул. — Ладно, я пойду.

— Вера…

— Увидимся, — коротко махнула рукой и поспешила к кассе. Кивнула Лизе, оставила тележку и вышла из магазина.

Только не это.

Я провел рукой по лицу.

Что я наделал?

И вдруг вспомнил.

Достал телефон, посмотрел на дату.

— Блин, — тихо выдохнул, дергая себя за волосы. — Блин…

Я все пропустил.

Ее открытие кофейни.

Не только поссорился с ней, но и нарушил обещание, которое для нее было очень важным.

— Все в порядке? — спросила Лиза, подходя ближе. — Когда кто-то ссорится в овощном отделе, это выглядит подозрительно.

— Прости, — ответил, убирая телефон в карман. — Только сейчас понял, что допустил ошибку.

— Да, открытие твоего «коровьего кафе», — кивнула Лиза, переминаясь с ноги на ногу. — Я была там ближе к вечеру. Утром никто не пришел.

— Откуда знаешь?

— Ну, догадалась, — усмехнулась она. — Савелий говорил, что Вера была в отчаянии.

Живот скрутило.

— Почему никто не пришел?

— Автобус застрял в кювете. Вся деревня помогала его вытаскивать. Остальные развернулись и уехали. Вера закрыла кофейню и ушла. У нее и так все шло наперекосяк: ссора с Никой, разрыв с вами, кофейня... А теперь еще и твоя мама вернулась...

— Стоп, — перебил я. — Что значит «ушла»? Домой, в коттедж?

— Нет, — нахмурилась Лиза. — Она улетает в Москву. Билет на вторник. Хорошо хоть перед отъездом помирилась с Никой. Ника хотела уехать с ней, но Вера сказала: «Оставайся, помогай Нине с кофейней». Утром Нина уговаривала ее остаться, но... сердце разбито. Из-за тебя.

Она улетает?

Я не могу... она не должна уезжать.

— Мама сегодня говорила с ней?

Лиза кивнула.

Вера с утра пекла пироги и показывала их Нике. Но надолго ли ее энтузиазма хватит? Ника старается, но этого мало. Жаль, что у вас ничего не вышло. Вера была идеальной для тебя и для Янишполя.

Я прикусил щеку, осмысливая услышанное.

— Нужна помощь? — спросила Лиза, строго глядя на меня.

— Нет, — ответил я.

— Если передумаешь, знаешь, где меня найти.

Она ушла к кассе, тихонько напевая. У меня в голове звенело. Я видел ее улыбку: чуть хитрую, чуть сочувствующую. Как удачно, что мама отправила меня сюда именно сейчас.

Она пыталась поговорить о Вере, но я отмахнулся. Не хотел думать о боли, которую причинил ей. Игнорировал звонки и сообщения — не знал, что сказать.

И сейчас не знаю.

Она улетает.

Она поставила точку. И я понимаю ее. У меня нет ничего, что могло бы удержать ее.

— Кажется, дождь собирается, — сказал я, помогая отцу выбраться из пикапа и сесть в кресло.

— Пусть идет, — ответил он, смотря снизу вверх. — Коля где-то рядом, да?

Я слабо улыбнулся.

— Наверное, — подкатил кресло к домику. — Зачем сюда приехали?

Он поднял руку, показывая на мастерскую.

— Не в дом, в сарай.

— Пап...

— Без возражений. Вези.

Я вздохнул и покатил кресло к сараю. Открыл двери и ввел его внутрь. С волнением наблюдал, как он оглядывается: руки сложены на коленях, взгляд скользит по полкам. Сначала — готовые изделия, ждущие покупателей, но так и не проданные. Потом — пустые стеллажи для сушки. Наконец, его взгляд остановился на рабочем столе, заваленном глиной и испачканном, но живом.

Я задержал дыхание. Что он видит? Хаос? Или то, что я вижу в себе?

Его взгляд вернулся к готовым изделиям. Уголок рта дрогнул.

— Вон тот кувшин, — указал он на глазурованный сосуд на краю полки.

Конечно, именно этот.

Я взял кувшин и протянул ему. Отец принял его дрожащими руками, поворачивал, разглядывал. Пальцы прошлись по ручке, по узору с коровами Онеги — тот самый, что я делал для Веры. Потом он перевернул кувшин и посмотрел на дно.

— Не подписываешь?

— Всё равно не продаю, — пожал я плечами.

— Это моя вина, — тихо сказал он.

— Нет. Я боялся сделать вам с мамой ещё больнее.

Я опёрся о стену.

— О многом жалею, пап. Но о том, что отложил гончарку, — нет. Какое-то время казалось, что так правильно. Что из хобби нужно сделать дело.

Покачал головой.

— Теперь понимаю, какая это была глупость. Надо было сосредоточиться на тебе. На маме. Починить то, что сломано.

— Мы оба виноваты. Я тебе не облегчал. Отталкивал, когда стоило держать крепче.

— Это я в тебя, — тихо сказал я, глядя на деревья за сараем.

— Что имеешь в виду?

— Вера… — выдохнул я. — Мы были вместе до твоего звонка из Москвы. В тот день, когда ты рассказал о болезни, я застал её здесь, в сарае. Она всё увидела.

Пауза.

— Я… не помню, что сказал. Кажется, выгнал.

Сжимаю пальцы.

— С тех пор молчу. Игнорирую звонки, сообщения.

Он медленно кивнул, разглядывая кувшин.

— Любишь её?

Я даже не думаю.

Сквозь всю эту тяжесть ответ остаётся ясным — как утреннее озеро.

— Да. Первая женщина, которую я люблю.

— Хочешь, чтобы последняя?

Я вцепился в дверной косяк.

— Хочу. Но она во вторник улетает в Москву.

— Во вторник? — он слабо улыбнулся. — Значит, у тебя есть сегодня.

— Пап, я не могу…

— Что после меня будет твоим главным упрёком к себе?

Я отворачиваюсь.

— Ссора с Верой.

— Тогда чего ждёшь? Упрямства? Это ты у меня взял. Не дай ему забрать у тебя счастье. Любишь — иди.

— Да.

— Будь тем мужчиной, которому я тебя учил. Извинись. Попроси её остаться. По телефону я слышал, как ты о ней говоришь. Так же, как я о маме. Не будь дураком.

— Но я должен быть с тобой…

Он прищурился.

— Мы с тобой сейчас именно там, где должны быть. Понимаешь? Лучшее, что ты можешь для меня — доказать, что с мамой всё будет в порядке, Янишполе не развалится…

Пауза.

— И что ты сам будешь счастлив. По-настоящему. До костей.

Пауза.

— Вера может тебе это дать?

— Только с ней у меня уходит боль. И появляется радость.

Он чуть кивнул.

— Тогда чего стоишь? Беги за ней, дурень.

Я выдыхаю.

— Просто подойти и извиниться?

— Именно.

Он усмехается.

— Хотя с подарком было бы лучше.

Я перевожу взгляд на кувшин в его руках.

— Я делал его для неё.

Он поднимает его, рассматривает, улыбается.

— Тогда идеально.

Протягивает мне. Я беру, встаю за кресло.

— Родион… подойди.

Я возвращаюсь, присаживаюсь перед ним.

Он кладёт ладони мне на плечи. Сжимает — слабо, но этого хватает.

Я накрываю его руки своими.

— Есть кое-что, что я давно должен был сказать.

Голос у него срывается. Он кашляет, собирается. Смотрит прямо в глаза.

— Твой талант… больше всего, что я видел. — кивает куда-то в сторону. — Всё это… твоё. Я не имел права тебя останавливать.

Пауза.

— Прости меня, сын.

— Пап, не надо…

— Надо. — тихо, но твёрдо. — Ты должен знать: мне стыдно.

Он делает вдох, будто через боль.

>— И я был бы… горд… если бы ты сделал урну для меня.

У меня перехватывает дыхание.

— Пап… я не могу…

— Сделай. Для меня. Это будет много значить.

Слёзы всё-таки прорываются. Я вытираю их и киваю.

— Это будет честью, пап.

Глава 22

* Вера *

Съеденных кусков пирога: целый пирог, спасибо Савелию. Съеденных картофельных лепёшек: две; одну спалила Ника. Сырого теста: минимум двести граммов — пальцы сами лезут в миску. Не волнуйтесь, это было тесто для моего пирога. Кстати, о нём… Пирога из готовой смеси: половина — опять мои пальцы.

И всё это — перед тем, как лететь домой без подруги, зато с новым багажом: разбитым сердцем.

— Ты уверена, что хочешь так? — спрашивает Ника, пока я протираю стойку. Завтрашний рейс висит надо мной, как дамоклов меч.

— Нет. Но нужно. Теперь, когда Родион вернулся, оставаться здесь — слишком больно.

— Вера, ты не видишь, что создала? — она обводит рукой пустую кофейню, где весь день кипела жизнь. — Ты оживила это место. Не только для туристов — для всех. Василий с Сашей просидели час, болтали, уплетали лепёшки. Ты вернула кофейне душу. Ты. Никто другой.

Я краснею, но позволяю себе короткий миг гордости. Оглядываюсь — в этих стенах всё моё сердце.

Найди себя в Карелии. Я нашла. И даже больше.

— Была помощь, — возражаю я. — Вы просто воплотили мою идею.

— Помощь — да. Но успех — твой. И ты это бросишь?

— А ты смогла бы здесь остаться, если бы Савелий с тобой не разговаривал?

— Попробовала бы поговорить. Почему ты не попробуешь?

— И что сказать? — я швыряю тряпку в корзину под стойкой.

— Что сожалеешь?

— Пыталась. Ты видела его взгляд на рынке? Только одно — уйти. — Я обхожу стойку, начинаю ставить стулья на столы. — Я не останусь.

— Значит, домой… к родителям? — Ника идёт следом, но не помогает.

— Ага. Не терпится слушать «мы же говорили» до конца жизни.

— Вера, должен быть другой вариант. Новый город, работа…

— И что? Работать? Без визы? Думаешь, её дадут человеку из кофейни? — я качаю головой. — Признай, Ника: я лечу в Калифорнию. И ничто меня не остановит.

Я расставляю стулья и возвращаюсь к стойке. Ника перехватывает меня:

— Я лечу с тобой. Вместе разберёмся.

— Мы уже обсуждали. Ты остаёшься из-за Савелия, — отвечаю я.

— Ты не можешь ехать к родителям, — настаивает Ника. — Это будет ужасно.

— Не так ужасно, как видеть Родиона каждый день и работать на его маму, — возражаю я.

Ника отводит взгляд:

— Но ты любишь эту работу.

Я забираюсь на стойку и оглядываю зал. Грудь наполняет тёплая тяжесть — от сожаления и нежелания уходить. Здесь я нашла себя и своё дело.

— Сегодня было здорово, — говорю я. — Толпа, автобусы, всё расхватали к обеду. Идеальное завершение.

Ника молчит, затем серьёзно смотрит на меня:

— Что мне делать без тебя, Вера? С Савелием я едва справляюсь. Ты мне нужна.

— Ты справишься, — отвечаю я. — Ты сильнее, чем думаешь. А когда трудно, Савелий рядом. Лучшего спутника тебе не найти. Он идеален. Когда вы поженитесь — а я уверена, что это случится, — мы будем стоять в белых платьях на ветру. Я вспомню день, когда ты показала мне объявление о кофейне, и пойму, что это была лучшая идея в жизни.

— Но как это может быть лучшим для тебя, если ты уезжаешь? — удивляется Ника.

Я улыбаюсь сквозь слёзы:

— Я уезжаю уверенной в себе. Давно так не чувствовала. Изменила жизнь, помогла тебе, Нине, Стасу и Янишполю. Поняла, что значит любить. Ты была права: мне нужно было найти себя. Карелия — это место, где я нашла себя.

Она обнимает меня.

— Мне грустно, что ты уходишь, но я горжусь тобой. Ты создала уют для всех — местных и гостей. Очень горжусь тобой, Вера.

— Спасибо.

— Сейчас тебе больно, но ты переживёшь потерю Родиона. Может, останешься и попробуешь?

Я смеюсь и качаю головой:

— Ценю твоё предложение, но это слишком. Нина дала мне адрес электронной почты — для рекомендаций. Пока не знаю, куда их отправить, но есть за что зацепиться.

— Да, — она снова обнимает меня. — Мне будет тебя не хватать.

— И мне тебя. Но так правильно. Честно говоря, я не осталась бы, даже если бы могла. Теперь я знаю, каково это — разбитое сердце. — Я выдыхаю, дрожа. — Не хочу больше этого. Давай съедим последний кусок пирога?

— Остался?

— Украла вишнёвый. Завтра тебе не хватит.

— Класс. Я же старалась его испечь.

Мы смеёмся. Я спрыгиваю, достаю пирог из укрытия.

Открываю коробку:

— В голове — по половинке. Но мы же не такие?

Ника хватает тарелки:

— Хватит мелочиться. Разрезай пополам — и по полной.

— Потому я тебя и люблю.

Разрезаю, раздаю. Опираемся о стойку, чокаемся вилками — и впиваемся в пирог.

В этот момент дверь открывается.

Мы синхронно оборачиваемся.

Родион входит, закрывает за собой. Волосы зачёсаны, рубашка облегает плечи, джинсы подчёркивают ноги, ботинки начищены.

Дыхание перехватывает. Я люблю его. И, кажется, никогда не забуду.

— Родион, — выдыхаю я, как идиотка. — Что ты здесь делаешь?

— Можно войти?

— У нас девичник.

— Не задержу.

Он проходит, опирается о стойку — с той самой хмуростью, в которую я влюбилась.

— Не слышал? Девичник.

— Сказал: недолго. Повторять не буду.

— Пришёл грубить? Тогда молодец.

Я медленно хлопаю в ладоши.

— Всё та же саркастичность.

— Сарказм за неделю не исчезает. Его вытравить — работа долгая. Сердце ты разбил, а характер — нет.

Его взгляд смягчается.

Ника шепчет:

— Отлично.

— Спасибо, — отвечаю я, прикрывая рот ладонью.

— Шедевр, — добавляет она, запрыгивая на стойку.

Родион проводит рукой по подбородку, переводит взгляд:

— Зрители весь разговор будут?

Я поворачиваюсь к Нике:

— Он спрашивает, останешься ли ты.

— Никуда не уйду. Мне нравится, как ему неловко.

— Мне не неловко, — пожимает он плечами. — Я готовлюсь к колкостям.

— Скажи, что он осёл.

— Она уже говорила, — усмехается он.

Я хмурюсь — не понимаю, к чему он ведёт, но раздражение нарастает.

— Я не с тобой говорила, — шипит Ника. Потом мне: — Давай, скажи.

Я скрещиваю руки:

— Мы с Никой обсудили и решили: ты микро-ребёнок.

— Принял к сведению, — равнодушно отвечает он. — Закончили детский сад? Поговорим нормально?

— Детский сад? — взвизгиваю я. — Ты психанул, когда я зашла к тебе. Я раковину искала, а не твои секреты. Боже, можно подумать, я у тебя коллекцию порно нашла.

— Реакция была лишней, — вставляет Ника.

— Верно, — кивает он. — Я сорвался на Вере. Нужно было наоборот — к ней прийти.

Поддержка?

— За что? — спрашиваю я.

Родион отталкивается от стойки, подходит к двери, приоткрывает её и поднимает бумажный пакет — видимо, оставленный снаружи.

Возвращается, протягивает мне.

— Это тебе. Я сделал это до того, как всё испортил. Думал, заберёшь на открытии.

Прощальный подарок. Почему-то кольнуло. Почему я ждала другого?

Беру пакет.

— Спасибо. Отправлю открытку. — Киваю на дверь. — Мы с Никой пирог едим.

— Распакуй.

— Оставлю на потом.

— Распакуй. Сейчас.

— Думаю, он настаивает, — шепчет Ника.

— Знаю, чего он хочет, — огрызаюсь я. — Ладно.

Срываю бумагу, запускаю руку внутрь, нащупываю что-то круглое.

Вытаскиваю — дыхание сбивается.

Кувшин. Ручной работы, глазурованный — белый с розовым градиентом. Красивый.

А на боку… коровы Онеги?

— Хотел напомнить, что ты сделала для этого места. Для моей семьи, — тихо говорит он. Уверенность в голосе сменяется неловкостью.

— Он… прекрасен, Родион.

— Спасибо.

Он делает шаг ближе, приподнимает мой подбородок. В глазах отражаются мои слёзы.

— Тот звонок утром… это родители. Не отпуск, как сказали. Москва. Врач. У отца рак костей.

— Боже… — выдыхаем мы с Никой одновременно.

Ника тут же спрыгивает.

— Я вас оставлю. — Уходит на кухню.

— Присядем? — спрашивает он.

Я киваю и опускаюсь за столик.

— Отец поправится? — сжимаю кувшин сильнее.

Он сглатывает, опускает взгляд.

— Хотел бы сказать «да», но… осталось всего несколько недель. Есть сиделка, я только что говорил с ней, она объяснила, что будет дальше.

— Родион… мне так жаль. Как ты?

— Это заставило меня поговорить с отцом. О том, о чём мы никогда не сможем поговорить. Спасибо за эту неделю. За всё. — Он касается кувшина. — Но из-за этого я пропустил важное… Хотел отдать его в день открытия, но не пришёл. Забыл.

— Родион, у тебя были дела важнее, чем моя кофейня.

— Не важнее. Прости, что был рядом не всегда. Что ты была одна… Меня от этой мысли просто выворачивает.

— Всё в порядке, — вру я, не желая его добивать.

— Нет, не в порядке.

Он проводит рукой по волосам, словно пытаясь собраться с мыслями.

— Вера… Я столько всего должен был сделать, но всё испортил.

— Родион…

— Дай мне договорить.

Он смотрит на меня так, что я теряю дар речи.

— После того, как не стало Коли, всё пошло наперекосяк. С отцом — разлад, с мамой — через силу, друзья… всё мимо. Я чувствовал, что застрял. Каждый день был как день сурка.

Пауза.

— А потом появилась ты. Вихрь, блондинка, язва. Дразнила, выводила. Называла меня Хмурым Карелом.

Я не могу сдержать улыбку, хотя сердце начинает биться быстрее.

— Но ты… Ты оживила меня, Вера.

Он берёт мою руку, и в его глазах я вижу что-то хрупкое, почти отчаянное.

И я теряюсь.

— Я люблю тебя, Вера, — тихо говорит он, и его голос дрожит. — Даже не знаю, когда это произошло, но я рад.

Его пальцы сжимаются крепче.

— Ты вытащила меня из болота, научила снова дышать.

Он кашляет, словно пытаясь справиться с эмоциями.

Тот день, когда я накричал на тебя… Не знаю, что на меня нашло. Внутри всё кипело, я был слишком гордым, злым и слепым, чтобы заметить, что всё неправильно. Мне нужно было просто проветрить голову. Сейчас я на грани, но отец сказал: «Не теряй». Он прав. Такая любовь бывает раз в жизни, и я не отпущу тебя без боя. Не улетай в Москву, останься. Ты нужна мне — всегда, везде, рядом.

Я моргаю, и слёзы сами катятся по щекам. Он любит меня. Это не сон, это правда. Этот человек, которого я считала самым упрямым и независимым, показал мне, кто я есть, и доказал, что я важна. Он любит меня. Улыбка пробивается через дрожь на губах. Он мягко стирает слёзы, глядя на меня с тревогой и нежностью.

— И я люблю тебя, Родион, — дрожащим голосом говорю я. — Даже не знаю, когда это началось, но я счастлива.

— Останешься, зайка? — его голос звучит почти умоляюще.

— Конечно, останусь! — Ника выбегает из кухни и обнимает меня, а я смеюсь. — Из-за тебя хотела уехать, болван. Но теперь у меня нет никаких отговорок.

Она крепко обнимает меня, почти забираясь на колени.

— Люблю тебя, Ника, — смеюсь я. — Но может, хватит?

— Ой, прости, — хихикает она. — За стресс и подругу, которую чуть не увезла. Должен кувшин.

Он улыбается:

— Прости, Ника. Сделаю тебе пару с Савелием.

— Вижу, как ты выкрутился. Хитер. — Она отходит к двери. — Буду следить за тобой.

Дверь хлопает. Родион подвигается ближе.

— Так останешься?

— Зависит от тебя, — улыбаюсь. — Если останешься, наденешь карельские штаны?

— Всё, что хочешь, зайка. Лишь бы с тобой быть.

Я встаю, ставлю кувшин и сажусь к нему на колени. Его ладони ложатся на мою спину, мои — на его лицо.

— Никуда не хочу, — шепчу, прижимаясь к нему. — Люблю тебя.

— И я тебя, зайка.

Я целую его крепко, страстно. Благодарна за него, за это место, за Карелию. Ника затащила меня сюда на спор. Но я знаю: это лучшая авантюра. Здесь я нашла Родиона и себя.