Я просыпаюсь от того, что рядом никого нет.

Он ушёл до рассвета, потому что так надо. Максим не тот мужчина, который будет сидеть у моей постели, когда на кону — моя жизнь. Он тот, кто выйдет за дверь с пистолетом и вернётся победителем.

Я не жду его звонка. Мы не договаривались об этом вслух, но правило простое: он работает, я тоже пытаюсь работать. Любовь не требует отчётов каждые полчаса.

Ленка ещё спит. В её квартире привычно пахнет вчерашним кофе, её сигаретами и сухими цветами на подоконнике. На мне его футболка — мятая, серая, с вытянутым воротом. Я не стирала её специально. Запах мяты и мужской кожи уже выветрился, но ощущение его присутствия осталось.

Я встала в шесть. Противно моросит дождь. Москва за окном серая, мокрая, равнодушная — какой она и должна быть в шесть утра. Я варю кофе. Пью чёрный, без сахара. Смотрю на телефон, лежащий на столе.

Максим оставил его, сказал только: «Если что — я позвоню. Никуда не выходи одна. Лучше пока сиди в квартире». Способ связи, который нельзя прослушать. Ни моему отцу, ни тому, кто заказал обстрел моего дома.

Чёрный телефон молчит.

Я не смотрю на него каждую минуту. Я работаю.

Делаю первый звонок моему адвокату.

Алексей Владимирович — мужчина с сухим голосом, который не терпит возражений. Я была у него три месяца назад. Тогда я пришла с вопросами. Сейчас — с требованиями.

— Варвара Сергеевна, — он берёт трубку после второго гудка, естественно, помнит меня. — Я слышал о произошедшем.

— Тогда вы знаете, почему я звоню. — Я отставляю кружку, смотрю в окно. — Мне нужен немедленный развод с Ветровым. Без раздела имущества в его пользу.

Пауза. Профессиональная. Он не интересуется «почему?» — такие люди не задают лишних вопросов. Он спрашивает:

— Документы?

— Часть у меня. Часть вы найдёте сами. — Я открываю ноутбук, смотрю на выписки, которые копировала тайно, пока Михаил был в офисе. — Но сначала я хочу знать, где мой отец.

— Сергей Соболев?

— Да. Последние полгода он жил в Италии. С молодой женой. Мне нужна связь: финансовый след между ним и Михаилом. Транзакции, контракты. Всё.

Он молчит. Я знаю эту паузу — он оценивает бюджет предстоящей работы.

— Такая информация стоит больших денег.

— У меня есть деньги. — Я почти улыбаюсь. Михаил не скупился на мои личные расходы. — Я переведу аванс до обеда.

— Через два дня у вас будут все ответы.

— Через день.

— Варвара Сергеевна…

— Алексей Владимирович, — перебиваю я спокойно, — я плачу вам не за осторожность. Я плачу за скорость. Мой муж пытался меня убить. Он сейчас в бегах. У меня есть максимум неделя, чтобы опередить его новое нападение.

Сначала молчание. Потом:

— Хорошо. Через день.

Я сбрасываю.

Ленка появляется в дверях — растрёпанная, в халате с глубокими карманами, щурится на свет из окна.

— Ты чего так рано встала?

— Дела.

— Какие дела? — Она трёт глаза, плетётся к кофемашине, щёлкает кнопками. — Твой дом разнесли, муж в бегах, твой терминатор ушёл на его поиски…

— Именно поэтому. — Я поворачиваюсь к ней. — Всё, что я могла делегировать другим, я делегировала. Теперь делаю то, что никто не сделает за меня.

Она смотрит на меня — долго, прищурившись. Потом ставит кружку на стол, садится напротив.

— Ты такая страшная, Варь. Я тебя начинаю бояться.

— Спокойная я.

— Нет. — Она качает головой. Непослушная прядь её волос падает на лоб. — Спокойные — это те, кому плевать. А ты… Ты как перед прыжком с тарзанки. Такая же возбуждённая. Это очень опасно...

Я не спорю. Открываю ноутбук, поворачиваю экраном к ней.

— Посмотри.

На экране она видит таблицу. Транзакции. Три. Все подряд. Все — с пометкой «консультационные услуги». Суммы — шестьсот тысяч, миллион двести, восемьсот. Долларов. Отправитель — компании Михаила. Получатель — фирмы, за которыми стоит мой отец.

Ленка сначала думает. Потом тихо говорит:

— Ты думаешь, он продал тебя?

— Продал. — Мой голос ровный, я тренировала его два года перед зеркалом. — Сначала — за брак. Потом — чтобы я не рожала ребёнка. Потом…

Я замолкаю. Не могу сказать это вслух. Последняя транзакция — за две недели до обстрела.

Отец всё знал. Он получил деньги за то, что закрыл глаза на убийство дочки.

Ленка берёт мою руку. Пальцы у неё горячие, такие знакомые и родные.

— Ты поедешь к нему?

— Да. Но потом. Он в Италии. — Я встаю, подхожу к окну. За стеклом по-прежнему идёт мелкий дождь, мокрые крыши, серая бесконечность. — Но у него есть старая дача. Ещё мамина. Там есть сейф.

Ленка понимает мгновенно.

— Ты хочешь туда поехать?

— Я хочу найти доказательства. — Я поворачиваюсь. — Чтобы больше никогда не сомневаться, чья я дочь.

Ленка выдыхает. Тянется за сигаретами.

— Едем вместе. Но я беру термос. И много кофе. Ты за рулём, Варь.

Дача отца в сорока километрах от Москвы.

Старая, барская, постройка из девяностых. Место, где я провела каждое лето с двенадцати до семнадцати. Где Максим впервые поцеловал меня на чердаке, пахнущем сеном и пылью. Где мы клялись друг другу в вечной любви, не зная, что это превратится в десять лет лжи.

Сейчас там окна заколочены. Трава по пояс. Калитка заржавела, открывается с протяжным скрипом.

— Жуткое место, — бормочет Ленка, кутаясь в свитер и оглядываясь по сторонам.

— Это место было моим домом несколько лет, — отвечаю я. — Теперь просто заброшенная развалина.

Ключ всё ещё подходит. Замки так никто и не менял. Дверь открывается с трудом — дерево разбухло от сырости.

Внутри — противный холод, пыль, запах мышей и забвения. Мебель в чехлах. На кухне пустой открытый холодильник, на столе газета двухлетней давности. Отец не приезжал сюда с тех пор, как ушёл к новой жене. Дача осталась маминой, но он не отдал её, не продал — просто бросил. Как и свою семью.

Ленка остаётся внизу. Следит, чтобы никто чужой не застал нас врасплох. Я слышу как она звонит мужу, этот развод даётся ей очень тяжело, впрочем как и мой развод доставляет мне кучу неприятностей.

Я поднимаюсь на второй этаж.

Кабинет отца.

Знакомая дверь, которую я боялась открывать в детстве. Оттуда всегда пахло табаком и строгостью. Отец работал по ночам, и если я случайно заходила — он молча выпроваживал меня, не повышая голоса, но и без родительского тепла.

Сейчас дверь не заперта.

Сейф — в стене, за картиной. Голландский пейзаж, который я ненавидела больше других картин в доме. Коровы, мельницы, бесконечное серое небо. Я отодвигаю холст. Набираю код.

19121979.

День рождения мамы. Я подглядела комбинацию совершенно случайно много лет назад. Отец не менял его никогда. Слишком ленив для новых цифр. Или слишком сентиментален, я точно не знаю. И не хочу больше этого знать.

Замок щёлкает.

Внутри много денег. Пачки. Евро, доллары, перетянутые резинками. Документы в пластиковых файлах. И два конверта.

На одном — моё имя. Почерк отца: «Варваре». Ровный, почти каллиграфический. Таким он писал поздравительные открытки, когда я была ещё ребёнком.

На втором — «Снегирёв».

Моё сердце нервно забилось, когда я прочитала фамилию Максима.

Вскрываю первый конверт, адресованный мне.

Там письмо.

Датировано — восемь лет назад.

«Варенька, прости меня. Он приезжал. Твой Максим. Я сказал ему, что ты не хочешь его видеть. Я показал ему поддельные документы о помолвке. Я делал это не со зла. Я всегда знал, что будет лучше для тебя. Если когда-нибудь ты прочтёшь это — знай: я любил тебя. Но, может быть, не так, как надо. Прости.»

Я читаю письмо дважды. Голос отца звучит в голове — спокойный, весомый, тот самый, которым он говорил «дочка, я решу все вопросы».

Он решил. Вопрос моей жизни.

Я нервно складываю письмо, убираю в карман.

Второй конверт. «Снегирёв».

Внутри фотографии. Максим — молодой, в военной форме. С короткими волосами, с той самой улыбкой, которую я помню. И пачки писем — уже распечатанных.

Это письма Максима, написанные мне. Но я их получила слишком поздно.

Он писал. Про то, что жив. Про то, что любит. Про то, что обязательно ко мне вернётся.

Шесть писем. Шесть попыток достучаться до меня. Отец перехватил их все.

Я беру одно — наугад. Потом обязательно перечитаю их все.

«Варя, я жив. Не верь слухам, если скажут, что я умер. Мы шли через горную реку, внезапно начался обстрел, а внизу камни. Я сломал три ребра и руку, но я выжил. Врачи сказали, что это чудо. А я точно знаю, что это ты мне помогла. Ты меня держала своей рукой, Варя. Жди меня, маленькая. Я вернусь за тобой. Никто не сможет нас разлучить. Ни война, ни смерть. Я люблю тебя. Ты только дождись.»

Я сжимаю бумагу, пальцы сильно дрожат. Потом аккуратно, очень аккуратно, как самую дорогую вещь в моей жизни, складываю все письма в свою сумку.

Я не предавала его. Боги свидетели, что это так!

Нас разлучили. Мой отец считал, что имеет право решать за меня. Он выбрал деньги и бизнес вместо счастья собственной дочери.

Я стою посреди отцовского кабинета. На пыльном паркете. Под голландским пейзажем, который я ещё больше ненавижу, всем сердцем. Внутри растёт не боль, а неподдельная ярость. Абсолютная, холодная, как вода в Баренцевом море.

Ленка внизу не зовёт меня. Я слышу её шаги — то приближаются, то удаляются. Она ждёт.

Я делаю глубокий вдох.

Выбираю, кем мне сейчас быть.

Жертвой? Нет.

Женщиной, которая два года провела в золотой клетке, а теперь вышла на свободу с ключами от всех замков.

Я решительно выхожу из кабинета, с желанием больше туда никогда не возвращаться. Ленка стоит на лестнице, курит.

— Что там? — любопытно спрашивает она.

— Вся правда моей жизни, — отвечаю я загадками. Я потом ей всё объясню, когда немного успокою свою ярость.

— И что ты будешь делать?

— Сначала выпьем твой кофе. — Я смотрю на чёрный телефон — он по-прежнему молчит. — Потом буду ждать.

— Максима?

— Он не просто Максим. — Мы наконец вышли, я с силой захлопнула дверь дачи. — Он — мой Снегирь. И он обещал ко мне вернуться.

От Максима нет новостей.

Я не придала этому значения ровно два дня — он предупреждал, что может не выходить на связь сутки, может двое. «Если я не звоню — значит, работаю», — сказал он тогда, прижимая меня к себе с такой силой, будто прощался надолго.

Я кивнула. Я ведь умею ждать.

Но на третье утро тишина из чёрного телефона стала невыносимой.

Я не звоню. И тем более не пишу ему. У нас уговор: он выходит на связь сам. Если я начну дёргать его — значит, не доверяю.

Я сижу на подоконнике, жду, когда приготовится курица в духовке, и прокручиваю в голове всё, что узнала на даче.

Письма. Фотографии. Отец. Михаил. Деньги. Моя жизнь, проданная по частям.

Адвокат мне перезвонил вчера вечером. «След по вашему отцу ведёт на Сицилию, Варвара Сергеевна. Но без официального запроса от полиции мы не можем…»

— Значит, сделаем запрос, — сказала я.

— Для этого нужно заявление.

— Я всё напишу.

И я действительно написала. Без лишней драмы, без соплей. Только сухие факты, даты, суммы, имена. Каждая буква — как удар скальпелем. Я отрезаю своё прошлое. Документ за документом.

Теперь этот лист лежит передо мной на столе. Заявление о покушении на убийство. С приложенными выписками.

Надеваю джинсы. Свитер крупной вязки. Кеды. Волосы под кепку. Тёмные очки — не от солнца, его и так нет.

Ленка уехала по важным делам, она находится в стадии сложного развода, как, в принципе, и я. Она строго запретила мне высовываться из квартиры.

Я выхожу одна.

Первый раз за долгое время — без охраны, без Максима, без подруги. Просто женщина в кепке и тёмных очках, которая идёт по мокрому асфальту.

Пальцы сжаты в кулак в кармане. В сумке — заявление и копии документов, которые могут стоить мне жизни, если попадут не в те руки.

Ленкина квартира находится в самом центре. До отдела Кравцова — двадцать минут пешком. Я намеренно не беру такси. Ходьба даёт мне возможность ещё раз всё хорошо обдумать. Нужно чётко и ясно донести до следователя мои мысли и необходимые факты.

Я замечаю серый седан.

Тонировка в ноль. Был припаркован у Ленкиного подъезда, когда я выходила. Я заметила его сразу — но отвернулась, сделала вид, что поправляю очки.

Он тронулся, когда я свернула за угол.

Я не ускоряю шаг. Не оглядываюсь. Паника сейчас — лучший способ дать им понять, что я их заметила. А я не хочу, чтобы они знали.

Я просто иду. Ровно. Спокойно. Считаю шаги — сто три, сто четыре, сто пять. Сердце бешено колотится, но дыхание ровное. Два года брака с Михаилом научили меня важному качеству: внешность никогда не должна выдавать того, что внутри.

У входа в отдел полиции я останавливаюсь, делаю вид, что смотрю в телефон. Боковым зрением осматриваю улицу.

Серый седан не подъехал. Возможно, отстал. Возможно, просто ждёт с другой стороны.

Я захожу внутрь.

Кравцов в своём кабинете.

Тот же мятый рукав форменной рубашки. Та же лампа под потолком, которая гудит, как больная муха. Я запоминаю таких людей — у них нет парадных лиц, они не играют на камеру. Они просто работают.

— Варвара Сергеевна, — он поднимает голову от бумаг. Очки съехали на кончик носа. — Проходите. Садитесь.

Сажусь на тот же стул, с которого три дня назад упала в обморок. Память тела — странная вещь. Я помню каждую секунду того дня. Как он назвал фамилию Максима. Как стакан выпал из рук. Как пол летел навстречу моему телу.

Сейчас я держу себя спокойнее.

— Я принесла новые документы, — говорю без приветствий. Кладу на стол папку. — Заявление о покушении на мою жизнь. С приложениями. Транзакции между компаниями моего мужа и моего отца. Письма, подтверждающие, что мой отец скрывал от меня факт существования человека, который сейчас является ключевым свидетелем моего дела.

Кравцов, как всегда, не торопится с выводами. Открывает папку. Листает.

Я смотрю на его руки — крупные, с чистыми ногтями. Он не курит. Такие люди обычно не бывают продажными. Но всё случается.

— Варвара Сергеевна, — он поднимает глаза. Взгляд тяжёлый, усталый. — Всё, что вы принесли — косвенные доказательства. Транзакции можно объяснить. Письма — ваша частная переписка, не заверенная нотариально. Для возбуждения уголовного дела по статье «покушение на убийство» нужны прямые улики. Свидетели. Или…

— Или мой труп, — заканчиваю я за него.

Он молчит.

Тишина в кабинете становится плотной, как кисель. Я слышу, как где-то за стеной разговаривают двое — неразборчиво, но мирно.

— Александр Сергеевич, — я наклоняюсь вперёд, смотрю прямо в глаза. Я запомнила его отчество. Маленькая победа. Не как богатой женщины, а как простого человека. — Вы хороший следователь. Я это поняла в первый день. Вы не стали меня мучить вопросами. Не пытались выставить истеричкой. Вы просто делали свою работу.

Он не отводит взгляд. Это хороший знак.

— Я не прошу вас нарушать закон, — продолжаю я. — Я прошу понять: времени у меня нет. Муж в бегах. Отец за границей. Человек, который меня защищал, сейчас уехал, и я совсем одна. Если я не опережу своего мужа, то следующие новости, которые вы получите, будут о моём убийстве. Давайте не будем заходить так далеко.

Кравцов медленно снимает очки. Протирает стёкла — тем же жестом, что и Михаил. Но у Михаила это была нервозность. У Кравцова — рабочий ритуал. Разница между корыстью и привычкой.

— Что вы хотите от меня, Варвара Сергеевна?

— Хочу, чтобы вы поверили мне сейчас. И действовали, когда у вас будут доказательства. Не ждите, пока они меня убьют.

— Я не могу возбудить дело без оснований.

— Я не прошу возбуждать. — Я выпрямляюсь, поправляю кепку. — Я прошу не закрывать глаза и ни в коем случае не сливать информацию моему мужу.

Он усмехается — одними губами, глаза по-прежнему серьёзные.

— Вы думаете, он мне звонил?

— Я думаю, он звонит всем. — Я встаю. — Спасибо, что уделили мне время. Документы остаются у вас.

— Варвара Сергеевна. — Он тоже встаёт. — Будьте осторожны. Если то, что вы говорите, действительно правда, за вами могут следить.

Я смотрю на него. Решаю — сказать или нет.

— Я знаю, — отвечаю просто. — Видела серый седан у подъезда, когда выходила. И у входа в участок, кажется, тоже. За мной уже следят.

Кравцов быстро смотрит на окно. Потом переводит взгляд на меня.

— Вы приехали одна?

— Да.

— Вам нужна охрана.

— Мой телохранитель пропал.

Тогда он подходит к своему столу, достаёт из ящика визитку.

— Здесь номер моего личного телефона. В случае чего — звоните. Не в дежурную часть. Мне.

Я беру визитку. Бумага серая, плотная, без логотипов. Только имя, фамилия и номер.

— Спасибо.

— Пока не за что. — Он надевает очки.

Выхожу из кабинета. Коридор — длинный, с голубыми стенами, отдалённо пахнет хлоркой и казённой тоской.

Толкаю дверь. Улица встречает холодным ветром и серым небом.

Я стою на крыльце. Медленно, как будто проверяю погоду, осматриваю парковку.

Слева — припаркованные машины сотрудников. Справа — дорога, деревья, мусорка. Напротив — жилой дом с облупившейся краской.

Взгляд цепляется за знакомую тонировку и машину без номеров.

Тот же седан. Стоит метрах в пятидесяти, двигатель заглушён. Две фигуры впереди — лиц не разглядеть.

На лбу появляется испарина от волнения. Но я не вздрагиваю.

Я просто иду.

Вниз по ступеням. Спокойно. Руки в карманах, кепка надвинута на глаза. Я не смотрю в сторону седана.

Расправляю плечи. Дыхание ровное. Я не жертва. Я воин. Сворачиваю за угол. И только тогда, когда меня закрывает стена дома, прислоняюсь к холодному кирпичу и выдыхаю.

Воздух выходит со свистом.

Я сделала всё, что могла сегодня. Документы у Кравцова. Его визитка в моём кармане. Ни одного лишнего движения.

Я сжимаю в руках чёрный телефон.

Максим не звонил. Не писал. Экран смотрит на меня безразлично, как глаз мёртвого зверя.

— Где ты, мой Снегирь? — шепчу я одними губами. Закрываю глаза на секунду. Представляю его лицо. Его сильные руки. Порез на шее. Глаза, которые стали тёмными, когда он смотрел на меня в полумраке Ленкиной кухни. Наши поцелуи.

Он не мог исчезнуть просто так. Не сейчас, когда мы наконец обрели друг друга. Наверняка случилось что-то серьёзное.

Открываю глаза. Я не плачу. Это просто ветер. Но если Максим совсем не вернётся — всё это, больше не будет не иметь значения.

Я сворачиваю в подземный переход.

Свет ламп еле освещает мокрые ступени. Вдалеке играет уличный музыкант, старую песню, которую я не узнаю.

Люди проходят мимо. Никто не смотрит на женщину в кепке и тёмных очках.

Я одна.

И впервые — совсем без защиты.

Подъезд Ленкиной высотки уже рядом. Я вижу знакомую серую панель, пышную клумбу у входа, мусорный бак, который вечно не закрывается.

Я почти дома. Почти в безопасности.

И в этот момент меня хватают.

Сначала я не понимаю, что происходит. Просто кто-то огромный, сильный и профессионально точный — зажимает мне рот ладонью. Его куртка пахнет резиной и табаком. Вторая рука обхватывает талию, отрывает от земли.

Я пытаюсь крикнуть — получается только глухое мычание в его ладонь. Я кусаю её изо всех сил, он вскрикивает и тут же ударяет меня по лицу. Больно, останется синяк.

Ноги не находят опоры. Меня волокут назад, к дороге. Я слышу две пары ботинок, чёткий ритм, без суеты, работают слаженно. Как назло, рядом нет ни одного человека.

Волокут в серый седан — тот самый, что следил за мной.

Дверь открывается раньше, чем я успеваю сообразить и ещё раз попытаться крикнуть. Меня заталкивают на заднее сиденье — грубо, не церемонясь. Голова ударяется о дверной проём, перед глазами плывут звёзды.

— Лежи смирно, — голос низкий, совершенно без эмоций. Как если бы продавец на кассе просто спросил, нужен ли мне пакет.

Колено вдавливает меня в сиденье, пока второй связывает запястья. Пластиковые стяжки. Я чувствую, как они впиваются в кожу.

— Ноги тоже свяжу. Она брыкается.

— Давай быстрее.

Щёлкают ещё две стяжки — на лодыжках. Я яростно дёргаюсь, усложняя им миссию.

Потом мне на голову натягивают мешок. Ткань плотная, пахнет пылью и чужой стиркой. Темнота становится абсолютной.

И в бок — удар.

Сильный. Наотмашь. Я сгибаюсь, выдыхаю со свистом, скулю сквозь ткань. Боль горячая, растекается по груди.

Ничего не сломано, кажется. Мои жировые запасы, над которыми усмехался муж, сейчас, возможно, спасли меня от перелома ребра.

Я усмехаюсь — горько, с отчаянием. И утыкаюсь лицом в пол машины.

Двигатель взревел. Седан резко срывается с места, и меня отбрасывает в сторону.

Я ничего не вижу сквозь чёрный мешок. Не могу громко кричать — ткань мешает. Работает только слух и осязание.

Внутри мне очень страшно, и я здорово злюсь — и на них, и на себя за свою бестолковую неосторожность. В голове крутятся вопросы.

Почему меня не застрелили на улице? Было бы проще. Один выстрел — и всё. Вместо этого — похищение, машина, мешок. Зачем?

Не убьют, поняла я вдруг. Если хотели убить — убили бы сразу. Значит, им что-то от меня нужно. Выкуп? Информация? Или просто хотят увезти подальше, чтобы никто не нашёл.

Мы едем минут двадцать, не меньше.

Я хочу о многом спросить. Мычу сквозь ткань — яростно, глухо, бессмысленно.

Никто не отвечает.

— За нами хвост, — говорит один из похитителей. Спокойно так, будто сообщает второму о погоде на завтра.

Машина резко ускоряется. Меня бросает вперёд — головой о спинку.

— Чёрный «Форд». От самого центра тащится, — отвечает второй.

— Отрываемся.

И началось.

С визгом шин седан ныряет в поворот. Меня мотает по сиденью — плечом о дверь, затылком об стекло. Удар, второй, третий.

Лёжа на боку, я пытаюсь сгруппироваться, поджать колени к животу. Но связанные ноги не слушаются.

Машина петляет. Смена полосы, резкое торможение, снова разгон.

— Не отстаёт, сука.

Я ударяюсь головой о стекло в четвёртый раз. В ушах звенит.

Решаю просто лечь на пол. Не сопротивляться. Не пытаться встать. Пусть делают что хотят. Я ничего не могу изменить.

Секунды тянутся как минуты.

Вдруг — удар.

Сзади. Сильный. Меня подбрасывает вверх, и я снова падаю, ударяясь локтями, плечами, рёбрами — всё тело болит.

— Настойчивый сукин сын! — рявкает один из бандитов.

Моё сердце бьётся как пичужка. Колотится так, что я боюсь — выскочит.

Следующий удар — уже сбоку. Машину заносит, визг покрышек, запах палёной резины. Меня швыряет вперёд — я упираюсь в передние сиденья лбом, потом грудью, потом всем телом.

Хлопок. Громкий, как выстрел.

Подушки безопасности сработали на переднем сиденье. Я слышу шипение, мат, тяжёлое дыхание моих похитителей.

Потом — удар. Короткий, резкий. Машина во что-то врезается. Меня выбрасывает вперёд по инерции, потом назад, о спинку.

Звон в ушах. Наступила полная тишина, всего на секунду. Потом — звуки.

Скрежет металла. Шаги по асфальту. Чей-то крик.

Я не могу пошевелиться. Лежу скрюченная на полу, с мешком на голове, со связанными руками и ногами, и слышу только хруст гравия под чужими ногами. Я обессиленно мычу сквозь ткань.

Дверь со стороны водителя открывается. Тяжёлый удар. Вскрик.

Ещё удар. Кто-то падает на землю.

— Варя, ты жива? — Голос. Низкий, с хрипотцой. Его голос.

Максим.

Я дёргаюсь, мычу в ткань — громко, отчаянно, не в силах сдержаться.

«Я жива! Я здесь!»

Вторая дверь — моя. Ручка дёргается. Не открывается.

Удар ногой по двери — с такой силой, что металл вибрирует и машина качается. Ещё удар. Дверь поддаётся, скрипит, открывается.

Сильные руки хватают меня за плечи, вытаскивают наружу. Не грубо, но достаточно быстро. Мешок сдёргивают — свет бьёт по глазам, я щурюсь, ничего не вижу сначала.

Потом вижу его.

Действительно Максим. Мне не показалось. Мой вечный спаситель!

Стоит рядом на коленях, тяжело дышит. Его лицо — не в лучшем состоянии. Разбитая губа, свежий синяк на скуле, рассечена бровь — кровь течёт по виску.

Но глаза — живые, любимые, но до чёртиков злые.

Слава Богу! Он жив!

Я хочу броситься к нему. Дёргаюсь, но руки связаны за спиной, ноги тоже. Я просто падаю вперёд, утыкаюсь лицом ему в грудь.

Он не обнимает в ответ. Не развязывает.

Отстраняет — холодно, без нежности. Берёт за локоть, удерживает на весу.

— Я говорил тебе не оставаться одной, — голос глухой, рваный. Он не кричит. Но тон такой, что крика не нужно. — Я говорил сидеть и не выходить из квартиры. Говорил, Варя?

Я молчу. Потому что сказать нечего. Он прав. Я виновата.

— Я говорил? — повторяет жёстче.

— Да, — шепчу я.

И тут меня начинает трясти. Ноги подкашиваются, я сползаю вниз, к земле. Он поддерживает — за руку, сухо, механически. Не прижимает к себе совсем.

Три дня. Мы не виделись три дня. А теперь он кричит на меня.

Нет, не кричит. Говорит сквозь зубы. Что намного хуже.

Я понимаю, почему он злится. Потому что боится. Потому что любит меня, дурочку. Потому что я только что чуть не погибла у него на глазах.

Но понимание не делает мою больную обиду меньше.

Вдруг он хватает меня за плечи — обеими руками — и притягивает к себе. Сильно. Резко. Почти грубо. Так хватают последний спасательный круг, когда корабль идёт ко дну.

— Ты представляешь, как я испугался? — теперь он почти кричит. Мне в макушку, в волосы, в самую душу. — Если бы я не успел — не знаю, что они сделали бы с тобой.

Он обнимает так, что хрустят мои кости. Я чувствую, как колотится его сердце — часто, сбивчиво. Не как у человека, который контролирует ситуацию. Как у человека, который только что пережил самый страшный момент в своей жизни.

Моё лицо мокрое.

Я не понимаю, почему. Я же сильная. Я же не плачу. Никогда не плачу.

Но по щекам текут слёзы — горячие, солёные, такие бесполезные.

Я утыкаюсь носом в его шею, вдыхаю запах — металл, порох, кровь, и под всем этим — мята. Его запах.

— Ты где был три дня? — шепчу я между всхлипами. — Я так волновалась.

Он не отвечает. Только гладит меня по волосам — один раз. И снова становится жёстким и серьёзным.

— Тебя нельзя оставить ни на день, — бормочет он, ворчит, но я вижу — его глаза больше не злые. Усталые. С облегчением. — Всё время с тобой что-то приключается.

Я почти улыбаюсь сквозь слёзы. И начинаю икать.

Он развязывает мои руки, потом ноги. Пластиковые стяжки падают на асфальт. Я сразу бросаюсь к нему на шею — обхватываю, прижимаюсь всем телом.

Он стонет. Схватывается за рёбра.

— Прости! — отшатываюсь я. — Ты ранен? И-к-к.

— Всё потом. — Он уже смотрит в сторону. В кювете лежат двое — те, кто меня похитил. Не двигаются. Без сознания. — Сейчас нужно заняться ними.

Я вытираю лицо рукавом. Киваю, но всё ещё икаю от страха и радости одновременно.

— У меня есть номер Кравцова. — Достаю из кармана телефон, он чудом не разбился. — Сразу ему звоним. Пусть выезжает.

Максим кивает. Связывает бандитов — крепко, профессионально. Обыскивает их — достаёт оружие, телефоны, какие-то документы. Всё это складывает в сторону.

Я звоню.

— Александр Сергеевич, и-к-к это Варвара Ветрова. На меня напали, и-к-к. Двое. Их уже задержали. Приезжайте, я пришлю координаты.

— Еду, — коротко отвечает он. — Вы в безопасности?

— Да.

— Ждите.

Сбрасываю.

Я стою на обочине, смотрю на Максима. Он достал из своего «Форда» бутылку с водой, протянул мне. Я жадно начинаю пить, стараясь сбить дурацкую икоту. Он тем временем осматривает место столкновения — две машины, седан в кювете, его «Форд» с разбитым бампером.

Он не смотрит на меня.

А я смотрю. Не могу отвести взгляд.

Синяки, ссадины, разбитая губа. Бледный, уставший, злой. Но такой красивый.

Вспоминаю его письма. Те, что нашла в отцовском сейфе. «Я жив. Я люблю тебя. Я вернусь.»

Вернулся. Как и обещал.

Я делаю шаг к нему. Кладу ладонь на его спину — между лопаток. Чувствую, как напряжены мышцы.

— Снегирь, — тихо говорю я.

Он замирает. Поворачивается.

Смотрит мне прямо в глаза. И я вижу там всё — страх, злость, боль, любовь. Десять лет. Три дня разлуки. Ту минуту, когда он думал, что не успеет меня спасти.

— Ты как? — спрашивает он хрипло.

— Жива. Благодаря тебе.

— Это главное, — он устало трёт лицо. — Всё остальное починим.

Я киваю. Сажусь на корточки рядом с ним. Смотрю на пустую трассу, на остывающие двигатели, на двух связанных бандитов в кювете.

И думаю только об одном.

Он пришёл. Он всегда приходит. Даже когда я нарушаю его запреты. Даже когда сама себе подписываю приговор.

Мы живы. Вместе.

Сирены завыли вдалеке. Кравцов едет.

Максим берёт меня за руку — просто берёт, молча, сжимает так, что болят пальцы.

Я не отнимаю.

Потому что теперь я ни за что его не отпущу.

Сирены приближаются. Я слышу их до того, как из-за поворота вылетает машина Кравцова — серая, неприметная, без опознавательных знаков. Следом два полицейских «Ситроэна» с мигалками.

Кравцов выходит первым.

Он не спешит. Поправляет пиджак, оглядывает место столкновения, потом переводит взгляд на меня, затем на Максима, а после на связанных бандитов в кювете.

— Варвара Сергеевна, — кивает мне. Потом Максиму. — Максим Снегирёв.

— Александр Сергеевич, — отвечаю я. Голос всё ещё сиплый, но икота уже прошла.

Кравцов подходит к бандитам. Наклоняется, проверяет пульс — оба живы. Делает знак полицейским:

— Заберите их. Сразу в камеры. Но держите отдельно друг от друга.

Подходят двое в форме, поднимают тела, заталкивают на задние сидения полицейских машин. Я смотрю на их лица — обычные мужики лет под сорок, ничего примечательного. Но они оказались наёмниками моего мужа.

Кравцов поворачивается к Максиму.

— Рассказывайте.

Максим говорит коротко, по делу. Как отследил седан от самого центра. Как не успел предотвратить моё похищение, но преследовал. Как они начали петлять, пытались оторваться. Как он пошёл на таран.

— Я их остановил, — заканчивает он. — Оружие и телефоны там, — кивает на кучу на обочине.

Кравцов смотрит на разбитый бампер «Форда», на седан в кювете. Потом переводит взгляд на меня — на синяк, который уже проступает на скуле.

— Вы в порядке?

— Да, теперь да, — отвечаю я.

— Это уже хорошо. — Он вздыхает. — Я рад, что всё закончилось… так.

Он хочет сказать «благополучно», но не говорит. Потому что благополучием здесь не пахнет.

Максим вдруг делает шаг вперёд. Я вижу, как напряглись его плечи.

— Вы рады, Александр Сергеевич? — голос низкий, с проскакивающей угрозой. — Действительно рады?

Кравцов поднимает бровь.

— Она пришла к вам. Сказала, что её хотят убить. Сказала, что за ней следят. А вы просто отпустили её. Одну. На улицу, прямо в руки к похитителям. — Максим говорит ровно, но я чувствую, как внутри него закипает, и уже жалею, что всё рассказала ему, пока мы ждали подмогу.

— Ей нужна была охрана, а не полиция, — спокойно отвечает Кравцов.

— А вы? Вы тогда кто? — Максим усмехается, жёстко, одними губами. — Вы бумажки перебираете. Пока преступники творят что хотят, вы сидите в кабинете и ждёте новых трупов.

Кравцов краснеет. Я вижу это — краска заливает его шею, поднимается к щекам. Не от злости. От простого человеческого стыда.

Максим прав. Я сама пришла к следователю. Он знал про слежку. И всё равно позволил мне уйти одной.

— Дело идёт в производство, — говорит Кравцов глухо. — Похитители будут допрошены и арестованы. Сегодня же.

Он подходит к куче вещей, которые Максим сложил на обочине. Два пистолета, три телефона, какие-то документы. Всё это он передаёт подоспевшему эксперту.

— Это вещественные доказательства, — говорит Кравцов. — Я их изымаю.

— Давно пора, — бросает Максим.

Кравцов не отвечает. Подходит ко мне. Смотрит в глаза — внимательно, серьёзно.

— Варвара Сергеевна. Через два дня жду вас в отделе. Нужно будет дать показания. Как восстановитесь, сразу приезжайте.

Он делает паузу. Оглядывает нас обоих — меня с синяком, Максима с разбитым лицом.

— В эти два дня… придите в себя. Залечите раны. — Он кривит губы. — А то вы оба дерьмово выглядите.

Не дожидаясь ответа, разворачивается и уходит к машине.

Максим смотрит ему вслед. Он злится, но молчит и сдерживается. Я подхожу, беру его за руку.

— Поехали.

Он через время кивает.

— Поехали.

Максим ведёт машину по-прежнему молча.

Я сижу рядом — на переднем сиденье. Я так хочу взять его за руку, но понимаю, что сейчас не самое лучшее время.

Мы едем куда-то за город. Дорога становится уже, фонарей всё меньше, деревьев — больше. Я не спрашиваю, куда. Мне всё равно. Лишь бы рядом был мой Снегирь.

Через час он сворачивает на просёлочную дорогу. Гравий хрустит под колёсами. Впереди — дом.

Одноэтажный, но уютный. С верандой и большими окнами, в которых отражается закат. Вокруг — лес, тишина, ни соседей, ничего.

— Никто не знает об этом месте, — говорит Максим, глуша двигатель. — Здесь ты будешь в безопасности.

«Не столько отдалённое место делает его безопасным, сколько то, что ты рядом со мной», — думаю я про себя.

Мы заходим внутрь.

Там приятно пахнет деревом, сухими травами и безопасностью, настоящим домом. Простая мебель, диван с мягкими подушками, на кухне — деревянный стол, грубый, сколотый по краям.

Никакой вычурности. Никакой показной роскоши.

Я оглядываюсь. И вдруг понимаю — вот оно. Место, где он живёт по-настоящему. Не в той бетонной коробке в Москве, а здесь.

— Садись, — говорит он. — Я сейчас…

— Нет. — Я останавливаю его. — Садись ты.

Он смотрит на меня удивлённо. Но покорно садится на стул.

Я нахожу аптечку быстро, по его подсказке. Стоит на полке, в пластиковом ящике. Беру перекись, вату, пластыри, бинты.

Подхожу к нему. Начинаю обрабатывать раны.

Он молчит. Я тоже молчу.

Сначала — рассечённая бровь. Промокаю, смотрю, не глубокая ли. Кровь уже запеклась, но края расходятся. Наклеиваю пластырь.

Потом — губа. Разбита, но не сильно. Просто припухла.

Синяк на скуле — его нечем обработать, только холодом. Я оглядываюсь, вижу на полке льняное полотенце, смачиваю холодной водой, прикладываю.

— Держи.

Он берёт мою руку вместе с полотенцем. Смотрит снизу вверх.

— Тебе тоже сильно досталось. — Пальцами касается моего синяка — осторожно, почти невесомо. — Больно?

— Терпимо.

— Варя…

— Потом. — Я отстраняюсь. — Ты голодный?

Он не отвечает. Я иду к холодильнику.

Открываю — там нахожу яйца, масло, хлеб, помидоры, кусок сыра. Немного, но достаточно. Я достаю всё, ставлю на стол.

Поворачиваюсь, чтобы найти нож.

И в этот момент он обнимает меня сзади.

Меня бьёт мелкая дрожь. Его руки смыкаются на моей талии, горячие, сильные. Он утыкается носом в мои волосы, дышит глубоко, шумно.

— Я думал, что потерял тебя, — шепчет мне в затылок.

Я не знаю, что ответить. Внутри всё замирает, я покрываюсь мурашками от его слов.

Он разворачивает меня к себе. Смотрит в глаза — тяжело, пристально. И целует.

Не спрашивая. Не раздумывая.

Губы — жёсткие, требовательные. Я не успеваю вдохнуть — его язык уже внутри. Целует так, будто хочет выпить меня до дна. Мои губы, мои глаза, мою шею — да, шею, на которой потом останутся следы.

Я постанываю, хватаюсь за край стола.

Он подхватывает меня под бёдра, сажает на столешницу. Холод дерева через джинсы — контраст с его горячими ладонями.

Свитер летит в угол. Я даже не заметила, как он стянул его через голову.

— Максим…

— Молчи, — шепчет он, прикусывая моё плечо. — Ничего не говори.

Пальцы возятся с замком джинсов. Пуговица не поддаётся — он рвёт её. Ткань расходится с треском.

Он стягивает джинсы вместе с бельём — грубо, нетерпеливо, одной рукой, второй придерживая меня за талию.

Я помогаю.

Мне не стыдно. Мне вообще ничего не стыдно с ним.

Он отстраняется на секунду — расстёгивает свои брюки, стаскивает их вместе с трусами. Я вижу его член — твёрдый, напряжённый, пульсирует у основания. Беру его в руку — он стонет, запрокидывает голову, и я вижу шею, мощную, с вздувшимися венами.

— Варя…

Я направляю его сама.

Он входит — резко, глубоко. Я вскрикиваю, вцепляюсь в его плечи. Он не ждёт, не даёт мне время — начинает двигаться сразу.

Жёстко. Страстно. Так, как может только он.

Стол скрипит и съезжает по полу. Меня трясёт — каждое его движение отдаётся внутри как удар. Я не могу сдерживать стоны — да и не хочу этого делать.

Он наклоняется, берёт мой сосок в рот. Сначала нежно — языком, губами. Потом жёстче — прикусывает, и я выгибаюсь ему навстречу, пальцами впиваюсь в его спину.

Он стонет. Глухо, гортанно.

— Ты моя, — выдыхает мне в грудь. — Моя. И ничья больше.

Я не отвечаю. Не могу. Только притягиваю его лицо к себе, целую — жадно, глубоко, теряясь в его глазах.

Он замедляется.

Входит медленно, почти невесомо. И так же медленно выходит. Даёт мне почувствовать каждое своё движение, каждое биение пульса внутри.

— Смотри только на меня, — шепчет.

Я смотрю. В его синие глаза — сейчас они почти чёрные, расширенные, бездонные. В них отражается всё, невысказанное за эти долгие годы разлуки.

Не отрывая взгляда, он берёт меня прямо на столе — снова жёстко, глубоко, как в первый раз. Я кончаю — с криком, с хрипом из непослушного горла.

Он чувствует, как я сжимаюсь, и перестаёт сдерживаться. Кончает внутри — пульсирует, стонет, прикусывает зубами кожу.

Мы застыли в такой позе на несколько секунд. Тяжело дышим.

Потом он поднимает меня на руки — легко, как пушинку — и несёт к дивану.

— Я не закончил, — говорит хрипло.

Кладёт на мягкие подушки. Скидывает с себя рубашку.

И тут я вижу.

На его рёбрах — огромный кровоподтёк. От грудной клетки до пояса. Тёмно-фиолетовый, почти чёрный по краям. Скорее всего, там перелом.

— Максим…

— Не сейчас, — он ложится рядом, прижимает меня к себе.

— У тебя сломаны рёбра! Я чувствую, как ты дышишь — со свистом.

— Варя, — он смотрит на меня сверху вниз. — Если я сейчас остановлюсь, я сойду с ума. Просто… будь со мной.

Я больше не спорю.

Потому что он прав. Потому что мне тоже нужно его чувствовать. Живого. Горячего. Такого любимого.

Он целует меня снова — медленно, глубоко, как будто мы не на кухне, не на диване, а где-то на жарком острове, где нет никого кроме нас. Его пальцы гладят мою грудь, живот, бёдра. Изучают заново моё несовершенное тело.

Я отвечаю. Ласкаю его плечи, спину — осторожно, обходя ушиб. Чувствую, как напряжены мышцы, как вздрагивает кожа под моими пальцами.

Он входит снова — мягко, почти невесомо. Теперь не берёт с силой, а занимается со мной любовью. Медленно. Глубоко. С каждым движением шепчет:

— Я люблю тебя, глупая.

Я чувствую, как слёзы снова подступают к глазам. Катятся к моим вискам горячими струйками.

— Если с тобой что-то случится, — он целует мои веки, — я тоже не стану жить. Ты поняла меня?

Я киваю. Не могу сейчас говорить. Он двигается внутри — плавно, как морской прилив. Мои пальцы запутались в его волосах.

— Поняла, — выдыхаю наконец. — Я тоже не стану жить без тебя.

Он закрывает глаза. На секунду.

Потом открывает — синие, чистые, почти прозрачные.

И смотрит на меня так, будто я — единственное, что осталось у него в этом мире.

Мы двигаемся вместе. Медленно. В унисон. Я чувствую каждую клетку его тела — горячую, напряжённую, живую.

Кончаю тихо — с дрожью и приятными спазмами.

Он следом. Пульсирует внутри, замирает, тяжело дышит у моего уха.

Мы лежим на диване. В темноте, которая наступила для нас незаметно. Его рука на моей талии. Моя голова у него на груди. Слушаю сердце. Его стук становится ровнее, тише.

— Снегирь мой, — шепчу.

— Варя… — тихо отвечает он.

И засыпает.

Я не могу уснуть, хотя чертовски устала. Смотрю на его лицо — уставшее, беззащитное, красивое. В темноте почти не видно синяков.

Он пришёл. Он спас. Он меня любит.

Я закрываю глаза.

Мы просыпаемся от яркого света.

Солнце лезет в окна — не сквозь шторы, их здесь нет, а прямо, нагло, по-деревенски. Я открываю глаза и первое, что вижу — его лицо. Спящее. Беззащитное. Синяки на скуле и брови уже стали фиолетовыми, почти чёрными. Разбитая губа заживает, но ещё припухшая.

Он не бог. Не супермен. Он просто мужчина, который умеет делать больно и в ответ принимать эту боль.

Я лежу тихо, боясь громко дышать. Слушаю его дыхание — ровное, но с лёгким свистом. Рёбра. Я вспоминаю кровоподтёк на его теле, и внутри всё сжимается.

Он заслужил эту передышку. Мы оба заслужили.

Я выскальзываю из-под его руки — осторожно, как умею. Он не просыпается. Только хмурится во сне и что-то бормочет. Я замираю на секунду, потом всё же встаю.

На полу валяются мои джинсы с разорванной пуговицей, его рубашка, мои трусы. Я не краснею. Не отвожу взгляд. Это наша любовь и наша страсть.

Нахожу на вешалке его футболку. Надеваю. Она доходит почти до колен, от неё приятно пахнет деревом и настоящим запахом Максима. Иду на кухню.

Там прохладно, но я открываю окно. Впускаю воздух — аромат мокрой листвы, земли и раннего утра врывается в дом. Я ставлю сковороду на плиту, режу помидоры, взбиваю яйца.

Не тороплюсь. Я вообще сегодня не хочу никуда спешить.

Из комнаты доносится стон. Глухой, сдавленный. Я бросаю нож и бегу обратно.

Максим сидит на диване, обхватив рукой рёбра. Лицо бледное, на лбу выступила испарина.

— Тише-тише, — я сажусь рядом, кладу ладонь на его спину. — Дыши.

— Всё нормально, — он говорит сквозь зубы. — Просто резко повернулся.

— Ты как ребёнок. — Я смотрю на него в упор. — У тебя сломаны рёбра. Как минимум трещина. Нужно в больницу, на рентген.

Он морщится.

— Не сейчас.

— Когда? Когда ты упадёшь от боли в обморок?

— Варя. — Он берёт меня за руку, сжимает. — Потом. Пожалуйста.

Я вздыхаю. Он упрямый. Я это знала десять лет назад, знаю и сейчас.

— Тогда хотя бы скажи, — я смотрю в его глаза, — в какой передряге ты побывал за эти три дня?

Он откидывается на спинку дивана. Закрывает глаза на секунду. Открывает.

— Я почти добрался до твоего мужа. — Голос низкий, усталый. — Он затаился за городом. В большом доме с кучей охраны. Профессионалы, не такие, как те, что пытались тебя похитить.

Я начинаю злиться на себя — ведь это из-за меня Максим так пострадал.

— И ты полез туда один?

— Я не планировал. Варя, я же не совсем дурак. Просто смотрел, выяснял, — он трогает разбитую бровь. — Меня заметили. Началась драка.

— И что?

— Я ушёл. — Он усмехается — одними глазами, потому что губа болела. — Уверяю тебя, им от меня досталось больше, чем мне от них.

Я смотрю на его синяки, на кровоподтёк, который сейчас прячется под футболкой. И не знаю, верить ему или нет.

— Тихо, — он гладит меня по щеке. — Я здесь. Я специально не убил никого. Чтобы тебя не подставлять. Но они будут долго зализывать свои раны.

Я молчу. Потом встаю и протяжно вздыхаю.

— Пойдём завтракать.

Он улыбается — криво, из-за разбитой губы, но я вижу эту улыбку.

— Ты умеешь готовить?

— Я умею делать яичницу. — Я иду на кухню. — Это примерно половина предела моих возможностей.

— Мне достаточно.

Он с трудом садится за стол. Я выкладываю на тарелки яичницу с помидорами, режу хлеб, наливаю чай. Просто. По-домашнему.

Мы едим молча. Не потому, что не о чем говорить. Просто не хочется нарушать эту благодатную тишину.

За окном поют птицы. Солнце светит в окно, и пылинки танцуют в воздухе. Я смотрю на его руки — большие, в ссадинах, но как бережно он держит вилку.

— Варь, — говорит он, не поднимая головы. — Спасибо.

— За что?

— Что ты есть у меня.

Я не знаю, что ответить. Просто накрываю его ладонь своей.

День течёт медленно, как неглубокая река.

Мы не говорим о Михаиле. Не говорим о полиции. Не говорим о том, что будет завтра. Мы просто существуем — вместе.

Он лежит на диване, я сижу рядом, читаю вслух какую-то старую книгу, которую нашла на полке. Потом он засыпает на два часа. Я смотрю на его лицо и считаю морщинки у глаз, которых не было десять лет назад.

Потом просыпается — и начинается заново.

Не спрашивая. Не раздумывая.

Он тянет меня к себе, и я не сопротивляюсь. Его руки помнят моё тело. Мои губы помнят его вкус.

Сначала медленно, лениво, как будто мы греемся на солнце. Он целует мои ладони, запястья, впадинку на локте. Я глажу его волосы — мягкие, тёмные, совершенно непослушные.

Потом быстрее. Жёстче. Он сажает меня сверху, и я двигаюсь сама — чувствую, как он заполняет меня, как напрягаются его мышцы. Я наклоняюсь, чтобы поцеловать его, но он перехватывает инициативу — переворачивает, прижимает к себе, входит снова.

Мы падаем на пол, на плед, на подушки. Я уже не знаю, где заканчиваюсь я и начинается он.

— Люблю тебя, — шепчет мне в шею.

Я не отвечаю — потому что слова сейчас лишние. Я просто сжимаю его сильнее, впускаю глубже, теряю себя в нём.

А потом мы лежим в тишине. Счастливые и совершенно уставшие.

Я не помню, когда последний раз была так спокойна. Наверное, никогда.

Вот оно. Счастье. Не в бриллиантах, не в особняках, не в десятках туфель, которые не для кого надеть. А в том, что утром ты просыпаешься рядом с мужчиной, который закрыл тебя своим телом. Который дышит со свистом, потому что у него сломаны рёбра — но он всё равно пришёл за тобой.

Максим перекатывается на спину, тянет меня к себе на грудь.

— О чём думаешь? — голос хриплый, сонный.

— О том, что не хочу, чтобы этот день кончался.

Он молчит. Гладит меня по волосам, совсем как маленькую.

— Не кончится. Он останется здесь. — Он касается пальцем моего виска. — И здесь. — Кладёт ладонь на мою грудь, там, где сердце.

Я закрываю глаза.

И абсолютно и безоговорочно верю ему.

Ночью мы сидим на веранде. Я в его футболке, он в штанах и расстёгнутой рубашке. Пьём чай с мятой, смотрим на звёзды.

— Когда немного отдохнём, — говорю я, — нужно будет поехать к Кравцову.

Он кивает, не отрывая взгляда от неба.

— Если наёмники проговорятся, может появиться ордер на арест Михаила.

— Может, — эхом отзывается он.

— Ты думаешь, не проговорятся?

Максим поворачивается ко мне. В темноте его глаза кажутся чёрными, но я знаю — они синие. Самые синие на свете.

— Думаю, что твой муж — трус, но предусмотрительный трус. Он заплатил им за молчание. Но это уже не наша забота.

— А чья?

— Кравцова. — Максим пожимает плечами. — Мы сделали своё. Ты была сильной. Я тебя нашёл. Остальное — дело техники.

Я хочу ему верить. Но внутри всё ещё живёт холодок, то дурацкое предчувствие, что всё это дело добром не закончится. Что худшее ещё впереди.

— А если его не арестуют?

— Тогда я сделаю всё сам. — Он говорит это спокойно, без пафоса. — Но об этом потом. Сначала залечим раны.

Он берёт меня за руку. Переплетает пальцы.

Я смотрю на звёзды. Они такие же, как десять лет назад, на чердаке нашей дачи. Мы тогда тоже смотрели в небо и думали, что у нас всё впереди.

Так и оказалось.

Только мы не знали, что нас ждёт — десять лет разлуки, ад, лживая свадьба, пули, боль, и снова — вот это. Крыльцо. Чай. Его рука в моей.

Мы молчими. Ночь обнимает нас, как одеяло.

И я знаю — этот день останется со мной навсегда. День, который пахнет яичницей, мятой, тишиной и нашей любовью.

Настоящей и искренней.

Какой я никогда не знала раньше.

Мы возвращаемся в Москву через два дня.

Максим за рулём. Рёбра всё ещё болят, он дышит осторожно, но не жалуется. Я сижу рядом, смотрю на дорогу и чувствую, как напряжение возвращается — с каждым километром, с каждой знакомой вывеской.

Город встречает серым небом и мокрым асфальтом.

— Сначала к Ленке, — говорю я. — Нужно предупредить её, что мы живы. Она, наверное, с ума сошла, от беспокойства.

Максим кивает. Сворачивает на Поварскую.

Я набираю номер подруги. Длинные гудки. Голос автоответчика — бодрый, механический. Сбрасываю. Ещё раз. Ещё.

— Не берёт, — говорю я. Внутри шевелится тревога, маленькая, как заноза.

— Может, спит, — Максим смотрит на дорогу, но я вижу, как напряглись его пальцы на руле.

— Она любит поспать, но звонок телефона слышит всегда.

Подъезжаем к её дому. Я выскакиваю из машины почти до того, как Максим успевает затормозить. Лифт не жду — бегу по лестнице на её этаж.

Дверь в квартиру Ленки приоткрыта.

Точнее — взломана. Замок вырван с корнем, дверная коробка расщеплена. Я толкаю створку рукой, захожу внутрь.

Беспорядок. Не просто бардак — настоящий погром. Диван перевёрнут, ящики выдвинуты, содержимое разбросано по полу.

— Лена! — кричу в пустую квартиру. Никто мне не отвечает.

Максим заходит следом. Оглядывается. Потом берёт меня за плечо, отводит к двери.

— Уходим. Прямо сейчас.

— Но она…

— Её здесь нет. — Его голос жёсткий, голос военного. — Мы обязательно найдём её. Но сейчас нам нужно об этом заявить в полицию.

Я смотрю на разгром и внутри всё сжимается от испуга. Ленка, моя Ленка. Они нашли и похитили её. Из-за меня.

Мы сразу же едем к Кравцову.

Я сижу на стуле, сжимаю в кармане телефон — Ленка не отвечает, уже двадцать звонков, двадцать гудков в пустоту.

Кравцов слушает нас молча. Потом говорит:

— Ваши похитители, Варвара Сергеевна, упорно молчат. Профессиональные наёмники. Не называют имён, не выдают заказчика. Квалифицируем их как банду, но на Михаила пока ничего не выходит.

— Моя подруга пропала, — говорю я. Голос ровный, я его контролирую. — Её квартиру разгромили. Это он, это всё Ветров.

— У нас нет доказательств.

— Мне плевать на доказательства! — Я встаю, опираюсь руками о его стол. — Мою лучшую подругу похитили. Это всё из-за меня. Потому что я приехала к вам. Потому что я попросила её о помощи. Вы можете сделать хоть что-то?

Кравцов снимает очки, трёт переносицу.

— Я ставлю слежку возле её квартиры. Если появятся — перехватим. Но Варвара Сергеевна…

— Что?

— Если это действительно ваш муж, он не будет её держать долго. Она для него — разменная монета. Он хочет выйти на вас.

Максим, который всё это время стоял у стены, делает шаг вперёд.

— У меня есть адрес. — Голос низкий. — Загородный дом Михаила. Где он сейчас находится.

Кравцов быстро смотрит на него.

— Откуда?

— У вас своя работа, у меня своя.

— Вы не имели права.

— А вы имели право отпустить её одну? — Максим не повышает голос, но в воздухе повисает невыплеснутая ярость.

Кравцов краснеет снова. Но не отвечает.

В этот момент звонит мой телефон. Я смотрю на экран — незнакомый номер. Очень надеюсь, что это моя Ленка.

— Алло?

— Варвара Сергеевна, это Алексей Владимирович, ваш адвокат. — Голос напряжённый, быстрый. — Я только что говорил с Михаилом Глебовичем. Он вышел на связь.

— И?

— Он не желает разводиться с вами. Говорит, что готов обсуждать условия, но не сейчас. Просит время.

Я закрываю глаза.

Он никогда не даст мне развод. Потому что развод — это раздел имущества. А убийство жены — это выход из положения.

Он хочет меня убить, а не разводиться.

Я открываю глаза, смотрю на Максима, потом на Кравцова. Хочу сказать им это — но не успеваю.

Телефон в моей руке снова вибрирует.

Другой номер.

Я подношу к уху, молчу.

— Варвара, — голос мужа. Спокойный, даже ласковый. Таким он говорил со мной в первый год свадьбы. — Ты ищешь меня?

Я молчу.

— Я знаю, где ты была сегодня утром. Молодцы, вы с твоим телохранителем шустрые. — Он усмехается. — Но у меня есть кое-что, что тебя заинтересует.

— Где Лена?

— С ней всё хорошо. Если ты хочешь ещё раз увидеть свою подругу живой, завтра в полночь приезжай одна.

Я смотрю на Кравцова. Он быстро пишет на листке: «Громкая связь».

Нажимаю кнопку.

— Куда мне приехать? — спрашиваю я.

Михаил диктует адрес. Заброшка за городом, старый завод. Я знаю это место — мы проезжали мимо пару лет назад.

— Одна, Варя. Без своего смазливого телохранителя. Без полиции. Иначе Ленка умрёт.

— Если ты тронешь её…

— Не трону. Если ты выполнишь моё условие. До встречи завтра. В полночь.

Он сбрасывает.

Я опускаю телефон на стол. Руки дрожат как сумасшедшие.

— Он назначил встречу, — говорю я. — У нас есть сутки.

Кравцов уже тянется к селектору.

— Я вызываю спецназ. Снайперов. Мы возьмём это место под свой контроль.

— Он сказал «одна».

— Вы поедете, Варвара Сергеевна. — Кравцов смотрит на меня в упор. — Но не одна. На вас будет скрытая камера, радиомаяк. Снайперы перекроют периметр. Как только он начнёт говорить — у нас будут доказательства.

— Я не допущу, — Максим делает шаг ко мне, пытаясь снова заслонить меня своей грудью. — Она не будет приманкой.

— Это не вам решать, Снегирёв, — Кравцов жёстко. — Это единственный способ взять его с поличным.

Максим поворачивается ко мне. Его глаза — тёмно-синие, почти чёрные от напряжений.

— Варя, нет. Я найду её сам.

— Ты не найдёшь. — Я смотрю на него. — Он убьёт её, если я не приеду. А потом найдёт меня. Мы не сможем вечно убегать.

— Я смогу его достать.

— А я не смогу жить спокойно, зная, что Ленка погибла из-за меня. — Мой голос ломается. — Она моя подруга. Единственная, кто был со мной, когда я узнала о твоей гибели тогда, десять лет назад. Если бы не она, меня бы уже не было на этом свете.

Максим молчит, но его челюсть сжата, желваки ходят. Он ведь не знает, как я страдала. Как тоже хотела умереть.

— Я согласна, — говорю я Кравцову. — Я поеду.

В кабинете становится тихо. Только гудит лампа под потолком.

Кравцов кивает и выходит — отдавать распоряжения.

Мы остаёмся вдвоём.

Максим подходит ко мне. Берёт за плечи — осторожно.

— Я буду рядом, — говорит он. — Даже если ты меня не увидишь. Я буду там.

Я поднимаю голову, смотрю в его глаза.

— Обещаешь?

— Обещаю. — Он целует меня в лоб, долго, крепко.

Я закрываю глаза.

И думаю о завтрашней ночи. О Ленке, которая сейчас, наверное, очень испугана. О муже, который стал настоящим чудовищем.

И о том, что выбора у меня нет.

Весь следующий день меня не отпускает чувство, что мы идём не туда.

Я сижу на диване в квартире Максима, сжимаю в руках чашку с остывшим чаем и смотрю в окно. За стеклом — всё такое же серое московское небо, низкое, тяжёлое. Такая же тяжесть и у меня на душе.

Максим рядом. Его рука лежит поверх моей, пальцы переплетены. Он молчит. Я знаю — он хочет сказать «не делай этого», но не говорит вслух. Потому что понимает: Ленку никто не спасёт, кроме меня.

— У тебя руки холодные, — замечает он.

— Я немного волнуюсь.

Он подносит мои пальцы к губам, целует. Не спрашивает «боишься?». Не обещает «всё будет хорошо». Потому что он не умеет врать.

Я чувствую, как его рука дрожит — еле заметно. И в этот момент понимаю — у нас ничего не получится. Не знаю почему. Просто внутренний голос, тот самый, что когда-то шептал мне про измены мужа, сейчас шепчет: «Готовься к худшему, Варя».

Я стараюсь отогнать эту мысль.

Надо собираться. Пора ехать.

В десять вечера ко мне приходит техник из группы Кравцова.

Невысокий, лысоватый, с быстрыми пальцами. Он крепит мне под кофту маленькую камеру — на липучку. Потом в ухо — микро-наушник, почти невидимый. Проверяет связь.

— Варвара Сергеевна, скажите что-нибудь.

— Проверка связи.

В наушнике щёлкает голос Кравцова:

— Слышу хорошо. Держите телефон в кармане. Как только окажетесь внутри — включите фонарь. Мы будем совсем рядом.

Я киваю. Техник проверяет маячок на поясе джинсов — маленькая чёрная кнопка. Если нажать, включится сигнал тревоги.

— Не забудьте про него. И — удачи.

Он уходит.

Максим подходит ко мне. Смотрит прямо в глаза.

— Я буду в машине с Кравцовым. Буду всё слышать и видеть, будто я рядом с тобой.

Целует меня. Нежно, осторожно.

Я не плачу. Я уже поняла — слёзы сейчас будут лишней роскошью.

Заброшенный старый завод встречает нас тишиной.

Я выхожу из машины — меня высадили за полкилометра, дальше пешком, как договаривались. Спецназ уже на позициях. Я не вижу их, но чувствую — напряжение в воздухе, как перед сильной грозой.

Трава по пояс. Влажная, холодная, царапает руки. Я иду медленно, стараясь не шуметь. В руке — телефон с включённым фонариком. Свет еле освещает разбитые кирпичи, торчащую арматуру.

— Я на месте, — шепчу в сторону. Наушник молчит. Должно быть, Кравцов слышит.

Захожу внутрь.

Пахнет сыростью, гнилью и затхлым воздухом. Стены когда-то были белыми, сейчас — серые, в пятнах. Пол в щебёнке.

В центре помещения стоят трое.

Я их вижу не сразу. Слишком темно. Но потом фонарь выхватывает фигуры — мужчин в чёрном. Мне не важно, кто они. Важно то, что Михаила среди них нет.

— Варвара Сергеевна, — голос первого с хрипотцой. — Пройдёмте с нами. Ваша подруга ждёт.

— Где Михаил?

— Хотите её увидеть — идите за нами.

Я делаю шаг вперёд. И в этот момент в ухе раздаётся треск, потом — тишина.

Связь пропала.

Я касаюсь пальцем уха — наушник не шипит, не шуршит. Мёртв.

— Глушилка, — спокойно говорит один из троих бандитов. — Не волнуйтесь, мы всё предусмотрели.

Они берут меня под локти — грубо и жёстко. Ведут куда-то вглубь здания. В самую густую темноту.

Камера на груди теперь бесполезна без связи. Маячок — тоже.

Я смотрю по сторонам, пытаюсь запомнить путь. Но вокруг только развалины и темнота.

Они толкают меня вперёд.

В машине Кравцова экран гаснет одновременно с тем, как пропадает сигнал.

— Чёрт, — Максим бьёт ладонью по приборной панели. — Глушилка.

Кравцов быстро переключает частоты, вызывает спецназ.

— Докладывайте.

— Объект исчез из поля зрения, — голос из рации. — Трое неизвестных увели её внутрь. Сигнал пропал.

— Вперёд. Заходим, быстрее! — командует Кравцов.

Максим уже открывает дверь, выбегает. Ноги несут быстрее, чем он успевает думать.

Трава хлещет по лицу. Он не чувствует боли в рёбрах — адреналин отключает все чувства, кроме нарастающего беспокойства.

Внутри заброшки — пусто. Только ветер гуляет в дырявых стенах.

— Варя! — кричит он. Никто не отвечает.

Кравцов подбегает следом, за ним — двое в форме.

— Осмотреть здесь всё. Каждый угол. Они никуда не могли уйти.

Спецназовцы расходятся. Максим остаётся на месте, где только что стояла Варя. Кирпичи, пыль, осколки стекла.

Он понимает — они увели её через другой выход.

— Маячок, — говорит он Кравцову. — Проверьте ещё раз маячок.

Техник нащупывает сигнал. Морщится, ничего не выходит.

— Заглушён. Полностью. Видимо, техника новая. Не то, что наша.

Максим чувствует, как внутри закипает ярость. Он бьёт кулаком в стену — с такой силой, что кирпичи ломаются и летят вниз. Доски под ногами трещат и открывают большую чёрную дыру.

— Смотрите, — Кравцов наклоняется.

Под деревянным настилом — пустота. Тоннель. Старая дренажная система. Чёрный зев, в который уходит бетонная труба.

Максим смотрит вниз, сжимает челюсть.

Они увели её туда. Пока он сидел в машине и смотрел на бесполезный экран.

Он поднимает глаза на Кравцова.

— Я немедленно иду за ней.

— Мы идём, — поправляет следователь. И жестом подзывает группу захвата.

Тоннель пахнет землёй, плесенью и чем-то сладковато-химическим. Я почти не вижу, куда меня тащат — только чувствую, как руки бандитов впиваются в локти, как ноги скользят по мокрому бетону.

Свет фонарика давно погас, они сразу же отобрали его. Теперь только темнота, только их тяжёлое дыхание.

Мы идём, кажется, целую вечность.

Я не думаю о себе. Не думаю о том, что будет, когда они остановятся. Я думаю о Ленке. Где она? Жива ли? Что они с ней сделали, пока я пряталась в доме Максима и занималась с ним любовью?

Ах, Ленка.

Моя бедная Ленка страдает из-за меня. Какая же я дерьмовая подруга.

Потом думаю о Максиме.

Он, наверное, видел, как погас экран. Он обязательно догадается, что меня утащили в тоннель. И он пойдёт за мной — я знаю это так же верно, как то, что солнце встаёт на востоке.

«Если с тобой что-то случится, я тоже не стану жить».

Я не могу умереть. Не потому, что боюсь. Потому что мы не заслужили снова терять друг друга.

Тоннель неожиданно заканчивается. Я чувствую свежий воздух. Мы вышли на поверхность. Кругом полнейшая темнота.

Меня толкают вперёд. Я спотыкаюсь о порог, падаю на колени, обдираю ладони. Один из бандитов подхватывает меня подмышки, поднимает, как куклу.

— Быстрее, — командует хриплый голос.

Две машины. Одна из них чёрная, полностью тонированная, с распахнутой задней дверью. Меня заталкивают внутрь, следом забираются двое. Водитель уже за рулём.

Двигатель взревел. Мы едем.

В салоне горит тусклый свет — достаточно, чтобы я разглядела лица бандитов, сидящих от меня слева и справа. Обычные мужские суровые лица. Темноволосые, с густыми бородами. Такие же, как у боевиков из новостей.

Они не смотрят на меня. Но один из них уже начинает меня обыскивать. Он не уличный любитель, а настоящий профессионал.

Делает это быстро, привычно, без лишних движений. Проверяет карманы, подол кофты, пояс. Находит камеру — срывает вместе с липучкой. Потом запускает пальцы в мои волосы, нащупывает наушник, выдёргивает. Больно, но я не вскрикиваю.

Окно опускается. Наушник и остатки камеры летят в ночь.

Я смотрю на тёмное стекло, на мелькающие за ним силуэты деревьев. Мы за городом. Далеко уехали от заброшенного завода. Там, где нет фонарей, нет машин, нет свидетелей.

Маячок. Я вспоминаю про маячок — чёрную кнопку на поясе.

Они нашли и его. Я даже не заметила когда.

— Всё чисто, — говорит бандит. Достаёт телефон, набирает номер. — Она у нас. Через час будем.

Он сбрасывает. Я смотрю на него.

— Нас всё равно найдут, — говорю я. Голос ровный, спокойный — я почти горжусь собой.

Тот, кто меня обыскивал, усмехается:

— Техника — дерьмо. Радиус поиска большой, потребуется много времени.

Я закрываю глаза.

Теперь осталась только я. И моё глупое, наивное желание выжить.

Не проще ли им было убить меня сразу? — крутится в голове.

Конечно, проще. Один выстрел — и нет проблемы. Но Михаил не давал им указа стрелять в меня. Он хочет встречи со мной? Зачем? Убедиться, что я достаточно страдаю?

Или он сам хочет меня убить?

Я сжимаю кулаки.

Деньги. Всё дело в деньгах. Миллиарды, которые станут полностью принадлежать моему дорогому мужу, если я, конечно, умру до развода.

Он не хочет делить. Он хочет забрать всё.

Прихватив и мою жизнь.

Машина резко тормозит — через час, не меньше.

Я уже потеряла счёт времени, но чувствую — ночь стала глубже, темнее. Когда дверь открывается, я вижу небо — без звёзд, без луны, просто чёрное полотно. Высокие ворота, почти три метра, с колючей проволокой поверху. Каменный забор, облицованный тёмным кирпичом — я не вижу, где он кончается.

На въезде — будка. Рядом охранник с автоматом в бронежилете. Он смотрит на машину, на водителя, потом на меня, потом кивает.

— Проезжай.

Внутри огромного двора — ещё несколько охранников. Стоят через каждые пять метров.

«В какую передрягу я опять вляпалась?» — думаю я.

Мне связывают стяжкой руки, как будто я смогу дать отпор этим головорезам. Ноги решают не связывать, чтобы я самостоятельно зашла в дом. Потом эти двое грубо вытаскивают меня из машины. Ноги затекли, я почти не чувствую их — два шага, и я падаю на колени.

— Вставай, — бросает бандит равнодушно. Не помогает. Тянет вверх за локоть.

Я встаю. Иду. Травы нет — только грязь и гравий.

Дом не новый, но и не заброшенный. На нижних этажах горят окна. Свет жёлтый, тусклый — как свечи в церкви. Только там успокоение для души. Здесь меня ждёт смерть. Буду надеяться, что она придёт ко мне без предварительных пыток.

Внутри пахнет деревом, старым табаком и, самое удивительное, шампанским.

Меня ведут по коридору. Я запоминаю повороты. Налево. Прямо. На втором этаже — потом в большую комнату.

Комната просторная. Обстановка устаревшая — тяжёлая мебель, массивные шторы, люстра с подтеками. Но не запущенная. Всё чисто, всё на своих местах.

Бандитский штаб.

Посреди комнаты стоит массивное кресло. В кресле — он.

Михаил.

Я не узнаю его сначала.

Он в чёрном военном обмундировании — очень дорогом. Волосы зачёсаны назад, гладкие, блестящие. Очков нет — теперь линзы. Глаза стали чужими, безликими, как у рыбы.

Он не спеша встаёт. Улыбается — той самой улыбкой, от которой я когда-то таяла.

Теперь меня от неё воротит.

— Варвара. Доброй ночи. Спасибо, что согласилась приехать ко мне на встречу.

Я хмыкаю.

Но всё же пытаюсь себя контролировать. Очень хочется сейчас наброситься и расцарапать в клочья его гнусное лицо. Но я просто выдыхаю — коротко, считаю про себя до десяти.

Трус. Подлец. Женоубийца.

Я смотрю на него — и в моём взгляде столько ненависти, сколько не набралось бы за всю жизнь.

Он не отводит глаз.

— Я не ожидал, что ты окажешься такой везучей и живучей, — его голос спокоен, почти ласков. Таким он разговаривал со мной по утрам, когда приносил кофе в постель. — Твой любовник — молодец. Я недооценил его.

Я молчу.

— Неужели деньги того стоят? — спрашиваю наконец. — Все эти попытки похищения, ложь. Ради чего?

Он наклоняет голову. Смотрит на меня как на глупого ребёнка.

— Любые деньги стоят того, чтобы ради них убивать, Варвара. Ты просто никогда не жила по-настоящему. Твоя мама вырастила тебя слишком мягкой.

Я пропускаю этот удар. Не впервой.

— Где Лена? — мой голос ледяной. — Что ты с ней сделал?

Он хмыкает.

— Ничего. С ней всё в порядке.

Я не верю. Не могу ему больше верить. Но он смотрит мне в глаза, и в его взгляде — не ложь.

И тут сверху раздаются шаги.

Каблуки. Лёгкие, быстрые. Спускаются по лестнице.

Я механически поднимаю голову.

Она идёт медленно, как по подиуму. Длинное блестящее платье — серебристое, облегающее. Волосы уложены, макияж — умопомрачительный: глаза подведены, губы накрашены алой помадой.

В руке — бокал шампанского.

Сердце предательски замирает.

Ленка.

Моя Ленка.

Она улыбается — той самой улыбкой, которую я знаю вот уже десять лет. Тёплой, чуть насмешливой. Только сейчас в ней совершенно другое.

Что-то, чего я раньше не видела.

— Здравствуй, подруга, — говорит она обольстительно, с лёгкой полуулыбкой.

Бокал сверкает в её руке.

Я смотрю на неё и не отвожу взгляд. На её шикарное платье. На бокал, который она не спешит ставить.

А потом я понимаю.

Всё. Сразу.

Я не помню, как мы с Кравцовым выбрались из тоннеля.

Помню только непроглядную темноту. И грязь. И сильный запах сырой земли, ржавчины, от чего меня тошнит. Я полз на четвереньках, раздирая ладони об острые края бетонных труб, и в голове стучало: «опоздал, опоздал, опоздал».

Она была здесь. Минуту назад. Две. Я слышал её дыхание сквозь стены — или мне всё это показалось?

Когда я вывалился наружу, в ночь, первое, что сделал — вдохнул. Полной грудью, так, что заныли сломанные рёбра. Холодный воздух обжёг лёгкие, но при этом прочистил голову.

Не паниковать. Паника — мой злобный враг. Паника убивает мою рациональность.

Я включил фонарик на телефоне, повёл лучом по земле. Кравцов вылез следом, отплёвываясь, что-то говорил в рацию. Я не слушал. Я смотрел на следы.

Две машины. Минимум.

Одна ушла прямо, по грунтовке, в сторону леса. Вторая — резко вправо, на разворот, как будто хотела запутать. Но я видел — глубина протектора у них разная. Первая тяжелее, гружёная.

— Снегирёв, — Кравцов встал рядом, подсветил своим фонарём. — Что видите?

— Тут были две машины. — Я присел, провёл пальцами по краю следа. Грязь ещё не застыла — уехали недавно, минут десять-пятнадцать назад. — Основная машина ушла прямо. Вторая — просто отвлекающий манёвр.

— Уверены?

— Я различаю шины, Александр Сергеевич. — Я поднял голову, посмотрел на него. — Эти — «Мишлен», грузовой рисунок. А те — обычная легковушка. Они повезли её на той, что тяжелее.

Кравцов кивнул. Не переспрашивал. Умный мужик.

— Вызывайте машину, — сказал я, вставая. — И свяжитесь с базой — пусть поднимают вертолёт.

— Снегирёв, для вертолёта…

— Я знаю, для чего нужен запрос. — Я шагнул к нему, вплотную. Я выше его на полголовы. — Мне плевать на запросы. Мою женщину похитили. У вас есть час, пока след не пропал.

Он не отступил. Я зауважал его за это.

— Мы сделаем всё, что в наших силах.

— Сделайте больше, — сказал я тихо. И отвернулся.

Машина подъехала через семь минут. Слишком долго. Каждая секунда топтания на месте въедалась под кожу, как кислота.

«Волга» серая, без номеров, с затемнёнными стёклами. За рулём — парень, которого я не видел раньше. Кравцов назвал его просто «Сергей». Мне было всё равно.

Я сел на переднее сиденье — так лучше вижу дорогу. Кравцов сзади, с ноутбуком и рацией.

— По следам основной машины, — бросил я Сергею.

Мы поехали медленно, выключив фары. Я смотрел на грунтовку, на колею, которая уходила вперёд, в темноту. Руки на коленях, пальцы сцеплены в замок. Я не молился — я не умею. Я просто лихорадочно думал.

Где же ты, Варя?

В голове прокручивалась карта. Мы в ста километрах от Москвы, на юго-восток. Район старый, лесополосы, заброшенные деревни, дачные кооперативы, которые опустели ещё в девяностые. Место, где можно спрятать кого угодно. Где никто не услышит женских криков о помощи.

— Снегирёв, — Кравцов прервал тишину. — Я связался с управлением. Вертолёт поднимут через два часа.

— Два часа — это смертный приговор.

— Это лучшее, что я смог выбить.

Я промолчал. Два часа. За это время её смогут увезти на край света.

— Тогда ищем сами, — сказал я. — Что по недвижимости Ветрова?

— Специалист уже работает.

Я смотрел на дорогу. Колея стала слабее — машина сбросила скорость, потом снова ускорилась. Асфальт. Мы выехали на трассу.

— Стоп, — сказал я.

Сергей затормозил.

Я вышел, прошёл вперёд метров двадцать. Развилка. Налево — Рязанское шоссе. Направо — старая просёлочная дорога, которая уходит в лес.

Следов больше не было.

— Чисто, — сказал я сам себе.

— Тогда искать наугад, — Кравцов подошёл сзади.

— Нет. — Я покачал головой. — Думай. Куда бы ты поехал, если бы у тебя был заложник?

— Там, где безопасно…

— Где никто не найдёт, — заканчиваю я.

Мы вернулись в машину. Я попросил у Сергея карту — старую, бумажную, он достал её из бардачка. Разложил на коленях, включил свет в салоне.

В радиусе ста километров — десятки посёлков, сотни домов. Искать вслепую — как иголку в стоге сена.

— Ничего не получится. Нужен адрес, — сказал я.

— У нас есть адреса Ветрова. — Кравцов протянул телефон — специалист скинул список. Я пробежался глазами: дом в Серебряном Бору, квартира в Москве-Сити, несколько коммерческих помещений, недострой на Рублёвке. Всё в пределах МКАД.

— Не то, — сказал я. — Он где-то за городом. Может быть записан не на себя.

— Подставные проверяли. Чисто.

Я закрыл глаза. Вспоминал. Каждое слово, которое Варя сказала о муже. Каждую деталь из её рассказов. Любит охоту. Держит оружие. Есть старый знакомый, который помогает с тёмными делами.

— Елена Гаус, — сказал я вслух. — Проверьте её.

— Подругу Вашей подруги? Которую похитили? — Кравцов поднял бровь.

— Просто проверьте. У меня интуиция развита.

Телефон снова запищал. Специалист что-то нашёл.

— Есть объект, — сказал Кравцов, читая с экрана. — Дом в часе езды от нашего местоположения. Зарегистрирован на Елену Гаус. Два года назад переоформлен, до этого принадлежал… — он замолчал.

— Кому?

— Компании, которая через два уровня выходит на Михаила Ветрова.

Я посмотрел на него. Внутри всё оборвалось — и сразу собралось в тугую пружину.

— Варя там, — сказал я. — Едем.

— Снегирёв, это может быть ловушка.

— Это и есть ловушка. — Я уже открывал дверь, пересаживался назад, к Кравцову. — Но она там. Я чувствую.

Он смотрел на меня несколько секунд. Потом кивнул:

— Координаты сбрось группе. Пусть выдвигаются. Мы едем первыми.

Сергей развернул «Волгу» так, что гравий полетел из-под колёс.

Я смотрел на дорогу, которая уходила далеко вперёд, в самую гущу темноты. И думал.

Я думал о том, что я не успел. В прошлый раз — десять лет назад — я не успел её защитить. Отец сказал, что она не хочет меня видеть. И я поверил. Тупая, мальчишеская гордость. Ушёл, не проверив. И потерял целых десять лет.

Теперь — снова. Я был совсем рядом. Смотрел на экран, на котором она шла к заброшенному заводу. И упустил.

Если с ней что-то случится — я не прощу себе.

«Если с тобой что-то случится, я тоже не стану жить.»

Я не умею врать.

— Снегирёв, — голос Кравцова выдернул меня из глубоких мыслей. — Мы подъезжаем. Пять минут.

Я кивнул. И удивился, как быстро мы приехали. Это очень хорошо, у нас есть шанс. Я попросил у Сергея запасной пистолет — свой я не потерял, но второй лишним точно не будет.

Я быстро проверил магазин. Дослал патрон в патронник.

Скорее всего, там будет охрана. Михаил — не дурак, окружит себя людьми с опытом.

— Как будем действовать? — спросил Кравцов.

— Я пойду первым, — сказал я. — Вы прикрываете. Спецназ берёт периметр. Никакой стрельбы без команды.

— Вы не имеете права…

— Я имею право, Александр Сергеевич. — Я повернулся к нему. — Потому что если мы будем действовать по уставу, она умрёт. Я встречал таких, как Ветров. Он не будет с ней церемониться.

Кравцов открыл рот, чтобы возразить — и закрыл.

— Хорошо, — сказал он. — Но вы не будете героем-одиночкой. Мы идём вместе.

Я не ответил.

Машина свернула на просёлок. Впереди, сквозь деревья, мелькнул свет — окна, охрана.

— Тормози здесь, — сказал я Сергею. — Дальше идём пешком.

Я вышел в ночь. Кравцов — за мной, как тень.

В руке крепко зажат пистолет. А перед глазами — лицо любимой.

Держись, Варя. Я иду за тобой.

Я стою посреди комнаты, всё ещё со связанными руками. Бандиты с автоматами застыли по бокам — живые статуи, которые шевелятся, только когда я дышу слишком глубоко. Михаил сидит в кресле, развалившись, и ждёт. Смотрит на Ленку — не на меня. Я для него больше не женщина. Я — контейнер с деньгами, который нужно вскрыть и выбросить.

Я чувствую запах её духов — Chanel № 5, тот самый, который я дарила ей на прошлый день рождения.

Меня словно оглушило громом — настолько я была потрясена её предательством. Я по-прежнему молчу.

Она обходит меня кругом, как хищник, который не спешит убивать. Играет со мной. Смакует момент.

— Что, язык проглотила? А так хотела меня спасти. Настоящая героиня.

— Я думала, ты в беде, — мой голос сухой, совершенно лишён эмоций.

— Я в беде? — Ленка останавливается напротив. Смотрит мне в глаза. — Варя, милая, это ты в беде. И твой терминатор на своём чёрном «Форде» сейчас, наверное, ищет тебя по всему пригороду. А ты здесь. Со мной. Со своим мужем. Но не в безопасности.

Она произносит «своим мужем» так, будто плюёт в мою сторону.

— Твоим тоже, — говорю я.

— Что?

— Муж. Он тоже твой муж. Или любовник. Или кто вы друг другу.

Ленка усмехается. Поворачивается к Михаилу, протягивает ему руку. Он встаёт, подходит, берёт её за талию — собственнически, привычно. Притягивает к себе.

И целует.

Я смотрю на это, и внутри меня всё переворачивается. Она не пленница. Она — хозяйка положения. Она целует его так, как целуют долгожданного любовника после долгой разлуки. Открыто, страстно, с полустоном.

Её рука скользит по его затылку. Его пальцы впиваются в её талию. Они совершенно забывают обо мне, упиваясь своей больной страстью.

Я отвожу взгляд. Смотрю в пол. На пыль, на пятна от ботинок, на свою тень, которая тянулась к ним, а теперь лежит у моих ног.

— Сколько? — спрашиваю я, когда они отрываются друг от друга. — Сколько времени вы вместе?

Ленка облизывает губы — его вкус, её помада, смесь шампанского и мужской кожи.

— А ты догадайся, Варенька. Включи свои дедуктивные способности.

Я не включаю. У меня нет сил на это. Я просто смотрю на неё и говорю то, что думаю:

— Ещё до нашей свадьбы. До того, как он пришёл к моему отцу заключать контракт на наш брак.

Ленка хлопает в ладоши.

— Браво. Ай да Варя. Ай да умница.

— Ты сама хотела выйти за него замуж, — говорю я, и это уже не вопрос, а простой факт. — Ты всегда хотела стать Ветровой.

— Хотела, — Ленка забирает бокал из руки Михаила, отпивает. — Очень хотела. Представляешь, какая ирония? Я красивее, я острее на язык, я умнее. У меня фигура лучше. Ведь это ты не влезаешь в старые джинсы после упаковки эклеров. У меня нет этого твоего вечного нытья «Ах, он меня не любит».

Она подходит ко мне. Берёт за подбородок — пальцы холодные, влажные от бокала. Задирает моё лицо вверх.

— Почему, Варя? Потому что у твоего папаши бабла больше, чем у моих родителей. Только и всего. Всё решили деньги.

Я не отвожу взгляд. Смотрю на неё в упор. И вижу — она зла. Не на Михаила. На меня. За то, что я родилась в богатой семье.

— Так вы договорились, — говорю я. — Ты, он и мой отец. Сначала брак. Потом — мои деньги. А потом?

Ленка отступает на шаг.

— А потом мы улетаем на остров. Миша купил его как свадебный подарок для нас. Он сейчас оформлен на подставную компанию. Только ты об этом не знала, конечно. Ты вообще ничего не знала.

— Остров, — повторяю я.

— Я когда пришёл к твоему отцу с первым бизнес-договором, увидел тебя. Ты тогда так смешно заплетала косички. Я смотрел на тебя и думал: вырастет — выйдет замуж за первого, кто пообещает её отцу контракт на поставки алюминия. И я оказался прав, — усмехается Михаил.

— Ты ошибся, — говорю я. — Я вышла не за контракт.

— А за что? За любовь? — Ленка хохочет. Громко, заливисто, запрокидывая голову так, что волосы падают на спину. — Варя, ты смешная. Ты вышла за него, потому что папа сказал «надо». А он сказал «надо», потому что я сказала ему, что надо. Всё просто.

Я смотрю на неё и вижу — она не врёт. Она действительно стояла за этим браком. Она вела мою жизнь, как кукловод, дёргала за ниточки, а я танцевала, сама не понимая зачем.

— А как же Адель? — спрашиваю я. — Двадцать четыре года, рыжая бестия?

Ленка ставит бокал на стол. Подходит к Михаилу, садится к нему на колени, обнимает за шею. Он автоматически кладёт руку ей на бедро, поглаживает в разрезе платья обнажённую кожу.

— Адель — это я, дура. Я записала свой номер в его телефоне, чтобы ты не догадалась. А рыжая бестия — это парик. Твой муж любит разнообразие. Иногда я блондинка, иногда рыжая. Иногда встречаю его в отеле под чужим именем. Он от этого заводится. А ты бегаешь, плачешь, покупаешь туфли, чтобы заглушить свою боль.

Она гладит Михаила по щеке, проводит ногтем по его скуле.

— Ты знаешь, как я уставала тебя слушать? Каждое утро — «Михаил не пришёл ночевать», «Михаил холоден», «Михаил меня не трогает». Думаешь, мне приятно было знать, что он с тобой в одной постели? Что вы едите за одним столом? Что ты носишь его фамилию?

Она говорит, и голос её становится выше, тоньше, злее.

— Я долго ждала. Терпела два года. Улыбалась тебе в лицо, когда хотелось выцарапать твои голубые глаза. И знаешь, что самое смешное? Ты ничего не замечала. Ты искренне считала меня своей лучшей подругой.

— Считала, — шепчу я.

— Вот именно. — Она встаёт с его колен, подходит ко мне. Смотрит на меня с высоты своих каблуков. — Ты верила мне, как последняя идиотка. Я знала про всё: про твоего Снегирёва, про его письма, про то, как ты убивалась, когда думала, что он умер. Ведь это я подсказала твоему отцу прятать от тебя письма твоего терминатора.

— Это ты, — я чувствую, как земля уходит из-под ног. — Ты всегда знала, что он жив?

— Конечно. И что? — Ленка пожимает плечами. — Мне было жалко тебя? Нет. Я радовалась. Ты страдала, а я за твоей спиной улыбалась. Твой отец заплатил нам за то, чтобы мы держали тебя в узде. Михаил получил заводы, я получила долю в его бизнесе. А ты получила мужа, который не мог на тебя смотреть без отвращения.

Я делаю шаг назад. Натыкаюсь спиной на грудь бандита — он не даёт мне уйти. Упёрся рукой в плечо.

— А Азамат? — спрашиваю я. — Твой муж. Ты говорила, что он тебя ревнует, что вы разводитесь. Что с ним?

Ленка замирает. Улыбка сползает с её лица.

— Азамат — это была ошибка, — говорит она недовольно. — Он всё узнал о нас с Мишей. Пришёл к нему, устроил скандал. Угрожал рассказать тебе.

— И вы тоже от него избавились, — я не спрашиваю. Я уже знаю.

Ленка молчит. Смотрит на Михаила. Он кивает. Мне всё можно рассказать — я не выйду живой из этого дома и никому не смогу рассказать.

— Убили, — говорит она. — Застрелили. Как собаку.

Я закрываю глаза. Вспоминаю, как Ленка плакала у меня на плече через неделю после его исчезновения. «Ушёл к другой, Варь. Просто собрал вещи и ушёл». Я верила. Я гладила её по голове, поила валерьянкой.

— Вы настоящие чудовища, — открываю глаза. Смотрю на них — на Ленку, на Михаила.

— Может быть, — Михаил встаёт с кресла, подходит ко мне. Я вижу чёрный пистолет, который висит у него на поясе. Он берёт меня за подбородок — почти нежно, как когда-то, когда мы пили кофе по утрам. — Но чудовища с большими деньгами. А ты — красивая кукла, которой отведён свой срок использования.

— И что дальше? — я выдёргиваю подбородок из его пальцев. — Убьёте меня?

— Всё верно, — спокойно отвечает он. — Но не сразу. Мне нужно, чтобы ты подписала кое-какие бумаги. Я составил новое завещание от твоего имени, доверенность, отказ от имущества в мою пользу. Так нам будет проще получить наши миллиарды.

— Я не подпишу.

— Подпишешь, — Ленка подходит с другой стороны. Они зажимают меня с двух сторон, как в тиски. — У тебя нет выбора, Варя. Мы можем пытать тебя, можем поймать и пытать твоего Максима. Можем убить твою мать. После этого подпишешь что угодно. Но давай до этого не будем доводить. Страдай одна.

— Маму не трогайте, — мой голос предательски срывается.

— Не тронем, если будешь умной, — Ленка гладит меня по щеке — ласковым жестом, от которого меня выворачивает наизнанку. — Мы же не звери, в конце концов. Мы бизнесмены.

Я смотрю на неё. На её идеальный макияж, на её холодную улыбку, на её глаза — в которых я когда-то искала утешение. И понимаю, что человека, которого я знала и любила, никогда не существовало. Была маска. Искусная, долгая, выдержанная в течение десяти лет.

— А как же наша дружба? — спрашиваю я. Глупо, по-детски. Но не могу удержаться.

Ленка смеётся. Сухо, коротко.

— Какая дружба, Варя? Ты была для меня проектом. Объектом наблюдения. Я получала деньги за то, чтобы ты чувствовала себя в безопасности. Твоя безопасность была моим доходом.

Она отходит к столу, наливает себе ещё шампанского.

— Ты даже не представляешь, как я бесилась, когда появился этот Снегирёв. Я сразу узнала его по старым фотографиям, которые твой отец показывал нам, когда мы смеялись над твоей первой любовью. Но ты — ты его не узнала. Ты смотрела на него пустыми глазами и не понимала, кто перед тобой.

Я молчу. Она права. Я не узнала.

— А когда он начал тебя защищать, я поняла — надо действовать, — продолжает она. — Я передавала Михаилу всё: когда ты уезжаешь, где ты, с кем. Твой побег из дома, эти дурацкие поездки к бассейну, твои разговоры со мной в машине… — она усмехается, отпивает шампанское. — Да, я слушала. У меня был маячок в сумке. И в квартире, когда ты ночевала у меня — жучки. Ты была у нас как на ладони, Варя.

Мороз идёт по коже. Я вспоминаю каждый свой разговор с ней. Каждую слезу, каждое признание, каждую слабость, которую я показывала, только её.

— Ты идиотка, — Ленка залпом допивает бокал. — Богатая, жирная идиотка.

— И ты смеялась надо мной, — говорю я. — Всё это время.

— Смеялась, — она кивает. — Особенно когда ты прибежала меня «спасать». Я чуть в голос не расхохоталась. Ты с героическим выражением лица идёшь через поле, чтобы вытащить меня из лап похитителей. Какая драма. Какой пафос. Оскар тебе, Варя, немедленно.

Она подходит к Михаилу, обнимает его за талию, прижимается щекой к плечу.

— А теперь, подруга, — говорит она, глядя мне в глаза, — тебе недолго осталось. Так что не переживай о будущем. Его у тебя нет. Как только подпишешь документы, мы попрощаемся с тобой навсегда.

Михаил кивает бандитам. Сам идёт к столу, где лежит папка с бумагами. Я слышу, как они делают шаг вперёд — двое с автоматами, третий с верёвкой или кляпом, я не вижу, не хочу видеть.

Я сжимаюсь, готовлюсь к удару.

И в этот момент — звук.

Резкий, громкий. Сигнализация. Не одна, а несколько — на разных частотах, с разным тоном. Я не знаю, как это работает, но звук разрывает тишину комнаты, заставляет вздрогнуть даже бандитов.

За окном мигает красный свет — дворовые прожекторы, датчики движения, которые кто-то активировал.

И через секунду наступает кромешная темнота.

Всё гаснет. Люстра, торшеры, бра на стенах, свет из коридора. Даже уличные фонари, которые я видела за забором, погасли.

Кто-то отключил всё электричество.

Ленка слева от меня взвизгивает — первый раз за вечер её голос срывается на высокие ноты.

— Что это? Что происходит?

— Проверьте, — командует Михаил спокойно, но я слышу напряжение в его голосе.

Бандиты замешкались. В темноте они не видят меня, я не вижу их. Вокруг только чёрная, плотная, бархатная тьма, в которой каждый звук кажется громче.

Щелчки фонариков. Мат. Кто-то оступается, потом гулко падает.

Я стою не двигаясь. Прислушиваюсь.

И в этой тишине — я чувствую его.

Не вижу. Не слышу его шагов. Я просто знаю.

Максим здесь.

Он пришёл за мной. Он здесь, в этом доме. И он меня обязательно найдёт.

— Варя, ты где? — голос Ленки — испуганный, тонкий.

Я молчу.

Пусть ищут.

У меня есть несколько спасительных минут. Несколько минут, чтобы они поняли: охота на меня закончилась.

Теперь он начинает охотиться на них.

Я не вижу своих рук, не вижу пола под ногами. Только слышу дыхание бандитов — тяжёлое, злое, с матом. Щёлкают зажигалки, но постоянного света нет — кто-то выключил электричество во всём доме. Сигнализация за окном продолжает выть, но звук мне кажется приглушённым, словно мы под толстым слоем одеяла.

— Да что с питанием? — голос Ленки — визгливый, с металлическими нотками. — Миша! У нас же генератор есть?

— Тихо! — рявкает Михаил. Я слышу, как он шаркает к столу, роняет папку с документами — бумаги веером разлетаются по полу. — Резервный генератор, быстро! Вы двое — к щитку!

Бандиты, те, что стояли по бокам, топают к выходу. Они шарят по стенам, я слышу их передвижение. Их ботинки стучат по паркету, потом шаги затихают в коридоре. Остался один. Третий — тот, с автоматом, который всё это время молчал. Он стоит где-то справа, я чувствую его присутствие.

Я стою не двигаясь. Пальцы за спиной сжимаются и разжимаются. Стяжки на руках — очень прочные. Дёрнула — не поддаются. Ещё раз. Только сильнее впиваются в кожу. Но если представится шанс, я буду бежать.

Рядом, под ногами, что-то хрустит. Я опускаю взгляд — в тусклом мерцании фонариков с улицы, которые пробиваются из окна, вижу осколки. Ваза. Та самая, что стояла на столе. Разбилась, когда отключили свет.

Я медленно, стараясь не шуметь, опускаюсь на корточки. Пальцы нащупывают самый острый край. Тру стяжки об осколок. Раз. Другой. Пластик не поддаётся — только скользит.

— Она там стоит? — голос Ленки — теперь ближе.

— Никуда не денется, — отвечает Михаил. — Связана. И на выходе стоят люди.

Ещё одно движение. Я нажимаю сильнее, и стяжка лопается. Громко — в тишине комнаты это звучит как выстрел.

— Что это? — Ленка взвизгивает.

— Заткнись! — командует Михаил.

Я замираю. Задерживаю дыхание насколько могу. Сердце колотится так, что, кажется, его слышат все.

— Показалось, — бормочет оставшийся бандит.

Я не жду больше. Быстро, без лишних движений — перетираю вторую стяжку. Руки свободны. Пальцы онемели, но я сжимаю их в кулаки, разминаю.

Теперь я могу двигаться на ощупь.

Глаза постепенно привыкают к темноте. Встаю медленно, стараясь не шуметь. Бандит стоит метрах в двух, я вижу его силуэт — массивный, с автоматом на груди. Михаил всё ещё за столом, Ленка где-то слева.

И в этот момент — раздаётся звук. Глухой удар. Потом ещё. И короткая очередь — не автоматная, пистолет с глушителем.

Тишина на секунду. Потом крик — незнакомый мужской, и снова тишина.

— Что там? — Ленка теперь не визжит, голос сорванный, она совсем испугана.

— Проверь, — цедит Михаил.

Бандит, который стоял рядом со мной, делает шаг к двери. Я отступаю в сторону, в тень, прижимаюсь к стене. Он проходит мимо.

Шаги в коридоре, совсем рядом — осторожные, уверенные. Потом — звук. Удар. Короткий, глухой — кулак по телу. Тело падает. Автомат с лязгом ударяется об пол.

Максим.

Я узнаю его походку — тихую, бесшумную. По дыханию — ровному, даже после драки. Он здесь. Он пришёл.

— Чужие в доме! — кричит второй бандит — тот, который уходил к щитку. Я слышу его голос из коридора, потом выстрелы. Несколько, подряд. Пули впиваются в стены, в дверные косяки. Я пригибаюсь, закрываю голову руками.

— Варя! — голос Максима раздаётся из коридора, с беспокойной хрипотцой. — Ты жива?

— Да! — кричу я.

— Ложись!

Я падаю на пол, не раздумывая, ни секунды.

Дверь в комнату распахивается настежь. Максим влетает внутрь, пистолет на вытянутых руках. Выстрел — один, второй. Пули проходят над моей головой, впиваются в стену за столом.

Михаил успевает пригнуться, уворачивается. Он хватает Ленку за руку, тащит к выходу — но не к двери, где Максим, а к запасному выходу, в глубине комнаты. Там, за тяжёлой портьерой, я едва вижу ещё одну дверь.

— Стоять! — орёт Максим.

Но Михаил уже выстрелил — навскидку, не целясь. Пуля ударяет в косяк рядом с головой Максима, щепки летят в лицо. Этого достаточно, чтобы Михаил с Ленкой исчезли за дверью.

Вдруг, с мерзким щелчком, включается аварийное освещение.

— За мной! — Максим хватает меня за руку, рывком поднимает с пола.

Мы бежим. Коридор — тёмный, тусклые лампы на стенах мигают, как умирающие светлячки. Впереди — лестница на второй этаж. Генератора едва хватает на такое освещение.

— Они там, — шепчет Максим. — На втором этаже есть выход на крышу. Хотят уйти через чердак.

— А Кравцов где?

— Уже взял периметр вместе со спецназом. Но эти негодяи всё равно могут уйти.

Мы поднимаемся по лестнице. Ступеньки скрипят, я стараюсь ступать легко, но дыхание сбивается — страх, адреналин, боль в запястьях от стяжек. Максим тянет меня за собой, не отпускает.

— Ты ранен? — шепчу я, глядя на его руку — она в крови, почти чёрной в этом свете.

— Царапина, — отвечает коротко.

На втором этаже — длинный коридор. В конце его — свет. Оттуда доносятся голоса — Ленка, истеричная, звонкая. Михаил — низкий, рычащий. Они спорят, как старые супруги.

— … не уйдём, они окружили дом!

— Заткнись и иди! Не ной!

Максим замирает у стены, прижимается спиной к обоям. Я — за ним. Он выглядывает из-за угла, потом поворачивается ко мне:

— Варя, слушай. Я пойду первым. Ты — за мной, но держись сзади. Не высовывайся.

— А если они выстрелят?

— Не выстрелят. — Его голос твёрдый, как сталь. — Не успеют, я намного быстрее, чем ты думаешь.

Я киваю. Горло совсем пересохло.

Мы движемся дальше.

Максим идёт быстро, бесшумно. Я за ним, пригнувшись, почти на корточках. В руке у него пистолет — я вижу, как пальцы сильно сжимают рукоятку.

В комнате, где укрылись Михаил и Ленка, дверь приоткрыта. Оттуда льётся тусклый свет — настольная лампа. Я слышу их шумное дыхание.

Максим останавливается у косяка. Смотрит в щель. Потом оборачивается ко мне, шепчет:

— Они у окна. Михаил смотрит на двор, Ленка — на дверь. У обоих есть пистолеты. Они хотят забрать деньги из открытого сейфа.

— Что делать?

— Я захожу. Ты остаёшься здесь.

— Нет!

— Варя. — Он берёт меня за плечи, смотрит в глаза. В темноте его лицо бледное, но глаза горят. — Я справлюсь.

— Максим…

— Ты веришь мне?

Я смотрю на него. На этого человека, который пришёл за мной сквозь непроглядные тоннели, сквозь пули, сквозь темноту. Который никогда не сдавался. Который всегда меня находил и спасал.

— Верю.

Он кивает. Отпускает меня. И толкает дверь ногой.

— Руки вверх! — рявкает он, влетая в комнату.

Я выглядываю из-за косяка.

Они растерялись. Михаил стоит у сейфа, пригнувшись. Ленка — рядом с ним, в углу. Её платье блестит в свете лампы, лицо белое, губы накрашены — кровавое пятно на бледной коже. Она сжимает маленький пистолет, стальная рукоятка дрожит в её пальцах.

— Не стреляй! — орёт Михаил.

— Бросай оружие! — Максим целится ему в голову.

Михаил медленно поднимает руку с пистолетом. Ленка смотрит на него, потом на Максима, потом замечает меня в дверях.

В её взгляде что-то меняется — страх уходит, остаётся только холодная, бешеная ненависть.

— Варя, назад! — кричит Максим.

Но я не успеваю.

Ленка резко поднимает руку — целится не в Максима. В меня.

— Получай, сука!

Выстрел. Громкий, резкий.

Я закрываю глаза.

Максим бросается наперерез — не грудью под пулю, как в кино, а сбивает меня с ног, падает сверху, накрывает собой. Мы вместе летим на пол — я спиной, он на мне.

Выстрел. Я чувствую по вибрации тела, как пуля входит в его спину, прикрывающую меня. Звук глухой, совсем не похож на выстрел, он как удар кулаком по сырой глине. Максим вздрагивает, но без крика, только стон. Потом выдыхает — резко, со свистом — и замирает в моих руках.

— Максим! — кричу я.

Он не отвечает. Я пытаюсь выскользнуть из-под него, но он чертовски тяжёлый, всем своим весом придавил меня к полу.

Совсем рядом я слышу крики Ленки и Михаила. Но я не разбираю их слов. Потом происходит серия выстрелов. С улицы. Это работают снайперы. Кравцов всё-таки взял периметр под свой контроль.

Я слышу, как пули впиваются в стены, в оконные рамы, в потолок. Одна из них проходит через оконное стекло — раздаётся звон, осколки сыплются на пол.

Потом — крик Михаила. Короткий, оборванный.

Я не вижу, что там происходит. Я под Максимом, лицом к полу, вижу только пыль, осколки, капли крови, которые капают на паркет рядом с моей щекой.

— Максим, — шепчу я. — Максим, ты меня слышишь?

Он не отвечает. Но его тело дрожит — мелко, судорожно. Он в сознании. Он борется за свою жизнь и всё ещё защищает меня своей спиной.

Я с трудом выворачиваю плечо, приподнимаюсь на локте. Максим скатывается на бок, я наконец вижу его лицо — бледное, почти серое. Глаза открыты, но смотрят в потолок, не мигая.

— Максим!

Он медленно поворачивает голову ко мне.

— Живая, — выдыхает облегчённо.

— Лежи, не двигайся, — я оглядываюсь.

Ленка лежит на полу метрах в двух, схватившись за плечо. Пальцы в крови — снайпер зацепил её, когда стрелял в окно. Она не кричит, только скулит тихо, как раненый зверь. Её маленький пистолет валяется в стороне.

Михаил неподвижен. Он упал лицом вниз у самого окна. Я вижу растущую лужу его крови. И разбросанные денежные купюры окружающие его тело.

Я не чувствую ничего, абсолютно. Ни облегчения, ни радости, ни жалости. Но за Максима мне безумно страшно.

Потом он кашляет.

Коротко, надрывно. И изо рта течёт алая кровь.

— Варя… — его голос хриплый, с бульканьем.

Я осматриваю его спину. Пуля попала в район сердца, но я с облегчением вижу, что Максим надел бронежилет. Пуля застряла именно в нём. Но почему у него так сильно кровь идёт изо рта?

— Максим… — я прижимаюсь к нему, глажу по щеке, вытираю кровь с губ. — Не смей, слышишь? Не смей оставлять меня.

Он смотрит на меня. Хочет что-то сказать — но вместо слов выдыхает ещё один кашель, и кровь снова течёт по подбородку.

— Ребро, — выдыхает он. — Сломанное ребро…

Я понимаю. Пуля, вошедшая в бронежилет, задела ребро. И это ребро, уже треснутое раньше — когда он дрался с охраной Михаила, когда закрывал меня собой в машине — пробило лёгкое. Вот почему он харкает кровью.

— Лежи, не говори, — шепчу я. — Сейчас придут врачи.

— Варя…

— Молчи!

Я оглядываюсь на дверь. Никого ещё нет. Где Кравцов? Где медики? Почему они не заходят в дом?

— Помогите! — отчаянно кричу я. — Срочно, нужна помощь!

Наконец внизу раздаются шаги — много шагов, бегут к нам на второй этаж.

Я снова смотрю на Максима. Его глаза закатываются, он теряет сознание.

— Не закрывай! — я держу его за руку, боюсь сделать ещё больнее. — Смотри на меня, Снегирь. Смотри!

Он открывает глаза с трудом. Взгляд мутный, но цепляется за моё лицо.

— Варя… я тебя…

— Знаю. Я тоже. Потом. Ты меня слышишь? Потом мне это скажешь!

В коридоре топот, крики. Кравцов врывается в комнату, за ним — трое с автоматами, в бронежилетах, потом забегают два медика.

— Варвара Сергеевна! — Кравцов бросается ко мне, помогает подняться.

— Максим сильно ранен, — сквозь подступившие слёзы говорю я. — Пуля попала в спину, там сломано ребро, оно повредило лёгкое.

Медики уже склонились над ним. Один перерезает рубашку, снимает бронежилет, второй ставит капельницу, слушает дыхание.

— Пневмоторакс, — коротко бросает врач. — Нужна срочная операция. Вертолёт уже на подходе.

— Вертолёт через десять минут будет на площадке, — Кравцов говорит мне, но я его почти не слышу.

Я стою рядом, обливаюсь слезами, смотрю, как медики колдуют над Максимом. Он потерял сознание. Я тревожно вглядываюсь, как его грудь поднимается — неровно, с хрипом.

Меня шатает. Кравцов подхватывает под локоть.

— Варвара Сергеевна, вам нужно в больницу. С вами всё в порядке? Вас не задело?

— Нет… Спасите моего Снегиря.

Я перевожу взгляд на Ленку. Её подняли, надели наручники, несмотря на раненое плечо. Она ни разу не повернула голову в мою сторону. Неотрывно смотрела на своего лежащего любовника в куче денег и луже крови.

Один из полицейских подходит к телу Михаила, проверяет пульс, отрицательно кивает Кравцову.

Я по-прежнему не чувствую ничего.

Медики укладывают Максима на носилки. Поднимают. Я иду рядом, держу его за руку — холодную, но живую. Пульс есть. Слабый, но есть.

— Держись, — шепчу я ему в самое ухо. — Ты обещал, что не оставишь меня.

Он не отвечает.

Но мне показалось, что его пальцы чуть сжимают мои.

Вертолёт — издаёт такой сильный грохот, он проникает в каждую клетку моего измотанного тела. Я сижу на жёсткой скамье, пристёгнутая ремнём, рядом на носилках лежит Максим. Медики рядом, контролируют его состояние ежеминутно. Я не смотрю на их руки — я смотрю на его лицо. Бледное, почти восковое. Губы синие. Только ресницы иногда вздрагивают.

В ушах заложено от шума, но я слышу, как один из врачей кричит другому: «Давление падает!». Потом какое-то слово на латыни, которого я не понимаю. Потом — «пневмоторакс нарастает». Я не знаю, что это значит, но звучит очень страшно.

— Он выживет? — кричу я, перекрывая рёв винтов. Врач не отвечает. Смотрит на монитор, куда-то тычет иглой. Я не повторяю вопрос. Я просто беру Максима за руку — его пальцы холодные, неподвижные, как у мраморной статуи. И шепчу:

— Ты обещал. Ты сказал, что не оставишь меня. Ты уже вернулся однажды. Вернись ко мне и сейчас. Я не отпускаю тебя, слышишь, Снегирь?

Через полчаса вертолёт идёт на посадку. Я вижу через иллюминатор крышу больницы — белую, размеченную зелёными кругами. Нас уже ждут. Люди в голубых халатах вывезли каталку и ещё какие-то аппараты.

Максима выгружают первым. Я бегу за каталкой, держусь за её край. Мне никто не мешает. Врачи, санитары, кто-то в белом халате — все расступаются, потому что на моём лице, наверное, написано такое, что спорить бесполезно.

— Вы не можете, — говорит медсестра у дверей операционной. — Только родственники.

— Я — его жена, — говорю я. И это правда. Не по закону, я жена по любви.

Она пропускает.

Операционная — ослепительно белая, пахнет антисептиком и спиртом. Максима перекладывают на стол. Лампы над ним зажигаются, и я вижу рану — на спине, под лопаткой, чёрное отверстие с рваными краями. Рубашку разрезали. Вокруг — люди в масках, в перчатках. Один из них, с внимательными и цепкими глазами, похожий на профессора из старого кино, смотрит на меня поверх марли.

— Выйдите, — говорит он негромко. — Это операционная. Кто её сюда пустил?

— Я останусь.

— Нет. Вам нельзя здесь находиться. Выйдите.

Я покорно выхожу.

Дверь закрывается.

Я падаю на пластиковый стул в коридоре. Кравцов садится рядом. Он тоже выглядит неважно, уставший и весь какой-то всклокоченный. Мы молчим. Просто сидим и ждём.

Через час я не выдерживаю и спрашиваю:

— Сколько может длиться операция?

— Часа три. Может, больше.

Я киваю. Смотрю на дверь. На красную лампочку над ней — «Операция». И продолжаю ждать.

Время ползёт как улитка по стеклу. Я слышу своё сердце — глухо, в висках. Вспоминаю каждую секунду этой страшной ночи: тоннель, машину, темноту, его лицо в свете лампы, его руки, которые сжимали пистолет. Как он накрыл меня собой. Как застонал, когда пуля вошла.

«Если с тобой что-то случится — я тоже не стану жить».

Глупый. Самоуверенный.

«Это я не стану жить, если тебя не будет рядом».

Я прижимаю голову к рукам на коленях, закрываю глаза. В голове — простые слова, не молитва: «Сделайте так, чтобы он выжил. Я ему должна десять лет. Пусть хотя бы десять лет мы будем вместе».

Прошёл второй час. Кравцов приносит кофе в пластиковом стаканчике. Я беру, но не пью. Ставлю рядом. Он постепенно остывает. Потом следователь уходит, но обещает через час зайти.

Больничный коридор пахнет лекарствами и спиртом. Вдалеке истерически плачет ребёнок, светловолосая женщина разговаривает по телефону, санитар возит каталку. А я сижу здесь, совершенно без дела, пока за дверью решается главный вопрос моей жизни: останется ли у меня кто-то на этом свете.

Ещё через час лампа гаснет.

Дверь открывается.

Тот самый врач, что меня три часа назад выгнал из операционной, выходит, стягивает шапочку и перчатки. Маска свисает на шею.

Я тут же вскакиваю.

Спросить ничего не могу — в горле совсем пересохло.

Он смотрит на меня, устало кивает.

— Операция прошла успешно. Пуля застряла в бронежилете, но от удара сломалось ребро, которое пробило лёгкое. Мы ушили. Поставили дренаж. Сейчас он в реанимации, под наркозом. Если не будет осложнений — через неделю переведём в обычную палату.

— Он точно будет жить? — мой голос срывается.

— Будет. — Врач кивает, я вижу усталые морщинки у его глаз и розовый след на носу от маски. — Он молодой, крепкий. Да и бронежилет спас. Ваш муж — везучий.

Муж.

— Когда его можно увидеть?

— Завтра утром, если он будет стабилен. Сейчас он в реанимации, туда нельзя.

Он уходит. А я падаю на стул. Не плачу — сил нет. Просто сижу и смотрю в одну точку.

— Варвара Сергеевна, — говорит Кравцов, он всё это время стоял у меня за спиной, я не слышала, как он вернулся. — Я отвезу вас домой. Вам нужно отдохнуть.

«Куда домой? Мне совершенно некуда ехать. Мой дом там, где Максим».

— Нет. Я останусь здесь.

— Здесь негде спать. Утром приедете.

— Я останусь, — повторяю я.

Он вздыхает. Но уже не спорит.

Мы идём в ординаторскую — крошечную комнату с продавленным диваном, чайником и пачкой печенья на столе. Кравцов оставляет меня, вновь уходит по делам. Я сижу на этом диване, обхватив колени руками, и думаю.

Думаю о Ленке. О её глазах, которые я видела в последний раз — злых, пустых, совершенно чужих. О том, как она стояла в своём серебристом платье, с пистолетом в дрожащей руке, и целилась в меня. И как она чуть не убила моего Снегиря.

Мы дружили с ней десять лет. Десять лет лжи.

Потом думаю об отце. Который продал меня. Который перехватывал письма Максима, который платил Михаилу, чтобы я была «хорошей женой». Который убил во мне веру в людей задолго до того, как я узнала правду об их плане.

Затем думаю о Максиме. Который закрыл меня собой.

Я ложусь на жёсткий диван, подкладываю под голову куртку. Но не сплю. Слушаю, как в соседней палате кто-то стонет, как медсёстры переговариваются в коридоре, как пикает кардиомонитор.

Утром я рано встаю. Умываюсь ледяной водой из крана в туалете. Смотрю на себя в зеркало — глаза красные, под ними круги, волосы спутаны. На мне та же одежда, что и вчера — в грязи, в пятнах крови. Крови моего Максима. Я еле сдерживаю рыдания.

Не переодеваюсь. Мне некому принести чистую одежду. Иду в реанимацию.

Медсестра долго смотрит на меня, потом говорит:

— Пять минут. Только пять. И не трогайте его — там трубки, капельницы.

Я киваю. Захожу.

Палата реанимации — тихая, полутемная. Только свет мониторов и аппаратов ИВЛ. Максим лежит на кровати, опутанный проводами, как паутиной. В носу трубка, на руке катетер, на груди — пластыри от электродов. Лицо белое как простыня, губы потрескались, глаза закрыты.

Он похож на того человека, которого я мысленно похоронила десять лет назад, так и не увидев его тела.

— Максим, — шепчу я. — Я здесь.

Он не слышит меня. Он без сознания.

Я сажусь на стул рядом, беру его руку — ту, без капельницы. Она едва тёплая. Но живая.

Монитор пикает ровно. Дыхание слышно — аппарат помогает.

— Я люблю тебя, — шепчу я. — Я не сказала этого вчера. Я люблю тебя, Снегирь. И я никогда тебя не оставлю.

Мои пять минут быстро проходят. Медсестра заходит, трогает меня за плечо.

— Пора.

Я встаю. Наклоняюсь, целую его в лоб — осторожно, не касаясь трубок.

— Завтра приду снова.

Медленно выхожу.

Кравцов меня ждёт в коридоре. Рядом с ним — женщина в полицейской форме, с папкой бумаг.

— Варвара Сергеевна, нужно дать показания. Вы сейчас в состоянии?

— Да, — говорю я. Потому что нужно наконец закрыть это дело. Ради него. Ради себя.

Мы идём в пустующую палату. Медсестра разрешает нам побеседовать здесь, пока нет новых пациентов.

Я рассказываю всё — про Михаила, про Ленку, про отца. Уже без слёз, без эмоций. Спокойно, как на допросе. Потому что боль внутри уже не кричит — она просто лежит там, тяжёлым камнем.

Когда заканчиваю, Кравцов говорит:

— Елена Гаус вчера дала признательные показания. Против вашего отца тоже. Его задержат сразу же после прилёта в Россию.

Я не чувствую радости, ни облегчения. Не хочу, чтобы мне становилось её жаль.

— Что с ней будет?

— Будет суд. Ей грозит статья за покушение на убийство, организация преступного сообщества. Это лет десять-пятнадцать, если не больше.

Я киваю. Не спрашиваю про Михаила — он мёртв, и это всё, что мне нужно знать.

Выхожу из палаты. Снова сижу и смотрю на дверь реанимации.

И через три дня это наконец случается.

Мне вновь разрешают войти. Максим открыл глаза.

Я вхожу, сажусь на стул, беру его за руку. Он смотрит на меня — мутно, слабо, но узнаёт.

— Варя, — шепчет.

— Я здесь, — отвечаю я. — Я никуда не уходила.

— Знаю, — он выдыхает. — Я чувствовал… твою любовь.

Монитор пикает ровно. Я наклоняюсь, целую его в руку.

— Не смей больше меня так пугать, — говорю.

— Не уверен, что получится, — он почти улыбается.

Я стараюсь не плакать. Но глаза предательски блестят от влаги. Я сижу рядом, держу его за руку и смотрю, как он засыпает — спокойно, без хрипов.

Потому что самое страшное осталось позади.

Через месяц.

Больница осталась позади. Белые стены, запах антисептика, писк мониторов — всё это теперь воспоминание, которое хочется забыть, но оно прилипло намертво.

Я веду машину. Максим сидит рядом — впервые за тридцать два дня не на каталке, не в инвалидном кресле, а на пассажирском сиденье. Он бледный, под глазами тени, лицо ещё не набрало здорового цвета. Но он жив. Он дышит. Он смотрит на дорогу и иногда щурится от солнца.

Молчим.

Просто слова сейчас лишние. Мы столько кричали, шептали, плакали в больничных коридорах и палатах. Теперь нас ждёт заслуженная тишина. Такая желанная, такая хрупкая.

За окном — ранняя осень. Деревья уже тронуты золотом, но листва ещё держится. Мы едем за город, в его дом. Тот самый, где он сказал: «Если с тобой что-то случится, я тоже не стану жить». Сейчас я везу нас туда — жить нашу лучшую жизнь.

Максим смотрит на лес, на повороты, на гравийную дорогу. Потом переводит взгляд на меня. Ощупывает глазами — от лица до рук на руле.

— Ты похудела, — говорит он.

— Немного.

— Не «немного». Щёки впали. Ты вообще ела, пока я там валялся без дела?

— Валялся без дела? — я усмехаюсь. — Ты в реанимации был. С пробитым лёгким. А я ждала твоего выздоровления.

— Значит, не ела.

— Ела. Кравцов приносил бутерброды.

— Кравцов. — Он хмыкает. — Ладно. Этого мужика теперь буду уважать. Но тебя нужно немедленно откормить.

— Это приказ?

— Это просьба. — Он смотрит на меня, и в его синих глазах появляется что-то, чего я не видела месяц. Такое тёплое и родное. — Не хочу, чтобы моя жена была тощей.

Я молчу и улыбаюсь. «Моя жена». Он впервые сказал это вслух.

Мы подъезжаем. Дом встречает нас тишиной и уединением. С крыльца слетают воробьи, ветер шевелит кусты. Я паркуюсь, выхожу, открываю дверь с его стороны. Максим выбирается медленно, держится за ручку двери. Дышит осторожно — ребро ещё болит.

— Не торопись, — говорю я.

— Я не тороплюсь. — Он делает шаг, второй. Выпрямляется, оглядывается. — Всё на своём месте.

— А ты сомневался?

— За этот месяц в больнице, я кажется во всём сомневался.

Мы заходим внутрь.

Всё так же, как тогда. Мебель, диван, кухонный стол, на котором он меня целовал. Даже моя кружка стоит на столе — та самая, с мятным чаем. Мы не были здесь с того дня, но всё осталось на прежних местах.

Максим идёт к дивану, садится осторожно, вытягивает ноги. Я опускаюсь рядом, беру его руку.

Солнце за окном постепенно клонится к закату. День был серый, а к вечеру выглянуло солнце. Лучи падают на пол, на его руки, на мои колени.

— Варь, я купил это задолго до перестрелки. Думал, может быть…

Он лезет в карман куртки — той самой, которую я привезла из его Московской квартиры, где она висела в шкафу месяц. Достаёт маленький бархатный мешочек.

Моё сердце на миг замирает, ладони мгновенно вспотели от волнения.

Он открывает, достаёт кольцо. Не огромный бриллиант, который мне подарил Михаил на нашу злосчастную помолвку, а простое платиновое кольцо с голубым камнем — похожим на цвет его глаз. Скромное, но изящное.

— Максим…

— Не торопись отвечать. — Он берёт меня за руку. — Я знаю, что мы не простая пара. Знаю, что у нас куча проблем. Твои документы, моя реабилитация, суды, эти бесконечные показания. Но я хочу, чтобы ты знала. Я не оставлю тебя. Никогда. Даже если ты скажешь мне «нет». Я никогда не брошу попытки завоевать твоё сердце.

Он надевает кольцо мне на палец. Оно подходит идеально.

Я смотрю на кольцо. На его пальцы, которые держат мои.

— Это не просто предложение, Варь. Это моё обещание. Что мы попробуем всё с самого начала. Просто жить вместе, в горе и радости.

Я поднимаю глаза. Смотрю на его лицо — бледное, уставшее, с новыми морщинками. Но такое родное и красивое.

— А если я сразу скажу, что согласна?

Он улыбается. По-настоящему, не криво, не через боль.

— Тогда я скажу: пошли ужин готовить. Я очень хочу есть. И тебе надо поправиться. И всё остальное приложится. Какая ты молодец, что догадалась заехать в супермаркет за продуктами.

Я киваю. Сжимаю его руку.

На кухне мы возимся молча. Я варю спагетти, он пытается жарить грибы — но рука ещё плохо слушается. В итоге я забираю у него сковороду, а он садится за стол.

— Я сам хотел, — ворчит он.

— В следующий раз.

— Это ты меня выгоняешь из моей же кухни.

— Наша кухня, — поправляю я.

Он замолкает. Смотрит, как я переворачиваю лопаткой лисички, как сыплю соль, как наливаю свежезаваренный чай.

Потом говорит тихо:

— Звучит хорошо.

— Что именно?

— «Наша кухня».

Я ставлю тарелки на стол. Сажусь напротив.

Едим молча. Спагетти получились суховаты, но соус из лисичек и сливок всё исправил. Это лучший ужин в моей жизни.

За окном темнеет. Зажигаю настольную лампу с жёлтым абажуром. Максим смотрит на меня. Я — на него.

— Тебе действительно идёт это кольцо, — говорит он.

— Тебе идёт то, что ты почти здоров.

Он тянется через стол, берёт мою руку. Целует мои пальцы.

Мы не говорим больше о прошлом. Не о Михаиле, не о Ленке, не об отце. Это всё в прошлом, всё наконец закончилось.

Начинается что-то новое. Я вспоминаю про купленный остров, который бывший муж купил для себя и своей любовницы. Мы с Максимом обязательно слетаем на него.

Мы теперь будем вместе.

Всегда.