Виктор Носатов Три судьбы

Часть первая 1

Поезд прибыл в Хабаровск ранним утром.

Выйдя из вагона, я первым делом направился в кассу, чтобы закомпостировать билет на поезд до Москвы.

Кассирша, недовольная тем, что я прервал ее дрему, проворчав: «Ходят здесь всякие…», объявила, что поезд на Москву прибудет лишь через четыре часа с четвертью.

«Это же прекрасно, – подумал я, – времени теперь с лихвой хватит и друга Леху, сложившего свою буйну голову в афгане, помянуть, и в достопамятном для нас храме Рождества Христова свечку за упокой его души поставить.

Возвратившись после кладбища на вокзал, чтобы узнать не опаздывает ли московский поезд, я услышал доносящийся издалека благовест.

«Да это же храм моей юности зазывает меня к себе!» – искренне обрадовался я. И ноги, невольно подчиняясь этому настойчивому переливчатому звону, сами понесли меня по пустынной в этот утренний час Ленинградской улице к животворящему и блаженному для неприкаянной души источнику.

Переливистое благозвучие разновеликих колоколов, исходящее из пустых глазниц островерхой звонницы наземного представительства всевышнего Небожителя, напоминало всем и вся о воскресной службе и порождало в душе волнительное предвкушение благостного общения с невидимым Богом. Неяркий свет, теряющийся средь могучих густолистых деревьев паркового ограда, постепенно просачивался через закопченную осеннюю крону и, скапливаясь над ней, высвечивая то тут, то там плотную гарную муть, двигался на зовущие колокола, постепенно обволакивая свиданное место Божьего духа и жаждущих праведной жизни грешников. Осветление ускорялось с каждой минутой, и вот уже первые лучи вернувшегося из зарубежного круиза долгожданного Светила коснулись величественных куполов храма Рождества Христова, что на Ленинградской, страстно слизывая с них видимую позолоту.

Дзинь-дзон-дзон, дзинь-дзон-дзон, дзинь-дзан… Завораживающий звон и чарующий свет, сливаясь воедино в звенящий свет, увлекают и возносят над землей то ли душу, то ли все тело, ставшее невесомым и крылатым, поднимая все выше и выше; и вот уже оно – гнездо звоново, откуда вылупливаются от ударов чугунных языков близнецы дзиньдзондзини и разлетаются далеко по округе, созывая верующий люд к святому Лику Христа. Еще взмах крылами, еще вираж – и опять паренье, но уже на уровне глаз представившегося мне распятого Мученика, – в них и страдание и блаженство с непонятным простому смертному одновременьем, – мы не боги и испытываем в одноразье либо то, либо это.

Опять взмах, вновь подъем, выше, выше, все дальше от пылающего уже истонченным светом храма, и земля уже внизу поката и обща, без подробностей, разглядный лишь один многоголовый храм в окрестованных светозвенящих шлемах, а в многоцветных нитях, тянущихся к нему слева и справа, лишь угадывается многоликое людское движение; и только орлиные зраки углядят в нем неспешность и солидную торжественность и у молодых, и у старых, и у одиночек, и у пар, и у групп.

Бесшумно парит тело, поет и блаженствует душа в колокольном сопровождении, предвкушая близость Всевышнего.

Дзинь-дзон-дзон-дзинь, дзинь-дзон-дзон-дзинь-дзан…

Но не надобно находиться так долго и в такой близости с Богом, ибо человеку присущи соперничество, зависть и чванливость. Однако общаться с Ним периодически желательно, чтоб не забыть про Него совсем.

Звенящая и истончающаяся пуповинная смычка с ежедневно рожающей и оплакивающей юдолью – Землей – вытягивается из-за облачности, напоминая о возвращении, тем более что двустворчатые резные врата храма растворяются, впуская первых прихожан.

Дзинь-дзон-дзон-дзинь, дзинь-дзон-дзон-дзинь-дзан…

Чувствуя усиливающийся обжигающий свет храмовых куполов и успевших уже напитаться заревом окон, плавно глиссируя над прихрамовым небоплесом, над головами идущих планирую, никем не видимый, в церковное нутро, наполненное ладанной нагарью, многоцветьем икон и росписей.

Стихает или становится неслышным изнутри колокольное зазыванье, здесь иные звуки, иное действо, люди рядом, и не надо напрягать зрение и слух, чтобы видеть их глаза и слышать их усердные мольбы, обращенные к явившемуся на воскресную встречу Божьему Духу.

– К тебе взываю я, ибо Ты услышишь меня, Боже! Приклони ухо Твое ко мне, услыши слова мои, о Боже!

О ком и о чем молит эта старушка в траурном одеянии, страстно крестясь и надолго приникая к полу? Лишь подумалось, и ответ вывалился из-под черного, закрывающего морщинистое лицо платка:

– По убиенным на войне…

И называет имена:

– По Петру Трофимовичу, по Василию Петровичу, по Андрею Васильевичу, по Сергею Андреевичу, по Ванюшке и Витеньке…

Целая ветвь мужского родословия – тут, видно, погибшие и в Гражданскую, а может, и в Первую мировую, и во Вторую, а Ванюшке и Витеньке, вероятно, достался афган, спрашивать – надрезать и без того незаживающую рану. Да и ясно без спроса, что на земле нашей Костлявая, пройдясь своей широкозахватной косой, подрубила не одну мужскую ветвь родословного древа, оставив неисчислимых сирот и неизмеримое горе незабвенное.

С амвона звучат слова о праведности миролюбия и пагубности зла, о вере в человеческое добро и милосердие, угодные Всевышнему.

Слушаю святого отца, и душа принимает их, а взгляд, осторожно касаясь лиц прихожан, ищет следы внутренней уверенности в необходимости своего действа: искренни ли те, кто кладет перстами на себя крест или фарисействуют? Не впервой приглядываясь таким образом к посетителям храма, неожиданно нахожу в своей душе и разуме согласие – они все верят или хотят верить во всевышнюю силу добра и справедливости, и для них, видимо, это единственная надежда жить, подпитываясь этой верой. Вероятнее всего, многие из них несправедливо обиженные случайностями или непонятые обществом, отверженные им безосновательно и порой оскорбительно. Не раз встречались таковые. Обыкновенные люди, воспитанные семьей и школой, покорно занявшие свою нишу в общественном устройстве и никогда не забывающие свой «шесток», остающиеся всегда в напряжении, как пружины в большом механизме. И вдруг что-то лопалось. Что-то срывалось, сламывалось – колесико, пружинка, винтик бунтовал. Иной человек вдруг иначе смотрел на себя, на свое дело, на свои цели, на свою жизнь, жизнь соседей, словно прислушивался к тому устройству, в котором он был деталью, а верен ли ход этого механизма и какова цель этого движения?

Человек начинал задавать слишком много вопросов, он раздражал, отвлекал от режима, от графика, от привычного болотного устоя, и общество или те, кто выступал от имени общества, то есть народа, отвергало его, изолировало или уничтожало, чтоб не заражались другие его инакомыслием, вопросоманией и желанием жить иначе.

Другой же, прозревший рано, осознавший смертельную опасность в своем прозрении, замыкался в себе, или как в убежище, уходил в храм, где был понят, успокоен и обнадежен. Начиналась иная жизнь, в которой он находил покой и ответы на многие вопросы, возникшие в связи с его прозрением и выпадом из общества, из несуразного механизма, который был всегда в интенсивном движении, но никуда не шел, ничего не показывал, производя лишь звон и грохот. Храм становился свиданным местом единомыслящих, верующих в высшую справедливость, в Силу Добра, олицетворением которых для них становился Всевышний – невидимый и запретный, но хранимый в себе всеми поколениями, закодированный иными словами: Душа, Совесть, Честь, Милосердие, Любовь, Ум, Терпение, Доброта, Верность. И не зря говорят Старые в ответ на подлый поступок человека: «Бога в тебе нет!» И понятно теперь – когда в тебе есть Бог – Душа, Совесть, Честь, Любовь и Милосердие и прочие качества от Бога, – жить легко и приятно. Бог наставит на истинный путь, пожалеет и поймет, ибо он мудр, добр, милосерден, терпелив и справедлив…

Закончилась воскресная проповедь. Душа оттаяла, растрепанные мысли объединились в голубиную стаю, и полет их стал ровным, высоким и целенаправленным.

С клироса полилось елейно-ангельское песнопение. Серебряная ладанка, курясь благовониями, словно маятник вечного времени, раскачивалась в руке служителя церкви, который торжественно и величаво осенял крестным знамением лица прихожан, будто одаривал божьим благословением. От неземных песнопений и густого ладана кружилась голова. Большие и малые каменья сверкали на одеждах священника, на окладах икон, восхищая и завораживая и настраивая на лицезрение чуда; и оно не заставило себя долго ждать, появилось незаметно и неожиданно, коснувшись каждого, кто верует… И остальные ощутили Его присутствие в храме, как дуновение ветерка, явившегося из-под высокого, расписанного яркими красками потолка.

А может, некоторым, как и мне, все это показалось. Не поверилось… Ну что ж, Бог терпелив, а вера не приходит случайно…

В храме стало душно. Преодолевая привычное в этом месте изнеможение, стал пробираться к выходу, не дожидаясь конца службы. Огибая один из боковых приделов храма, вдруг почувствовал непонятное беспокойство, будто укорный взгляд ерошит затылок. Оборачиваюсь и тут же натыкаюсь на этот взгляд. В полумраке лицо не разглядеть, невольно делаю три-четыре шага навстречу этим глазам, и вдруг, узнав его, от неожиданности, нежданной радости и удивления всплеснул руками. Передо мной стоял тот, кого я еще полтора часа назад ходил проведывать на кладбище и даже возложил цветы на могилу. Это был Леха Переверзев. Седой, худющий и постаревший. Бледное морщинистое лицо казалось изможденным, как у умирающего старца в монастырском склепе, и только курносый, облупившийся нос да пронзительные глаза выдавали молодость его души. На нем были простенький, поношенный костюм, светлая застиранная и чуть великоватая рубашка, вся его одежда, казалось, с чужого плеча и кричала о нужде этого человека. Но это был он, бывший детдомовец, которого незадолго до совершеннолетия приютила у себя моя соседка – баба Саня. Добрая душа, чувствуя свою кончину, решила сделать доброе дело, как она говорила, угодное Богу. Сама съездила в детдом и сама выбрала себе внука-сироту, отогрела теплоотдатливой душой, одела, обула, откормила, приручила к новому жилью и как-то представила нам.

– Вот, – сказала она, – мой наследник.

Я знал, что нелегко живется бабке. Были у нее, конечно, и дети, и внуки, но навещали редко. Приезжали обычно осенью, чтобы поживиться урожаем из бабкиного сада. Все остальные заботы о ней пришлось взвалить на плечи соседям. Уже потом от Лехи мы узнали, что у него с бабкой Саней уговор. Он будет за ней ухаживать, помогать до самой смерти, а она оставит ему в наследство дом и сад.

В детдоме Леха проучился девять лет, и осенью мы с ним пошли в один класс, в выпускной. Класс был небольшим, человек двадцать, это все, что осталось от трех восьмых, а затем и от двух девятых. Дотянуть до десятого класса у многих из моих сверстников не хватило желания.

После окончания школы, до армии, мы с Лехой работали механизаторами, благо что в школе получили две специальности – слесаря и механизатора.

Похоронили бабку Саню, и Леха стал полноправным хозяином дома и сада. Правда, первое время надоедали родственники, которые попытались даже судиться с Лехой, но у них ничего тогда не вышло.

За время учебы и работы мы сошлись с Лехой довольно близко. Часто проводили вместе свободные часы, даже влюблялись в одних и тех же девчонок.

Было видно, что после холодно-неуютного детдома Леха понемногу отходил, исчезли его затравленность, обособленность. Он стал общительным, добрым и веселым парнем, без всяких комплексов. И все-таки от нас отличался. Во-первых, потому, что был человеком слова, если что-то обещает – расшибется в доску, а сделает. Во-вторых, был скуп, не любил транжирить то, что доставалось ему нелегким трудом, копил про черный день. Возможно, эта черта присуща только человеку, познавшему нужду, тому, кто прошел через все тяготы детдомовской, унизительной, жизни. Несмотря на это, мы, сельские пацаны, с удовольствием водились с Лехой. Помогали ему по хозяйству, и всегда двери его дома, как и его душа, были открыты для нас.

В армию его забрали первым. Чтобы дом не пустовал, он сдал его на два года городской семейке, которая использовала усадьбу вместо дачи, перечисляя деньги на Лехину сберегательную книжку.

Недели через две призвали в армию и меня.

Мы не знали ничего друг о друге больше полугода, пока однажды родители не переслали мне Лехино письмо со странным адресом. Там стоял всего лишь номер полевой почты. Замполит роты, где я служил, объяснил, что, по всей видимости, мой друг служит за границей. А где, трудно сказать. Я написал. Леха ответил. Я снова написал, но больше не получал от него ни единой весточки. Уже перед увольнением в запас родители написали мне, что на Леху пришла похоронка, что вскоре из Афганистана прибыл цинковый гроб, и военкоматовская похоронная команда без излишней помпы закопала его на сельском кладбище, придавив могилку тяжелой гранитной плитой.

Я по приезде домой ходил с одноклассниками на кладбище, читал выбитые на камне строки:

ПЕРЕВЕРЗЕВ АЛЕКСЕЙ ИВАНОВИЧ

02.03.1969—11.12.1987 гг.

И все. Больше ни знака, ни слова, указывающего на то, что Леха не умер от болезни, не продырявлен ножом в пьяной драке, а погиб, выполняя интернациональный долг. Долг! Да кому он должен был в свои неполные девятнадцать лет и за что? За то, что когда-то спившиеся родители подкинули его в детдом? За то, что в детдоме над ним издевались все, кто мог – преподаватели, старшие мальчишки, просто чужие люди на улице? За то, что, не спросив, погнали в эту чужую азиатскую страну? Никому он ничего не должен, и от этого смерть его еще горше и обиднее. Может быть, тогда, на могиле друга, я так и не думал, может быть, эти мысли были навеяны мне ветром перемен? Может быть.

А тогда мы молча помянули Леху, закусили луковицей и черным хлебом. Тризна у гробовой плиты была недолгой, и вскоре мы разошлись, у каждого уже были свои заботы, срочные дела. Лехи не стало, а нам предстояло еще жить и добиваться чего-то в этой пока что неведомой, но прекрасной жизни.

Как-то тоскливо стало в нашем маленьком переулочке без Лехи. Возможно, это было оттого, что я стал взрослей и по-другому смотрел на мирок, где жил до службы в армии. А может быть, потому, что из Лехиного дома подозрительно смотрели на нас новые жильцы – родственники бабки Сани. Они, по-моему, единственные из всех нас, знавших Леху, радовались его гибели.

В поисках лучшей жизни разъезжались по стране мои добрые соседи, и вскоре переулочек наш стал для меня не только тесным и тоскливым, но и чужим. Чужие люди вокруг, чужие разговоры. Чужие воспоминания.

Вскоре и мои родители, так и не найдя в таежном Хабаровском крае того, что искали, продали дом и выехали в Подмосковье, благо что и там вслед за Дальним Востоком начали появляться неперспективные деревеньки, жители которых на пике урбанизации устремились в города, пополняя ряды лимиты. Нашли там хороший дом с большой усадьбой, который обошелся им буквально за гроши. Немного было желающих жить в глубинке, месить там сапогами грязь. Однако в деревне я не ужился, уехал в Москву, трудился на заводе, затем окончил журфак МГУ и теперь работал специальным корреспондентом в редакции одной из центральных газет. Куда только ни заносила меня репортерская жизнь, но с особым трепетом и радостью я приезжал в Хабаровск, на свою малую родину. Поселок, где я родился, располагался в пригороде, и частенько свое свободное время мы мальцами проводили в городе. У каждого были там свои любимые места. Были они и у меня. Парк со стоящей на возвышении старинной церковью Рождества Христова притягивал меня особенно. Вовсе не вера в Бога толкала меня туда, а ощущение причастности к интимному таинству, непонятному и запретному. Частенько, втихую от родителей и друзей, приезжал я сюда, слушал перезвон колоколов, глазел на крестные ходы, особенно любил торжественные воскресные службы. Мне все эти действа были интересны. Интересны хотя бы потому, что все, связанное с церковью, ее служителями и Богом, было для меня, как и для большинства моих сверстников, под запретом. Я лицезрел таинство, происходящее в храме, и воображение мое рисовало такие чудодейственные картины, что я чувствовал себя и художником, и поэтом, и врачевателем человеческих душ, ощущал себя необыкновенным человеком, способным на большие и славные дела. Здесь я мог думать и говорить Богу все, что хотел, и он никогда не прерывал меня. В школе мне говорили, что Бога нет, но я все равно рассказывал ему обо всех своих обидах и чаяниях или просто молча фантазировал. Не знаю, почему, но с тех лет я навсегда сохранил где-то в глубине сердца тихую умиротворенную любовь к храму моей юности.

И когда удавалось побывать в городе моего детства и юности, я всегда выкраивал часок, чтобы зайти в лоно таинственной и величественно торжественной, всегда готовой принять странника церкви. И хотя в городе уже построены более величественные и восстановлены более древние храмы, меня, несмотря ни на что, всегда тянуло на Ленинградскую, к этому неказистому святилищу которое навсегда осталось для меня чудотворным.

Все это промелькнуло в моей памяти в одно мгновение. Леха Переверзев шагнул навстречу, и наши пальцы сошлись в крепком мужском рукопожатии. Трудно было сдержаться от бурных восклицаний, выражений восторгов и искренней радости, но каждый понимал, что здесь не место для этого, и мы, не сговариваясь, стали пробираться к выходу, аккуратно обходя верующих.

И только на улице я заметил, что за нами неотступно следует молодка с грудным ребенком на руках.

– Это моя жена – Сашенька! – представил ее Алексей, светло улыбаясь и нежно касаясь ладонью ее плеча. – А это наш сын Кирюша! Кирилл Алексеевич. Уснул мальчонка…

Я тоже представился, непроизвольно наклонившись к мадонне с младенцем, приблизив руку к сердцу, успев разглядеть ее большеглазое лицо, излучающее внутреннее обаяние.

– Иван! Мы школьные друзья с Алексеем… – У меня вдруг перехватило дыхание, будто перед рыданной волной.

– Простите… Трудно говорить… Но ведь два часа назад, чтобы навестить его, я ходил на кладбище… Оставил цветы на могилке… Просто чудо какое-то… Живой… Не верится даже… Боюсь радоваться… чтоб не спугнуть свершившееся чудо…

– Да вы не волнуйтесь, – улыбнулась Саша, – никуда он от нас с Кирюшей теперь не денется. Жить теперь ему до ста лет…

– Не сглазь, Сашенька, – вежливо придержал жену Алексей, в задумчивости наблюдая поверх дальних верхушек заоградных тополей, над которыми кружили горластые черные птицы.

– У нас вся жизнь еще впереди – не жил ведь – то боролся за жизнь, то воевал против жизни, растрачивая на все свое здоровье… Теперь вот только и начал жить. – Он ласково обнял жену и нежно лизнул взглядом личико спящего сына. – Начали жить… Что там, впереди, кто знает?

Укорачивая возникшую паузу, спрашиваю:

– Ну, как же это получилось, Лех, что тебя похоронили-то?

– Да я и сам долго не знал…

– Ведь кого-то же похоронили на нашем кладбище.

– В этом-то и весь трагизм… Уму непостижимо! Такого пришлось насмотреться! Такое узнал, что жить расхотелось…

Жена перебила:

– Может, поедем к нам, там и повспоминаете… Встречу отметим…

– Нет-нет! – поднял я руки. – У меня билет на руках, через три часа нужно быть на вокзале.

Необдуманно ляпнул про билет. Ну что он по сравнению с посиделками в таком приятном обществе? Ну не уехал бы сегодня, уехал бы завтра… Уже и отступать поздно.

– Ну хорошо, – с пониманием начала Сашенька, – я вам не стану мешать, вон под сиренью скамейка, в стороне от аллеи, садитесь и беседуйте, а мы с Кирюшей погуляем, может, на базарчик загляну – ты, Леш, не волнуйся. Идите, идите…

Обнявшись, как братья, мы направились к скамье в укромном месте. Прогретый солнцем парк был весел и красив. Из храма еще не выходили прихожане, на аллеях почти никого не видно. Уютное место располагало к задушевным беседам.

Запоздало прижались, щека к щеке.

– В первое мгновение увидев тебя, чуть с ума не сошел, – говорю почти шепотом, ощущая набегавшую волну нежности и солидарности к потерянному было другу.

– Думал, что мой дух тебе померещился? – с деланной веселостью произнес Леха, но глаза его не были веселыми, в них, попеременно сменяясь, отражалось то глубинное страдание, то душевное блаженство.

– Конечно, – согласился я, – только что помянул тебя на кладбище, а тут такая картина…

– А я вот, несмотря ни на что, жив. – Он улыбнулся. Улыбка была вымученной и горькой.

То, о чем он мне поведал потом, походило на страшный сон, который может родить лишь пораженный страшной болезнью мозг. Может быть, я что-то преувеличивал? Вполне возможно! А впрочем, делайте выводы сами.

Мягкий молочный свет, заполнивший операционную, постепенно рассеивался. Откуда-то из небытия медленно проявляются незнакомые лица. Четче всех проявляется лицо склонившегося над Алексеем человека. В тонких, нервных чертах его что-то знакомое. Но, как ни вглядывался и ни напрягался, не узнает. Легкие работают, словно кузнечные мехи, выветривая из груди резкий дух хлороформа. С каждым вздохом все яснее и светлее вокруг.

Алексей наконец-то вспоминает, где видел человека, склонившегося над ним. Он очнулся, когда его, иссеченного пулями и осколками, окровавленного, положили на операционный стол. Увидел хирурга, который, не обращая внимания на стоны, внимательно осматривал многочисленные раны, раздражая холодным блеском металлического зонда.

Особой боли от прикосновения металла не чувствовал, потому что была единая жгущая, давящая и разрывающая боль.

Он чувствовал, что снова проваливается в бездонный колодец небытия, и прикусил губу. Боли не почувствовал, только ощутил во рту солоноватый привкус крови.

На мгновение вырвался из плена бессознательности и вопросительно уставился на хирурга. Тот, заметив его взгляд, ободряюще улыбнулся.

– Считай, что ты заново родился, – ответил на немой вопрос Алексея, – еще бы час, и не разговаривали бы мы с тобой. А теперь жить будешь. Вот только дай осмотреть тебя хорошенько, потерпи, пожалуйста.

Хирург положил свои холодные, тонкие и длинные, как у виртуоза-пианиста, пальцы на его горячий лоб, и Алексей наконец успокоился и шевельнул руками, потом пальцами: они слушались. Под перевязями свербило и болело все тело. Но почему-то не чувствовались ноги.

«Неужели?» – пронеслась в мозгу страшная мысль. Протянул вдоль туловища руки, потихоньку, сантиметр за сантиметром, ощупывая себя. Как самые точные датчики, работают пальцы, то и дело посылая в напряженно застывший мозг импульсы. Здесь все цело, а здесь бинт сырой от крови, больно. Пальцы с трудом дотягиваются до бедер и испуганно замирают. Что дальше, под простыней? Белизна холста, скомкавшегося там, где должны быть ноги, пугает. Хочется побыстрее узнать, что же там дальше, а страшно. Страшно так, что в жилах леденеет кровь. Несмотря на невыносимый жар, на лбу выступает холодный пот.

Решившись, резко подает голову и плечи вперед, рывком сбрасывает простыню и видит, что ноги на месте, лишь только перебинтованы в нескольких местах. Хриплый стон и радостный вопль сливается в непродолжительный облегченный выдох, но тут же от боли снова проваливается в черную бездну. Только через несколько минут, почувствовав резкий запах нашатыря, снова начал приходить в сознание. Он еще почти ничего не видел, перед глазами стояла молочная пелена, но отчетливо слышал все то, о чем говорили находящиеся в операционной люди.

– Его надо срочно эвакуировать в Ташкентский госпиталь, возможны абсцессы, – очнувшись, услышал Алексей незнакомый голос.

– Да, парню крупно не повезло. Даже если профессор сам сделает операцию, в лучшем случае он будет недвижимым калекой, – сказал другой.

– Что вы здесь раскаркались? Калека да калека. Парень молодой, еще неизвестно, как поведет себя организм. Многое от него самого зависит, – проговорил третий, глухой женский голос.

– Тише вы! Парень приходит в себя, – сказал хирург, склонившись над раненым.

Алексей теперь уже не делал резких движений. Боль физическая утихла, а на смену приходила щемящая внутренняя боль.

Слова врача о том, что в лучшем случае останется вечным калекой, словно ножом полоснули по еще кровоточащему сердцу.

«Зачем тогда жить? – мелькнула страшная мысль, – ради чего принимать новые мучения?» – Мысль нарастала, ширилась и, словно гора, наваливалась, заслоняя все, что еще недавно было радостным и дорогим. Заслоняла солнечный лучик, играющий на полированных поверхностях хирургического инструментария и в стеклах снежной белизны шкафов. Заслоняла тонкое, излучающее тепло лицо хирурга, его добрые глаза. Заслоняла всю скоротечно прошедшую жизнь. Немного в ней оказалось радости, но это была его жизнь, и он даже после всего перенесенного ее по прежнему любил.

А теперь не видел выхода. Вместо светлого будущего перед ним простиралась черная, беспросветная, бессмысленная жизнь. Жизнь калеки. Жизнь человека, зависящего всегда и во всем от других людей и тем самым бесправного и униженного.

Зачем, для чего мучиться, если тебя никто дома не ждет? Да и есть ли у него этот самый дом? Может быть, ему это все приснилось и, кроме детдома, ничего роднее нет. Нет у него и девчонки, которой мог бы написать о том, что с ним случилось. Он бы не требовал от нее быть постоянно с ним, нет, он слишком горд, но попросил бы написать письмо. Хоть самое небольшое. Хоть в несколько строк. Он бы перечитывал и чувствовал, что хоть немного, хоть самую малость кому-то нужен.

От множества противоречивых мыслей, заполнявших голову, а может быть, и от саднящей на затылке раны Алексей почувствовал нарастающую боль в висках, головокружение. Громко застонал, ему казалось, что огромный камень медленно опускается на него, холодной громадиной давит на ноги, на грудь. Еще мгновение – и он задохнется под его неимоверной тяжестью. Алексей выставил вперед руки, стал звать на помощь. Но не мог пошевелить губами. Тогда начал отталкиваться ногами, чтобы выползти из-под давящей каменной громады. Он задыхался, помогал себе руками, но глыба неотвратимо надвигалась. Холодное дыхание могильной плиты чувствовал уже на лбу, когда губы вдруг резко разомкнулись и он во всю силу легких закричал:

– А-а-а-й!

– Бредит парень, – констатировал хирург и подозвал медсестру, – сделай укол и отправляй в реанимацию. Нужно, чтобы с ним кто-то постоянно находился.

Алексей метался в горячке несколько дней. Об этом сказала ему сиделка, пожилая, болезненного вида женщина. Еще сказала, что через день в Союз летит вертолет, на котором его отправят в другой госпиталь.

На улице было уже темно, но спать не хотелось.

– Скажите, бабуся – что будет со мной?

– Какая я тебе бабуся? – выпалила неожиданно женщина. – Я тебе в матери гожусь! А старо выгляжу, так от того, что столько горя здесь перевидела. Ты уж прости, что резко я так… Доктор не велел говорить, а я, так и быть, скажу. Позвоночник у тебя задет осколком, да и бедро прострелено. Остальные ранки заживут скоро. А эти, не хочу тебя обманывать, сынок, не знаю. Трудно будет. – Женщина отвернулась и стала что-то внимательно разглядывать в окно, то и дело шмыгая носом.

Алексей, чтобы ее успокоить, хотел сказать что-нибудь ласковое, нежное, но резкая боль в пояснице осадила его. Он застонал. Не столько от боли, от бессилия и злобы на свое беспомощное, упакованное в гипсовый саркофаг тело.

– Потерпи, сынок, потерпи, я медсестру позову, – смахнув слезу, повернулась к нему сиделка.

– Не надо, мать, – процедил сквозь зубы Алексей, – не надо. Не хочу!

Он с детства боялся уколов. И когда в их детдом приезжали врачи с круглыми блестящими коробками, он поспешно забивался в самый дальний угол и таился там до тех пор, пока врачи не уезжали. Его называли трусом. Мальчишки-одногодки за это презирали, а девчонки просто не хотели замечать.

– Ну почему не надо, почему? – настойчиво уговаривала сердобольная женщина. – Сделают укольчик, и сразу легче станет, заснешь.

– Нет, мать, не надо. Мне необходимо сейчас о многом подумать.

– Какие могут быть думы в таком-то состоянии? Еле из ада выкарабкался. Лежи да силы набирай, а думщиков и без тебя достаточно. Заснуть постарайся.

– Вы меня извините, но я должен сегодня, сейчас решить главный для себя вопрос.

– Какой вопрос?

– Главный, – повторил Алексей и закрыл глаза, тем самым показывая, что разговаривать ни с кем больше не намерен.

Женщина поняла, что парень хочет остаться один, и, осторожно отворив дверь, вышла.

Алексей открыл глаза, осмотрелся. Лежал он на специальной кровати, ни туловищем, ни ногами шевельнуть не мог. Жесткий гипсовый корсет сдавливал все тело. Он мог свободно водить из стороны в сторону только руками да головой. Тело под гипсом нестерпимо зудело, причиняя муку не меньше, чем многочисленные раны.

«Ну зачем так мучиться, ради чего? – подумал он. – Ведь дома меня никто не ждет. Кому я вообще нужен?» Он растравлял себя этими вопросами, заранее зная, что ответов на них нет.

От черной безысходности, обступившей со всех сторон, на глазах выступили горькие слезы бессилия.

«Вот вывалиться бы из этой кровати да разбиться так, чтоб уж насовсем. Чтобы кончились кошмары, боль, безысходность одним разом. Упасть, и все, – промелькнула шальная мысль, – а что, это для меня единственный выход. Раз говорят, что позвоночник поврежден, значит, от удара о пол сломается гипс, и тогда конец. Долгожданный конец». Мысль эта углублялась и ширилась, приобретая все более и более безумные формы.

Алексей взялся рукой за край кровати и начал раскачивать свое упакованное в белый панцирь тело. Туда-сюда, туда-сюда.

Но рука была еще недостаточно окрепшей, и амплитуда раскачивания была слишком мала, чтобы перевалить его через край ложа. Да и кровать стала предательски громко скрипеть, словно предупреждая кого-то о готовящемся заговоре против человеческой жизни.

Алексей поднял перед собой ослабевшую руку и в сердцах больно стукнул по ней другой, израненной, в бинтах.

Резкая боль, которая тут же откликнулась на удар, немножко отрезвила его. Он вдруг понял, что даже если упадет на пол, то ожидаемого эффекта не получит, а лишь усугубит свое состояние новой, еще большей, болью.

«Ничего, выберу момент, когда повезут на вертолетную площадку, или еще где», – уже без эмоций подумал он и вызвал сестру, утопив красную кнопку звонка, вмонтированную в кровать.

Через несколько минут дверь открылась и на пороге появилась молодая женщина в белоснежном чепчике. Заспанное ее лицо выражало тревогу.

– Не могу заснуть, – пожаловался Алексей.

Медсестра принесла шприц и почти безболезненно ввела ему какое-то лекарство. В голове зашумело, пошло кругом. Все самое страшное – и боль, и черные мысли – остались где-то далеко-далеко позади. Через минуту он уже крепко спал.

Подготовка к отправке в Союз началась с самого утра следующего дня. Алексея сразу же после обильного завтрака повезли в перевязочную. Пока отмокали бинты, особой боли не ощущал, но, когда начали осторожно снимать, тело засаднило. Словно тысячи мелких иголок всадили в кожу. Эта неприятная процедура длилась не меньше часа, а Алексею казалось – целую вечность.

После перевязки попросил обезболивающего, но медсестра сказала, что у них существует норма на наркосодержащие препараты и что если он станет получать инъекции чаще, чем положено, то может стать наркоманом.

Боль, если не шевелиться, была несильной, и Алексей больше не настаивал на своем.

Он готовился к своему последнему шагу и был сосредоточен только на этом.

«На чем нас повезут до аэропорта? – интересовал его вопрос. – Если в закрытой машине, то нечего и рыпаться, толку не будет. Хорошо бы в открытой. На улице не жарко, зато какая красотища! В окно хорошо видно, как вокруг госпиталя буйно расцвели сады. Даже здесь в больничных палатах чувствовался терпкий запах цветущего миндаля, который, казалось, заполнил все пространство от неба до земли, будируя кровь, призывая к жизни. Но зачем я об этом думаю, – оборвал он радужную мысль, торжествующую в глубине сознания, – ведь я твердо решил свести все счеты с жизнью!»

Но жизнеутверждающий аромат весны делал свое дело, выветривая из головы черные мысли, которые, словно тяжелые грозовые тучи, рассеивались под напором неудержимого ветерка.

Скрипнула дверь. На пороге появилась сиделка, за ней хирург.

– Здравствуй, Алеша, – сказал он, по-отцовски его оглядывая и ласково улыбаясь, – как себя чувствуешь?

– Да так, ничего, елки-моталки…

– Ну, раз «елки-моталки», значит, хорошо, – поощрительно подмигнул военврач и присел на его кровать, – я хотел поговорить с тобой перед отправкой, чувствую, маешься ты. Запомни, Алексей, отчаяние – плохой советчик. Постоянно держи себя в руках. Верю, что ты не только выкарабкаешься, но и станешь бегать, как все твои сверстники. В том госпитале, куда тебя отправляем, оперирует профессор Преображенский, мой учитель. Он многих на ноги поставил. Я не прощаюсь с тобой: буду сопровождать на аэродром.

Он встал, поерошил ему волосы на голове, потом решительно развернулся и легкими шагами направился к выходу. Через несколько минут за ним последовала и сиделка.

После этих по-отцовски заботливых и добрых слов в душе Алексея заштормило. Самые разные мысли заполнили его бедную головушку. «Для чего вся эта ненужная канитель с новыми операциями? Ведь все равно он останется инвалидом, станет никому не нужной обузой обществу. Так что впереди светлого будущего не предвидится, – твердил малодушный внутренний голос, но его тут же прерывал голос-оптимист – а может быть, потерпеть, ведь доктор уверен, что профессор уже многим помог, даже самым безнадегам…».

Снова скрипнула дверь, и в палату вошли два санитара и знакомая медсестра. Пришлось спешно прощаться с сопалатниками, такими же горемыками, как и он сам.

В аэропорту госпитальный уазик беспрепятственно пропустили на летное поле, и он, проскочив почти через всю бетонку, остановился у вертолета, вокруг которого шла погрузочная сутолока; четверо первогодков, не принявших еще афганского загара, в новеньких камуфляжных хэбушках и не потерявших фабричного цвета кирзачах под руководством полненького, тоже белолицего майора, по виду не из полевых командиров, неумело и трудно снимали с грузовика тугие тюки, коробки и ящики, по двое несли к вертолету и с трудом впихивали в грузовой люк. К тому времени, когда санитарный уазик подкатил к Ми‑8, новобранцы, потея и спотыкаясь под взглядом белолицего мордастенького офицера тыловой службы, добросовестно затрамбовывали малое отверстие в теле дюралевой стрекозы и уже протаптывали тропу к двери с большими возможностями затащить в брюхо небесного вездехода нестандартный груз.

Когда санитары стали выгружать носилки, майор-тыловик подошел к сопровождавшему раненых капитану медицинской службы и, глянув на часы, спросил:

– Сколько времени у вас займет погрузка раненых?

Военврач, видимо, не впервой занимавшийся подобной операцией, почти автоматически ответил, не отрываясь от своего дела:

– Не менее получаса. Носилки надо отнивелировать и надежно закрепить…

Майор его резко оборвал:

– Даю вам десять минут!

Капитан помог выгрузить первые носилки, потом, потеснив пропотевших солдатиков-первогодков, заглянул внутрь вертолета, затем подошел к майору.

– Все раненые там не поместятся! Может быть… – озабоченно начал он.

– Грузите, сколько поместятся, да побыстрее, – прервал капитана тыловик, не оборачиваясь и продолжая пересчитывать остающиеся тюки, поминутно заглядывая в записную книжку, – остальных верните в госпиталь! Пока машина еще здесь, – заметив, что капитан не спешит выполнять его команду, невольно обернулся и, едва сдерживая раздражение, процедил сквозь зубы: – Я неясно выразился или вы плохо слышите, капитан? – Сделав паузу, он добавил: – Через десять минут борт отправляется…

Военный врач недоуменно улыбнулся, переступил с ноги на ногу и упрямо продолжил прерванную фразу:

– Может быть, часть груза оставить. Ведь у меня тяжелораненые…

Майор нервно дернулся:

– А у меня спецгруз!

– Но речь идет о жизни солдат. – Военврач уже не скрывал растущего беспокойства. – Им нужна срочная операция. В Ташкентском госпитале их уже ждут… Это единственный шанс…

– Капитан, я повторяю – у меня спецгруз и спецраспоряжение командования, потому не может быть и речи о снятии ни части, ни даже килограмма его, – довольно сдержанно и с легкой улыбкой продолжал майор, укладывая сопроводительные документы в сверкающий молдингами кейс, но, видимо, угадав за настырностью военного медика иные, непредсказуемые, действия, добавил: – Понимаете? Спецгруз! И спецохрана! Понимаете?! Прапорщик!

Из-за груды тюков и ящиков в проеме двери показался здоровенный увалень с каменным лицом, снисходительно оглядел узкоплечего, худощавого капитана и, как бы машинально, положил правую руку на кобуру.

– Смотри в оба! – предупредил его майор, сопроводив свою мысль выразительным жестом. – Головой отвечаешь!

Военврач изменился в лице.

– Это же бесчеловечно, преступно бесчеловечно! – прохрипел он от волнения. – Вы жестокосердный человек, вы преступник…

Тыловик набычился, белое лицо его стало багровым, но он, сохраняя внешнее спокойствие, вкрадчиво проговорил с улыбкой вурдалака:

– Полегче, полегче, капитан, а то можешь на неприятность нарваться.

– Нечего меня пугать, бледнолицый брат майор! Пуганы. Обматерены и обстреляны. И пороха нанюхались, и крови насмотрелись, не страшно.

И, не обращая внимания на майора, приказал санитарам:

– Загружайте, только не спеша, и повнимательнее с людьми. А, если потребуется для этого выкинуть часть ваших вещей – я сделаю это не раздумывая.

– Слушай, ты, глиста вонючая! – взвизгнул майор. – Как ты разговариваешь со старшим по званию?!

Он явно был далек от афгана, от кровавой войны и явно не понимал, что здесь ценились иные, чем в Союзе, качества, выработанные и сцементированное общей опасностью, удалью и взаимовыручкой, и, по шкурной тыловой привычке, старался всех устрашить.

– Или сейчас же извиняешься, или я вызываю патруль! – угрожающе пролаял он, видя, что на него никто не обращает внимания.

– Вызывай хоть самого дьявола, которому ты служишь! – равнодушно промолвил капитан, поправляя одеяло на носилках с ранеными.

Майор, явно не привыкший к подобному отношению, обескураженно постоял, прикидывая свои возможности, потом перебросился несколькими словами со своим спецохранником-прапорщиком, сел в уазик и укатил к зданию аэропорта.

Когда загрузили четвертого раненого, к вертолету лихо подвернула патрульная машина, из нее легко вымахнули четверо ладных парней в пятнистых хэбэ и бравый старлей, за ними неуклюже выбрался белолицый майор и взглядом указал на военврача, который помогал нести очередного раненого.

Служака подошел к капитану, взял под локоток и, сказав несколько слов вполголоса, увлек в сторону от носилок, которые, естественно, опустили на землю, однако капитан высвободился от цепкого захвата старлея и вернулся к раненому, но патруль был уже наготове и, по команде начальника патруля сцапав военврача понадежнее, увлекли его в свою машину, профессионально применив для этого заученные приемы.

Патрульная машина резко погазовала с взлетной полосы, а майор-победитель заглянул в мрачное брюхо вертолета, предостерегающе поднял руку и велел санитарам загрузить оставшихся раненых в госпитальную «таблетку» и возвращаться назад, а сам, переговорив с пилотами, охранником-прапорщиком, покинул машину. Вертолетные водилы задраили люки и закрылись в кабине.

Через пару минут, раскрутив винты и набрав обороты, взлетели. С семью ранеными, с трудом уместившимися в чреве вертолета, остался лишь один медбрат с объемистой сумкой на боку, примостившийся между носилками и громадой груза на тубе канатной лестницы.

Несмотря на то, что винтокрылая машина уносила все дальше и дальше от чужой жестокой войны, на душе у Алексея становилось все горше и горше. Не так от этого чудовищного по своей бесчеловечности эпизода на аэродромной бетонке во время погрузки, как от порожденного им внезапного прозрения и ненависти на всю эту грязную и довольно нелицеприятную оборотную сторону войны. Конечно же, он знал из книг, воспоминаний ветеранов и прочих бывалых людей, что война приносит несчастье человечеству, но даже в этом кое кто находит для себя выгоду. Недаром в народе говорят: «Для кого война, а для кого и мать родная». Увидев в вертолете тугие тюки, ящики и коробки с заграничными ярлыками, он вдруг подумал, что где-то уже видел такие же. Вспомнил купеческий караван из полусотни верблюдов, заблудившийся в войне, на которых была такая же поклажа, и караванбаши на низкорослой лошадке, в окружении вооруженной охраны, которые драпанули кто куда после первой же очереди ДШК, побросав свое добро и оставив себе лишь жизни. Но эти мирные трофеи, судя по действиям белолицего майора-тыловика, доставались не тому, кто вел окопную жизнь, подвергался опасностям, а порой и погибал не за понюшку табаку, а кому-то другому, стоящему, судя по размаху, на самом верху штабной лестницы. И страшно даже не то, что кто-то мародерствовал в этой войне, а то, что эти кто-то, наживаясь за счет смерти простых солдат, входили во вкус, заражая своей мерзостью других, и считали своим главным делом на войне нагрести в свои личные закрома побольше дармового добра, перешагивали через убитых и раненых, не обнаруживая ни единой капли милосердия и страха, даже если это были и наши солдаты, как это уже доказал белолицый майор тыловой службы.

Но до конца Алексей не верил своему неожиданному открытию, надеясь в душе, что ошибся по причине болезненного состояния души и тела, думал, что невозможно такое в нашем цивилизованном обществе, да и майор наверняка был коммунистом и с пионерского возраста воспитан по принципу «человек человеку друг, товарищ и брат».

И, может быть, он и убедил бы себя в этом, если бы его сознание не отвлекла боль, которая появилась во всем теле внезапно, когда вертолет, резко накреняясь и вибрируя, шарахнулся в сторону, видимо, обходя внезапно появившуюся на пути вершину. Носилки под ним потянуло вправо и вверх, потом опять резко вниз, отрывая от дюралевого пола. В глазах потемнело, и на него навалилась какая-то неимоверная тяжесть. Он глухо застонал и не услышал своего голоса. Он задыхался и не мог открыть рта, чтобы вдохнуть воздух, тошнота подступала к горлу. Он потерял счет времени, но не потерял сознания, и, слыша гулкие удары в обшивку борта, думал, что «вертушка», как однажды случилось в одной боевой операции, удирает от зенитных пулеметов «духов», кидаясь то вправо, то влево, то вверх, то вниз… И кто-то рядом кричал так же, как тогда, неразборчиво и глухо, кто-то стонал, и что-то шевелилось под ним, причиняя боль и неудобство.

Наконец пришло просветление, и он увидел санитара, спешно отваливающего в сторону тяжелые тюки, которые придавили не только его, но и остальных спинальных раненых.

– Держись, братишка! – ободряюще улыбнулся санитар. Лицо его покраснело от напряжения, которое он испытывал, оттаскивая, отпихивая очередной тюк, освобождая Алексею ноги.

– Да вы что там, растудыт вашу мать?! – орал он, зло поглядывая в сторону кабины вертолетчиков, – охренели совсем?! Тут же раненые!

Но свист винтов и натужный гул турбин заглушал голос.

Алексей повернул голову туда-сюда, осмотрелся. От резких маневров вертолета «спецгруз» раскидало по всей кабине, хотя, как заметил Алексей, тюки и коробки были заботливо перетянуты парашютными стропами.

Когда санитар наконец отвалил от него тюк, Алексей увидел брылястого прапорщика, который стоял на коленях и не то заталкивал, не то вытаскивал из расшнурованного или лопнувшего тюка новенькую дубленку.

Увидев это, Алексей понял все. Не ошибся он в своем страшном открытии, нет, такие же дубленки были в тюках того расстрелянного ими каравана. От жгучей обиды за себя, за своих боевых товарищей, за державу, в которой прижились такие, как прапорщик и белолицый майор со своим спецначальством, на глазах выступили слезы.

И вот тогда, впервые за все время его пребывания между жизнью и смертью, ему вдруг безумно захотелось жить, чтобы там, в Союзе, рассказать всем правду об этой страшной и кровавой войне. Вокруг горе, смерть, разруха, и в этой кровавой мясорубке находятся офицеры, которые строят на этом свой бизнес, занимаются куплей и продажей оптом и в розницу. Что они покупают? Тряпочные блага. А что продают? Офицерскую честь, предавая своих солдат, которые верят каждому их слову.

– И-эх, – горестно простонал Алексей, подавляя в себе закипевшую злость, – конечно, не все офицеры такие. Таких, может, всего-то единицы, но они есть и бросают тень на тех, кто живет вместе с солдатами в окопах и блиндажах, кто делится с ними последней сигаретой, коркой хлеба, тех, кто локоть к локтю штурмует ощетинившиеся пулеметными гнездами высоты, которые защищают те, кто на этой земле родился и вырос.

Алексей вспомнил своего взводного, своих боевых друзей, и у него защемило сердце, подступили к глазам слезы. Нет уже в живых лейтенанта Русакова, их взводного, так же, как нет и сержанта Олега Червинского, ефрейтора Мирзы Юлдашева, рядовых Паши Сорокина и Степана Худенко. Остальных пятерых ребят, которые были с ним в том, последнем, бою, Алексей знал мало. Все они были приданы на время операции их разведвзводу. Три сапера и два переводчика.

Из двенадцати высадившихся на высоту в живых остался только он один. Словно пирог, основательно нашпигованный осколками, но живой.

Перебирая в памяти спонтанно возникающие эпизоды своего последнего боя, Алексей то и дело отгонял навязчивую мысль: «Почему я остался жив? Почему не погиб со всеми?» Это было бы честнее. Ведь его никто не ждал, никому он в Союзе не нужен, а у лейтенанта – больная мать и невеста. Как они выдержит известие о его смерти? Сержанта Олега Червинского ждала молодая жена с двухлетней дочуркой. Сороку – Пашку Сорокина – ждали домой родители и невеста. Он не раз хвалился перед ребятами тем, что все два года службы Наталка – так звали его невесту – присылала пространные письма не реже одного раза в неделю, так что иногда, когда «вертушки» с почтой задерживались на месяц-два, он получал от любимой сразу кучу весточек. А Степка Худенко, хоть и больше года тому до дембеля было, но и он имел больше прав остаться в живых, чем он. Степка подавал большие надежды в живописи, учился в Строгановке, знаменитой столичной студии. Когда было хоть немного времени, он рисовал. Рисовал все, что попадалось на глаза. Даже в тот трагический день Степка, вытащив из своих вместительных карманов затасканный кусочек грифеля, нарисовал на рваном куске плащ-палатки спешащие на помощь нам вертолеты, которые так и не прилетели. Все смотрели на рисованные машины и верили, что они придут. Придут вовремя и искрошат окруживших неприступную высоту душманов. Ведь это им жить да жить, а не ему. Погиб бы он, и по нему никто бы не заплакал.

Алексею стало до слез жалко и себя, и погибших ребят. Он тихо глотал горько-соленую влагу, даже несколько раз всхлипнул, испуганно взглянув на санитара.

– Скоты, подонки, шкуры продажные. – Он ругался долго и смачно, вспоминая тыловика и иже с ним, благо что за свистом и клекотом работающих винтов никто его обличительных слов не слышал. Но ему от этого стало немного легче. Он даже уже начинал чувствовать себя человеком высшего порядка по отношению к тем грязным торгашам чести, которые переправляли наворованное, награбленное в Афганистане своим семьям и благодетелям, как вдруг прорвавшаяся откуда-то из глубины мозга мысль осадила его: «А каков ты сам? Вспомни! Как называется то, что мы сделали тогда в ущелье у ручья? Разве не грабеж? Это ж бандитское нападение на мирный караван».

Алексей усилием воли загонял эту страшную мысль обратно, в самый потаенный угол памяти, но она лезла и лезла на экран сознания. Сначала мелкими, еле разборчивыми буквами, потом начала проявляться все крупнее и крупнее, пока не заслонила весь горизонт разума. С этой мыслью пришлось согласиться.

«Но цели-то у нас разные, – пришло спасительное оправдание. – Те грабили и грабят ради наживы, а нам приходилось отбирать кое-какие продукты и вещи у афганцев, чтобы выжить, в конце концов.

Разве от хорошей жизни пришлось им нападать на припозднившийся караван?»

Просто им очень хотелось есть, да и холодно было в горах ночью без теплой одежды. Ведь никто из них тогда не знал, сколько дней продлятся мучения на этой Богом забытой высоте. А ведь всем им так хотелось выжить, дождаться своих.

А вертолеты все не прилетали и не прилетали за ними, и тогда на смену надежде приходили мысли, что их просто-напросто забыли.

Как же получилось, что их группа оказалась вдалеке от района, где проводилась крупная операция по ликвидации исламского комитета и группировок, ему подчиняющихся?

Почему они, бывалые, испытанные в многочисленных походах и боях солдаты, остались без запаса продовольствия? Ведь всегда, отправляясь на операцию, бывалые бойцы руководствовались правилом: идешь на неделю – бери продовольствия и боеприпасов на месяц, а тут осечка вышла.

Но нет здесь вины взводного так же, как и вины бывалых солдат. Все карты спутались буквально за час перед вылетом. Для отправки всей группы нужно было четыре вертолета. Пришло всего три. Один на подлете к лагерю был обстрелян «духами» и нуждался в ремонте. «Батя», комбат майор Решетов, решил организовать доставку в два приема. На первые три борта загрузили часть людей, а также продовольствие и боеприпасы всей десантно-штурмовой группы. Вскоре машины взмыли вверх и исчезли за горизонтом. Ждать их пришлось долго. Удалось пообедать в гарнизонной столовой и немного передохнуть от спешных сборов, прежде чем прибежал дежурный по лагерю и сообщил, что вертолеты возвращаются обратно.

Не успели «вертушки» приземлиться, а двенадцать человек уже ждали их на специальной площадке.

Сели почему-то только две машины. Третьей, как ни вглядывались в безоблачное небо, не было видно.

Прибывшие борты были изрядно подкопченными, с черными подпалинами на боках. От них несло не только перегретым керосином и маслом, но и гарью с чуть заметным привкусом селитры. Кассеты, в которых утром, словно семечки в подсолнухе, виднелись головки НУРСов, зияли пустыми отверстиями. Грозные «семечки» были вылущены полностью. Летчики, несмотря на то что лопасти машины уже замерли, из кабины не выходили.

Через стекла кабины были видны их почерневшие, усталые лица.

Подошел «батя», постучал в окошко ведомого и показал на часы. Летчик понимающе кивнул и что-то сказал экипажу. Офицеры нехотя зашевелились. Открылась дверь.

Первым на землю ступил командир вертолетного звена. К нему подошел комбат, и они отошли в сторону. О чем был у них разговор, Алексей не слышал.

– Отбой, – нехотя сообщил «батя» взводному, – эти машины сегодня не полетят. Будем вызывать другую пару.

На недоуменные вопросы десантников озабоченно ответил:

– В большую переделку попали летчики, когда возвращались. Наткнулись на огонь ДШК. Один вертолет загорелся и сразу же рухнул в ущелье, никто не спасся. Остальные, – он показал на стоящую пару, – обрабатывали позицию боевиков НУРСами до тех пор, пока не уничтожили огневую точку. Сами видите, без боеприпасов возвратились ребята, да и керосин почти на нуле. Через час нам пришлют другую пару. Так что ждите здесь.

– Подождем, товарищ подполковник, – глухо промолвил взводный и, проводив его взглядом, задумчиво сказал:

– Вот так-то, ребятки. В самое пекло идем. Никто не передумал?

Он спросил скорее так, чтобы что-то сказать. Бойцы это поняли без слов и дипломатично промолчали. Каждый думал о чем-то своем, сокровенном.

«Нет ничего хуже, чем неопределенность», – думал Алексей, шагая взад-вперед около вертолетов. Где-то в глубине души он и не очень-то хотел лететь на ту Богом забытую высоту, где, по замыслу командования, их неполный взвод должен был перекрыть горное ущелье. Взводный уже обрисовал в общих чертах замысел операции, и Алексей прекрасно представлял предстоящий маневр. Прежде всего, на многочисленные холмы, окружающие зеленую долину, выбрасывались десантные группы, с задачей – перекрыть душманам пути выхода в горы из заблокированной долины. На втором этапе в зеленую долину должны войти основные силы и с двух сторон прочесать «зеленку». На первый взгляд, ничего сложного. Но это только на первый взгляд и для тех, кто в таких операциях не участвовал.

Алексей прекрасно понимал, что многое здесь зависит от внезапности и слаженности в действиях всех войск, сосредоточенных в районе проведения операции.

Но порой и этого бывает мало. Алексей слышал от бывалых солдат о том, что были случаи, когда боевики, блокированные со всех сторон, исчезали, словно сквозь землю проваливались, через некоторое время они внезапно появлялись за спиной заградительных групп и, отрезав их от основных сил, внезапно и яростно атаковали. Случалось, что и уничтожали заслоны полностью. Правда, самому ему не приходилось бывать в таких ситуациях. На нескольких операциях, в которых он принимал непосредственное участие, в основном приходилось лишь обстреливать вражеские засады, разминировать дороги да каменные завалы на дороге расчищать. За полтора года афганской войны его даже не ранило ни разу. Судьба благоволила ему.

«Может быть, и на дембель без царапины уйду, – ласкала малодушная мысль, но он ее презрительно отгонял, бравируя сам перед собой. Ну, какой мужчина без отметин ратных?» – возбужденно думал он. От этих дум по телу пробегали холодные мурашки, а сердце тревожно и в то же время сладостно сжималось.

– А, черт с ним, пусть будет, что будет, – махнул он в сердцах рукой, направляясь к ожидавшим вертолеты товарищам. Каждый был занят своим делом. Лейтенант Русаков, расстелив на командирской сумке лист бумаги, что-то писал.

«Письмо, наверное, строчит. Матери или невесте своей», – подумал Алексей. Во взводе ни у кого секретов не было. Он различал письма, которые приходили лейтенанту. Толстые, с размашисто написанным адресом – это были письма от матери Русакова, и тоненькие, с мелкими округлыми буквами на конверте, от одноклассницы лейтенанта. Правда, это он, краснея, говорил, что от одноклассницы, но все-то понимали, что это весточки от невесточки.

Много бы дал Алексей, чтобы прочитать послание лейтенанта к девушке. Сам он почти никому писать не хотел. Правда, однажды пытался списаться со своим другом детства Аркашкой, который после детдома поступил в институт. Но по первому же письму друга понял, что они за те несколько лет, что не виделись, стали такими разными, что после первого же Аркашкиного письма он понял, что отвечать не будет. У них и раньше были разные цели и мечты и порой даже противоположные взгляды на жизнь, а со временем все эти противоречия лишь обострились. От письма друга-студента веяло каким-то болотным индивидуализмом. На его вопрос, пошел бы он добровольцем, «чтобы землю в Гренаде крестьянам отдать», тот в категорической форме ответил, что никогда и ни за что на свете! А Алексея назвал круглым дураком за то, что тот написал рапорт с просьбой об отправке в Афганистан.

Алексей прекрасно устроился в части. Был каптером у старшины роты. Полгода жил, как у Христа за пазухой. Но, несмотря на это, написал рапорт и даже теперь об этом не жалел. Ведь, что ни говори, а он чувствовал себя в разведвзводе человеком, который нужен своим боевым друзьям, нужен командиру. Первое время думал, что нужен был и афганцам, но, после того как вместо банки тушенки, которую бросил черномазым пацанам-афганцам, в БТР полетела боевая граната, которая, разорвавшись на борту, ранила одного из бойцов, он так уже никогда не думал.

Перед тем как его отправили в Афганистан, Алексей написал письмо своему соседу и однокласснику Ивану, с которым они были не разлей вода, но даже словом не обмолвился о своей загранкомандировке. А ему так хотелось излить перед ним душу. Но, опасаясь, что и Ванька назовет его дураком, он ничего, кроме общих фраз, сочинять не стал.

Конечно, было бы прекрасно, если бы он перед армией познакомился с хорошей девчонкой, которая согласилась бы его ждать, но природная застенчивость лишила его и этой радости. Да если бы и была такая девчушка, то написать ей душевное письмо он бы все равно не сумел. Даже сочиняя письмо Ивану, он долго обдумывал каждое слово, в то время как лейтенант строчил, словно по писаному.

«И все у него, наверное, гладко и красиво выходит», – по-доброму позавидовал Алексей, переводя взгляд на Худенко. Степан был в своем амплуа. Расправив на ящике с боеприпасами рваный кусок оберточной бумаги, самозабвенно рисовал. Алексей подошел поближе. Из-под карандаша художника появлялись контуры узнаваемого города: на фоне серых голых гор, увенчанных белыми чалмами ледников, чуть заметными штрихами были обозначены узенькие лабиринты улочек, высотные дома, обрамлявшие центр города, возвышающийся над другими постройками генерал-губернаторский дворец. Рядом с ним как бы зависал огромный купол главной мечети с приткнувшейся к нему свечой минарета. Дальше, до самых гор, угадывались очертания полей, виноградников и соты дальних кишлаков. То, что на рисунке возник город, раскинувшийся в нескольких километрах от их лагеря, можно было сказать однозначно. Все знакомые, пройденные и пешком, и на машинах места. Вроде бы привычная картина. И все-таки в рисунке Степана чувствовалось нечто, что заставляло еще и еще раз вглядываться в этот незатейливый рисунок.

Алексей вдруг понял, что Степан смотрит на афганский городишко откуда-то сверху. Непонятно, почему, но от этой картины у Алексея почему-то защемило сердце. Степан оглянулся. Виновато улыбнувшись, скомкал лист и бросил в сторону. Ветер подхватил и унес его в свои тайные закутки.

Ефрейтор Юлдашев, вытащив из широких ножен свой отполированный до зеркального блеска тесак, вырезал на трости из орешника узоры. Глаз его был в этом деле наметан, руки довольно искусны. Мирзо говорил, что работать с деревом приучил дед. Не было в кишлаке мастера искуснее деда. Все калитки и двери в домах родных и соседей были испещрены магическими символами восточного орнамента, которыми ведали в их семье с давних времен.

Юлдашев после увольнения в запас хотел поступать в архитектурно-строительный, но деду об этом не говорил, потому что тот мечтал, чтобы внук был, как и он, столяром-краснодеревщиком.

Все, даже саперы и переводчики, чем-то занимались, перекладывали зачем-то вещи в рюкзаке десантника (РД), натирали до блеска оружие. В работе не так медленно тянутся минуты ожидания.

Только Паша Сорокин был не у дел. Он сидел на своем РД и, взяв прутик, что-то чертил на песке. Потом бросал прут и, вскочив с рюкзака, шагал в степь. Ложился в уже подсыхающую от летнего зноя траву и что-то искал взглядом в бездонном небе.

Пашка – мечтатель. Мечтатель, каких свет не видывал. А еще он был рассказчиком почти всех смешных историй, которых гуляло немало по лагерю. Кажется, из кожи вылезет, но заставит слушать свои байки этот взводный балагур и баламут, хохмач и враль, но палец ему в рот не клади, откусит, да еще осмеёт на весь батальон, не отмоешься.

Недаром за ним навечно закрепилась кличка Сорока. Когда знакомились, он прямо так и сказал, что у него кликуха Сорока, и тут же свое прозвище утвердил самой залихватской байкой.

Сейчас он лежал и молчал. Но Алексей видел, как у него часто меняется выражение лица. Оно то задумчивое, и Паша нащупывает рукой былинку, ломает и засовывает в рот, то радостное, чему-то улыбается, рот растягивается до ушей, возле глаз и носа появляются чуть заметные лучики морщин. Алексей вспомнил, как Сорока учил их правильно смеяться, чтобы не было на лице морщин.

Начал издалека.

– А что, ребята, вы всегда так смеетесь? – спросил однажды, когда взвод собрался в курилке, чтобы перед сном еще раз обсудить комедийный фильм, просмотренный накануне. Ребята недоуменно переглянулись.

Сорока скорчил сочувственную мину:

– Как? – спросил его кто-то.

– А вот так. – Паша сделал рот до ушей и залился таким заразительным смехом, что, глядя на него, хохотали все, кто был в курилке.

– А теперь все! Ша! – внезапно прервал смех он, – больше так не смейтесь.

– Почему? – недоуменно и простодушно спросил кто-то из ребят.

– Потому что от такого смеха ранние морщины на лице появляются. – Он многозначительно замолчал, сделав вид, что о чем-то усиленно думает.

– А как надо смеяться? – спросил недоверчивый, ждущий явного подвоха голос. Сорока, словно ждал этого вопроса, всем своим видом показывал: ну ладно, если вы очень сильно попросите, то покажу. Все взгляды были устремлены на Пашку, а тот чего-то ждал.

– Ну, давай, давай показывай, – сказал кто-то нетерпеливо.

Пашка вытянул губы трубочкой, и в напряженной тишине прозвучал его приглушенный ехидный смешок.

– Хе-хе-хе, – ехидно хихикнул он, и ни один мускул не дрогнул при этом на его лице. Глаза смотрели серьезно, бесхитростно, и это было до того уморительно и необычно, что после непродолжительной тишины все грохнули от смеха. Смеялись так, что казалось, потолок землянки обвалится, но нет, потолок выдержал, не выдержали офицеры, землянка которых рядом была. Прислали дежурного узнать, в чем дело…

Послышался долгожданный гул вертолетов. Через несколько минут далеко на горизонте появились две черные точки, быстро приближаясь и увеличиваясь, и вскоре в облаках пыли приземлились две винтокрылые машины.

Провожая на операцию, «батя» попрощался с каждым бойцом за руку. Сказал несколько слов на прощание взводному, и вскоре вся группа заняла место в одном из вертолетов.

Через несколько минут, сделав над лагерем круг, «вертушки», натужно урча, начали забираться все выше и выше. Лагерь сначала был похож на большой загон для баранов, опоясанный колючей проволокой и окопами, затем стал напоминать исковерканный прямоугольник, который вскоре растворился в тысячах подобных прямоугольников – полей.

В иллюминатор были еще видны серые грозди кишлаков, прилепившихся к подножиям гор. Вскоре зеленая долина с садами пашнями, кишлаками и огородишками осталась за бортом. Впереди, насколько охватывал взгляд, простирались горные хребты с крутыми стенами ущелий, которые, словно морщины у глаз, собрались у главенствующих над горной стороной пиков.

Вертолеты пролетали недалеко от белых шапок ледников, венчающих самые высокие головы гранитных кряжей. Казалось, протяни руку – и тут же коснешься жароутоляющего льда, на самом деле седеющие пики проплывали в десятках километров от машин, даже не освежая прохладой раскаленный полуденным зноем воздух.

Из кабины вышел штурман с планшетом в руках. Вместе с лейтенантом они долго о чем-то переговаривались, сверяя карты.

Вскоре машина пошла на снижение, внизу показалась узенькая полоска «зеленки». Посреди нее серебряной ниточкой петляла горная речушка, сверкая в лучах уходящего на покой солнца.

Снизу, с долины, в горы поднималась черная грозовая туча, которая вскоре затмила собой весь горизонт.

Штурман, показывая на нее, начал что-то втолковывать взводному. Тот не соглашался с летчиком, настаивая на своем.

Из кабины позвали штурмана, и он торопливо исчез за дверью. Через несколько минут вышел из кабины какой-то взъерошенный, чем-то напуганный и, указав взводному на точку, отмеченную у него на карте, снова начал увещевать командира группы.

Наконец лейтенант Русаков обреченно махнул рукой. Лицо летчика просияло, и он снова исчез за дверью кабины.

Машина резко пошла вниз. Вторая уже заходила над стремительно приближающейся высотой, и вскоре весь ее склон покрылся всполохами взрывов.

Вертолет с десантом приземлился на вспаханное снарядами поле. Открылась дверь. В нос сразу же ударил резкий запах гари и тротила.

Десантирование продолжалось не больше десяти минут, и вскоре вертолет, обдав десантников керосиновым духом, облегченно урча, взмыл вверх.

Провожая взглядом торопливо уносящиеся подальше от грозовой тучи, которая, словно лассо ковбоя, старалась охватить убегающих от стихии стальных птиц, Алексей почему-то подумал, что прощается с винтокрылыми машинами навсегда.

Вместе с исчезнувшими за горизонтом бортами, скрылось за тучами и жгучее солнце. На долину опустились ранние сумерки.

Начал крепчать ветер. Резко похолодало.

– Все ко мне! – крикнул лейтенант. Дождавшись, когда солдаты вместе со снаряжением и оружием подойдут поближе, лейтенант продолжал:

– Значит так, ребятки. До своей позиции мы не долетели километров шесть-семь. Сейчас просто невозможно сориентироваться, темно слишком, а то бы я точнее сказал. Ночевать здесь придется, так что надо окопаться хоть немного. Кто знает, что за ночь может произойти, тем более что из кишлака, который находится напротив нас, не могли не заметить нашего прибытия.

– Здесь копай, потом на основной позиции вкалывай, – проворчал Паша Сорокин недовольно.

– Разговорчики! – прикрикнул офицер. Сорока замолчал.

– Я вас не заставляю окопы в полный профиль рыть, достаточно и для стрельбы лежа, – миролюбиво заключил Русаков.

Он показал бойцам, где рыть окопы и укрытия, а сам с сержантом Червинским занялся оборудованием командного наблюдательного пункта (КНП).

Рыли они на пару и довольно споро. Земля была глинистая, но рыхлая. По всей видимости, когда-то там была пашня.

Вскоре за быстро растущим бруствером уже не было видно голов командиров.

Глядя на них, быстро работали и остальные солдаты. Правда, что-то не ладилось у Сороки. Вместо того чтобы копать себе окоп, он, достав бинокль, начал обозревать окрестности.

Первым после командиров закончил оборудование окопа Худенко. Это был довольно крепкий парень среднего роста, с крупной головой, покрытой пшеничного цвета волосами. Во взводе его уважали не столько за силу, сколько за умение рисовать. Но ни его сила, ни талант не спасали Степана от постоянных придирок старослужащих. Даже, наоборот, разжигали у некоторых из них лютую ненависть. Что поделаешь, так уж устроен обычный, ординарный человек – не любит он превосходства ни в силе, ни в уме. И если кто-то выделяется своей индивидуальностью, не похож на остальных, то ему надо обязательно дать подзатыльник, чтобы не вылезал из общего одноликого строя.

На прибывшее в роту пополнение Алексей даже не обратил внимания. Многие кинулись к молодым солдатам, чтобы узнать, есть ли среди них земляки, а главное, чего хорошего они привезли из Союза. Алексей в такие игры не играл, а о земляках и не думал. Какие могут быть земляки у человека без роду, без племени.

А для молодых началась трудная, полная горьких неожиданностей жизнь. Алексей через это в свое время прошел и теперь созерцал проделки своих годков с каким-то философским спокойствием, никогда не вмешиваясь в традиционные забавы «посвящения» молодых, едва принявших присягу мальчишек, в солдаты.

Только однажды нарушил он свой нейтралитет.

Было уже часа два ночи, когда ему сильно захотелось во двор. Захотелось так, что сил не было терпеть…

Надев на босу ногу сапоги, Алексей вышел из землянки, отошел в сторонку и столкнулся с группой ребят, которые своеобразно забавлялись: на небольшой площадке, за казармой, вдали от начальства они занимались физическим совершенствованием «молодых».

Кто-то из недавно прибывших солдат не выполнил установленную старослужащими норму, и тогда к нему подошел Узбек. Эта была кличка ефрейтора Юлдашева. Он, не говоря ни слова, схватил молодого солдата за волосы и, пригнув голову вниз, стукнул лицом в землю.

Солдат вскрикнул от боли и зажал разбитый нос руками, затравленно озирался по сторонам, словно надеясь на чудо, которое смогло бы его избавить от мучений.

– Не трогай его, – кинулся Алексей между Юлдашевым и молодым солдатом.

Кто-то кинулся защищать Мирзу, кто-то вступился за молодого. В общем, в результате свалки Алексея хорошенько отделали, правда, все обошлось небольшими ссадинами.

На другой день молодой солдат, за которого заступился Алексей, подошел к нему.

– Спасибо за помощь, – с трудом шевеля распухшими губами, промолвил он.

– Как звать-то тебя, «крестничек», – сочувственно оглядывая солдата спросил Алексей.

– Худенко. Степа.

– Ну, Степа, теперь можешь с гордостью носить звание бывалого бойца. Как говорится, за одного битого двух небитых дают, да только никто не берет!

После того ночного происшествия Худенко никто не трогал. Алексея бойцы если и не боялись, то уважали за его смелость и боевую смекалку…

Закончив свой окоп, Степан пошел помогать Сороке. Тот, увидев подкрепление, бросил работу совсем. Чтобы Худенко не скучно было рыть, Пашка забавлял «молодого» свежевыдуманными байками.

Когда позиции были оборудованы, взводный тщательно проверил окопы и маскировку. Увиденным остался доволен.

Не за горой была ночь, и лейтенант приказал саперам поставить по периметру сигнальные мины.

После продолжительного полета и тяжелой физической работы на свежем воздухе очень хотелось есть. Алексей вытряхнул из РД все свои продукты, рассчитанные на три дня. Сначала решил довольствоваться банкой каши и хлебом, но, подумав о том, что на следующий день они дойдут до основных сил, а там и кухни, и все остальные радости для желудка, махнул в сердцах рукой. Вскрыл большую банку тушенки, кашу и, не подогревая, съел. Потом выдул целую банку сгущенки, запил водой из фляги и вальяжно развалился рядом с окопом.

Прохладный горный ветерок приятно освежал тело. В голове не было ни одной мысли. Хотелось просто вот так лежать и ни о чем не думать.

«Это, наверное, и есть счастье, – думал он после обильной трапезы, – вот так живи да здравствуй. Но так не бывает вечно. Обязательно придет кто-нибудь, и это минутное счастье расстроит», – осадила его единственно трезвая мысль, и, словно в ее подтверждение, Алексей услышал:

– Переверзев, ко мне!

«Ну вот и прошло мое счастье, начинаются тяготы и лишения воинской службы», – подумал он, вскакивая.

– Товарищ лейтенант, по вашему приказанию прибыл, – доложил Алексей, останавливаясь у бруствера.

– Вместе с Юлдашевым и Худенко заступаете в боевое охранение. Через три часа вас сменят саперы. Старший – ефрейтор Юлдашев!

– Есть, товарищ лейтенант, – с чуть заметным восточным акцентом сказал Мирза.

От неожиданности Алексей вздрогнул. Он не видел стоящих где-то рядом Юлдашева и Худенко, думал, что он один.

– Леша, ходи ко мне, – сказал Мирза. Алексей, вытянув руку перед собой, пошел на голос.

С того самого дня, когда он стал между Юлдашевым и Худенко, Алексей сторонился ефрейтора. Тот, видимо, поняв, что перегнул палку в случае с молодым солдатом, старался как-то загладить свою вину перед ним, но натыкался на стену отчуждения. Здесь, на небольшом пятачке чужой земли, в окружении враждебных селений им было не до ссор и недомолвок. Перед неведомым будущим все прошлое просто не имело значения. Перед солдатами было будущее с вечным вопросом – быть или не быть, перефразированное Сорокой в «жить или не жить». Вот сейчас, вчерашние недруги, они шли рядышком, локоть к локтю среди чернильной темноты ночи, и кто знает, что ждет каждого из них? Кто кому помогать будет? То, что помогать они друг другу будут, что бы ни случилось, в этом ни у кого из ни не было ни капли сомнения. Каждый понимал, что иначе им просто не выжить здесь, на этом пятачке, в окружении холодных, бесстрастных ко всему гор.

Так думал Алексей, прислушиваясь к тишине ночи. Так думали и ребята, идущие с ним рядом, в этом он нисколько не сомневался.

Ночь прошла спокойно, если не считать нескольких выстрелов, прозвучавших в кишлаке.

Наступало утро. Алексей уже не помнит, сколько раз встречал в афганских горах восход солнца. И всякий раз это волшебное действо происходило необычно. Вот и в то утро сначала заискрились радужным огнем звезды на успевшем очиститься за ночь от облаков, небе. Потом все четче и четче начали проявляться на еще темном небосклоне белые шапки высокогорных вершин, которые в одно мгновение озарились чуть заметным золотым нимбом. Нимб стал расти, пока не опоясал ледники слепящим глаза ореолом. Стало светать и в долине. Над кишлаком, словно покрывало, колыхалось голубое облако дымка, сотканное из сотен тоненьких нитей, тянущихся из труб и отверстий в плоских крышах глиняных мазанок. Огромные куски ночного савана еще цеплялись за камни в глубине ущелий и садов, но все живое уже ощущало, что скоро, очень скоро выглянет солнце. И светило вырвалось из плена гор, лаская потоком невидимых лучей все вокруг, будоража жизненные соки в каждой травинке, в каждом кустике, в каждом дереве, побуждая все вокруг к активной, радостной жизни.

Алексей слышал щебет птиц, вдыхал аромат долины и снова, несмотря ни на что, был счастлив. Лежал с закрытыми глазами, чувствуя лицом солнечные лучи и позабыв обо всем, блаженствовал.

«Как все-таки хороша жизнь, елки-моталки! – думалось ему в то утро, потому что все располагало к этому – и ласковый взгляд солнца, и прохладный ветерок, и даже неизвестно откуда прилетевший жук, который, приземлившись на мушку автомата, мирно перебирая лапками, чистил свои прозрачные подкрылышки.

Безотрадную весть, которую Алексей узнал в следующее мгновение, с трудом доходила до его затуманенного внезапно нахлынувшей негой сознания. Мир блаженства улетучился сразу же вместе с жуком, который, почувствовав тревогу, взмахнул своими вычищенными перламутровыми крылышками, взмыл вверх и вскоре растворился в небе. Даже солнце, казалось, уже не ласкало, а нещадно жгло, предвещая жаркий день. Стихли голоса птиц. Тревогой повеяло со стороны кишлака. И все это, словно по мановению волшебной палочки, пришло, навалилось на плечи солдат вместе с тревожными словами лейтенанта.

– Вот б…! Мы, оказывается, не в пяти километрах от наших, а в пятистах метрах от бандитского кишлака. – Взводный сказал это после того, как несколько раз сверил карту с местностью. – Нас выбросили во владениях Ахмадшаха, – уже без тени сомнения обреченно произнес он. – Скажу вам, ситуация хреноватая, но небезнадежная. Если «вертушки» вовремя не прилетят, придется драться до последнего!

На высотке воцарилась тревожная тишина.

Потому что все, может быть, кроме Худенко, знали, что такое быть во владениях Ахмадшаха. Живыми из своей вотчины он не выпускал подразделения и покрупнее взвода.

– Даже если предположить, что нас кинутся искать уже сегодня, пройдет немало времени, прежде чем нас найдут.

– Может быть, по радиостанции попробовать связаться? – предложил Алексей.

– Нас просто не услышат, расстояние слишком большое, – сказал лейтенант Русаков удрученно.

– Я уже пытался связаться, – подтвердил Червинский, у которого была портативная радиостанция.

– Будем стоять здесь до прибытия подкрепления, – решительно сказал лейтенант и тут же, что-то для себя решив, приказал: – Углубить окопы и соединить их ходами сообщений. Все продукты и воду в КНП. Постараемся растянуть имеющиеся запасы хотя бы на два-три дня. Не маячить, передвигаться скрытно, ползком, пока полнопрофильные траншеи не отроем. Вопросы есть?

У солдат вопросов не было. Все чувствовали надвигающуюся опасность, и поэтому каждый был собран до предела или старался делать вид, что и не в таких переделках бывал.

Худенко, у которого позиция еще с ночи была оборудована для стрельбы стоя, начал копать ход сообщения к КНП. Все работали молча, сосредоточенно, без обычных шуток и перекуров, глубже вгрызаясь в землю. Знали, хоть и чужая им эта земля, но от пуль и осколков укроет, а это для солдата в бою самое главное.

Высота была голой, словно лысина на голове плешивого, ни одной былинки не колыхалось на ней. Алексей знал, что вся скудная растительность предгорий обычно использовалась дехканами окрестных кишлаков в топку. Даже верблюжья колючка, не до конца объеденная дромадерами (одногорбыми верблюдами), собиралась афганцами, чтобы в ненастные зимние дни обогреть глинобитные хижины.

Так что весь их небольшой отряд был как на ладони, продуваемый ветрами и простреливаемый со всех сторон. Успокаивало всех лишь одно – вершина, на которой их сбросил вертолет, господствовала не только над долиной, но и прилегающими хребтами и возвышенностями. Это было хоть и минимальное, но преимущество над душманами, которые, в этом никто не сомневался, попытаются их уничтожить или захватить в плен.

К обеду круговая оборона была полностью готова. Взводный, оставив двоих наблюдателей – со стороны кишлака и со стороны ущелья, собрал оставшееся воинство на КНП перед глиняным уступом в виде стола, на котором лежали раскрытая карта и компас.

– Вот все, что у нас есть в наличии, – показал лейтенант Русаков в сторону сваленных в углу банок с кашей, тушенкой и сгущенкой, четырьмя буханками хлеба и мешочком сухарей. Все это умещалось на свернутой вчетверо плащ-палатке. Рядом были сложены боеприпасы – несколько цинков с патронами для автоматов, два ящика с ручными гранатами, несколько круглых коробок с гранатами для автоматического гранатомета.

– Не густо, – процедил сквозь зубы Сорока.

– Этих боеприпасов нам и на день не хватит, – прикинув что-то в уме, удрученно сказал Юлдашев, воинственно сверкнув своими черными как смоль глазами.

– Да. Это вы правильно заметили. Поэтому в случае атаки «духов» стрелять прицельно и лучше одиночными. А для автоматического гранатомета надо оборудовать еще две позиции. – Лейтенант посмотрел на Мирзу. – Бери Худенко, двух саперов и сработай побыстрее. Твоя карманная пушка – для нас теперь самое главное оружие. Гранат, сам видишь, мало, так что бей только наверняка.

– Все понэтно, товарищ лейтенант, – коверкая от волнения слова, сказал Юлдашев и вместе со своими помощниками ушел выполнять приказ.

Взводный обвел оставшихся пытливым взглядом.

– Теперь, ребята, надо за водой сходить, пока тихо. Имеющихся запасов едва на день хватит. Кто хочет?

Солдаты молчали.

Поднялся Алексей.

– Я пойду.

– Хорошо. Но одного я тебя не отпущу.

Алексей повернулся к переводчикам, понуро сидевшим в уголке. Солдаты прятали глаза. Видно было, что идти в долину они не хотели. Боялись.

Алексею тоже страшно было покидать обжитую высоту и идти вниз к речушке, которая плескалась в глубине ущелья. Ведь никто не знает, что их там ждет. Может быть, засада, а может быть, пуля из кишлака. Но идти надо. Через несколько часов над головой встанет, словно огнедышащая печь, солнце. Без воды и до вечера в таком пекле не дотянешь.

«Кто-то ведь должен идти, – решил он и, взглянув на прячущих глаза солдат-переводчиков, напряженно ждал, когда кто-то из них переборет свой страх.

Но не дождался.

Встал сапер. Коренастый, загорелый до черноты парнишка. Ни слова не говоря, он начал цеплять пустые фляжки к своему ремню. Алексей занялся тем же.

Присоединив к автоматам двойные магазины, они торопливо, хоронясь за склоном, направились к речушке.

Впереди шел Алексей, за ним сапер. Спускались по тому склону холма, который не просматривался из кишлака. Когда подошли к обрывистому краю ущелья, Алексей вытащил бинокль и внимательно осмотрел окрестности.

В долине все было, как прежде, спокойно. Видно было, как трудились на своих полях дехкане. Одни занимались уборкой пшеницы, другие копались в садах и виноградниках.

Алексей перевел взгляд вверх, вдоль ущелья. Далеко-далеко, ближе к горам, он разглядел большую отару овец, которая серыми точками покрывала крутые склоны пастбища. Трава уже начинала желтеть, заставляя чабанов гнать свои отары поближе к ледникам. Ничего подозрительного или тревожного не заметив, он решил идти дальше. Махнул рукой попутчику, и они, прыгая, словно горные козлы, с камня на камень, начали спускаться к шумливой речушке. Из-под ног то и дело вырывались мелкие каменья и с грохотом, поднимая пыль, неслись вниз. Приходилось то и дело останавливаться, чтобы не дышать пылью. Алексей взглянул на часы. Прошло всего лишь минут тридцать, а казалось, что минуло несколько часов.

Добравшись до речушки, бойцы, даже не отдышавшись, прильнули к ледяной прозрачной струе. У Алексея сразу же заломило от холода зубы. Ледниковая вода обожгла все внутренности, и он чуть было не захлебнулся, всосав воду и носом, и ртом. Поднял голову, отдышался и снова прильнул к воде.

Пили долго, мелкими глотками, пока не услышали стрельбу.

Торопливо заполнив водой фляжки, бойцы кинулись на приступ круто уходящего вверх склона.

Обратно подниматься было немного труднее. Во-первых, потому, что они спешили, подгоняемые неизвестностью, а спешка не всегда во благо, во-вторых, потому что от булькающей в животе и во фляжках воды стали намного тяжелее и неповоротливее.

В одном месте Алексей сорвался и метров десять катился вместе с обломками гранита вниз. Благо что успел зацепиться за выступ. А то бы так до самого ручья и тащило. Ободрал только локти.

На последнем этапе, когда склон стал почти отвесным, помог напарник. Вскарабкавшись на гребень склона проворнее него, сапер кинул ему конец веревки, которая всегда была при нем.

Пока лезли, Алексей про себя отметил: стрельба ведется только со стороны кишлака, с высотки не было слышно ни одного выстрела.

Это его встревожило больше всего. В голове проносились картины одна страшнее другой. «Духи» могли незаметно подкрасться и вырезать их пост или, хуже того, забрать всю группу в плен.

Не отдышавшись как следует, он выхватил бинокль и направил на кишлак. Руки дрожали от напряжения, бинокль ходил ходуном. Но даже мимолетного взгляда было достаточно, чтобы уверенно сказать: в кишлаке за прошедший час ничего не изменилось. Дехкане как ни в чем не бывало работали на своих полях и виноградниках, а стрельба между тем не прекращалась.

«Что бы это могло значить?» – подумал Алексей и передал бинокль напарнику, который с нетерпением и надеждой взглянул вверх на высотку. Там никого не было видно.

– Давай побыстрее на позицию, – сказал он и сам первый ринулся на приступ. Вскоре запыхавшиеся, взмокшие от усталости и треволнений солдаты были на вершине.

Первыми, кто им попался навстречу, были Юлдашев и Худенко, которые уже закончили оборудовать позиции для автоматического гранатомета и теперь устанавливали на земляной стол свою «карманную артиллерию».

Алексей прыгнул к ребятам в окоп и ни с того ни с сего начал их по очереди обнимать. Радости его не было предела. Только потом, немного позже, он запоздало спросил:

– Кто там стрельбу затеял?

– Лейтенант сказал, что кишлачный гарнизон «духов» встречает каких-то важных начальников, – сказал Худенко, – пока палят в воздух. Скоро начнут в нас. – В словах Степы чувствовалось неподдельное волнение, которое он хотел заглушить этакой словесной бравадой.

– Не дрейфь, салага, будем живы – не помрем, – ободряюще хлопнул по плечу Худенко Алексей и, пригибаясь, направился по ходу сообщения к КНП.

– Вот принесли десять фляжек, товарищ лейтенант, – доложил Алексей, снимая с ремня увесистые солдатские емкости, – на день, может быть, хватит, – неуверенно добавил он.

– Не на день, а на два, – твердо сказал Русаков, – так что придется экономить. Я разделил боеприпасы. Чтобы они всегда были под рукой, разнесите их по позициям.

Забрав патроны и гранаты, Алексей вместе с сапером пошел по позициям.

Все готовились к бою. Даже переводчики. Они уже не прятали глаз. Взяли по четыре ручных гранаты, по десять пачек патронов. На лицах их была написана решимость. Руки только выдавали, когда ребята брали патроны. Они дрожали мелкой, предательской дрожью. Алексей зла на них не держал и потому спросил:

– Что, первый бой?

– Да, – в один голос отозвались солдаты.

– А сколько служите?

– Год уже.

– И что, ни в одной операции не участвовали?

– Нет, не пришлось, – сказал худенький, среднего роста узбек с узенькими черными усиками под орлиным носом.

– Я просился, но командир сказал, что в штабе нужнее, – добавил второй переводчик, таджик.

Еще в лагере, знакомясь со взводом, переводчики рассказали немного о себе. Оба учились в университетах. Один в Ташкенте, другой в Душанбе. Обоих призвали со второго курса, направили в штаб группировки, находящейся в Маймене. Ребята кроме своих родных языков хорошо знали фарси и арабский. Участвовали в допросах пленных, переводили документы исламских комитетов.

– Да, после штаба вам здесь тоскливо будет, – посочувствовал им Алексей, – но ничего, будем воевать рядом. Если что, помогу.

Заметив, что солдаты, не зная куда сунуть полученные гранаты, начали выкладывать их на бруствер, сказал:

– А вы их сюда! – Алексей взял лопатку и, проделав углубление в стенке окопа, показал, куда положить «карманную артиллерию».

– Так удобнее, если что…

Он поправил валик бруствера, выставил свой автомат, прицелился, расчистил земляной столик для упора при стрельбе и только после этого, удовлетворенно хмыкнув, направился в свой окоп.

Стрельба в кишлаке уже прекратилась. Над долиной воцарились полуденная лень и спокойствие. Крестьяне, покинув свои наделы, отсиживались в самое жаркое время в своих глинобитных, с плоскими крышами домах. Алексей не раз бывал в таких жилищах и всегда удивлялся рациональности быта афганцев. Летом там было прохладно, зимой тепло.

«А что еще человеку надо? – думал он, разглядывая афганское селение. – Хороший дом, земля, привыкшие к труду рабочие руки. Живи, работай, будь счастлив. Ан нет. Мало этого человеку. Большего подавай. А за просто так никто свои блага не отдает. И те, кто хочет большего, и те, кто готов защитить свое кровное, берутся за оружие. Пусть бы и воевали друг с другом. Мы-то зачем здесь?»

Эта мысль все чаще и чаще появлялась у Алексея в голове, порождая бурю чувств, и тут же безответно исчезали в глубине сознания. Ведь он по-прежнему еще верил в то, что выполняет здесь свой интернациональный долг, и, очень хотел верить в то, что афганский народ должен относиться к нему, как к своему защитнику.

Но все время, находясь здесь, он, хоть и видел иногда улыбки на лицах прохожих, провожавших взглядом их колонну, но чувствовал, что улыбки и рукоплескания эти неискренние. Доказательств этому было более чем достаточно. Это и случай с гранатой, которую чумазый мальчуган бросил в их БТР взамен банки тушенки, это и стрельба в спину со стороны солдат афганской правительственной армии, это и сами действия сарбазов и царандоевцев, которые при первом выстреле моджахедов кидались в укрытие, оставляя своих русских союзников один на один с врагом. А когда их гнали в атаку, некоторые солдаты и офицеры, ухмыляясь, говорили:

– Вам надо, вы и воюйте!

«Значит, в Союзе нам вдалбливали одно, а здесь все было по-другому, – думал он, – для афганцев мы были не интернационалистами, а неверными, врагами ислама, с которыми под зеленым знаменем священной войны они готовы были драться до последнего. Выходило, что наше вмешательство способствовало не окончанию войны, а ее продолжению. Ведь известно, что, если в семьдесят девятом году в горы уходили отщепенцы, яростные противники режима, а теперь взялись за винтовки и дехкане, чтобы защищать свою землю от нас – воинов-интернационалистов. Абсурд какой-то».

Над площадью, расположенной в центре кишлака, заклубилась пыль. Алексей поднес к глазам бинокль и увидел, как от большого конного отряда, который только что прибыл, отделилась группа человек в пять-шесть. Конники на рысях поскакали к окраине кишлака и затем, перескочив речушку, направились в сторону высоты.

– Всем закончить работы. Приготовиться к бою. Без моей команды огня не открывать! – послышался уверенный голос взводного.

Алексей взял автомат, внимательно осмотрел целик и мушку и только после этого изготовился к стрельбе.

Душманы осадили своих коней где-то в нескольких сотнях метров от высотки. Вперед выехал один. Дальше подножия он забираться не стал. Вскоре послышался его зычный голос.

К окопу, где изготовились к бою переводчики, подполз лейтенант.

– Переводи, – коротко бросил он одному из них.

– Он говорит: курбаши знает, что нас мало. Правда, они думают, что нас человек двадцать. Он предлагает сложить оружие. Обещает всем жизнь. Говорит, что нас переправят в Пакистан, и там мы будем жить до тех пор, пока они не победят. Кто не захочет жить в Пакистане – будет свободен в выборе места жительства. Он говорит, что это слова заграничного гостя, который недавно приехал из Пешевара, и может взять шурави, то есть нас, под свою опеку. Окончательного ответа они будут ждать до рассвета. Если мы не сложим оружие, то воины ислама нас уничтожат…

Всадник поспешно развернулся и резво поскакал к ожидавшей его группе. Вскоре черные вестники исчезли в лабиринтах кишлака, словно страшное наваждение.

«Если дают время думать до утра, значит, уверены в том, что на помощь нам в ближайшее время никто не придет», – подумал Алексей. Да это и понятно, ведь операция идет где-то далеко, наверное, в другой провинции. Пока там все закончится, пока о них вспомнят – много воды утечет.

От этих мыслей в душе появилась холодная и необъятная пустота, тревожно сдавившая грудь.

«В плен? Ни за что! Что о нас подумают в Союзе, что скажет «батя», ребята? Ведь клятву давали», – твердил он себе, но назойливый, малодушный внутренний голосок, который приходит со страхом, с сильным испугом, нашептывал иное: «Ну и дурак! Это единственный путь к спасению. Отсюда никто живым не уйдет, это ясно, как дважды два – четыре».

Алексей, вздрогнул от этой подленькой мыслишки. Продолжая внутреннюю борьбу, он невольно взглянул на своих соседей. Переводчики сидели рядом и, глядя на кишлак, о чем-то переговаривались на своем.

«О чем они там шепчутся, – подумал он, – уж не драпать ли отсюда собрались?»

Заметив, что Алексей за ними наблюдает, переводчики переглянулись между собой.

– Подойди, пожалуйста, к нам, – обратился к нему худенький черноусый таджик. Алексей понял, что сейчас он как никогда нужен этим необстрелянным первогодкам, впервые в жизни соприкоснувшимся с трагической реальностью войны. Они смотрели на него как на бывалого солдата и ждали искреннего, а не показного участия, поддержки.

Алексею стало стыдно за недавно промелькнувшую мысль о возможном их предательстве. И, чтобы как-то загладить свою вину, он, взяв автомат, подошел к ним.

– Леша-джан, – сказал таджик, когда он перебрался в их просторное укрытие, – а ты не боишься?

– Есть маленько, – откровенно признался Алексей, – по-моему, каждый нормальный человек должен опасаться смерти, и ничего предосудительного в этом нет. Это нормальное явление. Надо только пересилить страх и как следует подготовиться к бою. – Придирчиво осмотрев укрытие переводчиков, он предложил: – Чтобы в окопе было безопасней, давайте воспользуемся «духовской» хитростью.

– Какой? – в один голос спросили солдаты. Он показал, как душманы, предвидя артобстрел, делают в своих траншеях специальные углубления.

– Когда обстрел ведется с фронта, они прячутся в углублении со стороны фронта, а когда с тыла, прячутся с тыла, – добавил он, вгрызаясь своей лопаткой в землю. Переводчики поняли эту маленькую хитрость, и вскоре их окоп был оборудован по последнему слову военного искусства.

Алексей заметил, что подобную работу проделывают и остальные бойцы взвода. Только командир сидел у радиостанции, тщетно пытаясь связаться с базой.

Закончив работу, Алексей сел на дно окопа. Рядом примостились переводчики. Помолчали.

«В течение двух дней мы находимся вместе, завтра возможно, будем смотреть смерти в глаза, а я так и не знаю их имен», – неожиданно подумал он.

– Ребята, а звать-то вас как? – спросил он.

– Меня Абдулла, – сказал первый, а это Сахиб.

– Очень приятно, – улыбнулся Алексей, по очереди пожав переводчикам руки.

До вечера времени еще было достаточно, и потому Алексей решил домыслить мучающий его уже давно вопрос – зачем они здесь? Ребята работали в штабе и, естественно, знали намного больше, чем он или взводный. Рассказал им о своих наблюдениях, своих мыслях по этому поводу.

– Я ответа на этот вопрос не знаю, так же как и ты, – сказал Абдулла, – но я хочу рассказать тебе о душмане, которого допрашивали офицеры ХАД (афганские органы безопасности) в моем присутствии. Его взяли, когда тот пытался оставить магнитофон, начиненный взрывчаткой, в провинциальном партийном комитете. Его вовремя обезвредили. Я опускаю подробности допроса. Вот главное, что я узнал. На вопрос, зачем он хотел подорвать секретаря провинциального комитета НДПА, тот прямо заявил, что с того самого дня, как в Афганистан вошли войска неверных, он, как и многие простые афганцы, вступил на тропу борьбы не только с захватчиками, но и поставленным ими незаконным режимом.

Когда ему начали объяснять, что советские войска вошли по просьбе афганского правительства, он злобно прервал офицера и сказал, что мусульманская страна должна искать поддержки только у мусульманской страны. И если бы пришли войска из Ирана или Пакистана, то война бы уже давно прекратилась.

Подобные высказывания я слышал не только от пленных «духов», но и от некоторых высокопоставленных афганских чиновников. Разговаривая меж собой на арабском, они думали, что я их не понимаю.

– Да-а-а, – только и мог сказать Алексей, – выходит, мы тут зря погибаем, кровь проливаем. Одно радует, что хоть в Союзе как героев встретят. Я видел по телевизору, как после войны на Мальвинских островах Англия встречала своих героев. Смотрел, и сердце замирало. Толпы народа, музыка, пресса, телевидение. Премьер-министр с речью выступил. Вот это да!..

– Не рассчитывай, что и нас так не встретят, – мрачно промолвил Сахиб, неожиданно прерывая его.

Эти слова отрезвили Алексея. Он недоуменно посмотрел на переводчика и замолчал, не зная, что на это ответить. Конечно, он от кого-то слышал, что погибших в Афганистане советских воинов в Союзе хоронят тайно, словно преступников, но не верил этому. Не хотел этому верить. Ведь государство послало его выполнять сюда интернациональный долг. Значит, в случае гибели и государство должно исполнить свой священный долг. Ведь ему всю жизнь говорили, что народ должен знать своих героев.

– Что ты болтаешь? – решил одернуть он Сахиба, но тот, не обращая внимания на реплику Алексея, после минутной заминки продолжал:

– Перед призывом в армию я вместе со своими братьями встречал в Ташкентском аэропорту гроб с телом родственника. На мине подорвался солдат. Начальник аэропорта, хороший знакомый отца, разрешил подъехать на машине к самому трапу «черного тюльпана». Когда мы подошли, разгрузка гробов шла полным ходом. Их, словно дрова, швыряли прямо из раскрытого чрева самолета в кузов бортовой машины. Загрузили с горкой. Потом, чтобы не видно было, что именно везут, накрыли брезентом, и машина двинулась к специальному ангару, где производилась сортировка гробов. Вот так встречают погибших героев афгана в Союзе. Нам не сразу выдали гроб, пришлось немало побегать то в военкомат, то в исполком, то в домоуправление. Помыкались немало. Но на гранитном обелиске власти запретили писать, что брат погиб в Афганистане. Посмотрит кто на обелиск, на дату рождения и смерти – и решит: молодой умер, значит, от водки или наркотиков сгорел, или в хулиганской драке порешили.

– Я не хочу, чтобы и со мной так поступили, – с горечью заключил Сахиб.

Вдоволь иссушив землю, солнце спряталось за горы. Вместе с ним уходил последний мирный день. Тяжесть предстоящего неравного боя давила на всех, словно многотонная плита. Даже Сорока, всегда такой неунывающий и шумливый, притих.

Дума была об одном – какая судьбина ждет каждого из них. Останется ли он живым или будет ранен, а может быть, убит. Своеобразно выражал свою надежду на лучшее Степка-художник. Закрепив колышками обрывок плащ-палатки, он самозабвенно рисовал, то и дело посматривая на горы, на заходящее солнце, на растянувшуюся перед ним долину, на помутневшую речушку.

Каждый по-своему угадывал содержание худенковской картины. Но когда он показал свой холст, все были поражены.

На зеленом фоне, в лучах восходящего солнца, плыли два краснозвездных вертолета. Они торопились на помощь. В углу этого импровизированного холста несколькими узнаваемыми штрихами была изображена высота. Внизу, из кишлака, в разные стороны разбегались в ожидании возмездия враги. Может быть, этот рисунок не был еще завершен, может быть, это был не самый лучший рисунок Степана, но он рождал надежду.

Надежду на то, что о них не забудут, что придут на помощь. А с этим чувством и воевать легче.

Солнце уже коснулось седловины высокогорного хребта, когда лейтенант Русаков позвал к себе Алексея.

– Значит так, Алеша, – сказал он, – дорогу до ручья, я думаю, не забыл. Завтра они не дадут нам никакой возможности запастись водой, так что придется еще раз туда смотаться. Возьми еще кого-нибудь из ребят. Вот и Юлдашев хочет с тобой. Не возражаешь?

– Да нет, мне все равно, – ответил Алексей и начал, как и утром, цеплять пустые фляжки на ремень.

Вскоре он, сапер и Мирза покинули лагерь и под покровом быстро сгущавшихся сумерек начали спускаться под гору.

Когда они подошли к спуску в ущелье, где по-прежнему весело журчала горная речка, было уже довольно темно, и потому идти было намного труднее, чем утром.

Пользуясь веревкой, солдаты по очереди спускались с уступа на уступ, с площадки на площадку. Когда наконец-то вышли к ручью, была уже ночь. На чистом, безоблачном небе слепили глаза своим холодным, равнодушным мерцанием звезды.

Солдаты наполнили большую часть фляжек, когда из глубины расщелины послышался звон бубенцов.

– Что это может быть? – встревожился Мирза.

– Пастух, наверное, домой со стадом возвращается, – предположил Алексей.

– Отары по ночам не перегоняют, – со знанием дела заявил Юлдашев.

– Т-с-с-с, – прошипел неожиданно он.

Послышался чей-то говор, но из-за журчания горной речушки, слова трудно было разобрать.

– Давайте перескочим на тот берег и спрячемся у скалы, – предложил Алексей.

– Хорошо! – поддержал его сапер, и вскоре они, изготовив оружие к бою, затаились метрах в десяти – пятнадцати от караванной тропы, петляющей вдоль речки. Вскоре при свете луны, вышедшей из-за горного хребта, показались силуэты людей и животных, растянувшиеся небольшим караваном вдоль тропы.

Впереди, на коне, ехал караван-баши, за ним на расстоянии нескольких шагов плелись пять одногорбых верблюдов, сзади на трех ослах ехали, по всей видимости, купцы и охранники.

– Будем брать, – шепотом сказал Юлдашев.

– На хрена они нам? Только лишнего шума наделаем, – пытался остановить ефрейтора Алексей, но Мирза тут же его прервал:

– Ты что, хочешь с голоду опухнуть? Ведь завтра нас обложат со всех сторон, так что мышь не проскочит. Черт знает, сколько отбиваться придется. Боеприпасов-то в избытке, а вот с продовольствием туговато, сам знаешь.

– Он прав, – неожиданно поддержал Юлдашева сапер, – надо хотя бы попытаться.

– Ну, черт с вами, – согласился Алексей, – только необходимо все сделать тихо, без шума и выстрелов.

– О, это мы можем, – сверкнул глазами Мирза, вытаскивая из-за голенища свой трофейный нож.

Пока солдаты сговаривались о том, как лучше напасть, караван-баши поравнялся со скалой, где они затаились.

Юлдашев кинулся к нему, а Алексей с сапером кинулись в хвост каравана и застали полусонных афганцев врасплох.

Не успели люди опомниться от внезапного нападения, как Алексей уже скрутил веревкой одного, сапер сбил прикладом другого. Третий, не шелохнувшись, сидел в седле и покорно ждал своей участи.

Сапер вытащил из кармана складной нож, обрезал уздечку и начал скручивать руки оглушенному афганцу, потом он вместе с Алексеем связали остальных, а чтобы те не кричали, засунули в рот каждому конец собственной чалмы. Сделав свое дело, они торопливо обследовали содержание караванных хурджинов.

В тюках оказались пряжа и шкуры. Только в одном они нашли продукты – вяленое мясо, рис и лепешки. Там же были и несколько емкостей с водой и каким-то молочным напитком. К радости солдат, в одном из вьюков нашелся и целый ящик с сигаретами.

Перед тем как уходить, Юлдашев развязал пленных и под автоматом потащил их к верблюдам. Он долго втолковывал им что-то по-своему.

Вскоре, добившись своего, он прикрикнул на афганцев, и те забегали, разворачивая караван в обратную сторону. Вскоре они скрылись в глубине ущелья. Трофеев было предостаточно. Триумвират решил, что кроме продуктов и воды надо непременно взять несколько выделанных шкур и дубленок, а также магнитофон и кое-какую хозяйственную мелочь.

Путь наверх был еще труднее, чем спуск, но сознание того, что ребята и сегодня, и завтра, и послезавтра будут сыты, смогут укрыться в шкурах от промозглого предутреннего холода, давало новые силы, заставляло забыть и то невольное преступление, которое они ради общего блага совершили.

Охранение встретило добытчиков радостными возгласами. Лейтенант, узнав об экспроприации каравана, промолчал.

Не отругал. И не одобрил. Война все спишет – так, наверное, думал он, в глубине души, видимо, радуясь тому, что все так благополучно завершилось. И еда есть, и вода есть. И укрыться есть чем, даже покурить теперь в полное удовольствие можно. А главное, ребята целы и невредимы.

«И в самом деле, надо брать побольше от жизни, пока жив, а завтра пусть будет что будет», – думал Алексей, жуя лепешку и запивая ее терпким игристым молоком.

«Утро вечера мудренее», – пронеслась у него в мозгу мысль, когда он, постелив шкуру на дно окопа, провалился в объятия сна.

Утро нового дня тянулось медленно и тревожно. Не было обычного лучистого солнечного потока с гор в долину, когда в течение нескольких минут на смену утренним сумеркам приходил яркий, полный живительного буйства день. От горизонта и до горизонта расстилались серые невзрачные тучи, давя своей массой на все живое и в горах, и в долине. Вот почему не было слышно серебряной трели жаворонка, приветствующего восход, не жужжали трудяги-жуки. Вся природа замерла в ожидании чего-то неотвратимо страшного. Даже ветер, словно испугавшись чего-то, замер, не шевеля, как обычно, сухих былинок.

Вот эта-то звенящая и давящая тишина разбудила Алексея, внесла в душу какую-то щемящую ноту, и душа, вместо того чтобы петь гимн пробуждения к новой, радостной и непознаваемой до конца, жизни, как-то нехорошо, не к месту буркнула: «Сегодняшний день будет расплатой за вчерашнее убийство», – и перед глазами Алексея снова возникло бледно-белое лицо караван-баши с перерезанным горлом, и звериный оскал на лице Юлдашева, вытиравшего свой нож об одежду убитого.

Он чертыхнулся и, стараясь смахнуть это страшное наваждение, вместе с остатками сна, резво вскочил на ноги. Его голова лишь на несколько секунд показалась над окопом, и тут же прозвучали выстрелы. Рой пуль зацвиркал где-то высоко над головой, но Алексей тут же инстинктивно втянул голову в плечи, туловище его резко, до боли в пояснице переломилось, и он в мгновение ока снова оказался на дне окопа. Осада началась.

Никакого знака, извещающего о том, что «шурави» положительно отвечают на предъявленный накануне ультиматум, душманы так и не дождались…

Теперь все зависело от действий каждого солдата, от помощи основных сил и в конечном счете от Всевершителя, который ассоциировался у каждого бывалого бойца с удачей.

Алексей осторожно выглянул из-за бруствера.

Конный отряд моджахедов, человек в сто, спешился на берегу горной речушки, рассекающей долину на две части. В бинокль было хорошо видно, как афганцы, окружившие старика в большой белой чалме, видимо, муллы, расстелили свои коврики и самозабвенно били поклоны, призывая на головы шурави кару Аллаха.

Закончив обряд, душманы разделились на три группы, вскочил и на коней и поскакали в разные стороны.

Две группы начали охватывать высотку справа и слева, третья остановилась напротив, на удалении прямого выстрела из автомата, дожидаясь сигнала атаковать в лоб.

– Без моей команды огонь не открывать, патроны экономить, – бодрым голосом скомандовал лейтенант Русаков.

Склон высоты, на которой закрепились десантники, со стороны кишлака был довольно пологим, и потому лейтенант большую часть взвода выдвинул на это направление. Необходимые укрытия и запасные позиции были вырыты еще накануне.

Над позицией воцарилась напряженная тишина, которую вскоре прервал неугомонный Сорока, громогласно, чтобы слышали все, он задорно начал свой очередной анекдот…

– Однажды американцы окружили в джунглях вьетнамский партизанский отряд. Обложили его со всех сторон так, что мышь не проскочит.

– Сдавайтесь, вы окружены! – прокричал американский офицер на английском.

В ответ тишина.

– Сдавайтесь, вы окружены! – прокричал проводник-вьетнамец на своем.

Снова тишина.

И только через несколько минут, притихшие джунгли прорезал трехэтажный мат, и в следующее мгновение американцы услышали:

– Русские не сдаются!

Сначала на русском, потом на английском, потом на местном наречии.

Все, кто услышал этот анекдот, если не гоготали взахлеб, как Мирза Юлдашев, то, конечно же, усмехнулись про себя и тем самым хоть на минутку отвлеклись от тревожных дум.

Новость, которую передал уже перед самым началом боя взводный, укрепила уверенность ребят в том, что они не одни. Из радиопереговоров, которые ему удалось поймать по радиостанции, он узнал, что их исчезновение обнаружено, что ведутся поиски в нескольких районах, в том числе была названа и зеленая долина Ширинтагаб с одноименной горной речушкой, которая вот уже вторые сутки снабжала их водой.

– Хотя бы один день нам надо продержаться, – уверенно промолвил взводный, с надеждой оглядев солдат.

– Продержимся, товарищ лейтенант, мы непременно сделаем «духов» настоящими духами, – бодро поддержал Русакова Сорока, отпустив еще не одну пару жгучих шуток на головы моджахедов, и тем самым приподнял настроение ребятам.

Глядя на неунывающих, несмотря ни на что, солдат, соизволила преподнести им достойный подарок и природа. Шквалистый ветер разогнал угрюмые, темные тучи, и с гор вместе с прохладой потянуло духом цветущих лугов. На мгновение в кишлаке зазолотились верхушки деревьев. Это сквозь остатки туч проскользнул солнечный лучик. Он, словно вестник надежды, зажег в глазах ребят уверенность в том, что они обязательно выкарабкаются из этой страшной переделки.

А душманы, растянувшись в цепь, уже карабкались на приступ. Их поддерживали пара минометов и горная пушка.

Несколько мин взорвались далеко позади. Пушечный снаряд разорвался, не долетев до позиций несколько десятков метров.

– Всем, кроме наблюдателей, залечь на дно окопов, – скомандовал взводный.

Алексей лежал, втиснувшись в землю, и слышал только, как подрагивает она от очередного близкого разрыва.

Повернувшись вполоборота, он видел, как под действием взрывной волны ссыпается в окоп земля, и мысленно умолял:

– Только не сюда, только не на меня.

Он что-то слышал о теории вероятности, знал, что есть небольшой процент того, что снаряд или мина могут попасть в человека. Но теория не давала имени этого человека, а значит, о проценте вероятности можно было думать лишь для самоуспокоения, и то перед боем. А когда вокруг рвутся снаряды, не остается ничего лучшего, кроме того, как бубнить в свое успокоение:

– Пронеси этот снаряд или мину подальше от меня. В этот момент Алексей, если бы знал хоть какую-то молитву, обязательно шептал бы ее про себя.

Мина разорвалась где-то рядом.

– О Боже, спасибо тебе за то, что смертушка минула меня, – прошептал Алексей.

По голове запоздало застучали комья земли.

«Слава богу, пронесло!» – подумал он, стряхивая глину с плеч.

Внезапно афганская артиллерия замолчала, и Алексей явственно услышал где-то совсем рядом холодящие кровь крики:

– Ал-л-л а!

Казалось, что этот клич несся на него со всех сторон.

«Неужели атакуют со всех сторон?» – пронеслось в мозгу.

«Но почему никто из наших не отбивается? Побило всех, что ли, – эта мысль заставила его вскочить на ноги. Палец лежал на спусковом крючке в готовности открыть огонь сразу же, в то же мгновение, как только появятся боевики.

Врагов он увидел не сразу, а лишь после того, как выглянул за бруствер. Они были в нескольких сотнях метров от окопов. Бежали легко, то и дело останавливались и, не целясь, палили вверх. Пули свистели и верещали вразнобой, то выше, то ниже. Иногда цвиркали, пролетая совсем рядом, жаля в бессильной злобе землю.

– Еще далековато, – облегченно вздохнул Алексей и только после этого огляделся. Переводчики сидели на дне окопа, прижавшись друг к другу.

– Что вы там сидите, в штаны наложили, что ли? – грубо прикрикнул он на перепуганных солдат.

Те встрепенулись от столбняка, зашевелились, начали понемногу выпрямлять непослушные, дрожащие колени.

– Не высовывайтесь! На фоне голубого неба мы прекрасная мишень, – со знанием дела предупредил их Алексей.

Абдулла, набравшись духу, выглянул за бруствер и тут же, увидев вдалеке атакующих, вскинув автомат и дал по ним длинную, беспорядочную очередь.

– Ты что, – озлился на него Алексей, – патроны зря расходуешь? Рано еще!

– Почему рано? Почему рано? – испуганно затараторил солдат. – Ведь они уже рядом, совсем близко, – истерично выкрикнул он и заметался по окопу в поисках убежища, не столько от «духов», сколько от леденящего страха, берущего душу в свои цепкие холодные пальцы.

– Лечь! – крикнул Алексей.

Абдулла послушно плюхнулся на дно траншеи.

– Встать!

Солдат вскочил, и в ожидании новой команды уставился на него.

– Вот так-то лучше, – спокойным тоном промолвил Алексей, – нечего здесь истерики устраивать, Воевать надо!

– Командуй, рафик Алеша, я все исполню, – виновато промолвил Абдулла.

Алексей еще раз показал переводчикам, откуда лучше изготовиться, куда целиться, как стрелять, и только после этого взглянул за бруствер.

Моджахеды за это время продвинулись метров на сто.

Они все так же, как и несколько минут назад, двигались вверх, то и дело останавливаясь, чтобы дать очередь по высотке, правда, прыти у них поубавилось, да и устрашающие вопли стали потише.

«Еще метров на сто подойдут, и надо открывать огонь», – подумал Алексей и, выставив ствол автомата наружу, прицелился. Сквозь прорезь прицела выбрал себе цель покрупнее. Это был афганец примерно одного с ним возраста. Несмотря на то, что он преодолел уже довольно значительное расстояние вверх по склону, в его движениях не чувствовалась усталость. Вырвавшись вперед, он, как заведенный, делал десять шагов бегом вверх, останавливался, стрелял, кричал «Ал-л-ла» и снова двигался ускоренным шагом.

Алексей уже мог разглядеть чуть вытянутое, загорелое лицо своей жертвы. Широкая цвета хаки чалма сбилась на лоб, и он то и дело ее поправлял. По тому, как он основательно ставил ноги, устойчиво на них держался и как бережно держал в своих огромных ручищах винтовку, словно лопату или кетмень, Алексей понял, что перед ним простой афганский пахарь и сеятель, тот, кто должен был кормить свой народ, а не размахивать винтовкой.

Хоть и шевельнулась у Алексея в душе мимолетная жалость к этому врагу, но он тут же загнал ее куда-то далеко-далеко, в самый потаенный уголок сознания.

«Слюнтяй, да он, дай ему возможность добежать до окопа, такое с тобой сделает, что родная мать не узнает», – подумал он, внутренне заводясь.

До бегущего впереди цепи афганца оставалось не более двухсот метров, когда Алексей, прицелившись ему чуть ниже пояса, не дожидаясь команды лейтенанта, нажал на спусковой крючок.

– Та-та, – коротко и сухо отозвался автомат. Вырвавшийся вперед боевик остановился, словно наткнувшись на непреодолимую стену, посмотрел вверх, сделал шаг назад, и упал, завалившись на правый бок.

В этот же момент прозвучала команда взводного:

– Огонь!

Замертво упали еще несколько атакующих. Остальные залегли и начали методически обстреливать позиции десантников.

Эта, хоть и небольшая, победа взбодрила ребят. Даже переводчики уже не втягивали в плечи голову при каждом выстреле, а стреляли, тщательно прицеливаясь. Толку, конечно, от их стрельбы было мало, но, несмотря на это, плотность огня хоть и не значительно, но увеличивалась.

Алексей хотел было подойти и еще раз растолковать непонятливым воякам, что патроны надо беречь, но душманы, подгоняемые своим командиром, поднялись и снова ринулись на приступ. Короткими очередями он сбил с ног одного, затем другого афганца. Потеряв еще человек шесть, нападающие залегли и с еще большим остервенением начали обстрел.

Правда, их стрельба десантников мало тревожила. Беспокоило одно, что боевики где ползком, а где и перебежками уже подползли к позициям метров на сто и могли воспользоваться даже самым небольшим замешательством, невнимательностью с их стороны, чтобы последним ударом опрокинуть всю их оборону и перерезать, как цыплят. Эта тактика была известна многим. Душманы находили любую возможность, чтобы, подобравшись как можно ближе к обороняющимся, закидать их гранатами.

Алексею казалось, что моджахедам помогает родная земля, сама природа, так что он был начеку, наблюдая и за себя, и за переводчиков, которые продолжали безрезультатно обстреливать атакующих.

– Шу-шух-шух, – прошелестели над головой пули. Алексея удивил незнакомый, доселе неслыханный свист свинца.

В тоненьком, почти непрерывном нытье пуль: «пью-пить-пить-пью», исходящем от винтовочных и автоматных пуль, пролетающих мимо, новые звуки вызвали у Алексея суеверный страх.

«Неужели у «духов» есть ДШК?»[1] – удрученно подумал он. – Как же я сразу не догадался!» Алексей взглянул назад, туда, откуда велся огонь, и ахнул. Несколько окопов, в которых прикрывали тыл саперы, были разрушены.

Одна из мин, по всей видимости, попала прямо в окоп, стенки которого обвалились. Из-под земли виднелась только рука, безжизненно сжимающая уже не нужный автомат с перебитым осколком прикладом.

И в соседнем окопе не было никого видно.

Только из третьего окопа кто-то вел огонь. Снова, уже почти на уровне вершины, прошипели страшно назойливые и всесокрушающие пули.

– Шу-шу-ша-ша-шам, – послышалось рядом. Пуля пробороздила глубокую полосу в тыловом бруствере его окопа и, шарахнув о стенку, застряла там. По вспышке пламени, вылетевшей из ствола пулемета, Алексей засек позицию, с которой их обстреливали. Позиция пулеметчика находилась в километре, может быть, чуть дальше от них, на высотке, которая была почти на одном уровне с их высоткой.

«Вот гады, – подумал про себя Алексей, вжимаясь в землю, – теперь всем нам крышка. Спрячешься от огня ДШК, нападающие к позициям подберутся, гранатами закидают. Будешь наблюдать и отбиваться от тех, кто спереди, получишь пулю сзади».

– Товарищ лейтенант, – что было сил прокричал Алексей, стараясь перекрыть гул боя, – нас обстреливают с тыла!

– Вижу, – ответил взводный, – ты лучше за атакующими смотри, – и тут же приказал: – Юлдашев, разворачивай свой гранатомет и накрой расчет ДШК!

Алексей увидел, как Мирза, ловко перепрыгивая из окопа в окоп, перебрался на запасную позицию и, установив там свою карманную пушку, начал наводить на цель. Зарядив гранатомет, он навалился всем телом на ручки и нажал на гашетку.

– Бу-бу-бу-бу-бу, – забубнил гранатомет, и в это же мгновение по позициям резануло:

– Шу-шу-ша-шап-шап!

Абдулла вдруг громко воскликнул и начал оседать на дно окопа.

Вместо головы его зияла одна-единственная рана. Ошметки плоти и кровь, брызнувшие в разные стороны, залепили лицо Сахиба, и он, вереща от ужаса, машинально снимал ошметки с лица.

– Ложись! – крикнул ему Алексей. Но оставшийся в живых переводчик вместо того, чтобы упасть на дно окопа, в каком-то бессознательном порыве стоял, вытянувшись, словно бросая смерти вызов. Но это продолжалось всего несколько секунд, в следующее мгновение он, согнувшись в три погибели, рыгал прямо на лежащий в крови труп.

Алексея тоже стошнило. Спазмы то сжимали, то выворачивали пустой желудок, вызывая боль во всем теле. Он отвернулся от этой страшной картины. В это время нападающие предприняли очередной бросок.

Алексей уже отчетливо видел уставшие, застывшие в испуге лица, натыкался на ненавистные кровожадные взгляды врагов и стрелял, стрелял, стрелял. Стрелял за себя, за тех, кто уже не мог стрелять, за всех. Он уже не укрывался после каждой своей очереди, не замечал роящихся со всех сторон пуль. Целился, нажимая на курок, ждал, пока очередная жертва упадет, дернется и замрет навеки. Переводил прицел на другого, и все повторялось снова.

Кое-кто из боевиков вырвался довольно далеко от основной цепи нападающих, был метрах в 60–50 от позиций.

Алексей отложил автомат, взял ручную гранату, разогнул усики чеки и резко выдернул ее. Дождавшись, когда душманы поднимутся в атаку, кинул гранату что было сил под гору. Она упала недалеко от цепи атакующих, и покатилась вниз. Моджахеды в страхе шарахнулись от нее в разные стороны, но было уже поздно. Раздался взрыв, и несколько человек, испытав на себе силу осколков, запричитали, заверещали от боли.

Раздалось еще несколько взрывов. Атака боевиков в очередной раз захлебнулась. Они начали потихоньку отползать назад, стреляя в тех из своих соратников, кто не в состоянии был ретироваться.

Атака была отбита, но теперь даже это не вызывало радости, когда Алексей узнал о потерях. Погибли два сапера, переводчик и художник Степа Худенко.

Степу сразил пулемет, когда тот, будучи вторым номером у Юлдашева, подносил коробку с гранатами.

– Это меня должно было убить. Это меня должно было убить, – повторял Мирза, стоя перед ним на коленях. Пуля крупного калибра расчленила еще не успевшего возмужать парнишку на две части прямо по пояснице. Длинные тонкие пальцы его еще дергались в агонии, а невинная душа уже отлетела, и этим он освободился сразу от всего – и от страданий, и от возможного плена.

А Юлдашев, поклявшись отомстить за Степана, достал все-таки расчет ДШК и уничтожил осиное гнездо.

Только после этого наступило затишье. Оставшиеся в живых знали, что оно будет недолговременным.

Убитых собрали на КНП. Места хватало, чтобы уложить всех ребят в один ряд.

Одного из снайперов накрыло миной, и от его тела остались лишь рваные и кровоточащие куски. Их сложили вместе, те, что нашли, и накрыли иссеченной осколками плащ-палаткой.

У сапера во лбу было чуть заметное, черное от запекшейся крови пятнышко, и больше ничего, ни одной царапины.

«Это сработал снайпер», – подумал Алексей, прощаясь мысленно с каждым из погибших.

Трое были ранены.

Сержант Червинский и третий сапер – легко, их вражеские пули задели вскользь. Сорока – тяжело. Взрывом мины у него оторвало руку. Теперь вместо правой руки торчала туго перебинтованная култышка.

Когда Алексей добрался до КНП, взводный вводил ему промедол, и вскоре говорливый Сорока затих. Его положили рядом с погибшими. Другого места просто не было.

Лейтенант обвел оставшихся в живых усталым взглядом.

– Вот так-то, ребятки, – сказал раздумчиво, – это война…

В помощь саперу для прикрытия тыла он отправил переводчика, который к этому времени пришел в себя. Боевики словно ждали, пока десантники снова займут свои позиции, и тут же продолжили минометный обстрел.

Алексей, оглядев подступы к позициям, отметил, что моджахеды собрались у речки и о чем-то оживленно спорили.

«Спорьте, спорьте», – подумал он. Но в душе уже не было сил для смеха, уж слишком неподходящее было время. В горле стоял непроглатываемый ком, в глазах горючие слезы.

– У-у, суки! – погрозил он кулаком душманам, собравшимся у речки. В это время рядом взорвалась мина, следом другая.

Алексей плюхнулся на дно окопа и взмолился:

– Только не в меня, Господи!

Прогремели взрывы еще трех мин, и наступила звонкая тишина.

«Слава богу, и на этот раз мимо. Я живу!»…

Это была его последняя мысль, потому что в следующее мгновение свист мины завершился душераздирающим грохотом, в нос резко ударил запах тола и – тьма.

Алексей не помнил, сколько находился в беспамятстве.

Очнулся от удушья и навалившейся на него тяжести. Голова гудела так, словно по ней, как по наковальне, колотили молотками.

– Тук-тук-тук, – учащенно стучало сердце, и эти звуки, усиливаясь многократно, били и били по мозгам, методически и неотвратимо. Алексей хотел сжать голову, но не смог. Придавленные землей руки не слушались. Он попробовал встать, но сразу не смог, и только поднатужившись, так, что в глазах замелькали красные круги, смог пошевелиться. Земля чуть поддалась, отпуская его из плена. «Засыпало, но несильно», – заключил он и стал раскачивать тело из стороны в сторону. Пока освободил из земли голову и плечи, раза два терял сознание, проваливаясь в пропасть небытия.

И только после того, как Алексей вдохнул всей грудью чистого воздуха, силы его словно умножились, и он, освободившись наполовину, начал инстинктивно раскапывать себя руками, ничего не видя и не слыша.

Вскоре почувствовал, что ему кто-то помогает, осторожно разгребая землю со спины. Ног не чувствовал. Когда его откопали, ощутил неземную легкость и в то же время при попытке пошевелить левой ногой его обожгла жгучая, невыносимая боль. Он застонал.

«Если нога болит, значит, на месте», – подумал Алексей и снова забылся.

Очнувшись, он увидел, как его левую ногу бинтует лейтенант Русаков. Грудь была уже перевязана. Мягкий обруч бинта чувствовался и на голове. Взводный склонился над ним и в самое ухо что-то прокричал. Алексей напряженно прислушался и с трудом разобрал, что летят вертолеты, что надо продержаться еще немного. Потом лейтенант достал из сумки сложенный вчетверо лист окровавленной бумаги и засунул ему в карман гимнастерки.

– Так будет вернее! – прокричал он.

– Прощай, не поминай лихом! – добавил лейтенант, направляясь к автоматическому гранатомету.

Грохнул взрыв, который поднял его, как кутенка, в воздух и со всего размаха шлепнул о землю.

С вертолетной площадки Алексея сразу же повезли в операционную. Огромные прожекторы, зеркала и стерильная белизна ослепили его. Он зажмурился. Открыл глаза, только, когда почувствовал, что его наконец-то вытаскивают из гипсового кокона, даже хотел как-то помочь медикам, поднатужился и тут же провалился в глубину небытия.

Очнулся уже в палате. Сначала увидел прямо перед собой крупное, словно через призму увеличенное, лицо. Огромные, кричащие болью и состраданием глаза, крупный нос, полные чувственные губы. Он подумал, что все ему это только кажется. Закрыл глаза. Открыл, но видение не исчезло, правда, стало четче, контрастней.

Увидев, что раненый пришел в себя, чудное видение отвернувшись к столику с медицинскими инструментами, начало с шумом передвигать их с места на место.

Алексей протер рукой глаза, чтобы четче разглядеть ее лицо, но женщина в белоснежном халате продолжала перебирать инструменты, не обращая на него никакого внимания. Ладно облегающий ее худенькое тельце халат нежно очерчивал округлые плечи, тонкую талию и довольно широкие бедра, дорисовывали в его воображении и тонкое, довольно симпатичное личико.

Алексей скосил глаза ниже. Оттуда выглядывали стройные белые ножки, облаченные в мягкие тряпичные туфельки. Что-то по-детски нежное и незащищенное видел он в озабоченно склонившейся к столу фигуре.

«Ну, обернись, обернись же!» – мысленно гипнотизировал он медсестру.

Та, словно поддавшись его гипнозу, обернулась. Алексей внимательно посмотрел на нее и разочарованно хмыкнул. Для него она была не особенно симпатична, но прекрасно сложена, что он сразу же про себя отметил. Стройной, легкой фигуре девушки явно не шло квадратное лицо. Хотя нельзя было сказать, что широкий нос и чуть припухшие губы делали широкое лицо некрасивым, совсем нет.

Когда медсестра, недовольная его пристальным взглядом, сердито зыркнула на него своими большими черными глазами, он почти физически ощутил легкий удар под дых, от которого ёкнуло сердце. Это необычное ощущение, которое Алексей ранее никогда не испытывал, потом всплывало у него в его памяти всякий раз, как он ловил на себе ее взгляд. Ее огромные, заботливо смотрящие глаза и улыбающиеся губы всякий раз вселяли в него надежду на их совместное будущее. Но все это в мыслях Алексея появилось потом, много позже, а пока, поймав на себе ее сердитый взгляд он вдруг подумал: «Ничего хорошего», – и отвернулся к стенке.

Но он-то ожидал увидеть хрупкое существо с нежным овальным личиком с маленьким носиком, черными, глубокими, как колодец, глазами и тонкими губками бабочкой. Это был его идеал красоты.

Еще в детдоме вырезал он из какой-то книжки гравюру, на которой была изображена восточная красавица. Он влюбился в девицу с этой картинки и с тех пор всегда носил ее с собой. Даже подрался однажды с пацанами, которые, отобрав у него рисунок красавицы, смеялись над его причудами. Носить в кармане фотографию или портрет красотки считалось среди детдомовцев большим позором. Ведь для них и одноклассницы, и вообще все особи женского пола были просто бабами, людьми второго сорта. Соответственно так они и обращались с ними не только в детстве, но и в юности. Его побили тогда, и побили основательно. Но он боли не почувствовал, потому что впервые, как ему казалось, пострадал за любовь. Пусть за любовь к красавице с картинки, но это была первая его привязанность к самому для него загадочному и прекрасному на свете существу – женщине.

И вот та девушка, которую он, придя в себя, хотел возвести в ранг своего идеала, не оправдала доверия.

«Да, она, конечно, не идеал красоты, но если внимательно присмотреться, то ничего», – подумал Алексей и отвернулся к стене. Тут он впервые почувствовал, что поворачивается на бок и не чувствует острой боли в позвоночнике, от которой раньше терял сознание.

«Значит, починили немного. И впрямь, слова военврача о чудесах профессора, не враки, а истинная правда», – вдруг заполнила мозг радостная мысль. И от избытка чувств он прокричал срывающимся голосом:

– Я снова двигаюсь! Ура!

– Что с вами? Что случилось? – испуганно спросила медсестра, торопливо склонившись над ним.

Алексей, резко вскинув руки, пытался что-то сказать, но в горле от нахлынувшей радости стоял комок, и он, обняв перепуганную медсестру, стал страстно целовать ее, а та, с трудом высвободившись из объятий, посмотрела на него с укором.

Лицо девушки пылало таким огнем негодования, что и ему стало от этого жарко.

Видя ее пунцовое, возмущенное лицо, застывшие в удивлении глаза, он неожиданно для себя подумал:

«А все-таки она хороша, правда, только в роли рассерженной тигрицы». На тигрицу она и впрямь была бы похожа, если бы не ее огромные глаза. Они менялись каждое мгновение – то испуганные, то настороженные, потом удивленные, а сейчас смотрела с каким-то сожалением. То ли себя жалела, то ли его.

– Простите, – виновато промолвил он, – я просто не мог говорить от переполняющей меня радости, что снова могу свободно двигаться. Хоть лежа, а двигаюсь после двух с лишним месяцев неподвижности. Это такое счастье. Винюсь, с вами, как-то неладно получилось. Прощения прошу.

В последних словах его было что-то школьное, мальчишеское, типа «простите, тетенька, я больше не буду». Он это понял уже после того, как слова были сказаны. По взгляду медсестры понял, что и она эту промашку заметила. Алексей понял это по ее едва заметной усмешке, но не обиделся, а улыбнулся в ответ.

– Давайте знакомиться, – предложил он.

– А я знаю, как тебя звать, – по-свойски перешла на «ты» девушка. – Алексей, Алешенька, – ласково произнесла она.

Алексей ощутил в ее голосе грусть, словно, называя по имени, она прощалась, а так прощаться не хотелось.

– А тебя как звать?

– Александра!

– Хорошее имя, – сказал Алексей, чтобы только не молчать. О чем с ней говорить дальше, он просто не знал.

Девушка это, наверное, поняла и, торопливо собрав инструмент, пошла к двери.

– Если что надо будет, позвони. – Она указала на кнопочки, встроенные в стенку, и, осторожно прикрыв дверь, исчезла, словно в палате ее никогда и не было.

Впервые за многие дни Алексей заснул с радостной мыслью, что он рано или поздно выкарабкается из этой постели и пойдет по земле сам. Пусть с костылями, но пойдет. И, что самое главное, не будет больше от кого-то зависеть.

Раньше он частенько сгорал от стыда, когда ворчливая нянька вытаскивала из под-него «утку» или мыла в ванне, когда равнодушные ко всему медбратья переворачивали его с боку на бок, таскали с каталки на койку. Все это он переживал снова и снова, оставаясь в одиночестве. Переживал и еще больше замыкался в себе.

Ему вновь захотелось жить, радоваться каждому прожитому дню. Все это пришло совсем недавно, когда он самостоятельно смог двигаться в кровати, когда уловил на себе грустный материнский взгляд медсестры, который вызвал у него в глубине души смутное тревожное чувство, предшествующее любви. Наверное, и поэтому последнее время мысль о том, чтобы свести счеты с жизнью, его больше уже не посещала. А начало этому положил трагический эпизод, произошедший на кабульском аэродроме, под впечатлением которого он приказал себе: «Надо во чтобы то ни стало выжить, чтобы рассказать о чудовищной несправедливости, творящейся в аэропорту».

Впервые об этом он заговорил с профессором Преображенским, который в течение нескольких дней после операции навещал его, расспрашивал о состоянии здоровья так же, как когда-то это делал его ученик, капитан из Кабульского госпиталя, кладя свою холодную ладонь на его разгоряченный лоб. Он тоже старался ему внушить, что все самое тяжелое позади.

Однажды профессор пришел без обычной свиты, сел на краешек кровати и, улыбнувшись своей живой, чуть стеснительной интеллигентной улыбкой, просто сказал:

– Здравствуй, Алеша. Как ты себя чувствуешь?

– Да хорошо, елки-моталки. – Алексей засмеялся. Первый раз рассмеялся. Осторожно, смехом, похожим на стон, больше глазами, но рассмеялся.

Он вдруг вспомнил, что точно так же ответил капитану-медику, ученику профессора. И тут же на его лицо набежала тень.

«Что там теперь с капитаном? – мелькнула тревожная мысль. – Ведь дал себе слово сразу же по прибытии в Союз забить во все колокола о несправедливости, о преступлениях, творящихся в аэропорту».

– То-то-товарищ полковник, – заикаясь от волнения, обратился Алексей к доктору, – я давно хотел вам сказать… Я просто не имею права молчать… – и замолчал, не зная, как начать свой страшный рассказ.

Заметив волнение раненого, профессор хотел успокоить его, приговаривая:

– Ну что вы, молодой человек. Все ведь хорошо. А вы молодцом, молодцом, не волнуйтесь только. – Профессор положил ему на лоб свою всеохлаждающую длань, пристально взглянул в глаза, и мысли Алексея сразу потекли размеренно и спокойно.

– Я уже передавал перед операцией вам привет от ученика вашего, капитана Крючкова.

– Да, помню, конечно, помню.

– Я думаю, что он сейчас в опасности… – Алексей неторопливо, то и дело прерываемый взволнованными вопросами профессора, рассказал все, что запомнил, о происшествии в Кабульском аэропорту.

Профессор Преображенский долго молчал.

– Этого не может быть. Этого не может быть, – запротестовал вдруг он, обращаясь неизвестно к кому, потому что взгляд его блуждал где-то далеко-далеко, за окнами госпиталя, – а это не плод вашего больного воображения, батенька? – вдруг обратился он к Алексею.

– Верил бы в Бога, перекрестился бы, товарищ полковник, – искренне промолвил Алексей.

– Но это же бесчеловечно! – вскричал профессор.

– Ты отдохни, поспи, – после небольшой паузы неожиданно мягко, спокойно, словно ничего и не произошло, сказал Преображенский. На его вопросительный взгляд, ответил:

– Я непременно займусь этим делом. – И он, натыкаясь на столики и шкафчики, словно слепой, вышел из палаты.

Проводив его взглядом до дверей, Алексей вдруг осознал, что тот уже довольно пожилой человек, почти старик. Раньше этого он почему-то не замечал. Седые волосы, опущенные плечи, шаркающая походка – таким вышел от него профессор. Таким Алексей запомнил его надолго.

На другой день к Алексею пришел первый посетитель. Военный следователь. Молодой, среднего роста, прилизанный старший лейтенант. Он сначала выслушал сбивчивый рассказ, потом попросил обо всем написать. Видя, что Алексей еще с трудом выводит каракули чуть ли не в пол-листа, отобрал ручку и записал все сам, заставив повторить все снова.

После того как Алексей прочитал свои показания, записанные ровным округлым почерком следователя, и расписался в конце листа, старший лейтенант, не прощаясь, исчез и больше никогда не появлялся, словно его и не существовало.

Единственно, что успокаивало Алексея в этом деле, это участие профессора. После памятного разговора они встречались довольно редко, да и то так, между делом, на людях. Полковник ничего не говорил ни о своих успехах, ни о своих неудачах, а Алексей считал нескромным задавать свои вопросы. Если надо будет, сам скажет. Он верил, что профессор поможет своему ученику, и считал свою миссию законченной.

Размышляя о былом, Алексей, то и дело представлял в своем воображении Сашеньку.

«Хорошая все-таки она девушка. Правда, лицом в идеал женской красоты не вышла, но это не самое главное, важно, что человек она хороший. Саша, Сашенька, какое все-таки благозвучное имя. Бывает зачастую, человек собой имя украшает, а тут имя украшает человека».

– Сашенька, – повторил про себя, и в груди у него сладостно сжималось сердце, – Александра, – прошептал он, чувствуя, как начинает кружиться голова, предвещая беспамятство или сон.

– Саша, Сашенька!

Снилось ему, что он летит к ней куда-то за тридевять земель в тридесятое царство, чтобы освободить из лап какого-то там то ли Кощея Бессмертного, то ли Змея Горыныча. Он так спешил, что не рассчитал скорость и врезался в скалу. В голове загудело так же, как после взрыва на афганской высотке.

– Алеша, милый, что с тобой, что с тобой? – услышал вдруг голос сказочной царевны Александры, проваливаясь в бездонное небытие.

«Успел долететь. Она спасена. Мы будем счастливы», – промелькнули последние мысли. Дальше он ничего не помнил.

Просыпался тяжело. В голове еще перестукивались серебряные молоточки, но не так сильно. Мысль работала четко, фиксируя изменения, происшедшие в палате.

Когда засыпал, никого не было. Сейчас же появились врач, две медсестры, сиделка. У всех в глазах тревога. Все почему-то перешептывались.

– Что случилось? – тихо спросил он.

– Ничего, ничего, – сказал доктор и, положив свою прохладную ладонь ему на лоб, заговорил о чем-то отвлеченном.

– Успокойся. Все у нас хорошо, прекрасно. Ты устал. Ты очень хочешь спать. Веки у тебя тяжелеют, становятся свинцовыми. Спи.

Алексей заснул, но теперь уже без всяких сновидений.

Проснулся далеко за полночь. При свете ночника увидел сидевшую подле кровати Сашу.

Он нисколько этому не удивился. Словно она и должна была вот так, оставив остальных больных, сидеть с ним рядом.

Он повернулся на бок. Она сразу же встрепенулась, словно он поймал ее на чем-то недозволенном.

– Проснулся?

– Да. Что со мной днем случилось? – нетерпеливо начал он.

– Да ничего особенного, – хотела как можно спокойнее сказать она, но не сдержалась:

– Это я виновата. Это я виновата. Не надо было оставлять тебя одного.

– Да скажете вы наконец-то, что все же случилось? – волнуясь, спросил Алексей.

– Тебя нельзя волновать, ни в коем случае не надо, – убедительно промолвила медсестра, – когда я зашла в палату, ты лежал на животе и махал из стороны в сторону руками, а головой бился о край кровати. Хрипел. Порывался встать. Я перепугалась, кинулась за врачом. Тебе сделали укол, и только тогда ты затих. Вот и все.

– А чем это доктор объясняет?

– Что такое бывает после тяжелой контузии, – начала Александра и тут же замялась.

– Ну что еще? Договаривай!

– Он сказал еще, что у тебя могут быть и более сильные и продолжительные приступы. Но это необязательно, я знаю, нам в училище говорили… – старалась она его успокоить.

Сашенька положила на лоб свою тонкую, холодную, как лед, ручонку и начала говорить те же слова, что говорил и врач, стараясь его усыпить. И столько в ее действиях и словах было надежды и стремления ему помочь, что Алексей внешне спокойно встретил весть о том, что его рано или поздно ожидают припадки, смежил глаза и притворился, что заснул. Хотя в душе у него вновь бушевал ураган мрачных мыслей и тревожных предчувствий.

Утром он еще поверил, что сможет ходить, как нормальный человек, был этому безмерно рад, и вот на тебе, новый удар, который нелегко до конца осмыслить. Он, человек вполне нормальный, по прихоти какого-то безумного импульса будет терять над собой контроль там, где страшное последствие контузии его настигнет – на улице, дома, в автобусе, на работе. Это трудно, очень трудно осознать и хуже того – невозможно вылечить.

«Спокойствие, только спокойствие, никаких эмоций, и ты будешь жить, возможно, хорошо будешь жить, – уговаривал он себя, – но это значит не жить вообще. Не любить никого, не волноваться от первого чувства, поцелуя. Разве это жизнь? Это существование, – возмутился вдруг внутренний голос, – конечно, ты теряешь немногое из того, что будет окружать тебя, но ты получишь нечто большее – возможность долго и спокойно жить, дышать, заниматься чем-то необременительным. Ведь тебе, в конце концов, пенсия положена по инвалидности. Живи – не хочу», – снова заверещал внутренний советчик.

Вскоре Алексея перевели в общую палату. Перевод осуществлялся как-то поспешно. Накануне лечащий врач, майор медицинской службы, сказал ему:

– Ты, брат, уже на поправку пошел. Скучно небось одному-то?

– Да особой радости нет, – нерешительно сказал он. Военврач словно только этого ответа и ждал:

– Раз здесь тебе тоскливо, так лучше в общую палату тебя переведем. Там ребята разные есть. Познакомишься, подружишься, а там, глядишь, и выпишешься скорей.

«Что это он о моей выписке так печется? – недовольно подумалось ему. – Конечно, я мечтаю поскорее выбраться из этого пропахшего лекарствами и карболкой дома. Надоело все белое – стены и потолок, простыни и халаты».

Иногда он приходил от этого белоснежного окружения в ярость, и больших трудов ему стоило самоуспокоение. И все-таки он был недоволен и предложением майора перевести в общую палату, и скорой выпиской из госпиталя. Почему?

Да в основном потому, что не сможет больше один на один встречаться с большеглазой медсестрой Сашенькой. Чтобы встречаться с ней на людях – этого он себе позволить не мог, потому что опасался насмешек раненых. Так же, как в далеком детстве, в детском доме, он вполне может получить еще один урок нравственности. Засмеют сополатники и тем самым вонзят в сердце еще один нож недоверия и подозрительности к окружающему миру. А этого ему так не хотелось.

А впрочем, он будет иметь возможность видеть Александру хоть мельком, но и это уже прекрасно. Только вот когда его выпишут из госпиталя, пропадет и эта тонкая ниточка, связывающая их невольную симпатию.

Он думал обо всем этом, а врач, стоя в изголовье, ждал ответа.

– Я готов, – вяло сказал Алексей.

– Так я присылаю санитаров, – торопливо, словно боясь, что тот передумает, проговорил майор и вышел из реанимации.

«А что мне эта медсестра, ведь ничего в ней особого нет, нос картошкой», – зачем-то распалял себя Алексей, чтобы не думать хоть сейчас об Александре, ее мягком грудном голосе, туманящих сознание глазах, земляничном запахе губ.

«Да ты в нее втюрился», – уверенно промолвил внутренний голос.

«Не может быть! Ну что в ней хорошего?» – защищался он.

«Хорошего? Да ты что, забыл, что ли: а какие ножки, бери выше – бедра, какая роскошная грудь». От этих воспоминаний тело налилось какой-то стальной пружинящей твердостью, казалось, сейчас тронь его, и раздастся звон, до того напряглась каждая мышца тела.

– Э-э-х, – простонал он в истоме и закрыл глаза, чтобы это видение исчезло, не раздражало его. Когда открыл, перед ним стояли два солдата в белых халатах, рядом каталка.

– Ну что, поехали? – предложил Алексею один из них.

– Поехали, – немногословно согласился он.

Те поставили каталку бок о бок с кроватью, хотели, поддерживая под мышки и за ноги, положить его туда, но Алексей сам перевалился сначала на бок, потом на грудь, на спину и оказался в каталке.

Новая палата была в конце коридора, этажом выше. Санитары подняли его туда на лифте.

Комната, куда его доставили услужливые ребята, поразила Алексея своей неустроенностью, обшарпанностью и специфическим сладковато-приторным запахом, который обычно исходит от тяжелораненых, у которых гниют плохо обработанные раны.

Его койка стояла у окна. Это обстоятельство было единственным положительным из всего того, что увидел и почувствовал в первые минуты пребывания в палате.

Лучи послеобеденного солнца нагло били в глаза, вызывая общее раздражение. Алексей сдвинул толстые шторы. В комнате стало еще мрачней. Здесь не было той бьющей в глаза белизны, которая царила и в полевом госпитале, и в палате реанимации. Единственными украшениями палаты были: небольшая картина в потрескавшейся позолоченной раме, на которой были изображены три былинных героя, да несколько плакатов-календарей прошлых лет.

В палате было четверо тяжелораненых. Возле каждой койки стояли тумбочки. В углу около двери приютилась раковина умывальника с четырьмя стаканами на подставке. Раненые лежали молча, то и дело всхлипывая, бормоча что-то себе под нос.

Алексей пытался завести беседу, познакомиться со своими новыми товарищами по несчастью, но те зашикали на него, призывая к молчанию.

– Он отходит, – сказал один из раненых, показывая пальцем в угол, где рядом с умывальником стояла кровать и откуда доносились приглушенные стоны.

Алексей сразу не понял, что случилось, когда кто-то из ребят нажал на кнопку вызова. Ждать пришлось недолго. Пришла медсестра.

– Ему совсем плохо, – сказал сосед Алексея.

– А что я сделаю? – ответила она.

– Ну хоть обезболивающее сделайте. Мучается ведь человек.

– Начальник отделения запретил мне вкалывать ему обезболивающее. Ничего сердешному уже не поможет, – обреченно проговорила она.

– Но хоть страдания облегчите, – попросил сосед.

– Успокойся, успокойся. Сейчас что-нибудь сделаю. – Женщина исчезла за дверью и долго не возвращалась. Алексей думал уже, что она не придет, но открылись двери, и в палату вошла медсестра, за ней высокий худой подполковник. Морщинистое его лицо излучало холодную строгость и чопорность. Глаза смотрели устало и равнодушно.

– Что здесь происходит? – раздался стальной, раздраженный голос, – это ты, Бурыкин, выступаешь?

– Зачем над человеком издеваетесь? – спросил сосед Алексея.

– Никто над ним не издевается. Просто нечего на него дорогостоящие лекарства переводить. Экономика должна быть экономной – знаешь, кто сказал? – В словах офицера было столько нескрываемого цинизма, что в первый момент Алексей просто не поверил своим ушам.

– Как вы можете так говорить? – задыхаясь от волнения и бессильной злобы, начал Алексей, но подполковник его тут же перебил:

– А-а-а, новенький заговорил. Больному положено лежать и делать все, что ему прикажет врач, – нравоучительным тоном начал он, – те, кто не слушается, будет наказан!

Сказав это, военврач, хлопнув дверью вышел. В палате воцарилась тишина. По-прежнему слышны были хрипы и стоны с кровати умирающего.

– Ну, парень, сейчас ты узнаешь, что такое кузькина мать, – сочувствующе сказал, обращаясь к Алексею, сосед, – смотри, устроит тебе подполковник внеочередное описание ран.

– А что, мне уже делали такую процедуру, ничего особенного, правда, немного щекотно было. Пока бинты отмокнут, пока гипс отстанет. Но ничего, терпимо, – бравируя сказал Алексей, стараясь хоть так успокоить себя, уже предчувствуя, что подполковник и несложную процедуру может превратить в экзекуцию.

Когда Алексея привезли в процедурную и переложили на специальный осмотровый стол, подполковник уже ждал вместе со своим помощником и медсестрой.

– Снять с него все бинты, – приказал он. Медсестра налила в ванночку воды и, обмакнув туда марлю, хотела увлажнить бинты.

– Это долго, – сказал военврач и, отослав медсестру за каким-то инструментом, сам занялся Алексеем. Давно не меняемая марля намертво прикипела к ранам, и врач снимал их с видимым трудом.

«Это же садизм – срывать бинты насухую, – думал Алексей, но, скрипя зубами, терпел, – не заставишь меня скулить, – зло думал он, глядя на подполковника. Раны словно огнем горели. Было больно, очень больно, а главное, обидно, что ему преподали урок послушания, и он не в состоянии был как-то этому противостоять. Ибо начальник отделения госпиталя, куда попал Алексей, был в своих апартаментах и бог, и царь.

Когда Алексея, перевязав вновь, отвезли в палату, кровать у умывальника уже пустовала. В палате стояла сонная тишина. Алексей не захотел тревожить своих новых товарищей. Он зарылся под одеяло, положил голову под подушку и только тогда немного поскулил, поплакался втихую. Его больше всего терзало и угнетало бессилие. Он хотел заснуть. Но какой тут сон? Все тело раздирала острая неотступная боль.

После этого Алексей старался не встревать в разговоры подполковника, замкнулся, спрятался в свою раковину.

Однажды в палату на пустующую койку положили нового раненого. Его привези на каталке, когда все в палате спали. Проснувшись и увидев пополнение, Алексей, подложив под спину подушки, немного приподнялся, чтобы внимательней рассмотреть новичка.

Крупная курчавая голова раненого мирно покоилась на подушке. Он дышал размеренно, с шумом выдыхая воздух меж толстых губ. Круглое, полное его лицо казалось спокойным, если бы не редкие судороги, то и дело сводящие скулы и углубляющие морщины возле глаз и рта. Было видно, что ему очень больно. Раздался глухой стон, переходящий в крик. В палату вошла медсестра, подошла к кровати новичка и сделала ему обезболивающий укол. Раненый сразу же затих.

Алексей заметил, что медсестра торопилась сделать укол побыстрее, поглядывая все время на дверь. Она торопилась так, что оставила пустую ампулу из-под обезболивающего на столе.

«Не дай бог, Кузя увидит», – подумал Алексей.

«Кузей» с подачи Алексея они прозвали начальника отделения подполковника Кузьмина.

– Ребята! – подал он голос.

– Что тебе? – откликнулся Олег Бурыкин, его ближайший сосед.

– Медсестра пустую ампулу на столе оставила, выбросить ее надо с глаз долой.

Застонала кровать под Олегом. Он был ранен в обе ноги и передвигаться на ногах так же, как и Алексей, не мог. Поэтому сдвинул туловище на край кровати и, вытянув руку, хотел дотянуться до стола. Дрожащие от напряжения пальцы чуть-чуть не дотянулись до ножки стола. Тогда Олег, схватившись за спинку кровати, подал тело поближе к столу, схватил его рукой за край и потянул к себе.

Все эти движения стоили раненому огромных усилий. Лицо покраснело от напряжения, на лбу выступили капельки пота.

Он еще раз поднатужился и придвинул столик к себе поближе. Схватил ампулу и, резко оттолкнувшись от стола, плюхнулся в кровать. Потом долго лежал не шелохнувшись, приходя в себя.

За всеми этими потугами с напряженным интересом наблюдали три пары бодрствующих глаз.

Алексей, Виктор Меньшиков, который был закован в гипс, как в панцирь, и шевелил только головой, и Слава Говорухин, он перед самым увольнением в запас поймал мину. Осколками оторвало по колено правую ногу, левая была напичкана осколками. Ребята ничем не могли помочь Олегу и поэтому помогали своими участливыми взглядами. Операцию эту они провернули вовремя, потому что минут через пятнадцать в палату зашел «Кузя». На ходу уже за что-то ругал медсестру, та оправдывалась, то и дело краснея, словно нашалившая девочка.

– Как он? – спросил подполковник, указывая на новичка.

– Спит!

– Проснется, обезболивающее не вводить. Только в крайнем случае, если будет невтерпеж, – предупредил Кузьмин медсестру.

– Хорошо, товарищ подполковник!

– Но это же издевательства над ранеными, – возмутился Алексей, когда дверь за начальником отделения и медсестрой закрылась, – неужели на «Кузю» управы нет?

– Была тут однажды комиссия по нашему письму, но ничего не изменилось, все осталось по-прежнему, – удрученно сказал Слава Говорухин.

– Да после этого нашего письма «Кузя» словно взбесился, стал еще прижимистее.

– Вот мне раньше после чистки кости, – снова вступил в разговор Слава Говорухин, – четыре раза в сутки вводили обезболивающее, а сейчас только два. Если бы не медсестра, Валентина Андреевна, не знаю, как бы после операций жил.

– Но нельзя же молчать. Надо что-то делать. Ну, наконец, сообщить об этом начальнику госпиталя или профессору Преображенскому, – не успокаивался Алексей.

– Да ничего они не сделают, только еще хуже будет, – заключил Олег и, повернувшись к стене, засопел.

Алексей снова взглянул в окно. Вечерело. Большая часть окон находящегося напротив белокаменного, явно административного, здания уже зияла чернотой, трудовой день там давно закончился.

Только на шестом этаже окна еще ярко светились. Алексей пригляделся и сквозь колышущиеся на ветру занавески разглядел человека, который сидел за огромным столом, среди огромной комнаты и что-то писал, а может, о чем-то думал. Вполне возможно, что все это Алексею только казалось, сработало богатое воображение. Он смотрел на светящиеся в темноте окна и мысленно обращался к хозяину огромного кабинета, которого государственные заботы заставляли работать и ночью:

«Вот ты власть. Большая власть. Неограниченная власть. О чем ты сейчас думаешь? Может быть, о процветании республики или государства в целом? Может быть, ты сейчас как раз разрабатываешь программу, которая будет способствовать тому, что все люди, которые доверили тебе власть, были сыты, одеты, имели работу и крышу над головой, могли отдыхать, любить, рожать детей, которых со временем можно будет отправлять на войну, чтобы потом калеками они существовали в сотне шагов от тебя – забытые и бесправные? Да ты думаешь о миллионах, и тебе некогда позаботиться о сотнях, тысячах искалеченных войной, да ты, наверное, об этом и не знаешь. Смотришь сейчас сквозь парковую рощицу на госпиталь и думаешь, глядя в его светлые окна: как все-таки хорошо живется людям за этими большими и светлыми окнами. Потому что по-другому у нас жить не принято. Плохо живут только на Западе. Возможно, что ты даже не знаешь, что это госпиталь, что раненым и больным живется здесь не очень хорошо. Во всяком случае, не так, как повествуют об этом фильмы, пишут газеты. Конечно, ты об этом не знаешь, да и знать не хочешь. Ведь в твоих рапортах все прекрасно, а раз по бумажкам все хорошо, то и в жизни не может быть по-другому.

Избитая фраза «экономика должна быть экономной», оказывается, относится не только к мирной жизни, но и к войне. Там особое раздолье для «экономистов», потому что тылы экономят на всем: на продовольствии, ссылаясь на непогоду, на оружии и боеприпасах, потому что они очень дорого обходятся государству. Не экономятся только человеческие жизни. Даже здесь, в самом милосердном, казалось бы, заведении, экономят на их боли. Медсестра на свой страх и риск добывает обезболивающее и тайно вводит его страдающему от боли раненому. Разве это справедливо? Разве это по-советски? Тебе же об этом писали. Неужели ты, слуга народа, не мог эту боль, выплеснутую на бумагу, пропустить через себя, через свое сердце?

«Вас много, а я один, – так, наверное, сказал ты и был по-своему прав. Только вот нам-то от этого не легче…».

После такого внутреннего диалога, обращенного к хозяину кабинета, на душе Алексея стало до того горько, до того тошно, что он чуть не застонал от нахлынувшей внезапно боли. Закусив поспешно губу, он ощутил на языке кровь. Это немного отрезвило его.

Алексей старался думать о чем-нибудь менее мрачном и болезненном. Вспомнил вдруг, что на следующий день начинается дежурство Сашеньки. Представил ее и, шепча одними губами:

– Саша, Сашенька, – заснул.

В эту ночь он не летал. Ему мешала подняться вверх и расправить крылья огромная белая громадина административного здания с пустыми глазницами окон.

Алексей проснулся рано утром весь в поту. Тело болело, словно на нем и в самом деле стояло всю ночь огромное белое здание.

Новенький открыл глаза вслед за ним и начал тут же стонать и бесноваться. Скрипела натужно кровать, набирали обороты стоны, переходящие в жуткий вой, изнемогая, затихал на минуту-другую и едва слышно звал:

– Сестра, миленькая, позови врача. Позови, родная! Не могу я, не могу, не могу. Сестра, сестра, где ты? Почему ты не поможешь мне. – Голос становился все глуше и глуше, пока не замолк совсем.

Алексей нажал на красную кнопку вызова. Через несколько минут дверь открылась и на пороге появилась Валентина Андреевна. Глаза были заспаны, прическа сбилась в одну сторону. Она сразу поняла, в чем дело. Взяла шприц и вколола ему порцию. Тот сразу же затих и уснул.

– Хватит часа на два, не больше. Не знаю, что дальше делать-то. Начальник отделения приказал не больше двух уколов. Очень-то на подполковника не шумите, самим хуже будет, – посоветовала медсестра.

Завтрак прошел в напряженном ожидании чего-то неотвратимо страшного. Когда нянька решила разбудить новенького, чтобы хоть немного накормить, все зацыкали на нее, не трогай, мол, бабка, солдата, он пока что по-своему счастлив, пока спит. Проснется – всем чертям тошно будет. Нянька не настаивала. Собрала тарелки и удалилась.

Раненым было до слез жалко новичка и в то же время неприятно, что, когда пройдет действие наркотика, тот вновь начнет кричать от боли.

В этот тягостный момент в дверь заглянула Александра, и с ней в палату словно солнце заглянуло. Комната, казалось, посветлела, расширилась и не виделась уже такой обшарпанной берлогой.

– Здравствуйте, мальчики, – звонко и весело поздоровалась она.

– Здравствуй, Сашенька, – опережая всех, сказал Олег.

– Здравствуй, наше солнышко, – краснея от излишней фамильярности, пробубнил Виктор.

– Привет, – добродушно произнес Слава.

Алексей не думал, что ребята накоротке с его Сашенькой, и поэтому, не глядя на нее, буркнул:

– Здравствуй.

Она прошла сначала к койке Олега. Поправила одеяло, взвихрила волосы, сунула градусник.

– У меня норма, – сказал Олег, и она перешла к кровати Меньшикова. Тот улыбался во все свои пухлые девичьи губы.

– Как дела?

– Как сажа бела, – весело сказал Виктор и снова растянул рот до ушей.

– Ты там поменьше улыбайся, а то рот порвешь, зашивать придется, – сбалагурил Олег.

Напряженная атмосфера палаты разрядилась, все заулыбались. Какая все-таки радость для вчерашних мальчишек, когда приходит в палату молоденькая медсестра.

Поставив градусник Виктору, Александра подошла к кровати Славы Говорухина. Тот хоть и улыбался, но себя неважно чувствовал. Вновь разболелась культя, но он терпел пока и виду не показывал.

Саша особенно тщательно, как показалось ревниво следящему за ней Алексею, поправляла одеяло, смотрела бинты. Долго они о чем-то шептались, так что, когда Сашенька подошла к кровати Алексея, тот был на нее кровно обижен. Если бы они были одни, он бы сначала спросил, почему она не подошла к нему сразу, как только переступила порог палаты? Почему не одарила улыбкой? Еще много других «почему».

– Что с тобой? – взволнованно спросила Сашенька. Не дожидаясь ответа, провела своей прохладной ладонью по разгоряченному лбу, расправила взлохмаченные волосы. Это её волнение и ласка сразу же обезоружили Алексея, который уже с первых слов намеревался ей надерзить.

– Да ничего. – Он улыбнулся.

– Ну и слава богу! А то я уже испугалась. Что, думаю, с ним случилось за время моего отсутствия? Теперь я почаще дежурить буду, вместо Валентины Андреевны. У нее совсем нервы сдали. После дежурства все плакала, убивалась о ком-то. Так начальник отделения разрешил ей недельку отдохнуть.

– А у нас вот новенький, – сказал Алексей, показывая на кровать.

– Я знаю, Валентина Андреевна сказала. Ты мне дай знать, как проснется, – попросила она Алексея и, наклонившись над ним, словно для того, чтобы поправить сбившуюся к стене простыню, незаметно прикоснулась губами к его лбу. На Алексея пахнуло свежестью весеннего утра, разгоряченным женским телом и тонким ароматом духов.

От всего этого у него поплыла голова, и он закрыл глаза, а когда открыл их, Александры уже не было.

В течение нескольких дней раненые засыпали и просыпались среди постоянных, нестерпимых криков и воплей безногого новичка. Он не ничего не ел, а только монотонно и душераздирающе тянул свою трагическую ноту боли, раскачиваясь с боку на бок, подвывая каждой болевой волне, которая захлестывала его с головой, или, сбросив с кровати одеяло и подушку, царапал руками стены, порываясь вскарабкаться подальше от нечеловеческой боли.

Он измучил себя, измучил остальных раненых до такой степени, что те научились уже спать урывками, когда новенькому вводили обезболивающее и он на час-другой замолкал. За неделю парень стал худым, как спичка. И до того дистрофичным, что в последнее время перед переводом в центральный госпиталь даже не в силах был переворачиваться, вместо криков из его осипшей глотки вылетали хрипы.

После такой тяжелой психологической встряски у Алексея стала сильно болеть голова. Заживление позвоночника и ран на голове резко замедлилось. Об этом сказала Сашенька. Понял главное – надо самому настраиваться на выздоровление, вырабатывать в себе иммунитет против всевозможных раздражителей, против всей этой страшной жизни, которая окружает его вот уже в течение нескольких месяцев, с тех пор как он не в состоянии был защищаться от человеческой жестокости, равнодушия и косности.

Жизненные уроки, которые он получал почти что на каждом шагу, нельзя сказать чтобы закаляли его, но все-таки позволяли в дальнейшем быть мудрее, что ли…

Шло время. За окном уже вовсю распустились листья. Солнце начало пригревать так, что в палате становилось душно, особенно в полдень. Ребята маялись, как могли пережидали это жаркое время дня.

Алексей лежал в госпитале с осени и потому слышал о летних мытарствах раненых только от соседей по палате. Без кондиционера было невыносимо душно, особенно ночью. Никакие сквозняки, которые устраивались постоянно, не в состоянии были охладить раскаленные за день стены. Все просьбы раненых о том, чтобы выделили хотя бы вентилятор на палату, оставались гласом вопиющего в пустыне.

Вскоре Алексей уже мог садиться и даже свешивать ноги с кровати. Ребята с завистью наблюдали за его неуверенными попытками стать на ноги.

Чувствуя пальцами ног пол, он поочередно опирался то на одну, то на другую ногу, не вставая с постели. Опирался до тех пор, пока от боли перед глазами не появлялись красные круги. Только после этого валился в постель и долго отдыхал, словно после средневековой пытки «испанским сапогом». Ноги горели огнем, к ним невозможно было прикоснуться. Боль жгла изнутри, от кости. Словно тысячей иголок колола в напрягшиеся мышцы, вызывая новые страдания в дополнение к резким болям в бедре.

Лечащий врач, посоветовавший Алексею понемногу давать ногам нагрузку, с удовлетворением наблюдал за его занятием, подбадривал как мог.

Однажды он принес костыли и, сунув ему в руки, сказал:

– Попробуй!

Алексей ошарашенно переводил взгляд с костылей на врача. После стольких месяцев лежания трудно было поверить, что вот он сейчас встанет и пойдет. Хоть на костылях, а пойдет. Все это было для Алексея чем-то немыслимым, просто невообразимым и очень страшило. А вдруг ничего не получится?

И больше всего Алексею не хотелось подорвать надежду ребят, которые уже уверились, что он своего добьется, и если не через день-два, то через неделю, но пойдет.

Алексей сел на край кровати. Надел на ноги тапочки и, опершись о костыли, встал сначала на уже окрепшую правую ногу, потом на левую. Боль обожгла сначала бедро, потом ногу. Все закружилось перед глазами. Он начал падать в сторону кровати, но его вовремя подхватил врач. Помог сесть на кровать. Алексей пришел в себя и в следующее мгновение, закусив до крови губу, начал вставать. На этот раз удержался и, опираясь на костыли, сделал несколько шагов. В голове стукали серебряные молоточки о серебряные наковаленки, перед глазами стояли, роились красные всполохи, от боли, казалось, сердце рвется, но в душе уже прочно угнездилось победное торжество, которое пьянило Алексея сильнее самого крепкого вина. Он шел без чьей-либо помощи и скоро сможет пройти до двери палаты, сможет выйти и в коридор, дай только время.

Алексей впервые за долгие госпитальные месяцы почувствовал себя уже не беспомощным обрубком, а ЧЕЛОВЕКОМ.

Когда Саша узнала, что Алексей сделал несколько шагов по комнате на костылях без чьей-либо помощи, она несказанно обрадовалась и ненароком так прошептала на ухо:

– А какой у нас в госпитале парк чудесный! Все там сейчас цветет и благоухает. Я знаю там такие уголочки, где мы можем хоть ненадолго остаться одни.

Алексей посмотрел на нее подозрительно.

«Чего это она про парк заговорила, – подумал он. – Издевается, что ли? Знает ведь, какого труда стоили мне эти несколько шагов по комнате».

Он только подумал так, но ничего говорить не стал, потому что в раздражении мог ляпнуть глупость. Последнее время замечал это за собой.

– Нервы лечить надо, – сказал сурово врач, когда Алексей однажды послал его подальше только за то, что тот сыронизировал в отношении личных достоинств Сашеньки. Алексей отвернулся к стене.

Почувствовал, как на плечо легла женская рука.

– Ты не хочешь со мной разговаривать? – услышал ее приглушенный бархатный голосок. – Я тебя чем-то обидела? – В голосе Сашеньки зазвучали слезы.

Заскрипела кровать Олега.

Она отдернула руку от его плеча. Алексей спиной чувствовал ее растерянный, вопросительный взгляд. Он лег на спину, повернул к ней голову и сухо сказал:

– Я хочу спать.

– Ну, я пойду, – каким-то незнакомым, виноватым и в то же время заискивающим голосом сказала Александра.

– Иди, иди, – так же сухо, но теперь уже нетерпеливо произнес Алексей, чтобы снова остаться один на один со своими мыслями.

Она медленно повернулась и нехотя пошла к дверям.

Алексею казалось, шепни он сейчас: «Сашенька», – и она тотчас услышит и через мгновение будет рядом.

Но он не прошептал этого заветного слова и потом долго жалел об этом. В душе был недоволен хоть и небольшим, но первым разрывом с Сашенькой, хотя уверял себя, что чисто по-мужски прав, нечего бабам прощать даже самые мелкие обиды, пусть помучаются. С этими мыслями он и заснул.

Снились кошмары. Ночь в горах. Сверху давящие своды чернильно-черного неба со сверлящими, жгущими искорками звезд. Вокруг одинокая безысходная пустота. Он один на холме. А снизу на него движутся тени. С каждой минутой становятся все больше и отчетливей. Это «духи». Он понимает, что они идут его убить. Он, не целясь, лупит по ним из автомата, видит, как свинцовые трассы пронзают тени насквозь. Но «духи» идут как ни в чем не бывало, на мертвенно-бледном лице здорового молодого афганца, вырвавшегося вперед, кровожадная улыбка. Он вскидывает свою винтовку, целится ему прямо в сердце.

– Не надо, не надо, – кричит он, – я хочу жить! Бросив автомат, он пытается спрятаться, убежать, но ноги не слушаются, словно вросли в землю.

Он чувствует, что еще мгновение и будет убит, истоптан толпой призраков, которых не остановят никакие пули.

Он напрягается и прыгает с обрывистого склона холма подальше от призраков и проваливается в какую-то бездну, на губах застыл вопль:

– А-а-а-а!

Вспугнутый криком кошмар исчез. Алексей вдруг почувствовал, что он на руках у матери.

Мать свою он не помнил, так же, как и отца. Кто-то из родителей просто подкинул его в детдом, когда не было ему и года. А тут почувствовал, что его баюкают, как маленького ребеночка, на руках. Что руки эти добрые, ласковые. Он слышал знакомый до боли голос, но не мог вспомнить, чей.

– Родненький мой, миленький мой, я здесь, я с тобой!

– Мама, мамочка, – прошептал Алексей, просыпаясь, открыл глаза и в свете ночника увидел склонившуюся над ним Сашеньку.

Ее широко поставленные крупные, как сливы, глаза выражали испуг. Она теребила его за плечо, то и дело повторяя:

– Миленький мой, родненький мой, я здесь, я с тобой.

– Сашенька, – сказал он ласково, взял ее руку и, прикоснувшись к ладони губами, долго целовал. Они помирились, и Алексей заснул спокойным, добрым сном.

От костылей первое время ломило руки, под мышками жгло, как огнем. Алексей, уверившись в своих силах, каждый день хоть на метр перекрывал свой предыдущий рекорд. Вскоре уже без посторонней помощи гулял по коридору. Настал момент, когда с помощью санитара вышел в парк. Вдохнул чистого, настоянного на аромате цветов и запахе листвы воздуха и облегченно вздохнул.

– Как хороша жизнь!

Казалось, что, будь рядом Сашенька, и большего счастья и не надо.

Но Сашенька, продежурив несколько лишних дней, взяла отгулы. Сказала, что съездит на недельку к матери в село. Обещала, что привезет что-нибудь вкусненькое.

Усевшись под огромным разлапистым дубом, Алексей осмотрелся. Через высокую частую решетку забора была видна площадь, которую окружали высотные, вычурной архитектуры, здания. Надо всем этим возвышался многоэтажный дворец, отделанный мрамором светлого цвета.

За дворцом возвышался строящийся корпус еще одного монументального здания. Видны были лишь контуры будущего строения. Строящееся здание располагалось еще выше «белого дома» так окрестил Алексей про себя белокаменный дворец. Оно, словно в иерархической лестнице, венчало весь этот многоступенчатый архитектурный ансамбль.

«Если «белый дом» ниже строящегося, то, по логике вещей, в новом доме будет заседать самое высшее начальство», – подумал он, но вскоре забыл об этом, потому что мимо вычурных решеток забора прошла группа девчонок. Проходя мимо, они с любопытством рассматривали внутренний дворик, кидали насмешливые, предерзкие взгляды на гуляющих в парке молодых ребят. Несколько человек из выздоравливающих подошли к забору. Послышались их задорные голоса, шутки, смех.

«Эх, если бы не эти костыли, – с горечью подумал Алексей, – я бы смог тоже познакомиться с какой-нибудь девчонкой. Чем я хуже других?»

«Тебе что, Сашеньки мало? Ведь она за тобой, как за малым дитем, ухаживает, каждое слово твое ловит, зачем тебе кто-то еще?» – начал строго выговаривать внутренний голос.

«А я что – ничего. Между прочим, никаких обещаний ей не давал. Могу же еще и для души с кем-то познакомиться. Вон ведь сколько душек ходит, премиленькие все, кровь с молоком. Ведь не монах же я, и мне что-то такого для души хочется. Ну ладно, кончим об этом. Я понимаю, весна, щепка на щепку лезет, и тебя туда потянуло. Подумаем лучше над тем, как дальше жить».

Лечащий врач, понаблюдав однажды, как Алексей корячился на костылях по коридору, отозвал в сторонку и сказал:

– Честно говоря, я сам не верил прогнозам профессора Преображенского, что ты сможешь ходить самостоятельно. Не верил потому, что не каждый сможет через всю эту боль пройти. Не каждый сможет вот так, как ты, каждый день устанавливать новые рекорды ходьбы. Вижу, что парень ты крепкий. Рад этому. Хочу предложить вот что. Через недельку-две, если все будет идти так же, как и сегодня, тебе придется постепенно отказываться от костылей.

– Неужели я смогу ходить без костылей? – радостно, с трудом веря сказанному врачом, воскликнул Алексей.

– Сможешь, если будешь изо дня в день трудиться и, главное, верить в себя. Только предупреждаю, что боли будут намного сильнее, чем те, которые ты испытывал, двигаясь на костылях.

– Я не боюсь боли, я хочу ходить, как любой нормальный человек.

– Ну что ж, все зависит от тебя.

Радости Алексея не было предела. Он с шумом заскочил в палату и оглушил всех новостью:

– Ребята, я смогу ходить, как все нормальные люди. Я буду ходить без костылей!

Это сообщение было встречено гробовым молчанием. И Алексей вдруг понял, что своей щенячьей радостью сделал больно ребятам, которые уже и не надеялись с постели встать. Для них даже движение на костылях было чем-то сказочным, несбыточным, а он, как мальчишка, кричит на весь госпиталь, что будет ходить, как все люди, и этим словно отделяет их от себя как неполноценных. Все это было так жестоко, что радость быстро улетучилась из сердца.

– Простите, ребята…

– Да брось ты выдумывать черт знает что, – прервал молчание Олег, – ты ни в чем не виноват. Мы за тебя рады. Ведь ты достиг всего своим упорством. Что же нам обижаться? Я вот боли боюсь и поэтому даже не пытался на костыли встать.

– С меня гипс снимут, я попытаюсь, – отозвался Витя Меньшиков. – Чего бы мне это ни стоило, ходить буду, – твердо добавил он.

– А меня коляска ждет, – обреченно сказал Слава Говорухин.

– Что ты киснешь, – недовольно отозвался Виктор. – Я слышал, что в Америке и безногие на протезах ходят, да что ходят, бегают, спортом занимаются.

– Так это же в Америке, – с затухающей надеждой в голосе сказал Слава, – а у нас, я слышал, таких еще не делают.

– А вы знаете, пацаны, я все-таки попытаюсь на костыли встать, – неожиданно заявил Олег.

– Правильно, правильно, – в один голос поддержали его Алексей и Виктор.

– Если хочешь, я тебе свои костыли отдам. Доктор сказал, чтобы я начинал отвыкать от них через недельку-две. А я начну сегодня.

Алексей сел на край кровати, отодвинул костыли подальше от себя. Взялся за спинку стула и вскочил. Жгучая боль пронзила, казалось, все тело, заныло сердце. В глазах замельтешили красные круги, и он рухнул, как подкошенный, на пол.

Когда очнулся, встретил сочувствующие взгляды ребят. От своих слов отступиться не мог. Не привык к этому.

«Сашенька обрадуется и удивится, увидев меня без костылей», – вдруг подумал он, и вся та боль, которую только испытал, стала для него не такой уж сильной.

Ради этого Алексей готов был испытать, может быть, и большее страдание. А еще вспомнил безногого, который от боли карабкался на стену.

– Вот он страдал, а у меня что – пустяк. Решив продолжить самоистязание, Алексей не стал резко вскакивать, как в первый раз, а начал медленно подниматься с постели, перенося тяжесть тела постепенно на обе ноги. Почувствовав резкую боль, ослаблял нажим, потом снова и снова опирался на горящие болью ноги. Терпел. Терпел из последних сил, до тех пор, пока снова не очутился в кровати.

Видел, как недоверчиво смотрели ребята, и злился все больше и больше. Злился на себя. Злился на свои непослушные ноги. Он понимал, что надежда, которая совсем недавно еще витала в их палате, вот-вот исчезнет и ребята снова погрузятся в убийственные для каждого тяжелораненого размышления о никчемности и ненужности такой лежачей жизни.

Себе этого он никогда бы не простил.

– Завтра обязательно стану на ноги, – твердо заявил он, не раздеваясь плюхнулся в постель и вскоре заснул тревожным сном.

На следующий день заставил себя встать на обе ноги. Несколько секунд стоял. Но этого было достаточно, чтобы увидеть в глазах ребят радость за него и надежду на то, что и они смогут рано или поздно ходить.

Попытки стоять без костылей изматывали так, что к вечеру он падал на постель и спал, как убитый.

Однажды, проснувшись, еще не вставая, Алексей решил, что сегодня хоть два шага, а сделает. Наметил для себя и первый объект, куда заставит себя подойти – умывальник. Медленно настраивал себя на это. Как все-таки страшно делать первый шаг, наверное, ребенку первый шаг намного легче дается.

«Не сможешь и шагу сделать, как ноги подкосятся, и рухнешь посреди палаты на смех ребятам», – мелькнула вдруг трусливая мыслишка.

«Нет, пройду. От этого первого шага, может быть, вся моя дальнейшая жизнь будет зависеть», – приказал себе он.

А время идет. Ребята на соседних кроватях просыпаются, потягиваются, переговариваются вполголоса.

Накануне вечером безногого парня увезли в реанимацию, и на освободившуюся кровать, стоящую возле раковины, положили сплошь перебинтованного раненого. Всю ночь с ним сиделка нянчилась. Перед тем как заснуть, Алексей слышал ласковый голос пожилой женщины, уговаривающей раненого принять лекарство. Под ее монотонный говорок и заснул.

– Сестра, сестра, – раздался голос новенького, – водички бы мне, – но никто на жаждущий воды голос не отозвался, видимо, ушла сиделка по своим делам.

– Пить, – прохрипел раненый, но никто не отреагировал на его призыв, и тогда Алексей решился.

Осторожно поставил ноги на прохладный пол и, держась сначала за спинку кровати, потом за стенку, чтобы только не упасть, собрал в себе все силы. Один шаг, второй, третий – словно по раскаленным углям шел. Искусал в кровь губу, но выдержал. Опершись о раковину, открыл кран, набрал воды, подал новенькому. Подождал, пока тот выпьет, поставил стакан обратно и только после этого, делая осторожные шаги, пошел назад, в душе радуясь совершенному.

Через несколько дней он смог сделать уже с десяток шагов.

Ребята, видя успехи Алексея, уже не смотрели на него с сочувствием, потому что окончательно поверили, что он своего добьется.

Вскоре потянулся за костылями, которые сиротливо стояли в углу комнаты, Олег.

Алексей показал, как удобней брать, как опираться, как переставлять.

Впервые за полгода Олег встал и несколько секунд стоял на одной ноге, опираясь на костыли. Потом зашатался и, роняя костыли, рухнул на койку.

– Голова что-то закружилась, – виновато сказал он.

На следующий день тренировки возобновились.

В палате, где уже в течение нескольких месяцев никто не мог ходить самостоятельно, воцарилась надежда. Вслед за Олегом, дождавшись наконец-то, когда снимут гипс, встал на костыли и Витя Меньшиков. Глаза тех, кто еще лежал, засветились. Это и понятно – появилась цель, ради которой можно было пройти все круги ада.

Алексей проснулся раньше обычного. За окном уже вовсю объяснялись друг с другом взъерошенные воробьи. В полную силу трудилась улица, пропуская многочисленные потоки машин. Подчиняясь невидимому из палаты регулировщику светофоров, урчали автобусы, легковушки и тяжелые грузовики, спешащие на стройку, раскинувшуюся сразу же за глухим забором госпиталя.

Мерно посапывали во сне соседи по палате.

Был обычный, ничем не примечательный день, хотя сердце в груди Алексея билось учащённей, чем обычно. Он слышал шаги каждого проходящего в этот ранний час по коридору и с нетерпением ждал, когда заскрипит и откроется дверь. Он знал, что Александра после отгулов заступает сегодня на дежурство.

Знал и очень волновался.

Неделю ее не было рядом, и Алексей как-то сразу почувствовал это. Тоскливо щемило сердце. Несмотря на то, что его постоянно окружало внимание соседей по палате, он чувствовал себя одиноким. Был излишне замкнут, неразговорчив. Вспыльчив.

А сегодня проснулся с первыми лучами солнца и с замирающим сердцем ждал, когда Она войдет в палату, приблизится к нему.

Уже представлял нежный запах ромашки, исходящий от ее волос и такого прекрасно-доброго лица, чувствовал вкус парного молока и земляники на ее губах. Все было словно в сказочном сне. Он представил, как поставит свои израненные ноги на пол, как без видимого усилия встанет, как со всей силы обнимет ее худенькие плечики и будет целовать белую и такую беззащитную шейку. Представил, как она, шокированная его способностью стоять без костылей, первые несколько минут не станет отбиваться от его ласк.

А потом?

А потом будь что будет.

Все вышло так, как он и ожидал. Скрипнула отворяемая дверь. Неслышные шаги прошелестели к его кровати. Он, притворяясь спящим, уловил уже знакомый запах духов, ощутил прикосновение губ ко лбу.

Больше выдержать не мог и, неуклюже обхватив за плечи, привлек к себе.

– Не надо, – прошептала она.

Он сразу же, придя в себя, отпустил Сашеньку. Она, страшно покраснев, отскочила от кровати. Алексей скинул одеяло, поставил ноги на коврик и резко вскочил. Сделал первый шаг ей навстречу. Александра всплеснула руками. Ее глаза в предчувствии его нечеловеческой боли стали расширяться, на лице застыли страх и ужас. Как и ожидал Алексей, несколько минут она была в шоке.

Но он, видя в ее глазах боль и страх за себя, остановился. Без тренировки стояние на ногах вызвало резкую и сильную боль, но Алексей пересилил ее и сквозь судороги на лице, усмехаясь, сказал:

– Вот, видишь, без тебя ходить научился. – И столько в его словах было гордости и переполнившей сердце радости, что у Сашеньки от радости слезы на глазах выступили.

Она подошла к нему и, опасливо окинув быстрым взглядом спящую палату, поцеловала его в губы.

– Это тебе в награду за терпение и боль, – прошептала она, – ведь вижу, еле стоишь. Ложись, я подойду попозже. Мы сегодня еще в парке погуляем.

Алексей сел на кровать, подождал, пока Сашенька выйдет из палаты, и только потом залез под простыню. В палате было прохладно. Утренний ветер с Амура сделал воздух свежее и чище. Дышалось свободно и легко.

В голову лезли разные мысли.

«Почему она так меня притягивает? – недоумевал Алексей. – Был бы здоровым, может быть, и не заметил бы ее вовсе. Мало ли вокруг девах краше Александры?»

Но, как только представлял ее большие ласковые глаза, как только чувствовал прикосновение легких нежных пальцев, которые так много для него сделали еще тогда, в палате реанимации, Алексей вдруг забывал, что она не так красива, как бы он хотел. Он еще не решил, куда пойдет, что будет делать, когда выпишут из госпиталя, но уже твердо решил, что с Александрой он не расстанется. Что ни говори, а она единственный близкий и преданный человек здесь в огромном, переполненном людьми и машинами городе.

После двух лет армии и госпиталя в облике города многое изменилось, и от этого он казался Алексею еще более чужим и непонятным.

Алексей уже несколько раз подходил к Сашеньке, занятой распределением лекарств, но она всякий раз недовольно отмахивалась – некогда. Он долго добирался до парка, то и дело останавливаясь, чтобы передохнуть. Пока плелся туда, в душе свербила жгучая обида на Сашеньку. «Могла же что-нибудь и поласковей сказать», – думал он, не отвечая на зубоскальство и шутки госпитальной братии, прознавшей о его симпатиях к медсестре.

Алексей выбрал самый уединенный уголок парка. В тени деревьев было не так жарко, как в помещении, и он, забыв о недавней обиде, предался своему любимому занятию – созерцанию густо засаженного самыми разнообразными деревьями парка, который напоминал ему тайгу. Глядя на высоченные сосны и ели, он с особым удовольствием вспоминал походы с одноклассниками, когда они на несколько дней забирались в таежные дебри и, как местные охотники-следопыты, пытались по следам определить зверей и птиц, оставивших свои следы на тропе. В памяти всплывали подпирающие небо отроги Сихоте-Алинского хребта, которые разительно отличались от безжизненных, скалистых хребтов Панджшера. И оттого афганские горы всегда навевали на него тоску по безбрежному таежному краю, который с детства завораживали его своей красотой и совершенством, а в тревожных снах зазывал его к себе буйством жизненных сил и невиданной красоты природой. Сколько раз Алексей мысленно путешествовал по тайге и горам! Один или вместе с Александрой.

Но сегодня обида взяла свое, и он мысленно направился на самую высокую вершину в одиночестве. Дошел до подножья, вдоль горной речушки карабкался все выше и выше. У маленького родника передохнул и полез дальше. Крутая скала преградила ему путь, но он, выбирая самые мелкие трещины и уступы, лез, карабкался вверх. Неожиданно нога сорвалась с уступа и он, обдирая руки, летит вниз. Нет, зацепился за гранитный карниз. Если никто не поможет сию минуту, сорвется. И тогда все, прощай, жизнь, прощай, мечты и планы, прощай, Александра, ты пожалеешь, что незаслуженно обидела меня.

– Алеша, я здесь, – послышался вдруг голос Сашеньки.

«Как же она на скале оказалась?» – подумал он вдруг… и пробудился от дремы.

Сашенька стояла напротив и виновато смотрела на него.

– Фу-ты ну-ты, лапти гнуты, – стараясь скрыть свою радость, сказал Алексей и, поймав настороженный взгляд Александры, которая могла подумать, что сказанное относится к ней, добавил:

– Пока ждал тебя, покемарил немного. А во сне в горы полез, со скалы сорвался. Ну, думаю, все, конец, а тут твой голос слышу. Так что, считай, спасла ты меня от смерти. Точно разбился бы, тогда уж и по кусочкам не собрали.

В голосе его слышалась приязнь и радость, обиды уже не было. Сашенька это сразу поняла и улыбнулась, доверчиво и виновато.

– Ты прости меня, замоталась совсем. – Александра села на краешек скамейки.

Алексей подвинулся к ней, положил руку на плечи, заглянул в глаза. В них увидел какую-то непонятную решимость, хотя лицо выдавало смятение, борьбу, которая происходила где-то в глубине души.

– Ты знаешь, а меня скоро выпишут, – грустно сказал он.

– Я знаю, – тихо ответила Саша, – куда ты собираешься? – стараясь быть равнодушной, спросила она.

– Пока здесь останусь. В пригороде мне наследство оставили. Дом, садик.

– А-а, – протянула Александра, – чем заниматься думаешь?

– Не знаю еще. Пойду, наверное, работать куда-нибудь. Да и учиться нужно поступать. Без диплома сейчас никуда.

– Но тебе же нельзя постоянно работать, я это слышала от твоего врача. Он сказал, что будет комиссия, которая даст тебе как минимум инвалидность третьей группы.

– Ты что, какой я инвалид? Здоровый парень.

В словах было столько решимости, что Александра не сразу возразила:

– Но тебя же не спросят, дадут инвалидность, и все. Почему ты не хочешь этого? Будешь пенсию получать, а я за тобой ухаживать буду, ведь я люблю тебя, дурашка ты курносый. Понимаешь, люблю и хочу, чтобы ты всегда был со мной. – Она высказала все это залпом, решимость ее на этом иссякла, и теперь Сашенька тревожно смотрела на него, ожидая, что скажет он.

– Инвалидности мне не надо, – твердо сказал Алексей, – а то, что мы будем вместе, я уже для себя решил.

– Это правда? – спросила недоверчиво Сашенька.

– Я привык к тебе, и никого другого мне не надо, – твердо сказал Алексей. Он преднамеренно избегал слово «люблю», потому что еще до конца не знал, любит он Александру или нет.

И вообще это слово для него было слишком значительным, почти святым.

Через месяц состоялась военно-врачебная комиссия, которая определила Алексею инвалидность третьей группы. Неожиданно для комиссии Алексей отказался от инвалидности и попросил побыстрее выписать из госпиталя. Ему пошли навстречу.

Через несколько дней после комиссии выдали личные вещи – письма, фотографии, деньги и военный билет. Сестра-хозяйка выдала поношенное обмундирование. Сапоги оказались впору. Он примерил брюки, потом куртку, одежда была большего размера, другой не оказалось, но Алексей решил не возмущаться, знал, зря нервы попортит.

– А парадку? Мне же парадная форма положена и ботинки, – недоуменно глядя на сестру-хозяйку, сказал Алексей.

– Какая парадка? Ты же за ворота выйдешь и выбросишь ее. Только добро переводите, – сказала она, закрывая дверь перед его носом.

– Один, два, три, четыре, пять, шесть, семь, восемь, девять, десять, – считал про себя Алексей и чувствовал, что готовая прорваться наружу злость и раздражение на женщину постепенно улетучивались.

– А, черт с вами, – бросил он и заковылял в канцелярию за расчетом и выпиской о ранениях.

Он даже не стал дожидаться обеда. Хотелось побыстрее уйти подальше от этого горького и скорбного места. Попрощался с ребятами, с которыми успел сдружиться. Записал адреса. Своего не давал. Пока не знал, где осядет, а зря адрес Александры называть не хотел. Хотя договорились, что первое время он будет жить у Сашеньки.

Александра знала о его выписке и ждала к вечеру. Сказала, что будет принимать по высшему разряду.

Попрощавшись с дневальными на КПП, Алексей в последний раз окинул взглядом место, где столько пережил, столько прочувствовал, и торопливо зашагал по широкой шумной улице подальше от госпиталя.

В видавшей виды, выгоревшей на солнце хэбушке, в вычищенных до блеска сапогах, в огромной панаме он чувствовал себя тайным героем среди суетящегося вокруг городского люда. Он поглядывал на себя в зеркальные витрины часто попадающихся на пути магазинов и удовлетворенно хмыкал:

– Ничего себе. Правда, прихрамываю немножко, но это временное явление.

Профессор на прощание сказал, что еще месяц-два упорного труда, и он даже хромать не будет. Сможет в футбол играть.

«Допустим, в футбол играть – это профессор перегнул, – думал он, – а то, что хромать не буду – это реальность».

Алексей шел по городу, всматривался в равнодушные лица спешащих по своим делам прохожих и радовался, как ребенок, тому, что жив, здоров, что выкарабкался из долгого госпитального плена, что у него есть Сашенька. Он еще покажет, на что способен прошедший через огонь, воду и медные трубы «афганец».

Теперь можно в полную силу жить, любить и радоваться делу рук своих, это ли не высшее счастье для человека, начинающего новую жизнь.

Часть вторая 1

Алексей с трудом отыскал дом, в котором Сашенька снимала комнату, хотя домом строение, которое предстало перед ним, назвать было трудно. Вросшая в землю небольшая хибарка с покосившейся крышей, как и другие прилепившиеся к кривой улочке мазанки, резко диссонировала с огромными современными зданиями, отделанными мрамором и гранитом, возвышающимися в нескольких сотнях метров от этого нищенского «шанхайчика». Обшарпанные, забрызганные уличной грязью, с бельмами подслеповатых окон хибарки мирно уживались под боком у дворцов.

Все это Алексей ощутил, еще не переступая порога дома, и что особенно поразило его, так это именно такое соседство. Может быть, если бы кто-то раньше сказал ему о том, что такое может существовать в огромном советском городе, он бы не поверил. Ведь его учили в школе, а затем и в армии, что в социалистическом обществе всего можно добиться лишь благодаря честному и добросовестному труду на благо общества. А государство, в свою очередь, гарантирует право на труд, на образование и, главное, на жилье. И вот он воочию видит существующее несоответствие декларации и реальности и начинает задумываться. Он просто не знал, что и подумать об этом несоответствии, с которым ему пришлось столкнуться уже в первые дни его мирной жизни.

«Наверное, хозяева этих домов не хотят работать, как все, поэтому и живут бедно», – заключил он, и постучал в дверь. Послышались торопливые шаги, дверь открылась. На пороге стояла раскрасневшаяся то ли от горячей плиты, то ли от волнения и радости Сашенька.

– Проходи, проходи, – пригласила она в дом. Алексей прошел в просторную комнату. В нос сразу же ударил запах сырости и застоявшегося воздуха.

– Сюда, – указала Александра на узенький проход, занавешенный вместо двери ситцевыми занавесками, перехваченными «в талии» большими алыми бантами.

– Это моя комната, – пояснила она.

Алексей, привыкнув к полумраку, царящему в доме, заметил сидящую за столом старушку, которая, зыркнув на него подозрительным, недовольным взглядом, демонстративно отвернулась и стала глядеть в окно.

– Здравствуйте, – сказал Алексей, но старушка не обратила никакого внимания на его приветствие.

– Она глуховата и со странностями, – объяснила поведение старухи Сашенька, когда они вошли в ее комнатушку.

В комнате было чисто и уютно, посредине стоял стол, накрытый белоснежной скатертью.

– Подожди немного, – засуетилась она, – я думала, ты к вечеру подойдешь.

– Да ты не суетись, я уже перекусил по дороге.

В комнатушке кроме стола и кровати было еще два стула, в углу уютно разместилась широкая кровать, застеленная цветастым покрывалом. Большие, сияющие белизной наволочек подушки, сложенные одна на другую небольшой пирамидкой, венчали девичью постель.

Алексею так и хотелось притронуться, погладить рукой и покрывало, и пышные подушки, отвык он от всего домашнего.

Наконец-то они одни.

Он с трудом сдерживал себя от того, чтобы сию же минуту не кинуться к Александре, чтобы обнять ее и целовать, целовать пахнущие спелой земляникой губы, большие, недоверчиво взирающие на жизнь глаза, рдеющие в предчувствии любви щеки…

Но что-то ему мешало это совершить. То ли природная застенчивость, то ли присутствие подозрительной старушки в соседней комнате, то ли укоризненный взгляд Сашеньки, брошенный мимоходом, когда Алексей попытался ее обнять. А может быть, все это вместе взятое.

Алексей присел на краешек стула.

Закончив хлопоты у плиты и расставив на столе самые невиданные разносолы, Александра присела напротив. Некоторое время они молча смотрели друг на друга.

Сашенька не скрывала своей искренней радости, которая солнечным теплом лучилась из ее огромных глаз, обволакивая все его существо какой-то сказочно блаженной пеленой.

Алексею не хотелось сейчас больше ничего на свете, кроме одного – окунуться с головой в бездну ее чарующих глаз, чтобы всем своим существом почувствовать их обволакивающую, живительную силу.

– Что, так и будем молчать? – одними губами промолвила Сашенька и положила свою руку поверх его, лежащей на столе.

Ощутив теплоту девичьей ладони, он весь сжался в предчувствии чего-то необычного, ранее неизведанного, неземного.

В свои двадцать с лишним лет Алексей не знал еще ни одной женщины. Смутно представлял, что значит быть близким с ней. Весь опыт в отношении прекрасного пола основывался на пошловатых россказнях бывалых сослуживцев.

Он встал из-за стола, в каком-то тумане сделал шаг, другой и нерешительно остановился, не выпуская ее руку. И только увидев в ее глазах поощрительную улыбку, Алексей, забыв обо всем на свете, привлек ее к себе, крепко сжал в своих объятиях.

Александра не ожидала такого порыва и только приглушенно ойкнула.

– Сумасшедший, – прошептала она, отбиваясь от его поцелуев, – там же хозяйка, – попыталась она удержать Алексея.

Это предупреждение немного охладило его.

– Подожди, ну, подожди хоть немного, – шептала Сашенька и, одарив многообещающей улыбкой, торопливо соскочила с кровати, стыдливо, чуть заметным движением руки оправив платье, подошла к дверному проему, задернутому полупрозрачной материей, и, отодвинув штору, заглянула в соседнюю комнату.

– Спит хозяйка, – полушепотом сказала Александра, повернув к нему зардевшееся личико, – а может быть, и притворяется, – добавила, заметив его нетерпеливый жест и, краснея до мочек ушей, попросила:

– Потерпи до вечера.

Ночь для них пролетела, как одно сладкое мгновение.

Это было что-то невероятно прекрасное. Впервые в своей жизни Алексей парил в поднебесье чувств не во сне, а наяву. За всю прошедшую жизнь не знал столько нежности и ласки и теперь задыхался от их жарких объятий.

Когда Алексей проснулся, в окно уже вовсю беззастенчиво заглядывало солнце. Взглянул на часы и удивленно присвистнул – было уже около одиннадцати часов дня.

Александры в комнате не было.

Вставать с мягкой, нежно обволакивающей тело перины не хотелось.

Алексей потянулся так, что захрустели кости. Внезапно заныл позвоночник, словно напоминая: «Ну, парень, ты слишком рано забыл о своих ранах. Как бы чего не вышло».

В голове чередом, словно в замедленной съемке, промелькнули сладостные минуты прошедшей ночи. Ему стало так хорошо, что сжалось сердце. Алексей встал, зачем-то внимательно осмотрел простыню и, не найдя того, что искал, нахмурился.

На столе лежал листок, исписанный крупным округлым почерком:

«Алешенька, я пошла на работу, постараюсь пораньше прийти. Завтрак в холодильнике, на обед забегу. Целую, Сашенька».

Он прочитал записку, скомкал ее и раздраженно бросил в мусорное ведро.

Есть не хотелось. Он торопливо оделся, наскоро побрился электробритвой, подаренной при выписке соседом по палате Олегом Бурыкиным, и, стараясь не привлекать внимания хозяйки, юркнул в дверь.

Выходя со двора, прощальным взглядом окинул кратковременное прибежище своего недолгого счастья и торопливо зашагал по узенькой кривой улочке к шумной городской автостраде.

Первым делом Алексей решил наведаться в свой дом, завещанный бабкой Саней.

«Да и деньжат на книжке, видимо, поднакопилось немало за время сдачи усадьбы внаем», – думал он, шагая к остановке.

Автобусы, как всегда, были набиты битком, и Алексей решил взять такси.

Через полчаса легковушка затормозила перед домом, ставшим для Алексея за год с небольшим, которые он там прожил, родным.

Рассчитавшись с таксистом, он сразу не пошел во двор, осмотрел свою усадьбу с улицы.

– Да-а, надо крышу починить и покрасить не мешало бы. Да и стены дома выбелены давным-давно, уже успели запылиться. Надо подштукатурить, – по-хозяйски прикидывал он.

Покосился за время его отсутствия забор, обветшала калитка.

«И это надо ремонтировать», – озабоченно подумал Алексей и зашагал к дому.

Калитка знакомо заскрипела, приветствуя его. По двору бесцельно бродили куры, злобно накинулся на него маленький кабыздох. Двор был захламлен до неузнаваемости, чего там только не было: и разодранный диван, и переломанные стулья, и много другого одряхлевшего добра. Алексей пригляделся внимательней.

«Что это?» – недоуменно подумал он, разглядывая выброшенную мебель. Узнал диван, резные табуретки, стол на витых ножках, ведь это все ему досталось в наследство от бабки Сани. «Кто позволил дачникам вещи мои выбрасывать?» – думал он, направляясь к веранде. Дверь была открыта. Он без стука ее отворил, зашел в дом.

– Что тебе надо? Ишь выискался фрукт, без стука в чужой дом входит, – набросилась на Алексея какая-то незнакомая тетка, лишь только он переступил порог дома.

На хозяйку, которой Алексей сдавал дом, уходя в армию, она не походила. Большое круглое, разгоряченное лицо незнакомой ему тетки выражало недовольство, в глазах застыла открытая неприязнь, словно он уже успел наступить бабе на любимый мозоль. Она была толста, как бочонок, и в дополнение ко всему неповоротлива.

– Это мой дом, – как можно тверже сказал Алексей.

Хозяйка быстро-быстро замигала глазами, потом шумно повернулась к нему всем корпусом, заодно зацепив ногой табуретку, рукой пустую кастрюлю, стоящую на кухонном столе. Все это с грохотом упало на пол.

– Что там, кого черт принес? – донесся из соседней комнаты недовольный мужской голос, и вскоре на пороге появился еще один жилец.

Среднего роста, с большим животом и маленькой полысевшей головкой человек.

– Свят, свят, – завизжала вдруг женщина и со всех ног кинулась в комнату, чуть не сбив с ног мужика, явно удивленного таким поведением женщины.

– В чем дело? Что тебе здесь надо? – закидал Алексея вопросами толстяк, опасливо оглядывая солдата в поношенной, выгоревшей на солнце хэбэшке.

– Я пришел к себе домой. А вот вы что здесь делаете? – вопросом на вопрос ответил Алексей и шагнул навстречу мужику.

– А-а, это, наверное, жилец твоей матери. Явился не запылился, – сказал толстяк, – проходи, проходи в светелку, у нас есть о чем поговорить.

Из комнаты послышалось испуганное верещание хозяйки, которая хотела что-то растолковать мужику, но тот на нее прикрикнул:

– Цыть, баба, неразумная голова. Как он может быть покойником, если вот он, живой и здоровый.

Когда Алексей зашел в большую комнату, названную мужиком светелкой, мимо, опасливо озираясь на него, прошмыгнула баба. И вскоре из кухни снова послышались мирные кухонные звуки. Загремела сковородка, послышалось шипение кипящего масла да звон крышек.

– Значит, ты и есть Переверзев Алексей Иванович?

– Да, я и есть.

– Покажи-ка для верности документик-то.

Алексей вытащил из нагрудного кармана военный билет и протянул мужику.

Тот долго переводил взгляд с фотографии, вклеенной в билет, на Алексея.

– Ну что же, документик в порядке, только вот что я тебе, парень, скажу. Езжай ты отсюда, да поскорее.

– Это почему же? Я у себя дома, – удивился словам мужика Алексей.

– Да потому, что похоронили тебя, уже полгода прошло, как похоронили. Все честь по чести. Зарыли цинковый гроб, музыка была, офицер из военкомата хорошие слова говорил, памятник кой-какой установили.

– Ты что, мужик, рехнулся, что ли? Ведь вот он я. Ты что, документу не веришь?

– Так ведь бумага это. А бумага завсегда все может стерпеть, – гнул свое мужик, – сходи на кладбище, там в крайнем ряду могила Алешки Переверзева.

Алексей стоял и хлопал от удивления глазами. «Перепил мужик, что ли?» – думал он, глядя на хозяина.

Тот, видя, что незваный гость, озлившись на эдакие слова, вот-вот его за грудки схватит, торопливо заговорил:

– Истинный крест, правда это. – Он для пущей убедительности осенил себя крестным знамением. – Да я тебе сейчас бумажонку покажу.

Хозяин кинулся к шкафчику и начал без разбора выдвигать там ящички. Торопливо в них рылся, пока не воскликнул удовлетворенно:

– А-а-а, вот она!

И протянул Алексею полоску бумаги, на которой было написано о том, что он, Переверзев Алексей Иванович, погиб, выполняя интернациональный долг в ДРА. В низу похоронки стояли неразборчивая подпись и гербовая печать.

Алексей смотрел на хозяина, лишившись речи. Догадка пришла лишь через несколько минут.

«Вот черт, – выругался про себя Алексей, – видимо, пока я лежал в беспамятстве в госпитале, меня и похоронили».

– Так где, ты говоришь, могила?

– На нашем сельском кладбище, крайний ряд. Да найдешь, там еще и холмик не осел, наверное.

– Надо посмотреть, – задумчиво сказал Алексей, – а вы кто будете? – запоздало спросил он мужика.

– Мы-то? Мы близкие родственники Александры Ильиничны.

– Это бабки Сани, что ли?

– Это для тебя она бабка, а для жены моей – мать.

– Так что же вы, ближайшие родственнички, матери не помогали?

– Так свое-то хозяйство было, коровы там, овцы, другая живность, некогда было, – оправдывался хозяин.

– А почему же не хотите, чтобы я здесь жил, как завещала старушка? У вас же и дом есть, и скотина.

– Дак мы тот дом детям своим поделили, пусть живут. А тебе здесь делать нечего. Умер ты для нас. И для соседей тоже умер. Героически погиб. И не надо на людей страх наводить, не надо. Ты парень молодой, здоровый, у тебя еще будет свой дом, так что иди ты, откуда пришел.

– Я, мужик, считай, с того света еле выкарабкался, а ты меня обратно гонишь. Не хочу я туда. А за дом, если не съедешь, драться буду. Заруби себе на носу.

– Правов не имеешь ты, сопляк, на этот дом. Смотри на него, воспользовался бабкиной добротой. Только у нее есть истинные наследники, и закон на нашей стороне. Пошел вон отсюда, варнак! – задыхаясь от злости, крикнул толстяк.

Алексей с ним спорить не стал. Молча повернулся и вышел. Когда проходил мимо бабы, услышал вслед проклятие.

«Как нечистой силе вслед», – горько подумал Алексей, выходя из дома.

В душе его пылал незатухающий пожар обиды, клокотала злоба, но он потому и поторопился выйти из дома, чтобы в запале нахлынувшего на него бешенства чего-нибудь не натворить.

Алексей лишь резко дернул калитку, которая, пискнув, словно от боли, слетела с навесов и упала под ноги.

На кладбище и впрямь увидел скромный памятник из жести, который венчала побитая дробью обшарпанная красная звезда. По центру памятника была прикреплена табличка:

ПЕРЕВЕРЗЕВ АЛЕКСЕЙ ИВАНОВИЧ

02.03.1969—11.12.1987 гг.

И больше ни слова, ни намека на то, отчего он Богу душу отдал.

Когда разошлась шумная компания завсегдатаев пивнушки, к которой Алексей примкнул, желая провести по всей форме поминки по себе, а заодно и залить вином первые неприятности в своей гражданской жизни, он снова остался один. Хотел сунуться в гостиницу, но его даже на порог не пустили. Старый, седой швейцар пригрозил вызвать милицию, если он тотчас не растворится в темноте.

«Не на скамейке же ночевать», – подумал Алексей и, поймав такси, поехал к Сашеньке.

В узеньком проулке в этот поздний час было пустынно и тихо. Лишь изредка брехали псы.

В домах, тесно облепивших улочку, наверное, уже все спали, в окнах не было видно ни огонька. Только в знакомой избушке светилось маленькое окошечко, словно маяк, указывая путь затерявшемуся в волнах житейских невзгод путнику.

Алексей хотел тихонько пробраться к ждущему окошку, а в том, что ждут его, был уверен, потому что именно там была комната Сашеньки, но на пути вдруг встал хозяйский пес. Он хрипло зарычал, с шумом втянул в себя воздух и, поджав хвост, снова юркнул в будку.

«А-а, псина, испугалась», – злорадно подумал Алексей и беспрепятственно подошел к окну.

Окно было задернуто цветастыми занавесками. Между ними осталась небольшая щель, и Алексей с любопытством заглянул вовнутрь освещенной комнаты.

За празднично накрытым столом сидела, склонив голову, Сашенька. В первое мгновение Алексей подумал, что она заснула, но по ее вздрагивающим плечам понял, что она плачет.

И так Алексею ее стало жалко, что, несмотря на хмель, слезы на глазах выступили.

«Вот дурак, – подумал про себя, – тебя такая женщина ждет, а ты, как последний дурак, нос от нее воротишь. Девственницу ему подавай. Да сам-то ты подарочек, что ли? Ведь знает, что калека ты, а не бросила, привечает, как самого дорогого человека. А ты?»

После этих мыслей Алексею так тошно стало на душе, что он готов был завыть, вторя псу, который, задрав кверху морду, тоскливо выл на луну, ненадолго выскользнувшую из облаков.

С гор потянуло прохладой. Алексей зябко поежился, но от окна не отходил, мысленно умоляя Сашеньку простить за те гадкие мысли, что зародились в его воспаленной головушке. Поддавшись прохладе, хмель быстро проходил, оставляя вместо себя тупую, давящую изнутри головную боль.

Все события минувшего дня, словно кошмар, всплывали в уставшем, одуревшем мозгу, вызывая самые мерзкие чувства.

Алексей понял, что если еще хоть на минуту останется один на один со своими мыслями, с ним случится то, о чем предупреждал профессор Преображенский – нервный припадок.

Он торопливо скребанул по стеклу. Сашенька встрепенулась и тотчас кинулась к окну.

Раздвинула занавески, долго всматривалась в темноту. Разглядев Алексея, кинулась отпирать.

Едва открылась дверь, она бросилась ему на грудь.

– Алешенька! – прошептала она одними губами и заплакала. – Ну где же ты, родной мой, так долго был?

Он целовал ее глаза, губы и чувствовал, как призраки и кошмары прошедшего дня уходят, набирают силу продрогшая душа, уставшее тело.

Он легко поднял ее и осторожно понес в комнатушку.

Ему было больно ступать на простреленные ноги, болью отдавался каждый шаг в позвоночнике, но он, закусив губу, нес свою самую дорогую на свете ношу.

Усадив Сашеньку на стул, сел напротив.

Их взгляды встретились. Несмотря на зареванные, красные глаза, снова выжидательно и как-то виновато смотрящие на него, Сашенька казалась еще прекрасней, чем была вчера. Она не произнесла ни слова упрека за то, что пришел так поздно, что от него за версту несло сивухой. Она принимала его таким, какой он есть, и ничего другого ей не было нужно.

Об этом говорил ее взгляд. Добрый и ласковый взгляд любящей женщины.

Алексей почти ничего за день не ел, и потому стоящие на столе закуски своим запахом возбуждали залитый вином аппетит. Алексей вдруг подумал, до чего же он голоден.

– Что же это я, – засуетилась Сашенька заметив голодный взгляд Алексея, который он мельком бросил на праздничный стол, – готовила, готовила, ждала-ждала, а пришел, и обо всем на свете позабыла.

Она начала накладывать ему в тарелку всего понемножку. Потом, подперев кулачками подбородок, с удовольствием и нескрываемой радостью хлебосольной хозяйки смотрела на Алексея, отрывалась от своего созерцания только для того, чтобы подложить ему еще чего повкусней.

От вина Алексей отказался, даже бутылку попросил подальше убрать, смотреть на нее тошно было.

Далеко за полночь кончилась эта их «тайная вечеря». Сашенька быстро убрала посуду. По тому, что долго не возвращалась со двора, где полоскала тарелки, по тому, что прятала взгляд, когда зашла, по тому, что не стала сразу же расправлять постель, Алексей понял, что предстоит между ними серьезный разговор.

Сашенька начала первой.

– Я знаю, что ты, наверное, считаешь меня нечестной женщиной. Если можешь, прости меня за то, что я до сих пор не рассказала о себе. Ты знаешь, я просто боялась тебя потерять. Хотела дождаться того, чтобы ты привык ко мне, полюбил, если сможешь, и лишь потом думала рассказать о своей жизни. Прости, Алеша. Мой дорогой, милый Алеша. Я не хочу, чтобы между нами было что-то недосказанное, стояла неправда. Впервые за всю свою жизнь я хочу исповедаться. А ты поступай как знаешь. – Сашенька замолчала.

Алексей напряженно ждал, что будет дальше, хотя уже заранее простил ей все, в чем она, эта благородная во всех отношениях девушка, могла согрешить.

Он видел, что Сашеньке трудно начать разговор, но ни словом, ни взглядом старался ее не торопить. Этим он словно давал ей возможность отказаться от своей исповеди. Но Сашенька, виновато улыбнувшись, начала:

– Я росла в хорошей, дружной семье, отец работал механиком в колхозе, мать дояркой. Семья у нас, даже по деревенским меркам, большой была. У меня пять братьев и одна сестра. Училась в школе прилежно, все меня называли умницей и прочили счастливое будущее. Однажды собрался семейный совет, где было решено, что я после восьмого класса поеду учиться в райцентр. В деревне у нас была из рук вон плохая амбулатория, и потому за меня решили, что учиться мне в медицинском училище. Колхозу позарез нужны были медики, и, хотя никакого призвания у меня к этому делу не было, подчинилась воле родителей. Я их за это не осуждаю, они хотели мне лучшей жизни. Общежитие. Четыре человека в комнате, девочки, девушки, женщины. Даю слово, я не знала многих вещей, которые положено знать девушке, вступающей в самостоятельную жизнь. В общежитии меня просветили. И тем не менее старалась получше учиться, сохранять нравственную чистоту. Но однажды в нашей комнате по какому-то случаю собрались девчата и парни, и мне дали вина, потом еще и еще… Я пришла в себя под окнами нашего же общежития, в кустарнике, грязная, истерзанная, лишенная девственности. Знаю ли своего обидчика? Нет. Мне было стыдно говорить об этом, окружающие тоже молчали, может быть, жалели… Прошло время, я закончила медучилище, пошла работать в городскую больницу, случившееся со мной казалось кошмарным сном и стало постепенно уже забываться, но вот однажды приехал на каникулы парень, с которым я переписывалась, мы встретились, ему, наверное, родственники обо мне плохое сказали, городишко-то маленький. Однажды повел меня далеко за город и без всяких слов овладел мною. Он больше ко мне не приходил и вскоре уехал. Я работала в больнице, жила в общежитии, но чувствовала образовавшийся вокруг меня вакуум. Меня не оскорбляли, не показывали на меня пальцами, но я ловила на себе презрительные взгляды соседей и страдала от этого. Да, собственно, вся последующая моя жизнь была сплошным страданием. Тот, от кого родила свою дочь, не скрывал, что ему от меня надо. Я забеременела и, все еще на что-то надеясь, не решилась прервать беременность. В двадцать лет родилась моя дочь с прочерком в графе «отец», который так ни разу не увидел своего ребенка: уехала я, уехал из этого злополучного городка он, и мы потерялись. Вот тогда-то я испила всю чашу людского и родительского презрения до дна. А мне так хотелось любить и быть любимой, иметь семью, растить детей. – Сашенька замолчала, смахивая украдкой слезы.

– Когда я приехала в Хабаровск, подальше от воспоминаний, подальше от праведных родителей, то первое время не знала просто, куда деться. Ночевала на железнодорожном вокзале, слушала оскорбления вокзальных завсегдатаев и алкашей.

Если бы не Пелагея Дмитриевна, не знаю, что бы со мной было. Ты не думай, что хозяйка моя нелюдимая, это она на вид только строгая да угрюмая. В душе она человек добрый, заботливый. Это жизнь ее так исковеркала, что теперь ко всем людям подозрительно относится. Много зла на свете видела. Наверное, поэтому, поймав мой голодный, измученный взгляд, увидев обношенную одежонку, догадалась, что приезжая я. Подошла да и говорит:

– Что ж ты, девонька, с ребеночком по вокзалу выхаживаешь, аль жить негде?

– Негде, – говорю.

– Сиротка, значит.

– Да нет, – говорю, – бабушка, есть у меня родители, только виновата я перед ними.

– Это он-то виновник? – показывает на ребенка.

– Да, бабушка, – говорю.

Взяла она меня на постой, помогла устроиться в госпиталь сначала санитаркой, а потом и медсестрой.

– Дочь-то как зовут? – спросил задумчиво Алексей.

– Иринка, два года ей уже, третий.

– А куда ж ты ее дела?

– Родителям отвезла. С полгода назад мать письмо прислала. О прошлом ни слова. Просила, чтобы я с дочкой к ним приезжала. Я же тебе говорила, что ездила к родителям. Так вот, мать как взяла Иринку на руки, так не отпускала до тех пор, пока ее спать не уложили, без ума от внучки была. Когда я уезжала, упросила оставить Иринку погостить недельки на три-четыре. Они с отцом собираются навестить меня и дочь привезут. – Сашенька замолчала, пытливо, с надеждой, всматриваясь в лицо Алексея.

Слушая рассказ Сашеньки, он испытывал буйство противоречивых чувств, то жалел ее, то вдруг ненавидел, то оправдывал, то осуждал. Исповедь вызвала в душе его нестерпимую боль. Боль сожаления от того, что не встретил Сашеньку тогда, когда она только начинала свой самостоятельный жизненный путь, когда еще не успела познать горечь познания этого, жестокого и суетного мира. Между ними стояла война. Но, как говорится, не было бы счастья, да несчастье помогло. Ведь именно война помогла им встретиться – двум покореженным жизнью людям. Это она вызвала между этими так не похожими друг на друга одинокими людьми сначала приязнь, потом симпатию, а затем и любовь. Хотя вполне возможно, что высокого чувства между ними пока еще не было и они приняли за любовь какие-то другие чувства, более приземленные, но не менее яркие и красивые.

С улицы донеслись петушиные переклички.

В окне чуть заметно забрезжил рассвет нового дня. Каким он будет для них? Радостным или несчастным? Это должны решить они, и только они одни.

Свадьбу они справили тихую, без гостей. Были Сашенькины родители да старуха-хозяйка.

Медовый месяц решили провести в туристическом лагере. Путевку Алексей взял заблаговременно, через ребят-афганцев, с которыми познакомился в военкомате, когда ходил становиться на воинский учет.

Еще в то время, когда Алексей еле передвигался по госпитальному двору, он, глядя на густо засаженный кедрами, соснами и елями госпитальный парк, мечтал о путешествии по приамурской тайге, ночной рыбалке и песнях с друзьями у костра.

И вот мечта его сбылась. Он с Сашенькой в таежном туристическом лагере. Вокруг могучие кедры и ели вперемежку с рощицами осин и разноликим кустарником, под ногами разноцветный благоухающий ковер из трав и цветов, над головой всегда чистое, светлей лазури небо, а рядом любимая женщина, которая ловит каждый его взгляд, каждый жест, пьет с его губ каждую улыбку. Что может быть прекраснее для парня, с детства обделенного человеческим теплом, да к тому же опаленного войной?

«Наверное, это и есть счастье», – думал Алексей в редкие минуты, когда оставался один на один с самим собой.

Горный воздух, прогулки в еловом лесу, ломящая зубы родниковая вода – все это, словно бальзам, покрывало израненное тело и душу солдата. Изматывающие подъемы в горы вместе с опытными инструкторами укрепляли мышцы, закаляли дух Алексея. Сначала было трудно. От тяжелого рюкзака ломило плечи, покалывало поясницу, на перевале мелко подрагивали ноги. Сашенька, которая обычно шагала рядом, подбадривала взглядом, улыбкой, но помощь не предлагала. Знала, что это обидит Алексея больнее пощечины. Александра уже раз испытала это на себе. Только на привале Алексей позволял ей ухаживать за собой, все хозяйские заботы она брала на себя. Он устанавливал палатку, тащил к немудреному очагу сухие сучья и только после этого ложился отдохнуть или шел прогуляться налегке в лес. Со временем походы по горам и холмам укрепили раненые ноги так, что он уже почти на хромал. Меньше беспокоил позвоночник.

Впервые за многие месяцы он вдоволь наслаждался радостями жизни. Все реже и реже видел в снах опаленные беспощадным солнцем афгана лица ребят, война для него казалась такой далекой и недосягаемой, как звезда, холодно льющая свет в необъятном пространстве. Он теперь видел цветные сны радости, в которых царствовала лишь одна героиня – Сашенька. Иногда не мог даже разграничить сон и явь.

Но счастливые минуты так скоротечны…

Срок путевки закончился. Они спустились из сказочного таежного царства на грешную городскую землю. Начались будни.

Сашенька хотела на первое время отправить дочь к матери в деревню, но Алексей не согласился. Иришка – пухленькое голубоглазое существо, умиляла его своей непосредственностью. Когда Сашеньке надо было дежурить, она оставляла дочь на попечение хозяйки. Первые дни, пока Алексей еще только обустраивался в новой для себя жизни, он, бывало, забирал Иришку у хозяйки и сам гулял с ней. Сам кормил с ложки, переодевал, так и прикипел сердцем к этой крошке.

«Пойдут дети, и эта среди них затеряется, не будешь знать, где свой, а где чужой ребенок», – думал он, угукая и сотрясая воздух погремушкой. Старуха сначала подозрительно наблюдала за ним, за его играми с девчушкой, но, убедившись, что он искренне заботится о ней, добродушно улыбалась, встретив его взгляд.

С появлением Алексея в доме начало многое меняться. Это он понял по тому, что старуха уже не ворчала на него, как прежде, а делилась своим опытом в ухаживании за малышкой, иногда рассказывала о своем житье-бытье. Иришка, видимо, уже уставшая от строгой бабушкиной опеки, у него на руках резвилась вовсю.

Особенно любила она путешествовать в коляске, благо, что парк был рядом. Алексей с удовольствием катил коляску мимо досужих старушенций, которые, завидев его, о чем-то возбужденно переговаривалась, зыркая глазами на Сашенькину дочь.

Изменилась и Сашенька. Она хорошела на глазах. Взгляд стал строже и задумчивей, немного спала с лица, заострился нос, но все это лишь украсило, одухотворило ее. Даже улыбка стала какой-то другой. «Джокондовской» – загадочной и по-матерински счастливой.

Алексей, если было время, помогал хозяйке по дому. Починил скрипучую калитку, поставил повалившийся от времени забор, прибрал во дворе.

– Мужик в доме, – удовлетворенно говаривала хозяйка Сашеньке, когда они кучно усаживались за хозяйский стол. Сашенька, непонятно почему, краснела и отворачивалась, прижимаясь к плечу «мужика». Для нее это было лучшей похвалой любимому человеку.

В личной жизни вроде все у него складывалось хорошо. Он был счастлив, что в трудное время своей жизни встретил надежного, полюбившегося человека. Радовался домашнему теплу и уюту, который создала Сашенька в тесной, чужой халупке. Но он по своей натуре был человеком деятельным и не мог сидеть сложа руки на иждивении двух женщин, одна из которых – хозяйка, получала лишь мизерную пенсию, отдав работе свою молодость, силы и здоровье, другая – Сашенька, зарабатывала в госпитале ненамного больше.

Алексей рвался работать, но его нигде не принимали – не было паспорта. Когда Алексей пришел становиться на воинский учет в городской военкомат, офицер, ведавший солдатским и сержантским составом, отправил его в сельский райвоенкомат, туда, откуда он призывался в армию.

Справка, выданная в госпитале, и военный билет, где черным по белому было написано, что он выдан Переверзеву Алексею Ивановичу, повергли военкома-подполковника в замешательство.

– Но у нас же была похоронка, – возмущался тот, – были немалые расходы на твои похороны… А теперь тебя и в списках нет, ты снят с учета, ты же умер. Во всяком случае, в живых не значишься…

– Что же мне делать, чтобы значиться в живых?

– Не знаю. У нас в районе такого еще не было.

– Но как же мне жить без паспорта?

– Сам удивляюсь, – развел руками военком, – может, сходить тебе в областной военкомат? Может быть, там что-нибудь посоветуют. Главное, ты духом не падай – сходи…

Вместо того, чтобы решить вопрос с паспортом, от него попросту отмахнулись, как от назойливой мухи. Таким отношением к себе Алексей был возмущен до такой степени, что долго не мог прийти в себя. В мрачном настроении он не заметил, как очутился на окраине районного центра, у бурной горной речушки. Долго сидел на огромном валуне, у основания которого бесновались мутные воды запоздалого половодья, заглушающего все городские шумы городка и благотворно действовавшего на Алексея. Еще совсем недавно он, в запале, готов был наброситься на офицера, чтобы выместить на нем всю свою обиду, всю горечь, накопившуюся у него от войны и госпиталя. Высказать ему в глаза все, что он думает об этом чинуше от армии, не пожелавшем решить его проблему.

Он рассуждал неторопливо и спокойно.

– Если в военкомате ничего не получилось – не надо совершать необдуманных поступков, надо все взвесить, посоветоваться со знающими людьми, с юристами, наконец, – решил Алексей, направляясь к остановке автобуса.

К прокурору секретарь его не пустил, посоветовал обратиться к нотариусу.

Алексей решил воспользоваться советом секретаря, тем более что имел к юристу вопрос и в отношении завещанного бабкой Саней дома. Народа было немного, и скоро Алексей уже сидел перед пожилым полноватым человеком с усталыми и умными глазами.

– Я вас внимательно слушаю, – заинтересованно промолвил юрист.

– Понимаете, мне в наследство оставили дом. Перед тем как идти в армию, я сдал дом внаем. Приезжаю, а в моем доме чужие люди живут. То есть они не совсем чужие. Это дочь хозяйки со своим мужем. Они говорят, что я теперь на этот дом не имею никакого права.

– А как фамилия бабушки?

Алексей назвал.

Нотариус достал из сейфа толстую папку и долго ее листал.

Найдя какой-то листок, прочитал его, отложил в сторону.

– А почему после смерти хозяйки дома вы не оформили дом на себя?

– А зачем? Мне сказали, что она завещала дом, сад и все постройки мне, я думал, этого достаточно.

– Все правильно, но вы должны были оформить дом на себя, и тогда никто не имел бы на него права. Я помню этот случай. Ко мне приходила ее дочь с похоронкой на вас. Так как дом не был ни на кого оформлен, то она как единственная наследница вступила в права хозяйки. Так что, солдат, ничего не попишешь. Рад бы помочь, да не могу. А что, похоронка, может быть, фальшивая?

– Да нет. Все правильно.

– То есть как правильно, ведь ты же жив?

Алексей коротко рассказал о своей несладкой судьбе. Закончил свое повествование тем, что его отфутболили из военкомата.

– Так-так-так. Ну, в этом деле я тебе одно могу посоветовать. Надо послать несколько писем. В областной и республиканский военкоматы, в Министерство обороны, а также в ту часть, где ты служил. Напиши все, что было, не забудь описать и поведение райвоенкома. Что ни говори, а без ходатайства военкомата паспорт тебе не выдадут.

Юрист тепло попрощался с Алексеем.

– Если будет нужда, заходи без церемоний, – сказал он на прощание.

Приехав домой, Алексей не стал рассказывать Сашеньке о своих мытарствах, не хотел омрачать ее радости. Письма написал втайне от нее и теперь ждал ответа.

Ожидание затягивалось, и потому Алексей ходил, как в воду опущенный, взрывался, нервничал по малейшему поводу. То Сашенька не так на него посмотрит, то скажет что не так. Ему казалось, что женщины смотрят на него, как на нахлебника. Этого он вынести не мог. Но паспорта не было, а на работу без паспорта не брали.

Тогда вспомнил, что Никита, один из товарищей по турпоходу, с которым он довольно близко сошелся, сказал ему однажды, что если у Алексея будут какие-нибудь проблемы, то может рассчитывать на его помощь.

Выслушав сбивчивый рассказ Алексея о его мытарствах, Никита задумался.

– Есть у меня на примете хорошая работенка, да вот только вопрос, как туда без документов устроиться? А, впрочем, есть вариант. – Глаза Никиты озорно блеснули.

– Как говорится, попытка не пытка.

– А что за работа-то?

– Я вижу, что тебе тайга, да горы на пользу пошли?

– Да… – недоуменно ответил Алексей.

– Так вот, батя меня недавно попросил подыскать крепкого паренька на охотничью заимку. Чтоб стрелял хорошо да язык за зубами держал.

– А что, у тебя отец лесником работает?

– Бери повыше… – Николай хотел что-то добавить, но махнул в сердцах рукой.

– А впрочем, это неважно. В общем, я тут среди своих ребят поспрашивал, никто не согласился. Не хотят быть подневольными, хоть и заработок, по нашим временам, неплохой. А тебе, я думаю, на первое время эта работенка подойдет…

– А что делать-то надо?

– Да ничего особенного. Будешь смотрителем охотничьих угодий одного партайгеноссе.

Никита грустно усмехнулся.

– Ну что, согласен?

– А что делать? Семью кормить-то надо.

– Надо, – согласился Никита. – Значит, так. Первым делом нам надо придумать правдоподобную легенду о паспорте. На этот счет я отцу что-нибудь наговорю. Он мне пока еще верит. Кроме этого нужна положительная характеристика с работы. Характеристику я тебе устрою.

В течение двух недель все формальности с помощью Никиты были улажены, и Алексей, попрощавшись с женой и дочкой, выехал в горы. Прощаясь, Сашенька плакала так, словно провожала его не на несколько месяцев, а на долгие-долгие годы. Чуткое женское сердце подсказывало ей, что разлука будет долгой и горькой для них обоих.

Первый свой рабочий день на новом месте Алексей начал с обхода. Лесничий, которому поручили ввести его в курс дела, был хмур и неразговорчив.

– Это охотничий домик. Ключ можешь давать только хозяину или его сыну. – Он показал небольшой медный ключик из связки.

– Здесь твоя сторожка, – показал он на бревенчатый домик, еле выглядывающий из зарослей высокого кустарника и сосновой молоди.

– Это ключ от ворот. – Он показал на большой черный ключ.

– Вот, в общем-то, все твое хозяйство. В сторожке же и склад с подкормкой для изюбров и птицы.

Алексей хозяйским взглядом оглядел постройки, расположенные на поляне, и остался доволен их ухоженным видом.

Вообще-то охотничий дом, который он представлял себе, как обросший мхом небольшой сруб, мог поразить самое изощренное воображение. Это был огромный двухэтажный дом с широкой террасой по фасаду, в котором можно было разместиться не только на день-два на время охоты, но и жить постоянно, ничем себя не ущемляя. Дом с островерхой крышей среди вековых елей и молодых сосен на фоне синеющих вдали горных пиков как нельзя лучше вписывался в весь этот экзотический сказочный ландшафт нетронутой таежной природы.

Воздух, несущий в долину прохладу, приправленный ароматом хвои и запахом цветущих и благоухающих лесных полян, и альпийских лугов, с непривычки, особенно после тягучего городского смога, кружил голову. Хотелось тотчас лечь спиной на не тронутую никем изумрудную мураву и, закинув руки за голову, смотреть и смотреть в синеву чистого, согретого летним солнцем неба.

Но нет, Алексей не поддался этому первому влечению. Сначала дело, а потом все остальное. К этому его приучали в детдоме, этому его научила и солдатская служба.

Он не спеша направился к охотничьему дому. Зашел на крыльцо. Вытащил связку ключей, нашел желтый ключик, отпер дверь.

С первого шага, который сделал за порог, его ожидали невиданные доселе сюрпризы.

Он уже примерно набросал в своем воображении простое, незамысловатое убранство комнат, где можно было бы передохнуть после охоты, привести себя в порядок, но то, что увидел здесь, поразило воображение.

В прихожей по всей площади пола был расстелен огромный ковер с замысловатыми яркими разводами национального орнамента. Вместо вешалок – рога изюбров. С различных тумбочек, столиков, подставок на Алексея глядели чучела царственных птиц: фазанов, сереньких куропаток, тетеревов и глухарей. Со стен, украшенных коврами, глядели на него равнодушные глаза изюбров и горных козлов.

От всего этого пантеона некогда живых обитателей гор тянуло мертвецким холодом, затхлостью и безвкусицей. Даже расписанные яркими узорами ковры и патриотические картины не скрашивали общего мрачного налета, царящего в комнате.

Алексей пошел дальше. По широкому полированному столу, навечно застывшему посреди комнаты, и множеству стульев, лавок и табуретов он понял, что попал в столовую. За дверью, в которой был вырезан овальный проем, помещалась кухня, в которой кроме газовой плиты стояла электрическая. Дальше была комната отдыха, так же, как и прихожая, обвешанная коврами. Диваны и кресла с золочеными гнутыми ножками так и располагали человека к отдыху и дреме.

Алексей плюхнулся в кресло и с удовольствием почувствовал, как мягкое сиденье ласково обволакивает его тело.

«Да-а-а. Живут же люди, – с горечью о себе, о своем скромненьком жилище подумал Алексей, – да здесь же не только я с Сашенькой мог бы поместиться, а еще и с пяток семей. Неплохая бы вышла коммуналка».

Вставать из кресла не хотелось. Он с трудом заставил себя довести начатое дело до конца.

Дальше был коридор, в который выходили двери четырех комнат. Это были одинаковые по размеру спальни. Правда, отличались они друг от друга разноликим интерьером. Первая спальня была обставлена мебелью явно в стиле Людовика XIV, если верить инвентарной ведомости. Белоснежная широкая кровать под парчовым, шитым золотом балдахином, белоснежные же туалетные столики, шкафы и еще множество всяческих безделушек.

В первое мгновение Алексей даже обалдел от такой невиданной роскоши. Даже зачем-то пощупал вышитую золотом розу на парчовом балдахине.

Алексей подошел к кровати, провел по ней рукой, оглядел все уголки ее, закрытые тяжелым занавесом, словно в подтверждение всего этого великолепия, он даже поискал горностаевую королевскую мантию. Но чего не было, того не было. «А иначе для чего революцию делали?» – с сарказмом подумал он.

Вторая спальня была убрана попроще. Это был какой-то симбиоз роскоши и кричащей безвкусицы. На полу лежал пушистый персидский ковер, на нем в беспорядке громоздились две кровати, какие-то шкафы, тумбочки. Стены комнаты были обклеены наполовину фотообоями, наполовину плакатами с улыбающимися в разных позах суперзвездами. В третьей спальне все подчинялось какому-то чуть заметному, строгому, деловому виду. С первого взгляда казалось, что это офис, в котором неизвестно откуда появилась широкая кровать. В комнате не было ничего лишнего, она отвечала одному требованию: все для того, чтобы, уединившись, заниматься продолжительное время каким-то важным делом.

Может быть, это Алексею только показалось, ведь он знал, что хозяин здесь больше трех-четырех дней не задерживается, так зачем ему эта келья?

В четвертой комнате еще не распаковали мебель, стоящую в картонных упаковках вдоль стен, и потому там было пустынно и почему-то пахло мышами. Видимо, давно стояла здесь мебель, и мыши уже пристрастились картон жевать.

На втором этаже были две комнаты и веранда. В одной из комнат располагался огромный кабинет хозяина со стеллажами, большим министерским столом, на котором угнездились штук пять телефонов, огромные электронные часы с подставкой для ручек и карандашей.

Вдоль широкого длинного стола, примыкающего наподобие ножки у буквы «Т» к хозяйскому столу, чинно расставлены штук двадцать стульев с высокими спинками. Казалось, что хозяин кабинета только что вышел отсюда и вот-вот войдет, чтобы начать здесь очередное совещание. Во втором помещении размещался зимний сад. В огромных кадках росли всевозможные экзотические растения, многие из которых Алексей видел впервые. По периметру комнаты стояли диваны и кресла. На стенах – засушенные букеты трав и цветов, собранные в миниатюрные, не похожие друг на друга картины.

Во всех комнатах был полный порядок. Алексей знал, что кроме него охотничий домик обслуживает еще целый штат уборщиц, ремонтников и других специалистов, которых в отсутствие хозяев привозили раза два-три в неделю. Для того, чтобы дом в любой момент был готов к встрече гостей.

Спустившись вниз, Алексей решил осмотреть хозяйственные постройки, удаленные с поляны в глубь леса. Там были просторный гараж машин на десять и небольшая сторожка, предназначенная для обслуживающего персонала.

В сторожке были две небольшие комнатушки, в каждой из которых стояли по пять кроватей, как в госпитале. Кровать, рядом тумбочка, посреди комнаты небольшой столик, и больше ничего лишнего.

«Здесь, по-видимому, размещается обслуга, когда на дачу приезжает хозяин», – подумал Алексей и напоследок решил проверить склад, о котором говорил лесник.

Открыл дверь, и в нос ему сразу же дохнуло затхлостью, мышами и зерном. Мешки с пшеницей стройными рядами стояли на стеллажах в метре от пола, но это, по-видимому, не мешало серым разбойникам добираться до лакомой добычи. Под некоторыми стеллажами на бетонном полу золотистыми пирамидками ссыпалось на пол зерно.

«Надо кота завести», – подумал по-хозяйски Алексей и закрыл дверь в склад.

Довольно широкое в предгорье ущелье, посреди которого и возвышался охотничий домик, забираясь ввысь, упиралось в отвесные скалы одного из горных хребтов Сихоте-Алиня. Без всякого вмешательства человека природа создала здесь каменную западню для таежных обитателей, умело замаскированную пышными кронами лиственных деревьев, зарослями островерхих елок и частоколом разросшегося в тиши орешника. Манили таежных обитателей к себе и богатые разнотравьем поляны с травостоем в рост человека, сказочно богатые лесными дарами.

Обходя этот окруженный скалами своеобразный заказник, Алексей без труда нашел и густые россыпи увядшей земляники, и заросли дикой малины. То и дело попадались целые колонии благородных грибов. Словно в зоопарке, вокруг порхали фазаны, прыгали врассыпную непуганые зайцы, шмыгали, с любопытством поглядывая на него, лисы. Он несколько раз натыкался на свежие следы изюбров, различать которые научили Алексея еще в детстве лесники.

Только к вечеру вышел он к скалам, замыкающим это необычное угодье, и сразу же увидел, как, прыгая с уступа на уступ, с камня на камень, уходят в поднебесную высь горные козлы.

«Вот бы ружьишко мне сейчас, одним бы выстрелом вахлака снял, – вожделенно подумал он. Алексей знал, что ружья хранились в нише прихожей, в большом металлическом сейфе, ключи от которого были лишь у хозяина.

Он уже по привычке называл человека, который владел всем этим великолепием, «хозяином».

Грациозные животные уходили все выше и выше, не обращая на него никакого внимания. Глядя на них, он вдруг почувствовал огромное желание вот так же, как животные, легко и ловко сигать с камня на камень. Он рванулся к осыпи, быстро ее преодолел, поставил ногу на прилавок, оттолкнулся от него, перепрыгнув трещину в метр шириною, мягко приземлился на уступе. Тело слушалось каждой его команды, как хорошо отлаженный механизм.

Нога на уступ, рука страхует за скальный выступ, шаг вперед, шаг вверх.

Алексей лез до тех пор, пока не взмок от напряжения и усталости. Остановился, повернулся спиной к скале и чуть не свалился вниз, так закружилась голова. Он вовремя схватился за торчащий из скалы продолговатый обломок камня и удержал равновесие.

Он и не предполагал, что так высоко забрался по скале вверх. Осыпь, по которой он пробирался к каменной стене, еле виднелась в начавших сгущаться сумерках.

Солнце еще хозяйничало на земле, окрашивая горные пики и макушки наиболее высоких елей в кроваво-оранжевый цвет.

«К хорошей погоде», – подумал он, постепенно приходя в себя. С высоты скалы, на которую Алексей забрался только наполовину, окинул взором ущелье, островерхий дом, грунтовку, отходящую от ворот, замыкающую собой заповедный лес и теряющуюся вдали за поворотом. Двойственное чувство охватило его. С одной стороны, радость и восхищение этим сохранившим первозданное состояние, незахламленным уголком живой природы, изобилующим самой различной живностью.

А с другой стороны, испытывал сожаление, даже горечь потому, что все, что здесь есть, принадлежит одному человеку, хозяину. Что только от него зависит жизнь обитателей леса, а не от быстроты их ног, хитрости и проворности. В этом каменном мешке все они были заложниками мимолетного желания «хозяина», его гостей. И что самое обидное, Алексей не видел никакой возможности хоть как-то защитить этих жертвенных животных. В его обязанности входило кормление птиц и животных, наблюдение за тем, чтобы в лесу не появлялись браконьеры. В случае появления неизвестных он должен был немедленно сообщить на милицейский пост, который постоянно находился на трассе, проходящей в нескольких километрах от заимки. Но в его обязанностях и намека не было на то, чтобы хоть как-то ограничить охотничий азарт хозяина и его гостей.

Спускался намного медленнее, чем забирался. Когда дрожащими от напряжения ногами ступил на пологий склон, силы оставили его, и он рухнул лицом в густое разнотравье.

С непривычки ныло все тело, особенно поясница. Алексей лежал на теплой, пахнущей соком трав земле до тех пор, пока не почувствовал прилива сил, которые, казалось, он с избытком получил от матушки-природы. На госпитальной койке, после своих подвижнических хождений, бывало, лежал, не двигаясь и по полдня, и больше, ожидая, пока силы снова прильют в его изможденное болезнью тело.

«Да-а-а! Только природа-мать лечит лучше всяких лекарств», – удовлетворенно подумал он. Нехотя поднялся и неторопливо направился к своей сторожке.

Первый его рабочий день на новом месте заканчивался. Оставалось еще тринадцать дней и ночей до встречи с Сашенькой, голубоглазой Иришкой. Работа была вахтовая, со своим сменщиком он договорился меняться через две недели. Это устраивало обоих.

Правда, Алексей заметил, что столь долгая разлука не устраивает Сашеньку, но она держалась молодцом, старалась не показать и виду, что чем-то недовольна.

«Ничего, разлука только радость встречи умножает», – тоскливо думал он, топая на заимку.

Новая работа приносила Алексею не только физическое, но и душевное удовлетворение, спокойствие. Нельзя сказать, что уже успел позабыть афган, боевых друзей и госпитальных сопалатников, но вспоминал об этом все реже и реже, наверное, потому, что девственная природа врачевала душу лучше всякого доктора. Находившись за целый день по своим угодьям, ночью спал, как убитый, позабыв, когда видел свой последний афганский кошмар.

Первое время лес вместе со всеми его обитателями выжидательно, с тревогой наблюдал за ним.

Он шел по тропинке меж вековых елей и с детской радостью примечал все, что попадалось в поле зрения. Вот среди ветвей замелькал пушистый беличий хвост. Забравшись под самые небеса, рыжая красавица смотрит оттуда на незнакомца и что-то недовольно верещит. Алексей залихватски свистнул. Зверек тут же замер. Видя, что за свистом ничего больше не последовало, белка, зажав в лапы висящую рядом шишку, начала ее тщательно обрабатывать. На мягкий хвойный наст, пышным ковром устилающий пологий склон, посыпалась шелуха. Зверек снова занимался своим обычным делом. Знакомство состоялось. Дальше тропу пересекли следы изюбров, видимо, животные ходили на водопой к ручейку, сочащемуся из-под каменной осыпи, схлынувшей когда-то со скал. Ручеек пробил в склоне небольшой овражек, который с каждым годом ширился и все более и более углублялся.

«Надо засадить берега тальником», – подумал еще в первый свой обход Алексей. Он уже присмотрел тальниковые заросли в нескольких километрах от заимки, на берегу горной речушки, и теперь только ждал осени.

Алексей сошел с тропы и направился по следам изюбров. По тому, что сковырнутый мох и комочки земли, разбросанные вдоль следа животных, еще не успели подсохнуть на солнце, он определил, что те прошли недавно, минут двадцать-тридцать назад.

Чтобы не спугнуть грациозную семейку, Алексей решил идти к водопою лесом, а не по следам. Он примерно знал, куда шли животные. В одном месте подмытый вешними водами грунт осел и перегородил русло своенравного ручейка. Образовалось небольшое озерцо прозрачной голубоватой воды.

Чистюли-изюбры, если не были чем-то или кем-то встревожены, обычно пили воду из этого озерка. От своего напарника Алексей знал, что в этот своеобразный заказник, отгороженный от обширных лесных угодий с одной стороны высоким забором, с остальных трех – крутыми склонами и скалами, несколько лет назад запущено было восемь особей. Трех «хозяева» заимки убили из-за их ценных рогов еще в прошлом году. Из пяти оставшихся одна пара уже могла производить потомство, а трем другим предстояло еще год-два подрасти.

Когда Алексей вышел к озеру, сквозь густые заросли боярышника он наконец-то увидел мирно пасущихся на поляне грациозных животных.

Напившись родниковой воды, изюбры неторопливо передвигались к лесу, то и дело прислушиваясь к незнакомому шороху, с шумом пропускали через ноздри прозрачный воздух. Осторожничали старшие. Младшие носились по поляне взад и вперед, выражая свой телячий восторг по поводу раскинувшегося перед ними великолепия.

Алексей наблюдал за семейкой, которая, игриво перескочив через овражек, приближалась под сень леса, чтобы через несколько мгновений исчезнуть среди деревьев и кустарников.

Но что это?

Животные насторожились. Малыши перестали беситься и в мгновение ока оказались под защитой старших.

Алексей не видел того, кто мог напугать изюбров, мешала листва. Он, тихонько становясь на носки, сделал несколько шагов к поляне, осторожно, стараясь не хрустнуть сушняком, присел на корточки, пригляделся.

Пока менял свою позицию, животные, вместо того чтобы исчезнуть в глухой чащобе, прислушиваясь и приглядываясь на каждом шагу, вышли на открытое место и по краю оврага засеменили вверх.

Алексей, заслонившись ладонью от бьющего прямо в глаза полуденного солнца, внимательно осматривал берега ручья, пытаясь понять, что же движет животными. Он был наслышан об их осторожности и осмотрительности, знал, что животные подолгу не задерживаются на одном месте.

Ему пришлось выйти на саму поляну и спрятаться за елочную молодь, чтобы без помехи осмотреть верхушку склона, и только тогда увидел человека, к которому безбоязненно приближались животные.

Первой мыслью его было закричать, чтобы спугнуть их, не дать неведомо каким путем забравшемуся в ущелье браконьеру, а он не сомневался, что это браконьер, воспользоваться их доверчивостью. Но Алексей тут же отогнал эту мысль. Изюбры не могли идти так спокойно к незнакомому человеку.

Наверное, это кто-то из лесников догадался он и решил еще немножко понаблюдать за тем, что будет дальше.

Олени остановились в двух-трех шагах от человека. Телята настороженно замерли. Человек сделал шаг навстречу изюбрам, вытянул вперед руку. Животные начали доверчиво тыкаться мордами в ладонь, видимо, слизывая какое-то лакомство. Человек засунул руку в карман и снова вытянул перед собой. Видя, что старшие не боятся незнакомца, любопытная молодь подошла поближе, в готовности дать деру при первом же подозрительном движении человека. Осмелев окончательно, телята, по очереди ткнувшись в его ладонь, отскочили назад. Это повторялось до тех пор, пока у лесного человека не закончились запасы лакомства. После этого он потрепал по загривку старших, почесал у каждого из них за ухом, потом шлепнул легонько по заду вожака – самого крупного из оленьей семейки, что-то крикнул, и животные, взбрыкивая и резвясь, кинулись к лесу, через несколько мгновений они исчезли под его густым хвойным шатром.

И если бы не замершая в одиночестве фигура человека, можно было подумать, что все это Алексею привиделось.

Неизвестный, подождав, пока животные скрылись в чащобе, сел на корточки и начал что-то делать. Со спины было трудно определить, чем он занимается, и потому Алексей решил, не заявляя о своем присутствии, лесом подойти поближе к нему и тогда уже на месте решать, что с ним делать. Если это кто-то из лесников, он подойдет, поздоровается. Если кто-то в самом деле незнакомый, выгонит с запретного места. На это он имеет полное право, предписанное «хозяином». Если надо, позвонит на милицейский пост, там быстро разберутся.

С этими мыслями он не спеша поднимался по склону, стараясь не задевать ногами за камни, которыми был густо усыпан весь склон.

Как ни старался Алексей незаметно подойти к неизвестному, у него ничего из этого не получалось, он оступился и столкнул с места небольшой валун, который, оторвавшись от своих собратьев, с радостью ринулся вниз по склону. Человек вздрогнул, резко вскочил на ноги и, схватив в охапку лопату и полупустой мешок, побежал зигзагами вниз.

Несмотря на то, что саднила нога, которой Алексей зацепился за скрытый мхом старый корень, он пустился за незнакомцем в погоню.

«Точно браконьер, – злорадно подумал он, – а то чего бы от меня удирал?»

Алексей побежал наперерез и вскоре уже начал нагонять незнакомца. Видя, что его вот-вот схватят, беглец освободился сначала от лопаты, бросив ее в ручей, потом от мешка, но силы были неравны. Алексей видел, что человек переставляет ноги из последних сил и тяжело дышит. Он уже протянул руку, чтобы схватить чужака за плечо, когда тот, споткнувшись о камень, упал. Алексей со всего маху перелетел через него, не удержавшись на кромке оврага, угодил в ручей. Нестерпимая боль резанула в пояснице, и он потерял сознание. Очнулся только тогда, когда почувствовал, что кто-то тащит его из воды. Разомкнул веки и в нескольких сантиметрах от глаз увидел изможденное лицо незнакомца, сплошь покрытое мелкими трещинками старческих морщин. Он понял, что тащит его человек, за которым он только что гнался. Алексей ожидал увидеть в его глазах ненависть и злорадство, но узрел лишь человеческое сострадание и доброту.

– Спокойно, не дергайся, – хрипло, с легким акцентом сказал он.

Большого труда стоило старику дотащить его до поляны. Уложив Алексея на спину, тяжело дыша, упал рядом.

Долго лежали молча.

Алексей не знал, с чего начать разговор, то ли с благодарности за то, что старик из ручья его, беспомощного, вытащил, то ли с вопроса, как он сюда попал, что делал.

Незнакомец начал сам:

– Ты прости старика, сынок, не хотел я тебе неприятность причинить.

– Да что там, – махнул в сердцах рукой Алексей, – мне тебя благодарить надо, что в беде не оставил.

– Да что я, вражий сын, что ли? В тайге закон испокон веков один – друг другу помогать, что бы ни случилось. Да и на фронте без взаимовыручки беда. Сколько случаев было, вспомнить страшно, – доверительно продолжал он.

Алексей, повернув к нему голову, удивленно уставился на широкого в кости, явно изможденного жизнью старика.

– Ты что, дед, на войне, что ли, был?

– От звонка до звонка прошел. Что, не веришь? Это я сейчас рухлядь рухлядью, а лет сорок назад таким богатырем был, что все деревенские молодки по мне сохли.

– А в каких войсках воевал? – заинтересованно спросил Алексей.

– Сначала снайпером был, до старшины дослужился. Потом и в разведроте служил, к фашистам в тыл не раз ходил…

– Вот это да! С кем только на белом свете ни встретишься. Ведь я тоже разведчик, – обрадованно сообщил он.

– Раз разведчик, давай знакомиться, – по-простецки предложил дед. Он протянул руку. Алексей крепко сжал ее.

– Орокан, – запоздало сказал старик, – отца тоже звали Орокан. По-нанайски это медведь.

– А меня Алексей звать! Зови просто Леша. – Он улыбнулся своему новому знакомцу.

Солнце припекало нестерпимо. От одежды Алексея шел еле видимый парок. В ручей он попал только одним боком, и одежда уже подсыхала. Засаднило локоть левой руки. Алексей приблизил руку к лицу. Из разорванного острым камнем рукава выглядывала кровоточащая ссадина.

Старик тоже заметил ее.

– Больно, – скорее утверждая, чем спрашивая, сказал он и тут же, о чем-то вспомнив, торопливо зашагал вдоль ручья вверх.

«Неужели оставит одного меня?» – пронеслась в мозгу тревожная мысль. Алексей хотел приподняться, чтобы узнать, куда направился его новый знакомый, но тут же со стоном откинулся назад, на спину. Боль в пояснице не проходила, и это его больше всего тревожило.

«Неужели опять в госпиталь попаду? – со страхом подумал он. – Куда-куда, а на госпитальную койку ему не хотелось. Хватит и того, что испытал там в первый раз».

Пока об этом подумал, послышались торопливые шаги, и вскоре старик-нанаец с мешком в руках опустился на корточки рядом с ним.

– Потерпи немного, сейчас полегче станет, – ободряюще сказал он.

Развязал бечевку, стягивающую горловину мешка, напоминающего вещмешок армейского образца, только подлиннее, попросторней. Что-то найдя в его недрах, он удовлетворенно хмыкнул.

– Я знал, что там должна быть эта травка, сейчас всю боль снимет.

Старик разорвал рукав рубашки, наложил что-то холодное и мягкое и остатками рукава перебинтовал ссадину.

Боль начала утихать, и скоро Алексей ее уже не чувствовал.

– Ты новый охранник этого «царского» заповедника, я не ошибся? – спросил он.

– Да. Спасибо за перевязку.

– Сможешь сам идти?

– Пробовал. Боль невозможная.

– Где болит?

– Здесь. – Алексей показал на поясницу и спину.

– Неужели при падении что повредил? – испуганно воскликнул Орокан.

– Да нет, не беспокойся, вины твоей здесь нет, это мои старые раны.

– Шутишь, что ли?

– Да не до шуток сейчас, – злясь на назойливые расспросы старика, нервно сказал он.

– Тебе не надо нервничатъ, сынок. Прости прилипчивого старика, – примирительно сказал он.

Алексею показалось, что старик обиделся на него. Замолчал. А может быть, что-то обдумывал. Потому что через несколько минут он встал и, широко ставя ноги, пошел к лесу. Вернулся с охапкой свежесрезанных жердей и сучьев.

– Сейчас носилки делать будем, – пояснил он, видя немой вопрос в глазах Алексея.

В руках старика дело спорилось. Он выбрал две наиболее крепкие и длинные жерди, связал их бечевкой, которую достал из мешка, потом начал к ним привязывать жерди потоньше, а когда получилось подобие носилок, он настругал еловых лап, застелил ими ложе сверху, предварительно высыпав содержимое, уложил мешок. Всю эту конструкцию он подвинул к лежащему в траве Алексею. Осторожно перекатил его на самодельные носилки, густо пахнущие хвоей, взялся за концы жердей, развернулся так, что Алексей оказался головой вверх, и осторожно начал спускаться. Концы жердей, опирающиеся на землю, легко пружинили, амортизируя каждый шаг старика.

Алексей чувствовал себя в носилках словно в люльке.

Спуск они преодолели быстро, но, когда старик вышел к высокому забору и направился вдоль него по широкой тропинке, силы оставили его. Он опустил носилки и прилег на траву рядом с Алексеем.

– Я все хочу спросить, – словно заглаживая свою несдержанность, начал Алексей, – что ты делал на горе?

– Что делал? – тяжело дыша, переспросил таежник. – Женьшень-корень искал.

– А зачем он нужен, этот корень?

– Людей лечить. Я хотел продать найденный корешок.

– Что-что? – удивленно переспросил он старика.

– Жить ведь на что-то надо, вот и продаю людям, кто нуждается, остальное в аптеку сдаю.

– А-а-а. Травник, значит, – догадался Алексей, – но, судя по возрасту, ты уже давно на пенсии должен быть.

– Должен, но не обязан, – горько усмехнулся он, – вот поэтому и добываю себе пропитание, чтобы в дом престарелых не направили. Мои сородичи редко на пенсии прозябают, ведь для нас тайга – дом родной! Для гольда считается большим счастьем самостоятельно убыть на свою последнюю охоту.

– А что, у тебя родных никого, что ли, нет? – участливо спросил Алексей.

– Так получилось. За всю жизнь так и не смог семьи завести.

Ответы нанайца вызывали все больше и больше вопросов. Чем больше тот говорил, тем загадочнее становился.

– А у меня уже есть и жена, и дочь, – неожиданно для себя похвастался Алексей.

– Я за тебя рад, – грустно, с какой-то потаенной завистью сказал старик, – семья – это самое главное дело человека. Без семьи прерывается род, старики остаются один на один со смертью.

– Но почему ты так и не обзавелся семьей, ведь сам говорил, что удачливым охотником был.

– Эх, сынок, – задумчиво сказал старик, – мне пришлось через такое в жизни пройти, что и врагу не пожелаешь, спаси и сохрани таежные духи от этого других.

– Да-а-а, – понятливо протянул Алексей, – война есть война, что может быть страшнее.

– Есть что и пострашнее войны.

– Разве есть, что страшнее войны?

– Есть, сынок, есть, – твердо сказал старик и, взявшись за ручки импровизированных носилок, потащил свою нелегкую ношу дальше.

Уже вечерело, когда Орокан наконец-то доплелся со своей тяжелой ношей до сторожки. Затащил Алексея вовнутрь, положил на деревянный топчан. Раздел донага и со знанием дела осмотрел с ног до головы.

Алексей не препятствовал этому молчаливому осмотру.

– Да-а-а, – озабоченно проговорил он, – а я думал, что ты шутишь, говоря о старых ранах. Где это тебя так?

– В афгане, – коротко сказал Алексей.

Особенно выделялись рубцы от ранений на ногах. Старик несколько раз провел по ним своими сухощавыми пальцами. Потом более тщательно прощупал все позвонки на спине.

– Я не заканчивал медицинского института, но мне часто приходилось лечить людей травами. Кое-какой опыт имеется. Если ты доверишься мне, я за неделю-две тебя на ноги поставлю. Или хочешь, чтобы я «скорую» вызвал?

– Нет, не надо. А то опять в госпиталь упекут, – замахал руками Алексей, готовый принять самые страшные муки у этого малознакомого, но доброго старика, чем снова терпеть госпитальные правила.

Постелив на топчан матрас, Оракан накрыл его простыней, помог Алексею поудобнее лечь на спину, накрыл одеялом.

– Полежишь несколько дней на топчане, с позвоночником шутки плохи, так что терпи.

– Там у меня на кухне кой-какая еда осталась, поужинать бы не мешало, – предложил Алексей.

– Хорошо, я сейчас подогрею.

Старик вышел из комнаты, осторожно прикрыв за собой дверь. Послышался звон посуды. Вскоре в нос ударил ароматный запах жареной картошки с мясом.

У Алексея от голода аж засосало под ложечкой.

«Вот тебе и прогулка, – подумал он, – хотел к обеду вернуться, а добрался только к вечеру, да еще в таком виде».

Рано или поздно он оклемается, и все будет как прежде, в этом Алексей нисколько не сомневался. В госпитале его состояние было намного хуже. Только там он боролся за свою полноценную жизнь самостоятельно, а здесь рядом добрый человек, который хочет поставить его на ноги. Хоть не привык он с первого раза кому-либо доверяться, в старика поверил сразу, не отдавая себе отчета, почему.

Во-первых, наверное, потому, что тот мог его просто бросить в беспомощном состоянии, но не бросил. Во-вторых, он мог просто обещать ему, что сообщит о случившемся кому-нибудь и уйти, но вместо этого тащил его до самой сторожки. А в-третьих, ему импонировала мудрая убежденность старика в свою лекарскую удачу.

«Все-таки хорошо, что Оракан встретился на моем пути, что все так получилось, – думал Алексей, прислушиваясь к кухонным шорохам, – что ни говори, а одиночество изрядно надоело. Вдвоем не так скучно будет», – пронеслась радостная мысль.

– А вот и мы, – донесся с порога голос старика.

Он подвинул стол к самому топчану, поставил скворчащую сковороду на него. Потом собрал подушки с других коек и подложил их Алексею под спину.

Вскоре хрустящий картофель исчез со сковороды. Алексей удовлетворенно откинулся на спину.

– Лафа, – умиротворенно произнес он.

Старик отломил кусок черного хлеба и, аккуратно собрав жирные остатки со дна сковороды, отправил в рот. Долго жевал.

Алексей в это время незаметно за ним наблюдал.

У старика не было передних зубов. Когда он открывал рот, то вместо белых резцов были видны какие-то черные обломки.

«Да, старик, – подумал Алексей, – тебе, наверное, и в самом деле досталось в жизни…».

Закончив есть, нанаец унес сковороду, вилки и полбулки оставшегося после трапезы хлеба на кухню, слышно было, как он, что-то мурлыча себе под нос, шумно мыл и ополаскивал водой посуду. Вернувшись, он сел на пол у двери и начал неторопливо набивать табаком свою видавшую виды трубку.

– Орокан, – обратился Алексей к раскуривающему трубку нанайцу, – расскажи что-нибудь о себе, о своей жизни.

– А что рассказывать? В молодости был знаменитый в тайге мерген Орокан, потом солдат Орокан – на фронте, потом Орокан-сорви-голова – разведчик, потом Орокан – заключенный номер 35711. Позже кликали меня Орокан-охотник, а теперь называют Орокан-плешивый. А я так хочу, чтобы меня звали просто Орокан!

Старик замолчал.

– Ты помнишь, я сказал тебе, что в моей жизни было кое-что пострашнее войны.

– Конечно помню. Для меня страшнее войны пока что ничего еще не было. Но я еще только начинаю по-настоящему жить на свете, и в свои молодые годы заработал уже немало шишек. Ты же заканчиваешь свой жизненный путь, и потому я хочу у тебя узнать ответ на извечный вопрос. В чем же все-таки смысл жизни? Для чего мы живем, для страданий или для радости? Пока что за всю свою короткую жизнь я видел больше страданий, чем радостей.

Старик долго молчал. Алексею показалось, что тот уже задремал от усталости. Глаза его были закрыты, на лице застыла маска умиротворенности.

Но он не спал и даже не дремал. Он думал, с чего начать горькую повесть своей трагической жизни. С голодной юности, когда тайно с отцом и старшими братьями вопреки законам, запрещающим коренным жителям Приамурья охотиться и рыбачить, на свой страх и риск браконьерничал в тайге. А может быть, рассказать о тех грозных и слякотных осенних днях, когда часть, в которой он служил, поспешно отступала под напором фашистских танков и самолетов? Как за изможденными долгими переходами, полуголодными солдатами и офицерами охотились мессеры, с первых дней войны, господствовавшие в небе. Как фашистские танки отрезали их часть от основных сил и только по чистой случайности не попал он тогда со своими товарищами в плен.

А может быть, поведать об атаке неприступной высоты? Жаркой была тогда схватка. Почти вся рота полегла. Остались в живых только взвод противотанкистов и отделение разведки. Изранены были, но живы. И высоту в течение нескольких часов удерживали в своих руках, все ждали обещанного на этом участке наступления. Но наступления как не было, так и нет.

Видя, что ни лобовыми атаками, ни атаками с флангов господствующую высотку, занятую накануне красноармейцами, не взять фашисты направили на прорыв танки.

Колонну, состоящую из десяти танков Орокан своим острым взглядом, заметил сразу, как только машины медленно, стараясь не поднимать пыль, выползли из глубокой лощины.

– Товарищ лейтенант, танки! – доложил он единственному оставшемуся в живых офицеру.

– Через полчаса будут здесь, – взглянув в бинокль на изрыгающие огонь боевые машины, обреченно сказал командир, – противотанковым расчетам занять позиции на флангах и в центре, – приказал он своим бойцам, – а ваша главная задача, старшина, выбивать фрицев, движущихся за танками.

Заметив шевеление на холме, танкисты открыли огонь, и Орокану казалось, что все снаряды и пули сосредоточились на нем, и, чтобы выжить надо залечь на самое дно окопа и лежать там до окончания обстрела. Но надо было расставлять своих бойцов на передовой позиции, и он, преодолевая страх, рванул из КНП к траншее, ведущей к разведчикам. Запыхавшись, он спрыгнул в окоп, где его бойцы уже готовили к бою противотанковые гранаты.

– Выбивать танки будет взвод бронебойщиков, – сказал Орокан спрыгнув в окоп, – наша главная задача – уничтожать фашистов, следующих за танками, и не дать им прорваться к нашим позициям. Всем выдвигаться на переднюю линию окопов, – добавил он и, сложив в вещмешок набитые патронами диски первым двинулся к передовой, где уже обживались бронебойщики.

Богатырь-бронебойщик Соломатин, расположившийся на правом фланге обороны, пристраивал на заранее подготовленной позиции свою большую «дегтяревку». Расставив людей по позициям, Орокан расположился метрах в десяти от позиции Соломатина, чтобы в случае попадания снаряда кто-то из них остался в живых и продолжал отражать атаки противника. Сделав углубление в стенке окопа, он аккуратно выложил туда все диски с патронами, затем, расчистив бруствер от засохших комьев, положил перед собой противотанковую гранату и несколько «лимонок».

С холма было хорошо видно, как танковая колонна начала разворачиваться и из сопровождавших колонну грузовиков, словно семечки, посыпались фрицы, заполняя собой промежутки между танками.

Не дожидаясь, пока фашисты начнут атаку, взводный, заметив, что лево- и правофланговые танки подставили под обстрел свои бока, дал команду двум фланговым расчетам открыть огонь. И вовремя. Сначала загорелся правофланговый, а затем, после третьего выстрела бронебойщиков, загорелся и левофланговый танк.

Обрадованные первым в этот день значительным успехом бойцы, надрывая пересохшие глотки, прокричали дружное: «Ура-а-а!»

Сделав свое дело, Соломатин закурил небольшой окурок, видимо, доставшийся ему в наследство от бойцов, что рыли здесь окопы. Сделав несколько затяжек, он не бросил остатки папиросы себе под ноги, а положил в окопе на специально выдолбленную в стенке траншеи полочку, чтобы спокойно докурить, когда все кончится.

Заряжающий дослал патрон, и, смачно клацнув затвором, Соломатин прицелился в следующий танк.

Прозвучала запоздалая команд взводного – стрелять по смотровым щелям и в зазор между башней и корпусом. Опытные бронебойщики знали об этом и стреляли редко, но метко прицеливаясь самым тщательным образом.

Это было видно по лицу здоровяка Соломатина, у которого от напряжения даже шея налилась кровью. Только пятый выстрел дал результат, и бронебойщик достал очередной патрон в патронник ружья, смахнул рукавом выступивший на лбу пот.

– Еще одно бисово отродье на тот свет отправил, – удовлетворенно промолвил он и смачно сплюнул на землю.

Вскоре загорелись еще три вырвавшиеся вперед танка.

Остальные, несмотря на потери, продолжали охватывать дугой обороняющуюся высоту, то и дело обстреливая ее.

Когда до атакующей цепи фашистов оставалось метров двести, те открыли массированный огонь. Орокан видя это, тоже приготовился стрелять, но был вовремя остановлен бывалым сибиряком Соломатиным, который пережил уже не одну танковую атаку.

– Фрицы, стреляя с двухсот метров, больше всего рассчитывают испугать нас, чем убить, – уверенно промолвил бронебойщик, который знал много больше, чем недавно прибывший в часть лейтенант и старшина-разведчик, – он знал те простые солдатские истины, которые помогали ему выжить в этой страшной и кровавой войне.

Орокан дал своим автоматчикам команду открыть огонь лишь когда увидел, что танкисты, потеряв половину танков решили обойти позиции с тыла, и бросив на произвол судьбы пехоту, рванули на правый фланг.

Оставшиеся без брони фашисты были встречены кинжальным огнем и, понеся большие потери, начали отступать.

– Вот это мне и надо! – воскликнул Соломатин и, поймав в прицел танк, повернувшийся к нему боком, поджег его со второго выстрела.

Загорелись еще два танка, а оставшиеся повернули назад, далеко обходя позиции бронебойщиков.

«Теперь непременно последует артиллерийский налет», – подумал про себя Орокан и приказал своим бойцам переменить позиции и выдвинуться в тыловой окоп. Так что начавшийся вскоре артналет не причинил отделению никакого вреда. Когда осела пыль, поднятая обстрелом, и умолкли разрывы снарядов, Орокан услышал радостный крик командира взвода:

– Наши!

И в этот самый миг почувствовал, как разорвавшийся рядом снаряд поднял его в воздух и тут же шмякнул о землю так, что он потерял сознание.

Когда он пришел в себя, на высотке никого не было. Вкруг были только воронки и разбросанные повсюду тела его боевых товарищей.

Как потом выяснилось, командование выбросило их сборный отряд для отвлечения внимания фашистов от спланированного штабом места наступления. Прорыв немецкого фронта был произведен в сотне верст от высотки.

Потом был плен. Сортировочный концлагерь. Колонна. Каждый шаг давался ему с трудом. Если бы не помощь товарищей, хлопнули бы его немцы-охранники, как собаку. Если бы не партизаны, удачно закончившие операцию по освобождению пленных. Потом был партизанский госпиталь. Долечивался он уже за линией фронта, далеко в тылу, в небольшом русским городишке. Давно это было, а до сих пор в памяти осталось добро женских рук. Рук врачей, медсестер и санитарок, рук солдаток, которые частенько ходили к госпиталю, угощали раненых чем бог послал и все выспрашивали у них о своих сынах и мужьях…

На глаза набежала слеза, навеянная воспоминаниями, и старик-нанаец незаметно для Алексея смахнул ее рукавом.

– Расскажу-ка я тебе не о войне и не о Победе, которую каждый из нас тогда приближал как мог, а о том, как встретили меня, победителя, – он горько усмехнулся, – после войны. Только духи тайги знают, что тебе я такой встречи никогда бы не пожелал, – с трудом выдавливая из себя каждое слово, начал свое повествование Орокан.

– Пришел я домой только в конце сорок пятого года. По госпиталям скитался. Да только дома-то уже не было. Мать померла, так и не дождавшись с войны отца со старшими братьями. Родственников пораскидало по белу свету, а те, что еще оставались в нашем гасяне (поселении), меня почти и не помнили. Чужим я там оказался. Решил в райцентр податься, благо что мужские руки после войны везде спросом пользовались.

Решил сразу к военному комиссару зайти, все-таки свой брат-солдат. Надраил медали, у меня их три было, орден почистил и явился в военкомат при всем параде. Майор-военком и в самом деле фронтовиком оказался, был ранен, ходил, припадая на правую ногу, опираясь на палочку. В общем, вспомнили войну, выпили.

Попросил я его устроить меня в охотничью артель, но майор, объяснив, что после войны стрелков в тайге и так достаточно, предложил мне подучиться заочно в педагогическом училище, чтобы преподавать там военное дело. Я, не раздумывая, согласился. Учился в училище и в то же время учил мальчишек тому, чему научила меня война. Только вижу, интереса у школьников к этому делу мало. Какие, к черту, там переползания и строевые приемы, когда от голодухи животы сводит?

Я ребят своих меньше на строевую гонял, больше о войне рассказывал. О трудностях больше, а не о победах. Ребята слушали с интересом, разинув рты. Что ни говори, а подобные уроки были для них куда лучше, чем безнадежная, изматывающая неокрепший изголодавшийся организм муштра. В школе познакомился с молоденькой учительницей. Анной ее звали. Приехала в нашу глушь по комсомольской путевке. Учила детей русскому языку и литературе.

Она часто задерживалась в школе допоздна. Домой обычно вместе ходили, благо что жили рядом, в обшарпанном бараке.

Интересная была девушка, с характером. На многие стороны жизни раскрыла мне глаза. Никогда не задумывался я об искусстве. За свою жизнь и книги ни одной не прочитал. Научился-то русскому языку да письму в армии, на фронте. А там не до книг было.

А Анна, пока мы шли до нашего пристанища, рассказывала мне целые страницы из своих любимых книг наизусть. Больше всего любила Островского. «Как закалялась сталь» была ее настольной книгой, ее моральным и жизненным уставом. На этой почве мы часто спорили. Я хотел уверить ее в том, что не все, о чем с таким упоением писал Островский, особенно о войне, правда. Ведь я сам на себе испытал лихолетье войны. Ее трагизм, ее бесчеловечность и жестокость.

Рассказывал ей о красных командирах, которые без всякой артподготовки кидали нас на голые, укрепленные фашистами высоты. Она не верила этому. Возмущенно доказывала, что этого быть не может. В общем, в один из таких споров, когда Анна метала в меня громы и молнии, я предложил ей выйти за меня замуж. Она согласилась.

До свадьбы оставалось несколько дней. Мы с Анной решили зайти к военкому, пригласить на наше маленькое торжество. Но из кабинета почему-то вышел незнакомый нам худощавый, совсем еще юный на вид капитан и, подозрительно окинув нас пронизывающим взглядом, сказал, что прежний военком здесь уже больше не работает, и захлопнул дверь. Мы, откровенно говоря, были обескуражены таким сообщением. Я рассказал ей, что еще месяц назад разговаривал с ним. Ни о каком перемещении военком не говорил.

И все-таки даже это недоразумение не испортило нам настроения.

– Молодость, молодость, – с горечью в голосе сказал старик и замолчал.

Алексей понял, что ему нелегко вспоминать эти дни. Он хотел даже остановить его, зачем тревожить прошлое, но Орокан продолжал:

– Мы были заняты заботами о предстоящей свадьбе. Анна готовила мне сюрприз и даже краешком глаза не давала посмотреть мне на свое простенькое подвенечное платье. Она только с восторгом рассказывала, как это платье ей к лицу, что в нем она покорит мужскую половину гостей и вызовет острую зависть у женской. Она много смеялась в тот день. А я любовался ямочками на ее худых щечках. Ямочки появлялись сразу же, как только Анна раскрывала в улыбке губы. Мы уже подходили к своему общежитию, когда выехавший невесть откуда черный «воронок» резко затормозил рядом. Из машины выскочили три не знакомых мне человека. Один, постарше, стал на нашем пути.

– Оракан? – тихо спросил он.

– Да, – недоуменно сказал я.

– Прошу проехать с нами, – сказал старший, два его товарища стали у меня по бокам, словно думали, что я могу куда-то сбежать. Смутное подозрение шевельнулось у меня. Наверное, кто-нибудь из учителей рассказал кому надо о моих нелицеприятных высказываниях о войне.

Анна смотрела на меня широко раскрытыми глазами. Она была напугана. Глаза ее растерянно перебегали с моего лица на лица внезапно возникших «привидений» явно из НКВД.

– Анна, знай, я ни в чем не виноват, – только и успел сказать я, исчезая в чреве громоздкой черной и внутри, и снаружи машины. Когда машина поехала, я посмотрел в заднее окно и увидел, что Анна по-прежнему стоит посреди дороги, такая одинокая, такая растерянная, пришибленная внезапным горем, что я сделал движение, словно хотел выброситься из машины и бежать к своей любимой, чтобы хоть на мгновение утешить ее, вселить надежду, сказать хоть несколько слов, что я не виновен, что это все недоразумение, что там разберутся и меня скоро выпустят, но по бокам сидели два крепких молодца с равнодушными лицами и несокрушимыми подбородками.

Потом – томительное ожидание и неизвестность. Меня бросили в одиночку и словно забыли. В камере было довольно сыро. В забранное толстыми прутьями окошечко дневной свет даже не пробивался, и я считал дни по тому, как гасла и загоралась тусклая лампочка под потолком да по тюремной баланде, которую три раза в день приносил молчаливый надзиратель.

Первое время, пока привыкал к камере, тесные, сырые бетонные своды не давили, и я находил себе какое-то занятие. Медленно, день за днем, вспоминал свою молодость, фронтовые будни, работу в школе. Мозг напряженно искал причины ареста.

«Во-первых, могли вспомнить, что отец и старшие братья пропали без вести», – думал я, припоминая хождение по инстанциям в поисках родных.

– О врагах народа справок не даем, – прямо сказал прокурор, когда я пытался узнать о судьбе родных, и посоветовал: – Не пытайтесь наводить о них справки.

Наговорил в отчаянии прокурору много резкого, что накипело в душе после войны.

Прокурор устало посмотрел на меня и добавил:

– Когда-нибудь вы своей несдержанностью подведете и себя, и своих близких под монастырь.

Уже позже понял, что этот седой, хотя и нестарый, уставший человек мог поломать ему жизнь еще тогда. Того, что наговорил, было вполне достаточно, чтобы попасть под статью.

«Кто его знает, может, вспомнил прокурор те слова, да доложил куда следует?» – подумал я.

Эта версия казалась мне наиболее правдоподобной.

Ну что же, думаю, рано или поздно за свои слова придется отвечать.

В глубине сознания теплилась мысль, что фронтовику, орденоносцу, гвардейскому разведчику, дважды раненному в боях за Родину, будут какие-нибудь послабления. Может быть, даже дело обойдется просто разбирательством и скоро отпустят.

Но дни шли, а меня даже не вызывали к следователю, не предъявляли обвинение, не допрашивали.

Так прошла первая неделя. Неизвестность тяготила больше всего. Вторую неделю уже не находил себе места, то сидел, скрючившись на топчане, то мелкими шажками мерил углы своей одиночки.

Несколько раз ловил себя на том, что разговариваю вслух. Действительность казалась иногда продолжением сна, а сон – продолжением действительности.

«Так можно и свихнуться», – подумал однажды, уже в конце второй недели заключения, и что было сил начал тарабанить в обшитую металлом дверь. Под сводами тюрьмы гулко отдавались отчаянные удары. Вскоре понял, что это были удары в никуда, в пустоту. Отошел от дверей. Кожа на руках была сбита. От жгучей боли пришел в себя.

«Что ты делаешь, ну, разобьешь руки, потом голову, чего ты этим добьешься?» – пронеслась умиротворяющая мысль.

Боль хоть ненадолго отвлекла мысли от давящей громады камеры. Даже вздрогнул от неожиданности, когда в двери звякнула задвижка замка, потом открылась небольшая дверца, на которую молчаливый надзиратель поставил алюминиевую тарелку с жиденьким супчиком, кружку чуть подслащенной водички, положил два куска черного черствого хлеба. К моему удивлению, рядом с обедом стоял небольшой пузырек с йодом.

«Значит, они все слышали!» – промелькнула радостная мысль.

Через несколько дней, когда руки немного поджили, снова повторил свой опыт.

Вторая попытка увенчалась успехом. Дверь с шумом распахнулась, и впервые за две с лишним недели увидел перед собой человека. Это был, по всей видимости, конвоир. Разглядев меня в полумраке темницы, твердо сказал.

– К следователю.

У следователя узнал, что обвиняют в пособничестве фашистам. Что за те несколько дней, что находился в плену, меня успели завербовать гестаповцы. Что имел с ними связь, находясь на различных участках фронта, и наконец, что мои хозяева направили меня в этот городишко, чтобы подрывал боеготовность Красной Армии, как-то саботировал обучение юношей военной подготовке, что и делал, проводя вместо строевых и тактических занятий классные и рассказывая о войне неправду, обливая грязью победоносную Рабоче-Крестьянскую Красную Армию.

Обо всех этих немыслимых деяниях у следователя были показания учителей и военкома. Словно ставя последнюю точку, тот заявил:

– Военком майор Васильев, который рекомендовал тебя в школу военруком, во всем сознался. Он был завербован гестапо и поставлен резидентом фашистской разведки в районе. По прибытию в район он распределял агентов, которых ему передали гестаповцы, на ключевые места, чтобы им легче было выполнять свои диверсионные задания.

От такого обвинения я в первую минуту опешил. Не знал, что на это можно сказать. Это было для меня словно гром среди ясного неба по своей фантастичности и неимоверности. Не дожидаясь, пока что-то скажу в свое оправдание, следователь закрыл папку, вызвал конвоира и сухо буркнул:

– В камеру, пусть там подумает на досуге о своих злодеяниях. Как только надумаешь давать показания по этому делу, вспомнишь своих сообщников, дай знать надзирателю, – не глядя на меня, бросил следователь.

– Да не барабань в дверь больше, не тревожь своих сотоварищей. Для того, чтобы вспомнить о своих враждебных деяниях, нужна гробовая тишина, – скривив рот в презрительной улыбке, словно радуясь всплеску своего остроумия, добавил он и показал знаком конвоиру увести меня.

Потом был суд при закрытых дверях, обвинение в пособничестве фашистам и срок в двенадцать лет.

В вагоне-скотовозе, куда было напихано осужденных, как сельдей в бочку, повезли в Красноярский край. Несмотря на весну, которая шумным звоном капели и дурманящей свежестью встретила нас, когда всех, скопом, выгрузили на каком-то таежном полустанке, вечером были еще морозы. Всю партию разместили на пятачке в несколько гектаров плоской, как стол, безлесной земли, огороженной двумя рядами колючей проволоки, с высокими сторожевыми вышками, расположенными на равном расстоянии друг от друга по всему периметру.

Снег уже почти растаял, и по всему лагерю была грязь, которую подмораживало лишь к утру. Днем она расквашивалась, словно тесто, и, казалось, отбирала у полуголодных заключенных последние силы. Каждый шаг по такой мешанине давался с трудом.

В первые несколько дней, пока новый лагерь обживался на новом месте, кормили хуже, чем в эшелоне, так что люди старались поменьше бродить по территории лагеря, а выбрав место посуше, отсиживаться. Это охране скоро надоело, и под видом того, что нельзя кучковаться у колючей проволоки, а это были места повыше, заключенных начали перегонять с одного места на другое. Обессилевших поднимали с собаками, пуская зачастую в ход приклады винтовок и широкие кованые сапоги.

Я старался держаться в середине толпы, и поэтому такого обхождения в первое время не испытывал.

На второй или третий день после приезда в лагерь выдали белые лоскутки с черными цифрами, приказали пришить на грудь и на спину, потом зачем-то еще на колени.

Мне достался номер 35711.

Его-то запомнил на всю жизнь. После этого несколько раз в день начали устраивать переклички. Заключенных строили посреди лагеря, прямо в самой грязи. После этого по угодливо перекинутым охраной мосткам к середине строя подходил начальник лагеря и несколько его помощников, чином поменьше. Презрительно окинув взглядом изможденные лица заключенных, он говорил обычно:

– Вы все здесь враги народа. Но это для народа. А для меня вы рабочая скотина. Вот ты какое преступление совершил? – спрашивая, он тыкал пальцем в гущу строя. Если заключенный по какой-то причине запаздывал или не замечал устремленного на него пальца и режущего презрением взгляда, с мостков в грязь кидались два охранника и грубо вытаскивали очередную жертву пред очи отца-командира.

Заключенный обычно что-то еле-еле лепетал.

Это начальнику лагеря, естественно, не нравилось, и он требовал, чтобы заключенный рассказывал о своем преступлении громко-громко. Пока шла такая или подобная тренировка, все стояли по колено в грязи и ледяной воде.

Стало немного легче, когда нас начали гонять на строительство нефтеперегонного завода. Кормили сытнее, да и сердобольные жители городка кое-что из съестного бросали. Хоть на несколько часов я чувствовал себя свободным человеком. Свободным от издевательств и оскорблений охранников.

Конечно, не все из них были сволочами. Были и такие, что жалели нас, делали какие-то послабления, передавали на волю весточки. Но такие долго не задерживались в лагере, там был свой отбор, у сытного корыта оставались только те, кто мог доказать начальнику свою жестокость и ненависть к врагам народа, кто мог зарекомендовать свою лояльность к лагерному режиму. – Старик нанаец замолчал, глядя в одну точку, в угол.

– А что стало с вашей невестой? – прервал молчание Алексей.

Орокан встрепенулся.

– С Анной? – переспросил он. – Она отказалась от меня, – тяжело вздохнув, сказал он, – нам разрешалось писать не больше одного письма в год. Я писал Анне, чтобы не забывала меня. Но в ответ не получил ни одной весточки. Я упорно писал, затем и во второй, и в третий, и в четвертый год, пока последнее письмо не пришло с отметкой «Адресат выбыл». Только тогда я понял, что снова остался один на белом свете. Так тоскливо стало, что руки хотел на себя наложить. Если бы не один мудрый старик, не было бы меня сейчас в живых. Никому ничего о последнем письме я не говорил, смурной все время ходил, ни с кем не разговаривал. А дедок почувствовал как-то, что меня что-то мучает. На работу вызвался однажды вместе со мной. Бревно ручными пилами на доски распиливать. Пилим час, пилим два.

– Что пригорюнился, человече? – неожиданно спросил он.

Так по-доброму, с такой заботой в голосе спросил, ну и рассказал я ему обо всем.

– Вот так-то, дед, – говорю.

– Да не дед я, с чего все взяли. Немногим вас старше, правда, это у меня уже второй лагерь. После побега сюда меня упекли.

– Неужели бежал? – удивленно спрашиваю, уж очень не верилось, что этот рано постаревший человек, кожа да кости, может побег совершить. Да и куда здесь бежать? Тайга кругом. Или с голову помрешь, или чалдоны властям выдадут, им за это большое вознаграждение давали. И он рассказал о своем неудачном побеге.

Мне после горького рассказа старика стыдно стало. Сколько тот пережил, а жив, да еще другим советами помогает.

– Будем жить! – решил я.

Заметив в моем настроении изменение, старик похлопал меня по плечу, и, ничего не сказав, снова принялся за работу.

Вот так десять лет в лагерях и промаялся. На два года раньше по амнистии выпустили. Выпустить-то выпустили, а в глазах всех людей я так и остался преступником.

Приехал в тот же городок, где меня арестовали. На работу никто не берет, все косятся. С тех пор и началась моя маета по всему свету. Где только ни был, кем только ни работал, но, когда понимал, что товарищи по работе начинают догадываться о моем прошлом, бросал все и уходил, от греха подальше.

Правда, здесь, в этих горах, надолго осел. Лет десять уже здесь травами кормлюсь. Начинал лесником, потом, когда начальство узнало о моей судимости, поползли разные кривотолки, сплетни. Заставили меня уволиться. Но уходить отсюда уже не захотел, за мной оставили землянку, еще с военной поры построенную, которых в лесхозе достаточно, и там уже никто не живет. Угол есть. Лесники знают о моей судьбе и сочувствуют, помогают кой-когда. Вот так и живу, хлеб жую.

Орокан улыбнулся своим беззубым ртом, на лбу у него сразу же обозначилось множество глубоких морщин. Это была улыбка мертвеца, если бы не тусклый, но добрый блеск узких, повидавших все на своем веку глаз.

Алексей смотрел на старика и ничего не мог сказать. В горле появился комок. Он судорожно сглатывал его, но комок, словно камень, заполнял не только горло, но и все его израненное сознание. Он почувствовал, как в висках застучала кровь. Тук, тук, все громче и громче, голова почему-то пошла кругом, во рту пересохло, непроизвольно затряслась упавшая на подушку голова, конвульсивно цеплялись за топчан руки. Он словно и жил, и дышал, и словно проваливался куда-то в глубокий, бездонный колодец, так же как во время приступов в госпитале.

Очнулся Алексей лишь только под утро, когда в окно уже крался новый день. Его тошнило. Ныли все суставы, все тело. Рядом хлопотал сердобольный Орокан.

– Ну что наделал глупый старик, совсем спятил. Зачем рассказал о своей горемычной жизни? – с болью в голосе говорил он, меняя на голове Алексея компресс, пахнущий чем-то терпким и до боли знакомым.

«На валерьянку похоже», – мелькнуло в голове.

Алексей застонал, хотел перевернуться на бок, но добровольный лекарь замахал на него руками.

– Лежи спокойно, сынок, потерпи немного, сейчас заснешь.

И в самом деле, веки вдруг стали тяжелеть, и Алексей тотчас погрузился в глубокий легкий сон.

Старик не отходил от его топчана несколько дней, пока не удостоверился, что Алексей достаточно окреп. Он лишь один раз исчез куда-то на несколько часов, а возвратившись из похода, показал ему литровую банку, полную золотистого меда. Алексей и не знает, когда старик спал, сколько бодрствовал и колдовал над ним. Поил какими-то настоями, тер поясницу каким-то пахучим, жгучим кремом, кормил мясным бульоном.

Заботы старика не пропали даром. На пятый или шестой день после приступа Алексей встал с топчана. Кружилась голова, чувствовалась еще слабость во всем теле, но он, опираясь на своего лекаря, уже мог гулять во дворе. Усевшись на лавочку возле домика, с удовольствием вдыхал прохладный, настоянный на хвое и полевых цветах воздух.

Когда Алексей украдкой смотрел на старика, у него на глазах выступали слезы.

«За что, за что его, настоящего героя Великой Отечественной, только за то, что он оказался в плену, стерли из жизни, вычеркнули из всех человеческих списков, травили, гнули, унижали его, делали из него скотину? А он как был, так и остался добрым человеком. Кто же в этом виноват? Кто за это ответит? Следователь, который заводил заведомо ложное, подлое дело, начальник лагеря или кто-то повыше? Кого же во всем этом беззаконии винить?»

Алексей порадовался в душе, что не попал в плен к моджахедам.

«Ну и что ты радуешься? – вдруг решительно оборвал он радужную мысль. – Чем ты сейчас лучше старика Орокана? Так же, как и он, начинаешь жизнь с самого низа, будучи холуем-охранником. Молодой, а уже инвалид. И, главное, дела до тебя никому нет. Отвоевался, пришел, ну и живи как хочешь, как можешь. Заботься о себе сам. Лечи себя сам. Инвалидность ведь с пенсией давали, а ты, чувствуя себя здоровым, взял и отказался от этого. Ну и дурак же ты. Даже бумажки о том, что воевал в Афганистане, не дают. Похоронили гроб с чужими останками, а может быть, и пустой, и забота с плеч долой. А у тебя жена, хоть и неродная, но дочь. Ты должен их прокормить, чтобы чувствовать себя в глазах людей не приживалом, а настоящим мужчиной. Мужиком. А ты…».

Он выматерился про себя. От этого стало немного легче.

– Ну, что, будем жить, – повторил он слова ветерана-нанайца и, не дожидаясь, когда старик поможет ему подняться, встал и, осторожно ступая, зашел в дом.

Видя, что Алексей поправился и уже не нуждается в его заботах, старик собрал свою котомку и направился к воротам. Алексею не хотелось расставаться со своим новым знакомцем, но у того были свои дела, не мог же он вечно оставаться рядом с ним. Кто он ему? Не брат и не сват. Просто человек с изломанной судьбой. И все-таки, несмотря ни на что, старик стал для него родным, словно кровь из его ран смешалась с его кровью.

Когда они молчаливо подходили к калитке, послышался топот копыт и на поляну перед очи изумленного лесника выскочили красавцы-олени. Животные тоже пришли проводить доброго старика до дороги. Старшие, косясь на Алексея, подошли к нанайцу, дождались, пока тот вытащит несколько кусочков сахара из кармана, быстро их слизали с его черной шероховатой, как их языки, ладони и отскочили в сторону, давая дорогу молодым изюбрам.

Таежник достал сахар и осторожно, без резких движений, сунул несколько кусочков Алексею.

Тот вытянул ладонь с белоснежным лакомством и, глядя на телят добрым, поощрительным взглядом, ждал прикосновения их мягких губ.

Он мысленно, словно гипнотизер, повторял про себя: «Ну, подойдите, подойдите ко мне, я вас никогда не обижу. Ну, что же, вы…»

Но телята, тревожно прядая ушами, дробно переставляли копытца. Им хотелось лакомства, но они боялись нового для них человека.

Старший из изюбров грациозно, продолжая коситься на старика, подошел к Алексею и осторожно слизнул крайний кусочек сахара и спокойно отошел назад. Он словно говорил всем своим видом: «Ну, что же вы, глупыши, берите лакомство. Это добрый человек, и с ним надо обязательно познакомиться».

Один из телят, не выдержав испытания, подскочил к руке Алексея и, ткнувшись в ладонь теплой, влажной мордой, смахнул языком весь сахар и тут же отскочил подальше. За ним потянулся второй, но на ладони ничего уже не было, и теленок обиженно, хрипло замычал.

– Сейчас, подожди немного, – сказал ласково Алексей и торопливо направился к сторожке. Принес полпачки рафинада и в течение нескольких минут скормил сахар доверчивой семейке.

Поняв, что лакомство кончилось, вожак хрипло промычал несколько раз, и животные, послушные команде, в несколько прыжков исчезли под сенью леса.

– Ты береги их, парень, – словно оставляя завещание, сказал нанаец, – хотя что ты сделаешь, если припрется хозяин со своими полупьяными дружками и перестреляет их всех, так, ради забавы.

– Я не дам им стрелять, ведь это браконьерство, я обещаю вам это, – запальчиво промолвил Алексей.

– Они у тебя и спрашивать не будут, – усмехнулся старик.

– Может быть, выпустить их из этой ловушки?

– Толку-то, там другие браконьеры найдутся, а ты можешь сразу всего лишиться: и работы, и денег, а у тебя же семья, кормить ее надо.

– Вы правы, – задумчиво сказал Алексей, – но что же делать?

Они уже подошли к забору, и старик предложил присесть на скамейке, вкопанной у ворот.

– Такие люди, как твой хозяин, рано или поздно получат по заслугам. Ведь природа, в отличие от человека, не терпит над собой насилия. До вечера еще далеко, – после небольшой паузы, задумчиво промолвил он, – хочешь, я расскажу тебе одну старинную легенду. В ней много похожего. Просто жизнь через века повторяется. Легенду эту поведал мне мудрый охотник из соседнего гасяна. Я расскажу тебе все, что запомнил из его повествования, а ты поразмысли, раскинь мозгами, может быть, и найдешь какой-нибудь выход из сложившейся ситуации.

…Давным-давно земли Приамурья, среднего течения Уссури и Приморья населяли племена гольдов (нанайцев), нивхов (гиляков), а также орочей и удэгейцев, которые считали себя независимыми и не признавали ни Цинской, никакой другой власти. От Сихоте-Алинского хребта до самого моря простиралась эта поистине девственная земля, отличающаяся теплым и влажным климатом, изобиловавшая густыми таежными лесами, в которых водились самые разнообразные звери, а в реки и озера были богаты самой ценной рыбой. В ту пору из-за обилия там самых крупных и редкостных зверей, особенно высоко почитаемых в народе тигров, частенько потрясающих своими грозными рыками вселенную, эта экзотическая местность была отделена от всего окружающего мира не столько Сихоте-Алинским хребтом, сколько непреодолимой стеной мифических запретов, наложенных местными шаманами, и жила своим, обособленным мирком. О существовании этого своеобразного заповедника, охраняемого черной молвой, узнал однажды один из богатейших в Маньчжурии императорских чиновников, мандарин по имени Ювэй, большой любитель охоты.

И в скором времени заповедная жизнь звериного царства была разбужена топотом копыт, бряцаньем оружия, призывными звуками охотничьих рожков. Ювэй в сопровождении блистающей дородством и золотом свиты выехал на охоту. На большой поляне слуги растянули златотканый шатер, из многочисленных вьюков извлекли вина, яства и лакомства. До поздней ночи вздрагивали притихшие звери от львиных рыков, подвыпивших приближенных мандарина, которые для потехи своего повелителя, встав на четвереньки, изображали этаких бесстрашных царей природы. В напряженной, выжидающей тишине таежных сопок даже тигры молчали. Тихонько урча, они скребли своими острыми, как кинжалы, когтями кору замерших в испуге деревьев. Даже красавцы-изюбры, понурив свои грациозные головы, сбились в кучу, фыркая и хрипя, будто обсуждая внезапно налетевшую на их землю страшную напасть.

Наконец, сморенные усталостью и вином, заснули буйные охотники. Бодрствующие охранники пытались поддержать затухающий огонь костров, но вскоре и они обессиленно упали у кострища, утомленные борьбой со сном. Лагерь спал, только в шатре пресыщенного обильным застольем мандарина все еще мерцал светильник. Ювэй, о чем-то глубоко задумавшись, не мог заснуть. Множество самых фантастических дум роилось у него в голове.

Он был завистлив, и любой, даже самый небольшой, успех не только врагов, но и даже друзей приводил его в бешенство, особенно в последнее время, когда удача отвернулась от него. Неудовлетворенное самолюбие порождает неизлечимую бессонницу, и, чтобы не терять времени даром, Ювэй в глубине своей черепной коробки замышлял очередные интриги и пакости своим врагам и близким. В шатре было душновато. Сиятельному неудачнику захотелось подышать терпким влажным воздухом, сочащимся с гор. Он раздвинул воздушные шелковые шторки шатра и, внезапно увидев невиданное чудо, изумленно замер. Посредине поляны у догорающего костра стоял сказочный зверь, шерсть которого светилась мириадами золотых искорок, в свете пламени красным золотом переливались его ветвистые рога, из-под которых на него с интересом глядели изумрудные угольки глаз. Из ноздрей этого сказочного чуда шел дым, а из-под копыт летели мириады искр, окутывая фантастического зверя светящимся туманным ореолом.

«Это же сон», – подумал ошеломленный видением мандарин и, чтобы проверить это, он зажмурился. Медленно открыв глаза, он, к своему удивлению, обнаружил, что это чудесное видение не исчезло, а продолжало высекать своими копытцами искры на прежнем месте.

Он не верил в сказки, но то, что сейчас лицезрел, уж очень походило на волшебство. Ювэй медленно, стараясь не спугнуть зверя, потянулся за луком, сиротливо лежащим у самого порога. Но в то же мгновение видение исчезло, растворившись в глубине густой, как чернила, ночи.

Наутро, отказавшись от охоты, озадаченный мандарин умчался со своей пышной свитой во дворец.

Вызвал к себе звездочета и предсказателя Шаоци и рассказал ему о чуде, произошедшем с ним на охоте.

Слушая сбивчивый рассказ явно ошарашенного необычным явлением мандарина, он подумал про себя, что на этом можно хорошо поживиться.

Ювэй, грозно и величественно облокотившись на подлокотник своего отделанного золотом трона с нетерпением ждал от него мудрого ответа. Хитрый звездочет, разложив перед собой «Книгу судеб», сделал умное лицо, стал шумно листать засаленные страницы и что-то бессвязно бормотать. Наконец он глубокомысленно изрек:

– О светлейший наимудрейший повелитель, да будут годы твоей жизни веком счастья на земле, а твои дела и мысли войдут в величайшую книгу вселенской мудрости. Ты будешь величайшим среди великих, владения твои будут беспредельны, твои рабы неисчислимы. Для достижения высот величия и славы, о светлейший, тебе надо убить оленя с золотыми рогами и съесть сырой его печень. Так вещает священная «Книга судеб».

Услышав эти сладкие, как бальзам, речи, эмир, не теряя даром времени, позвал казначея и, выбрав из раскрытого сундука мешочек с золотом поувесистее, широким жестом бросил лежащему ниц предсказателю. Уловив сожалеющий взгляд казначея, он, не тая прущей через верх радости, высокомерно, явно для потомков, произнес:

– Кто жертвует на благие цели, тому воздастся вдесятеро.

На следующий день, позабыв о срочных и несрочных государственных делах, Ювэй сломя голову несся со своей верной свитой навстречу внезапно плывущему ему в руки счастью. Все сказанное звездочетом он держал в глубокой тайне, пообещав отсечь ему голову, если тот проболтается.

Мандарин прекрасно понимал, что, если его тайна станет достоянием любого из окружающих его напыщенных друзей и вельмож, то они не преминут воспользоваться ею, чтобы вознестись над ним.

В первый день охота ничего не дала, хотя его удачливые мергены-охотники и подстрелили несколько довольно-таки крупных тигров и изюбров. В другое бы время он по-царски наградил бы их, но в тот день даже не взглянул на царственных зверей, голова его была занята другими самыми радужными мыслями, которые вознесли его к тому времени, когда вся Поднебесная империя склонит перед ним голову. Грезы были такими сладостными, что расставаться с ними не хватало сил.

Следующий день был похожим по результатам на первый, такими же были и третий, и четвертый, и пятый дни, удача отнюдь не сопутствовала будущему повелителю вселенной.

Некогда цветущая низина превратилась в огромный загон, откуда пунктуально, изо дня в день, выводились на бойню десятки мечущихся в поисках спасения животных и птиц. В тайге больше не слышно было ни голосистого пения птиц, ни грозных рыков охотящихся тигров, ни рева дерущихся за самок изюбров, вокруг воцарилась гробовая тишина, только иногда, при резких порывах ветра, слышен был грозный шелест потревоженной тайги. Звери, которым, несмотря на высокую ограду, удалось вырваться из загона, убегали подальше в горы, жались поближе к стойбищам людей, словно моля их о защите.

По ночам в долине слышался плач и стенания изгнанных с обжитых мест, истребляемых волей ненасытного мандарина животных, ибо он изрек, обращаясь к своим слугам:

– Можете уничтожить все живое в округе, только скорее положите к ногам вашего повелителя бездыханное тело златорогого оленя. – И ретивые служаки наперегонки старались выполнить поручение хозяина, не щадя на своем пути ни зверя, ни птицу.

Отчаяние гонимых животных, которые искали защиты от озверевших в кровавой бойне маньчжур у таежных жителей, не оставалось незамеченным. Собрались старейшины нанайских, нивхских, орочских и удэгейских племен, чтобы вместе решить, как помочь братьям своим меньшим, как защитить их от полного уничтожения, как оградить заповедную землю от жестоких маньчжур. Решили послать к мандарину депутацию из наиболее почтенных стариков, чтобы просить его о милосердии.

Придя на загроможденную ворохом выделанных шкур поляну, старики удивленно зацокали языками и отправили к мандарину самого старого и мудрого соплеменника. Услышав просьбу, Ювэй обвел старейшин ненавистным взглядом и, топая в злобе ногами, зарычал:

– Вы что, достопочтенные, забыли, что я принимаю просителей только во дворце?! Выгнать их в шею!

Старики, не дожидаясь действий охраны, торопливо скрылись среди деревьев. И снова беспросветная ночь скорби накрыла долину.

Однажды в тех местах проходил одинокий паломник, возвращающийся из святых мест. Узнав от людей о несчастье, постигшем их, он проникся желанием хоть чем-то помочь давшим ему кров и пищу соплеменникам. Паломник был уже стар и дряхл, но обладал острым умом и был по-своему мудр. Он неторопливо перебрал в уме все то, что ему рассказали таежные жители, сопоставил это с тем, что знал о властолюбивом мандарине и его алчном советнике, а также слышанные им ранее легенды о сказочном олене с золотыми рогами. В ходе размышления он сделал для себя единственный вывод: выдуманный болезненным воображением мандарина зверь нужен ему для удовлетворения далеко идущих корыстных помыслов, которые сумел довести до абсурда лишь мошенник-звездочет, числящийся у него советником. Чуть ли не целый день добирался старец к охотничьему шатру Ювэя, пока в полном изнеможении не опустился на огромный пень, еще кровоточащий недавним срезом.

Подбежавшие нукеры сначала хотели прогнать одетого в рубище паломника, но, узнав, что у него есть неотложное дело к самому императорскому чиновнику, нехотя привели его к шатру.

Ювэй нарочно, чтобы еще раз показать свою значимость и потешить самолюбие, долго не выходил, и только когда ночные сумерки начали спускаться, окутывая легким туманом поляну, показался в проеме шатра.

– Что привело тебя ко мне, паломник? – угрюмо спросил он.

– О, великий мандарин, да будут годы твоей жизни веком счастья на земле, а милости твои останутся в веках. Я пришел к тебе, о, мудрейший и справедливейший, чтобы сказать тебе о тайне, которую поведали мне духи леса и гор.

Тот, уловив в словах старца намек на дальнейшую судьбу свою, решил выслушать его в уединении.

Предложив страннику следовать за ним, Ювэй направился внутрь шатра, приказав стражникам никого и близко к нему не подпускать.

Расположившись на своем походном троне и предложив старцу сесть, мандарин, скептически глядя на него, приготовился слушать.

– О, светлейший, – разгладив седую бороду, начал паломник, – духи леса и гор, которым в полнолуние я совершаю жертвоприношение, вершат судьбами живых и мертвых, направляя к славе и богатству одних и низвергая в пучину несчастий других. Только самые посвященные из праведников могут лишь краем глаза заглянуть в священную «Книгу судеб» и донести до ушей достойнейших из достойных их удел. Ты будешь сильнейшим среди сильных, величайшим среди великих, если убьешь оленя с золотыми рогами и отведаешь частицу его тела. Но случилось так, что духи взяли оленя себе в жертву и тем самым изменили твою судьбу. О, счастливейший из смертных, духи повелели тебе ждать, когда паломник, сидящий у твоих ног, окончит свой жизненный путь. После того как душа моя отлетит в мир потусторонний, возьми мое сердце и съешь его сырым. И тогда исполнятся все твои мечты. Да свершится воля духов, – еле слышно промолвил он последние слова и от охватившего его священного экстаза и усталости в бессилии опустился на устланный персидскими коврами пол.

Мандарин долго стоял над ним, с трудом переваривая данную паломником пищу для размышления. Как это было ни удивительно, но всему тому, что сообщил ему праведник, он искренне поверил. Да и как было не поверить, если тот знал его самую сокровенную тайну. А как по-другому можно было объяснить многодневные безрезультативные поиски оленя с золотыми рогами?..

Наутро мандарин ускакал к себе во дворец, но еще долго после этого тянулись в его имение доверху груженные охотничьими трофеями караваны.

Императорский чиновник поселил нищего паломника в своем охотничьем шатре, дав указание слугам кормить того до самой смерти.

Благодарный народ приходил к лесному жилищу паломника, чтобы выразить ему слова признательности, не забывали его и благодарные животные, спасенные им от полного истребления. Они безбоязненно резвились на поляне, доставляя неописуемую радость старческому сердцу. И вновь в опустошенной низине забила ключом прерванная царской охотой жизнь. Как и прежде, неслись отовсюду своеобразные звуки леса: рыки охотящихся тигров, трубные крики резвящихся оленей, разноголосый щебет птиц и ласкающий душу шелест листьев, то нарастающий, то медленно утихающий под порывами прохладного горного ветра…

Орокан замолчал, переведя дыхание. Было видно, что старику трудно вот так, как сейчас, долго говорить, годы дают о себе знать. Молчание затянулось, и Алексей, набравшись смелости, заинтересованно спросил:

– Отец, а что же было дальше?

Старик, очнувшись от дум, взглянул на Алексея, будто увидел в первый раз. И вдруг, все вспомнив, закивал головой.

– Совсем плохой старик стал, но ты на старика Орокана не обижайся, – улыбнувшись своими добрыми глазами, кряхтя, промолвил он, – а дальше было вот что, – продолжал рассказчик.

…Через несколько лет добрый паломник отдал богу душу. Узнав об этом, жадный до богатства и славы мандарин послал к жилищу праведника небольшой отряд верных ему нукеров, приказав во что бы то ни стало привезти ему тело умершего якобы для того, чтобы с почестями, подобающими ему, предать земле. Стаей коршунов налетели эмирские прислужники на пришедших проводить в последний путь старца соплеменников и безбоязненно снующих на поляне животных. Выхватив оплакиваемое таежными жителями невесомое тело праведника, они, повернув коней, помчались вскачь ко дворцу.

Только не было жадному мандарину счастья. Через несколько дней после смерти мудрого паломника он, в тяжелых муках, скорчившись в три погибели, умер, посылая проклятия недоступному его алчности миру. Старики потом толковали, что ненасытный Ювэй умер от того, что съел небольшой кусочек большого сердца, в которое вместилась вся боль и горечь страдающих под гнетом маньчжур народов, в котором нашлось место даже для безмолвного плача беззащитных зверей. Поэтому жадный до золота и славы мандарин долго корчился от мук, потому что его организм не мог справиться с потоком горечи, хлынувшей из переполненного страданиями сердца праведника.

Орокан замолчал снова, и теперь уже надолго. Потом молча не прощаясь встал и направился к выходу. Не торопясь отворил калитку, и вскоре его сгорбленная под тяжестью прожитых лет фигура скрылась за поворотом дороги.

Алексей, проводив его благодарным взглядом, пытался осмыслить то ли легенду, то ли притчу, недаром рассказанную ему стариком Ороканом. Хорошенько поразмыслив, он неожиданно для себя пришел к мысли, что, несмотря на все превратности жизни, сильный духом человек при всех его слабостях и пристрастиях в силах изменить не только свою судьбу, но и судьбу окружающих его людей и братьев наших меньших. Мудрый старик Орокан, пройдя через самые трагические жизненные перипетии, не озлобился на мир, а остался таким, каким был прежде – добрым, отзывчивым, человеком, готовым прийти на помощь не только людям, но и животным, таким, каким был безымянный паломник – герой его древнего повествования.

«Если бы все повторилось, – подумал Алексей, – то старик-нанаец, наверняка поступил бы так же, как мудрый паломник. И, направляясь в свой родной гасян, поближе к сородичам, он своей мудрой притчей наказал мне защищать братьев наших меньших от ненасытных «мандаринов».

До окончания вахты на заимке оставалось несколько дней, когда к Алексею нагрянуло начальство из лесничества.

– Жди, скоро приедет хозяин, чтобы все было в ажуре, – сказал на прощание главный лесничий и зачем-то спросил:

– Как там наши изюбры поживают?

– Да ничего, – уклончиво, не вдаваясь в подробности, ответил Алексей.

– Это хорошо, – заключил он, усаживаясь в уазик. Машина, дыхнув на Алексея бензиновым чадом, быстро покатила по шоссе к лесничеству.

Закрыв ворота, он с тревогой смотрел вслед удаляющейся машине, пока та не скрылась. В душе его зародилось какое-то тревожное чувство, неясное, смутное, но неотвратимое.

Алексей еще ни разу не видел хозяина заимки, но, по рассказам лесников, да и по бьющей в глаза роскоши, он уже составил для себя представление о нем. Картина получилась неприглядная, и потому он заранее уже недолюбливал его. А тут еще боязнь за жизнь изюбров, которые после того памятного знакомства у ворот частенько наведывались к нему в гости, были доверчивы и беззащитны.

А лучше бы было, чтобы они забились куда-нибудь подальше в лес, чтобы не попасться на глаза высокопоставленным браконьерам.

С того дня, как старик-нанаец ушел, Алексей все раздумывал над рассказанной стариком легендой и не мог взять в толк, что же хотел сказать ему старик. Только сейчас, почувствовав тревогу за грациозных и беззащитных животных, Алексей вдруг понял, что в легенде прямо сказано, что помочь природе может лишь тот, кто над ней владычествует – человек. Не бог, не черт, а добрый, самоотверженный в своей любви к окружающему миру человек, то есть он.

Алексей еще не знал, как может помочь обреченным животным, но то, что в его силах препятствовать явному браконьерству, это знал точно.

Компания излишне возбужденной молодежи на двух правительственных «Волгах» подкатила на заимку утром следующего дня. Сначала Алексей услышал нетерпеливое гудение автомобильных клаксонов, затем в проеме незапертой калитки показался худощавый, среднего роста черноволосый парень, за которого цеплялась хихикающая раскрашенная девица в коротенькой черной юбчонке.

– Ты что, заснул, что ли? – зло набросился на Алексея молодой, пресыщенный разгульной жизнью барчонок. – Не видишь, что ли? Хозяева приехали, открывай ворота!

Девица, слушая своего юного хахаля, с интересом разглядывала Алексея, похихикивала и этим только больше подзадоривала хозяйского сынка. А то, что это был он, Алексей теперь нисколько не сомневался. На эти выпады мальчишки он решил ни словом, ни действием не отвечать. Он понимал, что в состоянии задавить этого щенка, как гниду, но что этим добьется? Лишится хорошей работы. Сжав кулаки и опустив голову, чтобы ненароком не опалить ненавидящим взглядом веселящуюся парочку, Алексей неторопливо, с достоинством подошел к воротам, так же неторопливо снял засовы и отворил.

Машины, скрипнув тормозами, остановились у коттеджа и из них на тихую, сияющую нетронутой свежестью трав поляну высыпала, горланя, разнузданная толпа золотой молодежи.

Что здесь началось – крик, визг, шум, гам, беготня. Попав в девственно чистый лес, толпа словно взбесилась.

Кто-то кого-то ловил в высокой буйной траве и торопливо тащил подальше в лесок, в кусты. Кто-то лез в багажники машин, уставленные ящиками с горячительными напитками, и хлестал вино прямо из горла.

Кто-то, забившись во вместительные салоны машин, предавался самому дикому разврату.

«Словно дикари», – презрительно подумал о хозяйских гостях Алексей и пошел от греха подальше в лес. Там было тихо, прохладно и не так мерзко, как на заимке.

Заслышав хруст веток и сдавленные хрипы, Алексей насторожился. Кто это мог быть?

Ему стало любопытно, и он, осторожно ступая, начал подкрадываться на шум.

Издалека, с поляны, до него доносилась приглушенная музыка, чей-то дикий хохот.

Хрипы и всхлипывания доносились все отчетливее и отчетливее. Алексей пошел быстрее и чуть было не наскочил на две полуголые фигуры, самозабвенно предающиеся похоти. Парочка была до того занята процессом, что появление Алексея осталось для них незамеченным. Резко развернувшись, он, чертыхнувшись про себя, пошел прочь. Всякое видел он за свою жизнь, но таких откровенных оргий ему еще не доводилось наблюдать.

«Похлеще, чем в самом крутом американском видеофильме», – равнодушно подумал он, удаляясь все дальше и дальше от этого отвратительного вертепа.

К своей сторожке Алексей вернулся лишь к вечеру – голод не тетка. Молодой, еще не окрепший после болезни организм требовал свое. На поляне уже никого не было. О пребывании гостей говорили только колеи примятой машинами травы да раскиданные окрест бутылки и банки из-под пива.

«Хорошо попировала молодежь», – презрительно подумал Алексей, представляя, сколько ему предстоит поработать, прежде чем и поляна, и окрестности заимки обретут первозданный вид.

Сварганив на скорую руку обед, Алексей быстро перекусил и тут же направился на поляну.

Он понимал, что пока не уберет оттуда весь хлам, спокойно спать не будет.

За этой неприятной работой и застал Алексея сам хозяин. Он приехал на заимку вместе с главным лесничим и тремя гостями.

– А-а, молодые люди здесь немного пошалили, – весело сказал хозяин Алексею вместо приветствия, – ничего, бывает. Я детства не видел, с малолетства по чужим людям работал, так пусть хоть сын поживет в свое удовольствие.

Сопровождающие его лесничий и гости закивали согласно головами. Алексей промолчал.

Он продолжал подбирать в деревянный ящик, оставшийся после налета молодежи на заимку, бутылки, клочки бумаги, разнокалиберные банки.

Хозяину, видимо, не понравилось то, что Алексей, согнувшись за своим занятием, так и не обернулся к его особе.

Он что-то резко начал выговаривать лесничему, и вскоре тот, отобрав у Алексея ящик, продолжил его занятие, а ему зло бросил:

– Неблагодарный, беги к хозяину, делай все, что он тебе прикажет.

Алексей нехотя распрямил спину, помассировал натруженную поясницу и неторопливо зашагал к дому. У парадного крыльца его с нетерпением ждали. Это Алексей понял по тому, как хозяин то и дело кидал на него недовольные взгляды, осуждающе смотрели на него и гости, когда он подошел к ним ближе.

– Пошли, – коротко бросил хозяин и первым переступил порог своего роскошного дома. За ним засеменили остальные.

Когда Алексей вошел в прихожую, хозяин стоял у распахнутого настежь сейфа и показывал приятелям свои ружья. Те прямо млели от восторга.

– Вот это австрийское ружье мне подарил бизнесмен из ФРГ. А это, – совал он в руки ошалевшим от несказанного богатства гостям другой свой экспонат, – нарезная винтовка для охоты на слонов, ее мне подарил руководитель дружественной делегации из Эфиопии…

Просмотром хозяйской коллекции были довольны все, но особенно хозяин, казалось, что он просто таял от искренних восхищенных отзывов и завистливых взглядов гостей.

– Теперь выбирайте, кто с каким ружьем будет охотиться, – сказал он, словно пропел заключительный аккорд своего представления.

У Алексея екнуло сердце: «Что же делать?»

Пока новоявленные охотники подбирали каждый на свой вкус оружие, Алексей все думал, как же предотвратить надвигающееся убийство лесных красавцев.

Отобрав четыре ствола для себя и гостей, хозяин сунул ружья в руки Алексею и тоном, не допускающим возражений, приказал:

– К утру чтобы были почищены. Я думаю, что в лесу дичи не убавилось? – спросил он, задержавшись в прихожей.

– Да нет, – односложно ответил Алексей.

– Что-то ты не больно разговорчив, парень, – недовольно проворчал хозяин, тяжело уставившись на него, – а, впрочем, это, наверное, и к лучшему. Если завтра охота будет удачной, получишь лично от меня премию.

Вскоре короткие гулкие шаги хозяина стихли в длинном, устланном мягкой ковровой дорожкой коридоре.

Алексей, оставшись один, быстро почистил ружья, набил четыре патронташа патронами и, потушив свет, ушел в свою сторожку.

Свет в кабинете хозяина горел далеко за полночь.

Алексей, ворочаясь с боку на бок, думал о предстоящем дне и не мог заснуть.

Только когда пришло неожиданно простое и действенное решение, он крепко заснул.

Алексей встал на заре. Отыскал в углу казенный старенький дробовичок, сунул в карман штормовки с десяток патронов с дробью и пошел к дому будить охотников.

Хозяин и гости спали вповалку на широком диване, который стоял в кабинете. На столе громоздились батареи бутылок с этикетками на иностранных языках. Посреди стола стояли несколько банок с черной икрой. Одна из них была раскрыта и наполовину опустошена. Грудами лежали копченые колбасы, в огромных хрустальных вазах золотился виноград, били в глаза оранжевой свежестью пирамидки мандаринов и еще всякой всячины, о существовании которой он и не предполагал.

Подойдя к дивану, Алексей потряс за плечо хозяина. Тот долго не мог раскрыть слипшиеся пьяные глаза. Мутным, бессмысленным взглядом присматривался к нему, затем, обдав его сивушным духом, сказал:

– Ты кто такой, что тебе здесь надо?

– Вы просили разбудить пораньше, – сказал Алексей.

– Зачем?

– Вроде на охоту собрались.

– Какую охоту? – недовольно пробурчал хозяин. Алексей, видя всю бесполезность разговора, хотел уйти, но тот, видимо, окончательно пробудившись, остановил его.

– Не обращай внимания, вот повеселились немного, – словно в чем-то оправдываясь, сказал он, – все готово к охоте?

– Все.

– Ну хорошо, подожди нас внизу, – махнул он рукой и начал будить своих гостей.

Горе-охотники были готовы лишь через час. Их помятые лица выражали полное равнодушие к предстоящему действу и, если бы не понукание хозяина, они ни за что бы не пошли в глухой и темный лес.

Алексей решил провести чуть тепленькую компанию по самому бурелому, и глухим уголкам леса, где изюбры никогда не ходили.

Увидев сидящую высоко-высоко на ели белку, хозяин, не целясь, выстрелил, за ним открыли стрельбу и гости. А белка, перепрыгивая с лесины на лесину, быстро скрылась из виду.

«После такой пальбы теперь в радиусе километра никакой дичи не будет, всю распугали», – обрадовался Алексей и прибавил шагу. Охотники еле-еле за ним поспевали.

Он слышал за спиной усиливающийся ропот гостей, которым, по всей видимости, такая охота уже порядком надоела.

Хозяин то и дело их увещевал, рисуя самые радужные перспективы охоты.

– Они уже достаточно подросли. Трех изюбров можно убить, а пара молодняка останется на развод, – говорил хозяин, то и дело подгоняя охотников.

– Каждому по оленю! Кто из вас или ваших друзей может похвастаться такой охотой?

У гостей от таких обещаний загорелись глаза, и они без колебаний направились дальше. Ради таких охотничьих трофеев и попотеть немножко…

«Ну, я вам покажу таких изюбров, что ничего на свете не захотите», – злорадно подумал он и, не дожидаясь, пока подойдут горе-охотники, зашагал дальше в глубь леса.

Так, в довольно высоком темпе, протаскал он за собой горе-охотников до самого обеда. Вид гостей да и хозяина был довольно-таки неприглядным. Некогда новые охотничьи костюмы их пооборвались, в глазах застыли усталость и злость, а ноги еле двигались.

– Ну где же твои изюбры? – кроя всех и вся отборным матом, закричал хозяин, порываясь схватить Алексея за грудки.

Алексей равнодушно ответил:

– Это же звери, они не говорят да и сами не знают, где будут утром, а где в обед. Раньше надо было идти, на зорьке. Да и нашумели вы в лесу…

Охотники, посовещавшись, решили возвращаться. Хозяин устало сказал:

– Будь она проклята, такая охота, веди нас самым коротким путем домой.

– Хорошо, – радуясь в душе, сказал Алексей, – только не отставайте, через полчаса будем дома.

Он свое обещание выполнил. Побросав прямо на пол оружие и снаряжение, горе-охотники улеглись на ковер, и теперь их уже никакая сила не могла сдвинуть с места.

Довольный собой, Алексей направился к своей сторожке.

После обеда он прилег отдохнуть. Когда отошел от дремы, солнце уже укатило к закату.

В доме стояла мертвая тишина.

«Теперь до следующего утра не проснутся», – удовлетворенно подумал Алексей. Пока было время, он решил почистить дробовик. Расстелил на скамейке кусок тряпки, достал принадлежности, и только взялся за дело, как услышал дробный стук копыт.

На поляну, то и дело принюхиваясь к незнакомому запаху машин, вышла дружная оленья семейка. Увидев Алексея, животные успокоились и начали мирно щипать траву чуть ли не под окнами дома.

«А это уже ни к чему, – с беспокойством подумал Алексей, глядя на доверчивых животных, – не дай бог, проснутся хозяева, тогда беды не избежать».

Когда Алексей подошел к парадному крыльцу, чтобы зайти за угол дома, где паслись животные, он увидел крадущегося к мирно стоящим животным хозяина с винтовкой наизготовку. Не видя его, он неторопливо прицеливался, выбирая оленя покрупнее. Палец его уже потянулся к спусковому крючку, когда Алексей, недолго думая, кинулся к нему и выбил из рук оружие.

Раздался выстрел. Перепуганный табунок в несколько прыжков скрылся в лесу. Пуля никому вреда не причинила. Выбивая винтовку, Алексей споткнулся и упал.

Когда поднял голову, то увидел над собой нечеловеческое от злости и обиды лицо хозяина. Он занес над ним приклад, чтобы ударить, но Алексей вовремя перехватил оружие, вскакивая на ноги.

Несколько секунд они стояли друг против друга, вырывая винтовку, красные от злости, потные от усилий.

– Ах ты, щенок, – хрипел хозяин, – ты мне за все заплатишь, гаденыш!

– Я никому ничего не должен, чтобы платить! – прохрипел взволнованно Алексей. Снова, как и тогда, после падения у ручья, у Алексея гулко забилось сердце, кровь шумно ударила в виски, голова закружилась, во рту стало сухо-сухо.

«Снова припадок», – только и успел подумать Алексей, проваливаясь в небытие.

Очнулся Алексей в незнакомой комнате. Он лежал на широкой кровати, белые спинки которой были инкрустированы узорами из более темного дерева.

Как обычно, ломило все тело, невозможно было шевельнуть ни руками, ни ногами.

Осторожно повернув голову, он решил хоть немного осмотреться. Комната была обставлена вычурным, белого цвета спальным гарнитуром. Однажды они с Александрой просто так, от нечего делать, зашли в мебельный магазин. Среди множества гарнитуров, стоящих для продажи, ей тогда больше всего понравился похожий на этот спальный набор мебели. Назывался он… Алексей напряг мозг.

«Людовик», вспомнил он. Ну да, конечно, так он и назывался. Как хотелось тогда Алексею сделать для своей любимой такой широкий, купеческий жест – нравится, берем. Но он быстро остановился, узнав цену этого поистине царского, белоснежного гарнитура.

«Ставить негде», – только и сказал тогда он.

И вот он лежит на огромной постели, среди всего этого мебельного чуда как ни в чем не бывало.

«Постой, постой, что со мной такое случилось?» – силился что-то вспомнить Алексей.

Прошедший день прошел у него перед глазами, как в кино. Он даже вспомнил все испытанные за день чувства.

Вспомнил налитые кровью глаза, звериный оскал лица взбешенного хозяина. От душевной боли, боли бессилия и отчаяния, он застонал. Сначала глухо, затем, давая боли выход, громче.

Его услышали. Отворилась двустворчатая дверь, и на пороге появилась незнакомая женщина в белом халате.

– Тебе нельзя волноваться, лежи спокойно, – сразу же от двери заговорила она, – я сейчас сделаю укол, и ты снова заснешь.

– Не надо мне никаких уколов. – Алексей внезапно обнаружил, что лежит в постели раздетым. – Где моя одежда?

– Тебе ни в коем случае нельзя вставать, – твердо сказала женщина и, не обращая внимания на его слова, подошла к тумбочке, ловко выхватила из коробки ампулу, быстро ее надрезала, отломила кончик.

После этого она достала из пакета одноразовый шприц. Неторопливо набрала в шприц содержимое ампулы, пустила струю лекарства в потолок и только после этого испытующе поглядела на своего подопечного.

«Как Александра», – почему-то подумал Алексей. От этой мысли ему сразу стало спокойнее, не может же она, такая сноровистая и, судя по заботливому взгляду, добрая, похожая на его жену, сделать ему плохо.

Отвечая на вопросительный взгляд женщины, согласно кивнул головой. После укола он почувствовал небольшое головокружение и необычную легкость. Из памяти исчезло все плохое, что с ним в последнее время произошло, и веки его быстро смежил глубокий сон.

Пробуждение было для Алексея менее сказочным. Встав с кровати, он обнаружил на прикроватной тумбочке свою одежду, быстро оделся и, расчесав перед зеркалом свои взлохмаченные вихры, открыл дверь. Вышел в коридор и только тогда вспомнил, откуда знакома ему эта комната.

Он видел ее, когда знакомился с коттеджем хозяина, правда, тогда в комнате мебель еще не была распечатана, стояла в заводской упаковке.

Алексей торопливо зашагал к выходу.

«Побыстрей, побыстрей из этого страшного дома», – подгонял он себя, словно, выбежав во двор, сразу же очистится от всей той скверны, к которой независимо от своей воли приходилось постоянно прикасаться. Он молил Бога, чтобы ему никто не попался навстречу.

«Пойду в лесничество, пусть дают любую работу, только не здесь, – думал он, спускаясь с парадного крыльца.

Как ни хотел Алексей уйти с заимки незамеченным, у него ничего из этого не вышло. У крыльца прохаживался старший лесничий, он, видимо, уже давно поджидал его, потому что, как только Алексей ступил с крыльца на землю, подскочил к нему и сразу же заявил:

– Чтобы ноги больше не было ни на заимке, ни в лесничестве. Да тебя после всего, что здесь произошло, судить надо. А ему еще медсестру прислали. Да я бы палец о палец не ударил, если бы ты и сдыхать начал… Слизняк! Да если бы не хозяин, сдох бы ты уже давно, псих несчастный! – Заметив, что у Алексея наливаются кровью глаза, лесничий отбежал от него подальше, под защиту водителя, который стоял рядом с уазиком и равнодушно наблюдал за происходящим. – Значит, так, – после небольшой паузы сказал он, – я тебя увольняю с сегодняшнего дня как не справляющегося со своими обязанностями. В лесничестве такие работники не нужны, – заявил он, – вот твой расчет и трудовая.

Он бросил Алексею под ноги конверт. Тот поднял его, раскрыл. В нем была его трудовая книжка и несколько 10‑рублевых купюр. Сообщение главного лесничего обрушилось на Алексея ударом дубины. Он стоял, держа в руках деньги и документы, не зная, что предпринять, как на все это явное беззаконие реагировать.

«Как же я теперь покажусь на глаза Александре? Снова без работы, без денег. Снова садиться ей на шею?» – напряженно думал Алексей, растерянно уставившись в лицо злорадно улыбающегося, теперь уже бывшего, начальника.

«А ведь это и хорошо, – мелькнула невесть откуда взявшаяся в эти тяжелые минуты мысль. Во всяком случае, больше не придется быть на побегушках у таких людей, как хозяин и его семейка. Рано или поздно это должно было случиться», – уже спокойно заключил он.

Прежде чем уйти, Алексей, сначала хотел сделать презрительный жест в сторону хозяйских прихлебателей, которые смотрели на него и ждали с его стороны какой-нибудь идиотской выходки. Это было заметно и по тому, как изменилось лицо водителя. Из равнодушного оно стало заинтересованным, его холуйский взгляд словно подгонял его.

«Ну, ну, ну же, сделай что-нибудь, – наверное, думал тот, – чтобы потом нам можно было посмеяться вместе с хозяином».

Алексей, матюгнувшись про себя, уже скомкал купюры, чтобы бросить их в лицо лесничему, но в последний момент раздумал: «Что я этим докажу?»

Он сунул деньги в конверт, положил в карман и зашагал к сторожке. Там быстро собрал весь свой скудный скарб и, сложив в армейский вещмешок, крепко перевязал.

Выйдя из сторожки, Алексей окинул прощальным взглядом притихший лес, мысленно простился с грациозной семейкой изюбров и, стараясь не глядеть на маячивших у машины лесничего и его водителя, направился к калитке.

Чем он теперь займется, Алексей пока не думал, мысли были о другом. Как он предстанет пред очи жены, что скажет ей?..

– Ты меня уважаешь? – спрашивал Алексея какой-то незнакомый, худощавый коротышка с испитым лицом.

– Ты кто? – морща лоб, желая хоть что-то вспомнить Алексей, но не мог. Мысли в его голове, словно тараканы при свете, разбегались в разные стороны.

– Ты кто? – повторил свой вопрос он, разглядывая лицо собутыльника. – Где-то я тебя видел.

– Видел, видел, это факт, – хмельно улыбался мужик, обнимая Алексея, – Санька меня звать, Санька, забыл, что ли, как я тебя из пивнушки тащил?

– А-а-а, – смутно припоминая события уходящего дня, протянул он, – спасибо, Санька, – запоздало поблагодарил своего нового знакомого.

Санька куда-то вышел, и Алексей, чтобы хоть на чем-то сосредоточить свои разбегающиеся в разные стороны мысли, осмотрелся.

Он сидел в старом, обшарпанном кресле, подлокотники которого жирно блестели, вызывая отвращение. Алексей убрал руки с подлокотников и опустил их на колени. Рассеянным взглядом скользнул по комнате. Комната была большая, но почему-то темная, несмотря на то что под потолком горела большая лампочка, укутанная газетным абажуром.

Полумрак забился в углы комнаты и оттуда строил Алексею глазки, маня к себе. Он зачем-то встал и, нетвердо стоя на ногах, подошел к одному из углов. Сорвал газету, закрывающую окно. На улице было темно. Свет уличных фонарей с трудом пробивался сквозь мутные, засиженные мухами стекла.

Угол и впрямь был черным, но не от присутствия нечистой силы, а от многолетней грязи. Алексей оглядел комнату еще раз.

«Да здесь, по-моему, много лет никто не убирал и не белил», – пронеслась в мозгу первая его трезвая мысль.

Из мебели в комнате стоял только раскладной диван с такой же, как и на кресле, неопределенного цвета засаленной обивкой, да большой платяной шкаф с двумя покосившимися дверцами. Правда, посредине комнаты стоял фанерный ящик, явно служивший хозяину столом, за которым валялись какие-то коробки, табуреты, сломанные стулья и другой хлам, предназначение которого, наверное, Алексей не смог бы определить и в лучшем состоянии, чем сейчас. Вскоре взгляд его уперся в застекленную дверь. Алексей отворил ее и оказался в узеньком коридорчике, со стен которого, словно стружка, свисали обрывки потерявших цвет обоев.

Пока он рассматривал обстановку, за дверью, выходящей на площадку, послышался шум. Вскоре она распахнулась, и Алексей увидел на пороге своего нового товарища Сашку в сопровождении двух размалеванных, полупьяных девиц.

Из-за полумрака, царящего в коридоре, он не мог хорошенько разглядеть спутниц хозяина квартиры.

– Знакомьтесь, это мой новый кент, Леха, – представил тот его гостьям.

В руках Сашки были какие-то бутылки, кульки.

– Гулять будем, плясать будем, а когда смерть придет, помирать будем, – весело продекламировал он и широким жестом пригласил девиц в свои хоромы.

Только при свете большой лампы Алексей разглядел женщин. Чем-то они, как две капли воды, походили на Сашку.

Худые, с испитыми лицами, от него их отличали лишь густо намазанные кроваво-красной помадой хищные губы да дух тел не такой тяжелый. Запах пота сдабривал сладковатый запах дешевых духов.

Хозяин принес стаканы, застелил большой ящик свежей газетой и вывалил туда всю принесенную снедь.

Женщины сразу же накинулись на еду.

«Словно с голодного края», – подумал Алексей, наблюдая, как девицы, ломая копченую курицу руками, толкали большие куски себе в рот, запивая все это вином. Сашка только успевал доливать стаканы. От такого вида Алексея, присевшего на диван, начало мутить. Пока он подавлял в себе тошноту, одна из девиц, выглядевшая лет на сорок – сорок пять, подсела к нему на колени и, хмельно похихикивая, стала тыкаться своими жирными слюнявыми губами в его лицо, отыскивая губы.

От нее несло таким стойким перегаром, весь ее продажный вид вызывал такое отвращение, что Алексей, сбросив ее с колен, устремился в коридор, но до ванны не добежал, и его вывернуло прямо в коридоре.

Стало немного легче.

Подошел Сашка и показал Алексею, где у него ванна.

Алексей приник к крану и долго пил холодную воду, лил ее пригоршнями на голову.

В таком состоянии он, конечно, не мог идти домой к своей дорогой жене и маленькой Иришке. Охолонившись, Алексей наконец-то вспомнил, как оказался здесь. Познакомился с Сашком в пивнушке, куда зашел, чтобы залить водкой свою досадную неудачу. За третьей рюмкой они разговорились. Поддавшись воле случая и обещаниям Сашки найти доходную и непыльную работу, Алексей решил не показываться на глаза жене до тех пор, пока не найдет заработок.

День за днем пролетало время в праздности и лени, которое скрашивали лишь разноликие девицы неопределенного возраста. Первое время, когда проходило похмелье, Алексей еще напоминал своему новому дружку об обещаниях, но тот переносил дело на следующий день, потом на следующий, и так до бесконечности.

Вскоре он втянулся в эту безалаберную хмельную жизнь, начал все реже и реже вспоминать свой дом. Вообще и пил-то больше потому, чтобы забыться, не вспоминать больше ни афганских кошмаров, ни полунищенского существования своей маленькой семьи, ни обид, нанесенных ему власть имущими. Он боялся, до смерти боялся, что излишние воспоминания снова вызовут у него припадок, а то и что похлеще. Ведь в госпитале предупреждали, что если не будет спокойно жить, то в организме возможны необратимые процессы, которые могут вызвать и сумасшествие, и еще целый комплекс тяжелых расстройств. Водка и веселая компания заглушали в нем все воспоминания, и он плыл по течению жизни пока что весело и беззаботно.

Ночные попойки, тревожный сон, похмелье и снова попойки, все эта круговерть позволяла забыться. А это пока что для него было самым главным.

Однажды утром, когда они проснулись после очередной пьянки, хозяин полез в шкаф, но ничего, кроме пустых бутылок, не нашел.

– Вот и все, кончились дни золотые, – озабоченно сказал он, – придется теперь немного поработать.

Он сходил на кухню и принес оттуда два пустых мешка. Один сунул Алексею, в другой, открыв шкаф, начал осторожно укладывать бутылки.

– В ванной остальные, – коротко бросил, не отрываясь от своего занятия.

Набрали три мешка. Вытащили их во двор, погрузив на тачку, которую Сашка выпросил у дворника, повезли к ближайшему приемному пункту.

Они шли, весело переговариваясь, не обращая внимания на недоуменные взгляды прохожих, которые брезгливо рассматривали их потрепанную одежонку, испитые, заросшие густой щетиной лица. Потолкавшись с полчаса среди сдатчиков посуды и получив деньги, они сразу же направились в магазин. Прерванный цикл попоек продолжался.

Когда кончались бутылки дома, Алексей с Сашкой брали рюкзаки и ехали в горы, где с тщательностью грибников обшаривали окрестности туристских стоянок, гостиниц и забегаловок. Однодневного бутылочного улова хватало на несколько дней, а при экономии на большее время. Все бы хорошо, но только Алексей стал чувствовать, что скоро уже не будет в состоянии выйти из хмельного порочного круга. Если ему не удавалось по каким-то причинам опохмелиться, сильно болела голова, ломило тело, перед глазами мелькали мушки. Однажды до того перебрал, что начали видеться какие-то чудовища, которые, изрыгая огонь, хотели его сожрать. Если бы не диван, под который он чудом смог забиться, преследуемый чудовищами, не быть бы ему живу. Он начал задумываться. Стал меньше пить. Это почему-то раздражало Сашку и его гостей.

Сначала хозяин легонько брюзжал, обвинял в потере чувства товарищества, философствовал о необходимости создания партии алкашей, которая бы защищала права пьющего человека, мнение которых легавые ни во что не ставят. Он любил говорить о мнимой солидарности пропойц, их этических нормах и анархических законах.

Алексей, слушая его бредни, все больше и больше укреплялся в мысли, что надо во что бы то ни стало рвать с алкашами. Он начал понимать, что его деяния не могли ограничиться сбором бутылок, рано или поздно его бы затащили в какую-нибудь преступную авантюру.

Однажды ночью Алексея разбудил грохот, доносящийся из прихожей. После очередной попойки еще шумело в голове, и потому он не сразу понял, что кто-то барабанит в дверь. Сашка не шевелился.

Алексей нехотя встал, направился к двери.

– Кого там черт несет? – сонным голосом спросил он. Стук прекратился.

– Открывай, милиция, – грозно раздалось из-за двери.

– Сейчас, хозяина позову, – сказал Алексей и нехотя поплелся будить Сашку.

Тот пускал слюни, отбрыкивался. Алексей никак не мог ему втемяшить, что это милиция.

– У, менты поганые, я вам сейчас покажу, – сквозь сон бурчал он и переворачивался на другой бок.

Грохот в прихожей усиливался.

«Сейчас точно дверь вышибут», – подумал Алексей и, чертыхнувшись, пошел открывать. Но было уже поздно. Дверь затрещала, и в следующее мгновение коридор за полнил отборный мат.

Алексей не успел выскочить в коридор, как перед ним возникли два милиционера с разъяренными потными лицами.

– Кто хозяин? – спросил сержант, хватая его за руку и заламывая назад.

– Вон он, там. Спит, – равнодушно произнес Алексей, ничем не обнаруживая своего негодования. Ему почему-то было все равно и то, что милиционеры вломились среди ночи, и то, что выбили дверь, и то, что один из них выкручивал руку. У него было такое состояние, словно он давно все это предвидел и даже ждал.

В глубине души Алексей даже обрадовался тому, что намечается какой-то поворот в его судьбе. Плохой ли, хороший, но поворот, выводящий его из этого вечно пьяного порочного круга.

– Одевайся, – зло бросил Алексею милиционер, выпустив руку из своих цепких пальцев. Второй, старшина, покрепче и поплотнее сержанта, будил Сашку. Все было безрезультатно, пока не принес из ванны таз с водой и не облил хозяина. Тот вскочил, набросился на старшину с кулаками, но в одно мгновение был сбит двумя ударами на пол.

Действия старшины почему-то не вызвали у Алексея ответной реакции – все-таки Сашка был его единственным другом.

Он не бросился ему на выручку, а равнодушно созерцал мордобой, натягивая потрепанные джинсы, которые подарила Алексею одна из Сашкиных подруг.

– Что это у тебя? – спросил сержант, когда Алексей, повернувшись к нему спиной, искал рубашку.

– Где? – равнодушно переспросил он

– Под лопаткой, на пояснице?

– А-а-а, это рубцы от ран.

– Что, на зоне с паханом повздорил?

– Не был я в зоне и никакого пахана не знаю. – Алексей надел рубашку и с трудом застегнул трясущимися пальцами пуговицы. – А куда собираться-то? – запоздало спросил он.

– В отделение.

– Да я вроде ничего не нарушал… – начал было Алексей, но сержант пихнул его к двери.

– Там разберемся. Устроили здесь притон, будь моя воля, давно бы всех вас, подонков, на Колыму отправил.

Старшина тащил то и дело спотыкающегося Сашку. Тот уже не сопротивлялся, а только что-то нечленораздельно бормотал да матерился.

Старшина затащил его в ванную и, подставив голову под струю холодной воды, спросил:

– Ну что, очухался? Скажи-ка мне, дерьмо собачье, где добро ворованное прячешь? Дружки-то твои все нам рассказали.

Хозяин, пытаясь высвободиться из крепких рук старшины, молча мотал головой.

– Ах, вот в чем дело, – догадался Алексей. Он вспомнил, как дня два назад к ним в квартиру ввалились два полупьяных мужика. Сашка сказал, что это его хорошие знакомые.

Они попросились переночевать да на время оставить кой-какие свои вещички.

Алексей тогда особого значения этому ночному визиту не придал, как и тому, что наутро у Сашки появились деньги. Два дня гудели они на них. А оказалось, что денежки-то ворованные.

«Вот и допрыгался», – подумал Алексей. Сонное равнодушие как рукой сняло. Чего-чего, а за соучастие в воровстве он попадаться не желает. Стряхивая последние остатки хмельной одури, напряженно работал мозг.

«Надо бежать. Сашка не знает, кто я такой, где живу, пусть сам отвечает за содеянное. Лучше быть в бегах, чем с ним на одних нарах».

Старшина вытащил Сашку из ванны и, кивнув сержанту, направился к двери.

– Пошли, – пихнул сержант Алексея, надо наряд прислать, чтобы дверь поломанную посторожили! – крикнул он старшине.

– Ничего, до утра потерпит, а там видно будет, – донеслось снизу.

«Сейчас самый подходящий момент, – подумал Алексей и, оглушив сержанта ударом кулака по голове, кинулся по лестнице вверх. Он знал, что выход на чердак дома всегда открыт. – А там – на крышу и по пожарной лестнице во двор. Милиционер нескоро очухается».

Оторвавшись от преследователей, Алексей сначала отдышался. Потом, шарахаясь от милицейских машин и патрулей, крался по ночному городу.

«Словно снова в разведке по афганской «зеленке» крадусь», – горько подумал он. Правда, там, в разведке, под рукой всегда были автомат, пара гранат и верный локоть товарища. И тогда сам черт был не страшен. А здесь один. Без дома. Без паспорта. Без работы. Да еще и в бегах.

Мелькнула мысль, а что, если прийти к Сашеньке, рассказать ей все? Она поймет. Но Алексей сразу же отмахнулся от нее. Какой же он мужик, если приползет к любимой, как побитая собака? Да еще, не дай бог, милицию наведет. Привлекут за укрывательство. Что же делать? Куда податься?

Так ничего и не решив, Алексей поплелся в парк. Забрался в самый глухой уголок и, постелив на скамейку газету, улегся. Спать не хотелось, и, вглядываясь сквозь густую листву в холодно поблескивающие звезды, Алексей думал о своей такой несуразной жизни. Думал и не находил ответа на вопрос, зачем все-таки живет? В чем вообще смысл жизни человека? Если человек рождается для того, чтобы страдать и в горе умереть, стать горсткой праха, то это слишком жестоко, бесчеловечно. Такая жизнь просто бессмысленна. Только божественное начало, венцом которого является вечная душа, дает смысл человеческому существованию. Алексей хотел в это верить, но не мог всего этого осмыслить, воспринять сердцем, всем своим существом. Он просто еще не был готов к этому равному рождению событию, когда тело и душа сами внемлют Богу.

В «отстойнике», куда Алексей попал после нескольких ночевок под мостом в парке, собралась достойная компания. Бомжи со стажем. Безликие пропойцы и воры. Они занимали первый этаж в двухэтажном доме на окраине города, который, по всей видимости, подлежал сносу. Все, что можно было оттуда вынести, уже было вынесено, вплоть до рам и дверей. В нескольких комнатах потуги несунов навсегда запечатлелись брешами в полу, которыми не преминули воспользоваться бомжи, используя их как общественный туалет. Обходились там без табличек «М» и «Ж», так как особо полов не различали. Да и как можно было различить, мужчина это или женщина, ведь обитатели «отстойника» рядились кто во что мог.

Впервые переступив порог одной из комнат этой злачной гостиницы, Алексей увидел развалюху-стол, несколько ватников, лежащих на полу, и прыгающих по ним детей. Здесь мужчины, женщины и дети жили и умирали. Умирали от болезней и старости, чаще всего от перепоя. Здесь предстояло жить и ему. Новоявленному бомжу, по которому тюрьма плакала.

Алексей понимал, что докатился до самого дна, но менять что-то в своей нынешней жизни не хотел. На него вновь накатила апатия ко всему. Не надо было куда-то идти, доказывать свою непричастность к преступлению, свое право жить под солнцем. Он знал, что в этом мире человеческой злобы так и останется ничем. Что его так же, как когда-то ветерана-нанайца Орокана, могут ни за что ни про что схватить на улице, посадить в каталажку и в конце концов отправить на Колыму. А то, что десантник Алексей Переверзев честно выполнял свой воинский долг, перенес столько боли и страданий, прежде чем вернулся к нормальной жизни, хотел жить, как все нормальные люди, это никого не волнует. И только здесь, среди испитой, потрепанной компании бомжей, он начал чувствовать себя каким-никаким, а человеком.

Собравшись за бутылкой, мужчины и женщины внимали его героическим рассказам, щупали рубцы, потом вместе с ним смеялись и плакали. Возмущались. Сочувствовали. Жалели.

И хотя образ жизни его теперь мало чем отличался от многодневных запоев в компании Сашки, у Алексея не возникало и мысли о том, чтобы как-то переменить новое пристанище.

Его приняли и в большую и разноликую семью, и он старался всячески оправдать доверие бомжей. Когда болели дети, он, скопив втайне от всех деньжат, покупал кой-какие лекарства и, как заправский лекарь (благо что за время госпитальных скитаний нахватался верхушек эскулаповских познаний), пользовал их.

Особенно привязался Алексей к старику, имя которого уже никто и не помнил. Все называли его Клюкой. Дед уже многие годы не расставался с костылем. Что-то трагическое и страшное произошло в жизни этого человека, и хотя никто из «семьи» не знал о его судьбе, Алексей видел непрерывную боль, излучаемую старческими глазами. Первое время старик был с ним немногословен, но, узнав о жизни афганца, стал разговорчивее. Видя участливый взгляд и внимание к себе, Клюка растаял вовсе. Алексеи до самого последнего момента не хотел верить, что этот спившийся, поседевший, дурно пахнущий человек был когда-то артистом. Играл главные роли в столичных театрах. Писал, по его словам, неплохие стихи. Даже когда Клюка с чувством продекламировал Беранже:

Я стар и хил; здесь у дороги,Во рву придется умереть.Пусть скажут: «Пьян, не держат ноги».Тем лучше – что меня жалеть?Один мне в шапку грош кидает.Другой, и не взглянув, идет.Спешите! Пир вас ожидает.Старик-бродяга и без вас умрет…

Алексей все еще не мог поверить, что этот человек, когда-то лицедействовал в театре, веселил и заставлял плакать восторженных зрителей и поклонников. Видя это, старик попросил его отвернуться. Долго копался в своем тайнике, перелопачивая кучу тряпья. Но так и не нашел того, что искал. Возможно, у него сохранилась какая-то реликвия, которой он дорожил и которая напоминала ему о той, прошлой, жизни. Но в схроне ее не оказалось. Возможно, кто-то из бомжей уже давно стащил ее и пропил. Об этом подумал Алексей, когда услышал, что старик горько плачет. Но успокаивать он его не стал. По себе знал, что его участие лишь усугубит старческое горе.

Через несколько дней Клюка начал чахнуть, не ел, не пил ничего, хотя Алексей постоянно приносил ему с базара что-нибудь вкусненькое. Пить лекарства наотрез отказался. Лежал и смотрел в потолок. Сожители не мешали ему. Перед смертью каждый человек имеет право на одиночество.

Вскоре Клюки не стало.

Алексей понял это по вселенскому холоду, который обжег его руку, когда он утром по привычке притронулся к челу старика.

Собрался совет. С похмелья решение принималось туго. Когда один из старожилов предложил сбросить труп в окно, прямо в помойную яму, почти никто не возражал.

– Надо похоронить старика как подобает, по-христиански, – предложил Алексей. Его поддержал недавно поселившийся в «отстойнике» Полковник. Это был выше среднего роста мужчина, довольно крепкого телосложения, который мало говорил о себе, но в все вокруг постоянно чувствовали его не только физическое, но и моральное превосходство и косо на него смотрели. Особенно Варнак, так звали вожака, разрисованного татуировками бывшего грабителя, которого выгнали из воровской корпорации из-за того, что тот был нечист на руку. С первых дней пребывания в шайке Полковника вожак постоянно искал причину, чтобы от него отделаться, ибо небезосновательно чувствовал, что тот может скинуть его с «королевского места».

Именно поэтому заступничество Полковника в первую очередь встретило неистовое возражение вожака и его ближайшего окружения, а затем и всей толпы. Раздались крики:

– Что с ними чикаться? Вместе со стариком сбросить их в помойную яму – и концы в воду. Меньше свидетелей будет.

Вслед за криками несколько бомжей из окружения Варнака, схватив кто табуретку, кто нож или палку, направились было к месту, где за спиной Алексея и Полковника лежало бездыханное тело Клюки, но, видя, что толпа стоит на месте, остановились, то и дело оглядываясь на своего главаря.

– Вы что, против воли шайки идете? – грозно спросил вожак, перед тем как науськать на отщепенцев своих цепных псов.

– Клюка не причинил никому из нас ничего плохого и потому заслужил достойной смерти, – уверенно сказал Полковник.

В толпе послышались сочувственные голоса, которые лишь подстегнули Варнака к более решительным действиям.

– Кто идет против нас, тот наш враг! – взвизгнул он и подтолкнул своих дружков вперед. Те, чувствуя поддержку главаря, размахивая ножами и палками, ринулись на своих врагов.

Не сговариваясь, Полковник и Алексей стали спина к спине в готовности отразить любую атаку. Два воина стояли посреди захламленного бомжатника, неприступные, словно гранитная скала, излучая всем своим видом решимость и презрение к смерти.

Не доходя нескольких метров до них, варнаковские холуи в нерешительности остановились…

– Бейте, бейте их! – ревел из толпы вожак, намереваясь подтолкнуть к смертельному действу толпу. Но никто из бомжей даже не пошевелился, чтобы выполнить его приказ.

Видя это, Полковник первым набросился на вооруженных чем попало дружков вожака. Алексей, схватив лежащий на полу обломок кирпича, кинулся ему на помощь.

Видя такой оборот, нападающие в страхе побросали свое «оружие» и кинулись к дверям. За ними, расталкивая толпу и злобно ругаясь, кинулся и Варнак.

– Туда ему и дорога!

– Сволочь! Он обдирал нас до нитки, а сам втихую по ресторанам шатался!

– Бей собаку! – кричали бомжи ему вслед.

Когда крики утихли, Полковник вышел на середину комнаты и твердо сказал:

– Мы похороним старика как подобает, по-христиански!

Все в один голос поддержали Полковника, тем самым утвердив его в роли вожака.

Старика обмыли, одели в более-менее чистую одежду. Кто-то нашел свечи, и у изголовья Клюки замерцали два огонька. Вскоре на шее у старика чудесным образом засверкал перламутровым переливом галстук-бабочка.

«Наверное, это та самая последняя реликвия, которую Клюка так и не нашел», – подумал Алексей, увидев, как от тела старика в полумрак слабо освещенной комнаты улизнула чья-то тень. Вор, укравший реликвию старика, видимо, был еще не совсем пропащим человеком.

Дождавшись, пока на улице стемнеет, старика завернули в одеяло и вынесли на пустырь, где и закопали под развесистым деревом. На березовой коре кто-то аккуратно вырезал одно слово: «Клюка». И все. И больше ничего от человека не осталось.

Тризна по старику вылилась в очередную попойку, которая затянулась на несколько дней. Когда пойло закончилось, пришло протрезвление, и бомжи задумались, как же жить дальше.

Полковник сразу же предложил изменить понятия, которые навязал бомжам прежний вожак, который заставлял всю добываемую за день добычу отдавать ему. Лучшее он забирал себе, а оставшиеся крохи раздавал членам шайки, естественно, не забывая о своих дружках. Новый вожак предложил всю добычу делить поровну и, что самое важное, наравне со всеми уходил на «работу», и все, что приносил, тоже делил поровну. Видя это, бомжи еще больше зауважали Полковника и готовы были идти за него в огонь и в воду.

Но когда Алексей, наслушавшись похвал в адрес Полковника, сказал, что теперь все его товарищи по несчастью готовы головы за него положить, тот мрачно заметил:

– Ты плохо знаешь этих людей. В воровской среде уважают только силу! Знай это всегда и никогда не подставляй никому свою спину.

– Я вижу у вас, товарищ полковник, богатый воровской опыт. Или ваше звание – просто кличка?

Полковник пытливо взглянул в глаза Алексею и, увидев в них неподдельный интерес, ответил:

– В жизни бывают такие моменты, что человек, невольно запутавшись в обстоятельствах, просто сходит с главной, прямой и широкой дороги и дальше движется окольной, порой скользкой и кривой тропой, усеянной чертополохом и терном. Одежда его оборвана и усеяна репьями, лицо и руки исколоты и поранены терновыми колючками, но он идет, потому, что остановка смерти подобна, потому что, только двигаясь даже по такому скверному пути вперед, путник рано или поздно выйдет на прямую и верную дорогу и вновь пойдет, помчится по нескончаемой дороге жизни. Примерно так получается и у меня. Еще лет пять назад, окончив военную академию, я воображал, что карьера моя будет прямой и звездной, и, конечно же, в мыслях не допускал, что может произойти что-то страшное и непредсказуемое, что поставит на моей карьере крест. Мало того, я оказался без семьи и без дома. Это и обо мне строки из «Пророка» Лермонтова:

Посыпал пеплом я главу,Из городов бежал я нищий,И вот в пустыне я живу,Как птицы, даром божьей пищи…

– Вот так-то, брат, – задумчиво произнес Полковник, – а тебя-то как сюда судьба занесла?

Алексей рассказал ему свою историю жизни.

– Ну у тебя-то хоть есть надежда, – терпеливо выслушав сбивчивый рассказ афганца, заключил Полковник. Если женщина любит, то она все простит, – с некоторой завистью в голосе добавил он.

С тех пор Алексей старался держаться поближе к Полковнику, но это ему не всегда удавалось, потому что в шайке существовала своя, имеющая давние традиции, воровская субординация. Никто из бомжей не мог быть на равной ноге с вожаком. В их сообществе могли быть только холуи, которые выполняли роль личных слуг и «цепных псов» главаря, и трудники, которым на роду было написано добывать любыми средствами еду, спиртное и одежду. Все это валилось в общий котел, из которого каждый получал по количеству и качеству своего вклада. Большую часть добычи оставлял у себя главарь, остальное распределялось между членами шайки поровну. Холуи – вдвойне. И как Полковник ни стремился ввести социалистический принцип дележки: «От каждого по способностям – каждому по труду», ничего у него не получилось. От постоянного руководства шайкой бывшими ЗК люди здесь свыклись с мыслью о своей никчемности и необходимости всегда и во всем подчиняться воле сильнейшего. Поэтому, когда Полковник шел вместе со всеми добывать пропитание и пойло, бомжи косо смотрели на него и о чем-то возмущенно шептались за спиной.

До знакомства с офицером Алексей, как и большинство его горемычных сотоварищей, промышлял на городских помойках. Необходимо было встать как можно раньше, чтобы содержимое помойки не успели вывезти на свалку. И, несмотря на то что после очередной попойки раскалывалась от боли голова, приходилось ни свет ни заря брести на свой заветный участок кормления. Велся строгий учет всему, что добывалось в городских дебрях каждым членом шайки. Если кто-то приходил без объедков или денег за проданные вещи и бутылки, найденные в мусорных баках, то мог получить по загривку или остаться без еды и питья. Те же, кто изо дня в день приносил в общий котел больше добычи, мог повысить свой социальный статус и стать подручным главаря, отвечающим за сбор и учет воровской «казны».

– Хватит тебе по помойкам шляться, – сказал однажды Полковник, принимая у Алексея очередную мелочь. – С этими деньгами, ты так и останешься в роли раба, а я хочу, чтобы ты поднялся повыше. Завтра я покажу тебе более доходное дело, и тогда никто не заикнется, когда я назначу тебя своим помощником. Как ты сам-то на это смотришь?

– Я согласен. Только что это за работа? Против закона я не пойду, хоть режь меня на части, – твердо заявил Алексей.

– Я об этом догадывался и потому научу тебя зарабатывать хорошие деньги в рамках закона. Завтра увидишь…

Всю ночь проворочался Алексей с бока на бок, думая о своей такой горькой, никчемной жизни. «Что день грядущий мне готовит?» – Этим извечным философским вопросом на устах он заснул, и приснился ему чудесный сон. Будто Полковник, одетый в парадную форму, с алыми орденами на груди, привел его в «белый дом», в тот самый, который он частенько с завистью рассматривал из окна госпитальной палаты. В огромном, блестящем позолотой и серебром зале их встретил сам хозяин «белого дома» вместе со всей своей многочисленной свитой.

«За героизм и мужество, проявленное в бою, рядовой Переверзев награждается орденом Красной звезды! – громко произнес он и прикрепил награду у него на груди. Сквозь шум рукоплесканий и здравиц Алексей вдруг услышал тихий голос Полковника, который затерялся где-то среди толпы: «Никогда не подставляй спину этой братии…»

Но вокруг него вдруг засияли юпитеры, и чей-то вкрадчивый голос поманил его к телекамерам, которые находились почему-то за его спиной.

Он хотел повернуться к репортеру, но вновь услышал еле-еле доносящийся голос: «Никогда не подставляй спину этой братии… Не подставляй спину… Не подставляй…»

Но головокружительная сила славы уже пронзила все его существо, и, не слушая предупреждения, Алексей медленно поворачивался к замершим в ожидании героя камерам. Он широко улыбался, стараясь быть обаятельным и счастливым и думая в этот момент лишь о том, что было бы прекрасно, если бы все это увидела по телевизору его Сашенька. Но как только он повернулся спиной к сиятельной свите, то сразу же почувствовал удар по голове. «Предупреждал ведь Полковник, а я не послушался», – пронеслась мысль, прежде чем Алексей потерял сознание.

Очнулся он оттого, что кто-то тряс его за плечо.

– Вставай, пора идти, – услышал он голос Полковника и сразу же почувствовал нестерпимую боль в затылке.

– О-о-о-х, – скрипя зубами от боли, простонал Алексей.

– Что с тобой? – Полковник зажег спичку.

– Да к тебе кто-то хорошенько приложился, – удивленно и озабоченно сказал он. На, вытри кровь, – подал он свой носовой платочек. Рана на затылке небольшая, видно, удар вскольз пришел. Считай, что ты во второй раз родился, – добавил Полковник, поднимая с пола кирпич.

– В третий!

– Почему в третий?

– Потому что мне это уже говорил после операции профессор Преображенский. Но почему? – задал неожиданно вопрос Алексей.

– Да потому что вместе мы сила! Они думают, что если пришьют тебя, то вскоре и до меня доберутся. Крутятся здесь бывшие приспешники Варнака. Так что надо всегда быть настороже. Я же тебе говорил – не поворачивайся спиной к этой братии… Спи вполглаза, вполсна – или пропадешь.

Оттерев кровь, Алексей, превозмогая боль, уверенно сказал:

– Ну, я готов.

– Тогда пошли.

Все еще спали, или делали вид, что спят. Стараясь не наступить на чьи-то ноги или руки, они пробрались к выходу и, спешно выскочив на улицу, одновременно вздохнули, наполняя легкие чистым утренним воздухом.

На рынке, куда они пришли, уже вовсю кипела работа. Грузчики, матерясь на чем свет стоит, катили свои нагруженные под завязку товаром телеги. Продавцы раскладывали привезенные овощи и фрукты на просторных прилавках, а говяжьи и бараньи туши крепили на крюках. Тут же, мясники-виртуозы отсекали от туш все нужное и выкладывали на обозрение первых покупателей.

В первый момент Алексей, ошалев от всего этого ранее не слышанного и невиданного шума и гама, застыл на пороге огромного зала.

– Пошли быстрей, – поторопил его Полковник, – нам еще надо найти нужного человека.

Они спустились куда-то вниз, в просторное подвальное помещение, словно пчелиные соты, разделенное на множество небольших складов, из которых на тележках вывозили овощи и фрукты.

– Алексей Маркович, – позвал кого-то Полковник, подойдя к одному из таких складов.

Из-за сложенных ровными рядами мешков с картошкой вышел пожилой, но еще крепкий мужчина, среднего роста. Увидев Полковника, он радостно всплеснул руками:

– Это ты, Петрович! Рад тебя видеть. Что-то давно ты здесь не появлялся. – Он крепко пожал протянутую руку.

– Рад вас видеть в здравии, – радостно ответил Петрович и, указав на Алексея, сказал:

– Знакомьтесь, Алексей Маркович, это мой хороший товарищ, Алексей. Парень боевой, афган прошел!

– Ну, мне боевиков пока что не надо, – задумчиво произнес владелец картофеля, придирчивая рассматривая худощавую фигуру парня.

– Мешок с картофелем сможешь поднять? – спросил он.

– Что ж не поднять, подниму. Приходилось и больший груз на себе таскать.

– А подменить меня за прилавком, если понадобится, сможешь?

– Что ж не подменить, подменю. Считать деньги еще не разучился.

– Только у меня без обмана. Покупатель с рынка должен уходить довольный и с доброкачественным продуктом. Претензии принимать я не люблю.

– Я тоже!

– Ну, что ж, сработаемся! – удовлетворенно произнес новый хозяин и тут же приказал:

– Вот тебе тачка. Там, на вешалке, халат. Надевай – и за работу. Загружай десять мешков и вези к прилавку № 79. Разгрузишь и жди меня. А я пока с Петровичем о том о сем покалякаю.

Таская мешки мимо стола, за которым о чем-то оживленно разговаривали давние знакомые, Алексей, краешком глаза заметил, что Петровича здесь принимали по высшему разряду. На столе меж тарелками с конской колбасой и холодной бараниной появились бутылка коньяку, пиво и большая ваза с фруктами.

У Алексея после всех случившихся с ним за последнее время перипетий крошки хлеба во рту не было, и потому при виде такого съестного изобилия засосало под ложечкой. Но просить о чем-то мало знакомого человека он не хотел. «Предложит, не откажусь, а напрашиваться не буду», – думал он, вытаскивая из склада последний мешок.

Алексей без труда нашел лифт и, когда его створки раскрылись, хотел завезти телегу, но не тут-то было.

– Куда прешь! – зло прохрипел пропитым голосом лифтер, загородив ему дорогу.

– Мне наверх надо!

– Всем наверх надо, но я тебя не знаю. На кого ты работаешь?

– На Алексея Марковича!

– На Алексея Марковича? – удивленно и в то же время уважительно произнес лифтер.

– Ну тогда завози. – И он засуетился, помогая вкатить телегу в лифт.

«Да-а-а, – удовлетворенно подумал Алексей, – видно, Алексей Маркович пользуется здесь большим авторитетом».

Когда Алексей в конце дня принес вожаку деньги и тот озвучил кругленькую сумму, все члены шайки удивленно заговорили, зацокали языками. Это и понятно, ведь он принес в общак денег на порядок больше, чем удавалось добыть каждому из бомжей. Не сразу, постепенно, отношение членов шайки к Алексею стало меняться. За столом он занимал уже место рядом с главарем. Ему предоставляли лучшие кусочки, и кое-кто уже пытался заискивать перед ним. Как и предполагал Полковник, вместе с авторитетом поднимался и социальный статус Алексея как удачливого добытчика. Недели через две кто-то предложил назначить его «казначеем». Без всякого давления Полковника бомжи утвердили Алексея в этом не только почетном, но и доходном звании.

Алексей приоделся и уже не шнырял по городу в затасканных штанах и ботинках, в потрепанной рубашке. Он уже не раз подумывал о том, что пора кончать эту его неприкаянную эпопею.

«Приду к Сашеньке, повинюсь. Если любит – простит! – думал он. – Работа ведь есть! Хоть и нелегкая, но доходная. И паспорт никто не требует», – эти мысли частенько посещали его, но он отмахивался от них, потому что, обозлившись на весь мир, не хотел в этот мир возвращаться.

«Видно Бог послал мне в испытание житие среди воров и бомжей», – удрученно заключил для себя Алексей однажды и больше старался об этом не думать.

Видя, что, даже достигнув определенных высот в воровской жизни, парень продолжает маяться, Полковник долго к нему присматривался и однажды заметил:

– Я вижу, что даже новое дело тебя мало удовлетворяет, и хотел бы знать, чего ты еще хочешь? Чего твоя душенька желает?

Алексей удивленно взглянул на Петровича – так он мысленно стал называл своего протеже после первой их встречи с Алексеем Марковичем.

– Да вроде, с вашей подачи, товарищ полковник, у меня все в порядке…

– Ну, я же вижу, что ты маешься.

– Последнее время гадко на душе чего-то, – согласился Алексей. – Вроде все идет нормально. К работе привык. Хозяин, доволен моей работой. И все-таки что-то в последнее время не так…

– Что не так?

– Ну, отношение соседей по прилавку почему-то изменилось. И продавцы, и грузчики от меня шарахаются. Вроде и улыбаются в глаза, и разговаривают, как и раньше, но отношение ко мне у них изменилось. У меня создается такое впечатление, что кто-то наплел им обо мне какие-то страшные небылицы…

– Я давно хотел тебя предупредить, что Алексей Маркович, хоть и выглядит добрым и великодушным, человек непредсказуемый. Мне кажется, что за ним явно тянется шлейф уголовного прошлого. Слышал я по пьянке, якобы он – китайский резидент и много людей на этом поприще сгубил. Говорили даже о том, что он будто бы тоннель под границей копал, чтобы беспрепятственно передавать секретную информацию в Китай. – Петрович улыбнулся. – Конечно, я в эти бредни не верю. Но, как говорится, нет дыма без огня. И потому будь в отношении с ним поосторожней. Как ты уже понял, зря я ничего не говорю…

После этого разговора Алексей старался быть настороже. Однажды хозяин, сославшись на занятость, передоверил торг ему. Но, прежде чем Алексей повез мешки к прилавку, заставил его записать в амбарную книгу, сколько мешков он загрузил. Несмотря на то, что раньше Алексей Маркович делал все записи сам, Алексей не придал этому особого значения.

Вечером, когда он выложил на стол деньги, хозяин неторопливо их пересчитал. Потом зачем-то пересчитал их повторно.

– Алешка, зачем старика Марковича обижаешь? – всплеснул он руками. – Половину денег только отдал. А где вторая половина? Небось на рестораны да на девочек решил потратить? – осклабился он.

Алексей удивленно уставился на него.

– Тут все деньги, до копеечки! – возмущенно сказал он, выворачивая карманы.

– Ты, парень, со мной шутки не шути, – угрожающе произнес хозяин, медленно вставая из-за стола. – Где остальные деньги? – взвизгнул он.

– Но это все, на что я весь картофель продал. Вот, один мешок лишь остался, – все еще недоумевая, чего от него добивается старик, – повысил голос Алексей.

В это время в складскую подсобку вошли два крепыша, ближайшие помощники Алексея Марковича, которые иногда помогали Алексею разгружать машины с товаром.

– Вот, полюбуйтесь на него, – обращаясь к ним, продолжал напирать хозяин, указывая на ошарашенного парня, – я его к прибыльному делу пристроил, доверял, как собственному сыну. А он взял и обманул меня. Духи тебя за это покарают! – угрожающе прокричал он.

Алексей понял, что такой человек не будет ждать, пока его покарают духи и, прислонившись к стене, приготовился обороняться.

Видя, что так просто к парню не подступиться, Алексей Маркович пошел на хитрость. Сделав вид, что сменил гнев на милость, он миролюбиво сказал:

– Ну, что ты взъерошился, как тигр перед прыжком? Давай разберемся по порядку. Ты принес мне деньги за девять мешков картошки, правильно?

– Да. Я принес деньги за девять мешков проданной картошки.

– А сколько ты увозил отсюда?

– Десять. Девять продал. Один не продал. Покупателей меньше, чем обычно, было. Вот привез обратно, – показал Алексей на оставшийся мешок с картошкой…

– Вот здесь ты не прав! – обрадованно воскликнул хозяин, словно поймал за руку вора. – Ты увозил не десять мешков, а восемнадцать! Вот, ты своей собственной рукой записал в книге. Зачем старика Марковича обманываешь?

От такого заявления Алексей опешил.

– Ты что, старик, сдурел, что ли? – набычился он, направляясь к столу. Выхватив у хозяина амбарную книгу, он отыскал свою запись.

– Я, Алексей Переверзев, взял со склада… – начал было читать он вслух, но увидев цифру 18, вместо 10, поперхнулся. «Вот гад, подделал», – подумал Алексей и, нагнувшись к старику, хотел схватить его за грудки. Это было последней мыслью, которая мелькнула, прежде чем он ощутил удар по затылку и провалился в небытие.

Очнулся он от яркого света, бьющего в глаза.

– Ну что, очухался, щенок? – услышал он знакомый голос картофельного хозяина. – Я тебе покажу, как на меня руки подымать…

Алексей трепыхнулся, пытаясь встать, но почувствовал, что руки и ноги его крепко связаны, со стоном повалился на холодный, грязный пол.

– Что вам от меня нужно?

– Ну вот, наконец-то я слышу слова не мальчика, а мужа, – удовлетворенно сказал Алексей Маркович.

– Ты мне должен кругленькую сумму и, чтобы отработать ее, будешь делать то, что я тебе прикажу.

– А если не буду?

– Замочим. Кто будет искать неизвестно куда пропавшего бомжа?

– А как же я смогу откупиться? Мне таких денег и за полгода не заработать.

– Есть два варианта. Первый самый легкий. С месячишко поработаешь с моими ребятами.

– А что делать?

– Что делать? – Маркович усмехнулся. – Будешь у них за главного. Знакомься с богатыми людьми, втирайся к ним в доверие и в нужный момент с моими ребятами попросишь у них денег.

– А если они не отдадут?

– Какой ты недогадливый! Как видишь, мои помощники мозгами не богаты, зато кулаки их любого заставят отдать кошелек. Ты их уже на себе испытал.

– А второй вариант?

– Второй вариант потруднее. Надо будет поработать на уборке урожая. Так что выбирай. Чистенький костюмчик, приятная компания или работа в поле с раннего утра до позднего вечера.

– Я выбираю второе, – не задумываясь, сказал Алексей.

– Ну и дурак же ты, парень. Я был о тебе более высокого мнения. Чистоплюй, такой же, как и Петрович. Он у меня давно бы уже как сыр в масле катался. Ан нет. Был бомжом, бомжом и помрет, – с сожалением сказал он. – Завтра приедет «покупатель», с ним и поедешь. Не вздумай удрать. От меня не скроешься. Но тогда разговор будет коротким. А пока полежи здесь до утра. Твоих подельников в бомжатнике я предупрежу.

Хозяин выключил свет, вместе со своими подручными вышел из подсобки, закрыв ее на ключ.

«Ну вот, – подумал с горечью Алексей, – все вышло так, как предупреждал Петрович».

Попытался подняться. Это ему с трудом удалось. Зная, что в углу небольшой комнатушки свалены в кучу мешки, он гусиными шажками с трудом туда добрался и, обессиленный, рухнул на мешковину. От всего пережитого на Алексея напала полная апатия.

«Утро вечера мудренее», – подумал он и вскоре забылся тяжелым, тревожным сном.

Наутро Алексей Маркович пришел вместе с незнакомым мужчиной и своими подручными. Один из них по команде хозяина развязал парню руки и ноги. Алексей прошелся по комнате, разминая затекшие члены.

– Ну что, парень, оклемался? – спросил его незнакомец, правую щеку которого пересекал шрам. – Садись, знакомиться будем, – широким жестом указал он на место рядом с собой, по-хозяйски расположившись за столом, на который Алексей Маркович выложил из пакета бутылку водки и всевозможные закуски.

Алексей сел.

– Ну что, за знакомство? – предложил мужчина.

– Давай, – вяло ответил Алексей, – меня Алексеем кличут, а тебя?

– Меня? – незнакомец оскалил в улыбке рот, – зови меня Меченый. – Они чокнулись и залпом осушили стаканы.

Выпив, Меченый обнял Алексея за плечи и вместо стандартного «Ты меня уважаешь?» неожиданно спросил:

– Хочешь поскорее рассчитаться с Марковичем?

– Хочу! – выпалил Алексей, не раздумывая.

«Хоть к черту на кулички, – подумал он, – лишь бы подальше от этой шатии-братии».

– Работа у меня простая, руками да ногами, – ухмыльнулся Меченый, – бригаду собираю на плантацию, лук там обрабатывать да собирать. Ну что, по рукам?

– По рукам!

Хозяев Алексей на плантации так и не увидел. Всем здесь заправлял Меченый. Об этом он сказал сразу, как только после многочасовой езды по проселочным дорогам грузовик остановился возле обшарпанного вагончика.

– Я вам бог и царь, – ухмыльнувшись, заявил он, – вы мои рабы. От меня зависит то, сколько вы будете есть, пить и спать. Все понятно?

Бомжи молчали.

– Я повторяю, вам все понятно? – добавил Меченый, рубец на щеке начал краснеть, глаза выпучиваться.

– Понятно, – вяло сказал за всех щуплый паренек в заплатанных солдатских штанах и рваной, давно не стиранной майке, – в армии издевались, здесь не лучше. О боже, да когда же это все кончится? – Парень затравленно огляделся, не слышал ли кто из бомжей его слова, произнесенные в сердцах.

«Молодой, наверное, из армии видно сбежал», – заключил Алексей, краем уха услышавший стенания товарища по несчастью.

Удовлетворенный ответом, бригадир распорядился:

– А сейчас нечего Ваньку валять, устраивайтесь кто где горазд. Не меньше чем на месяц работенка.

Кто-то из бомжей полез в вагончик, но был остановлен резким окриком Меченого.

– Ты что, сволочь, места своего не знаешь, лезешь куда ни попадя. Не хватало еще твоей вонючей хари в вагончике. Вон, в овраге устраивайтесь.

Бригадир вытащил из вагончика с десяток матрасов и рваных одеял и бросил барахло в пыль.

– Извиняйте, что простынок беленьких не припас, – издевательски ухмыльнулся он и скрылся в вагончике.

На обед бригадир выдал по банке консервов да по полбулки хлеба.

– Жрите быстрей, через час на работу, – поторопил он бомжей.

Поле, занимавшее несколько гектаров, заросло травой так, что не видно даже луковых перьев. Бригадир наделил каждому по десять рядков, сказал:

– Ужин получит только тот, кто дойдет до конца плантации. Кто не успеет, может работать ночью, благо что ночи сейчас лунные. – Меченый загоготал, радуясь своему каламбуру.

Разобрав тяпки, бомжи приступили к работе. Рядки Алексея оказались рядом с участком «солдата».

– Как звать-то тебя? – спросил Алексей парня. Глянув исподлобья на соседа, тот промолчал.

– Да не бойся ты, – как мог тепло сказал Алексей, – не один день вместе жить да работать придется. Так что без знакомства не обойтись. Алексеем меня зовут.

– А меня Кириллом, – нехотя отозвался тот.

С непривычки уже после первой сотни метров прополки заныла спина. Надо было то и дело наклоняться, чтобы вырвать сорняки, вымахавшие по пояс. Тупое лезвие тяпки не срезало, а с трудом ломало стебли почти в палец толщиной.

У Кирилла дела шли не лучше. Он часто останавливался, чтобы передохнуть, но, увидев бригадира, появляющегося на крыльце вагончика, торопливо хватал тяпку и принимался крушить зеленую стену. Запала хватало ненадолго, и парень обессиленно опускался на землю, чтобы вскоре, вновь подстегиваемый присутствием Меченого, кидаться на сорняки.

«Так он долго не протянет», – вытирая рукавом обильно выступивший пот, подумал Алексей.

– Ты не кидайся на траву, словно в атаку, так силы быстро растратишь, до конца не дойдешь, – остановил он Кирилла от очередного штурма, – здесь нужна сноровка. Смотри, как я пропалываю.

Алексей приподнял невысоко тяпку, опустил ее острым углом, выворачивая сорняк вместе с корнем. Кирилл благодарно взглянул на него и, поубавив прыти, начал спокойно и монотонно двигать тяпкой так, как показывал Алексей.

Стоящее в зените солнце нещадно палило. От шероховатого черенка горели ладони. Мучила жажда. Хотелось бросить все к чертовой матери и забыться, но он заставлял себя работать, решив проверить, сколько сможет выдержать. К середине поля у него словно открылось второе дыхание. Поясницу уже не ломило.

«Поклоны, значит, на пользу пошли», – удовлетворенно подумал Алексей.

Жажду он заглушал. Этому его научил афган. Вот только ладони, позеленевшие от травы, жгло невыносимой болью. Но и здесь нашел выход. Оторвал от старой рубахи рукава и надел на руки, как рукавицы, боль немного утихла. Его примеру последовал и Кирилл, которого уже качало от слабости.

Алексей как мог подбадривал. Прихватил лишний ряд. Старался, чтобы новый товарищ от него не отставал.

К закату работу закончили. Похлебав густой перловой каши с мясом, Алексей и Кирилл в бессилии опустились на матрасы.

Ни говорить, ни думать не хотелось.

Через минуту уже спали, как убитые.

Утром бригадир поднимал всех пинками. Бомжи, подгоняемые зуботычинами и страхом, наскоро позавтракав, двинулись на плантацию.

И так каждый день по двенадцать – четырнадцать часов.

Через неделю Алексея было уже трудно узнать. Он исхудал, до черноты загорел. Ладони огрубели. Мысли работали в одном направлении: как побыстрее закончить работу, поесть и поспать. Больше ничего на свете не нужно. Он, словно тягловая, бессловесная скотина, повинующаяся хлысту пастуха, шел туда, куда гнали, делал то, что говорили, ел, что давали. И над всем этим – ухмыляющийся и жестокий надзиратель – Меченый.

Никто из бомжей и не пытался бунтовать. Это были разные люди, но всех объединяла забитость, никчемность каждого и всех вместе. Только однажды, уже перед самым концом работ, один из бомжей попытался сбежать. Но бригадир скоро настиг его. Приволок к вагончику и в назидание остальным избил. На другой день его увезли, и больше не было о нем ни слуху ни духу.

После этого бригадир ввел кое-какие послабления. Рабочий день и нормы уменьшились.

Вечером уже можно было отвести душу в беседе.

Работая рядом, Алексей сдружился с Кириллом. Был для него чем-то вроде старшего брата. Парень тянулся к нему. Узнав о судьбе Алексея, долго молчал, потом немногословного, забитого человека-звереныша словно прорвало.

Кирилл рос в благополучной семье, в детстве зачитывался Фенимором Купером, Жюлем Верном, Вальтером Скоттом, был влюблен в сильных, честных, мужественных и благородных героев книг. Фантазировал, представляя себя одним из них, сочинял возвышенные стихи, витал в каком-то розовом тумане. Розовые иллюзии улетучились сразу же, как только Кирилл попал в воинскую часть. Первым делом его раздели. Сняли свитер, джинсы, кроссовки и вместо этого кинули рваные брюки, мол, до старшины и в этом дойдешь. После бани каптер кинул ему хэбэ, не по размеру большое. Но и этой обновкой он как следует не полюбовался. Деды раздели его вновь, кинув старье. Старшина этого не заметил. Вернее, и замечать не захотел. Кирилл пожаловался взводному. И с этого момента жизнь его стала нестерпимой. Тренировки после отбоя, мытье туалета зубной щеткой – это мелочи по сравнению с тем, что пришлось испытать молодому солдату.

Из санчасти, куда его положили с переломом челюсти, он в полк так и не вернулся. Сбежал. Бродяжничал. И вот он здесь.

– Закончим работу, получу расчет, и пойду в военкомат сдаваться. Пусть делают что хотят, но так жить я больше не могу, – сказал в заключение Кирилл.

– Я тоже, – высказал давно обдуманное решение Алексей, – давай не терять связи и помогать друг другу.

– Давай!

Месячный срок работ, на который подписались бомжи, подходил к концу. Высушенный и отсортированный лук уже был засыпан в мешки.

Ждали прибытия хозяина плантации и расчета. В их временном лагере с каждым днем нарастало возбуждение. Люди, проработав почти целый месяц на положении бессловесной скотины, бросали злобные взгляды на вагончик, где блаженствовал их надсмотрщик. Кое-кто из горячих голов предлагал сжечь вагончик к чертовой матери, а расчет получить натурой, благо что лук всегда в цене.

Алексей, к мнению которого бомжи за время работы на плантации прислушивались, посоветовал не торопиться с расправой.

– Получим расчет и тогда проучим этого гада, чтобы больше не издевался над нашим братом.

Бомжи всегда уважали силу. Особенно когда она сочеталась с умудренной жизненным опытом головой.

Все согласились на отсрочку.

С колонной грузовиков, нанятых Меченным для перевозки лука, на плантацию прибыл хозяин – толстобрюхий китаец.

Помахивая стеком, он, ни на кого не глядя, проследовал семенящей походкой в вагончик.

После недолгого совещания на крыльцо вышел Меченый.

– Хозяин передал вам большую благодарность. Вы хорошо поработали. Осталось самое малое – загрузить лук в машины. После этого все вы получите расчет. И с завтрашнего дня все свободны. Да, чуть было не забыл. Если закончите погрузку до заката, получите целый ящик вина и хорошую закуску. Так что за работу.

Подхлестываемые мыслью о предстоящей попойке бомжи работали не покладая рук до тех пор, пока не была загружена последняя машина.

Бригадир свое слово сдержал. На столе появилось вино, мясные консервы, хлеб.

Меченый чокался с каждым из бомжей, и те таяли от его внимания, позабыв все на свете. Куда и пропал их еще недавний воинственный запал.

После третьего стакана бригадир уже обнимался со своими недавними «рабами». Слушал их слюнявые заверения в любви и дружбе.

Алексей с Кириллом сидели в конце стола и в общей вакханалии не участвовали. Алексей предложил своему новому другу выпить, но тот наотрез отказался.

– Все, завязал, – просто сказал он, – если начну сейчас, то уже никто меня не остановит, – добавил он, горько скривив в усмешке губы.

– Ну нет так нет, елки-моталки, – поддержал Кирилла Алексей.

Когда дело дошло до расчета, почти все работники были в таком состоянии, что Меченому не составляло большого труда нагреть на этом деле руки.

Получив расчет, бомжи, не считая купюр, спешили к столу, чтобы не упустить, не дай бог, лишнего стаканчика хмельного пойла. Был бы рядом магазин, они бы, не раздумывая, просадили все, что с таким трудом заработали.

Алексей деньги пересчитал.

– Сто рублей за такую работу? Ты что, гад, на нашей шее хочешь в рай въехать? Не выйдет. Давай, что заработал! – Алексей ненавидящим взглядом уперся в покрасневшее от вина, лощеное лицо бригадира. Тот не ожидал такого выпада и, ни слова не говоря, вытащил из кармана пачку червонцев, отсчитал еще пятьдесят рублей.

Алексей взял деньги и, не дожидаясь ругани Меченого, который медленно приходил в себя, пошел к своей постели.

– Вот дерьмо, но ничего, я эти денежки с кого-нибудь другого востребую, – сказал вслед удаляющемуся Алексею Меченый, и когда к нему подошел Кирилл, сунул тому полпачки рублевок.

– На, подавись вместе со своим другом! – зло бросил он парню и, сделав всей компании ручкой, удалился в вагончик.

Солнечный луч, пробившийся сквозь листву кустарника прямо в глаза, заставил Алексея вздрогнуть. Мысль о том, что проспал и опоздал на работу, заставила биться сердце учащенней, но вдруг пришло озарение – работы на плантации закончены. Он свободен. У него есть деньги, которых хватит, чтобы более или менее прилично одеться и прямиком домой к Сашеньке. Его любимой Сашеньке. Алексей представил их долгожданную встречу, ее лицо, губы, пахнущие родным, ни с чем не сравнимым запахом. Сердце сладостно защемило. «Как хороша жизнь!» – подумал он, и ему захотелось поделиться этой мыслью с Кириллом.

Алексей открыл глаза. Его взгляду представилась невообразимая картина. Бомжи-артельщики лежали вокруг стола, в овраге в самых неописуемых позах.

В город бомжи вместе с Алексеем добрались затемно.

Алексей сразу же пошел на рынок, нашел там Алексея Марковича и, отдав ему свой долг, поспешил на окраину города, где на пустыре собрались почти все сборщики лука. Набрав водки и кой-какой закуски, они устроили прощальный ужин.

Ужин затянулся до тех пор, пока не кончились деньги. Алексей, оборванный и обросший, с испитым лицом и жгучей жаждой похмелья, уже и не думал о возвращении домой. На смену стремлению изменить что-то в своей жизни снова пришли хмельное равнодушие и слюнявая жалость к себе.

Жизнь его вновь потекла по уже выверенным кругам зеленого ада. Он, страдая от похмелья, в поисках средств к тушению внутреннего пожара снова и снова шел по проторенным тропам в поисках пустых бутылок, где однажды судьба вновь свела его с Сашкой.

Встреча была радостной для обоих. Алексею уже порядком надоело ночевать где придется, а идти в «отстойник» его бы под пистолетом не заставили.

У Сашки были свои далеко идущие интересы. Он и раньше неоднократно намекал Алексею, что им интересуются одни его знакомые, которые могут за его военные знания и боевой опыт хорошо заплатить.

– Ты что, тоже удрал? – спросил Алексей.

– Что я, дурак, что ли? – хмыкнул Сашка. – Не первый раз берут и отпускают менты поганые. Вот и в тот раз ошибка вышла. Никто у меня ничего не прятал.

– А те два мужика, что ночью приходили…

– Забудь о них. И вообще в нашем деле чем меньше знаешь, тем лучше.

– А со мной что? Ищут? – внутренне напрягшись, задал Алексей вопрос, который мучил его все время с момента их встречи.

– А крепко ты сержанта треснул. Нескоро, гад, очухался. Хороший у тебя удар. В отношении тебя решили шум не подымать. Менты не имели права вламываться в квартиру и тем более брать тебя. Ведь в протоколе допроса о тебе ни слова не было. Барыги все валили на меня. Но у них ничего не вышло. Я вовремя от их шмоток отделался. Так-то, брат.

Дни вновь потекли серой, ничем не запоминающейся хмельной чередой. Изредка, когда наступало полное протрезвление, Алексей думал о доме, Сашеньке, дочурке, но у него не было сил и желания вырваться из этого хмельного порочного круга. Кроме того, он через Сашку наводил справки: на его письма ответов до сих пор не было. А раз так, то он, как и прежде, для общества без паспорта был никем.

Однажды, когда Алексей вез на тачке очередную партию бутылок для сдачи, кто-то его окликнул. Сначала он не обратил на это внимания. Мало ли Алексеев вокруг, но, услышав свое имя во второй раз, невольно оглянулся.

Его догонял улыбающийся во все лицо высокий, подтянутый, модно одетый парень. Что-то знакомое было в его больших голубых глазах, в этой радушной улыбке.

Алексей остановился, дожидаясь, пока человек подойдет. Парень чуть заметно прихрамывал.

«Так это же Витька Меньшиков», – вспомнил вдруг Алексей своего товарища по госпитальной палате. Когда Алексея выписали, Виктору сняли гипс, и он по его примеру уже начинал ходить.

Первое мгновение Алексей несказанно обрадовался этой встрече, но, представив, в каком он сейчас виде, осекся. Стоял и напряженно ждал Витькиных удивленных восклицаний.

Но тот, словно не замечая обросшего, изможденного от похмелья лица Алексея, запавших, в черных кругах, настороженных глаз, потрепанной, давно не видавшей ни щетки, ни утюга одежонки, с размаху облапил Алексея, сжал в объятиях так, что тот чуть не задохнулся, только после этого взял за плечи и, отстранив от себя, начал внимательно рассматривать.

– Ну что же ты ни разу ко мне не зашел, не позвонил, я же тебе адрес давал? – с обидой в голосе сказал он. – Мы так тебя дома ждали. И мама, и папа, и сестренка. Только о тебе и разговоры. Ты знаешь, Олег Бурыкин, глядя на тебя, тоже на ноги встал. Позвоночник укрепил, сам теперь специальные спортивные снаряды изобретает, помогает жить тем, кто обречен на неподвижность. Ведь это все благодаря тебе. Мы с ним переписываемся, и он все спрашивает о тебе, где ты, чем занимаешься? Леша, чем ты теперь занимаешься?

Видя, что Алексей замялся, Виктор больше вопросов задавать не стал. Он взялся за ручку тележки, бесстрастно предложил:

– Я помогу.

Они шли молча. Неравномерно поскрипывали давно не смазанные колеса тележки, да изредка громыхали на ухабах бутылки.

– Сюда, – сказал Алексей, заворачивая оглобли в узенький переулочек. Очередь в пункт приема стеклопосуды была небольшая, и вскоре Алексей, получив несколько мятых бумажек да кучу мелочи, хотел пойти по давно проторенному маршруту: магазин – квартира Сашки. Но Виктор не отходил от него ни на шаг, прилип, словно банный лист к одному месту. Это злило Алексея, и в то же время где-то в глубине души ему было приятно, что Витька Меньшиков не отвернулся от него, а, напротив, хочет ему как-то помочь. Хочет, но не знает, как это сделать. Это Алексей видел по решительному блеску его глаз, упрямо сжатым губам. Но он не торопился высказать то, что хотел, то, о чем думал всю дорогу, пока шли к приемному пункту.

Алексею показалось вдруг, что Виктор хочет его крепко выматерить, в глазах вспыхнул злой огонек, но тут же потух. Меньшиков умел сдерживать свои чувства. Это Алексей знал по жизни в госпитале.

Сначала он хотел рассказать Виктору какую-нибудь более или менее правдоподобную историю о своей расчудесной жизни, чтобы в конце концов тот отвязался. Он не хотел, чтобы его жалели. Жалость для Алексея была страшнее всего, вызывала бешеную ярость. Но в последний момент вдруг решил провести Виктора по всему своему порочному кругу. Станет противно, уйдет, и не надо будет ничего сочинять.

– Ну что, пошли дальше. – Алексей окинул изучающим взглядом лицо Виктора. Тот был сосредоточен, в глазах светилась решимость.

– Пошли, – уверенно сказал тот и зашагал за Алексеем.

Купив на все имеющиеся деньги пять бутылок бормотухи, булку хлеба и с килограмм соленых помидоров, Алексей с тоской посмотрел на полки, уставленные большими и маленькими баночками рыбных консервов. Кильки в томате – самая лучшая закуска, но в карманах пустота, а просить у Виктора взаймы не хотел. Еще с детдома уяснил мудрую истину: брать в долг – значит попасть в зависимость к тому, кто одалживает. А этого себе позволить не мог, тем более в том положении, в котором пребывал.

Пока размышлял об этом, Виктор куда-то пропал. Алексей направился к выходу, уверенный в том, что тот, воспользовавшись столпотворением, царящем в тесном магазине, просто бросил его, не попрощавшись.

«Да и что со мной валандаться, – с горечью думал Алексей, – что может быть общего у алкаша замызганного, опустившегося, с этим красивым, статным, модно одетым молодым человеком?» Он шпиговал себя нелестными эпитетами, словно иголками, чтобы еще и еще раз вызвать ненависть к той жизни, которую вел.

Желание бросить все и спрятаться куда-нибудь подальше от бывших людей – самых мерзких тварей, которых только знал, вызывало в душе жгучую боль. Куда пойти? Куда спрятаться? Кто его поймет? Кто успокоит? Кто?

Ведь даже такой близкий человек, как Александра, частенько его не понимала и потому жалела. А не жалости ему надо, – понимания! Вот и Витька не захотел понять, сбежал.

– Эх, – горько вздохнул он и заскрипел зубами.

– Ты что зубами скрипишь, болит что? – неожиданно наскочил на Алексея Виктор.

Тот чуть не выронил из рук бутылки.

– Да так, – не скрывая радости, сказал Алексей. – Я уж думал, что ты слинял потихоньку.

– Плохо ты меня знаешь, – улыбнулся Виктор, – что-то килечки захотелось, вот взял, – сквозь полиэтиленовый пакет блестели банки рыбных консервов.

– Давай все остальное сюда, – предложил Виктор, подавая Алексею другой пакет, побольше.

К Сашке они пришли уже к обеду. Отворяя дверь, хозяин выматерился.

– Голова трещит, а ты лазишь где-то, – добавил уже более миролюбиво, разглядев в полумраке площадки еще одного гостя.

– Знакомься, мой давний друг, – сказал Алексей.

– Виктор, – протянул руку Меньшиков. Хозяин облапил его.

– Сашок, – прилизывая торчащие вихры, выдохнул он.

Видя, что Виктор чуть заметно скривился от хлынувшего на него застоявшегося перегара, усмехнулся:

– Привыкай, Алешка тоже сначала нос воротил, а потом ничего, свыкся. И ты привыкнешь.

В комнате их уже ждали. За импровизированным столом – ящиками, устеленными обрывками газет, сидели две Сашкины чувихи и какой-то незнакомый мужик. Они уже опорожнили бутылку водки и теперь с вожделением уставились на пакет с бутылками вина.

Увидев незнакомого высокого и стройного парня, девахи захихикали, полезли к Виктору знакомиться. В это время Сашка подвел Алексея к незнакомому мужику и негромко, чтоб слышал только он да незнакомец, сказал:

– Вот человек, который найдет тебе работу по душе, а то, я вижу, ты на меня в обиде за то, что я до сих пор своего обещания не выполнил. В ваши дела я вмешиваться не хочу и не буду, мое дело – сторона.

Сашка отошел от них и занялся сервировкой стола.

Деваха, усадив Виктора за стол, что-то у него выпытывала, ощупывая своими ненасытными глазами его статную фигуру. То одна, то другая шептали что-то «соленое» ему на ухо и тут же заливались безудержным смехом. Виктор старался не ударить лицом в грязь и изо всех сил пытался быть компанейским.

Незнакомец отвел Алексея к окну и без всяких предисловий начал:

– Слышал я, что ты мента одним-единственным ударом отключил?

– Да было дело, – нехотя ответил Алексей.

– Не прибедняйся. Сашка мне многое рассказал про твое героическое прошлое. В афгане, наверное, «духов» в бил с первого выстрела? И сейчас, наверное, рука не дрогнет?

– Да это когда было? Я уже оружие с год в руках не держал, – еще полностью не понимая, куда клонит Сашкин знакомец, ответил Алексей, подумав про себя: не в спортивную же секцию звать будет, не тот контингент. Может быть, в охотничью артель?

– С оружием проблем не будет, – не договаривая чего-то важного, продолжал незнакомец, – я думаю, ты нам подойдешь, – еще раз оценивающе оглядев ширококостную, хоть и худощавую, фигуру, заключил он, – дай срок – обретешь спортивную форму, а там и делом займешься.

– Каким делом-то? – полюбопытствовал Алексей.

– Всему свое время, парниша. Ну так как, по рукам?

– Я подумаю, – нерешительно промолвил Алексей, – потом через Сашку передам о своем решении, – уже уверенней добавил он, вспомнив, что теперь-то он не один. У него есть настоящий друг, который ради него сейчас якшается с этой мразью. Смеется, шутит, хотя на душе, наверное, кошки скребут. И все ради него.

Не будь сегодняшней встречи, не будь Виктор тем, кем он сейчас был, Алексей, наверное, сразу бы, без всякого раздумья согласился на предложение Сашкиного знакомого, потому что решил рвать с попойками и браться за какое-нибудь другое дело. Неважно, за какое. Плохое ли, хорошее, но за дело. А там – куда кривая вывезет. Повезло же ему в том бою, может быть, повезет и дальше. Так думал еще вчера.

Вчера у него не было выбора. А сегодня рядом был человек, к которому сразу же потянулась душа. Сегодняшняя встреча с Виктором давала ему выбор. Теперь он мог сравнить то, что у него было и будет, с тем, что мог предложить друг. За все время с момента встречи Виктор и словом не обмолвился о том, что может посоветовать взамен настоящего его существования. Но Алексей верил, что Виктор – человек действия и не будет с ним сюсюкать, жалеть, а что-то предложит дельное. Такое, что перевернет всю его жизнь. А этого сейчас хотел больше всего.

– Ну что ж, – сказал незнакомец, – я никого не волю. Надумаешь – Сашок меня найдет.

Они подсели к столу. Выпили сначала за прекрасное женское общество, потом за гостей, за успех дела. Выпито было много, и потому никто из присутствующих не спрашивал, за успех какого дела пьют. О нем знали только двое – Алексей и незнакомец, которого бабенки называли то Эдиком, то ласково «котиком». Кем он был на самом деле, не знал даже Сашок.

Выпив за успех дела, Эдик вежливо, по-джентльменски распрощался со всеми и, пожелав хозяину удачи, исчез, словно его в комнате и не было.

Никто о нем больше и не вспоминал. Девахи пищали от удовольствия, когда Витька щипал то одну, то другую из них за мягкие места. Сашок пил молча. Молчал и Алексей. Он обдумывал заманчивое предложение Эдика.

То ли от того, что перепил, то ли от того, что в комнате было особенно душно, то ли от треволнений душевных, то ли от всего этого вместе у Алексея начала кружиться голова, к горлу подступила горечь. Он резко вскочил, чтобы успеть добежать до ванны, но не устоял на ногах и плюхнулся всем телом на стол. Сознание вдруг сразу отключилось.

Пришел в себя лишь тогда, когда в нос ударила волна резкого запаха нашатыря. Он ничего не видел, но чувствовал, что кто-то трет ему виски. Голова, казалось, зажата в тиски, и только прикосновение нежных женских рук ослабляло боль.

– Сашенька, Саша, – прошептал он.

– Леха, Леха, ты меня слышишь, что с тобой? – донесся до него отчаянный крик.

– Кто здесь? Саша, Сашенька, где ты? – не узнавая никого, спросил Алексей.

– Да я, я это, Витька, друг твой! – кричал кто-то ему в самое ухо.

– А где Саша, где моя Сашенька? – в отчаянии спрашивал он.

– Ему надо заснуть, – раздался чей-то незнакомый категоричный голос.

– Нет, я не хочу спать, я хочу к Сашеньке, – запротестовал было Алексей, но, почувствовав комариный укус укола, быстро утихомирился.

Проснулся Алексей в незнакомой, но какой-то по-простому уютной комнатке, на мягкой постели среди снежной белизны постельного белья.

«Наверное, это сон», – подумал он и снова зажмурил глаза.

Лежал так долго, боясь, размежив веки, увидеть обшарпанную комнату Сашка, к которой уже успел привыкнуть. Только когда яркий солнечный луч ударил в оба глаза, сразу вскочил с постели и огляделся.

Сердце в груди учащенно забилось. Это была чья-то детская. Комната его несбыточной детской мечты.

В детдомовской казарме о своей комнатушке мечтали, наверное, многие, но для Алексея эта мечта имела какой-то особый смысл. Она олицетворяла в его мальчишеском сознании и семейное счастье, и возможность, уединившись от всего на свете, думать свои думы. Он мог бы в этой комнате оставлять свой дневник, фотографию незнакомки, в которую был влюблен по уши, и много чего другого. Но знал, что это несбыточная фантазия, знал и ждал чуда. Не раз видел это чудо во сне, и вот свершилось. Произошло наконец-то чудо! Он – в комнате своей мечты! Правда, обстановку детской Алексей представлял немного по-другому. В комнате, которую открыл для себя проснувшись, были и книжные полки с разноцветными корешками книг, и разбросанные в беспорядке по стене вырезки из красочных журналов, изображающие сильных и ловких. Тут было столько миловидных, но таких разных женских лиц, что Алексей не смог остановить свой выбор ни на одном портрете. Столько красивых незнакомок сразу видел впервые. Над столом, приютившимся у окна, висели спортивные регалии различного достоинства от дипломов до больших серебряных и золотых медалей. В середине висела фотография прыгающего с самолета парашютиста. Алексей не сразу узнал в вихрастом, напряженно застывшем на снимке парнишке Витьку Меньшикова.

– Так это Витькина комната?! – то ли спросил, то ли подтвердил догадку Алексей. – Как же я здесь оказался?

Начал вспоминать события прошедшего дня. Вспоминал с трудом, но и того хватило, чтобы на душе снова стало муторно.

Поискал глазами свою одежонку, но ничего похожего не нашел. Правда, на спинке стула, который стоял рядом с кроватью, висели чистые, со стрелочками армейские брюки от парадки и светлая клетчатая рубашка. На полу стояли ношеные, но еще хорошие на вид сандалии.

Алексей примерил новую одежду. Оказалась почти впору. Пока мерил сандалии, дверь открылась и на пороге показалось премилое создание лет тринадцати. В глазах девчонки сквозило сквозь страх любопытство. Алексей улыбнулся.

– Я Витина сестра, Лена, – сразу же затараторила она, – сейчас будем завтракать. Витя обещал к обеду с работы отпроситься, сказал, чтобы я вас никуда не отпускала. Вон там ванная, можете побриться, в порядок себя привести, – добавила девочка, отворяя шире дверь и показывая в глубину квартиры.

В ванной кроме электробритвы было приготовлено чистое нижнее белье и огромное махровое полотенце.

– Это все для вас, – успела сунуть в ванную нос девчонка и тут же исчезла.

Алексей закрыл на задвижку дверь и только тогда, оставшись один на один со своими мыслями, почувствовал подкатывающий к горлу горячий комок от благодарности к людям, приютившим его в трудную, быть может, самую трудную минуту его жизни. На глазах выступили слезы, в горле запершило, и он закашлялся.

За время, проведенное в обществе постоянных и временных собутыльников, Алексей отвык от человеческой теплоты, участия, заботы. Иногда ему казалось, что очерствел душой до того, что даже Сашеньке, когда к ней придет, не удастся растопить весь лед его души, до того разуверился в человеческой доброте и верности.

И вот на тебе, растаял сразу же, как только столкнулся с Витькой, его сестренкой, с их вниманием и заботой. Лед таял, оставляя на ресницах капли горячей солоноватой влаги.

Из ванны Алексей вышел новым человеком. Ему казалось, что вместе с черной пеной в канализации исчезает все то мерзкое, гадкое, рабское, что уже успело в нем прижиться.

Перед обедом пришел Витька. Они заперлись в его комнатушке, чтобы туда не совала нос любопытная сестренка. Убрав со стола разбросанные как попало бумаги, Виктор поставил бутылку водки. Сходил и принес из кухни две рюмашки, мелко порезанное сало и ветчину, полбулки хлеба. Налил в рюмки водку, залпом опорожнил свою и, дождавшись, пока выпьет Алексей, сказал:

– Ну, теперь рассказывай!

До самого вечера изливал Алексей свою душу. Чем больше рассказывал, тем легче на душе становилось. Он видел понимающие глаза друга, слышал его подбадривающие слова, чувствовал искреннее участие в своей судьбе. И говорил, говорил, говорил! Иногда для того, чтобы взбодрить себя, наливал в рюмку водку и пил не закусывая. Пил и не пьянел, а наоборот, трезвел, только мысль становилась острее да рассказ откровенней.

Когда Алексей закончил, в комнате наступило гробовое молчание, которое было прервано лишь тогда, когда в прихожей щелкнул замок и в квартиру кто-то зашел.

– Это предки мои с работы пришли, – радостно сказал Виктор, – пошли, познакомлю.

Когда они вошли в зал, Витькины родители, устроившись на диване, приготовились смотреть телевизор.

– Вот это и есть Леха, – радостно сообщил он, – человек, который заставил меня ходить. Если бы не он, лежать бы мне в инвалидной коляске до скончания века, – с чувством добавил он и, шмыгая носом, отошел к окну.

Алексей впервые видел Витьку таким раскисшим, и от этого у него самого чуть не выступили слезы. Он сдержал их, закусив до крови губу. С трудом улыбнулся Витькиному отцу, кивнул матери.

Отец, Илья Петрович, был крепким мужиком. Витька всей своей статью был, конечно, в отца. Мать, Елизавета Викторовна, не в пример мужской половине была невысокого роста, худенькой женщиной, которую и дочь-то, наверное, скоро догонит ростом. Женщина улыбалась, а в глазах ее почему-то стояла неприкрытая скорбь. «Чтобы так смотреть, надо в жизни много горя испытать», – подумал Алексей и еще раз улыбнулся матери Виктора.

– Ну садись, солдат, потолкуем маленько, – сказал отец.

Алексей сел с ним рядом. Мать встала, выключила телевизор и ушла на кухню.

– Чем сейчас занимаешься?

– Да вот пока ничем. Работу ищу.

– А что так? – удивленно спросил Илья Петрович.

– Да с паспортом тянут. Уже сколько времени прошло, а я без документа. Раз даже участковый пригрозил, что оштрафует, если не пропишусь. А пока, – сказал он на прощанье, – ты бомж, а значит, никудышный для общества человек. – Алексей говорил, и с каждым словом улетучивалась скованность, словно не у чужих людей он был, а дома. Вспомнил о Сашеньке, захотелось вскочить и прибежать, приползти к ней. Все ей рассказать. Пусть принимает таким, какой есть, больше ее никогда не бросит. Любить пуще прежнего будет, на руках носить станет…

– А почему не дают-то документ, может, помочь чем надо?

Алексей сообразил, что Витькин отец спрашивает уже второй раз. Он виновато посмотрел на него и, немного подумав, ответил:

– Да военком справку не дает.

– Почему не дает? – клещами вытаскивал из него признание Илья Петрович.

– Дак там я числюсь погибшим!

– ???

Только тогда Алексей рассказал ему о своей «героической» смерти и «воскрешении».

– Меня подобрали чисто случайно, как я позже узнал, пограничные «вертушки». Доставили в кабульский госпиталь. Командир вертолета второпях даже не сообщил никому, где меня нашли. А я сам долгое время в бессознательном состоянии был, так что, когда нашу высотку обнаружила поисковая группа, было трудно кого-то опознать, и командование решило, что все погибли.

Я хотел рассказать об этом военкому, но меня не стали слушать, выгнали взашей.

Илья Петрович негромко выругался:

– Вот чинуши, что творят.

Положив на плечо Алексея руку, по-отцовски привлек его к себе. Все равно что родного человека, все равно что сына. Он его подбадривал. Мол, есть тебе, парень, на кого опереться, крепись только. Илья Петрович, как и Витька, был неговорливым человеком, и Алексей был благодарен ему за это. Он просто не выдержал бы, наверное, участливых взглядов и поучительно-жалеющих речей. Сбежал бы, да и все тут.

– Вот что, сынок, поедем вместе к этому военкому завтра же.

Как ни хотелось Алексею домой, к Сашеньке, тем более что этот вопрос для себя решил окончательно и бесповоротно, обижать Витькиных стариков своим отказом не решился. Знал, обидит все семейство. Не хотел быть неблагодарным.

Вот и Илья Петрович предложил помочь, может, и выгорит что из этого дела.

После ужина они с Виктором снова уединились в детской. Теперь Алексей слушал рассказ его о том, чего достиг в жизни он. Рассказал Витька и о товарищах по палате. О Славе Говорухине. О том, что тот организовал сбор средств на своем заводе в помощь афганцам-инвалидам. Как на собранные с миру по нитке деньги Славке купили импортную инвалидную коляску.

– Он теперь в артели по пошиву обуви работает. Ничего, доволен. Правда, сначала, как и ты, запил. Мурыжили его с машиной. За этот задрипанный «Запорожец» столько крови из него высосали, что и не перескажешь. Вот и запил с горя. Лучше всех, по-моему, устроился Олег Бурыкин. Он кооперативом руководит. По его проектам выпускают различные тренажеры для реабилитационных центров. Он ведь со своим телом чудо совершил, теперь ходит, словно и не был у него позвоночник перебит. Все сам, тренировками да потом добился, теперь другим помогает, уже не одного инвалида на ноги поставил. И все благодаря тебе. Если бы не ты…

Голос Виктора осекся. Он отвернулся к стене и начал разглядывать свои медали.

– Что они, и вправду у тебя золотые? – спросил Алексей, чтобы только не молчать.

– Да ну, что ты, это мои детские награды, до первого разряда дотянул по легкой атлетике.

– Давай как-нибудь съездим, навестим Олега? – предложил Алексей.

– Давай, – сразу же отозвался Виктор и тут же добавил. – А теперь спать. Мне завтра с утра на завод.

Старуха-хозяйка встретила Алексея радостным ворчанием:

– Явился, не запылился, заставил лебедушку свою горе горевать. Сколь она слез по тебе выплакала, сколько дорожек искаючи исходила. Жив-здоров, вижу. Пошто дорогу-то домой забыл? Зазнобу новую сыскал, аль что похлеще случилось?

– Похлеще, похлеще, бабуся, – недовольно ответил Алексей, в глубине души тронутый участием хозяйки в их с Сашенькой судьбе. Казалось бы, какое ей дело до их семейной жизни, не мать и даже не родственница, а беспокоится, тревожится, словно самый родной человек на свете. Вот Сашеньку в самое тяжелое для нее время взяла к себе, обогрела, приветила, на работу пристроила, за дочкой лучше иной родной бабули ухаживает. Его с пониманием встретила, по сути дела благословила их с Александрой брак.

Все-таки есть на свете такие сердечные, добрые люди. Он с теплотой вспомнил бабку Саню. Неужели доброта приходит только с годами и сединой? Неужели для того, чтобы быть милосердным к людям, надо пройти все круги ада, познать унижение, жестокость, обман, самые саднящие болячки человеческого бытия? Наверное, в этом есть доля сермяжной правды. Ведь ему нет еще и двадцати пяти, а уже столько испытал в своей жизни подлости и изуверства, что, наверное, никогда в жизни не сможет быть жестоким.

«Ну, братец, ты и заливаешь, – забрюзжал внутренний голос, – а то, что ты, по сути дела, бросил свою жену, все время оставляя ее в неведении, это разве не жестокость? Это разве не подлость? Это разве не обман? Ты хочешь выглядеть в своих глазах лучше, чем есть на самом деле. Заруби себе на носу, этого я тебе не позволю».

Эта мысль встряхнула Алексея, разбудила от душевной сладостной дремоты, поставила перед фактом.

Не герой, а всего-навсего блудный муж возвращается домой.

– А где Сашенька и Иришка? – запоздало спросил он.

– Сашенька на дежурстве, а Иришку снова ее мать к себе увезла. Некогда было женушке твоей с дочкой возиться, тебя все искала, пороги разные обивала, поганец ты эдакий. Вот как возьму скалку, да по дурной головушке, по дурной головушке, чтобы впредь неповадно было семью бросать.

Бабка и впрямь привстала из-за стола, чтобы дотянуться до скалки, но тут же без сил рухнула обратно.

«Да-а-а, – подумал Алексей, – сдала бабуся, сдала. И моя в этом есть вина. Как мать она им была, как мать и переживала разлуку. Лучше бы она меня в самом деле скалкой саданула…»

– Что с вами, плохо стало? – испуганно промолвил он, увидев, как заострился нос хозяйки. Лицо ее покрылось бледными пятнами.

– Ничего, ничего, сынок. Это от волнения, пройдет скоро.

Она откинулась на спинку стула и, широко раскрыв рот, учащенно дышала.

Алексей отворил все форточки в доме, мало того, он бы сделал все, что возможно и невозможно, лишь бы облегчить страдания бабуси. Так дорога она была ему сейчас.

Вскоре хозяйка оклемалась и, бросив на Алексея испытующий взгляд, тревожно спросила:

– Насовсем?

– Насовсем, – твердо сказал он, – куда я без вас денусь? Пропаду ведь.

Бабуся еще раз испытующе заглянула в его глаза, не шутит ли, но, почувствовав в последнем слове горечь и слезы, поверила.

– Ну и хорошо. Ну и добре. А теперь иди в свою комнату. В холодильнике кой-какая еда для тебя оставлена. Уж больно верила она в то, что ты придешь.

Алексей, не дослушав слов хозяйки, исчез за портьерами. В их с Сашенькой комнатушке ничего не изменилось. Он подошел к платяному шкафу, отворил скрипучую дверцу. Из глубины шкафа на него пахнуло свежестью белья, древесных плит и еще чем-то непонятным, но будоражащим кровь. Сердце учащенно забилось. Ну конечно, так пахли Сашенькины губы, плечи, ее волосы. Это был Сашенькин дух. Не было ее в комнате, а все-таки она там была. У Алексея закружилась от счастья голова. Он, не соображая, что делает, схватил в охапку все Сашенькины платья и, уткнувшись в них лицом, вдыхал аромат ее тела. Вдыхал и с каждым вдохом поднимался все выше и выше, в самое поднебесье.

Из сладостного оцепенения его вывели голоса. Один хозяйский, другой… Чей же другой?

Ну конечно же, Сашенькин. «Неужели я уже стал ее забывать?» пронеслась в голове тревожная мысль, но тут же растаяла под лучами жара, хлынувшего изнутри. Это сердце забилось тревожно, словно глупая синичка в клетке, увидев приближающегося ловца, и гнало по жилам чуть ли не вскипающую от волнения кровь.

Торопливо убирая следы своего невольного «преступления», Алексей запахнул дверцы шкафа. Он успел лишь повернуться к входу, когда на пороге их маленькой комнатушки, словно прекрасное видение, появилась ОНА.

Его Сашенька. Его любимая Сашенька. Его жена.

Лишь мгновение стояли они, глядя друг на друга.

В огромных, как вселенная, глазах любимой Алексей увидел все оттенки чувств, которые прошли в это мгновение через ее сердце. Испуг, удивление, радость, боль и, наконец, немой вопрос:

– Ты больше не уйдешь от меня, нет?

– Нет, – ответил он и, сорвавшись с места, тотчас прижал ее к себе.

Сначала Сашенька уперлась ему в грудь своими маленькими кулачками, словно защищаясь, потом задрожала, словно осинка на промозглом осеннем ветру, и, сдавшись на милость победителя, прижалась к нему всем своим пышущим жаром телом.

Алексей целовал золотистые локоны, бездонно голубые глаза, маленькие, полыхающие огнем ушки, жаждущие поцелуев губы, лебединый изгиб шеи, нежный шелк кожи меж напрягшимися в предчувствии ласк грудями.

Всю ночь не могли они сомкнуть глаз. Бурные всплески любви плотской чередовались любовными всплесками слов.

Каждый из них хотел высказать все самое ласковое, самое сокровенное, что накопилось в душе. Все безрадостное и горькое оставили наутро.

– Я так мечтал в своих скитаниях о тебе, о том, как буду целовать твои большие глаза.

– А ты целуй, целуй мои глаза, я так этого хочу, – шептала Сашенька.

– Я так любил вспоминать твой милый носик, твои трепещущие губки. Я целовал их во сне и наслаждался их сахарной сладостью, – говорил он.

– А ты целуй мои губы наяву, – говорила она и, отдышавшись, спрашивала: – Ну что, слаще, чем во сне? – И заливалась счастливым смехом.

– Я часто воображал, как ласкаю твои маленькие груди, целую твой беззащитный пупок, – сквозь сладостную дрему счастья говорил он.

– А ты спустись на землю и бери меня всю, какая я есть, – говорила она.

И у Алексея вновь просыпался любовный порыв, который вскоре уносил их обоих далеко-далеко, на седьмое небо человеческого счастья. Чем выше забирались они, тем радостнее были их любострастные стоны. «Все, даже высшая любовь, по божьему повелению дается трудом, всхлипами и стонами, но блаженные мгновения, когда любовники достигают вершины любви, окупают все душевные и физические затраты сторицей, и ради этих мгновений стоит жить, даже в этом не самом совершенном из миров», – думал Алексей, глядя на все и вся с вершины блаженства.

Утро было на редкость слякотным. Из низко расстилающихся над городом туч с трудом сочился мелкий пакостный дождик. В соседней комнатушке чертыхалась хозяйка. В дождливые дни у нее обострялся радикулит. Болезнь мяла старушку и крутила до тех пор, пока на смену непогоде не приходило вёдро. Ни лекарства, ни обращение к Святой Деве Марии, икона с изображением которой уже успела почернеть от давности в красном углу, не приносили облегчения.

Это Александра сообщила ему, как только они проснулись, услышав ворчание хозяйки.

Мрачное утро начиналось с не менее мрачной повести Алексея. Сашенька слушала мужа, и на глазах ее то и дело наворачивались жгучие слезы обиды за него, за себя, за эту такую нечеловечески жестокую действительность. Ну почему они так несчастны в этой жизни? Последнее время она все чаще и чаще задумывалась над этим: на словах одно – на деле совсем другое. На словах все люди братья, а на деле – ну каким может быть братом и для нее, и для Алексея хозяин заимки, на которой он был простым работником?

Все это она сказала Алексею. Она видела по глазам, что он ее понял, но эту тему развивать дальше не стал.

– Неженского это ума дело, – сказал, – я сам с трудом только-только начинаю осмысливать пережитое. И ты знаешь, какие я сделал выводы? Я никому не нужен, кроме отверженных. Только отверженные дают мне приют, кормят, поят, по-своему любят меня, поддерживают в жизни.

– ???

– Ну как не понять? Вот пример. Почему мы с тобой вместе? Да потому, что ты из отверженных. Тебя отвергло общество, родители. Разве нет?

– В этом что-то есть, – задумчиво сказала Александра и, словно открыв для себя что-то новое, радостно сказала: – Значит, и хозяйка наша тоже из отверженных?

– Ну конечно. Человек всю жизнь проработал на государство, а теперь в старости никому не нужен со своей мизерной пенсией и полуразвалившейся хибаркой. Вот она и приютила тебя, а потом меня.

Другой пример – это Сашок. Он хоть и хорошая мразь, чуть не втянул меня в свою вечно пьяную компанию, но не кто иной, как он, приютил меня в своей квартире, когда мне было так тяжело, что хоть под машину кидайся. Может быть, он, и только он, удержал меня от последнего шага. Дал забыться в вине. Разве он сам не из отверженных? Работу даже мне нашел, – усмехнулся горько Алексей, – правда, не по мне эта работа.

Александра молчала, не проявляя любопытства, но он чувствовал, что жена хочет знать, от чего он отказался. О том, что знал, о чем догадывался, поведал Сашеньке.

– Но он же преступник и тебя хочет в преступление втянуть, – возмутилась Сашенька.

– А что прикажешь делать, если мне не дают зарабатывать деньги законным путем? Меня ведь просто не принимают на работу без паспорта, без прописки. Ведь недаром участковый сказал, что я бомж, ненужный элемент общества, значит, я нужен только тем, кто живет вне общества. Ведь ни для кого не секрет, что некоторые ребята, которые пришли из афгана, сейчас рэкетом занимаются. Я умею хорошо стрелять, убивать, насмотрелся таких ужасов, что любое самое тяжкое преступление уже не вызовет у меня тех чувств, которые могут возникнуть у любого нормального человека. Чем не материал для нашей мафии? За большие деньги я готов на все. Тем более в таком положении, как сейчас. Но ты не беспокойся. Я еще раз попробую жить честно. Попробую добиться благополучия своими руками. А этому бизнесмену уже сказал свое последнее слово – нет!

– Алешенька, милый, да ничего мне на свете не надо, кроме тебя и Иришки. Я готова прожить в этой комнатушке всю жизнь, лишь бы ты всегда был рядом. Вместе мы любое горе одолеем, ты мне только верь, любимый мой.

– Ты меня прощаешь?

– Да.

– За все, за все?

– За все, за все, что было и что еще будет. Ты знай, что бы ни случилось, я всегда буду ждать тебя, в моем сердце нет места ни для кого другого.

Их губы с новой страстью слились в животворном поцелуе, скрепляя солоноватой печатью нескончаемую любовь.

Луч солнца, внезапно пронзивший густые тучи, на мгновение благословил их трудом и слезами добытое счастье.

«Будем жить, елки-моталки», подумал Алексей, растворяясь в блаженном небытии Вселенной.

Вскоре тучи разошлись, выглянуло ласковое, скупо расточающее тепло солнце. Все вокруг приободрилось, засверкало мириадами мелких радужных капель.

Только мусорщик-ветер, не замечая вселенскую красоту, порывался запустить свой дождь взамен сбежавшему. Он срывал с деревьев радужные листья и кидал гроздьями и поодиночке на скучающую по зимнему покрывалу землю.

Оранжевый кленовый лист дуновением ветра приклеило к еще мокрому стеклу их маленького окошечка.

Сашенька неимоверно обрадовалась этому небесному знаку, похожему на искрящуюся теплотой и лаской детскую ладошку, но Алексею ничего не сказала. Ведь у женщины всегда должны быть свои женские секреты.

– Сегодня у нас поход в город, – весело сообщила она, вместе с одеялом снимая с себя оковы сна.

«О, как она хороша без всяких покровов!» – смотрел и не мог оторвать взгляда Алексей от Сашенькиного пышущего огнем и молодостью тела.

От его пристального взгляда она покраснела, словно девчонка, и быстро накинула на свои точеные плечи пестрый халатик.

– Собирайся, засоня, полдень уже. У нас с тобой поход в город, – повторила Сашенька, собирая свои золотистые волосы на затылке.

– А зачем? Мне и здесь хорошо, – накрываясь с головой одеялом, сказал Алексей.

– Надо телеграмму матери дать, что ты нашелся, пусть Иришку привозит, уж больно я по ней соскучилась, – озабоченно сказала Сашенька, выставляя из холодильника на стол разную снедь. – Давай перекусим по-быстрому и пойдем. – И чтобы больше заинтересовать мужа, добавила: – Я хочу сделать тебе подарок.

Алексей сбросил с себя одеяло, сел на край кровати.

– Что это за подарок? – спросил с любопытством.

– Это сюрприз, узнаешь, когда покажу, – твердо сказала она и, включив плитку, начала готовить кофе.

Алексей быстро, по-военному, оделся, посмотрел на себя в зеркало и недовольно хмыкнул: «Да-а, не по сезону ты, парень, одет. Еще неделя, две и зарядят дожди осенние, на улицу не выйдешь. Гардероб надо расширять, а денег ни копейки».

Алексей чертыхнулся про себя. Вспомнил поездку в пригородный райцентр с отцом Витьки Меньшикова, недоуменные вопросы нового военкома. Оказалось, что запрос из военкомата в его афганскую часть никто не посылал и посылать не собирался. Правда, новый военком отнесся к его проблемам по-человечески. Дал справку о том, что паспорт Переверзева Алексея Ивановича изъят военным комиссариатом в связи с законом о всеобщей воинской обязанности. Подпись, печать, все чин по чину. Даже в паспортный отдел милиции позвонил, чтобы поскорее ему паспорт выписали. И на том спасибо.

Только вот в паспортном отделе не спешили с выдачей документа. Неизвестно, почему волокитили. Пришлось несколько раз домовую книгу в милицию возить. То площадь для прописки маловата, то еще какие-то тонкости, в которые Алексей просто не хотел вникать. В общем, затянулась милицейская бодяга, возможно, на месяц. Намекали еще на что-то, но эти намеки Алексею не по карману было понимать. И вот он снова на иждивении Сашеньки.

«Иждивение, слово-то какое!» – зло думал Алексей, чуя запах мелко нарезанной колбасы, сыра и много чего другого вкусненького. Сейчас только почувствовал, как голоден. Казалось, быка бы съел за один присест.

То, что на свою скромную зарплату Сашенька будет его кормить и поить, больше всего бесило Алексея. Он понимал, что обстоятельства над ним властвуют, а не он над ними, и все-таки до глубины души было горько и обидно осознавать, что он вновь на положении приживалы. Подошла Сашенька, скоренько разлила по чашкам кофе, пригласила за стол.

Увидев в его глазах застоявшуюся боль, поняла его.

– Ну что ты, милый, все себя казнишь. Не надо, ни к чему это. Все будет хорошо, вот увидишь. Все будет так, как сегодня. Сначала были грязь и слякоть, а потом тучи развеялись, исчезли и осталось солнце и радость и еще вот этот кленовый лист. – Она нежно, по-матерински улыбнулась мужу. – Сначала поедем в ЦУМ, – предложила она с деланной кокетливостью, обласкав его взглядом.

– Ну что ж, в ЦУМ так в ЦУМ, – согласился он. Они бесцельно бродили по этажам, разглядывая нужные и ненужные вещи и безделицы, пока Сашенька не подошла к отделу, где продавались товары для мужчин.

Оставив его у кассы, исчезла между рядами, увешанными пальто и плащами. Вскоре вернулась, держа в руках синий плащ.

– Примерь-ка, – сказала Сашенька. Плащ был Алексею впору.

– Это мой тебе подарок, – сказала она, видя, что муж нерешительно переминается с ноги на ногу, не зная, что делать с плащом.

– Но на что жить-то дальше будем? – недоуменно спросил он.

– А у меня кой-какие сбережения есть, так что не горюй. Вот одену тебя, пойдем на почту телеграмму отбивать.

Потом заходили в другие магазины, покупали обновки Иришке. Остановились лишь тогда, когда в кошельке у Сашеньки осталась одна мелочь.

Пересчитав монеты, Сашенька улыбнулась:

– Ну что ж, на телеграмму хватит, да еще на автобус останется. Пошли, тут где-то недалеко телеграф был.

Они неторопливо шли через парк, отягощенные покупками и значимостью людей, умеющих и хорошо зарабатывать, и хорошо тратить деньги. Под ногами шуршали листья, устало пригревало солнце, шли, ничего не замечая вокруг, прижимаясь друг к другу и радуясь каждому прикосновению.

На выходе из парка их внимание привлек огромный красочный плакат, на котором были изображены пухленькие мальчишки и девчонки, оседлавшие радугу, играющие невиданными игрушками. Внизу огромными буквами выведено: «Все лучшее – детям». Муж и жена еще не успели как следует порадоваться детскому счастью, изображенному на плакате, когда услышали чей-то пискляво-заунывный голосок:

– Мамочка, ну, мамочка, я так хочу этих конфеток! Я так хочу этих мягоньких, сладеньких, чудненьких конфеток.

– Ну где я тебе денег возьму, сыночек, – послышался отчаянный, горестный голос женщины, – вот смотри.

Мать вытащила из глубокого кармана кошелек, вывалила его содержимое на ладонь и начала на глазах маленького существа пересчитывать мелочь. Только внимательно приглядевшись, Алексей понял, что перед ними маленький уродец с глазами довольно долго пожившего человека.

– Вот пятачок, вот еще пятнадцать копеек, вот три копейки, вот десяток, вот еще копейка, всего тридцать четыре копейки, а пакет стоит девяносто шесть.

– Ну мамочка, родная моя, любимая моя, я так хочу конфеток! Ну пожалуйста, возьми мне хоть немножко.

– Милый мой, рада бы я взять, да не дают в магазине, расфасовано все там.

– Ну мамочка, ну родная, сходи, попроси продавцов, пусть они хоть немного конфеток продадут.

Женщина задумчиво посмотрела на сына, потом, усадив его на ящик, стоящий у входа в магазин, вошла вовнутрь.

А вокруг шумел город, мчались навстречу друг другу фыркающие бензином машины, шли равнодушные и озлобленные люди, которые словно ничего не замечали, кроме своего жизненного мирка.

«А я-то думал, что живу хуже некуда», – с горечью подумал Алексей.

Чтобы не мешать движению на тротуаре, они встали поближе к стеклянной витрине. Они не слышали, что говорили матери уродца продавщицы, но видели, как, собравшись вокруг нее, словно орлицы вокруг горлицы, яростно на нее нападали, в чем-то увещевая, в чем-то угрожая.

Женщина, словно побитая собака, вышла из магазина и, взглянув на жаждущие, молящиеся на нее глаза сына, отвернулась. В глазах ее стояли слезы.

Алексей и Сашенька переглянулись и без слов направились в магазин. Купили на последнюю свою мелочь конфеты. Сашенька сунула кулек в руки обезумевшего от счастья ребенка, и, не ожидая благодарности женщины, они кинулись со всех ног на остановку.

Денег как раз хватило, чтобы доехать до дому.

Часть третья 1

В первый свой рабочий день Алексей должен был знакомиться с производством, изучать меры безопасности, вникать в суть своей временной деятельности. Временной потому, что сразу на военный завод, где работал Витька, его не взяли. Оказывается, туда одних паспортных данных мало. Предстояла тщательная проверка, так сказал ему кадровик, у которого заполнял большую анкету и подробнейшую автобиографию.

– Пока суть да дело, – посоветовал Илья Петрович, – устраивайся грузчиком на заводскую складскую базу, там особой проверки не надо.

Виктор поддержал предложение и свел его с бригадиром грузчиков. Насколько Виктор был выше и шире в плечах Алексея, настолько возвышался над ними бригадир.

– Юра, – представился он, – технику знаешь? – сразу спросил, окинув взглядом худощавую фигуру новичка и, не дожидаясь ответа, сказал:

– Будешь работать на электрокаре, а то наш водитель приболел.

– Что с ним? – беспокоясь больше за Алексея, чем за грузчика, спросил Виктор.

– Да так, у него обострилась наша профессиональная болезнь.

– Га-га-га, – загоготали грузчики, поддерживая юмор бригадира.

– Не понял, – удивленно уставившись на бригадира, начал сердиться Виктор. – Я серьезно спрашиваю.

– В лечебно-трудовой профилакторий его отправили на год, – сказал, посерьезнев, бригадир, – так что принимай механизм. – Он показал на видневшуюся в тупике тележку-подъемник на аккумуляторном ходу, – правда, техника что-то тоже «приболела» последнее время, так что покумекай с ней по-свойски, может быть, поймете друг друга.

Алексей пошел в ангар, а бригада, лишенная техники, направилась в полном составе в вагончик. Вскоре послышался равномерный перестук костяшек домино. Рабочий день начался.

Алексей нашел схему устройства электрокара. И стал разбираться в ней.

Пока он возился со своей горе-техникой, к нему несколько раз подходил бригадир в сопровождении разных озабоченных одной задачей людей – как бы побыстрее погрузить или разгрузить. Бригадир на все их требования разводил руками, мол, раз техника не работает, что поделаешь?

Удостоверившись в правоте слов бригадира, озабоченные люди уходили, кроя матом всех и вся. Прокопавшись до вечера, он нашел неисправность и опробовал машину в деле, правда, его триумфа никто не увидел. Люди слиняли с базы еще до конца рабочего дня.

На следующий день, когда Юра дал от ворот поворот очередному снабженцу, прибывшему с партией груза, Алексей возразил:

– Кар исправен, работает, как часы. Бригадир с презрением посмотрел на Алексея.

Всем пришлось изрядно попотеть, пока была разгружена машина с грузом особо точной аппаратуры.

Обедали молча. Устали изрядно все. Когда бригада отдыхала, бригадир отозвал Алексея в сторонку и строго сказал:

– Ты вот что, парень, очень-то не перетруждай себя, вижу, хиленький ты, так отдыхать тебе больше надо, да и нам это не повредит. Ведь тебе за что платят?

– За работу, конечно, – искренне сказал Алексей.

– Ну и дурак ты, если так думаешь. А деньги тебе платят за то, что ты в восемь часов пришел, а в пять ушел. Восемь часов прошло – получай, рабочий человек, честно заработанные деньги. Вот так-то… – Он хотел, видимо, развить свою теорию дальше, но перерыв кончился, а во дворе стояли под разгрузку еще две машины.

– Работай, как все, будешь ерепениться, стахановца из себя строить – рога пообломаем, – сказал в заключение он и стукнул по плечу так, что Алексей вылетел из вагончика.

Вдогонку ему послышалось уже знакомое издевательское: «Га-га-га…»

Пили, ели и гоготали грузчики с удовольствием, этого у них не отнимешь.

Проработав весь день, Алексей чувствовал усталость и в то же время большое удовольствие от работы. В бригаде все уходили с работы злыми, во время работы постоянно кто-то из грузчиков то и дело шпынял Алексея.

На другой день кар не работал. Алексей до обеда искал неисправность, а когда нашел, то от злости закусил до крови губу. Кто-то перерезал провод от батарей к электромотору и искусно обрыв замаскировал. Он понял, что повторного удачного ремонта бригада ему не простит, и решил на рожон не лезть. Плетью обуха не перешибешь, вспомнил не раз слышанную поговорку.

Жаловаться начальству не собирался, Виктору об этом тоже говорить не стал, у того и своих забот хватало: работа, институт, работа, институт – даже дома его редко видели. Между прочим, он и Алексея агитировал поступить на вечерний факультет в его же институт. Отговорился тогда: мол, семья, ребенок – кормить надо.

Друг понял и оставил его в покое.

А дальше жизнь в трудовом коллективе пошла по течению. Работа с прохладцей – домино, карты, в конце дня проигравшие бежали в магазин за бутылкой и, только опустошив ее до дна, расходились по домам.

Сашенька уже не раз и не два чувствовала запашок, который Алексей приносил с работы, но виду не подавала. Глаза ее тускнели, слова становились скупее, движения настороженнее. Алексей видел, все понимал, но помалкивал, оправдывая себя, ну что, мол, тут такого, если опрокинет рюмашку-другую? Раньше, бывало, за один присест бутылку водки оприходывал, и ничего – жив.

Однажды, когда пришел с работы в очередной раз навеселе, застал Сашеньку за странным занятием: жена перелицовывала свое старенькое пальтишко. Удивился, раздраженно попросил объяснения. Ну как же, озабоченно и смиренно стала выговаривать ему, мол, осень на дворе, не за горами и зимние холода, а теплая одежда поистрепалась, вылиняла от времени… Понял упрек, вырвал из рук старую одежонку, заверил:

– Через неделю получу кучу денег и куплю тебе новое пальто, и на сапоги, может, хватит…

Сашенькину радость не омрачил даже сивушный запах.

– Все! Баста! Больше пить не буду, – твердо пообещал Алексей и как отрезал. Держался целую неделю.

В пятницу к вечеру на площадку привезли зарплату.

– Ну что, рабочий класс? Первую зарплату получил? – похлопывая по спине Алексея, весело сказал бригадир, когда тот пересчитывал деньги.

– Да вот, – смущаясь и прикидывая в уме, хватит ли на обещанные жене покупки, буркнул Алексей и спрятал во внутренний карман деньги.

– Первую получку принято обмывать, – пояснил Юра, неодобрительно глянув на поспешное движение, с каким Алексей спрятал купюры, – а то не будут водиться деньги-то…

– Надо обмыть! – единогласно поддержала бригада. И он сдался.

Всем гуртом отправились в ближайшую пивнушку, благо что была рядом, в уютной пойме высохшей речушки, в окружении плакучих ив и неплодоносящего лоха.

Пили долго и много. Помнит, что кого-то отряжали в магазин за более крепким напитком, и он отсчитывал из своей стопки требуемую сумму. Потом пиво мешали с водкой и пили, уже не чувствуя ни вкуса, ни запаха. Он не помнил, сколько тогда ушло денег на обмывание, но когда расходились, нащупал в кармане еще три четвертака. А дальше провал…

Когда выпроваживали его из вытрезвителя, он потребовал вернуть не только деньги, но и часы.

Ему стали выбивать остатки памяти профессиональными приемами, заставляя искать пятый угол.

Летая по кругу от одного кулака к другому, он горестно думал, что так и не купил Сашеньке пальто. Видимо, поэтому и не чувствовал ни боли, ни крови на губах.

«Я уже не куплю ни пальто, ни сапог», – саднила душу единственная, но убойная мысль.

Потом было объяснение с женой. Молчаливое. Она не мигая смотрела на его опухшую физиономию, и из ее милых, милосердных глаз выкатывались огромные слезины и сползали вниз, оставляя следы на бледных подрагивающих щеках.

Но она не могла не простить, ведь так любила его.

Сколько времени прошло с тех пор, а Алексей так и не мог забыть ее всепрощающего взгляда и горечи несбывшихся надежд.

На профсоюзном собрании с особым пафосом выступил Юра.

– Товарищи, – сказал он, – до каких пор мы будем терпеть бытовое пьянство нашего товарища по бригаде? Мы все как один клеймим позором зеленого змия, который нет-нет да и прокрадывается в души отдельных слабовольных личностей. Но принимая во внимание, что у Алексея это первое попадание в медвытрезвитель, предлагаю перенести ему отпуск на зимнее время, лишить премии и передвинуть в очереди на квартиру на десять человек назад. Вот.

Алексей долго не мог понять, про какой отпуск и квартиру говорит бригадир.

– А это для формы, так принято издавна, – вполне серьезно пояснил тот.

Так, не став в очередь на квартиру, Алексей уже был отодвинут назад на десять человек.

«Что только ни придумают для унижения личности государственные чиновники», – думал Алексей, покидая собрание.

Больше двух месяцев ждал Алексей вызова. Уже начал нервничать. Обычно рабочим, которые устраивались на военный завод, приходилось ждать проверки недели две-три, редко месяц, а тут два с лишним.

«Враг я, что ли, какой, – думал Алексей, – что так тщательно проверяют? За границу, в Афганистан, небось без задержки спихнули».

Нагнетала душевную непогодь и обстановка в бригаде. Алексей наотрез отказался бражничать с грузчиками, и бригадир при любом удобном случае сплавлял его на работы за пределами базы. Там приходилось трудиться за двоих, вручную грузить и разгружать машины да еще оформлять документы в роли снабженца. Иногда он приходил домой уставший до такой степени, что не раздеваясь бросался на кровать и спал, как убитый, до утра.

От интенсивного тяжелого труда постоянно ныла поясница, давали знать о себе раны. Алексей иногда ловил себя на том, что временами в глазах плясали круги, появлялось головокружение. В госпитале предупреждали, что тяжелый ручной труд для него противопоказан.

– Противопоказан, – скрежетал зубами он, – а кто семью кормить будет? Только на себя одна надежда».

Иногда Алексей корил себя за необдуманный поступок, за то, что отказался от инвалидности, от пенсии, а теперь спохватился. Ну и что этим доказал? Разве он от этого стал здоровее и крепче?

С этими своими черными мыслями шел к своей Сашеньке, предвидя озабоченность в ее глазах и боль сопереживания.

«Прямо как у Шекспира», – подумал Алексей: «Она меня за муки полюбила, А я её – за состраданье к ним… Все-таки это счастье, что я повстречал Сашеньку на своем пути», – блаженно думал он.

Если бы Алексея спросили, кто она сейчас для него, наверное, сразу бы и не ответил. Для него Сашенька была своего рода Шивой, многоликим божеством с лицом матери, сестры, понятливого друга, прекрасной любовницы. Он просто не мог представить свою жизнь без такой земной и в то же время такой величественной в своей любви, всепрощающей богини.

Наверное, поэтому радостной вести о том, что вызов на завод наконец-то пришел, больше всего обрадовалась Сашенька.

На следующий день он был уже на заводе, заново переписал анкету и автобиографию, заявление. После этого инженер по технике безопасности прочитал для него и других новичков лекцию о том, что опасно для жизни хвататься за оголенные провода, а особенно спасать людей, которые находятся под напряжением.

К этому Алексей не привык, ведь война его научила другому: что бы ни случилось, а товарища спасай, и поэтому остальной инструктаж прошел мимо его ушей. В мыслях он был уже в секретном заводском цехе.

«Интересно, что там делают? – думал он, рассматривая тусклые плакаты, на которых недисциплинированных работников обязательно ждала или ванна с кислотой, лишение руки или, как минимум, пальца, – может быть, спросить? Ладно, потерплю немного», – подумал он, ставя свою фамильную закорючку в ведомость славно потрудившегося инженера. Алексей уже собрался идти работать, когда в дверях комнаты появился высокий широкоплечий человек в форме с красными петлицами на кителе и молоткастыми эмблемами.

– Я буду проводить с вами инструктаж по пожарной безопасности, – объявил капитан и, по привычке развалившись на стуле, начал монотонно читать инструкцию. Алексей снова уставился на недосмотренные плакаты, думая о своем. Внезапно наступила тишина. Алексей перевел глаза на пожарника и чуть не вскрикнул от удивления. Толстое рябое лицо капитана выражало неописуемое блаженство – он под свое бормотание заснул.

Но, видно, у пожарника чувство долга пересилило истому. Он медленно раскрыл глаза, почмокал полными губами и, уткнувшись в инструкцию, забубнил дальше.

До самого обеда продолжалось знакомство Алексея с различными инструкциями, наставлениями, запрещениями, предостережениями, заявлениями, изменениями и дополнениями.

«Да, солидная контора, – удивлялся Алексей, – столько бумаг, столько бумаг. Наверное, здесь ползавода только этим и занимается», – усмехался про себя он.

Только к концу рабочего дня в сопровождении начальника цеха они вошли в святая святых военного завода – спецотдел. Огромный номерной замок, сигнализация, завывшая, как только они вошли в просторную комнату, все это непроизвольно вызывало страх. А развешанные по комнате плакаты «Болтун – находка для шпиона», «Будь бдителен – враг не спит» и некоторые другие, которые из-за их секретности просто невозможно огласить, удваивали, утраивали чувство тревоги. У Алексея, повидавшего, можно сказать, все на своем коротком веку, затряслись поджилки.

Из окошечка высунулся клерк со строгим, неподвижным, как маска, худым лицом. Он опалил взглядом своих пронзительных чекистских глаз тщедушную фигуру нового поденщика и строго сказал:

– Вы принимали присягу в армии?

– Так точно! – по-военному отрапортовал Алексей. Ему даже почему-то захотелось стать по стойке «смирно», опустив руки по швам, но не успел, потому что клерк подал ему листок:

– Вот вам новая присяга.

После непродолжительной паузы торжественно добавил:

– Это заводская присяга. Ты должен подписать и исполнять так же, как военную присягу.

В момент, когда Алексей, бегло прочитав содержание документа, ставил свой автограф, по заводскому радио грянул задорный туш «Сегодня мы не на параде…».

«Как это символично», – скептически подумал Алексей, постепенно приходя в себя.

Основное, что уяснил он из подписанной бумаги, – запрещения:

– общаться с иностранцами;

– разговаривать с посторонними об ассортименте про изводимой на заводе продукции;

– называть завод полным именем;

– выезжать в зарубежные поездки без разрешения администрации.

И в заключение – кара за невыполнение ведомственной присяги. Сколько-то лет лишения свободы.

«Хорошо, что не презрение трудящихся и расстрел», – скептически усмехнулся про себя Алексей, передавая бумагу в окошечко.

Он думал, что спецпроцедура уже закончилась, но нет, из другой комнатушки вышел еще один клерк, в пиджаке с карманами и широком цветастом галстуке. Он лучезарно улыбнулся, показав все свои прекрасно сохранившиеся зубы, и изрек:

– Вот продукция, которую выпускает наш опытно-механический завод. – Привычным жестом он указал на невзрачную витрину, где размещались заводские поделки: термос, соковыжималка, ножницы, чайные ситечки и еще какая-то невзрачная мелочь.

– Если будут пытать, об этой продукции можешь рассказать, она не совсем секретна, – пошутил клерк в цветастом галстуке и рассмеялся так, что седой хохолок над его бесцветными глазами запрыгал из стороны в сторону, открывая обширную лысину.

– Теперь в заводскую милицию, – сказал начальник цеха и торопливо направился по лестнице вверх.

Там их уже ждали стройные парни в потрепанных гражданских костюмах.

– Приводы в милицию были? – с ходу набросился на него самый молодой из них.

– Да нет, не успел еще, – не задумываясь выпалил Алексей.

– Не вздумай что-нибудь унести с завода. – Милиционер раскрыл уголовный кодекс и начал стращать.

Алексей смотрел на собравшихся в комнате людей и думал, что за день так ничего и не произвел. С одной стороны, это хорошо – деньги ведь идут. Но если так начинают работать все, то это уже должно быть невыгодно заводу. Сегодня десять человек целый день не работали, а в году 365 дней…

– Вы поняли, что вас ждет? – оторвал Алексея от дум милиционер.

– Понял.

– Распишитесь.

Алексей расписался.

Выйдя за дверь, начальник цеха сказал:

– До завтра. – И торопливо зашагал по гулкому коридору куда-то по своим делам.

Из комнаты вышел милиционер, который его экзаменовал, и, зажав в угол коридора, торопливо заговорил:

– Ты хороший парень, если надо, я тебе с хорошей работенкой помогу, но и ты мне помоги. В вашем цехе постоянно расхищаются материальные ценности на десятки тысяч рублей в год. Если ты поможешь мне поймать кого-нибудь из расхитителей, получишь награду. Ну что, по рукам?

– Нет, – твердо сказал Алексей, – стукачом никогда не был и не буду.

Молодой милиционер в штатском покраснел от обиды, видимо, это была первая его неудача, когда вербовка сорвалось.

– Ну, ты еще пожалеешь, что отказался, – прошипел он.

Схватив Алексея за локоть, потащил за собой. Отпустил только на проходной, где, прежде чем выпустить новичка, его одежду тщательно обследовали с помощью черного приборчика. Так приказал милиционер. А охранники знают, что милиция дело свое знает туго.

На следующий день, как и договорились, Алексей встретил Виктора у проходной, и они вместе вступили на заводскую территорию.

Алексей и не представлял себе, что завод может быть таким огромным.

– Там твой цех, – сказал Виктор, указывая на возвышающуюся в сотне метров от них громаду еще одного заводского корпуса.

– Ну и размах тут у вас! – с восторгом отозвался Алексей.

– Это самый крупный завод на Дальнем Востоке. Таких заводов не больше десятка по всей стране, – с нескрываемой гордостью сказал Виктор, – вон еще сколько недостроенных цехов, – показал он вдаль.

– Ну и громадина, – еще раз восхитился Алексей, – почти что целый город в городе!

– После обеда, если хочешь, я тебе покажу всю панораму завода вон из той многоэтажки. – Виктор указал на белую башню административного здания, горделиво возвышающуюся над окрестностями.

– Конечно, елки-моталки!

– Пропуск! – вернул их на землю окрик очередного охранника в синей фуражке с зеленым околышем.

Алексей в третий раз показал свой пропуск. Мужчина долго сличал его физиономию с фотографией и, только убедившись, что это одно лицо, буркнул, словно делая огромное одолжение:

– Проходи.

На пропуск Виктора он даже не взглянул, тот уже, наверное, примелькался.

Проплутав по цехам еще минут десять, они наконец подошли к возвышающейся над полом конторке, сплошь прозрачной, за стеклянными стенами которой, по всей видимости, шло производственное совещание.

Алексей сразу узнал начальника цеха, который водил его накануне по кабинетам. Тот, размахивая руками, словно заправский оратор, что-то говорил собравшимся.

– Пятиминутка идет, – удрученно сказал Виктор.

– Теперь не раньше чем через полчаса закончится. – Он посмотрел на часы и удивленно присвистнул: – Ну мы с тобой и подзадержались. Меня, наверное, уже ищут.

Поймав растерянный взгляд Алексея, добавил:

– А ладно, черт с ним, с начальством, скажу, что взял на сегодня комсомольский день. Мне как секретарю цехового бюро положено раз в неделю комсомольским хозяйством заниматься. Пошли, я тебе что-то покажу. Этот корпус только недавно сдали, еще не все оборудование на своих местах, но все же общая картина ясна. Через полгода здесь в полную силу заработает механическое производство. К этому времени ты подучишься в бригаде сборщиков и сможешь спокойно переходить на комсомольскую работу, я тебе помогу. Зачислят тебя, как меня, мастером несуществующего участка, будешь хорошие деньги загребать, а заодно и комсомольской деятельностью займешься. Так что, брат, учись жить у меня.

Пока гуляли, на их пути то и дело попадались целые горы нераспакованных ящиков с различным оборудованием. Начиная от маленьких коробок и кончая громадинами величиной с КамАЗ. Алексей рассматривал все эти залежи полезных, нужных производству механизмов и недоумевал. Как же так, корпус сдали, а оборудование еще даже не установлено, оно же быстро устареет, в негодность придет?

– Слушай, Витька, а почему ты не расскажешь своему комсомольскому начальнику о том, что здесь творится, ведь все эти станки и механизмы должны работать, а они ржавеют, стареют, наконец.

– Устаревают! Скажешь же, да они, когда завод еще в проекте был, свой век отжили. Посмотри на ярлыки.

Алексей подошел к одному ящику, к другому, третьему, везде стояли даты пятидесятилетней давности.

– Вот дают, – только и смог сказать, – это же настоящее вредительство.

– Ну, ты перегнул. Какое же это вредительство? У нас все делается по плану. Сначала проектируется завод под то оборудование, которое имеется в момент создания проектной документации, потом в результате долгостроя сроки ввода производственных мощностей отодвигаются чуть ли не на пятилетку, а потом мы приходим к тому, что имеем. Если сейчас ставить новое оборудование, то легче будет развалить этот корпус и на его месте построить другой. Но на это никто не пойдет. Проще сдать цеха, получить премию, а потом заняться недоделками, а это уже система. А моя задача как комсомольского руководителя нашу социалистическую систему всячески поддерживать, а не критиковать. Критиковать я могу лишь недисциплинированных комсомольцев, всяких там прогульщиков, бракоделов, лентяев, любителей выпить и морально разлагаться.

– Ты, я смотрю, поднаторел в комсомольском деле, – удивленно сказал Алексей, – раньше молчуном был, слова не вытянешь.

– Ничего, я посмотрю, что ты скажешь через месяц-два, когда руки будет сводить от усталости, ты думаешь, работа слесаря-сборщика – это сахар?

– Да ничего я не думаю и, честно признаться, завидую тебе.

– Вот так-то лучше. Ну, пошли, совещание, наверное, уже закончилось.

Из «аквариума» начальника цеха уже выходили озабоченные люди, о чем-то громко переговариваясь.

– Александр Сергеевич, постойте, разговор к вам есть! – крикнул Виктор вдогонку кому-то из них.

На зов откликнулся выше среднего роста, полноватый, даже, можно сказать, толстый мужчина лет сорока пяти – пятидесяти, с небольшой залысиной.

– А-а, Виктор, – бесцветным голосом сказал он. – Что там у тебя? Снова комсорга на свою комсомольскую учебу будешь просить? Не дам, и не уговаривай. У нас план горит, людей не хватает, а ты со своей учебой пристаешь.

– Да нет, Александр Сергеевич, тут дело другое. – Виктор подтолкнул Алексея вперед. – Это друг мой, Алексей Переверзев. В Афганистане воевал, вместе с ним в госпитале лежали. Отличный парень. Не пьет, не курит, хороший семьянин, активный комсомолец. Возьмите его к себе в бригаду.

– Что ты мне его нахваливаешь, не в партию ведь рекомендуешь, это там активисты и моралисты нужны, а мне в бригаде трудяга нужен, чтобы на него положиться можно было, всякие там болтуны и шаркуны мне не нужны. Хочешь много работать и хорошо получать? – обратился бригадир к Алексею.

– За этим и пришел на завод.

– Ну, тогда мы с тобой договоримся, и посредников нам в этом деле не нужно. А комсорга я тебе не дам, и не проси.

– Хорошо, хорошо, – торопливо согласился Виктор, – я попрошу перенести занятия на начало следующего месяца, когда работы будет поменьше.

Попрощавшись с Виктором, он, не дожидаясь Алексея, пошел к себе. Алексей, кивнув на прощание другу, поспешил за бригадиром.

– Значит, так, – подождав, пока тот поравняется с ним, предупредил бригадир. – Первый месяц будешь учеником, а потом видно будет. Бригада небольшая, но каждый работает за двоих, иногда приходится оставаться после смены. Это тебя устроит?

– Конечно, лишь бы заработать побольше.

До участка, где трудилась бригада слесарей-сборщиков, пришлось добираться по крутой металлической лестнице почти под самую крышу. В двух небольших комнатах было тесно от различных станков и приспособлений. Через успевшие прокоптиться стекла еле-еле проникал солнечный свет. Несмотря на то, что во дворе стоял день, под потолком ярко, до рези в глазах, пылали мощные светильники.

Алексей не сразу разглядел копошащихся у станков рабочих. Один, укутавшись с головой в серый от грязи платок так, что были видны только стеклышки защитных очков, обрабатывал на бешено вращающемся круге наждака какую-то цилиндрическую из белого металла деталь снаружи. Другой, в таком же наряде, за соседним станком обрабатывал, по всей видимости, ручки, третий обрабатывал полый цилиндр изнутри. В комнате стоял такой грохот, что Алексей в первый момент думал, что оглохнет, даже уши руками прикрыл, но, увидев, как губы бригадира сложились в насмешливую улыбку, больше к ушам не прикасался. Глубоко вздохнул и закашлялся, казалось, что внутрь его проникла наждачная бумага, столько вокруг было мельчайших частичек корундовой пыли. Видя такое дело, бригадир схватил Алексея за локоть и с силой повлек за собой в коридор. Воздух там был намного чище, чем в комнате, где обрабатывали детали, но в нос ударил стойкий запах жженой земли и какого-то газа.

– Что это? – зажав нос пальцами, промычал Алексей.

– Это из литейного цеха дух идет, – объяснил бригадир, насмешливо глядя на нового работника, – ничего, привыкнешь! Первые десять лет трудно, а потом ничего, – пошутил он, – пошли познакомлю тебя с женским коллективом бригады.

Они прошли по коридору шагов десять. Остановились у плотно прикрытой боковой двери, откуда в полумрак коридора падали несколько полосок яркого света.

Бригадир с шумом распахнул дверь и с порога гаркнул, перепугав двух девиц, сидящих у сверлильных станков:

– Ну, бабоньки, я вам нового хахаля привел. Прошу любить и жаловать.

Почерневшие от вездесущей пыли лица женщин, только что монотонно и равнодушно проделывавших свою работу, засветились любопытством. В глазах запрыгали огоньки.

– А мы не прочь поближе с ним познакомиться, – откликнулась полненькая, бойкая, приятная на вид женщина, – Даша, – протянула она свою крепкую полную руку, – извиняемся, сполоснуться не успели, – заметив, что Алексей не сразу протянул свою, съязвила она.

– Алексей, – виновато улыбаясь, сказал он.

– Это наша душа – Дашутка, палец ей в рот не клади, откусит. И не только палец, – пошутил бригадир, громко гогоча.

Женщина слегка покраснела.

– Ух, бесстыдник, глаза б мои тебя не видели. – Она повернулась и, обиженно опустив плечи, села на свой стул.

Бригадир подошел к Даше и легонько прошелся рукой по ее пухленьким бедрам. Женщина подскочила, как ошпаренная, чуть не испепелив своим взглядом бригадира.

– Ну что ты, что ты? – обиженно пробурчал тот. – Раньше что-то за такие дела на меня не кидалась, – примирительно начал он, но, уловив предупреждающий взгляд, замолчал.

– А это Клавдия, женщина серьезная, она не то что Даша, шуток не понимает.

На этом знакомство закончилось.

– Перекур, – сказал бригадир.

Вскоре вся бригада как ни в чем не бывало сидела за столом в «девичьей» комнате и задорно забивала козла. Больше всех спорила Клавдия, когда костяшки домино не ложились так, как ей хотелось, травя сальные анекдоты, пошлые остроты.

Алексею дико было все это слышать в компании женщин, тем более на таком солидном предприятии.

Люди, обыкновенные рабочие люди, а не символы, за которых их многие десятилетия держали, просто отдыхали после костоломного, изнурительного, монотонного ручного труда. Отдыхали так, как с детства привыкли отдыхать, тут уж не до культуры речи и действий, некогда даже к мизеру культуры подступиться. Не тянет почему-то рабочего человека после смены ни в кино, ни, тем более, в театр или в библиотеку. Телу нужен отдых, простейшее восполнение физических сил, чтобы назавтра снова отдать их молоху всеобщего и равного труда. Чтобы как-то забыться, уйти от монотонной повседневности, в рабочие семьи несут из ближайшего магазина новую (а по сути дела, давно забытую старую) культуру – пьянство. Это доступно, дешево и сердито. Собирается постоянная компания людей, которые уже не раз, слюнявя один другого, признавались друг другу в любви и дружбе. В своей компании они не стесняются говорить то, что думают, делать то, что хотят, пить сколько влезет. Это их мир, и они не хотят менять его ни на какой другой. А раз работа – тоже их круг, значит, бригада в конце концов становится единой спитой, монолитной компанией, которую официально именуют трудовым коллективом. Вот в такой трудовой коллектив и попал Алексей. Он был не из их круга и потому еще долго удивлялся, негодовал в душе порядкам, которые там существовали.

Рабочий день Алексея на заводе с концом смены обычно не заканчивался, бригада, для того чтобы выполнить план и, соответственно, получить премию, прихватывала еще часа три-четыре.

Алексея сразу поставили на сборку изделий, но, когда он по неопытности испортил несколько соковыжималок, бригадир, отчитав его как следует, поставил на упаковку. Виктор, узнав об этом, выматерился в адрес бригадира.

– Вот скотина. Ты же на упаковке ничего не заработаешь. Пошли, я его на место поставлю, раскомандовался больно.

– Не надо, Витя. Ведь мне с бригадой работать, а не тебе.

– Ну ладно, – согласился тот, – доработаешь месяц, там видно будет. Я узнал, что бригаду со следующего месяца переводят на производство новой продукции – ножниц. Там, особенно на сборке, ничего сложного нет, главное, приловчиться и клепай себе. Раньше, насколько я знаю, на сборке ножниц зашибали неплохо.

– Дай-то бог, – задумчиво сказал Алексей. Новость его обрадовала, он уже стал сомневаться, сможет ли научиться довольно сложным операциям по обработке деталей соковыжималки, да и не мог он до сих пор привыкнуть к гулу и пылище.

Намантулившись на упаковке, Алексей почти в дремотном состоянии возвращался домой, на скорую руку перекусив, шел во двор колоть дрова. Приближалась зима, а в поленнице дров-то было всего ничего.

После этого, раздевшись, валился в кровать и, не обращая внимания на ласки Сашеньки, быстро засыпал. Он уже стал забывать, какая его жена при дневном свете. Даже по субботам приходилось вкалывать не покладая рук. В воскресенье отсыпался за всю трудовую неделю.

Однажды, где-то уже в конце ноября, Алексей, присмотревшись внимательнее к Александре, сделал внезапное для себя открытие. Жена сильно изменилась. Пополнела, на лице появились чуть заметные пятна, да и к нему она стала относиться как-то необычно холодно. Нет, она не кричала на него за какие-нибудь оплошности или его невнимание к ней, просто стала строже относиться к нему, к себе не подпускала, на ласки не отвечала.

«Это, наверное, все из-за того, что я дома мало бываю, – думал он, – все понятно, ведь Сашенька женщина молодая, ей хочется и погулять, и в кино сходить. А приходится постоянно одной дома сидеть, со старухой-хозяйкой общаться, тут хочешь не хочешь волком завоешь. Но я же тоже не на гулянку хожу. Вот заработаю побольше денег, телевизор куплю, обстановку кой-какую».

Однажды решил ей это все высказать, не хотел, чтоб между ними недомолвки какие-нибудь были.

– Сашенька, ты потерпи немного, с начала нового месяца работы поменьше будет, можно и в кино сходить иль еще куда…

– Что ты, милый, не до того мне теперь.

– А что случилось? – подозрительно уставившись на жену, спросил Алексей.

Сашенька смущенно улыбнулась:

– Неужели ты ни о чем до сих пор не догадался?

– Нет, – удивленный таким вопросом, не сразу ответил он.

– Я ребенка жду, – краснея так, что мочки ушей загорелись алым огнем, тихо сказала она.

– Да?! Не может быть! Когда? – закидал он Сашеньку дурацкими вопросами. Нескоро опомнившись от восторга, Алексей подбежал к жене, начал целовать ее пылающие огнем смущения глаза, припухшие губы, потом, присев, коснулся губами чуть выделяющегося животика.

– Кто-кто в теремочке живет? – начал дурачиться он. Сашенька подняла его за плечи и привлекла к себе.

В глазах ее стояли слезы. Слезы страха перед будущим и искреннего признания любимому человеку за то, что он есть, что рядом. Ведь так мало нужно женщине, в чреве которой зреет новая жизнь, – кров да близкий человек, который, что бы ни случилось, никогда не покинет и поддержит в трудную минуту и будет любить, подурневшую, не блещущую стройностью тела, так же, как в самую лучшую пору их жизни.

Все это у Сашеньки есть, и она была несказанно благодарна своему мужу, самому дорогому, самому любимому человеку на свете.

– Я люблю тебя, – прижавшись к нему всем телом, пролепетала она.

– Я люблю тебя, – отозвался Алексей, крепко прижав ее к себе.

Так стояли они долго, пока не открылась дверь и в дом не вошла хозяйка. Она была не в духе и что-то ворчала себе под нос.

– Вот, на дворе вечер, а они уголь привезли, нехристи. Просила же, чтобы утром привезли, за день бы и перетаскала все. Вот антихристово племя, без бутылки никак не договоришься.

Поняв, в чем дело, Алексей усадил Сашеньку на кровать, а сам, быстро переодевшись в старье, выбежал в соседнюю комнату.

– Где там у вас ведра? – без лишних слов спросил хозяйку.

– Да ты что, на заводе наломался да еще здесь наработаться хочешь, ведь исхудал, почернел от забот, а туда же, в помощники. Иди отдыхай, я завтра сама все перетаскаю.

Алексей вспомнил, что видел какие-то ведра в сараюшке, и, не слушая больше бабку, направился туда.

Он нагружал лопатой ведра и без передыха таскал уголь в сарай. Алексей не чувствовал усталости, просто не чувствовал под собой ног. От радости, о которой только что сообщила Сашенька, он, словно великан, у которого в руках были всего лишь наперсточки, порхал от угольной кучи до закутка.

Часа через два закончил работу, на которую хозяйка ухлопала бы целый день, и, чумазый, но довольный проделанным, ввалился в дом.

Хозяйка, узнав, что он перетаскал всю кучу, не сразу поверила. Накинула на плечи старую фуфайку, вышла проверить. Лишь Сашенька поверила его словам сразу и нисколько не удивилась потому, что первопричиной вдохновения была она сама. Она знала, что Алексей не любит много болтать языком, за него говорят его мозолистые руки. А эти его «слова» красноречивее всех других на свете.

Она ловила его взгляд, чтобы увидеть в глазах счастливые огоньки, и, несмотря на огромную усталость, огоньки эти не теплились, а горели, согревая своим огнем ее дрожавшую еще совсем недавно от страха неизвестности душу. Теперь она наверняка знала, видела, чувствовала, что жизнь, которая теплится у нее под сердцем, нужна, просто необходима не только ей, матери, но и отцу. Больше никогда в жизни не почувствует того вселенского холода одиночества и отчаяния, как тогда, когда была беременна Иришкой. Никогда. О, как радостно это сознавать! Алексей уже давно спал, отвернувшись к стене, а она, глядя на него, еще долго плакала счастливыми, сладкими для души слезами, да так и заснула, уткнувшись в мокрую подушку.

Прошел месяц с тех пор, как Алексей работал полноправным членом бригады. Экзамен на разряд выдержал с честью и вскоре почувствовал, что не зря трудился. Зарплата сразу же возросла почти вдвое.

Он мог уже себе позволить купить любимой женушке пальто, зимние сапоги, кое-какие женские мелочи.

К этому времени вышло правительственное постановление о льготах для «воинов-интернационалистов». Алексей узнал об этом от Виктора.

– Ну, брат, пляши, – сказал друг, ввалившись однажды в их тесную комнатушку.

– С чего бы это? – недовольный тем, что тот оторвал его от работы, пробурчал Алексей.

– Вот по этому постановлению, – Витька помахал перед носом друга газетой, – ты получаешь право на внеочередное получение квартиры. Я посчитал, у нас на заводе без квартиры всего пять «афганцев» вместе с тобой. Так что наверняка получишь квартиру в доме, который через несколько месяцев, возможно, к Новому году, сдадут. Чуешь?

– Не может быть! – ошарашенно воскликнул Алексей и, выхватив у Виктора газету, попытался сам найти нужные строки.

– Да вот здесь, где красным подчеркнуто, – указал друг, и Алексей, найдя глазами нужное, засиял радостью.

– Ну, Витька, с меня бутылка. Радостную весть ты мне принес. Спасибо. А то я уже и думать забыл о своей квартире, когда в профкоме сообщили номер очереди. Сказали – лет пять придется ждать. Вот Сашенька обрадуется-то.

– Ну ладно, ладно, – не сглазь, ты ведь не хуже меня знаешь, что от бумажки до настоящего дела дистанция огромного размера. В общем, я поговорю с секретарем заводского комитета комсомола, он обещал помочь.

Рабочий день закончился. Сборщики после очередного аврала (до конца месяца оставалось несколько дней, а план по ножницам еще не выполнен, подвели литейщики) устало расходились по домам.

Несмотря на то, что пришлось поработать больше обычного, Алексей шел к проходной в приподнятом настроении. Еще бы: два дня назад во время обеденного перерыва его разыскал Витька и, ни слова не говоря, приволок в профком. Там втайне от председателя секретарша, Витькина знакомая, дала ему глянуть в протокол распределения квартир. Алексей не поверил своим глазам. В новом доме ему выделялась двухкомнатная квартира.

На радостях чуть было не расцеловал обоих, секретаршу и Виктора.

Сашенька восприняла радостную весть спокойно. Зато старуха-хозяйка была счастлива больше всех, не за себя, конечно, а за них. Она даже принесла к столу бутылку водки, припрятанную ею на всякий случай.

– Вот, не побрезгуйте бабкиным подарком, нечем мне больше вас одарить в такой радостный день.

Алексей по-хозяйски разлил водку в маленькие рюмашки и, чокнувшись с хозяйкой, сказал:

– Сколько бы мы ни жили, память о вас, хозяюшка, будет согревать наши сердца. Спасибо вам за все, за все!

– Не забывайте меня, касатушки, а я вам всегда рада буду.

Алексей обошел вокруг стола и, обняв хозяйку, поцеловал троекратно.

– Это от нас от всех, – сказал Алексей. – За ваше добро, за ваш кров, за ваши хлеб и соль.

Сашенька благодарными счастливыми глазами смотрела то на мужа, то на хозяйку.

– Не сердись, Сашенька. – Алексей обнял жену и повлек за собой к выходу.

На улице было по-зимнему морозно.

Ранние сумерки уже покрывали город холодной серой пеленой.

– Пошли быстрее, – торопил жену Алексей, – а то не успеем. В восемь там все работы заканчиваются.

Через полчаса они остановились возле забора, огораживающего стройку, и, разыскивая ворота, пошли вдоль него. На стройку то и дело въезжали и выезжали машины, работал башенный кран, поднимая на верхние этажи пятиэтажного дома бадейки с раствором.

Четырехподъездный дом был уже полностью готов. По словам всезнающего Виктора, оставались лишь отделочные работы,

Алексей с Сашенькой подошли к мужчине, который, судя по грозным выкрикам и командам, был здесь за главного.

– Что надо? – неприязненно спросил он, глядя на подошедших.

– Да мы хотели квартиру свою посмотреть, – уверенно начал Алексей.

– А-а-а – жильцы. – В голосе его послышались приязненные нотки. – Какая квартира?

Алексей назвал.

– Первый подъезд, пятый этаж, – сразу определил он, – только долго там не задерживайтесь, мы скоро заканчиваем. Работы нет.

– Как работы нет? – удивился Алексей.

– А так. Сантехнику не подвезли. Плитка кончилась. Если так и дальше будет продолжаться, то и после Нового года придется с этим домом возиться… Куда ты прешь? – вдруг закричал начальник, видя, как грузовик, пятясь задом, чуть было не наехал на только что сгруженные рамы.

Алексей с Сашенькой поднялись на пятый этаж. На площадке было три квартиры. Трех-, двух- и однокомнатная.

– Вот это наша, – открывая дверь, уверенно сказал Алексей.

В квартире стоял стойкий запах дерева и известки. Две небольшие комнаты были уже полностью отделаны, даже побелены на раз. В кухне же стоял полный кавардак, торчали трубы, валялись стружки, обрывки электрического кабеля, другой мусор. То же было и в туалете с ванной.

– Да, работы тут не на одну неделю, – удрученно сказал Алексей.

– А что, если мы сами возьмемся за доработки? – неожиданно предложила Сашенька. – Ведь, в конце концов, нам же здесь жить.

Алексей удивленно посмотрел на жену. То ли от долгого подъема по захламленной лестнице, то ли от несвойственной ей решимости лицо Сашеньки заалело румянцем, в глазах зажглась решимость хоть вот прямо сейчас перейти от слов к делу.

– Ну что ты, – нерешительно сказал Алексей, – мы с тобой так эту квартиру отделаем, что потом и в гости никого не позовешь. Какие из нас специалисты-отделочники?

– А вот и нет, – не согласилась Сашенька, – если хочешь знать, до того как пойти в госпиталь, я несколько месяцев работала на стройке, характеристику зарабатывала. Без рекомендации в госпиталь и нянечкой не брали.

– И чем же ты на стройке занималась?

– Штукатурила, обои наклеивала, плитку помогала класть, да мало ли чего приходилось делать.

– Ну что ж, – обрадованно заключил Алексей, – тогда другое дело. Возьмешь меня в подручные аль нет? – дурачась, сказал он, обнимая жену.

– Если хорошо попросишь, то, может быть, и возьму, – улыбнулась Сашенька.

Своим предложением они прямо-таки ошарашили прораба.

– Да вы что, серьезно, что ли?

– Вполне, – ответил Алексей, – жена у меня специалист по отделочным работам. Вы бы нам сантехнику установили, отделочные работы мы сами закончим.

– Надо подумать, – недоверчиво глядя на молодую парочку, промолвил прораб. – Сколько домов сдавал – ни разу таких предложений от будущих жильцов не слышал.

– Все течет, все меняется, – многозначительно изрек Алексей, и они с Сашенькой рассмеялись так заразительно, что прораб не выдержал и улыбнулся.

– Предложу на профкоме, может быть, и кроме вас будут желающие заняться отделкой своих квартир. А то у меня со специалистами туго, как следует заплатить не могу людям, расценки прежние. Так они все в кооперативы подались. Еще вот с плиткой неувязка вышла. Не отгрузили поставщики. Подожду недельки две, да и предложу сдавать квартиры без кафельного покрытия.

– Если что, мы бы сами какую надо плитку для своей квартиры достали, – предложил Алексей.

– И то добре, – заключил строитель и, попрощавшись за руку с Алексеем, добавил:

– Через недельку заходи, думаю, что к этому времени я смогу сказать что-то определенно.

До Нового года, а значит, и до сдачи дома оставалось немногим более месяца, когда бюрократическое профсоюзное колесо, сделав полный оборот, родило решение об использовании добровольного труда будущих жильцов на строительстве жилого дома.

Правда, немногие откликнулись на это решение. Большинство очередников с возмущением отвергло его как не соответствующее Конституции, по которой каждый имеет право на бесплатное жилье.

Алексей с Сашенькой, полные энтузиазма, собирались на стройку. Несмотря на очередные авралы, предшествующие окончанию почти каждого месяца, Алексей решил продолжить свою трудовую неделю и в выходные. Но какие это были для них дни? Не тягучие цеховые, а ни с чем не сравнимые радостные дни свободного труда на самих себя.

Первым делом убрали весь мусор. После этого Алексей с разрешения прораба врезал в дверь замок, а Сашенька в это время заканчивала приготовление раствора для отделки стен кафелем.

Плитка ровными нераспечатанными стопками лежала посреди кухни. Алексей долго обивал пороги магазинов, прежде чем нашел то, что нужно. Цветастую для кухни, черную для ванны и серую для туалета.

– Начнем с туалета, – предложила Сашенька, – там меньше мои первые огрехи видны будут, – улыбнулась она.

– А что мне делать? – спросил Алексей.

– Будешь на подхвате. Так… – Сашенька задумалась. – Распечатай серый кафель, выложи плитки в таз и залей водой.

– Есть, – по-военному ответил Алексей, выполняя волю жены.

Он нежно, словно плитки были из хрусталя, разложил кафель, залил его водой.

– Я готов, – доложил он.

– Ну, с богом, – серьезным тоном изрекла Сашенька и, густо обрызгав стену водой, начала кладку. Первый ряд вышел без огрехов. Второй чуть хуже.

Сашенька отошла на шаг от стены, прикинула что-то на глаз и, недовольно проворчав что-то про себя, принялась кладку разбирать.

– Счищай быстрей раствор, а то подсохнет, ничем не сковырнешь, – буркнула, не прекращая работы.

Алексей молча счищал раствор и, только отмыв каждую плитку до блеска, клал ее в таз. Он гладил плитки пальцами, словно они были живыми, и это занятие приносило ему наслаждение. Согретый теплом его рук кафель словно становился живым, переливаясь в тусклом свете зимнего дня разными оттенками.

– Хватит играть, – улыбнулась Сашенька, заметив его мимолетное увлечение, – займись лучше кухней. Завтра красить рамы да двери будем, так что ты шпаклевкой да подгонкой займись.

– А как же ты без меня?

– Управлюсь, управлюсь без помощников. Алексей взял стамеску, наждачную бумагу и принялся выводить все шероховатости с подоконника. Потом занялся рамами. Делал все не торопясь, основательно. Делал для себя, навечно. «Кто знает, может быть, и дети, и внуки здесь жить будут, для них надо постараться», – думал умиротворенно он.

Долго пришлось подгонять дверь на кухне, которая никак не хотела плотно закрываться. И так и сяк к ней подбирался, не идет дело, и все тут. «Надо же снять ее», – догадался наконец Алексей, сбегал к соседу за рубанком, и тогда дело пошло.

Став своей в доску, дверь уже не скрипела, легко открывалась и закрывалась. На человеческое добро и ласку отвечала хорошей службой. Алексею даже захотелось погладить ее, и он, глянув в Сашенькину сторону – не видит ли та его сентименты, провел ладонью по гладкой, обработанной поверхности.

Ранние сумерки медленно заволакивали горизонт. В квартире стало темнеть.

Тепло было подключено, полным ходом шла проверка отопительной системы. Электричество обещали подключить лишь к сдаче объекта.

– Ну что, заканчиваем? – предложил Алексей, подходя к Сашеньке.

– Да, пожалуй, надо кончать, а то уже плитку от стены еле отличаю, – согласилась жена, – ну как работа? – повернулась она к нему.

Алексей удивленно присвистнул. Вместо тесной, шероховатой, мрачной камеры перед его взором предстала раздавшаяся вширь и ввысь комната, стены которой отливали тусклым серебром.

– Вот это да! Прямо царские хоромы! – не без гордости за свою Сашеньку воскликнул Алексей. – Если так и дальше пойдет, то к нам скоро делегации ходить будут, – улыбнулся он, обнимая уставшую, но счастливую и радостную жену.

Приближался долгожданный Новый год. Долгожданный потому, что в жизни Алексея и Сашеньки должен был очень многое изменить. Два самых радостных, самых долгожданных события ожидало их в Новом году. Переезд в новую, собственноручно отделанную квартиру и рождение малыша.

Алексей знал, что выдачу ключей и ордеров на квартиры профком и строители приурочили к новогоднему празднику. И хоть ключи от квартиры были у него на руках, с волнением ждал дня, когда станет полноправным хозяином собственной квартиры. Пока в руках не было заветного листочка бумаги с красной полосой, закрепляющего право на квартиру, Алексей не без тревоги считал дни до Нового года. «Чем черт не шутит», – думал он, еще и еще раз обходя комнаты, согретые теплом их с Сашенькой рук.

Немало трудов положили они, прежде чем некогда незавершенная серая и угрюмая квартира приобрела лоск и уют. Обои они подбирали долго. Немало спорили, гуляя в свободное время по магазинам, пока не приобрели серебристое покрытие для стен зала и цвета клубники со сливками для детской. Они уже распланировали всю свою будущую обстановку, вплоть до того, где будут стоять стулья, висеть ковер, лежать ковровые дорожки.

– А здесь будет стоять кроватка нашего малыша, – ласково сказала Александра, указывая на место у окна.

– Тут слишком светло, солнце будет ему мешать, – возразил Алексей, но Сашенька была непреклонной.

– Я повешу на окна толстые шторы и буду открывать их по утрам, чтобы наш малыш просыпался под теплой солнечной улыбкой. И тогда он будет таким же ласковым и светлым, как солнечный лучик. И я буду звать его Лучиком. Ведь и в самом деле, Алеша, малыш стал для нас добрым лучиком, который в черноте обрушившихся на нас невзгод высветил дорогу, по которой мы с тобой идем…

– Как бы я хотел, чтобы эта наша с тобой дорога не кончалась. – Алексей опустился перед Сашенькой на колени и, погладив округлившийся животик, тихо сказал:

– Что бы я без вас делал, дорогие вы мои…

– Алеша, Алешенька, милый мой. – Сашенька, гладя голову Алексея, хотела сказать что-то еще, но комок, перехвативший горло, не давал говорить, и она заплакала. Заплакала не сдерживаясь, по-бабьи.

– Не плачь, дурочка, – поднялся с колен Алексей и, прижав к себе ее мокрое от слез лицо, начал целовать ее большие глаза, щеки, губы, ощущая солоноватую сладость счастливых слез.

Они молча стояли, прижавшись друг к другу, словно боясь неведомой разлуки, молчали потому, что говорили их сердца, губы, глаза, и были счастливы тем мгновением, что только что подарила им жизнь, и хотели насладиться этим чувством про запас, словно предвидя, что их радость недолговечна.

– Алеша, а давай Новый год встретим здесь? – неожиданно предложила Сашенька, откликаясь на какие-то свои мысли.

– Да ты что! У нас и стола-то нет. Да и плита не работает и к тому времени вряд ли подключат, – неуверенно начал Алексей, но Сашенька тут же прервала:

– Ничего, составим ящики, а закуски я с бабусей приготовлю и сюда принесем. Разве ты не хочешь встретить Новый год со мной, да еще в собственной квартире?

– Ну ладно, – сдался Алексей, – ради тебя я на все готов.

За несколько дней до праздника Алексей раздобыл невысокую, но разлапистую елку. Приволок в квартиру и установил посреди комнаты. После того выпросил у прораба две доски и, вооружившись ножовкой и молотком, сколотил вполне приличный столик и скамейку. Сашеньке ничего не сказал. Хотел обрадовать ее этим простеньким сюрпризом. Еще раз пройдясь по уже ставшей родной квартире, Алексей зачем-то потрогал батареи. Металл обжег руку. С потолка тускло светила лампа. От стен, еще недавно смотревших на него светлым теплом, с наступлением сумерек повеяло невидимым холодом. Алексей зябко поежился. С щемящим сердце беспокойством покидал он свою квартиру.

Перед тем как выключить свет, еще раз окинул взглядом такую желанную квартиру.

На работе все валилось из рук, когда Алексею передали приглашение зайти в профком.

«Уж скорей бы все приходило к какой-то определенности», – думал, он, направляясь в кабинет.

Председатель профкома встретил его траурным молчанием, которое не предвещало ничего хорошего. В груди бешено забилось сердце. Подрагивали от волнения руки. Алексей сцепил их перед собой.

– Меня вызывали?

– А-а, Переверзев, проходи, садись.

Алексей сел на предложенный стул.

– Ты только не волнуйся, – начал разговор председатель профкома.

– А что случилось?

– Ты парень молодой, – не отвечая на вопрос, продолжал тот, – жильем обеспечен…

Алексей напряженно молчал, уже догадываясь, к чему клонит председатель.

– Я знаю, что ты человек заслуженный, что квартира тебе положена вне очереди, но бывают обстоятельства, когда приходится и на это закрывать глаза, – откровенничал чинуша.

– Что вы хотите этим сказать? – внутренне вздрогнул Алексей.

– В связи с тем, что ты у нас недавно работаешь и еще не зарекомендовал себя как активный строитель светлого будущего, профком решил предоставить тебе квартиру в другом доме, строительство которого начнется в следующем году. А квартиру, которую ошибочно планировали выдать тебе, решено отдать очень нужному на заводе специалисту, без которого просто встанет самый важный – закрытый цех. Ты как патриот завода, должен понять, с каким трудом мы вынуждены были принять это решение…

Алексей, не дослушав всех веских доказательств профсоюзного босса, бессознательно встал и, натыкаясь на стулья, медленно пошел к двери.

В мозгу его бились безрадостные мысли: квартиру, которую с таким трудом и радостью они с Сашенькой обустроили, у них отбирают. Там будут жить чужие люди. Как молотом по наковальне, бухала эта мысль, рождая в душе нестерпимую боль.

«Как же я скажу об этом Сашеньке?» – думал он, шагая по широкому коридору, спускаясь по лестнице, бредя по замусоренному заводскому двору. Думал и не находил ответа.

После того горя, что ему пришлось испытать, собственная квартира была для Алексея самой большой радостью, счастьем, и вот это все у него одним росчерком пера отняли. И он знал, что никто не в состоянии помочь ему в этом выплескиваемом через край человеческого терпения горе. Он на себе познал, как работают шестерни машины, название которой система. Они перемалывают все, что ей противоречит.

«Был бы автомат, всех бы вас, гадов, перестрелял», – с отчаянием подумал Алексей, вспомнив лощеное, неприятное лицо председателя профкома.

Да где теперь автомат возьмешь? Этими отчаянными думами хотел отдалиться от главной, упорно засевшей в мозгу мысли: как сообщить жене? Ведь она не выдержит горя, свалившегося внезапно. Не дай бог, если что с малышом случится.

Чтобы охладить разгоряченную голову и как-то собраться с мыслями, Алексей уткнулся лбом в холодное безразличное стекло витрины, с которой на него смотрели передовики производства, и такая злость на него нашла, что, не соображая, что делает, схватил кусок трубы и начал крушить всю эту никчемную и бездушную пропагандистскую красоту. Бил до тех пор, пока от проходной не послышались крики. Оглянувшись, увидел, как к нему приближаются охранники во главе с милиционером.

Он яростно выругался и, еще не приняв окончательного решения, что предпринять, чтобы не даться в руки охраны, кинулся прочь. Но ему наперерез уже бежали охранники из цеха.

Алексей заметался из стороны в сторону, и вдруг у него словно что-то замкнуло в мозгу. Потеря квартиры, слезы Сашеньки, битье витрины – все это образовало непреодолимое кольцо, из которого не было никакого ходу.

«Чем так жить, лучше совсем не жить», – эта мысль укреплялась в голове ежесекундно и, завладев всем его сознанием, искала реализации.

Алексей увидел стоящий у ворот топливозаправщик, из крана которого тоненькой струйкой стекало на почерневший снег горючее.

«Только так докажу этим гадам, что я не машина, а живой человек, с ранимой душой и кровоточащим от горя сердцем», – подумал он, подбежал к крану, крутанул ручку, и в то же мгновение тугая струя солярки окатила его с ног до головы. Он сломал несколько спичек, прежде чем увидел вспышку.

Через несколько секунд по двору метался живой факел, вызывая у опешивших охранников ужас.

Мягкий молочный свет операционной, словно саван, окутывал распростертое на столе тело, назойливо лез в глаза, тревожно давил на грудь, вызывая страх перед затянувшимся пробуждением.

Первое, что почувствовал Алексей, выплывая из молочного небытия, нестерпимую боль, исходящую из каждой клеточки обгоревшего тела. Он кричал, матерился, пытался сучить руками и ногами, но это вызывало лишь новую, еще более невыносимую, боль. Она уходила лишь с потерей сознания, и Алексей молил Бога, чтобы тот продлил сон до бесконечности.

– О Боже, – шептал он посеревшими губами, – прости меня за все прегрешения мои, которые совершил я по неведению за всю мою, такую несуразную жизнь. В страданиях и муках шел я к Тебе. И вот я Твой. Больше ничего мне не надо. Забери меня к себе, нет мочи терпеть боль, что принесла мне жизнь…

С Богом на устах он затихал до следующего, более мучительного, пробуждения.

Молодое крепкое тело, достаточно закаленное в битвах со смертью, сопротивлялось ослабевшему духу. Жизнь брала свое, ибо нет ничего живучей самой природы.

Алексей начал постепенно привыкать к боли. Так привыкает к пыткам узник, заточенный в темницу, уверенный, что мучения его будут вознаграждены свободой.

Хоть и мало хорошего видел он в этой жизни, но прорвавшееся сквозь боль воспоминание о Сашеньке, о малыше, которого они с нетерпением ждали, взбодрило сникший дух.

– О Боже милостивый, прости грешника, помышлявшего о смерти. Дай мне силы выжить, ибо в боли и истязаниях забыл я, что в жизни есть то, ради чего стоит терпеть муки, ниспосланные Тобой…

Со словами молитвы утихла боль. А может быть, это Алексею только казалось. Захотелось открыть глаза, закричать на весь мир:

– Я буду жить!! Я буду жить потому, что меня ждет любимая и мой будущий малыш!!! Пусть об этом знают все, все, все.

Алексей с трудом размежил веки. Свет, бьющий из-за неплотно зашторенного окна, ослепил его.

Алексей зажмурился и, постепенно привыкая к свету, раскрыв глаза, увидел склонившееся к нему знакомое лицо. Где-то он уже видел его. Эти внимательные и добрые глаза он знает, ощущал когда-то и прикосновение этих длинных, чутких пальцев.

Врач положил ладонь ему на лоб, и от этого прикосновения Алексею стало спокойно, умиротворенно, как когда-то…

– Считай, что ты заново родился, – послышался до боли знакомый голос.

«Кто же это может быть?» – силился вспомнить Алексей, но эта мысль так и осталась незаконченной, потому что от тепла и какой-то неведомой силы, исходящей от ладони врача, веки словно налились свинцом, и вскоре он, впервые за много дней, уснул крепким безмятежным сном.

Пробуждение было не таким болезненным, как раньше, и все же Алексей застонал.

Подошла медсестра и, сделав укол обезболивающего, оставила его один на один со своими мыслями.

Первой, о ком подумал Алексей, была Сашенька.

«Почему ее до сих пор нет? – с беспокойством подумал он. – Неужели что-то случилось?»

– Сестра, сестра, – прокричал он еще неокрепшим голосом. Но никто на его зов не отозвался.

Тогда Алексей нажал на красную кнопку, угнездившуюся в стене, прямо напротив головы.

Тоже безрезультатно. Никто не спешил к нему, никто не хотел ему помочь. Алексей закричал что было мочи:

– Помогите, помогите, мне плохо!

Дверь сразу же отворилась, и в комнату вбежал доктор.

«И походка у него такая знакомая», – уже успокоенный, подумал Алексей.

– Что с тобой? – озабоченно и устало спросил врач.

– Мне больно оставаться одному, – виновато сказал Алексей, пряча глаза.

– Хорошо, я с тобой посижу.

– Я хотел спросить, что со мной будет?

– Жить будешь! Правда, предстоят еще две-три операции по пересадке кожи.

– Спасибо, доктор.

– Это мое ремесло. С твоего позволения я хочу осмотреть тебя еще раз. Когда тебя привезли, все делалось в такой спешке…

– Пожалуйста, – равнодушно согласился Алексей, хотя знал, что предстоит перенести чудовищную боль.

Он кусал до крови губы, пока доктор тщательно осматривал его тело. Делал это чутко и осторожно, словно чувствуя боль своего покалеченного пациента.

И это было тоже знакомо Алексею.

– Ну, парень, да ты, оказывается, уже не впервой на операционном столе, – сказал удивленно врач, проводя прохладными пальцами по рубцу на бедре.

– Да, было дело, – нехотя процедил сквозь зубы Алексей, сдерживая себя, чтобы не закричать от боли.

– Где-то я это уже видел, – задумчиво произнес доктор, – где это тебя так шкуру попортили?

– В афгане.

– Когда?

– В восемьдесят первом.

– В каком госпитале операцию делали?

– В Кабульском.

– Это моя работа, – удовлетворенно сказал доктор и, уложив Алексея на спину, внимательно посмотрел на него. – Нет, не помню. Много таких, как ты, в восемьдесят первом было.

– А я вас вспомнил, товарищ капитан, – неуверенно начал Алексей, – ну конечно же, это вы. Как я сразу не догадался. Ведь, услышав вас, я сразу же подумал, что мне померещилось. Вот так встреча!

Алексей порывался сесть, но любое движение вызывало нестерпимую боль.

– Лежи, лежи, – озабоченно сказал доктор, – не надо шевелиться. Только не капитан я теперь, а простой цивильный доктор. – В словах его было столько горечи, что Алексей, несмотря на то что сгорал от любопытства, решил в душу не лезть.

Но доктор, придвинув стул к его кровати, начал свой рассказ сам.

– От своей работы я всегда получал удовлетворение. Это кому-то может показаться краснобайством, но это так. Несмотря на кровь и страдания, с которыми мне постоянно приходится сталкиваться у операционного стола, несмотря на тяжелый и не всегда благодарный труд, от которого иногда ломит все тело и хочется все бросить, я живу этим. И если удается кого-то спасти от смерти, я счастлив. Не знаю, откуда такое влечение к медицине, ведь старики мои были простыми работягами, жили заводскими заботами. А я пошел в медицинскую академию. Когда уезжал из дома, отец и мать, благословляя на дорожку, говорили: «И все-таки не по Сеньке шапка, шел бы на завод, династию бы продолжил». Даже когда приехал с лейтенантскими погонами на плечах, в глазах стариков вместо радости увидел осуждение. Не этой доли желали они мне. С тем и похоронил их. Сначала отец, потом мать. Один на всем белом свете остался. Когда формировался полевой госпиталь в афган, не задумываясь, подал рапорт. Взяли.

Потом пошли страшные дни. Операции в горах заканчивались сотнями операций в госпиталях. Кровь, грязь, духота, усталость. Все это сразу навалилось на мои плечи. Да еще неразбериха в медицинском хозяйстве. То спирт весь кто-то вылакает, то продукты со склада пропадут. Я уже не говорю про бинты и белье. В общем, воровали по-черному. И главное, виноватых нет. Начальник госпиталя спирает на заместителя по хозчасти, тот на своих прапорщиков, те на солдат взвода обеспечения.

Так вот в этом бардаке и жили и операции делали. Да еще какие! С того света ребят вытаскивали. Привык я, одним словом, к своей работе и другого не чаял, когда случилась очень гадкая история.

Отправляли мы в Союз раненых, спинальных. Стали в вертолет загружать, а там армейские тыловики столько тюков натолкали, что и раненым-то поместиться негде…

– Все остальное я видел своими глазами, – перебил доктора Алексей, – а что было потом?

– А потом меня под охраной повезли в комендатуру, посадили в камеру. Вечером вместе с комендантом в камеру вошел тот холеный майор и, ни слова не говоря, ударил меня. Я защищался как мог, но эти двое повалили меня на пол и начали бить ногами. Когда я отключился, вылили в рот полбутылки водки. Когда пришел в себя – на ноги встать не мог.

Помню, что наутро меня привели в кабинет коменданта, в котором были начальник госпиталя и какой-то незнакомый генерал. Они потребовали от меня объяснений, а у меня от побоев и водки язык не поворачивается, губы, как бублики.

Генерал в бешенстве топал ногами, грозил отдать под трибунал за пьянство и оскорбление старшего по званию офицера.

В общем, продержали на гауптвахте трое суток и отпустили, некому было у операционного стола стоять.

Из Панджшера наплыв раненых был. Осенний поход в разгаре. Когда хирурги смогли справляться без моей помощи, поступил приказ об откомандировании меня в Союз.

В Ташкентском аэропорту меня встретили два дюжих молодца в белых халатах, скрутили руки и, усадив в «скорую», куда-то повезли.

Так я оказался в психушке. Врач, который «лечил» меня там, однажды признался, что распоряжение о помещении меня в психушку пришло и от военного командования, и от гражданских властей.

– А на диссидента вроде не похож, – закончил психиатр, прописывая ненужные лекарства, – я на них насмотрелся за свою жизнь. Чем же ты, родной, власти не угодил?

– Хотел людей спасти, – говорю.

– Ну конечно, конечно.

Потом была комиссия, и меня комиссовали из армии как психически больного.

На гражданке я чем только ни занимался. И дворником был, и истопником в котельной, пока статью эту злополучную не сняли. Профессор Преображенский помог.

– Душевный человек – профессор Преображенский, – заметил Алексей.

– Да-а-а. Если бы не он, я бы до сих пор где-нибудь на подсобных работах трудился. Но и для него это даром не прошло, уволили старика на пенсию раньше времени, – с горечью добавил он, – вот так-то, брат, как говорится, гора с горой не сходится, а человек с человеком рано или поздно сходится. И все-таки никому я такой встречи бы не пожелал.

Неожиданно дверь резко распахнулась и в комнату влетела раскрасневшаяся медсестра. Увидев доктора, она растерянно остановилась на пороге.

– Мне сказали, что он звонил… – переводя дыхание, сказала, бледнея, девица, глядя то на Алексея, то на врача.

– Запоздала малость. – Доктор хотел отчитать ее, но, заметив умоляющий взгляд Алексея, добавил: – Ладно, на первый раз прощаю. Но если еще раз отлучишься от пульта, выгоню к чертовой матери.

– Я больше не буду, – испуганно затараторила сестричка, пятясь к двери. Она уже повернулась, чтобы уйти, но тут же развернулась обратно. – Ой, совсем забыла, Сергей Александрович. К больному Переверзеву тут друзья пришли. Не знаю, можно к нему пускать или еще нельзя?

– Разрешите, товарищ капитан? – попросил Алексей.

– Хорошо, пропусти, под мою ответственность. Найди только халаты.

Вскоре в проеме двери показался сначала Виктор, за ним, чуть прихрамывая, Олег Бурыкин. Алексей узнал его по шраму на щеке.

– Ребята! – радостно воскликнул он. – Ребята, – повторил он и больше не мог ничего произнести, в горле стоял комок.

– Как ты?! – почти в один голос воскликнули друзья, подходя поближе, стараясь по лицу друга определить, как себя чувствует.

– Да ничего, – сглотнув комок, сказал Алексей, – еще поживем, елки-моталки. – Он через силу улыбнулся и, шевельнул было рукой, чтобы поздороваться, но тут же отказался от этой затеи. Правая рука была обожжена сильней всего, и теперь даже мысль шевельнуть рукой причиняла ему нестерпимую боль.

– Ребята! Познакомьтесь. Это мой доктор, Сергей Александрович. Он меня уже дважды возвратил с того света.

– Ну, ты скажешь, – улыбнулся доктор, – прямо всемогущего бога из меня лепишь.

– Если бы не вы, не жить бы мне на этом свете. С такими ребятами бы не познакомился. С Сашенькой. Как мне ее сейчас не хватает, – не скрывая своей радости, сквозь боль улыбнулся Алексей, – Вить, ты не знаешь, почему здесь нет Сашеньки?

Только что улыбающаяся физиономия Виктора посерьезнела, в глазах вместо радостных огоньков промелькнула тщательно скрываемая от всех горечь.

– Ну ты знаешь… В общем, она в больнице.

– Что с ней?

– Наверное, что-то женское, – увиливал от прямого ответа Виктор,

– Что с ней? – возопил он.

– Ничего страшного, – уверенно заявил Виктор, – мама была у нее, говорит, что Сашенька скоро выздоровеет.

Алексей, услышав это, немного успокоился, но глубоко в душе уже бродило какое-то смутное нехорошее предчувствие новых непредсказуемых невзгод.

Даже балабол Олег Бурыкин не смог отвлечь его от черных мыслей.

Чтобы поднять его настроение, Виктор сообщил ему радостную весть:

– Ты знаешь, в профвкоме тебя ожидает ордер на квартиру.

Услышав это, Алексей кисло улыбнулся.

– А председателю завкома за самоуправство при выделении квартир влепили выговорешник.

Но и это сообщение не вызвало у него особой радости.

Поговорив еще немного о том о сем, друзья, оставив на тумбочке кульки с гостинцами ушли, пообещав навестить в самое ближайшее время. Вслед за ними вышел и доктор. Когда через полчаса он зашел в палату, Алексею показалось, что капитан смотрит на него не удовлетворенно, как смотрели еще с час назад, а с чуть заметным сочувствием.

– Вы узнали что-то о Сашеньке? – испуганно глядя в глаза доктору, спросил Алексей.

Тот через силу улыбнулся.

– С чего это ты взял? Ребята сразу же ушли, а я инструктировал дежурных медсестер, – начал почему-то оправдываться доктор, для тебя сейчас самое главное – выздороветь, стойко перенести последствия операции, а уже потом все остальное. Жизнь – такая привередливая дама, никогда не знаешь, каким боком она к тебе повернется… Но это все сентенции. Я пришел сказать, что к тебе просится еще один посетитель. Он назвался Петровичем.

Алексей вдруг с горечью подумал о том, что за всеми, произошедшими с ним перипетиями он напрочь забыл о Полковнике, человеке, который не только помог ему выжить на самом дне социальной ямы, но и своим примером научил стойкости в борьбе с невзгодами.

– Позовите его, пожалуйста, я так давно его не видел, – взволнованно произнес он, стараясь приподняться. Доктор подложил ему под спину подушку и только после этого вышел в коридор за очередным посетителем.

Глядя на дверь, Алексей представлял себе Полковника таким, каким видел его обычно всуе, за столом, на «королевском» месте или за дележом добычи – в потрепанных, давно потерявших свой цвет джинсах, свитере и небрежно повязанном поверх свитера белом шарфе…

Дверь отворилась и на пороге появился незнакомый ему мужчина в параллельных шерстяных брюках, твидовом пиджаке и ослепительно-белой рубашке, перехваченной по вороту серым в горошек галстуком. Чисто выбритое лицо его, без единой морщинки, выражало строгую решительность и ожидание. Только глаза его, излучающие теплый, пронизывающий свет, говорили о том, что, несмотря на неожиданное превращение «нищего» в «принца», он был и остается тем Полковником, которого боялись воры и на защиту которого всегда могли надеяться друзья.

Петрович подошел к кровати и, нагнувшись, приобнял Алексея, стараясь не причинить ему боль. От Петровича пахнуло дорогими духами.

– Здравствуй, дорогой! – радостно воскликнул он. – Я рад видеть тебя, как всегда, бодрым и неунывающим.

– Товарищ полковник, – обрадованно и удивленно произнес Алексей, – откуда такое перевоплощение? Честно говоря, я ни за что бы не узнал вас, столкнувшись на улице.

– О, это долгая история. Расскажи мне лучше, как ты до этой вот палаты докатился?

Придвинув поближе к кровати стул, Петрович поудобнее устроился на нем в готовности выслушать повествование Алексея.

– И все-таки ты молодец! – воскликнул Полковник, выслушав эту горькую повесть жизни до конца. – Я верил, что ты рано или поздно выкарабкаешься из болота. Такие люди, как ты и я, рождаются не прозябать в этой жизни, а вершить великие дела!

Алексей скептически улыбнулся.

– Какие такие дела? – удивленно произнес он.

– Ну, брат, ты прямо сама скромность. Виктор, твой боевой друг, мне все рассказал о том, как в госпитале благодаря твоему примеру многие ребята, обреченные на инвалидность, стали полноценными людьми. А это дорогого стоит…

– А откуда вы Витьку знаете?

– Он сам меня нашел. Вернее, мы друг друга нашли.

– ?

– С отцом Виктора мы периодически встречаемся на совещаниях в горкоме партии. Однажды разговорились, он и поведал мене о происшествии на заводе. А когда назвал фамилию Переверзев, я понял, что это наверняка ты. Потому что так мог поступить только ты. Вот тогда я и познакомился с твоим другом. И как только разрешили посещение, я решил тебя навестить.

– Спасибо, товарищ полковник, что не забыли. – На глазах у Алексея навернулись слезы. – Что-то мы все обо мне, да обо мне, – тряхнул головой он, стряхивая соленую влагу. Вы-то как?

– У меня все намного проще. После того как ты уехал на заработки, я решил разобраться с Алексеем Марковичем. В общем расстались мы с ним врагами. Как я уже тебе говорил, Маркович – человек с темным прошлым и обид никому не прощает. Не прошло и недели, как его ребята заявились к нам, и мне пришлось из шайки уйти. Первое время пришлось туго. Но нет худа без добра. До того мне эта бездомная жизнь осточертела, что однажды, зажав в руки полтинник, полученный за сданные бутылки, и стащив с чердака первое попавшееся чистое белье, я направился в баню. Перед входом у ларька с газировкой встретилась мне старушка. Увидев меня, она протянула руку.

– Подай, мил человек, – попросила она.

Я, показав ей зажатый в руке полтинник, сказал, что с этими последними у меня деньгами хочу решительно изменить свою жизнь.

Старушка внимательно посмотрела на меня и, опустив протянутую руку, сказала:

– Вижу, что ты человек непростой. И впереди у тебя – большое будущее…

– Да что ты, бабка, – не поверил я, – мне бы только в люди выйти, я готов ради этого горы снести.

– Верь мне, милок, я всякое в жизни повидала.

Когда я вышел из бани, старухи на месте не было. Но, как только я поравнялся с ларьком, мне повстречался мой давний сослуживец Сергей Полумисков, с которым я начинал службу еще лейтенантом, а затем учился вместе с ним в военной академии.

Увидев меня, он радостно воскликнул:

– Петрович, дорогой, как я рад тебя видеть! Куда ты запропастился? Когда я ответил на все сыпавшиеся, словно из рога изобилия, вопросы, Серега задумался.

– Я недавно назначен членом Военного совета ДВО и, зная твои организационные способности и возможности, могу порекомендовать тебя в горком партии. У меня установились хорошие деловые отношения с первым секретарем. Кстати, накануне, на Военном совете, он в доверительной беседе попросил меня найти из числа окружных политотдельцев, уволенных в запас, хорошего организатора. Пока на должность заместителя заведующего отделом.

– Но я же не политработник, а командир, – ответил я Сергею.

– Ничего, я дам тебе соответствующую характеристику, – уверенно ответил он.

– А ты не боишься, что за мной может потянуться нежелательный шлейф прошлых похождений? – решил я проверить давнего сослуживца на вшивость.

– Я надеюсь, что ты рассказал мне все, ничего не утаив? – пытливо глядя на меня, спросил тот.

– Все, как на духу!

– Ну тогда вопрос исчерпан. Я тебя хорошо знаю и в тебя верю.

После этого разговора, произошедшего возле бани, Сергей пригласил меня к себе домой. Мы, вспоминая о сослуживцах, о проделках молодости, засиделись за полночь.

Сергей оставил меня у себя ночевать. Впервые за несколько неприкаянных лет я улегся на воздушные белые простыни.

Утром, покопавшись в шкафу, он выдал мне костюм, белую рубашку, галстук, носки и ботинки. Благо что мы были с ним одной комплекции.

Вскоре выправили паспорт, другие документы. Не прошло и месяца, как я стал партийным начальником. Недавно квартиру получил. Прекрасную женщину встретил. Так что все складывается у меня прекрасно. И теперь я хочу хоть чем-то помочь тебе…

– А мне помощь не нужна, – неожиданно заявил Алексей, – у меня есть все, что надо. На большее я не претендую.

– Интересно, а что тебе надо? – удивленный таким ответом спросил Петрович.

– А все, что есть, – улыбнулся Алексей

– Я, конечно, рад, у тебя есть все, что надо. Но если понадобится моя помощь, я всегда рад буду тебе помочь.

В палату зашел доктор, взглядом показывая на часы.

– Ну, до свиданья, мой молодой друг. Я думаю, что мы еще не раз встретимся. Потрепав Алексея за вихры, Петрович оставил на тумбочке свою визитку, а в палате стойкий запах дорогого парфюма.

Прошло несколько недель. За это время Алексею сделали две операции по пересадке кожи, и молодое тело быстро заживлялось. На правом боку и руке, которые наиболее пострадали от ожогов, на месте еще недавно наложенных швов появились рубцы. Дело шло на поправку. Алексей уже считал дни, когда увидит Сашеньку. Думал о ней днем. Видел во сне ночью. И, несмотря на то что в душе все копились и копились предчувствия чего-то непоправимого, он отгонял черные мысли. Десятки раз за день прокручивал в своем сознании их встречу. Представлял, как будет целовать и утешать. Гладить располневший живот и чувствовать сквозь платье удары маленьких кулачков и ножек ребенка.

«Только ради этого одного нужно жить, – думал взволнованно Алексей, – дело наживное. В другом доме дадут, и то ладно».

И все-таки воспоминание об их таком и чистом, и уютном гнездышке, которое они успели отделать по своему вкусу, вызывало в сердце щемящую боль. От этого щемящего воспоминания Алексея оторвал скрип отворяемой двери. Пока он повернулся к стене спиной, в палате уже стояли гости: Олег, Виктор и его мама, Елизавета Викторовна, постаревшая за те несколько месяцев, что он не появлялся у Меньшиковых дома. Вслед за ними в палату вошел доктор и плотно затворил за собой дверь.

Все молчали.

Зловещая тишина окутала всю комнату и звенела в ушах, разрывая перепонки.

– Алеша, – начал доктор Сергей Александрович, – ты уже достаточно окреп, чтобы услышать горькую для тебя весть…

– Алешенька, крепись, сынок, – подошла и положила ему на лоб свою холодную ладонь Елизавета Викторовна.

– Что? Что случилось? – испуганно переспросил он, приготовившись к худшему. – С Сашенькой что?

– Нет, нет, с Сашенькой все нормально, она выздоровеет, – торопливо сказала Елизавета Викторовна.

– А в чем тогда дело? – Алексей недоуменно уставился на друзей.

– Понимаешь, у Сашеньки не будет ребенка, – чуть слышно ответила за всех Елизавета Викторовна.

– Но почему? Почему? – Алексей не хотел этому верить. Эти люди ошибаются. Ведь они с Сашенькой так ждали маленького. – Я не могу и не хочу этому верить, – твердил он, но, встретив в глазах друзей сочувствие и горечь, замолчал.

– Что же случилось? – еле выдавил он из себя.

– Сашенька не усидела дома, когда решался вопрос о квартире, ждала тебя возле заводских ворот и все видела. Когда все это случилось, она упала в обморок. В больнице, куда привезла ее «скорая», у нее случился выкидыш…

– Где сейчас Сашенька?

– Она в психиатрической лечебнице.

– Но почему в психушке?

– Она до сих пор не может прийти в себя, все думает, что ребенок уже родился, требует его у врачей…

– Я разговаривал с психиатром, ее лечащим врачом, – добавил Сергей Александрович, – он сказал, что подобного рода психические расстройства излечимы…

После непродолжительного молчания доктор продолжил:

– Он посоветовал дать твоей супруге новорожденного приемыша. Материнские чувства вытеснят все, и она быстро выздоровеет. И чем быстрее все это сделать, тем лучше.

– Вот почему мы, доктор обвел всех присутствующих взглядом, словно ища у них моральной поддержки, – решили рассказать, Алеша, обо всем сейчас, не дожидаясь твоего полного выздоровления. От твоего решения зависит ваша дальнейшая судьба и, главное, жизнь и здоровье твоей супруги.

Алексей, ошарашенный услышанным, глядел в потолок, кусая до крови уже не чувствительные к боли губы.

– О, Боже, – мысленно обратился он к Творцу, – о, Боже! За что Ты так несправедлив ко мне? Почему именно на мою долю выпадают только горе и страдания? О, Господи, укрепи мою душу и дай разум моему обезумевшему сознанию. Вразуми меня, и я буду вечно верен Тебе.

С молитвой, как и в прежний раз, пришло успокоение. Ребенка нет, и его уже больше не вернешь. Главное, что Сашенька жива и есть надежда, что она выздоровеет.

– О, Господи, помоги и вразуми меня, – повторил Алексей, открывая полные слез глаза.

Елизавета Викторовна незаметно смахнула горючую влагу с его глаз носовым платком и участливо, по-матерински ему улыбнулась.

– Раз нет другого выхода, я сделаю так, как рекомендовал ее врач, – уже спокойным голосом произнес Алексей, – я буду любить усыновленного ребенка ничуть не меньше своего собственного. Но эта тайна должна остаться между нами.

– Да будет так, – выразил общее мнение доктор.

– Только не каждый же день от новорожденных матери отказываются, – озабоченно сказал Алексей.

– Я уже говорила со своей давней подругой, – озабоченно промолвила Елизавета Викторовна, – она старшей медсестрой в городском роддоме работает. Там позавчера одна молодая мама отказалась от своего ребеночка.

– Кто?

– Мальчик.

– Мальчик – это хорошо. Я так мечтал, чтобы сын родился. Видно, Бог, несмотря на все напасти, не оставляет меня.

Первую мартовскую оттепель они встречали вместе.

Отец. Мать. Сын.

Правда, сын еще не понимал, что такое весна, и из-за покрывала то и дело раздавался его недовольный рев. Его нежное тельце еще не привыкло к нескладным отцовским рукам, и, только перекочевав к матери, он блаженно замолкал.

После стольких безрадостных и черных дней они впервые по-человечески радовались жизни, теплу, разбуженной природе. Они были по-своему счастливы, как может быть счастливым человек, у которого отрезали руку или удалили глаз. Но и это половинчатое счастье кружило им головы, заставляя забыть невзгоды и потери.

Алексей всячески старался не напоминать Сашеньке о прошлом и говорил только о будущем.

– Кирилла надо обязательно показать твоей матери. Давай съездим к вашим. Дочь проведаем… – предложил он.

– Куда с таким малышом по поездам да автобусам таскаться? – возразила Сашенька и глянула на мужа благодарным, любящим взглядом.

«Хоть и неродная дочь, а вспоминает о ней почаще, чем иные любящие отцы о родных детях, – подумала она. – О, Боже, видно, недаром Ты ведешь нас через самые трудные испытания, ибо награда Твоя многократно выше. Спасибо Тебе за мужа, за дочь и за сына. Алеша самая большая награда за мучения мои».

Мысленно вознеся хвалу Богу, Сашенька невольно удивилась тому, как складно и душевно у нее все это получилось.

Раньше она никогда не задумывалась о вере. Школа напрочь вытравила в ней самое сокровенное, что впитала с молоком матери, с рассказами бабушки. Ярой безбожницей не была, но и поклоняться неведомо кому не хотела.

Потребность во Всевышнем пришла с горем. Первый раз благодарила Бога за то, что он послал ей сердобольную старушку – Пелагею Дмитриевну, которая не только приютила у себя, но и на работу помогла устроиться. Потом Божье провидение послало ей Алексея…

Но особенно сильно понадобилось ей участие Всевышнего после страшной трагедии, разыгравшейся на заводском дворе. Только Бог помог ей удержать разум. Потеря мужа, предчувствие чего-то непоправимого, происходящего в чреве, чуть было не лишили разума. И здесь вновь помогла Сашеньке Пелагея Дмитриевна, которая не отходила от нее ни на шаг. Она-то и внушила Сашеньке мысль, что все в руках Божьих и только истинная и чистая вера поможет сохранить человеческое лицо. Только Божье провидение и чудо спасет мужа от мучительной смерти.

Даже тогда, когда врачи отказывались показать ребенка, которого так хотела приголубить и накормить, когда проваливалась в кошмарное небытие, вера помогала сохранить разум. Она молила Бога, чтобы он заставил врачей вернуть ребенка, и он совершил чудо.

С ребенком пришло спокойствие, закончились кошмары. Материнское начало побороло тревожный недуг, и Сашенька включилась в обычный жизненный ритм, свойственный всем на свете матерям.

«Слава богу, что все так хорошо для моей семьи закончилось», – подумала еще раз Сашенька и сквозь сладкие слезы счастья глянула на ласкающее все живое солнце.

Они долго бродили по взбудораженному весной городу, пока случайно, а может быть, и не случайно оказались в парке недалеко от Никольского собора.

– Зайдем?

– Зайдем!

Высокие двери храма, осененные крестом, были полуоткрыты. Полумрак, освещенный сонмом больших и малых огоньков, сдобренный неведомыми, но добрыми сладковатыми запахами, манил войти. Манил причаститься к неведомой тайне, скрывающей суть бытия.

Лики святых смотрели скорбно и тепло. А из глубины храма, словно два солнечных луча, рассеивали полумрак неземные, одухотворенные болью за человечество глаза Христа. Не терновый венец, не кровь, капающая из ран Иисуса, поразили Алексея, а именно глаза. Так может смотреть только тот, кто перенес в жизни много страданий. Уж это им изведано…

Словно завороженный, он прошел почти вплотную к алтарю и опустился на колени. Неумело перекрестился. В храме было немноголюдно, и никто не мешал Алексею предаться самым сокровенным мыслям. Он чувствовал, что Сашенька с сыном здесь, рядом, и от этого на душе его стало так блаженно и радостно, что закружилась голова. Все его существо пело и трепетало от встречи с Богом, и когда с хоров послышалось ангельское песнопение, он ощутил, что становится невесомым, что парит в эфире любви и умиротворенности. Вот он превращается в тоненький лучик, в один из мириад лучащихся из глаз Христа, которые трепещут, вот-вот готовые потухнуть вместе с колыхающимся заревом свечей. И только старанием слуг Божьих, поддерживающих жизнь вечного огня, неиссякаемы лучи в глазах Господних, как неиссякаема и человеческая жизнь.

Еще никогда Алексею не было так хорошо. Так спокойно. Так чудно, как в храме.

Он чувствовал, что здесь наконец-то Бог с ним. Что больше никогда он его не оставит. Это чувство ширилось и росло, окрыляя его душу, заставляя учащенней биться сердце.

– Я верую, – пела душа.

– Я верую, – шептали губы.

– Я верую! – кричало тело.

«Пусть все знают, как долго я шел к храму», – думал он и, не сдерживая охватившего все его существо восторга, возвестил на весь храм:

– Я верую…

Потом была проповедь.

Читал отец Александр, священник, который первым причастил Алексея, услышав громогласное признание его души.

В последнем Христовом Евангелии, Евангелии от Иоанна, рассказывается о суде над Господом, о Его страдании, смерти и погребении. На протяжении трех коротких лет Господь проповедовал ежедневно, как говорит апостол Марк. Им и хлеба некогда было поесть – Ему и ближайшим Его ученикам.

Он много говорил и много делал.

Евангелист Иоанн говорит, что если бы все записать, что Он говорил и делал, то миру бы не вместить написанных слов. Но вот, оказавшись перед неправедными судьями, Он умолк. Так пишет каждый из евангелистов.

Только ответив первосвященнику, Он умолк.

Когда над Ним насмехались, когда Его били, когда над Ним издевались, Он молчал.

Когда Его привели к Пилату, Он так же коротко ему ответил, а потом умолк.

Что это означало?

Почему Он, который говорил такие слова, зажигающие народ, внушающие веру и надежду, здесь молчал?

Потому что все было Им уже сказано, потому что Его неправедные судьи остались бы глухи к любым Его словам и к Его защитительной речи. Поэтому Он молчал. И только один раз, во время суда, возвысил голос Он и на прямой вопрос: «Ты ли Христос, Сын Благословенного?» – ответил: «Я». – И добавил: «И вы увидите Сына человеческого, грядущего на облаках небесных со славою». Сказал это и снова умолк… И так же, на кресте умирая, лишь несколько слов услышали стоящие вокруг. Страдал и умирал молча. Сколько горьких слез и слов нашлось бы у Него для неблагодарного рода человеческого, но Он молчал, ибо Он был более человек, ибо через Него Господь нам открылся. Все сказал, все сделал, всему научил, открыл дверь – и дальше умолк.

Принял поругание, неблагодарность, бичевание и смерть. Не так ли и в нашей жизни? Нам кажется иногда, что Господь молчит, что на наши страдания, на наши печали, на наши скорбные молитвы Он не отвечает. Но на самом деле Он слышит, знает. Он так же, как тогда, в дни своих страданий, страждет нам. Так же, как тогда, когда Он стоял перед ослепленными завистью, ненавистью и злобой людьми, Он молчал, потому что за них терзалось Его сердце, за их падение, за их грех, за их слепоту. И так же Господь безмолвно, казалось бы, страдает за нас. Мы взываем к Нему, но не должны думать, что это божественное молчание означает равнодушие, что Он, как мы говорим, не слышит. Он не может не слышать. Просто, как и тогда, Он нам все уже сказал. Он сказал нам больше, чем может вместить мир и наше сердце. Он нам указал дорогу жизни, и теперь Он безмолвно ждет, ждет движения сердца и воли каждого из нас. И как тогда, когда Он прервал Свое молчание и сказал о Сыне человеческом, который придет судить живых и мертвых, так и теперь нам Господь говорит… Да, Он долготерпелив, Он молча терпит наши грехи, нашу низость, наше маловерие, все не достоинство, но не бесконечно. Придет время, когда все будет взвешено правдой Божией. Для нас молчание с креста – это и укор, это и призыв к настоящей христианской жизни, и главное для нас – это ободрение, потому что мы знаем, что молчащий на кресте, молчащий в небе на самом деле есть Тот, Который спасает нас, кто не забыл нас, кто не оставил нас, Он только и есть одна наша надежда.

Аминь.

Проповедь закончилась, а Алексей еще долго молился, благодаря Христа за то, что Он ниспослал ему благодать, приобщив к своему учению.

– О, Господи, ты дал мне прозрение, и потому я прошу Тебя – не оставь меня. Ибо истосковалась душа по общению с Тобой. И пусть день начинается с разговора с Тобой и день кончается благословением Твоим. Ибо Ты мой владыка и повелитель, а я смиренный слуга Твой. Ты утешитель страждущих независимо от того, красивы ли они или сиры, богаты или бедны, молоды или ветхи. И да пребудет со мной благословение Твое, а с ним покой и исцеление от ран мирских. Мне было одиноко, и я помышлял о плохом. Но пришел Ты и надоумил меня. И воссиял я добром к жизни, и нет в моем сердце ненависти к недругам моим, ибо Ты, создатель, простил недругов своих на Голгофе во веки веков. Помоги мне, Господи, поднять семью мою, ибо это, кроме Тебя, самое дорогое, что у меня есть на свете. Охрани здоровье и покой наш, сделай так, чтобы горести и печали покинули нас, ибо настрадались мы предостаточно. Я не прошу блага для себя, мое благо это вера, которую я обрел…

Алексей встал с колен и истово перекрестился. Поймал любящий и прощающий взгляд Христа. Мысленно с ним попрощался и, стиснув локоть Сашеньки, лицо которой стало еще краше от какой-то внутренней одухотворенности, шепнул:

– Пошли.

Сашенька понимающе кивнула, осторожно передала сверток с сыном мужу. Кирилл даже не шелохнулся.

– Удивительно, – сказала Сашенька, когда они вы шли из храма, – за все время, что мы здесь были, малыш ни разу не заплакал. Спит.

– Это он с Богом общается, – улыбнулся Алексей.

И тут взгляд его уперся в меня.

Из храма выходили последние прихожане, тоненькими прерывистыми ручейками удаляясь в разные стороны, иные задерживались среди деревьев, киосков и базарных лавок, иные заворачивали в парковые аллеи, усаживались на уличные скамейки и как бы продолжали внимать звучащему в душе голосу полпреда Господнего, оттягивая расставание с церковью.

Алексей встал, протянул руку.

– Нам пора, – сказал, грустно улыбаясь. – Кирилла кормить время…

– Да-да, конечно, – поддакнул я, глядя на подходившую Сашеньку с малым сынишкой.

– В следующий раз, как будете в городе, обязательно приходите к нам в гости, – сказала Сашенька, подходя и передавая малыша Алексею.

Я молча кивнул, потом добавил:

– Да-да! Конечно…

Они ушли, раза два оглянувшись и помахав на прощание.

Я сделал несколько шагов к многоглавому храму и остановился. Храмовая звонница молчала. По узкому полю ее островерхой шляпы, воркуя и приплясывая, двигались голуби.

«Тоже мне – нашли место», – подумалось радостно, и я, обернувшись, внимательно и спокойно посмотрел на удаляющихся Переверзевых.

А над верхушками тополей по-прежнему вились горластые черные птицы.