И только теперь и для меня приоткрылась тайна нашего общественного бытия… Господи, дрожь охватывает, как подумаю, что все мы рядком на нарах – все рядом: Легин, Ростов, Меклис, Родя, Лось – и где-то между ними и я, невнятный и невзрачный Пантюша. Меня, наверно, потому и влекло к ним, что была в нас пожизненная несовместимость: они и я.

Они умели повелевать, а я готов был подчиняться; они восхищали меня – умные и вольные даже в неволе. Правда, и я был молод, а физически, пожалуй, крепче любого из них, но не той пробы, не той масти. Уже и тогда изработанный до черной кости, я жил замкнуто и тихо. Мне надо было выжить ради идеи, которую я тайно вынашивал. И идея-то такая стеснительная, подпольная, и вся-то она в том, что должен я иметь детную семью – в этом и вся идея, ради нее я и хоронился, прятал голову под бушлат… И ведь сегодня я счастлив – идея-то моя воплотилась: у меня жена, сын и три дочки. Ради них я и умалялся и молчал, и так это последовательно и взатяг, что на всю жизнь и отрешился – мне ведь необходимо было выжить, мне обязательно надо было выжить, иначе зачем и быть – не ради же себя. И я выжил.

1957 год. Время было непонятное не только для нас, подневольных, но и для них, для опричников, тоже. Можно было не выйти на работу и не оказаться в ШИЗО – штрафной изолятор. Ждали сорокалетия революции, надеялись на всеобщую амнистию. Небывалая вольница – даже не стригли, нередко пустовал БУР – барак усиленного режима.

Ростов прибыл в июне. Я вошел в секцию: он стоял в окружении «пятидесятников» – так у нас называли арестованных не раньше весны 1956 года – еще в домашнем, не облаченный в лагерную робу, и мне показалось – он прекрасен: роста выше среднего, крепок и строен, умнолик, мужественно-правильные черты лица, темные пышные волосы, широко раскрытые светлые глаза и во весь рот особенно белозубый. Он смотрел и улыбался с таким достоинством, что меня это буквально смутило.

– Кто он? – бестолково спросил я у Захария. И невозмутимо покорный и тихий Захарий ответил:

– С этапом пришел, один – семь лет. Андреем зовут…

Беспечно гоняли чаи до ноября. Амнистии не состоялось, и опричники подняли было оброненную узду и кнут. Вновь начали гнуть, нет, не насмерть, но до переломов… Не знаю, как они, но я не переломился, потому что гнулся, потому что служил своей идее, потому что выживал. Да и срок мой был по-советски невелик, хотя и исчислялся годами. И все-таки то была посильная каторга, и только после 1960 года «пятидесятники» поняли, что они мучительно страдают.

С тех пор минуло двадцать лет. И как будто ничего не осталось от прошлого: только подгнетная память да вот теперь от Ростова рукопись и дневники, из чего и пытаюсь собрать повесть или роман – пестрый, разностильный роман подельников, да память моя, как в остуде опавшие листья – детские ладошки на уставшей холодное земле. Нет Ростова. Вот так просто: был – и нет, канул в вечность.

Предстал и я, записной славянин, перед вратами в ад, над которыми черным по красному «Труд облагораживает человека». Это – один из концлагерей в Мордовии. Восемь месяцев со дня ареста. Предстояло еще шесть лет и четыре месяца – все впереди. А пока жив памятью и ненавистью – нелегко. Мне и следователь предрекал тяжелый срок. О том же напомнил прокурор, о том же твердили вертухаи и режим на пересылке. Они будут гнуть, я не буду гнуться, а кто не гнется – тот ломается. И все сулят обломать, уделать «красюка». И никто из этих опричников не догадывался, что для меня моя внешность не существует. Мне бы достоинство сохранить, не унизиться до падения. Тем и живу с детства. Кто-то богаче, я – нищ… А унизить все так и рвутся из ошейников. Тот же следователь – такая ли паскуда: плывет в ухмылке – в дневниках о власти и о вождях достаточно на любой срок, так ведь найдет записи о девчонках и начнет с матерком о половом вопросе – что да как, да где? Изводит час, два – унижает, ногами топчет… А прокурор – на суде: «Красив и молод подсудимый, стало быть, велико самомнение. Вот я и прошу в виде особого поощрения – десять лет ИТЛ общего режима»… А тупорылый вертухай на пересылке: «Или подрисовать красавца – это мы могем». Всё могут. И так на каждом шагу – гнут, унижают…

Такое редко случается: по этапу в лагерь я пришел один. Всех повезли дальше, а меня высадили. Двое с оружием, третий с собакой – скорее, скорее, почти бегом. Зато полчаса стоял перед воротами: с пустыми руками, налегке, с нелегкой думой… О чем я думал в те полчаса стояния? А думал я о матери. О ней я постоянно думал, помнил постоянно, но тогда я думал зримо, что ли, думал и представлял: я уже там, за воротами, в зоне, а она здесь – возле ворот, а между нами власть. И кликает мать, как раненая птица, зовет… Ведь ей уже пятьдесят шесть лет. Дождется ли… Страдалица, сердце мое. Вышла замуж в тридцать пять лет, а через два года муж ушел на фронт – навечно ушел. Поднялся сын, поступил учиться – на историка! – и тоже отняли, и, кто знает, может, навсегда… Она у меня рослая и статная, не просто учительница – мой учитель… Неужели такой вот навсегда и останется она в моей опаленной памяти: единственная свиданка – мы сидим за столом по разные стороны, а с торца вертухай курит. И ресницы матери дрожат, пальцы будто ощупывают поверхность стола, и я не только вижу, но и физически ощущаю, с каким трудом она переводит дыхание; она не в силах вымолвить слова. А время свиданки истекает. И мне тоже трудно дышать, и я с трудом перевожу дыхание, и не хватает сил сказать: «Мама, прости меня, родная»… Так и не сказал.

И чтобы отвлечься от смертельной тоски, тогда же, у ворот, неожиданно решил: а ведь ладно, что раненько меня загребли – в двадцать восемь лет освобожусь. И матушка дождется. И семьи пока нет. В тридцать-то или в сорок садиться труднее… Так оплошно думалось. Это я уже года три спустя понял, что определившемуся в жизни легче садиться. Такой черпает опыт в уже отлитую форму. Нас же, неоперившихся и зеленых, рубили под корень – топором и по голеням, уродовали на всю жизнь. Освобождались, но уже поздно было учиться, поздно влюбляться, и судимость гнала под улюлюканье по городам и весям, как чума… О, как я тогда перед лагерными воротами ненавидел кремлевских вождей, как ненавидел! Я смог бы свершить любое преступление… Но ненавидел я и себя, вчерашнего комсюка, который тоже врал, голосовал за ложь, уверял других, что ложь – истина, хотя в конце концов на институтской комсомольской конференции выступил с призывом распустить эту иезуитскую организацию… Вот, думал тогда же, и на эшафоте. И никакого преступления: не захотел повиниться, а все остальное – в личном дневнике. А ведь это равно, что за мысли судить; дневник – второе я, собеседник. Так ведь нет – пожалуйте, коммунистическая формулировочка: изготовлял и хранил антисоветские материалы, тем самым проводил подрывную антисоветскую деятельность… И все, и сюда – на семь лет. Только почему это они вправе распоряжаться мной? И почему я не удавил следователя или прокурора – почему?! Почему не разбил свою голову о стену?! Стена. Все только работают, только выполняют свои обязанности – и не перед кем возмутиться, некого разоблачить перед миром. Глухая стена без конца и края – вот и бейся головою в стену. Это я понял и под следствием, и на суде, но так живо там – перед воротами. Стою один; конвой ушел – точно для искушения к бегству оставлен. Устал, хоть бы присесть. Оглянулся по сторонам. И тотчас голос:

– Чо крутишься – в какую сторону бежать? Отсюда не убегишь.

Стоит это на вышке харя, навалилась на барьер и ухмыляется.

– Ты чо, бегун, с пустыми руками? Не из артистов, морда смазливая? Мотряй, раком поставят.

– Вот на твою долю смази и не хватило, – говорю злобно, – вместо морды тебе сраку приделали и выставили на вышку пугать людей.

Он, видимо, задохнулся от гнева – клац затвором.

– Ложись! – и хлесть над головой…

Устоял, и только челюсти заломило.

– Ну что там пукаешь, что пукаешь? – С вахты лениво вышел конвоир. – Ну, иди сюда, иди, красюк, не ворота же для тебя отворять.

И только я поравнялся – под ребра мне, как молотком: на тебе!

– Приучайся к уважительности, красюк, облагораживайся, не то ведь и не откинешься.

А на вахте:

– Куды прешься, баран!.. Хвамилия… имя! Статья, пункт, срок… раздевайсь! – так и рявкнул хрипато.

Ну, думаю, началось… может, думаю, здесь удавить одного – тем и кончить дело… А мама?.. Переступить и через это. Там свои, здесь – опричники. Неужели сломят…

– Захрякин, брось ты его на х… Пусть идет. Сам и окочурится.

– Говно жрать заставлю!

«Нет, Захрякин, загребёшься… скорее уж головой в стену», – решил я, цепенея от напряжения.

– Все понял?.. Ну так иди, что стоишь?

И я усмехнулся, нервно или злобно, но усмехнулся:

– Да вот, гражданин начальник, хочу запомнить первый шаг в рабство. Ещё-то первого не будет.

– Иди… запоминай.

И я шагнул в зону.

«Вот он, – подумалось, – образ «призрачного коммунизма» – общежитие для мужиков».

2

Лагерная территория – прямоугольник метров двести на четыреста. А вокруг сплошным заплотом из кругляка четырехметровый забор с козырьком буквой «Г» и проволокой по верху. С обеих сторон вдоль забора распашка под грабли – это запретка, за убийство человека в которой на грудь вешают орден. Колючая проволока – американка – по запретке в несколько рядов с перехлестами по диагонали. В ненастье вдоль забора овчарки. По углам и через пятьдесят метров линейные вышки для надзора. С вышек прожекторы, а по забору гирлянды осветительных фонарей. Внушительно и непреступно.

Первое время бродил я потерянно по зоне, изучал свой дом. Мне хотелось не просто запомнить этот нетленный образ, но проникнуться в историческую обусловленность лагерного коммунизма.

Слева от ворот и вахты – административный барак с окнами и в лагерь, и на волю: здесь их штаб – начальник режима, опер, здесь врачебные кабинеты для Кумовьев и Кумушек. Я за весь свой срок так и не смог понять систему лагерного медицинского обслуживания – или это ведомственная поликлиника, или медицина для заключенных, используемая опричниками не по назначению.

Далее, по запретке, домик нарядчика, а еще дальше – сушилка, где зимой и в слякотное время сушили обувь и бушлаты.

Захарий – мой добрый просветитель – говорил:

– До пятьдесят шестого года сушилки и вовсе не было, а раньше где-то была, сгорела, обсушивались в секциях. А в теперешней сушилке лепила наш сидел. Рядом с больничкой сарай – туда зимой трупы штабелем… Весной похоронную бригаду подкормят – недели за две и управлялись… Понятно, без гробов. Бирку с номером на ногу – и повезли. Воз – в яму, воз – в яму. Сам я в той бригаде не бывал, а так-то многие возили. В больничке и я фитилил не раз, прощался со светом, а вот смотри – живой, значит, не судьба.

Вглубь зоны бараки – на две секции, на четыре. Всего тринадцать бараков. В одной из секций ПВЧ – газеты, плакаты, актив. Рядом летняя сцена под навесом, для сидения доски на столбушках. От барака к бараку деревянные настилы. Лагерь, говорят, ставили на болоте. Ногами осушили.

Четыре барака «ленинских» – в начале двадцатых годов строили. Сгнили, а стоят. Крыс много, да зимой продувает шибко. И все другие бараки довоенные…

От ворот зону надвое рассекает дорога к БУРу. Справа от дороги посылочная, щит для вывешивания списков на посылки и письма; здесь же на подвеске кусок рельса с билом – как вечевой колокол, на поверку, для отбоя. Слева, впритык к вахте, единственное как будто недостроенное кирпичное здание – карцер, ШИЗО… Дальше склад с обмундированием для заключенных. А в конце дороги за колючей проволокой БУР – это тюрьма внутри лагеря. БУР и днем снаружи запирают, и пайка хлеба там меньше, и шулюмка жиже, одним словом – БУР.

– В БУР и по одному дергают, а могут и бригадой замести. Всяко бывает, у каждой Кумы свои порядки.

Слева от ШИЗО площадь размером в половину футбольного поля – место на случай повальных шмонов. За полем центр лагерной жизни – столовая из брусьев. За два захода в такой столовой может поесть весь лагерь. Длинные черные столы в три ряда, а в конце раздаточные окна.

– Э, тамотко и столы все вылизаны, не только миски, – вздохнув, как-то сказал Захарий.

И еще важная точка – перед входом в столовую – хлеборезка. Здесь тоже раздаточная, тоже ставень с крепким запором.

Вот и все. А дальше – за поле и столовую – забор с малой вахтой в рабочую зону. А в углу, слева от вахты, приземистая затхлая баня, куда тоже организованно, бригадами. И подчиняются все без исключения строевому режиму, потому что один не придет – вся бригада стоять будет. Как оборут в тридцать глоток, в следующий раз первым припрыгаешь.

Территория утоптана. Травы почти нет, но на редкость много молоденьких дерев. Подниматься деревам в лагере не дают – вырубают. Лишь одно старое дерево в зоне со спиленным верхом, до земли сникшая ива возле «Китайки» – домика с плитой, где можно и кашу сварить, была бы крупа, и чаек заварить, была бы заварка. Общественная кухня на всех – бойкое место в зоне.

Когда я вошел в зону, наверно, впервые так обостренно понял, что гол я как сокол – ну, ничего, кроме пачки сигарет и коробки спичек, лишь прикрытое тело и душа. Я шел, и в голову мою клятвенно вколачивалась мысль: и вот так весь срок, всю жизнь – и уйду ничем не обремененный… Они хотят, чтобы я сломился, чтобы упал к их ногам и уже никогда не поднялся… Я почему об этом? Да потому, что тогда же и подумал о главном: да кто такие – они?! Мы – они! Что это за противостояние? С кем это – физическое и духовное, наверно, противоборство?.. Вот тогда-то я на мгновенье остановился и едва не задохнулся от неожиданности, а может быть, едва не вскрикнул от удивления-догадки! Я понял, что именно этот вопрос изводил меня все последние годы. Именно этот вопрос и раздражал меня и вел неизменно в изоляцию – сюда или в дурдом. Я понял, что всю жизнь буду разгадывать эту загадку – кто такие они? Враги, которые всегда с тобой и которые так и остаются неразгаданными. Враги – но кто они? А если это внутри нас – и мы, и они? Если это животное и духовное, если это человеческая раздвоенность – добро и зло? Только ведь реально – они. И они должны материализоваться, должны обрести реальный образ, иначе из одного круга перейдешь в другой круг, но выхода не будет… Я оглянулся – Захрякин, а его в лагере звали Шилом Бритый, по всему видать, мужик дерзкий и отчаянный, наверно, и костей поломал немало, в стоптанных сапогах понуро плелся за мной и сосредоточенно или даже мучительно пытался о чем-то думать, и это явно у него не получалось. Он не привык думать, его отучили думать, голова ему в его жизни стала ненужной. И там, на вахте, еще остался один – того же порядка. Так что же – это и есть о н и? Да нет же, нет! Этим плюнуть в глаза, дунуть в уши, тряхнуть порезче за плечи, указать дорогу и подтолкнуть в спину – и они точно так же легко и просто начнут одаривать мир полезными делами.

Семь лет я наблюдал за теми, кто конвоировал меня или надзирал через глазок или с вышки, и пришел к убеждению, что и я, и они – это все те же мы. А в понятии о н и кроется сегодня что-то тайное, скрытое, почти мистическое.

В этом еще предстояло разобраться.

Бригадир Гриц привел меня в конторку. Там за столом встретил нас нарядчик из заключенных: бритоголовый, рослый старик с отечными мешками под глазами, с впалым беззубым ртом. Глядел он тяжело и, казалось, бесстрастно, потому что глаза его были точно размытые. Через такие глаза душу не увидишь.

– Вот, един – припиши до мене, Евген Михайлович, – по-свойски сказал Гриц, отступая в сторону и тем самым представляя меня нарядчику.

Евгений Михайлович медленно поднялся из-за стола, а были мы с ним одного роста, и я понял, что он и стар и болен, и другую работу уже давно не в силах выполнять. На нем была тонкая черная сорочка с открытым воротом и длинными рукавами, так что кисти его рук открывались особо белыми, когда он закуривал. Сразу я не мог понять, кого вижу, кто передо мной, и только какое-то время спустя я понял, что это один из лагерных жильцов – такие не сидят, не отбывают срок, такие в зоне живут. Они навечно отпадают от той жизни, принимают эту – и живут, иногда доживают, в зависимости от возраста. Тогда же я вдруг почувствовал, что передо мной свободный человек – истекший, истлевший, подневольный, списочный раб, но который не признает себя рабом. В его образе сохранялось личное достоинство… Евгений Михайлович взял со стола мундштук, и я видел, как дрожали его пальцы, когда он вкладывал в мундштук сигарету.

– Сколько вам лет, Ростов? – Он шаркнул спичкой, и белое пламя колыхнулось в его пальцах. Я ответил. Он согласно кивнул и сел на скрипнувший ступ с высокой прямой спинкой.

– Шо, Михайлыч, а ты не такесенький прибыв?

– Нет, – уже спокойно и с долей насмешки ответил нарядчик, – постарше, на два года постарше…

– Э, хлоп, этого мужика сам Феликс пытал, – сказал Гриц, когда уже вышли из конторки. – Ты, хлоп, як хотишь живи – работай, не работай, но что я вже кажу – слухай… Теперь иди на склад экипируйся, не то враз и подзалетишь в ШИЗО.

Кладовщик, мужик тороватый и хмурый, мельком взглядывал на меня, молча вытягивал из упаковки штаны или кальсоны, отшвыривал в мою сторону, тут же против фамилии в тетради прочеркивал рослую единицу и уже тянул что-то другое. Он всего-то и сказал вслух:

– Бери на два-три размера больше, и портянками запасись, – и вытянул пару сорок четвертого размера, причем подошвы ботинок были выгнуты в разные стороны. – Ништяк колеса, на ноге прилягут. – И ткнул пальцем, где мне и следовало расписаться.

В секции я тотчас переоделся, оставив из своего платья только трусы. Вещи свои скрутил в узел и сдал Захарию в каптерку, решив: навсегда, не надену.

И когда вечером ударили в рельсу и бригады перед бараками выстроились на поверку, меня уже, наверно, трудно было бы отличить от других. Но пока еще не острижена и не упала шапка моих кудерюшек, и черная куртка не обмялась, не обтянула понурые плечи, не выцвела.

Сотни мужчин – молодых и старых – стояли в затылок пятерками, ждали приказа – разойдись. И шныряли от бригады к бригаде счетчики, вертухаи с дощечками и карандашами в руках. И вновь тоскливо подумалось: «Ну почему мы не сомнем эту нечисть, не хлынем всей тысячной массой на вахту, не снесем и не сожжем ее, почему не разоружим конвой и не глотнем взахлеб короткой победы!»

И отпадала реальность, и на какое-то время забывалось, что с вышек ощетинились пулеметы – и камнями их не закидаешь.

Бунт. Какой бунт! Нет в нас бунта. Даже забастовка, глупо пыхнувшая летом, и не напоминала бунта – выплеснулось злословие, но бунта и не наметилось. Приучили, согнули – и мы скаредно цепляемся за жизнь, даже если жизнь в лагере, в тюрьме. И вот еще что поразительно – пишут, все пишут просьбы о помиловании, раскаиваются и клянутся быть послушными. Так вот и думалось: пока пишут – можно гнуть, даже ломать. Просящий помилования у своего палача думает, что он хитрит, обводит вокруг пальца всех, хотя обводит он только себя, и тем самым – соглашается на казнь. Значит, воспитали в человеке раба и приучили его жить рабом, и из этого состояния так просто уже не выйти. Это еврей может и писать, и жаловаться, и сопли по щекам размазывать, и объявлять себя параноиком, и в то же время оставаться самим собой, строить и нести свою вечную идею. Для славянина иное: у него слово и дело повязаны, слово из души, а дело в душу. Потому и нет для нас среднего пути, потому и шарахаемся из крайности в крайность.

Тогда, после хрущевского кривлянья по культу Сталина, зона делилась на четыре призыва. Еще оставались довоенные могикане. Их было мало, но они были – всеми забытые старые люди. Те самые лагерные жители.

Военные преступники – это и победители-фронтовики, и пленные, шпионы, эмигранты – большей частью мрачные, исстрадавшиеся люди, хотя еще вполне жизнестойкие.

Послевоенный призыв.

И «пятидесятники» – уже в 1957 году это была примерно четвертая часть от общего числа заключенных. А этапы шли и шли.

Была ли взаимная неприязнь? Ворчание было, вражды – не было, не встречал. А лагерь тогда жил то общим унынием, то восторженной надеждой.

Внешне вся зона дробилась на секты: баптисты, пятидесятники, иеговисты, адвентисты седьмого дня – и все стаями. Да и лица у сектантов отрешенные, застывшие как будто раз и навсегда. Сектанты и читают вместе, и посылки едят вместе, и шепчутся вместе, и работают нередко вместе. И легче им, наверно, жить.

Межевалась зона и по национальностям. Примерно четверо из пятерых в лагерях славяне: великороссы, украинцы, белорусы; одна пятая часть – все другие национальности. Наиболее представлены прибалтийцы, кавказцы, евреи. среднеазиаты встречались только на вышках.

За один год даже в одном лагере межнациональные отношения не познаешь. Но за все годы не было ни одной межнациональной резни, и это, думаю, потому, что никто эту рознь в лагере не разжигал. Вывод прост: межнациональные конфликты не иначе – разжигаются. Когда же все в равных условиях, когда в тех же условиях и разжигатели – межнациональной проблемы не существует. И вот что очевидно: русские ладят со всеми; селятся вразброд; друг к другу не жмутся; в русских – нет сектантства. И бродят Иваны по зонам, как неприкаянные – точно надоели друг другу в тоске по братству… И еще: на вышках можно встретить любую национальность – прибалтийцев встречать не приходилось. Легин как-то определил: «Это прибалтийские стрелки наперед отработали».

В секции сто двадцать душ, не считая Захария – у Захария персональный лежачок справа от двери, в углу. Тридцать вагонок – двое внизу, двое вверху… Я и годы спустя с тревогой прислушивался к секции перед сном: кто-то на коленях шелестит молитву, кто-то гудит матом себе под нос, где-то приглушенно продолжается беседа, ворчит дневальный – выпили на ночь глядя весь бачок, надо идти по воду, кто-то забазлал во всю глотку – прикрикнули: э, заткнись; скрипят вагонки сухим деревянным стоном; и как будто вся секция вздыхает – уныло и обреченно. Вот и еще минул день жизни.

Мне досталось место на втором этаже. Да и не могло быть иначе – внизу «старики».

Вот и вся моя зона, как в плацкартном вагоне на верхней полке, только рядом под боком еще и сосед. Я оказался под боком у Легина. Разделяла нас прожилина, скрепляющая вагонку.

Вот так и после первого отбоя: качнулась и скрипнула вагонка – Легин на четвереньках полез к изголовью.

– Скорее бы этих старых пердунов повыгнали – вниз переселимся.

Я лежал на спине, заложив руки под голову, так что говорить шепотом, мне казалось, было невозможно – и я промолчал. Повозившись и покачав вагонку, Легин наконец угнездился и, конечно, вздохнул.

– Ты что один… без подельников? Это только в терроризме поощряется… – Он и еще раз повернулся с боку на бок, и еще раз зевнул, как вдруг захлебисто, с пафосом прошептал: – А как, должно быть, достойно в анкете писать в графе «род деятельности»: «Профессиональный революционер». Я, знаешь, с детства восторженно вздрагиваю при первом же звуке интернационала – дьявольски здорово!

– Один бытовик на пересылке говорил: люблю блатную жизнь, но воровать боюсь, – с трудом гася голос, ответил я, но теперь уже Легин не ответил: на удивление, он спал. Вот с такими крепкими нервами пришел в лагерь Легин. Пришел двумя неделями раньше меня.

И мне предстояло многое передумать, многое пережить, многое понять, и прежде всего соединиться вот с этой секцией – сопящей, храпящей и вздыхающей. Я призван был, войдя в нее, смириться – жить, как ее малая частица на выживание… А вот смириться я и не мог. И если бы тогда мне сказали, что вот эта, что завтра утром бунт – и все мы, изрешеченные пулями, падем и уже никогда не восстанем, я бы засмеялся в искреннем восторге и возблагодарил бы судьбу, пославшую мне сопротивление и в сопротивлении смерть… Но мать…

Я никогда не пытался разобраться в себе, в своем характере. С детства я был склонен к взрывной веселости, в то же время подвержен и унынию – мрачные видения и думы во жизнь вязали меня.

Скоро год, наверно, как я не смеялся, о бодром веселом настроении и вовсе забыл. А ведь это уже болезнь. Хотя во мне нередко живет спокойствие, сумрачное спокойствие – и тогда я чувствую себя умудренным, творцом своей вселенной.

Мне не раз уже так думалось, что старики меня родили веселым и способным стяжать земную радость. Но сызмальства и веселость, и радость мои были раздавлены. Ведь от одного сознания, что твоего отца насильственно убили, охмуреть можно. Я так до сих пор и хороню его, и матушка – тоже хоронит.

А Кабан! О, как он выколачивал из меня врожденную радость. И корешки наблюдали, как за делом достойным и правым. И уже тогда – красюк! Я и в голодное безвременье не голодал: мать учительница да еще портниха, а я у нее один. Всегда и сыт и по размеру одет – красюк! Наверно, году в сорок седьмом или восьмом Кабан встретил меня на дороге в школу. Был он моего роста, хотя и постарше года на три-четыре. В нем была сила, но больше – дерзости и злобы. Рос Кабан в большой семье, не учился, и рожа у него действительно была кабанья – более отвратительной у подростков я не встречал. Да и весь он нескладно-уродлив: короткие ноги, длинные руки, прямое туловище без признаков талии, и свиная харя – с большим ртом, с закрученным вверх толстым носом – и маленькие трахомные глазки. Носил он пиджак с плеча взрослого, зимой заматывал шею старым женским платком, а по теплу щеголял с открытым горлом, из него до тошноты воняло окурками. Говорили, что Кабан ходит с пикой, что и нагоняло животный страх на ребячью улицу. Он бесцеремонно останавливал любого подростка и приказывал: «Открой пасть!» Одному он вдыхал в открытый рот свою окурочную вонь, так что жертва буквально задыхалась, а по выбору Кабан еще и харкал в рот, злобно приговаривая: «Вы, падло, все мои чушата…» Так вот при встрече со мной Кабан изумился: «Падла, да ты мамкин красюк!.. Отвори пасть!» И я не подчинился – не открыл пасть. Кабан был потрясен – дерзость! И в ту же минуту на меня обрушились мат и побои – бил он и руками, и ногами… Через неделю все повторилось. А потом Кабан уже и не приказывал «отворить пасть», а так – беспощадно бил, говоря, что сделает из красюка чушонка. Он разбивал мне губы, нос, подвешивал под глаза фонари, однажды проломил свинчаткой голову… И только через год я решился дать бой – и бой этот я выиграл. Кабан позорно бежал. Я догонял его и бил не менее хлестко и беспощадно. Но после этого за мной началась уже прямая охота. Не знаю, чем бы все это кончилось, но Кабан спалился – его отправили для начала к малолеткам в колонию. С тех пор я его не встречал. Но остался я жить с таким чувством, что рано или поздно, а кабанья порода всех уподобит себе. А теперь-то я убедился, что и институтский секретарь-стукач, и следователь, и прокурор, и все прочие вертухаи – из одной кабаньей породы. И кажется – бесполезно сопротивляться. Может быть, от этого и унынье, что сил нет дать бой, а и так жить нельзя… Тогда я, увы, не мог понять, откуда мое уныние. Это лишь теперь я догадываюсь, что и сопротивление ради сопротивления из уныния не вызволит, успокоения не принесет. Если у человека судьба кабанья, если человек только смертное животное, то Кабан прав: уподобь себе и подчини.

– Андрей, – негромко сказал Захарий, он только и звал меня по имени, большинство почему-то Ростов, даже в школе такой удачной кликухи не вешали, – начальник к себе требует, отрядный…

Уже не первый год старый, седоголовый, с небольшими залысинами, ниже среднего роста и чуточку сутуловатый, Захарий на удивление был спокоен или равнодушен. Он ворчал, он сердился, но во зло не входил. И говорил, не повышая голоса:

– Ты, Андрей, отдышался мало-мало, вот и выходил бы на объект… Ты на жидков не стройся, с ними и здесь не уравняешься. Отдышался, и выходь с бригадой. Все хоть на сигареты получишь. Да и не в том нужда. Сидеть в лагере тяжко, думы задавят. А амнистии не будет – уж поверь – не для того садят…

Мне хотелось одернуть старого и за жидков, и за «садят», но на душе было так, что даже скулы не разжимались, да и человек он добрый, Захарий.

Моросил дождь. Было тепло. С запада небо уже высветливалось, вот-вот должно бы вынырнуть солнышко.

В груди ныло до тошноты, как на следствии перед допросом. Не идти – приведет конвой или пять суток кондея. И никакой самозащиты. Низко на левое плечо склонив голову начальник отряда писал, наверно в мое дело клал мою жизнь. Средних лет, со спортивной челкой русых волос, с удивительно стертым лицом. Он молча кивнул, указывая на стул. Кроме стола, стула и сейфа, здесь ничего не было, зато окно с решеткой выходило за зону.

Наконец он отложил ручку, выпрямил шею и сказал:

– Ну что, Ростов, как жить будем? (Я лишь пожал плечами.) Ну, тогда я тебе скажу, как ты жить должен. Ты, надеюсь, понимаешь, что здесь лагерь не пионерский. И нахлебничать не позволим. Выходи на работу. Слабина – это пока в неизвестности, хотя уже ясно: будете сидеть. Заколачивай зачеты – досрочно освободишься… Ты что, контуженный – молчишь?.. Я познакомился с твоим делом ближе, вывод положительный: работай, не лезь на раскрутку и выбрось из головы злобу – сам виноват… Ну что, говорю, молчишь?

– А о чем говорить?

– О том и говорить. Надо исправляться и выходить досрочно!

– Чтобы снова сесть?

– Снова, снова… – Он закурил папиросу и без оговорок: – О чем вы хоть там рассуждаете за чаем?

– Счастливое детство вспоминаем.

– Ну и как?

– Вспомним – скажу.

– А Легин думает работать?

– Я не Легин…

Начальник поджал губы и прищурился:

– Смотри, красивый, пожалеешь. Для начала остригу.

Эх, как хотелось шикнуть: «Геть, дешевка!»

– Так ведь, теряя голову, по волосам не плачут, начальник.

– Можно подумать, что с четвертаком… В понедельник на работу, иначе – отоварю на пять суток.

Но даже и тогда говорить не хотелось, я поднялся на выход.

Уже по тому, как вот теперь, годы спустя, ложится на бумагу память, несложно понять, насколько вяло жил я, насколько глух бывал в депрессии. Как на тени, смотрел я на окружающих. Мне что-то говорили, я что-то отвечал – да только слова не запоминались. Так было – и не изменить.

Странно, мы с Легиным на вагонке рядом, а друг о друге ничего не знаем.

Легин из Москвы, с третьего курса, технарь, по делу из двенадцать, сроки – от пяти до десяти. И все… А ведь человек не так прост – живой, в развитии, уже одно то, что у Легина в подголовнике лежали Плеханов, Каутский и самоучитель английского языка – о чем-то говорило. И когда я спросил:

– И зачем тебе эта ложь?

Он с недоумением воскликнул:

– Слушай, какая ложь?! Факт! Россия на себе испытала факт революционного реализма! И это необходимо знать даже начинающему политику.

– Ничего не понял.

– Поймешь! – Он восторженно засмеялся. – Ты человек из провинции, у вас там часы тикают замедленно. Ты еще не понял, почему здесь оказался.

– А ты что, понял? – огрызнулся я.

– Просветишься – и тебе скажу…

А меня уже и тогда раздражал разговор, томили голоса. Я, как обычно, отмалчивался, уходил в себя и тлел в одиночестве…

Теперь-то я понимаю, что после беседы с начальником отряда надо было спокойно выйти на работу, заключить перемирие. Но тогда я тотчас и навсегда забыл о предупреждении.

Возле посылочной, роняя из подмышки книги, окликнул Легин. Он решил захватить меня на чай, причем потащил в другой барак, за сушилку. Новое открытие: в лагере секция, где не вагонки, а железные кровати в один этаж. Здесь жили кочегары, машинисты и помощники местной электростанции – они работали в три смены. Кроме нас с Легиным здесь были Меклис, Лось, Каёла и Пантюша, молчаливый и услужливый парень, впрочем, пристально следивший за всеми. Лось – верткий малый с тремя годами срока; Каела и Меклис – евреи: первый спортсмен-боевик, второй – доходнявенький, казалось, дунь – улетит. Мы поздоровались, и не успел я еще и место себе застолбить, как Меклис спросил:

– И о чем младший лейтенант интересовался?

– Какой лейтенант? – спрашиваю, видимо, резко.

– Ростик, в вас гениальные задатки – откуда вы идете?.. Вот я и спрашиваю. – Меклис вздернул навстречу острый подбородочек, и глаза его за толстыми стеклами очков вдруг пыхнули провальной пустотой: – Чем он интересовался?

– А-а… Моей работой и Легиным.

– А сидеть долго обещает?

– До звонка.

– Так и будет, – подтвердил Легин, продолжая улыбаться. – А что, парни, из Роста вышел бы отличный игровой лидер партии, а?

– Если партия вооруженная, я и без игры могу, – морщась от досады, ответил я к всеобщему восторгу.

Прибежал Пантюша, принес чай… И потекло мирное чаепитие с восточными сладостями из чьей-то московской посылки… Я отстранился от разговора, забылся.

– Э, любой бунт освежает общество, молодит, – продолжал кто-то. И при слове бунт, мне показалось, я вздрогнул и зубы мои невольно скрежетнули.

– Ростик, а Ростик, а вы бригадный фюрер. – Меклис грозил мне тоненьким указательным пальчиком. – Не обходите нас, пьющих здесь чай, – и заклохтал, посмеиваясь.

Заговорили почему-то о возможном пересмотре дел, о том, что лагерь забит битком, на поле ставят палатки. И вновь с посмехом возвращались к бунту, который мог бы поддержать дух приунывших зэков… Так и урчали – без возмущения и негодования, но рассудительно и дерзко.

И тогда я сделал открытие: евреи не только закоренелые материалисты, но и подпольные заговорщики, и в тоненьких пальчиках Меклиса – воистину воля.

Когда уже перед сном я спросил у Легина, а кто такой Меклис?

– Да никто, – ответил он, – кандидат наук, математик. – И помолчав: – Боец.

Все это было в пятницу, а в понедельник с вечерней поверки меня дернули на пять суток без вывода.

На двадцать третьем году жизни я оказался в штрафном изоляторе. Кирпичная неоштукатуренная коробка, бетонный пол, бетонная тумба для сидения, в углу параша, под потолком небольшое оконце с решеткой, но даже без рамы – и все. Первый день – хлеб и вода, второй день – хлеб и миска баланды. Такое вот чередование. Ну и что – пять-то дней! Но это только в кино – ну и что! Для человека даже летом, даже пять суток – тяжело и даже мучительно. Отобрано курево – и это когда и делать-то еще нечего, как только покурить. И еще неопытность. И холод – даже летом. Зимой бы я, наверно, погиб. На шесть ночных часов по коммунистическим гуманным законам положен деревянный щит. Но щит надо просить, грохать в дверь и требовать, а иначе – забудут. Вот обо мне и забыли. Я лег на бетон, положив под голову ботинки, – и уснул… И только на четвертую ночь мне неожиданно предложили щит, но я уже температурил и дышал с болью и хрипом.

Сумрачная, с запахом плесени столовая. Столы рядами, скамейки с обеих сторон столов, стопы дюралевых мисок, в руках ложки и хлеб. Очереди к раздаточным окнам. Мясные щи – такое случается не чаще революционных праздников. Наваристые щи – со свининой, да только запашок несъедобный. Перчику, перчику, эх, горчицы не маем… Кто-то отодвинул миску, выругался, взялся за «шрапнель» – надежнее. Пристукивают ложки по мискам, экий кандальный стукоток.

– Да и что там глядеть, не можешь исти – оставь, с голоду не хвитилим, и то добре.

– Что не гляди, что не гляди? Во гады – с червями! Где, где… Гляди сюда! Бери миску – вот! Что это – хрен собачий? Черви… Ты чем кормишь, пес! – и миску со щами в раздатчика: на тебе!

Но в хозбригаде тиуны еще те: выскакивает ярый, черпаком по горбу хрясть, хрясть! Иди к начальнику права качать!..

А вот и «пятидесятники» сгрудились… Пошли с мисками в руках на вахту. На пути рельса. Замолотили беспорядочно по рельсе, ну набат! Заключенные – народ подневольный: в рельсу зовут – айда.

А с вахты уже и наряд бежит: поругиваются.

– Прекратить… Разойдись! Па-баракам!

– Безобразие, с червями кормят – и еще разойдись! – с вызовом кричит Каела. – Это что такое! Вонища, дышать нечем!.. Вы дома, гражданин начальник, едите с червями?!

А киевлянин Назаренко хлещет по рельсе. Надзиратель, наконец, прорвался к нему, выхватил било.

– Рас-ходись!

– Чего расходись! Видишь – черви!

– Э, парни, в кондей тянут!

– Стой, куда!

– Держите его!

– Даешь начальника лагеря!

– Это же фашизм – с червями!

И хлесь миску на спину надзирателю… Кто такой, что такое?! А в ответ в десяток глоток:

– Начальника лагеря требуем!

– Прокурора по надзору!

Чичас будет – развернулись и трусцой на вахту. А тут уже и Легин выступает:

– Парни, активного сопротивления не проявлять. Не давать выхватывать по одному. Стрелять по зоне не будут – не то время. Лупи по рельсе! Оповестить рабочую зону…

Появился другой болт – зазвенела демидовская рельса.

– Братья, мы должны заявить о себе, что мы не стадо баранов, с которых можно и шкуру содрать! – взывал Кривоносов. – Это берьевские выкормыши, они способны на все… Вот они уже бегут – пять, восемь костоломов. Беритесь под руки, кольцом в два ряда, вокруг меня, вокруг!.. Граждане менты, мы не позволим тащить наших товарищей в БУР! Мы повинуемся режиму, но мы требуем объяснения, на каком основании нас кормят гнилым мясом!..

– Ра-зоидись!

– Не провоцируйте, мы драться с вами не станем… Какое вы имеете право заламывать руки! Братья, блокируем их в кольцо!

И как только ряды разъялись и появилась опасность оказаться в кольце, надзиратели развернулись к вахте.

– Руку выломил, гражданин пес!

– Лупи в рельсу!

– Требуем прокурора по надзору! А пока – начальника лагеря!

– Эгей, ребята, послушайте деда! – взывал Захарий. – Прокурора, может, вы и дождетесь, а вон погляньте на вышку! – На ближайшей вышке был снят маскировочный щиток, и теперь обнажился хобот пулемета, который поворачивался то в одну, то в другую сторону – проверяли боевую готовность. – Поверьте мне, старому, – кровь прольется…

– Кончай, дед, иди в секцию. – Молодой мужчина подхватил под руку Захария и силой повлек к бараку.

Хлопнула штабная дверь, и все увидели, что без сопровождающих к ним идет начальник режима. Шел он спокойно, валко, то закладывая руки за спину, то вяло похрустывая пальцами.

Зная былую свирепость начальника режима, приутихли. Старики отступили за спины молодых, а некоторые юркнули к баракам, подальше от греха, однако добрая сотня «пятидесятников» оставалась на месте.

С полминуты майор напряженно стоял перед сбившимися в кучу заключенными. И каждый, наверно, думал: с чего же он начнет – с угроз, с уговора, с приказа или с предупреждения? И сам майор думал, с чего начать? Начать-то с чего – он знал, да только год юбилейный и даже в управлении точно не могут сказать, останутся после Октябрьской лагеря или их расформируют, по крайней мере, приказано пересмотреть и частично ликвидировать местные архивы. Так что если теперь учинить правеж, то и самому можно погореть, и он решил: пусть болтают, они и сидят за язык… И все-таки Режим не смог уйти от соблазна продемонстрировать хотя бы на словах свою силу, облеченную властью. Набычившись, он сиповато сказал:

– Я бы вас за пятнадцать минут… на параши усадил. Только время не то…

– Какое вы имеете право кормить с червями?!

Но такие выкрики майор и не воспринимал.

– Р-революционеры, – он усмехнулся презрительно, – нашли место права качать. Пошли на сцену. – И не повернув головы, не оглянувшись, майор все так же уверенно направился к летней сцене.

Надо бы оставаться на месте, чем и попытаться навязать свою волю, но, наверно, каждый с удивлением подумал: а и верно – там и сидеть можно, и выступить со сцены – и ты на виду, и тебя видно, и тебе всех видать. И потянулись следом за майором. И только Меклис, усмехнувшись, как сплюнул: «Бараны».

Майор выслушал претензии. Выступил сам и в свою очередь тоже высказал претензии; обещал разобраться и на вечерней поверке объявить по части кухни и червей. Обещал доложить начальнику лагеря о требовании встретиться с прокурором по надзору.

– Вот и тупичок, – заключил он. – Если хотите – выступайте хоть до отбоя, вы ведь все равно тунеядцы, а мне ваши дела решать – я пошел.

Посидели, покурили да и разошлись, так и не приняв никакого решения. Лагерь притих и как будто, успокоился.

Но после работы, когда с объектов пришли парни, после вечерней каши зона вновь зашевелилась. Каела, Легин, Кривоносов и Лось шныряли по баракам, объявляя, что на поверке Кум доложит по кухне, в ответ – потребуем прокурора. В одной из секций, где в основном жили западные украинцы, на Каелу шикнули: «Геть, активист, смуту заваришь – тай в кусты?!» Каела промолчал, но в очередной барак не пошел.

На поверке ни о каких червях и речи не было, да и сам майор не объявился. И тогда несколько сот голосов призвали: «Бастовать! Завтра не выходим на работу!»

Утром на работу вышло меньше половины зоны. Ушли от греха подальше сектанты да битые каторжане. Но неожиданно забастовку поддержали «власовцы», намереваясь потребовать пересмотра дел.

С утра на сцене начали митинговать. Создали забастовочный комитет, который и возглавил Кривоносов.

Вот так и началась «эстрадная» забастовка.

Я еле добрел до барака, еле взлез на вагонку и – мне показалось – тотчас лишился сознания… Очнулся оттого, что меня легонько тряс Захарий.

– Андрей, Андрей, да ты что же это, никак погибаешь… да очнись, сынок, молока вот добыл, принесли пол-литра. Давай с травкой пить – ты никак в воспалении легких…

Он и еще что-то говорил, а я никак не мог понять, о чем он: туманом затмило мой взгляд, и уши заложило, и весь я исходил жаром и грудным стоном… И Захарий поил меня из ложки молоком с отваром каких-то трав, прикладывал на спину и на грудь что-то обжигающее, оказалось, мешочки с горячим песком, кутал и вытирал влажной тряпицей мое тлеющее лицо… Мне же постоянно хотелось спросить, а может, он вовсе не Захарий, а мой батька… Потом мне грезилось, что за мной ухаживает Легин и что прошло времени неделя, две, а может четыре. Когда же я в один какой-то момент проснулся, а не очнулся, то скоро все и прояснилось: времени после ШИЗО и всего-то прошло – полтора суток. Весь я в поту и ознобе; одеяло с Легина на мне, а сам Легин с тех пор, как зона забастовала, не спал на своей вагонке – и никто рядом не спал.

– На больничку тебя надо бы… там и полежал бы. А тут, смотри, кавардак. Ихняя врачиха и в зону не пойдет, а наш лепила сам на больничке, – монотонно гудел Захарий, видя, что я живой. А уж куда живой – ни вдохнуть, ни выдохнуть. А тут еще и в туалет приспичило. Захарий враз и за помощью:

– Ты, – говорит, – Андрей, дойдешь ли до нужника?.. А дойдешь, так я побегу к штабу, авось врачиха туточки, авось и примет и отправит на больничку…

Врачиха оказалась у себя, но посмотреть не захотела. Дала десяток горчичников, две жаропонижающих таблетки, пообещав на днях отправить в стационар.

Передохнув, я все же добрался до летней сцены. Я даже не страдал от того, что не могу принять участия в забастовке. Производство все-таки было парализовано.

На сцене восседали начальник режима и Кум. Свое выступление перед заключенными заканчивал прокурор из Саранска. Закончил он напоминанием, что имеет дело с государственными преступниками, о чем и советовал не забывать, но что жалобы и требования он доведет до КГБ республики.

Уже через минуту поднялся галдеж, начались выкрики, затем на сцену полезли зэки. И все они требовали. Нет, не просили, требовали – единственно верная позиция. Но и, с другой стороны, логика была проста и железна: вы нарушили закон, вы лишены прав на время заключения. Если же в чем-то нарушен режим – пишите жалобы. Рассмотрим, устраним. Если же беспорядки продолжатся, то будет применено насилие в рамках установленного законом режима…

«Здесь нужен бунт – с оружием, с кровопролитием, а это все линь эстрада», – с трудом рассудил я.

Впрочем, я уже ничего не соображал; мне казалось, что падаю, падаю и никак не могу упасть. А слова и выкрики выступающих – точно палка по моей голове.

В больнице я валялся месяц. В секции на двадцать коек лежали в основном пожилые и старые люди – болезни всякие, я – единственный с воспалением легких. Врач сказал: попадешь в изолятор зимой – не выживешь… Из заключенных и обслуга, и врачи, и только главврач-хирург вольный. Но поразила меня не больница, а человек на пятьсот инвалидная зона.

Уже через неделю я в любое время мог выходить на прогулку в зону. И здесь тоже были только политические заключенные – больные: язвенники, туберкулезники, почечники, сердечники, которые без таблеток и шага сделать не могли; каждый примерно пятый без руки или без ноги; двое – без обеих ног – ползали по зоне в кожаных протезах; один без руки и без ноги. И все это скопление несчастных и калек в унынии передвигалось от запретки к запретке. Ругались, ссорились, гудели друг на друга и очень редко на власть – не потому, что все они такие правоверные, но все они боялись хоть чем-то навредить себе; делились опытом болезней, лекарствами, вздыхали, вспоминая дом, – и писали, писали слезные жалобы и просьбы о помиловании.

Я бродил по зоне, слушал, наблюдал – и легко было понять, что ко всему многие здесь и психически больны.

«Господи, – думал невольно, – держать таких людей в лагере за то, что они возмутились консервацией облигаций, войной в Венгрии или расклеили листовку-объявление в трех экземплярах, осудив действия Хрущева, разрушающего сельское хозяйство; а чаще – высказали вслух то, о чем при социализме можно лишь думать; и даже если военные преступления, за что уже отсижено по десять-пятнадцать лет, – держать таких людей в лагере не просто жестоко, но подло и цинично, и до такого цинизма могут докатиться только идейные или религиозные фанатики, каковыми и являются носители коммунистической идеологии».

Инвалидная зона – она срезала часть моей души и точно открыла второе видение. Я увидел вдруг и осознал, что это – лишь малая зона, как особое место для истребления, ну, как на шахматной доске одна клеточка. Но дальше-то еще клеточка и еще, и тогда в моей болезненной голове до тошнотворности реально предстало видение: зона расползалась и расползлась – и стерлись ее очертания и возрадовались инвалиды и старики, поползли и побежали в разные стороны; но чем дольше и упрямее они ползли и бежали, тем яснее видели и понимали, что запретка не исчезает, она лишь отодвигается в другие клеточки, зона – мистика, и не вырваться из зоны, покуда все мы не осознаем это и не восстанем.

И затмило мой разум: до сих пор не знаю – так ли, но я впал, видимо, в бред. Воспарила душа моя до такой высоты, что видна и различима стала общечеловеческая идея. И куда бы ни задумала душа – всюду зона, и нет места, где можно бы притулиться душе и обрести хотя бы короткое успокоение. И тогда в страхе животном душа моя поняла, что нет ей, отверженной и прозревшей, ни радости, ни успокоения, – нет ей на земле места. Обречена душа моя на вечные скитания и мытарства… Я сидел на скамейке и плакал, слезы спадали по щекам, и я не мог бы ответить, отчего болела моя грудь – от воспаления или от неприкаянности, от вечной ли кабалы или от предстоящего вечного скитания.

Уже после первой встречи с начальником лагеря стало ясно, что забастовка ведется ради забастовки. У лагерной администрации нечего требовать. С червями во щах скоро все выяснилось: надзиратель зарезал больную свинью, пока собирался везти в город – завоняла, и тогда он продал тушу для лагеря по кооперативной цене. Промыть бы ее в марганцовке да завернуть в крапиву – и все сошло бы за первый сорт. А на деле хозпридурки бросили тушу в кладовку, а варить начали еще через трое суток – все сожрут, не то жрали… Будничная история. Да о ней, собственно, скоро и забыли. Все же остальное укладывалось в лагерный режим. А требовать пересмотра дел у лагерной администрации или даже у прокурора по надзору – равно как если бы у торгашки требовать качественный товар. Тем и могуча советская власть, что за любой смертный грех отвечать некому – все исполнители. Нет ответчиков: стучись – глухо. А потому и зло слепое – как и помрачение. Повелители в тени. А что от исполнителя требовать – не своя воля.

И все-таки неделю хипишевали: выступали друг перед другом, призывали к абстрактной истине, к возмездию; пели антисоветские стихи на мотив «Интернационала» и даже читали стихи Маяковского – видите ли, с иной интонацией! Пытались верблюда протянуть через игольные уши.

– Это же дешевка – эстрадная дешевка! – возмутился я в разговоре с Легиным. Он резиново улыбнулся, пожал плечами:

– Зачем так? Репетиция, чтобы иметь опыт, чтобы легче было там…

– Но ведь люди-то всерьез, это же лагерь, а не московский дворик!

– Вот и добро… Андрюша, а что люди – навоз для личности, материал для достижения общечеловеческих идей. Пойми, нас посадили не для того, чтобы мы только тянули срок, – здесь политическая академия, и мы призваны учиться.

– Может быть, и добро, да только комитетчиков повезли на раскрутку – Лося, Кривоносова, еще там кого – новые сроки и намотают.

– Ну раскрутят, ну крытки год дадут – ну и что? – И Легин так перекосился, так беспечно пожал плечами, что и я подумал: «Ну и что? Год туда, год сюда»… – Говорят, и актив по этапам раздергают. Я в списке.

– А какая разница, кого куда и кто в списках…

И вдруг я почувствовал, как сосредоточился на мне взгляд Легина – так что и я насторожился. А он тотчас и обмяк.

– Разница – новое место, новое дело. Надо же объединяться. Партию в конце концов создавать. – И он рассеянно засмеялся, мелко покашливая. – Кстати, а в какую партию ты вступил бы с удовольствием?

– В вооруженную, – не задумываясь ответил я. – Болтовню не признаю.

– Для болтовни клубы создают, а не партии… А по мне – лучше коммунистической нет.

У меня и глаза на лоб.

– А что, – продолжал он, – великое дело – централизм. Где еще можно вот так в лагерях держать? Целиком выгребать прибавочную стоимость? Да нигде! Свернуть черносотенный сталинизм – и взять власть. Так что – младомарксизм.

– Ты что, шлепнулся? Весь коммунизм держится на крови и голоде. Я всерьез занимался историей – ничего чудовищнее в мире не было. И придет время, от одних только сведений о коммунизме люди с ума сходить будут!

Легин выпятил губы и по петушиному свернул голову набок.

– Угу, и такие возражения возможны… Но ты не знаешь, чего ты хочешь. Ты можешь сказать: свободу, равенство, братство. Но ведь это лишь лозунг для стада, стимул… А впрочем, любую идею можно опошлить. Идею коммунизма опошлили, идею надо содержать в чистоте. Очистить. Для этого, возможно, поцапаться со стариками. Ведь их придется, ну хотя бы назвать убийцами, насильниками… Тут уж выбора нет – небольшая жертва…

Далее я уж не вникал в слова, слушал без освоения. Обыкновенный треп, московское всезнайство. Да и мало ли в нас путаницы.

Идею опошлили – верно, но ведь и идея сама себя опошлила. Зачем же стариков порочить, если они и без того опорочены… Помню, сделалось мне тошновато, уныние прихлынуло. Матушка привиделась. В матерях наших тайна. Наверно, и с отцом такая связь – не знаю… В инвалидной, кстати, экономист, кандидат наук, на примере «пятидесятников» провел исследование – из каких семей полнятся лагеря. Он не брал второе, третье колено, а рассматривал конкретную семью на текущий момент. И выводы его оказались неожиданными: процентов на сорок молодежь из партийных обеспеченных семей, процентов шестьдесят – из так называемой интеллигенции. Но чертовски показательно другое – процентов у девяноста в семьях неблагополучно – ссоры, разводы, раздоры, когда родители раздвоены – на службе одни, в быту другие, то есть во лжи. Вывод напрашивался сам – дети протестуют. Происходит это стихийно, и стихия в целом направлена против разрушения семьи. И я спросил:

– А твои родители в каком виде?

Он фыркнул и закхекал:

– В каком виде… В виде перевернутой пирамиды… А между прочим, матушка моя, можно сказать, в тюряге жизнь кончила – она у меня героиня, а отец Иван Афанасьевич Легин после моего ареста вышел в отставку в звании полковника артиллерии…

Появление в зоне Каина не могло остаться незамеченным. Понятно, Каин – кличка. С готовой кликухой он и пришел по этапу в конце 1957 года.

Ему исполнилось тридцать два года, но для нас он был стариком. Он уже отволок десятку, в пятьдесят шестом освободился, а в пятьдесят седьмом вновь определился на пятерку. Говорили, что он где-то когда-то кого-то убил, вроде как своего родного брата, председателя колхоза, но определенного о нем никто ничего не знал. Это был человек крепкой породы: моего роста, но весом за центнер; сутуловатый, с покатыми мощными плечами, как будто с галер; широкое лицо, вечно играющие холодные глаза и манерная улыбка; грузный, но легкий на ногу, энергичный и с достоинством – всем видом он требовал к себе уважения.

– Наконец-то, – откидываясь на подголовник, как будто разгрузился Легин. – С таким можно и мосты взрывать. Такие мужики дело делают. А кликуха – я тебе дам! – Каин.

– А что в нем особенного? – подстрекнул я. – Бегемот-мордоворот.

– Не надо, не надо, – осадил Легин. – Здесь не только мышцы, но и голова, и воля. За таких золотом платят, из такого и Димитрова можно сделать. Он еще скажет свое слово.

– Последнее? – вырвалось опрометчиво.

– Да пошел ты! – вздыбился Легин. – Дальше своего носа ни хрена не видишь. Мужик десятку отволок – да какую! – а энергии на троих. Мы его поддержим, он нам нужен.

– Простите, кому это вам?

– Всем, кто способен хотя бы разрушать… И тебе от сближения не советую отказываться, кстати, вы поймете друг друга. – Он помолчал и уже шепотом приговорил: – Андрюша, выбирайся из черного подполья, иначе затянет тебя в петельку, а ведь у тебя на воле мать – о ней не забывай.

Я нашарил его руку и благодарственно пожал ее… После паузы он прояснил и цель разговора:

– Наверно, на этой неделе и меня дернут на этап. Я хочу, чтобы мы были повязаны общим делом… Я тебя сведу с Каином.

Я промолчал, я даже не спросил, откуда ему загодя известно, что дернут на этап. Я не поинтересовался, о каком общем деле говорит он, всего меня вдруг захлестнула мысль о депрессии, которая не раз уже действительно толкала меня к мысли о самоубийстве. Да что там, и в шестнадцать лет случайно ружье дало осечку. Тяга к развязке давно прилипла ко мне. И Легин почувствовал это, увидел – зов петли. И если и до сих пор зов этот нет-нет да и шевельнется во мне прямым желанием – пора кончать, то уж тогда, в пятьдесят седьмом, страсть эта меня не оставляла. Хорошо помню те логические тенета, в которых я зависал. Беспощадный материализм убедил нас, что все мы – только прихоть материи и потому единожды живы и единожды смертны. Душа, потусторонность – дикость, пережитки, бредни… И взвинчивается тоска, начинаются тщетные поиски ответов на вопросы: почему, зачем, по какому праву? Но ответов нет – все брезгливо ничтожно перед фактом личной смерти. Если нет бессмертной души, если нет воскресения, если я решительно червь, то я не несу никакой ответственности за земное существование после меня – пропади все пропадом, если я необратим. Нет в таком случае никаких обязательств и перед людьми – все смертям. Следовательно, все дозволено, как и любому дозволено самому прервать свою жизнь… Даже если человек не добрался до Христа и до веры – не отверг, а только остановился на личной смерти, он неминуемо падет – не справится со своими страстями. Так вот эти самые страсти и одолевали меня, и единственной моей защитой и защитницей оставалась страдающая во мне мать. Я с ужасом представлял, как она сходит с ума, если вдруг получит известие о моем самоубийстве…

В конце недели я проводил Легина на этап – возле вахты мы обнялись.

Пришел я в зону с пустыми руками. Я раздал или выкинул то, что могло бы здесь сослужить мне добрую службу. Остервенение, досада оборачивались презрением к вещам, к себе. Будто стремясь доказать кому-то собственную беспощадность, я сбросил личные вещи и влез в рабскую униформу. У меня даже нечего было навернуть на шею, и я закутывал горло вафельным коротким полотенцем. Так я мстил себе – на, получи!.. Как теперь понимаю, это было страстное самоуничижение. Не для этого я себя готовил, не то чаял донести миру. А уж если вот так, то нате, рвите, унижайте до конца. Я даже вперед заглядывал – в освобождение: увезу вот все лагерное и стану до последнего износу в рабском виде выступать… Были в зоне такие, кто и ботинок не зашнуровывал, и пуговиц не пришивал, но все-то, другие, стремились сохранить человеческий облик. И не только облик. Можно было пододеть и вольное, можно было и свитер одеть под куртку и, конечно же, носить теплый шарф и теплое белье. Ничего этого у меня не было, а в секции к утру так настывало, что у сонных не раз примерзли волосы к стене.

И вновь я застудил легкое. Но на этот раз в больничную зону меня не отправили, я так и валялся в секции – врачевал же меня неутомимый Захарий. Он даже раздобыл старые кургузые валенки, чтобы мне окончательно не сгубить себя хождениями в туалет.

Выправился я на удивление скоро: через две недели температура угасла, лишь покалывало в груди. Но было ясно, что я кандидат в туберкулезники. Вольная врачиха при осмотре была столь добра, что определила мне работу в тепле – и начальник отряда определил меня помощником к Захарию. С тех пор по вечерам мы уносили в сушилку сырую одежду и обувь бригадников, рано утром приносили, запасались кипятком, мели и мыли в секции пол, следили за вещами в каптерке, топили две прожорливых бестолковых печи, и именно топить печи стало моим любимым занятием, я полюбил огонь – он согревал и успокаивал меня, расчищали снег. Кололо под лопатками, в боках, но температуры не было, кашля не было, кровь горлом не шла – жить можно. Просить у матери смалец и мед я не решался, и был любо удивлен, когда она вдруг сама догадалась прислать эти лекарственные продукты, ко всему в посылке были теплые носки, шерстяной шарф и свитер. Лишь позднее я узнал, что такую посылку подсказал в своем подметном письме Захарий.

За зиму я понял, насколько слаб человек, даже если он молод и никогда не был хилым… Однако уже к марту я почувствовал себя окрепшим, ободрился, повеселел. В это время и начались наши прогулки с Каином вдоль бараков по так называемому проспекту Путь к коммунизму. И как-то естественно влились мы в общий поток так же прогуливающихся. Оказалось – деловые прогулки: здесь активно агитировали в секты, велись беседы по вопросам веры и богословия, парами прогуливались подельники, довольные, что оказались в одной зоне, поэты читали друг другу стихи – взъерошенные, нахохлившиеся в бушлатах «пятидесятники» – поэты и политики. Все говорили, все убеждали – и это жизнь.

Много времени уделил мне Каин. Обычно он делал одну-две прогулки и переключался на другого. Выяснив мои отношения к власти, он и мне не уделил бы лишнего часа, но снизошел, натолкнувшись на мою агрессивность. Притиснул меня своей несгибаемой рукой и тихонько воскликнул:

– О, Рост, здесь мы не разойдемся!.. Эти товарищи сами любили стрелять, так что и признают только огнестрельное оружие… И никакой пощады – их же методами.

Уже во время второй прогулки он доверительно сказал:

– Легин был прав: ты мужик надежный – тебе я верю. Я создаю Прогрессивную партию и веду прием в ее члены – ППР. И это не только для будущей деятельности, но и для настоящей. Пока мы здесь, необходимо сколотить ядро – две-три тысячи бойцов. На воле, если даже половина будет профессионально активной, – это уже гарантия успеха. Я предлагаю запомнить сейчас свой партийный номер, чтобы затем на воле по этому номеру оформить членство и документы. Если все сложится, возглавишь оперативный отдел, а пока – группу штурма или захвата…

Полчаса он неумолчно раскрывал программу партии, за все это время я не проронил ни слова. Только тогда я и начал понимать Легина с его надеждами на Каина. Понятны стали мне и заговорщические лица нахохлившихся в бушлатах «пятидесятников» – о, эти столичные галчата в пушистых шарфиках! Все они уже были членами Прогрессивной партии – вот это и насторожило… Когда же приспела минута и мне – соглашаться или не соглашаться, я сказал:

– Видишь ли, мне надо подумать, я один раз решаю… Ведь это серьезно.

– Да.

– Тем более…

И я думал, думал – и молчал. Мы прогуливались, мы говорили о политических прогнозах, о возможности переворотов, о захвате власти вооруженными силами, точно нам назавтра представлялась возможность руками Жукова свергнуть кровожадного Хруща… Это были игрища слов, игра воображений, утопия – и, сердцем чувствуя это, я молчал.

Часами неподвижно лежал я на вагонке и пункт за пунктом, слово за словом перекладывал и ворошил предложенную Каином программу. И чем тщательнее я ворошил ее, тем яснее понимал, что все это тот же марксизм-ленинизм, лишь с новыми вождями. Но тогда я еще полагал, что результаты зависят не от системы, а от людей у власти. Тогда я еще не понимал, что коммунизм – это интернациональная ловушка, и если даже в сотне государств приживить эту систему, то результат будет всеобщий – голод и кровь.

Но поначалу меня смутило другое: вся программа Каина была построена на разрушении. Не учитывалось при этом, что при разрушении в итоге будет разруха. Легко можно было понять, каким путем лидеры намерены воплощать свою идею: расшатать основы, развалить государство, захватить власть, то есть подменить старый аппарат новым, а уж дальше – по тем же рельсам… На вопрос: «А как же с десятками миллионов коммунистов, они ведь будут сопротивляться?» – Каин улыбаясь ответил:

– А как они после переворота? Пук, пук – и дворян, и духовенство, и купечество, и крестьянство… Вот и их отстрелять, как собак, без суда и следствия, истребить как партию.

Когда же я высказал сомнения по части программы разрушения, Каин преподнес мне урок:

– Ты, например, захватил на вечное пользование вот эту территорию, – он обвел взглядом вокруг себя, – что бы ты в первую очередь сделал?

– Понятно, снес бы лагерь.

– Так. А уж затем на этом месте начал бы строить что-то более достойное… Крушить, разрушать это каторжное нагромождение, истреблять эту коммунистическую заразу. Прежде всего – разрушать, затем истреблять, и уж только после этого…

Меня устраивала и даже увлекала решительность и жестокость Каина, но в какой-то момент я вдруг ужаснулся: лагерь-то ведь и ломать не придется – он понадобится, еще и тесно будет. И в лагерях не крысы будут, а заблудшие русские люди… Это было минутное сомнение, минутное и озарение – болезненно давила личная судьба: мы-то в чем провинились, чтобы за слова, за дневниковую запись сидеть?! Или Легин прав, говоря, что наше присутствие здесь предусмотрено и выверено умными людьми?..

Как и всякий русский человек, я склонен был к «ленивому заговору» – мне бы эту программу почитать, понюхать, пощупать, обмозговать, взвесить, прибросить, а уж тогда…

И я молчал, но молчал и Каин. Он понимал меня. Наверно, и сам он эту партию вынашивал годами, хотя могло быть, что за него кто-то выносил, а он лишь получил ее в готовом виде – идея.

Мы пили чай, а если уж точнее – чифирили. Стояла чудесная весенняя погода. Деревца уже озеленели, а здесь за бараком на припеке дружно цвели одуванчики. Ползая по нашему столику, сочно гудел шмель, отыскивал крошки сахара. Здесь же под окнами «огород» Захария. На двух квадратных метрах у него были и чеснок, лук, редиска, салат и цветы календулы. На эту грядку Захарий буквально горстями носил землю, ходил в рабочую зону и там нацарапывал чернозем, сгребал в ведро конский навоз. Лагерь стоял на болотине, и за сорок лет его существования сюда сыпали и сыпали песок и глину, так что строить грядки было не на чем, даже если бы разрешили. А Захарий сделал грядку и был доволен своим делом.

Каин сидел широко, в расстегнутой куртке. Трикотажная черная майка плотно облегала его поистине богатырскую грудь. Покуривал всласть сигаретку, точно и это для здоровья. И щурился, и улыбался он, и я, наверно, завидовал ему. Нет, не животной крепости завидовал, а способности радоваться тому, что дано, что вокруг, что есть. Невольно хотелось еще и еще приобщиться к нему, к его делу, и я ужё намеревался просить номер, когда вдруг заговорили о необходимости единовластия и диктатуры во время любой переворотной ситуации.

– Вроде бы переворот, против тирании, но опять же путем тирании. – Каин все так же улыбался, губы его выгибались, а глазом он косил в сторону Захария, и я изумился прямо-таки звериной его оглядности: он контролировал Захария, хотя тот был далеко и не мог слышать нашего разговора.

– А как иначе – насилие в истории присутствует в виде зла неизменно. Нет зла, нет и добра. Может, все не так, может, парадокс, но доля необходимости и в этом есть, – говорю в ответ.

– Есть-то есть, но это когда тебя не касается. Пока «капусту» рубишь ты – революционная законность; когда же тебя – произвол, тирания.

Легко представив такую ситуацию, я засмеялся:

– Тут уж по принципу: не лезь в волки, коли хвост телячий. Для утверждения власти кратковременный террор неизбежен…

А он все щурился солнечно и улыбался.

– Да, – спохватился я, – все, кажется, обговорили, а об этом и не вспомнили: как предусматривается выход?..

– Никак.

– Никак – не бывает… Разочаровался, меняю политические взгляды, болен – короче, вывожу из игры. И что?

Каин наставил указательный палец и по-детски с улыбкой приговорил:

– Пук!

И на один, на один только момент маска с лица его упала: притиснутое лицо его как будто покрылось пленкой и даже скользнуло лоском пергамента; глаза охолодели, точно истекли и застыли, рот обвис, а среди лба обозначилось слабое розовое пятно… Наконец щелчком он сшиб со стола нахального шмеля и пояснил уже спокойно, с улыбкой:

– Выхода нет. По закону особого времени. Можно и не сразу, можно иначе, только выхода из партии нет.

И я содрогнулся, с трудом перевел дыхание. Но и на сей раз промолчал.

Наверно, тогда и поколебалась основательно моя теория свинцового бунта. Меня, решившего объясняться лишь языком силы, презирающего «эстрадный бунт», пожалуй, внезапно поразила чудовищная перспектива: вышел из партии – смерть. Следовательно, все члены партии – заложники. Любое противоречие может обернуться смертью. Ведь если ты не согласен с партией, с ее программой, можно поставить вопрос так, что ты автоматически выходишь из партии. До этого в категоричной форме даже марксисты не додумались. Я прикидывал такой режим и прямо и косвенно, возвращался к программе партии и вновь примеривал и прикидывал, и в конце концов сделал для себя вывод, что это, собственно, те же троцкистские штаны, лишь наизнанку. Следовательно, это все тот же политический авантюризм. Я в такие куклы не играю.

Но вот задача: под авантюризм подпадал и мой бунт.

И все-таки оставалась открытая рана – ненависть к существующей власти. Грезилось отмщение. Но как отмстить?

Я не видел иного избавления, как только через оружие. А вот оказалось, прежде всего самому необходимо стать кандальником, заложником. Тогда же и сам я буду призван сеять смерть – повязать в заложники двадцать миллионов коммунистов, чтобы затем призвать столько же новых партийцев в свою партию. Господи, а нельзя ли без партий?.. Тогда я должен смириться – и просто жить… Хорошо, – рассуждал я уже практически, – ни людей партии, ни их практической деятельности я не знаю, но уже заочно, заведомо призван закладывать в залог свою жизнь во имя опять же светлого будущего… Отказаться не поздно, номер пока еще я не получил, но отказавшись, что я обрету, как просуществую в лагере, к чему освобожусь на двадцать девятом году жизни… Сулят зачеты, досрочное освобождение, но как только подумаю, что всюду я должен горбиться, приносить доходы системе – и смерть награда. Юбилей проглотили, теперь сулят новый кодекс и освобождение по пересмотру дел. Но Захарий утверждает, что и это – параша, что параши здесь вечны. Их умышленно распускают, чтобы рабы на что-то надеялись, были бы покорны… Вот так и подобно рассуждая, я молчал, я не давал ответа, впрочем, понимая, что слишком много информации авансом уже получил. Молчал и Каин. Мы как будто испытывали друг друга, от случая к случаю сходились за кружкой чая – и молчали.

Когда я вспоминаю прошлое, то ясно сознаю, что первый год в лагере для меня был труднейшим. Позднее я заразился идеей выживания – выжить и освободиться – и это исподволь заменяло любую цель. На первом же году такой идеи не было, и я не успевал выходить из одуряющего уныния. А ведь зайдешь в секцию: сидят Меклис с Каёлой – играют в шахматы, спокойные, гладенькие и даже сытые и ухоженные, а ведь у каждого по пятерке, оба на подвозке опилок в кочегарке, но глядишь на них – ну, в доме отдыха. На себя оглянешься – душа и та черная, никакой отдушины, никакого смягчения.

Рано вечером, до ужина, я уже собрался к Каину, когда вошел Пантюша и невнятно проговорил:

– Каина дергают, с вертухаем на вахту с вещами…

Я поспешил из секции. Каин с конвоиром уже шли к вахте. Я дождался их и пошел рядом:

– Куда?

– Думаю, по чьему-то совету… Уж лучше бы в зиму.

– Шевелись. Без разговоров, – одернул конвоир.

– Ты что рычишь?! Не с тобой говорят. Идешь и иди, – гневно рыкнул Каин, и удивительно, вертухай не проронил ни слова в ответ. Вот уж знают, с кем дело имеют.

Возле вахты минут на десять его оставили одного.

От столовой и бараков потянулись «пятидесятники». А пока мы были одни, Каин сказал:

– Мы так и не подписали договор, может, и к лучшему – сплошняком шушера… К тебе подойдет человек со словами «я от Каина» – ему верь. Запомнил? Ну, до побачения.

Мы пожали руки.

Сошлись парни проводить.

«Неужели все они заложники – без выхода?» – уныло подумал я.

Удивительно, мне стало не хватать Каина. И одиноко вдруг стало: не потому, что нет его рядом, а потому что – нет в зоне. И к Легину тоже привязался. А вот к Пантюше, наверно, не привяжусь. Правда, сегодня посмотрел на него со стороны, а у него лицо тяжелое, и на лице дума залегла глубокая. Смотрю – и не верю. Вечно коровья тоска, рыхлость – семью бы ему, бабу да детей, а тут искоса в окно смотрит – и челюсти как железом оковало. Так и живет – закрылся створками, как улитка, и живет: сам видит, а его не видать.

Вот и Захарий человек с тайной. Мне иногда кажется, что живет он в двадцати измерениях. Тоже не раз наблюдал за ним со стороны. В секции никого, я на вагонке, а Захарий сидит на табуретке, руки как неживые на коленях. Спина прямая, острый подбородок вздернут, и короткие седые волосы будто отсвечиваются. И лет ему, кажется, не семьдесят, а пятьдесят, а может, сто…

С тех пор, когда после болезни я был пристегнут к Захарию в помощники, мы нередко вместе гоняли жиденький чаек вприкуску с солеными сухариками, кои Захарий постоянно насушивал.

Нельзя сказать, чтобы Захарий был бесхребетным человеком. Кроме бригадиров, в секции он любого мог окоротить. Однако в обычной жизни оставался тихим и замкнутым.

Индивидуальный его лежачок в углу был оборудован для житья, с тщанием. Щит на козлах укреплен так, что не скрипел и не хлябал, и по низу закрыт «подолом» из старого тканьевого одеяла; и к стене полоска из одеяла прибита, причем прошитая в клетку синей и зеленой тесьмой; и сам лежачок занавеской отгорожен; и на тумбочке у него салфетка, и в тумбочке застелено бумагой, и даже над тумбочкой прибита гвоздочками мебельными репродукция из «Огонька» – «Рожь» Шишкина.

И одевался Захарий аккуратно. Не случалось так, чтобы что-то на нем было худое или без пуговицы. И брился аккуратно, не в бане – сам.

Даже если Захарий недомогал и по ночам в общем храпе приглушенно постанывал, у него все бывало в порядке: и чисто, и высушено, и в бачках горячая и холодная вода, и умывальник вымыт, и вода в умывальник налита, а зимой и печи без малого весь день топятся. Мало того, он еще и шить, и носки шерстяные крючком умел чинить. Смотришь: порет, режет, подгибает, перекраивает – не себе, а кому-то из мужиков. Словом, за двадцать лет человек наловчился: и швец, и жнец, и на дуде игрец.

Случалось, он вспоминал что-то из прошлого.

«А ты знаешь, Андрей, я ведь никогда не думал, что вот так-то все пережить можно. Ну никак не думал, да и не поверил бы. Мне ведь пятьдесят стукнуло, когда взяли, и, считай, до самого пятьдесят шестого ежеденно смерть за плечами так и носил… И все как будто понял, только вот не могу понять, зачем народ истребляют, живьмя гребут… Ты, Андрей, не спутывайся с теми – сгубят они тебя… А страшнее страшного – это когда люди начинают есть трупы. Страшно, что и ты не сегодня, так завтра пойдешь человека варить. Говорят, уже в помрачении такое-то… Вот и не пойму истребления. Ведь не тысяча, не миллион – десятки миллионов ухайдакали. И еще диво – друг друга. А что на вышке, что в зоне – все одно тюрьма. Так почему же друг друга?.. Никак в Коми, ну да, там, сразу после войны: от истощения цингой исходили да еще от лошадей заразой какой-то покрывались. Так что? Подбирались трое-четверо – под руки, все вместе и на запретку. Как на колючку полезут, так тут и кладут… Прощались. Прощай – и пошли.

И на воле, и тут – самоубийство кругом. Значит, невмоготу. В Бога-то еще когда поверишь, а в сатану – вот он, без труда твой… Не знала земля такого, что у нас сотворилось. Я и не удумаю, что там теперь, на воле, только уж мнится – народ к прежнему уже не возвернется. Если и останется жить, дак это уже другие люди будут – остатки, не русски, а отруски…»

Вот так, бывало, и говорит полчаса-час – без досады, без гнева, и голоса не повысит, а то и посмеивается – немыслимые вещи говорит и посмеивается.

Уже утром после завтрака Захарий попросил заварить чайку – для сугрева. Был он на редкость хмур, зябко передергивался. И когда мы выбрались за барак на солнышко и сели к столу, он пожаловался:

– Лихо чтой-то мне, Андрюша, весь месяц лихо. Тревога, как перед бедой, и сплю плохо. Так в дреме и лежу. И не знаю, что уж, – он вздохнул сокрушенно, – не знаю: будто гонит меня какая сила на дело, да только дела этого я и не знаю, оттого и мутит… И время – только жить, вона и на грядке у меня и лук, и редиска – да было ли такое! – и зубы обещают вставить, а тревога – дышать нечем. Лежу вот ночью и так чувствую: земля сейчас разомкнется, и я вместе с лежаком так и ухнусь…

Дрожала его голова, не от старости, наверно, а от нервного напряжения.

– Да я и сам из уныния не вылезаю, – решив так поддержать деда, признался я. – Другой раз до того муторно на душе, что и с людьми говорить тошно, и от газеты тошнит.

– Ну да, от газеты и меня тошнит. – Захарий коротко усмехнулся. – Тебя, Андрей, от молодости хмурит. На семь-то лет молодца! Моя тоска иная… Только и ты поберегись, мутит всегда к худу.

Неожиданно из-за барака вывернулся Гриц.

– Ну шо, хвитили, чихвирите… Э, да у вас пойло… Поди, молодой, на пивлитра свари. – Гриц пришлепнул из кармана пятидесятиграммовую пачку китайского чая. Сам же, неестественно резко взмахивая рукой, ушел в секцию.

– Чтой-то и Гриц не в себе, – проводив его взглядом, сказал Захарий. – Да и не чифирит он… А ты сходи свари полпачки, а я лучку выдерну, с хлебом, с солью и пожуете… И чтой-то он до обеда и пришел…

Я принес варево; на столе лежал вымытый лук с кипенно белыми головками; на бумажке – горка серой крупной соли, два ломтя хлеба. Захарий нащупывал мало-мальскую редиску, чтобы вырвать ради бригадира. Наконец пришел и Гриц, он с ходу бросил на стол сигареты и сел на скамью.

– Тэсь, начальник бачив, писуля из управления пришла – на освобождение. Ну, курвий злыдень, и я в том сборе. – Гриц так и вздернулся, схватил лук – и захрупал без соли и хлеба.

– Тебе сколько? – вовсе прошепелявил Захарий.

– Шо сколько! – вскрикнул Гриц. – Осталось сколько, чи шо?!

– Да от роду…

– Та сорок… Еще поживу, как думаешь? – И засмеялся неестественно громко, так что жилы на шее напряглись, землисто-бурое лицо побледнело. – Да дай же глотнуть, твою мать!..

Бугра коробило. Я пододвинул ему кружку, а он вдруг вскочил на ноги:

– Ну ж ты, курва-мама – восемь бы рокив хозяину оставить, а! Пойду до Кума, шоб ты сказився… Нет, не верю…

В тот день я мыл в секции полы, а Захарий золой чистил и мыл питьевые бачки. А после обеда мы с хозбригадой по графику должны были идти в баню.

Баня – раз и навсегда установленный конвейер.

При входе раздеваешься, связываешь шмотки бечевкой и вешаешь на жердь – для вшивопарки. Перед моечной деревянной лопаткой молдаванин Иона, по прозвищу Полтора Ивана, нашлепывает входящему на голову или на плечо жидкого вонючего мыла. Далее полагается тазик горячей воды, в котором ты и моешь себе голову, а затем оттираешь тело мочалкой. Ополоснув от мыла голову и лицо, строимся к Ионе для бритья – брил он неповторимо, так что уже при подходе начинались судороги в животе. Своей лапищей он буквально обхватывал твою голову, натягивал кожу щеки и одним-двумя движениями сбривал щетину, затем так же – другую, затем прихватывал за нос и двумя движениями сбривал усы и четырьмя движениями – подбородок от горла. И это опасной бритвой, затрачивая на человека не более минуты. При этом он мог с кем-то разговаривать, курить, отвлекаться на окрики. Говорили, что Иона в этой зоне брил уже лет десять и порезал лишь однажды, когда под ногами провалился сопревший пол. После бритья гуськом проходили под теплый душ, где за минуту каждый смывал с себя мыло и нашлепки с бритвы. Вот и вся баня. Но то для всех прочих. Хозбригада мылась свободно, можно было налить и два тазика воды, и мыло выдавали жесткое, хозяйственное, по крохотному кубику.

Баланда из сушеной картошки и сушеной капусты без жира была до тошноты противна. Я было достал из кармана кулечек с черным перцем, но, видя, что миски свободные есть и можно тотчас получить шрапнель, поднялся и пошел к раздаче… Захарий так и сидел в морочном раздумье: рядом с миской лежала ложка со смальцем и ломоть хлеба. Старик, похоже, забыл о еде, он смотрел куда-то за пределы столовой.

– Ешь, – сказал я ему, поставив на стол миску с кашей. – Ешь и не уходи так далеко.

Он поморщился.

– Уже наелся, не могу… Сам ешь, если хочешь, ты молодой. А я кашу пожую.

Половину ложки смальца он выколупнул мне в кашу, остальное размешал в своей миске.

Два старика вяло собирали со столов посуду. Один относил миски в посудомойку, второй вытирал столы. Оба поздоровались с Захарием, один из них сказал:

– Ты что как на этап?

– Есть не хочу, вкуса лишился, – ответил Захарий.

В противоположном от кухни и раздаточной конце сцена. Сюда и в особых случаях сходятся зэки, чтобы выслушать важное повеление; здесь изредка заседают показательные суды по лагерным делам; здесь два-три раза в году выступает лагерная самодеятельность. И думалось, все это вечно и неизживно.

Захарий медленно жевал кашу, переваливая ее по беззубым деснам, и слезы катились из его глаз. Подобное с ним и раньше случалось.

– О чем ты, Захарий?

– Да из сердца и сочится…

– Вот и пошли в баню, я тебе старые кости потру.

– А как ты думаешь, Андрей, Бог есть?.. Я так всю жизнь безбожник, а вдруг есть – тогда-то как, а?

– На этот вопрос, говорят, ответа нет – только вера.

– Оно так, а если вера вся изжилась или не прижилась – и нет никакой? Я ведь и до революции без веры жил. Ни во что не верил. Вася-баптист говорит: потому и сидим…

Я промолчал, подумав: «А самому-то Васе за что влепили, ведь он – верующий».

Захарий точно прочел мои мысли:

– Вот и наказанье всем нам – за предательство. И лучшего уж теперь не будет – и ждать нечего.

Мы вышли из столовой. Высоко-высоко в сквозной голубизне неба проплывали барашки облаков. И я подумал: а ведь у меня преимущество – опыт и, возможно, будущее… Неужели и в нас, как в облачках, живет повторение, ведь облака неистребимы… Тоненькая осинка рядом с крыльцом весело прошелестела листвой, и шелест этот тоже на одно мгновенье слился с вечностью. Однако стоило лишь опустить взгляд, как измерение стало земным и лики предстали земные.

Я узнал голос Грица: он стоял возле «вечевой рельсы» с машинистом Банниковым и как будто с отчаяньем вскрикивал:

– Ну, шлях бы тебя травив!.. Семь сбросили, а год сиди! Да у меня и зачетов на три года! Ну, паскуды, лайдачье, шоб вы сказились!

Банников сокрушенно покачивал головой и в то же время посмеивался.

– Да ты погодь, Гриц, авось и это сбросят, зачеты впрок и пойдут.

– Шо ты, дитына! Лучше бы и не объявляли!

В этот момент Гриц повернулся в нашу сторону.

– Во хвитили! Да где ж тоби носит, старый! И в секции нема, и нигде. Подь в штаб. Завтра, Захарий, на волю. Десятку сбросили – пятерик пере-сидив! – Гриц нервно загоготал.

Мне показалось, Захарий охнул.

– Гриц, а ты не шуткуешь, а, Гриц?

– Да шоб мни до гробу свободы не видать, так шутковать. Документы охвормляют. Иди, старый!

Бледный, Захарий стоял тих и недвижим – он, наверно, был вне себя.

– Да не кричи ты, Гриц, не надо, – хмурясь, укорил Захарий и медленно побрел в сторону штабного барака.

– Во, – мрачно произнес Гриц, – видал, как двадцать рокив тяжко тягнуть.

Явился Захарий в барак часа через два. Где он был, что делал – этим никто не поинтересовался.

– Как, Захарий, верно ли? – окликнул я его от умывальника.

Захарий резко оглянулся, кивнул в ответ и так же молча скользнул в секцию.

Не знаю, что творилось в его душе, в сердце его. В такие минуты стыдно лезть с вопросами. Какое-то время устало или обреченно он сидел на своей табуретке. Затем принес из каптерки крепкий фанерный чемодан с алюминиевыми, из миски, наугольниками, с плетеной ременной ручкой. Все в чемодане было аккуратно сложено, все на месте, но, видимо, ничего нужного за пределами зоны. Он посмотрел в тумбочке, заглянул в постель – тоже ничего. Все есть – и ничего нет. Побросав тряпки в чемодан, он задвинул его под лежачок. И все – Захарий был готов. И если бы пришел надзиратель и позвал на вахту для освобождения, Захарий, наверно, встал бы в чем есть – и пошел бы. Но это должно было случиться только утром.

Когда пришли бригады, вокруг Грица поднялся невероятный галдеж: кто-то радовался, мол, начинается пересмотр дел; кто-то сокрушался: надо же – на год оставаться; а кто-то ржал, вскрикивая: то тебе, бугор, год для удовольствия, а то враз и отвалишь!

Когда же выяснилось, что по чистой освобождается Захарий, начались поиски: Захарий, Захарий! – но Захария не было. Решив, что пошел мужик с каторжанами прощаться, в секции поутихли, а вскоре и вовсе замолчали. При массовом нервном ликовании меня охватила тоска, и я отправился на «китайку» заварить чайку из бригадировой полупачки.

К вечеру с северо-запада подул ветер. Небо заволокло тучами, труснуло мелким дождем, но уже скоро ветер поутих, потеплело… Встретился поэт Красильников, он тоже подваривал чаек, и мы пристроились под навесом подле «китайки». Слово за словом, глоток за глотком – и не заметили, как накатились пасмурные сумерки. А вот и по рельсе брякнули – отбой.

В желудке бултыхался чай; меня подташнивало: наверно, перебрал. В висках постукивало, сердце на третьем-четвертом ударе как будто замирало на несколько лишних секунд, а спохватившись, торопливо догоняло упущенное время.

Я задержался возле уличного умывальника: прополоскал во рту, мокрой ладонью обтер лицо и навалился на жидкое деревце. Дождя не было, но опускалась туманная изморось… И вдруг сердце как будто оборвалось:

– Андрюша, а я от…

Я резко повернулся и, еще не сообразив, чей это голос, механически опередил:

– От Каина…

В ответ Меклис рассыпчато захихикал:

– Нет, я уж, пожалуй, от Авеля или от Легина. – И вновь закудахтал: – А ты, Андрюша, что же это, как журавлик на болоте – один-одинок? Так ведь и «от Кума» дождешься. – И пошел прогулочно в сторону своего барака.

Я тихо выругался вслед, почему-то не сомневаясь, что именно он и должен бы сказать – «от Каина»…

– Па-бра-кам! – с вышки кого-то шугнули. Зазвенело по проволоке железное кольцо – залаяла овчарка.

«Как только моросит или туманит, так собаки в запретках с вечера: боятся побегов, – тихо отложилось в моей бухающей от чая голове.

Когда я проходил в секцию, заметил, что дверь в каптерку не заперта, замок с ключом висел на одном ушке.

«Хрен старый от радости и замкнуть забыл, – подумал я. Приоткрыл дверь и негромко крикнул:

– Э, в каптерке!

В ответ ни звука. Я вложил замок в проушины, замкнул его и сунул ключ в карман.

В секции уже горела над дверью ночная лампочка. Вагонки гудели перед сном, как обычно: кто-то, накурившись, кашлял надрывно, кто-то… Мой сосед Пантюша спал, и когда я, взлезая, качнул вагонку, он откинул с лица одеяло и сонно спросил: «Сколько время?»

Я лег, после чифира не надеясь даже задремать, однако и не заметил, как уснул – провалился.

Проснулся я оттого, что меня дернули за ногу. Секция не спала. Горел свет. Оказалось, проводится уже третья ночная поверка. Небывалое ЧП – недосчитывались рабов. Не хватало двух отгрузчиков готовой продукции и – нашего Захария. Уже просматривали ложа – не спят ли где по двое. Времени было без четверти три. Подошел Гриц – в брюках, в майке:

– Дэсь, хлоп, дида нема? Где дид?.. И вичером не був. Думали, дружков по северам обходит. Не вбиг же…

Над головой потрескивало – по чердаку топал сыскной наряд. Подвизгивала за окном собака…

Я лежал на вагонке и настолько реально переживал присутствие Захария: вот здесь, рядом, смотрит на меня, – так что стало не по себе. Наконец я спустился с вагонки, прошел в угол Захария и заглянул под лежачок – чемодан, и ничего более. Не было табуретки Захария – заметно, потому что табуретка стояла на однажды определенном месте, рядом с тумбочкой, и я не раз на ней сиживал. Я пожал плечами, под одобрительные возгласы выключил яркий свет и влез на вагонку.

Меня вовсе не интересовали те двое отгрузчиков. (Утром выяснилось, что оба ушли в побег из рабочей зоны. Ушли – и хорошо.) Но Захарий? Не в бегах же, когда он уже свободен. Прятаться может лишь больной человек – до последнего часа Захарий был здоров. Я вспоминал весь прошедший день – никаких отклонений… И заплетались, заплетались сонные мысли, и наплывали и гасли людские голоса – и я проваливался и тонул в сонное беспамятство… Когда же я открыл глаза – было утро. Кто-то отфыркивался, умываясь. Пантюша, хмурясь, стоял возле вагонки.

– Рост, а Рост, ну где он мог, Захарий?

– Что мог? – не понял я.

– Ты что?! – так и окрысился Пантюша. – Что ли, с вагонки гребнулся? Нет Захария. Он уже там. – И Пантюша вперил палец в потолок.

И только тогда до меня окончательно дошло, что могло и что, наверно, случилось с Захарием.

– Да неужели, – пробормотал я, вытягивая из подголовника свои штаны. На пол из кармана стукнулся ключ от каптерки. – И табуретки нет, – подумал я вслух, – значит, с собой прихватил.

По рельсе ударили: подъем.

Захария нашли в каптерке – тело его еще не застыло. Вот так 14 июня 1958 года Захарий освободился.

Уже полмесяца я ремонтировал крыши. Крытые дранкой в незапамятные времена, к моему сроку они уже наполовину оделись еще и в щепу. Технология ремонта проста: с чердака определяешь течь; протыкаешь в этом месте крышу палкой или проволокой, чтобы снаружи видно было. А затем вешаешь на конек лестницу, за нее цепляешь вторую. С лестницы и латаешь вокруг метки, примерно один квадратный метр, в два ряда и кладешь щепу как дранку. Дело нехитрое, одна беда – гвозди прибивать не к чему. Толстый гвоздь щепу колет, уместный же гвоздь вхолостую тонет в драночной трухе… В конце концов выход я нашел – моя додумка! Принес из рабочей зоны отбракованную фанеру. Резал лист на четыре квадрата или надвое, рядами набивал щепу на фанеру, а затем уже вделывал в крышу заплатку целиком, приколачивая фанеру к обрешетке крупными гвоздями.

Спешить мне было некуда. Когда же перебрался на южную сторону крыши, я уже откровенно тянул резину. И когда являлся хозбригадный бугор, я огрызался на него, уверяя, что скоро вся крыша к чертям собачьим завалится. Он усмехался и всякий раз говорил: «И пора бы».

В то время из моего сознания даже во время сна не уходил Захарий. Теперь-то мне кажется, когда из кармана стукнулся на пол ключ, я уже точно знал, где он.

Я отомкнул замок, включил свет в безоконной каптерке, и мы с Пантюшей, вкрадчиво ступая, прошли за стеллажи… Захарий как будто сидел на табуретке, он действительно сидел на табуретке, неестественно подвихнув голову… В сторонке валялся узел с зимними тряпками – бушлат, стеганые брюки с высоким поясом, старые подшитые валенки, шапка, рукавицы, портянки… Руки его свело в неожиданности, на пальце зацепился и висел старенький носовой платок. Я взял платок и чуть было не отбросил его – платок влажный, слезы не успели высохнуть. Нам показалось, что и тело Захария еще не совсем остыло. Значит, всю ночь он сидел в темной каптерке, решая извечное быть или не быть. Под топот нарядов он искал выход из своего положения – и не нашел. И слезы лились из его глаз, так в последний раз оплакал он свою судьбу – впрочем, Бог весть, какие то были слезы.

В ту же минуту в каптерку вошел начальник отряда, приказал нам выйти, запер на двери замок и ключ унес с собой.

Мы вошли в секцию. Дрожащими руками Пантюша достал сигареты и все никак не мог прикурить – спички ломались, слетали горящие головки.

– Ну, славяне, это наш крест, судьба наша, – наконец затянувшись, вымолвил он не своим голосом.

Один за другим скучивались зэки, и каждый молча закуривал. Поминальное молчание – и длилось оно минут пять. А затем – крикливое возмущение, негодование. Кто-то наконец спросил:

– Откуда хоть он?

– Откуда, откуда – с Кандалакши пришел!

– Ну, вражья сила, на цеп кують – и идтить некуда… до смерти гноят, паскуды…

– Из брянских он…

– Что, что из брянских! За двадцать-то лет с войной, если кто и был, так теперь никого. В пятьдесят лет человека взяли… Курвы.

– Грошей надо было собрать, а так куда пойдешь.

– Шо гроши, шо?! А с грошами куда? Ни хаты, ни пенсии. Завтра же негде переночевать. И в дом презрения не попадешь… У него же пятерка впереди висела, он и чаял, что здесь и кончит.

– Ну, курва-мама! На партию родную и на советы и мыла не пожалел бы…

Вот тут и понесло вразнос. В минуту перешли на крик – форменная истерия, и как всякая истерика резко и оборвалось… все тот же Гриц сказал:

– Цей хоть сам, детись некуда, и семь десятков прожил… А молодняк, бывало, с фронта взятые, дохли хвитилями, в штабеля зимой хоронили. Э, вже и смерти не понимали… Ни пощады им, ни прощенья – падаль червонная. Кур-рвы, – прорычал он и пошел, окликнув второго бригадира: – Гей, Иван Михайлович, пишлы к нарядчику…

И умолкли, поникли и потянулись к своим заботам, не вспомнив, не подумав, а кто же Захария похоронит, где – ведь он вольный?

– Во, опричники припёрлись. – Пантюша вскинул полные тоски глаза… В тамбуре наряд, вперед прошли лепила и режим – взглянуть, чтобы акт составить. Конвоиры злые, ночь-то не спали…

И смотрели мы через открытую дверь друг на друга с лютой ненавистью, и никто, наверно, тогда не подумал, что кому-то третьему и надобно, чтобы мы друг на друга волками зыркали.

«Вот ведь до чего можно досидеться, и на волю не пойдешь», – думая так, я и не понимал, что именно эти слова в ближайшем будущем станут руководить мной.

Дневалить в секции обязали крепкого мужика – в помощниках он не нуждался. Тогда-то меня и подняли на крышу.

Трудно теперь вспомнить, как складывались думы и замыслы, как зрела и наконец вызрела дерзость, когда уже перешагнуть можно через любое безумие или страх… Жить и думать приходилось в одиночестве, хотя с Пантюшей день ото дня мы сближались, и я уже не посмеивался над единственным его желанием – обзавестись семьей, да и не такой уж он и «Пантюша», каким представлялся.

И все-таки тоску мою неизменно нагнетал Захарий: я представлял, как гибли во время террора и войны все его брянские родственники, как остался человек един, в лагере… Он поведал мне о многих ужасах, свидетелем которых был и которые пережил. Выживал, может, из сотни один – и он выжил. Но когда пробил час освобождения – освободиться смог только через смерть… Я живо представлял и ночь, и слезы, когда человек уже не в силах одолеть себя – непосилен крест, не перешагнуть порог. Перешагни – и откроется иная жизнь, но, оказывается, перешагнуть – значит погибнуть. Это ведь не ветеран партии большевиков, даже не ветеран войны, у этого нет даже места, где бы можно было умереть. Будь он верующим – не поступил бы так, но Захарий – сын блудного времени. Уходят они, Захарии, так и не поняв, что и сами повинны в своей судьбе…

И я порой не замечал, что и сам сидел на крыше – и плакал, во мне плакал Захарий, уже с бечевой на горле севший на свою табуреточку, он лишь чуточку не мог дотянуться, когда же сел, то уже не слышал, как хрупнул его шейный позвонок.

С крыши открывался запретный пейзаж: колючая запретка изнутри; сплошной забор с козырьком и обзорные вышки – справа угловая и две линейных: одна напротив меня, вторая – возле БУРА. А за забором – воля! Метров двести ни деревца, ни кустика, ни строения – мертвая полоса, а дальше жидкая рощица мордовских березок. «Мертвая полоса» за счет высокого забора сужалась, а рощица так и накатывалась в глаза. Справа в рощицу втекала проселочная дорога, видимо, от железнодорожной станции. В лиственном редколесье дорога был видна глубоко, и когда шла женщина или подросток ехал на велосипеде, то бабочкой меж деревьев ныряло их пестрое платье. Там гнездились и летали птицы – лагерь для них «мертвая зона». Правда, за последние два года на удивление старикам на чердаке столовой поселились дикие голуби. Для «стариков» это была радость, вольная жизнь, и они сами как голуби ворковали, когда рассеивали голубям специально собранную из мисок и высушенную шрапнель. Можно ли было представить на чердаке голубей – в зоне, откуда по весне возами вывозили трупы?! А тут голуби: да это же пейзаж! – как сказал однажды Захарий. Пейзпажем он называл и одуванчики за бараком, и свою метровую грядку.

Я смотрел за зону день, смотрел два и не заметил, похоже, как переселился туда, за зону, пересек зону изнутри через среднюю вышку, пересек «мертвую полосу» – и дальше, дальше через рощу мордовских берез. И почему-то хотелось залезть в роще на дерево и заглянуть в птичье гнездо. Но надо было спешить, спешить – и я спешил, похоже, в сторону Рязанской области. И пеньки, и трава, и проселочная дорога, и лучше бы, конечно, велосипед, но ведь за велосипед надо платить… И я, очнувшись, хватался за молоток и начинал колотить по лестнице и тогда уже невольно возвращался к себе – в зону, в лагерь, в барак, в секцию, на вагонку.

Отсчет времени продолжался.

А что, если только вырваться – и бежать безоглядно, бежать, оставляя за спиной лагерь?..

И вновь я спохватывался, и вновь вколачивал гвозди в фанерную заплатку – и плотнее, плотнее прижимал, а по швам подсовывал щепу, и каждую гвоздем, гвоздем, чтобы не текло на голову Пантюше, ведь ему выжить надо, жениться и нарожать детей… Только для чего дети? Чтобы и они сюда пришли доглядывать на вагонках семейные сны?.. Пайку хлеба, соли и фляжку воды, и фляжка алюминиевая досталась от Захария, курево, спички – и все. И ни копейки денег. У стариков есть, у Грица есть, но ни просить, ни красть нельзя… Господи, да и зачем, ничего мне не надо, только бы как птица вольная – и крылья вынесут… И сделать стальную пику – и никто не возьмет меня за руки живого.

Хлесь-тресь молотком по лестнице – работаю, начальник, работаю, не злоумышленник я, я смирный, а за думы – уже сижу.

После пяти я относил лестницы к вахте, там они и лежали до утра.

Со мной творилось непонятное: я превращался в заговорщика в единственном числе. Я еще не знал, в чем мой заговор, но заговорщиком уже был – и постоянно контролировал себя, чтобы не раскрыть свой заговор…

Днем я не успел заделать «заплатку», и когда после полуночи вышел из барака по нужде, то внезапно и понял, что меня буквально тащит на чердак. Поверка через час – и я осторожно ступил на чердачную лестницу возле каптерки. И как только в зияющую дыру я глянул на запретку, так уже точно узнал, в чем заключается мой заговор.

С вышек навстречу друг другу, как из чудищ, изливались прожекторы. На средней вышке надзирателя не было – так всегда, лишь во время непогоды они торчали на всех вышках. Свет прожекторов скрещивался, рассекался, черные провалы обозначались лишь на подходе к вышкам и под скрещениями света – а как с вышек?.. В «мертвой полосе» было рассеянно сумрачно. Темнота начиналась в редколесье. Все было понято и воспринято в несколько минут, но и тогда я все смотрел и смотрел, изучая свет и провальную тьму под средней вышкой. Мысленно я проделывал один и тот же путь… Вздрогнул и даже жилы на шее напряглись. «Стой, кто идет?» – окрикнул с вышки надзиратель. Значит, меняется караул, сейчас пойдут с поверкой. Я быстро спустился с чердака по лестнице в тамбур. В глазах вспыхивали прожекторные сполохи.

И так каждую ночь: я наблюдал и определял время – до тех пор, пока не почувствовал внутреннее успокоение.

Необходима проба – и я пошел. От барака до туалета возле запретки, от туалета до центральной вышки вдоль запретки двадцать шагов, и уже отсюда прямо пошел на запретку – по моим приметам именно здесь темная зона, надо лишь пригнуться – и я пригнулся. Подошел вплотную к проволоке – тихо; взялся за проволоку – тихо; потряс проволоку обеими руками – тихо. Пустая вышка от меня была в шести шагах, за двумя рядами колючей проволоки.

Меня уже слепо влекла мордовская роща, не своей сенью – отсутствием преграды. И я наперед наверно знал, что все будет ладно, стоит лишь вырваться отсюда – и я обрету крылья, вечную жизнь! Вот какое было чувство. И другое: если я останусь здесь – отпаду вслед за Захарием.

Вечером я отнес к вахте не три лестницы, а две, третья, короткая и легкая, осталась лежать под цоколем барака.

Прошло уже столько лет, а я и до сих пор удивляюсь своему спокойствию в ту ночь, дерзости своей и неустрашимости удивляюсь.

Я взял в руку лестницу и пошел шаг за шагом по проторенному уже маршруту. Лестницу я положил на проволоку запретки и полез. Затрещала, заскрипела проволока, наконец под тяжестью моего тела со скрипом опрокинулась лестница. Господи, я, как медведь, лез напролом – и ничего, вышки молчали. О них я как будто и не думал. Я угадал черные провалы. Стоя под вышкой в запретке, я осторожно перетащил лестницу, подставил ее к вышке так, чтобы не задеть козырька – говорили, что по той проволоке пускают ток, хотя не менее опасно было угодить в свет прожектора. Перевалился на вышку – и вот здесь уже, по моим расчетам, надо было хорониться. Из-за задней стенки глянул на угловую вышку: надзиратель сидел в ближнем углу – значит, он контролировал другую линию, и это хорошо. На БУРовской вышке надзиратель уткнулся в барьер головой – дремал. Самое время – пора! С лицевой стороны к вышке была лестница с плоскими широкими приступками, и уже сверху, спускаясь, я увидел, что напротив вышки проволока в запретке разъята, значит, надзиратели по нужде выбираются через разъемы. Я даже запамятовал, как спустился по лестнице, как пролез через запретку в пролазы, видимо, был я и легок, и гибок – ни один звук не отвлек меня от дела. Я пришел в себя, когда уже во весь рост шел через «мертвую полосу». И вот тут меня охватило чувство, что в затылок мне сию минуту должен грянуть выстрел. В мгновенье язык пересох. Я сжал в руке свое оружие: не дамся, лучше тотчас смерть. Шел я по еле приметной проторке, что, наверно, и позволило мне не зацепиться, не запнуться.

Бухала кровь в груди и в ушах.

Оставались считанные шаги до заветной рощицы, когда за спиной что-то скрипнуло – и нервы мои сдали: в несколько прыжков я достиг крайних деревьев, метнулся в тень, присел и злобно оглянулся. На угловой вышке дежурный крутил прожектор: свет поплясал по зоне, затем развернулся на внешнюю сторону и скользнул по «мертвой полосе».

«Если засек – пустит ракету», – подумал я и зачем-то начал вести отсчет: один, два… Тем временем прожектор взмыл в небо и встал на место, но и тогда ракеты не было. Надзиратель спустился с вышки, оправился, закурил и начал прохаживаться вдоль забора: разминка. Пригнувшись, я кошкой отпрянул в одну тень, в другую, дальше, дальше… Под ногами похрустывало… Уже далеко мигал свет запретки, а я все скакал, как заяц, от куста к кусту. Так продолжалось и еще минут пять – и только тогда как-то вдруг осенило: да ведь я ушел – нагло и тихо ушел! Слабостью связало ноги. Я открутил фляжку, сделал пару глотков – язык во рту так и не ворочался, точно оброс шерстью. Но в какой-то момент меня будто в спину толкнули – и я побежал; не соблюдая осторожности, не выбирая дороги. Бежал и бежал, и когда свалился в канаву, поросшую травой, то подняться сил уже не было.

Поднялся. Рассветало: слева на востоке небо побелело. Мокрая трава как будто дымилась. Передо мной насыпь – железная дорога. По железной дороге идти нельзя – до самого Зубово-Полянска сплошняком лагеря Дубравлага. Значит, через полотно, в сторону Рязанской земли… И внезапно впервые я подумал: «А что там, на Рязанской земле?»

Приложился ухом к рельсе – тихо. Ждать поезда не было смысла – и я вновь побежал. И опять же подумал: «А куда бегу? Куда денусь? Ни денег, ни документов, ни места, где можно бы отсидеться».

Уже задыхаясь, я на бегу поднял взгляд – впереди вырисовывалась запретка, самая настоящая проволочная запретка. Я развернулся и побежал назад, но и здесь передо мной возникла запретка; развернулся назад, то есть вперед – запретка… Я ошалело смотрел на проволоку, силясь понять, почему же с обеих сторон запретка… И тогда я решил перелезть через проволоку – ведь забора нет. Я бежал, а запретка все отодвигалась, все ширилась, точно я ее догонял, а догнать не мог… Наконец очнулся: я топтался на месте, бежал вокруг себя. В пяти шагах ручей, повитый травой, а за ручьем – кустарник, вдалеке роща… Разулся, закатал штанины и вошел в воду – это была, наверно, какая-то старица: вода теплая, с головастиками. Выбрал место почище, умылся, попил и выбрался по трясинной осоке на берег. Пришлось искать место, чтобы вымыть ноги. Нашел. Вымыл. Сел обуться. Все. Ни бежать, ни идти я уже не мог. Выбравшись на взгорочек, лег на сухое место. Земля подо мной накренилась, и я точно опрокинулся и полетел в тартарары – во сне, пред тем как проснуться, я бежал.

Было доброе солнечное утро. Туман уже поднялся, высокие облака разошлись – солнцем обстреливало голову.

Сел, огляделся. Удивительно, но я не ощущал свободы, не ощущал полета, взмаха крыльев не ощущал – хотя бы на минуту, я даже не мог вдохнуть полной грудью, да что там – я чувствовал себя точно так, как если бы сидел на вагонке, а впереди – все те же шесть лет.

Пожевал хлеба с солью, запил водой из фляжки, пока выкуривал две сигареты, понял: побег мой не удался – бежать некуда. И будь я на воле хоть день, хоть год, меня, как зайца сворой, будут травить и в конце концов затравят. Только почему так? Тогда на этот вопрос я не смог бы ответить, если бы даже и попытался. Я – не пытался. Я еще не мог представить себе, как велика наша зона. Я еще не мог понять, что люди на вышках и люди в зоне – братья. И если бы меня поставили на вышку, то я точно так же надзирал бы «врагов народа». Потому что все поклонились дьяволу. А уж коли поклонились – значит, подчинились, значит, не своя воля. Достаточно искуситься. Я тогда не мог понять, что искушения Христа приложимы и к нам, к простым смертным, что искушения эти для нас вечны и неизбывны; я не понимал, что в Евангелиях нет ни одного случайного слова или примера, все как эталон, как образец: живи так – и будешь жив, спасешься. Ничего этого я не знал, потому что не знал Евангелия – не читал. И жизнь моя еще не прошла через меня, и мне только еще предстояло пройти через жизнь. Тогда же я одно понял: бежать некуда – кругом запретка. И даже одного мгновения восторга я не пережил – свободы не было, свобода – мираж с барачной крыши…

Так я и сидел час или три часа, нет, не подавленный, но до отупения ко всему безразличный.

С километр я шел по берегу старицы. Наконец вода исчезла, русло разогнулось, перейдя в лощину с грубой травой.

Выбравшись из травянистого кочкарника, я нежданно оказался на проселочной дороге. В одну сторону дорога уходила в рощу, в другую – через лощинку в поля. Но было бы смешно – беглому слоняться днем по дороге. Я пересек дорогу и углубился в кустарник. Взяв правее, поднялся на взгорок, откуда передо мной открылся полевой пейзаж. Далеко за полями виднелись крыши сельских домов – час ходьбы. Но не идти же через селение. Я сбежал вниз с возвышенности и на мгновенье даже растерялся – так много было здесь спелой земляники. Вот уж земляничное пастбище!

Я стоял на коленях и уже лениво клал ягоды в рот, когда вдруг что-то заставило меня вздрогнуть: метрах в двадцати от меня, наполовину скрытая кустом, стояла женщина. В легком платье, в платке, приспущенном на глаза. В руке ее был эмалированный бидончик. Мне показалось, она неожиданно увидела меня и теперь впала в оцепенение.

– Ты что на меня так смотришь? – Я достал сигарету и закурил. Она молчала, и я усмехнулся: – Испугалась, что ли?

Она кивнула в ответ и оглянулась по сторонам. Затем быстро подошла ко мне, так что мы могли хорошо рассмотреть друг друга: это была большеротая женщина годами пятью старше меня, в теле и не дурна собой.

– Это ты убежал из лагеря? – холодно спросила она.

– Я.

– Но тебя ловят, ты в облаве.

– Пусть ловят.

– Тебя поймают. – Она опять оглянулась по сторонам.

– Пусть.

– Смотри, убьют.

– Пусть убивают. – Я снял кепку, чтобы подкладкой вытереть потное лицо; пышные мои волосы, видимо, придали облику благообразия.

– Какой ты красивый, – изумилась женщина. – Ты никуда не уйдешь. Туда, к Рязани, – она вытянула обнаженную руку – заманчиво лоснилась ее подмышка, – там дорога, но и там наряд.

– Спасибо, – сказал я. – Давай ягоды есть.

– Ты что… тебя же ловят.

– А куда бежать?

– Некуда. – И вновь оглянулась.

– Ты что, не одна?

– Да… с племянником.

– Где же он, твой племянник? – И я поднялся на ноги.

– Ты ко мне не подходи… не подходи, – повторяла она, отступая все дальше и дальше…

Они появились внезапно со стороны дороги – офицер с пистолетом в руке, собаковод с овчаркой на поводке и впереди рядовой с карабином в руках – наверно, с вышки.

Я стоял среди земляничной поляны во весь рост – в тот миг все для меня утратило какую бы то ни было целесообразность. Я видел, как женщина припала к офицеру, видел, как, распуская повод, отставал собаковод и как все быстрее и быстрее, раскачиваясь, приближался ко мне солдат с карабином. И я как будто пытался и не мог понять – зачем он бежит?

А он грузно бежал, и земляникой охлестывало его сапоги; я видел, как напряженно он дышит, как нервно вздергивается его верхняя губа и блестящий на солнце нос, как мертвенно напряжены его глаза и пальцы на карабине омертвели. И последнее, что увидел я и услышал: он вывернул карабин прикладом вперед, коротко вскрикнул и, будто повалился, бросился на меня. Страха не было, последнее, что я подумал: «Неужели ударит?»

Ударил.

Оглушительно – прикладом в лицо. После второго удара в памяти остался только звон.

Очнулся лишь на какой-то момент: меня волокли по земле за ноги. Я захлебывался или давился, наверно, собственными зубами, и пытался кашлянуть…

Не знаю, сколько прошло времени – меня обливали холодной водой. И кто-то сказал:

– Живой.

Как позднее я понял, это было уже в карцере.

А потом меня долго везли в воронке. Швыряло по железному полу, я тщетно пытался удержаться руками и ударялся головой о стены железного короба. Начало тошнить – я потерял сознание.

В больнице меня оперировали.

Когда я впервые увидел свое отражение в зеркале, то не узнал себя. Глаза кровяные, лицо как у негра, на губах и подбородке наложено десятка три швов; зубов во рту не было.

В деле будет значиться: «При взятии под стражу во время побега оказал вооруженное сопротивление».

И вновь меня везли неизвестно куда, на сей раз обычным этапом. Правда, уже на пересылке выяснилось – в Саранск. За побег обычно судили на месте, выездным судом, в назидание. Меня же привезли в столицу.

Управились скоро: день на третий или четвертый отвезли на воронке в городской суд. В тесной комнате за барьером судья зачитала суть моего дела и приговор: со дня побега заново исчислять мой семилетний срок с отбыванием одного года в тюрьме, как говорили заключенные: год крытки. Так что побег был назад – на год и восемь месяцев. Судья с любопытством разглядывала мою физиономию и наконец спросила:

– Ростов, а у вас родители живы?

– А у вас дети есть? – злобно прошипел я.

– У меня есть, – холодно ответила она.

– Вот и позаботьтесь, чтобы их так же не судили, – прошамкал я до унижения изуродованным ртом.

Через несколько минут я узнал, что фамилия судьи – Ростова. Но судья Ростова уже не удостоила меня даже взглядом.

Внутренняя тюрьма в Саранске – лучшее из всего, что я пережил там: во-первых, лежаки с постелями не запирались, во-вторых, деревянный пол и сухое тепло; в-третьих, среди вертухаев уже не осталось свирепых опричников. Конечно же, просящему они легко могли дать, но в постоянном обращении зверства не было. И наконец, в-четвертых, в камеру выдавали журналы и книги и даже позволяли выбирать. Все это вместе и приносило какое-то примирение с жизнью.

В одиночке я сидел до суда. Затем меня вызвал хмурый следователь по делу Каина. После трехчасового допроса, держась за желудок и морщась, он сказал:

– Ты мне со своим залупаньем и на хрен не нужен. Что ты знаешь, в этом я уже сто лет осведомлен. А будешь залупаться, уделают тебя как блошку, да ты и без того вона какой уже красивый. – И вдруг хмурость его обернулась болезненностью, представился не следователь, а человек: он достал из стола таблетку, запил водой из графина и пожаловался: – Язва замучила, весь почернел… Резали – без толку… А ты-то куда бежал? – переключился вдруг. – Куда бежать? Некуда бежать, все равно выловят. Не крыловские времена. Один выход: или помилование просить, или досрочно освобождаться. А все остальное – довески. – И опять же вдруг: – Слушай, ты Родионова знаешь?.. Ну с Легиным ты знаком, а Родя – подельник Легина… И не давили, сам по мелочам и проболтался, да и без него все известно, а теперь как та баба на кол прет… Вчера из висюльки вынули… Ты, я смотрю, мужик жесткий и к делу этому вроде не нужен. Давай я тебя в камеру к нему переброшу, а? Поговори с ним, повлияй… сделай доброе дело. Тебе все равно где сидеть – ты здесь на всякий случай… И парень-то ничего, этот Родион Родионов, а хилый…

Вот так мне и суждено было прийти в камеру к Родиону – на два тяжелых месяца.

Вертухай, шедший впереди, профессионально ловко откинул маятник с глазка, как в душу заглянул в камеру; замедленно нацелился большим ключом в замочную скважину, быстро вставил в замок ключ, будто вонзил его в дверь – замок лязгнул, дверь под рукой открылась. О, как точны и вкрадчивы были эти рабочие движения! Такой профессионализм можно увидеть только во внутренней тюрьме КГБ.

И я со скрученной постелью в руках предстал на пороге.

Родя стоял возле дальней стены, чуточку сбычившись и заложив руки за спину. Был он пониже ростом, желтолиц и худ; спецовочные брюки, затянутые бечевкой на впалом животе, спецовочная куртка с обрезанными не подшитыми рукавами – жалкий нищенский вид. Только со стороны можно увидеть и до конца осознать, насколько мы жалки и приниженно-ничтожны… Прямой нос, широколобый, большие темные глаза, темные волосы и еще небритые темные усики подковкой спадали с верхней губы. Мысленно я легко одел его в московский костюм – Родя был красив, но вот по-настоящему мужественным он никогда, видимо, не был.

Я кивнул, приветствуя. Родя поспешил к незастеленному лежаку, чтобы убрать с него свои книги и сигареты.

Дверь закрылась, замок лязгнул, мы остались одни.

Теперь, когда прошло уже столько лет, многое предстает по-детски наивным. Но ведь была, была трагедия, именно тогда ломали наши судьбы и характеры – мы ведь оба были смертниками. Угоди мне убоец прикладом в лоб – раскололся бы мой череп как тыква; задержись на несколько минут вертухай у другого глазка – и Родя закусил бы язык.

Познакомились. Он назвал себя: Родя. А мне разламывало челюсть, и я сказал:

– Анальгина нет? Дай закурить. Я бежжубий. Говорить не могу. А ты что кутаешься? Тепло.

– Зябну, не могу согреться… А ты знаешь, я стукач, говно и расколовшийся, – так вдруг и определился Родя.

– А тогда постучись головой об стену – поумнеешь, – посоветовал я, закуривая.

– Пробовал – не помогает… И удавиться, знаешь, не дали, вынули. – Он вжикнул ладонью себе по горлу. – Тебя ко мне и подсадили…

– Ну, курва, – смерти ищем! – Меня так и вздернуло. – Слушай, а как же «весь мир насильно мы разрушим»? Легин до сих пор восторженно дрожит при звуках «Интернационала».

– Э, Легин – человек идеи, Легин – на всю жизнь. А я говно, и жить мне в таком виде никак даже нельзя…

Это была уже идея Родиона, которая оплела и не выпускала его – и он был бы рад ей подчиниться. И во мне тогда еще сохранялась идея – идея ненависти, отмщения. Вот ведь чем жили – это ли не трагедия.

Лишь на втором месяце Родя раскрылся, поведал их групповое дело. А поначалу своим расквашенным вяканьем, своей подавленностью он довел меня до такого состояния, что в одну из ночей, взбешенный, я вскочил со своего лежака и обрушился на Родиона, заорал во всю глотку: если, мол, он так будет изводить меня, то:

– Я тебя (мат), гада, своими руками (мат) удавлю!..

Звякнула кормушка, и вертухай, заглядывая в камеру, шепотом прикрикнул:

– Прекратить шуметь! Отбой…

Месяц спустя Родя говорил, что именно этот взрыв подействовал на него: он наконец понял, что и я человек, что и меня тоже до самоубийства довести можно.

«Мне ведь стыдно перед тобой стало, я подумал, что и мне тебя жалеть надо», – скажет он мне уже на воле. А тогда смотрел, смотрел на меня и выдал:

– А вот если у собаки нос резиновый, то почему он мокрый, а ежели кожаный, то почему холодный? – И прямо-таки дурковато хмыкнул и засмеялся.

А надломился Родя на гордыне, на тщеславии – и на внешней обаятельности, кстати, тоже. Слыл он и в школе, и в институте образцовым товарищем. Родичка – для девиц, он и музыкальный, и болтливо-одаренный человек. Ему и Легину сулили большое будущее. И Родя взрастил собственный образ – идеальный. Он очень любил себя. Когда же оказался под крылом Каина, то и здесь должен был оставаться изящным и непорочным, как девственница. Но произошло просто и даже примитивно – кто-то основательно настучал, и когда, еще в лагере, Кум повел дознание, Родя на чем-то подловился – ухватились за ниточку, и всего идеального Родю перемотали на клубок – распустили. Остальное довершилось на следствии. Ему бы отказаться от своих показаний – но как это, ведь и здесь честь и достоинство затрагивались. Казалось бы, никого не предал, никому сроку не добавил, но распался идеальный образ – разоблачился для себя. И Родя ужаснулся: как же он будет парням в глаза смотреть – он, всегда порядочный Родя! То без помарок, а тут с кляксой на лбу, и все будут видеть, и все будут говорить: с кляксой, меченый. И началось обыкновенное разрушение личности; муки совести – они и привели к желанию покончить разом.

– Пойми ты, зачем жить, для чего?! – вскрикивал Родя; и я должен был отвечать на вопросы, которые и самого терзали не первый год.

– Ну, если в твоем случае – зачем? – тогда надо бы знать, а вообще – зачем?

– Вообще? – недоуменно переспросил Родя и неожиданно с хохотом повалился на лежак, смеялся он неестественно, захлебисто, повторяя: – Во обрезал, во дал под дых!..

И вот еще что: я начинал врать (а может, и не врал?), говорить то, во что и сам не верил. Ну хотя бы о том, что необходимо послужить не власти, но Отечеству, чтобы спасти Отечество от погибели, хоть как-то избавиться от коммунистической заразы. Кончать с жизнью – это слишком дешево, слишком выгодно власть предержащим, врагам народа… Сейчас повторять те слова и речи было бы смешно, ведь это была даже не прикрытая фразой демагогия, мыльная пена – а вот поди ж ты! – такая болтовня действовала и на Родю, и на меня самого. Я как бы убеждал себя в целесообразности жизни. Я уговаривал себя смириться хотя бы на время со своим положением, уговаривал выйти из состояния черного уныния, чтобы не кануть… Уговаривая и убеждая себя, я уговаривал и убеждал и его.

– Мы с Легиным и в школе вместе учились, вместе поступили в универ, вместе антисоветскую организацию искали, хотели послужить Отечеству, но русского сопротивления не нашли, тогда и решили идти под еврейскую лапу. Быстро нашли. А вот кто руководил нами, так и не поняли. Приходил какой-то мужичишко, о чем-то бормотал, что-то приносил… И засветились как-то странно, и дела не сделали, а сроку всем понавешали… После разоблачения культа мы должны были возмутиться, но мы даже не успели подумать о возмущении…

А дело Каина раскручивалось. Родиона уводили на допросы, на очные ставки, а я часами сидел один за книгой или в унылой думе. Родя раздражал и изводил меня, но сердцем я чувствовал, что мы оба пытаемся выбраться из одного болота… Я знал, что сейчас он придет и беспомощно повалится на свой лежак, и только плечи его будут вздрагивать и голова перекатываться по подушке. У него будут сухие горящие глаза и вздрагивающие на шее жилы, и будет он вскрикивать: «Ну надо же – все как люди, а я говно!..» Но даже из его слов я знал, что не все – как люди. Где-то здесь, в камерах, сидели и те, которые пришли к Куму в лагере и раскололись – из тех самых нахохлившихся «пятидесятников, эстрадных революционеров». Знал я и то, что почти все теперь в один голос твердят: партия с программой марксизма, партия на крови. Но ведь, даже отворачиваясь, надобно хранить достоинство. Родя – выше.

Однажды он пришел угрюмый:

– Все, допросы кончились, очные ставки тоже. Теперь ждать суда. Похоже, идут на раскол: Каин на скамью сядет, а все остальные – свидетели. Ну надо же, Родя – свидетель обвинения!

– И что ему сулят?

– На десятку.

– Да двенадцать отволок.

– Может, по новому кодексу что-то отпадет?

– Угу, – говорю, – отвалится.

– Слушай, – и прерывисто вздохнул, – ну за что на нас такая погибель… За грехи? Но какие грехи? И неужели мы проклятые навеки… самые проклятые?..

Судьба Родиона почти характерна для нашего поколения. Отец его, профессор одного из столичных вузов, погиб в ополчении в 1941 году – чудовищное истребление небоеспособной интеллигенции; мать всего лишь на восемь лет пережила отца, но и при живой матери Родя воспитывался у бабушки, видимо, доброй и верующей. Она любила внука, баловала его и водила нередко с собой в Елоховскую церковь, где он даже причащался. А это, наверно, бесследно не проходит.

Он рассказывал, что у него, у крохотного, во время войны была своя копилочка, куда на сохранение он клал медные денежки с тем, чтобы именно эти денежки в церкви подать нищим. И он задыхался от восторга, когда клал в протянутую руку денежку. Могут ли не оставить след в сердце столь сильные чувства?

Но рядом и противоборство. В четырнадцать-пятнадцать лет Родя заявил:

– Не пойду, там одни старухи… Я вступаю в комсомол – все вступают. – Тогда вступали в обязательном порядке и только всем классом. И тут уж бабушка ничего не могла поделать. Внук вступил в комсомол, внук в институт сдал все экзамены на отлично, внук вошел в антисоветскую группу и вскоре сел на пять лет… Вот этого бабушка не пережила – ее отпели.

Шел суд, и внешне, наверно, трудно было понять, их ли судят или они судят власть. Пятнадцать молодых парней и шестнадцатый – Каин, сидевший на скамье подсудимых. Он отказывался от всех, он не признавал никаких партий, он не подписал ни одного протокола допроса, он не признавал себя виновным и отметал все от начала и до конца – показывал молодым, как надо вести себя в партийном деле, – в условиях хрущевского режима такое еще проходило.

– Вот он и утер всем нос, Каин, – навалившись на стену и прикрыв глаза, тихо говорил Родя. – А мне сердце, мне все нутро раздирает… Нет, Рост, я, наверно, все-таки отвального сыграю. А то ведь отправят в зону – и как я смотреть буду, что скажу, а мне еще три года баланду вместе черпать…

Я сердцем осязал – это не слова, не треп, за такими словами следует дело. И мне вдруг стало по-братски жаль его, одинокого и заблудшего, как и сам я, только себя-то я все же повыгоднее выставлял. Понятно, из жалости шубу не сошьешь. А что я мог сказать ему, сам изуродованный, с полновесным сроком – до тридцати! И я, пожалуй, без особой настороженности и думы, даже для себя неожиданно сказал – я ведь никому об этом не говорил:

– Я когда ушел, Родя, и когда уже верст двадцать, может, отмахал в сторону заката солнца, знаешь, я вдруг правду понял, что бежать мне некуда – дальше я уже не бежал, шагом шел. И понимаешь, все эти группы и партии, за выход из которых – смерть, – это, знаешь, от безысходности и безумия, когда бежать некуда. Там, где в устав организации вводится смерть как условие подчинения и дисциплины – это разновидность того же сатанизма. Так стоит ли лыки драть? Распадается – пусть. Не доносил, не стучал – и отхлынь… Я, Родя, опыт обрел: прежде чем бежать, надо уяснить – куда бежать. А бежать впереди паровоза – задавит. Даже моя месть пошатнулась. Тоже ведь надо знать – во имя чего. Мы, Родя, вроде слепых котят, которых топят в шайке. Лапками сучим, пытаемся царапаться, а света еще не увидели, и карателя не знаем, не видим – кто нас топит?

Родион молчал. Молча он ушел и на послеобеденное заседание суда, где пробыл три с половиной часа. И все так же был он безмолвен и по возвращении. Он молчал, и я, признаться, уже смертельно уставший и от него, и от себя, был рад этому молчанию. Он молчал и еще день, а ночью разбудил меня, тормохнув за плечо:

– Андрей, а Андрей, давай покурим…

И первое, что захотелось, – крикнуть беззубым ртом: «Да пошел ты на…! У меня и так уже дым из ушей идет!» Но даже воспаленные от вечного электрического света, еще окутанные дремотой глаза не могли не заметить, что Родя не «в заскоке». Мы закурили. И все же я полагал, что сейчас и начнется обычное самобичевание. Однако он неожиданно сказал:

– А бежать-то некуда. Нас действительно… как слепых котят. – Он помолчал, все похватывая и похватывая сигарету. – На, – наконец сказал он.

Я подставил ладонь, и он – разжал кулак: и падали прилетевшие в кулаке таблетки люминала – грязненькие, захватанные, залежанные в матрасе, девять штук – вполне достаточно.

– Надо понять, надо пережить, короче – выкинь, я не могу, воли нет выкинуть. – Губы его выгибались, холодом светились глаза. Он, видимо, пытался улыбнуться, но улыбка гасла, не тронув лица теплом и приветом.

Я выбрал две таблетки почище: одну дал ему, вторую сам запил водой, а все оставшиеся смахнул в парашу.

Нещадно болели челюсти.

Скрипнула кормушка, последовал глухой приказ: по местам.

– А что я должен понять? – удивленно подумал Родион вслух.

Я промолчал, я и сам не знал, что же нам – и не только ему и мне – надлежит понять.

Родя спал, похрапывая, до подъема. Наверно, успокоился, не ощущая боками люминала.

А я не спал, лежал и думал: а мне как быть, кто мне-то соврет, чтобы и я поверил, мне-то кому отдать свои «таблетки»?

Приговор был мягкий. Как и ожидалось, Каину повесили десятку. Пятерым – по году крытки, остальных – на штрафняк, в том числе и Родиона. Ему явно полегчало, что и его на штрафняк.

То один, то другой, проходя по коридору, кричали: «Это я (имя рек) – дернули на этап!» Ушел и Родион, исхудавший, прокуренный, он не кричал.

– Может, встретимся, – сказал он уже из двери.

– Вштречимша. На перешилке, – прошепелявил я в ответ и отмахнулся.

Во Владимир меня привезли рано утром. Только и запомнилось, пока шел от вагона до «воронка»: город на горе – и церковь слева куполами сияет. Вот и все. Да возле тюремных ворот – конвоиры выпрыгнули из фургона, а дверь «воронка» осталась открытой: минут пять и я смотрел в эту дверь на голые холодные деревья, на землю, покрытую мокрыми опавшими листьями. А вдали под горкой – асфальтовая улица-дорога с тротуаром и троллейбусными проводами. И первые прохожие уже спешили на рабский труд. И уж, конечно, никому не было дела до меня, я не существовал в этом городе, и только для тюремщиков – человек-дело… Сейчас и посмеются: экий охламон, с пустыми руками явился! Вывернут карманы, огладят по швам и по поясу, погнут-поломают подошвы ботинок – и в санпропускник. А потом поведут в камеру, и около каждой проходной двери я буду стоять лицом к стене. А потом – камера.

Слышно было, как заурчали на роликах железные тюремные ворота, «воронок» въехал во двор, ворота закрылись – на год.

Все так и было, но до обеда я просидел в отстойнике, после чего повели не в камеру, а на прием к начальнику тюрьмы – рыжий, рябой, с сонными глазами:

– Здравствуй, племя молодое, незнакомое. – Он усмехнулся, пожалуй, с достоинством. – Встань, встань, постоишь, еще насидишься, только начинаешь. – Рыхлые тяжеловатые щеки его дрогнули. – Ну что за товар пошел – со второго курса, а то и с первого – мелкий народ пошел, уровень не тот, вот, бывало… Значит, бегун! Эка тебя отремонтировали. Смотри, у нас побежишь – не зубы, голову отшибут, так и напишем: ремонту не подлежит. – Гражданин начальник шутил, и усмешка играла на его губах. – А между прочим, это кроме шуток, добывай денег – зубы вставить организую… Режим не нарушать, от работы не отказываться: у меня карцер – на будь здоров!.. Я тебя уважу, со своими поселю, на самый верх – там воздух получше. Все.

Я заметил, как тотчас лицо его размякло и четче определился возраст – под шестьдесят. Старый пес. И ведь, поди, ценит свою номенклатурную должность, любит свое дело – воспитатель и человеколюбец. Неужели и людей убивать – работа?

В камеру я вошел четвертым. Двое во всю глотку заорали: «Ура! Бегун» – и кинулись обниматься. Это были Легин и Лось. Лось уже досиживал свою крытку, Легин прибыл неделей раньше меня.

В сторонке улыбался мужчина лет сорока пяти, роста ниже среднего, рыхлый, как будто отечный, с усами и бородой. Я подал руку для приветствия, он с улыбкой сказал:

– Отец Димитрий…

И я, как подстегнутый, брякнул:

– Сын Андрей.

– Какие у вас глаза ясные, Андрюша. Я уж на ты буду. Тебе бегать нельзя – бегут жестоковыйные. Вон ведь как… бородку отпусти, попроси разрешения и не брейся.

Меня смутило столь продолжительное знакомство, я развернулся к Легину:

– Дай закурить…

И потекла тюремная жизнь.

Нового, собственно, ничего: та же камера, та же параша, те же подъемы и отбои, тот же обход и те же шмоны, те же оправки и прогулки в тюремном дворике. Новое одно: здесь можно было работать в небольшом цехе тюремно-камерного образца. В цехе изготовляли какие-то детали, а из ширпотреба – значки с церквами Суздаля и Владимира. За день на пачку сигарет можно заработать. Но лишь отец Димитрий ходил в цех, он и штамповал значки, уверяя, что и на значках прославлять церковь Божью – дело доброе. Мы трое от работы отказывались. Пока не теснили.

Православного священника отца Димитрия привезли в крытую из Озерлага, с Чуны, как и нас, грешных, на год. Привезли его за то, что в лагере он крестил заключенных. Кто-то и застучал.

Поднимался отец Димитрий задолго до подъема, быстро одевался, мокрым полотенцем протирал себе лицо и руки, причесывался и, повздыхав глубоко, опускался на колени. Молился он или молча, или неразборчивым шепотом, и я разбирал лишь «Аллилуйя, аллилуйя, аллилуйя, слава Тебе, Боже». То он замирал, то шумно вздыхал, то горестно покачивал головой – и клал земные поклоны; наконец он начинал петь молитвы, голос его готов был вырваться, но отец Димитрий упорно сдерживал себя… Утренняя молитва его продолжалась не менее часа и завершалась к подъему. Он поднимался на ноги и, что-то шепча, крестил нас, спящих, и говорил вполголоса:

– Ну вот, и новый день Бог дал.

Иногда же, поднявшись, отец Димитрий падал лицом в подушку, и тогда плечи его вздрагивали – он плакал. На воле у него остались матушка и двое детей, и он тосковал по ним, как и по церкви.

Молился отец Димитрий и днем, молился и вечером, после отбоя, но главная его молитва была утренняя – утром ему никто не мешал и он никому не мешал.

Так и жили: спали, ели, читали книги, играли в шахматы и еще – спорили. И о чем только не спорили, хотя все мы были мало просвещенными людьми. Отца Димитрия облагораживала духовность – по-своему, он был и начитан, и светел. Все вместе мы пробыли в камере около двух месяцев, до отправки в лагерь Лося, но влияние отца Димитрия отложилось в каждом сердце. Вот и Легинская история складывалась на моих глазах. Началось-то все, наверно, раньше, но толчок, мне кажется, был дан в один из наших вечеров. Мы с Лосем играли в шахматы, а отец Димитрий с Легиным беседовали. Я не только улавливал беседу, но еще и следил за ходом их беседы.

– А меня, отец Димитрий, приводит к разочарованию бессмысленность человеческого бытия… Вседозволенность меня даже устраивает, а вот общая бессмысленность – явление чудовищное. Что свинья, что человек – только свинья пятаком землю роет, а человек лопатой…

Хотя и недолго знал я Легина, но видел, что он наперед предугадывает, что ему ответит отец Димитрий. В этом для него и заключалась прелесть беседы: он извлекал не содержание, а логику и лишь затем осваивал отношение собеседника к вопросу. Легину прежде всего необходима была идея действия. Он к действию уже приспособит миросозерцание. Напротив, отец Димитрий из миросозерцания выводил и будет выводить действие.

– А это, Саша, идет от неверия. Не верит человек, что душа его бессмертна, и уже ни во что не верит, сам и впадает в грех.

Я не переставал удивляться невозмутимости отца Димитрия. Изумляла меня и его примитивная логика, но именно в этом он и был неодолим. Его, казалось, невозможно было переспорить, рассредоточить и ниспровергнуть. С ним можно было соглашаться или не соглашаться – и только.

Но ведь и Легин – коренной москвич, а публика эта, как я уже заметил, в полемике нередко одолевает не за счет знаний или ума, а за счет элементарных софизмов. Так передернут, так запутают, что у собеседника лишь одно желание – развязаться бы с этой путаницей, согласиться с чем угодно и развязаться. Здесь-то отца Димитрия и выручала арифметическая логика.

– Вы народ с опытом. – Легин как бы говорил: уж вы-то софисты. – Вы толкуете о бессмертии души, о том, что как ветерок по ветру. Только ведь человек-то смертен и гниет прекрасно, и тут уж никаких чудес – ни один из-под земли не выбрался. Так что реальные аргументы, в частности, на моей стороне, а на вашей – полное отсутствие опыта.

– Ты меня не заступай, Саша, я все равно не запнусь. И тут ты мне хоть Штирнера цитируй, хоть Губельмана. Бессмертие – это не вообще, не ветерок по ветру, как ты выдумал, бессмертие – явление личностное, с преображением личного тела в будущем, а не то что душа выскочила – в корову влезла, стала коровой. На примере Спасителя и вера наша держится.

– Но ведь и вера – ветерок! – победно воскликнул Легин. – Когда это прах преобразится! И преобразится ли? А пока что – мою душу в копилку сунут? И что это за вера – в «может быть», в «ничто»? В природе все должно быть реально и определенно. Да.

– Вера и есть самое определенное и реальное. И если бы реально и материально было бы бессмертие, люди озверели бы в условиях земной жизни. Реальное наглядное бессмертие не спасет грешного человека, и он все применит, только бы изуродовать свое бессмертие и стать смертным… А вера в реальность – это наука. Душе моей наука не нужна, бессмертие – и я верую. А вера без опыта и есть «материальная» основа бессмертия… А второе: признать или не признать первичность Бога. Проще: есть Бог или нет Бога?.. Ты по неопытности своей можешь называть как угодно – сила, разум, всемирная гравитация или еще там как – на моем языке едино: Бог. И от того, признаешь ли ты Бога-Вседержителя, и зависит распределение сил и понятий. Веришь ли ты, что над нами сила – разум, любовь, Бог. Или же весь мир – случайное недоразумение, игра бездушной материи? Третьего нет. Мир не на китах держится – кстати, к такому заключению пришла безбожная наука. В Библии на первых же страницах сказано: Земля в пространстве. Вот и думай.

Легин хмыкнул: не убедительно.

– Бог, Бог… – Он покривлялся. – Не хотелось бы вмешательства со стороны, но ведь и без мировой силы или разума как-то все нелепо получается. Даже если человека отстранить… Ведь какая-то причинность должна быть. Говорят, Эйнштейн через теорию относительности к Богу пришел, не к Христу – к Богу… Впрочем, нечто непонятное, ну, загадочное мне всегда представлялось реально существующим, объективным. И я скорее поверил бы в библейского Бога, ну, в этого… Моисей, скрижали. Было же там что-то, не все же выдумано.

– Правильно, – с улыбкой поддержал отец Димитрий. – Религия – не Бог, Бог един. Мы воспринимаем его в троичности: Бог-Отец, Бог-Сын и Бог-Дух Святой. Но для нас Христос – Бог. А если воспринять того Бога, ветхозаветного, то останется сделать еще шаг – хотя бы понять, что человек сотворен не для игрушки, не для смерти и не для уподобления свинье, человек сотворен по образу и подобию Божию. Вот ты и подумай об этом – время есть, никогда столько свободного времени не будет. И не делай из Христа только человека – многие пытались… Нам бы всем другое понять: зачем мы здесь оказались, ведь не ради самих страданий, страдания ради чего-то, – вслух подумал отец Димитрий.

В другой раз они заговорили о современной политике, о сопротивлении власти, о том, собственно, за что оказались в лагерях – один в Мордовии, другой – на Иркутской Чуне. Говорили о лагерной забастовке, о партии, которая без нажима развалилась. И здесь уж оба, по-моему, хитрили: один не хотел обидеть, второй не хотел раскрыться – недоговаривали. Включился и Лось. И только я молчал, мне было не до говорильни: болели зубы.

– И я вот политпопом оказался, и не уйти, наверно, от этого. Только это не радость моя, а беда. Я православие пропагандирую, а это и выходит – против антихристовой власти… А уж насаждать новую политическую идею, призывать к насильственному свержению власти – можно, если эта власть оккупационная, инородная и иноверческая. Только и тогда конечная цель – любовь и примирение, возвращение ко Христу.

– Э, о каком примирении! – это уже Лось. – Как это буду я мириться, если они меня сюда упрятали! Вечная борьба: кто сильнее, тот и прав! Это я приду к власти – и я их прощу?! – Он вскинул вверх кулак. – Я их, гадов, на пожизненно всех пересажаю!

– Недопустимый гуманизм, – вставил Легин. – Они чище работали – стреляли. Отец Димитрий только головой покручивал и усмехался растерянно.

– Ну это вы, ребята, наверно, шутите, оставьте, не надо так шутить. Не то ведь можно подумать, что и вас не напрасно изолировали.

– Вот, вот – не напрасно! И они так считают – не напрасно! – Лось безнадежно махнул рукой. – Я – атеист, я верю в силу… Вот мой корешок по партии, Рост, с разбитой челюстью. Я за эту челюсть десяток и выворочу. – Узкоплечий, но хлесткий и жилистый, Лось так и изогнулся, демонстрируя удар. – Поднимайся, подельник, шахматы попросим.

– Анальгину, – прошамкал я, поднимаясь. А Легин неотступно закручивал на свой лад:

– Оставь их, отец Димитрий, это наши штурмовики, в какой-то час и они поработают… А мы с вами поговорим о душе.

– И это о душе. Как только о современной партийности и политике, так все и вращается вокруг захвата власти, вокруг тюрьмы да насилия. И говорить об этом совестно, и не только вы так… И я не из покорных, я ведь тоже бунтарь. Но ваш бунт – слепой, насилие ваше слепое – и это ужасно, хотя и в замыслах, а все равно ужасно. Вечное наущение дьявола, и не справиться с этим никакой силой, только любовью да смирением. Не верьте никогда, что свершившие переворот благостнее тех, которых свергли. Политические авантюристы, одни жесточе других – всякий раз приходят наиболее жестокие. Если уж и приемлемо, то только национальное движение, против инородного засилья.

– Отец Димитрий, а ведь можно решить, что и вас не зря в кутузку упрятали, – заметил Лось.

– Не зря, Виталий, не зря! – весело согласился о. Димитрий. – А иначе как бы я понял, что у Христа нет ничего случайного – не согрешишь, говорят, не покаешься.

– Я вроде бы и готов принять Бога, но только вообще, – с долей начетничества продолжал Легин, – только ведь в таком случае необходимо совмещаться с личностным богом. А я не могу понять, как этот Бог мог отдать себя на распятие – сам-то он ладно, его дело – и тем самым расколоть и загубить избранный или присвоенный им себе народ? Где тут логика, в чем божественное провидение – мне не ясно. Я должен принять Христа за Бога – а как это: «не мир, но меч?» Мне необходима ясность – это первое.

Легин говорил и говорил, весьма четко строя свои мысли. Я слушал его внимательно и пристрастно, но никак не мог определить – что это? Определил одним словом отец Димитрий:

– Это словоблудие… Но это и слишком серьезно. – Склонив голову, о. Димитрий пощипывал бороду, был он, видимо, далек от желания спорить. – Непосильные вопросы, неподъемные. Сказано: пути Господни неисповедимы… А иначе Господа и не восприняли бы, и в другом народе поступили бы не лучше. Но зато правая часть этого народа смогла лечь камнем. А и другая часть – камень. И что есть – тому надлежит быть, так что и не может не быть… Это факт промысла и веры.

– Никакой веры! – тихо воскликнул Легин, глаза его как будто остеклились, подбородок прилип к груди. – Я должен все знать, что непосредственно и реально, лишь недоступное познанию я приму на веру, а что-то и не приму. Моисей беседовал с Богом, но не видел Бога. И я воспринимаю на веру, но это лишь потому, что Моисей говорил с Богом. Если же Бог сам по себе, а я сам по себе – это не мой Бог…

– Ты, Саша, не сердцем, не душой хотел бы познать Бога, а разумом, непосредственным опытом, – после минутного молчания заключил отец Димитрий. Было ясно, что ему в тягость такая беседа, и он действительно сказал: – Отложим до вечера… душа что-то возмущается.

Вскоре его увели в цех штамповать значки.

– Попы для слабых, – огрызнулся Лось. – Хотя при сильной власти они необходимы для утешения. Только и всего.

– Лось, ты в ауте – учи английский… Человечество ни одного дня не существовало без Бога, без религии, это самый древний институт на земле. Его не только необходимо знать, но и взаимопроникаться, иначе ничего не поймешь…

Выбитые зубы, изуродованная челюсть, постоянная боль основательно приучили меня молчать – терпеть и молчать; нервы мои сдавали день ото дня – и поманил Захарий.

В это время в тюрьме и объявился зубной врач. Высокий носатый еврей с лошадиными зубами точно заржал:

– Во уделали, всю пасть разворотили! – Он мыкнул, хищно оскалился и, повторяя: – Придется потерпеть, придется потерпеть, – принялся за дело: развел полоскание, приготовил инструмент и, щерясь, подступил ко мне: – Во костоломы, во спецы… Шире, шире, ну, отвори пасть! (Господи, подумал я, Кабан!) Тебя, милый, надо бы на операционный стол… Оп-па! – И он вытащил что-то из десны пинцетом. И еще раз «оп-па!» и еще. Наконец и возмутился: – Ну, морды, надкостница гниет!.. Терпи, терпи… – И швырк, швырк, как напильником по кости. – Во как! Наверно, и в штанах взмокло! Чичас промоем как следует да вгоню тебе пару кубиков… Ты не сектант? Нет. Ну тем более… Врагов народа надо беречь и лечить тоже. Пасть открой, пасть! Вот так – сплевывай…

Часа полтора он терзал меня, я уже ничего не соображал; казалось, вот-вот – и я лишусь сознания.

В камеру меня вели под руки.

Рот мой был забит тампонами. Упал на лежак и точно лишился сознания – и до сих пор не верю, что уснул. Проспал обед, меня разбудили к ужину. Я вытягивал изо рта и швырял в парашу марлю и вату, ругался матом, но уже и тогда чувствовал, что прежней боли во рту нет, боль другая, в позвоночник не ударяет.

С того дня жил я в благостном страхе – вот сейчас и начнется нестерпимая боль, вновь клянчить анальгин… Но боли не было, и я лелеял затишье.

Лось сидел за английским. Легин вышагивал по камере.

– Нет, Лось, ты бездуховное существо. Но и ты придешь к желанию вечности. Помнишь, как говорил шустряк Вольтер: если бы не было, то выдумали бы. А это мужик из хохмачей.

– Пусть хохмит, а я буду всерьез, чтобы из-под фундамента и рвануть.

– Умница. Но ведь не смогли же сделать богами ни Бронштейна, ни Ульянова – хорошая фамилия, так и представляется толстая баба: Ульяна… Даже фамилии, имена русские не предрасполагают к бунту – поневоле псевдоним возьмешь. А Бог нужен – идол не выдерживает конкуренции. Знаешь, как понесут Ульяна, не сейчас, потом? Что ты, только шерсть клочьями полетит! Потому что идол. Зато посмотри, какая личность Христос! Две тысячи лет на знамени! И на смерть до сих пор идут – во имя! Его нельзя разжаловать, его можно только подменить.

– Подменяй. Я взрывать буду. – Лось сокрушенно вздохнул. – Меня взрастили разрушителем, и я жажду только разрушения – и вечно буду мстить и разрушать.

– Нет, а я, наверно, поклонюсь отцу Димитрию, пусть он меня крестит – здесь, в камере. На потом, а?

Лось медленно отложил книгу и, поджав губы, с минуту щурился на Легина.

– Слушай, а ведь это вещь. – Бледный восторг отразился на лице Лося. – Венчался же Ульян со своей Ульяной… в ссылке…

– Молодец. Ты умный боевик, и я не оставлю тебя… Ростик, а ты что молчишь?

Но и тогда я промолчал, я думал об о. Димитрии: примет ли он такое предложение?

«Верую во единого Бога Отца, Вседержителя, Творца небу и земли, видимым же всем и невидимым… Распятого же за ны при Понтийском Пилате…» – монотонно, вполголоса считывал с памяти отец Димитрий, а Легин карандашом записывал на лист бумаги Символ веры. Тогда Легин уже объявил о своем желании креститься. Тихонько велась подготовка, выверялось и определялось более подходящее время. Лось торопил, у него заканчивалась крытка, а ему очень уж хотелось быть свидетелем обращения Легина. Нет, он не посмеивался, он видел в этом какой-то особый, прямо-таки мистический смысл.

А я наблюдал за Легиным. Неужели, думал я, все это для него только форма?

Действие проявилось разительное: пока Легин заучивал необходимые молитвы, пока выслушивал наставления и поучения отца Димитрия, не как собеседник, спорящий на равных, а как кроткий послушник, – день ото дня он как будто робел, подпадая под иную кабальную зависимость. Мне представлялось, что он утрачивает свободу внутреннюю, а крестившись, и вовсе станет «рабом Божьим» на уровне отца Димитрия – какая уж тут свобода! Он будто вступал в политическую организацию, в то же время являясь учредителем другой организации, так что где-то предстояло втирать очки, небезобидно врать. Сделка?

Легин притих. Изредка он резиново улыбался и начинал объяснять Лосю или мне, что останется прежним, на прежней политической платформе. Однако стал он раздражительным, вспыльчивым, бросил английский, в чем преуспел очень, так что читал без словаря любую адоптацию. А когда уже определили день крещения, Легин вдруг заявил:

– Отец Димитрий, я, пожалуй, не буду креститься, я не готов к принятию такого таинства. – Был он спокоен и сосредоточен. – Как вы считаете, пережить сомнения или вопреки всему?

– Я ожидал этого. – Отец Димитрий и руки развел, лицо его умильно опечалилось. – Бесы это, Саша, бесы, это они морочат… Можно и нужно пережить. Только вот принимать решения следует твердо, чтобы без лазейки. А уж в нашем деле никакого понуждения. Господь наш Иисус Христос предоставил человеку полную свободу воли – пробьет час, примешь крещение.

– Вот и добро, а то ведь как стукач – и нашим, и вашим… Оставался день до отбытия Лося, когда Легин часа за два до подъема всех нас переполошил – заставил проснуться и выслушать, причем говорил он на редкость сбивчиво:

– Прошу простить. Предположим так: я видел сон. Но так видят вещие сны, это из тех снов, когда на грани сна и реальности, когда в реальности невозможно было бы воспринять – только во сне, хотя и жаль, но нет такой реальности. Так вот, предположим, сон, нет – реальность… – И вновь эта натянутая резиновая улыбка, растянутость рта и напряженность шеи. – Я понимаю, это во сне, что мне предлагается, что ли, выбор: пути, деятельности – будущей жизни. И я не знаю, что выбрать, хотя и чувствую две реальности. И люди вокруг как будто копошатся, а мне надо идти, даже не идти – жить. А как? И я думаю: Господи, скажи мне, что делать, как быть – я пойму. И я услышал голос, и голос этот вошел в меня – это уже не во сне, конечно же, не во сне! – не через уши, через всю плоть: абсолютное понимание, понимаете, ставшее моей плотью. Я и теперь чувствую этот голос в теле моем: иди, куда решил идти, прими – или бездна и пропасть. Даже нет, не в словах дело, но все эти слова вошли в понятие – крестись, прими крещение, другого нет. И это не слова, это что-то, что я не могу объяснить…

Он умолк, и долго глаза его точно молили о пощаде.

И настал час, который, по нашим наблюдениям, не просматривался вертухаями в глазок, да и вертухаи дежурили ленивые.

Все выглядело несколько карикатурно – и в то же время неподдельно серьезно.

Карикатурность – в самой обстановке, в условиях: Лось крутился возле двери, заслонял глазок; на тумбочке дюралевый чайник с водой; посреди камеры Легин в семейных трусах, сзади него стою я и вижу, как на затылке Легина двигается кожа; а впереди отец Димитрий быстро и малопонятно свершает обряд: читает молитвы, в чем-то, видимо, путаясь, что-то опуская, ведь у него под руками нет ни книг, ни помощника. Понятно, на нем нет и облачения, и даже крест – нательный. Потому-то все и напоминает игру.

И все-таки священник есть священник, его сан, его особость в миру, его знания и даже голос заставляют поверить, что в камере свершается таинство.

И уже проговорил Легин «Верую» и не спутался, уже окроплен водой, уже брошены в воду волосы Легина, скрепленные шариком воска, уже и Лось в небрежности отошел от двери – как вдруг упала кормушка и вертухай простужено рыкнул:

– Чего, говорю, тут?! – И понес… Но тотчас же перекрыл его Лось:

– Ты что тявкаешь?! – А сам враз и загородил собой всю видимость. – Человек заболел, человек штаны снял – хам, вертухай, везде нос суешь! Открой дверь да войди – войди, говорю! – Знает прекрасно: не откроет, не войдет. Вызовет второго, третьего и только тогда откроет дверь и войдет в камеру. – Иди отсюда, убери свою харю! – И Лось грохает кулаком в дверь.

Кормушка захлопнулась. Обряд уже свершился, в камере обычная расстановка.

– Мое пребывание во владимирской даче завершается карцером! – торжественно объявил Лось. – Сейчас прибегут за мной.

Из-за двери доносится шум, наконец как будто возня за дверью, и наконец лязгает замок.

– С вещами на выход! – Это Лосю и отцу Димитрию.

Обнялись – до встречи. Через несколько минут в камере мы остались вдвоем с Легиным.

Это были дни, которые законно обособились в памяти. Впереди ведь было столько дней беспамятных – серых, однообразных, когда даже на прогулку не хотелось идти. Дни эти до удивления стерлись, стушевались, сплавились в уродливый слепок под названием КРЫТКА. В такое время и товарищи по несчастью надоедают, так что и глаза не глядят на сокамерника. А уж потом настигают усталость и уныние, и ты начинаешь понимать, что замурован в каменном мешке, что ты хоть и живешь, но уже и умираешь, умер; и во взгляде, в облике, в походке, в манере жестикулировать и говорить откладывается и оформляется то характерное, что позволяет и через много лет даже со стороны узнать-углядеть невольника советских тюрем – все мы подельники.

И только на пересылке тебя встретят с пониманием: крытники пришли, на штрафняк идут. И чайком угостят, и место поудобнее уступят, и на махру не поскупятся.

Пересылка в Мордовии – лагерь о трех бараках с изолятором; здесь мало политических и много бытовиков; здесь негде приткнуться – вечно битком, здесь в открытую чифирят и колются, мечут банк. За зону выводят небольшую бригаду – на погрузку-выгрузку. Здесь кайф, здесь неумолчная гитара с осипшими, надрывными голосами – здесь вечный малый пир во время большой чумы. И кто-то здесь годами, а нам – короткая пересылка, две-три ночи, а то и одна. И хорошо, если летом, и хорошо, если в зоне, а не в изоляторе – в строгой пересыльной тюрьме.

Я прибыл из крытой по теплу. Оказалось, что время после суда, сидение в камере с Родей, мне зачлось в срок крытой.

И вот на пересылке, ослабевший, я бродил по зоне и точно шалел – дышал и не мог надышаться.

Штрафняк. Небольшой кирпичный заводишко, вахта, вышки, проволока, собаки, столовая с «лепильней» и прачечной и единственный барак с двумя секциями – вот и все.

«А это уже каторга, самая настоящая каторга», – первое, что подумал я, озираясь вокруг. Кандалы не нужны, кандалы мешали бы работать, выполнять план, а ведь труд – облагораживает человека. Здесь не призывают к труду, насильно не заставляют работать: немедленно в карцер, на спец или в крытую. И что-то доказывать – бесполезно. Выход один – работать. Если хозяин или Кум, он же режим, сочтут тебя достойным, как поощрение к труду – отправят на общий режим через полгода, через год. Другого пути нет, все другое – на погибель.

– Эй ты, борода, – окликнул конвоир, – ты тут сам устраивайся. Тут у них по мастям – духари да глухари. Начальнику отряда доложишь. – И пошел через зону, видимо, по делам службы.

Барак как барак, только на окнах решетки да на дверях мощные пробои, как на складах или магазинах, чтобы при надобности замок снаружи повесить.

Дневальный шоркал шваброй возле питьевого бачка и то ли ворчал, то ли бубнил что-то себе под нос. Дверь за мной стукнула, дневальный повернул голову.

– Пантюша! – растерянно воскликнул я.

– Ого, Ростов! А я смотрю, что за мотыль с бородой. И не подумал… Во как забуксовал… А я тогда проснулся – шмон. Что такое? Ушел, говорят, Рост. Ну, думаю, все, не увижу – угрохают.

– Угрохали… Жив остался. Зубы вот даже вставил в крытке. – И я оскалил свое железо.

– Ух ты, как после Колымы… Во, ложись туточки – мой лежак, отдохни. Я тебе постель организую, и чайку засмолим – у меня на заварку найдется. – И Пантюша, всегда готовый услужить, сделать доброе дело, побежал в прачечную, заскочил в столовую, приволок шрапнели и бегом чаек заделать.

А в секции никого – все на работе.

И вдруг охватила усталость. Я лег на вагонку, подумав: а ведь сейчас у меня не хватило бы сил на побег – за год упахтали. И еще успел подумать: а ведь я уже не тот, не бегун, что-то во мне надломилось… Голова моя пошла кругом – и я уснул, не подозревая того, что одурманен воздухом. Это ведь не малина – год в прокуренной камере с коротким выходом на прогулку.

После нескольких дней на штрафняке я понял, что здесь бытуют более жесткие установки, здесь даже зэки друг с другом говорят резче, повелительнее. Открытой вражды не было, но давление друг на друга велось постоянное, как будто именно здесь каждый и высиживал свое место под солнцем.

Поначалу казалось, в одной секции курящие, в другой – некурящие. Но деление было другое, и я не мог тотчас понять – какое?

В первой секции, где меня встретил Пантюша, настроение царило решительное и даже дерзкое. Моя былая установка на бунт и свинец здесь была всеобщей, исключение составлял, может быть, Пантюша, хотя он так и оставался сфинксом. Здесь разжигалась ненависть к лагерной администрации, к советской власти, что и определялось нередко формулой: «Пусть они все сдохнут».

И еще – первая секция моложе.

И еще – в первой секции через одного – с высшим образованием, во второй через одного – верующий.

И еще – я заметил: голосом первой секции был Лось, голосом второй – Третьяков.

На вагонке рядом со мной наверху никого не было, здесь лежали книги – и это удобно, хотя читать наверху слепо. Подо мной внизу Кривоносов. Рядом с ним на вагонке Лось. В соседях у Лося внизу Додик Сайкин, а над ним – вечно сидевший по-восточному, вечно читающий или пишущий Доктор – Февралев, что ли, или Мартов.

Додик – фигура видная: рослый и крепкий, он и здесь занимался упражнениями по системе йогов и сам по смуглости был похож на индуса, хотя, понятно, был всего лишь гибридным евреем. Наружно – весел, любил поговорить, нередко под нос мурлыкал песенки; был он историком, кандидатом наук. В его тумбочке всегда было топленое масло, мед, колбаса или отварное мясо, не говоря о сахаре и чае. Пантюша как-то сказал: «Купец, ему «попки» носят – двести процентов переплаты».

Когда я предстал перед ним для знакомства, Додик от удивления даже шею выгнул:

– Ты смотри, смотри – каких это ты кровей, Ростик?

– Из казаков мы донских, да только родину утратили.

– Ну-ка, ну-ка, – так и ожил он, – посмотреть, какие они были, расказаченные… Подумать только, и глаза с синдромом Виолетты! А ведь это – к вырождению. – И вдруг нахально засмеялся. – Рост, хотите анекдот, на семерке слышал?.. «Ты кто?» – спрашивают. – «Казак». – «Э, значит дед твой был казак, отец – сын казачий, а уж ты – хрен собачий!»

Я вздрогнул, однако сумел-таки усмехнуться и взвешенно предупредил:

– Знаете, Давид, не советую еще раз при мне повторять это. Иначе я покажу, как слишком коротко обрезают.

Доктор снял очки и, как обезьянка, щурясь, смотрел на меня сверху. Лось, морщась, дергал меня за рукав:

– Да оставь ты эту плешь казачью. Садись – чай стынет.

А Додик медлительно изучал меня. Наконец он поднялся (а оказались мы одного роста, он лишь килограммов на двадцать тяжелее) и сказал:

– Правильно, Ростов. Достаточно, что наше достоинство унижают они.

На момент я был удовлетворен. Но уже спустя неделю заметил, что Додик сквозь меня «читает газету»: идет навстречу – и не видит. Был он лет на пятнадцать старше, и делать ему замечание было бы бестактно. И я тоже стал смотреть сквозь него.

Пантюша как-то сказал:

– Рост, ты это… не надо с ним – не дави клопа. Давид здесь в законе.

И побежал Пантюша варить чай – для Додика.

Вечерами в секции нередко вспыхивали и, случалось, долго не угасали споры. Спорили о политике и о власти – разрушать ее до основания или можно бы что-то и оставить, – о государстве и правах человека.

Во второй секции больше свободных мест. Во второй секции из знакомых лишь Родя. Во второй секции – стайками: сектанты – всяк по себе, прибалты, западные украинцы – сами по себе, и все другие, кажется, на особицу. На первый взгляд здесь больше разобщенности, уныния и тишины. Но вот уж что заметно: если возникали здесь споры, то чаще о вере и по национальным вопросам. Если и скажет со вздохом украинец:

– Да шоб вони сгинулы, коммунисты. – Вот и вся политика.

Молчат?..

В первый же вечер мы сошлись с Родионом, с час до отбоя бродили по зоне, хотя в штрафной зоне не разгуляешься. Посмеиваясь, он как будто с печалью вспоминал то время, когда мы были в одной камере:

– Остерег ты меня, отстранил – это уж верняк. Я тебя вседневно вспоминал… И здесь жить можно. Голодно да работа тяжелая, а так – все равно…

Был он худ и говорил вяло, настороженно. Тогда я еще не знал, что и на штрафняке Родя прицеливался на свою жизнь – ходил по лезвию до тех пор, пока не сошелся с Третьяковым.

– Я, Андрюша, курить бросил, полгода глаза на лоб лезут, и по ночам снится – изо рта дым валит. Я ведь до чего докурился – в больничку увозили, думал, амбец.

Что-то он не договаривает, думалось невольно. Но в чем-то Родя и раскрывался:

– Понимаешь, я ищу, я себя ищу, я к своей жизни примериваюсь… А Сашка Легин как, меня вспоминал? – вдруг без подготовки спросил он.

И я не успел перестроиться, не надумал соврать:

– Да не, не помню. В общем…

Родя приостановился, поджал губы и закивал:

– Это он, он… жестоковыйный, по костям рубит. Отсек и отбросил, а все вроде с ухмылочкой… Не пойму никак, принял крещение – ему ведь это не так просто…

На третий вечер Родя затащил меня к себе в секцию, думаю, с одной целью – познакомить с Третьяковым. Лет пятидесяти, невысокого роста, плотный и крепкий, с благообразным хмурым лицом, Третьяков еще долго поражал меня своим своеволием, диковинным умением и способностью поставить себя так, что даже лагерная администрация вынуждена была считаться с ним. Среди православного люда таких в лагере не встречалось – Третьяков был вызывающе верующим человеком. Он молился негромко, но всегда вслух, и окружающие могли знать, о чем он молит Господа. Даже перед миской баланды в любом окружении он читал «Отче наш». С кем угодно вступал в полемику по вопросам веры, с негодованием поносил любую секту. И мне не раз доводилось слышать его гневные обличения:

– Тоже мне иеговисты! И ведь к христианству пристегиваются, христопродавцы! То они Христа не признают, то Богородицу, то церковь не признают! А того не могут понять, иуды, что все секты из сатанинского гнезда, из Америки выползни. Вот уж дьяволица, а не государство – вот уж кому содомский конец уготован! Читаете Евангелие, фарисеи, и не видите ничего! Вот уж затмило – чертополох, не вера!..

Слова, может, сами по себе и ничто, но гром, но буйство духа! Даже сектантские бойцы не схлестывались с Третьяковым. А украинцы православные, те величали Третьякова «батькой».

Когда мы познакомились, он строго глянул на меня и сказал:

– Вот ведь мудрено: Спасителя напоминает обликом своим, а живет советской отрицаловкой. Что ли, язычник?

– Я, Иван Васильевич, крещеный, от матушки знаю, – говорю, а сам посмеиваюсь.

– Ладно, хоть так… И нечего лыбиться. Не знаешь, для чего и сюда угодил… А для того, чтобы поумнел через чужие страдания, свои-то не поймешь… Родя! – спохватился Третьяков. – Тебе же письмо, а я и заболтался…

Родион, отстранившись, читал письмо, рот его вздрагивал, и лицо нервно оттенивалось.

– Я ведь грешник, – между тем простовато говорил Третьяков, – и грехоносен я до ужаса, как все вы, вместе взятые, но никак не могу иначе: обнаглело все это воинство сатанинское – сектантство, ересь, язычество и шаманство, – ну деться некуда, ну заклевали! Православному нигде не спрятаться – ни дома, ни в церкви, ни даже здесь! Ни от туристов, ни от чекистов не отобьешься… Я и Кума, прежде чем говорить с ним, осеняю крестом – хоть так очистить…

– Сестра пишет… сына в школу отправила. – Родион аккуратно вложил письмо в конверт, глубоко вздохнул, и такая-то тоска, видимо, стиснула его, что Третьяков невольно засмеялся и приобнял за плечо горемыку:

– Отступись от мрака. Меня жена и трое детей ждут… А ты вспомни: Господа нашего Иисуса Христа на кресте распяли – представь только: Господа! А что наш крест? Для поумнения. Чтобы к Истине лицом обратились…

Отдохнуть мне позволили три дня, на четвертый день я вышел на работу.

Кирпичный завод самого примитивного производства. Никакой механизации – ручной труд. Я оказался в звене украинцев: мы закладывали сырой кирпич в печи для обжига. По четыре кирпича на лотке. И так-то я наподнимался в первый же день, что к вечеру занемог. Это был первый трудовой день в моей жизни. Я понимал, что надо хотя бы привыкнуть к работе, втянуться; впрочем, я все понимал, но не мог понять, по какому праву меня, поработив, заставляют надрываться во благо коммунистической тирании. Неужели униженный и оскорбленный, плененный и изуродованный, я не могу плюнуть и отказаться хотя бы гнуть на них спину. Пусть гноят, пусть отправляют в крытку – не хочу, не буду рабом… Я чувствовал, как дрожат мои руки и ноги, как, выгибаясь, ломится и дрожит позвоночник, я чувствовал, как содрогается от негодования моя душа, как весь мой организм готов забиться в истерике, – и в это время чья-то рука веско легла на мое плечо. Третьяков.

– Не надо в крытую, – холодно сказал он, – здесь все-таки вместе, здесь воздух… Смысла человеческого существования нет – все в этом.

Теперь-то и я понимаю, что страдал я не столько от тяжести труда, страдал я от духовного и телесного недуга – все действовало на меня разрушающе. Я шел на работу и уже заранее от этой работы меня выворачивало; я видел кирпичи на поддонах – и они заранее представлялись мне отвратительно пудовыми. Однажды к концу смены я упал, лишившись сознания. А недели через три я уже с трудом передвигал ноги. Вновь начался глухой кашель, надрывалось в боках и груди. И я понял: еще один шаг – и апатия, безразличие подломят, подомнут меня окончательно, так что и сам я уже не смогу подняться. Уже и тогда не было желания жить.

В то утро мне показалось, что я уже на что-то решился. Я еще не знал на что, но приободрился и даже вышел на улицу под умывальник по пояс обнаженным. Я стоял на холодном ветру и торжествующе смотрел на запретку. Я понимал, что одолеть эту запретку невозможно, но презреть ее, одолев себя, я вправе. Крайности сходились. Надо лишь обмыться хорошо, хотя бы по пояс, и надеть чистое белье…

Подошел Пантюша – тоже по пояс обнаженный. И я обомлел: невысокий, невзрачный Пантюша, но он весь так и переливался налитыми мышцами – крепко сколочен! И даже на спине плитами ходили мышцы, когда он спокойно плескался под умывальником.

– Айда, Рост, дело есть. – И пошел в секцию, до предела суров и непроницаем. Вот так Пантюша – вечный гегемон.

– Я могу тебя подменить. Ты сорвешься, – хладнокровно сказал Пантюша, наводя по кружке сладкого пойла. – Ты не приобщенный, тебя жизнь и притирает. А на запретку гавкать не надо… Оставайся в секции за дневального, а я на кирпич, с начальником переговорю сам.

Не в силах тотчас освоить предложение, я не нашел ничего лучшего, как спросить:

– Слушай, откуда у тебя такие мышцы? – и тронул его за руку.

Пантюша поморщился:

– От сырости… Я ведь до хозяина не макароны продувал – девять лет в кузнечном цехе мантулил… Ладно об этом. Все у меня здесь в порядке, кипятком запасись вовремя. Засветит Кум, скажи, Пантелеев с начальником отряда договорился.

Когда я остался в секции один, то, наверно, впервые понял, что не хватало мне прежде всего одиночества, чтобы без глаз посторонних, без голосов… Пантюша, Пантюша, а как же зовут его – Леня, Петя, Борис? А ведь он пошел за меня чалить кирпич… Он и на воле чалил, и на воле впроголодь, потому и про лагерь как-то сказал: детский сад, я и всегда так жил… И за что он вообще сел, почему оказался на штрафном – Пантюша…

Для дневального в секции всегда дел много. Хотел было взяться за одно, за другое, однако все было сделано, и сделано тщательно. Пантюша не халтурил… Пожалуй, именно тогда Третьяков и Пантюша разрушили мою злую волю окончательно. Я был горд своим образом, и гордость моя пала, и, оглянувшись на свою жизнь в лагере, тогда же я понял, что так до конца срок я не дотяну.

Вскоре до нас дошла печальная весть: Каин во Владимирке сошел с ума. Поначалу он выставлял с ухмылкой указательный палец и «пукал»; но в одну из ночей едва не удавил сокамерника, а когда на шум прибежали вертухаи, он накинулся и на них…

Ждем Легина – должен быть.

Родя пребывал в унынии: изработался и истощал – и все-таки работал безотказно. Глядя на него, я не сомневался, что физической силы во мне должно бы хватить на две таких работы. Значит, пока и выставляться нечего. Пантюша прав: сердце, сказал он, само скажет, когда готов будешь поменяться.

Вскоре Родя разбил кирпичом палец на руке, так что его освободили от работы. Кровоточил и стрелял палец первые дня четыре, а затем медленно пошел на поправку. В свободные часы он приходил ко мне в секцию, но чаще или читал, или бродил по пятачку тоскливой зоны.

Что с ним случилось, он рассказал мне лет десять спустя; тогда же он вошел в секцию, видимо, не в состоянии ни говорить, ни отвечать, и, когда я спросил, почему он бледен и что случилось, Родя заплакал. Он плакал, улыбался и повторял: «Господи, наконец-то…» Что это значило, я не понимал, да и он скоро ушел в свою секцию, а мне надо было растопить печь и спешить за кипятком к приходу бригады.

С того дня Родя ожил, точно воскрес, с его лица как будто не сходила радость. А когда Лось при встрече сказал:

– Ты что цветешь? Или досрочно освобождаешься?

– Уже, уже освободился! – воскликнул он в ответ и засмеялся дурашливо, как только он и умел.

А неделю спустя его подняли на этап – на общий режим.

– Теперь у меня, брат, все будет хорошо! – уверенно сказал он прощаясь. – До осияния, Рост! – И совсем неожиданно перекрестил меня, так что надолго мне запомнилась его вознесенная рука с разбитым пальцем.

К началу зимы первая секция была забита под завязку. Поговаривали, что готовят большой этап на общий.

Дневалил я уже без малого три месяца. С наступлением заморозков почувствовал себя лучше. Понял я это прежде всего потому, что во мне обозначилось примирение – я уже соглашался, что и полы мыть, и кочегарить печи – тоже подневольный труд, но от этого труда меня не воротило. Вот и ёкнуло: а не возвратить ли Пантюшу к дневальству? Это не я подумал – сердце мое подумало. И еще: меня повлекло к газетным политическим новостям, к чтению. И очень важно было то, что прекратилась постоянная дурнота от факта собственного существования. Застыдился я как будто и своего физического одряхления. Понятно, было необходимо дополнительное питание, а его не было. А зарабатываемых денег хватало лишь на курево. Так вот, чувствуя свое физическое одряхление, я начал заниматься физическими упражнениями в то время, когда в секции никого не оставалось. Недели через две тренировок я уже мог два-три раза подтянуться.

Тогда же я понял, что секции разделились не по признаку куришь-не куришь, а уж скорее по принципу – веришь-не веришь или запад-восток. В первой секции западники – атеисты или люди нехристианской веры. Во второй секции все хоть каким-то краем были причастны к христианству и почве. Но открытие даже не в разделении, а в скрытом давлении первой секции на вторую, и наиболее очевидно на кирпиче: бригада второй секции работала на более тяжелых операциях. Причем нередко в первой секции с сарказмом или уничижением говорили: «Да эти – крестики…» И как бы в ответ гремел голос Третьякова: «Да эти – христопродавцы!» А вокруг – на вышках и на вахте – лагерная власть: у этих иная религия – религия лжи, со своим коммунизмом, со своими иконами и апостолами. Вокруг же – лагеря бытовиков и вольные бытовики, для которых все мы – фашисты… И я сделал первую наметку к выводу: разделение между людьми идейно-религиозное, по вере, а в наиболее опальных оставались и остаются православные.

Иногда по вечерам я заглядывал во вторую секцию – отдохнуть от ненависти, от напряжения зла и гнева, что жило и во мне, и во всей первой секции.

Накануне католического Рождества по этапу пришел Легин. В бушлате, с обнаженным горлом, кое-как обутый – а ведь папа его был все-таки полковником Генерального штаба! – он волок за собой тяжеленный рюкзак с книгами и прочим своим имуществом и, во весь рот лыбясь, горланил:

– Э, католики, с Рождеством!..

Советский концлагерь вечно в строгом режиме и распорядке, вечно без праздников. Инструкции свыше соблюдаются деспотически, и вряд ли есть другой народ, другое государство, где на протяжении десятилетий так неукоснительно соблюдалась бы драконовская инструкция: ни одного праздничного дня, никакого послабления режима в честь праздника. Лишь 1 мая и 7 ноября к обычной каше в обед добавлялась сухая котлетка. И уж большая вольница, если в новогоднюю ночь разрешат после отбоя чаю попить. Во все религиозные праздники – усиление режима: прижать, запретить, дернуть на всякий случай кого-нибудь в кандей. Не позволяют улыбнуться, расслабиться, не позволяют хотя бы поверить, что в жизни есть праздники. Верующий человек может сидеть хоть всю жизнь – и не войти в храм, не причаститься, не склонить голову под благословение. Так не поступал никто никогда даже на оккупированной территории.

И душа умирала, душа леденела – ненависть сменялась унылой обреченностью, унылая обреченность – ненавистью.

Всегда-то многословный, а тогда опьяненный воздухом, Легин тормошил пришедших с кирпича. Так и метался от Доктора к Лосю, от Додика к Кривоносу, и накручивал, накручивал по-английски.

– Ну дела, ну парни!.. Пантюша, Пантюша, изобрази первачка!

Пантюша только что прилег отдохнуть. Я подошел к их вагонке:

– Легин, громко скрипишь… Давай чай – заварю.

Легин так и выкатил глаза:

– Ты что – в секции чая нет?! Я же из крытки иду!

Додик, посмеиваясь, извлек из тумбочки маленькую «индюшку»:

– Половину…

Чаю было немного. В куточке сидели трое: Лось, Легин и Додик, да сверху совел Доктор. Я не шел, они не звали. Ущемленный бесцеремонностью, я взялся за швабру – протер под умывальником, возле бачка, вынес ведро слива, пошуровал печь, и, когда проходил мимо, Лось окликнул:

– Борода, завари. – Он держал в руке оставшиеся полпачки чая.

Я не отозвался, губ не разжал. Прошел к Пантюшиной вагонке, присел рядом.

– Ну что? – открывая глаза, спросил он.

– Ничего… Я знаешь, кажется, выжил.

– И что? – Пантюша усмехнулся.

– Завтра на кирпич, а ты – оставайся.

– Лады, – ответил он неопределенно.

В знак благодарности я сдавил ему руку повыше локтя. Он смешно моргнул глазами.

– Андрей, а у тебя сила в руках появилась… Подкормиться бы нам.

– А где же я жить буду? – пробился до слуха голос Легина. – У вас тут как в камере – биточком.

– Во второй места есть, – подсказал Доктор.

– Да вы что, лубянские! Я с вами! – взвился Легин. – Или все туда.

Засмеялись. А меня озарило: я должен уйти – навсегда во вторую секцию… И как будто все определялось само собою. Я прошел к своей вагонке, прикидывая в уме, что бы не забыть. Настало и для меня время принимать решения и выполнять их, настало время и моего выбора.

Они болтали и по-русски, и по-английски и, видимо, ждали, когда я заварю им чай. И в этом ничего обидного, тем более унизительного – заварить чай. Это ведь обычное дело, но явно определилось отчуждение, отчуждение не от них – отчуждение от ненависти.

Я надел шапку, бушлат, выгреб из тумбочки свои пожитки и скрутил постель.

– Ты что? – спросил с вагонки Доктор.

– Ничего, – говорю, – высоко лазить. – Прихватил под руку постель и пошел к выходу. Вслед молчали.

На дворе Пантюша носил дрова.

Уже месяц работал я на кирпиче. И если первую неделю меня буквально мотала груженая тачка с широко раскинутыми ручками, то теперь я сравнительно ловко гонял ее, так что и колесо с откатной тесины не срывалось. Я даже научился думать о постороннем во время этой средневековой работы.

Неделю назад двадцать семь «подельников» ушли этапом на общий режим. Надо ждать свежего пополнения, а пока – свободные места в обеих секциях.

В тот вечер, когда я переселился во вторую и уже готовился ко сну, вдруг объявился Легин. Был он капризно напряжен, губы его выгибались.

– Рост, – сказал он с чувством удивления, – ты меня давишь. Не сажай меня на парашу.

– Я завтра иду на кирпич.

– И что?

– Я давно хотел…

– Кирпич делать?

– И кирпич тоже…

– Мы же крытники… А здесь наполовину шушера.

Теперь и я усмехнулся, подумав: недалеко ушли мы от бытовиков.

– Каждому свое. Я, может, в бега хочу.

– Тогда не обессудь, я не в паре. Бай-бай. – Он вскинул ладонь и резко повернулся.

Ссоры не было, ссоры и не могло быть, но отчуждение обозначилось. И уже после большого этапа, когда ушел и Пантюша, и Кривоносов, во время перекура Легин сказал:

– Рост, кантуйся к нам, на свое же место.

– Взлезать высоко и читать слепо.

– Не затеряйся, Ростик. – Тяжелые веки Легина поплыли вниз.

– Найдут, – отговорился я…

Вот и сегодня после баланды и каши в обед он пристроился ко мне перекурить; затянулись, поплевали под ноги и поговорили:

– Чем займешься после звонка?

– Э, до звонка дожить… Историей, думал.

Он пожал плечами:

– Я физикой столько же занимался… На своем, Ростик, теперь крест ставь, трамвай ушел, искры осыпались… В тридцать лет смешно на первый курс. Нам ведь всем молочные зубы… повыдрали. Теперь с ходу – и в дело, хоть свару варить, хоть банковать.

– Один уже сварился – в психушке.

– Боишься? Шесть-пять?

– Уже отбоялся, – сказал, а в желудке так и заныло: неужели же достоинства не осталось?

– Наш универ здесь – такая уж планида.

– Что думать, у нас еще сроку на троих дураков… Пошли дутые кирпичи изобретать, чтобы и теплые, и легкие.

И мы пошли, и в тот день не сказали больше ни слова друг другу. А у меня внутри так и продолжало ныть. Не знаю, понял ли я, что тогда началась переоценка жизни, переоценка идеи.

Я физически ощутил, как от меня отпадает и вот-вот отпадет раньше срока становое десятилетие – от двадцати до тридцати. В советских условиях это те годы, когда человек получает образование, профессию, обзаводится семьей, когда переступает рубеж и начинает числиться самым важным в отечестве человеком – зрелым, трудягой. И вот этого десятилетия я и лишусь – пластом отвалится. Я буду катать тачку, укладывать в штабели кирпич, скитаться по зонам, читать случайные книги и выживать, выживать – и это за то, что лишь посмел что-то сказать – не сделать! – посмел не так подумать. И бессилен человек бунтовать перед запреткой. Народ сломлен – сопротивления нет…

Под билом трижды звякнула рельса. И кто-то сказал: пошли. И дробно постукивали, постукивали кирзовые ботинки по мерзлым тесовым щитам, заляпанным глиной.

И вокруг обтаявший, затоптанный с глиной, смерзшийся в ледяные морщины снег, черные следы от машин и дышащее тепло от штабелей кирпича. И гарь, и дым, и копоть, осевшая на снег, и угарный запах, и на столбах электролампочки под жестяными блинами, и кирпич, кирпич – сон, голодная шулюмка, каша да обжигающие нутро затяжки моршанской махорки. Так ради чего все это?..

«Ты что, сынок… Не отчаивайся», – говорит мать, и я вижу, как она концом белой шали закрывает свою впалую грудь. Я знаю, что шаль эта из военных времен, шаль эта выручала ее, когда пришлось обменять шубу на пшено и она осталась на зиму в короткой полудошке. Мать говорила: «Ничего, сынок, я ведь не на улице работаю». Как долго живет эта шаль. И тотчас сам себе возразил: «Да не так уж и долго – каких-то двадцать лет. Хотя это иной раз – и вся жизнь…»

«Я ведь, – говорю, – теперь на кирпиче, и фамилия моя – Кирпичников». Она всхлипнула, подошла ближе и тихо сказала:

«Нет, ты Ростов… а я Платонова. Из казаков мы, а сатана глаз свой на нас и положил – вот и гибнем».

«Ты почему так легко оделась? Зима.»

«А мне, сынок, не холодно».

«Это в лицо от кирпича тепло, а спина-то холодная».

Матушка горько улыбается и на глазах начинает стареть, стареть – и вот уже старая и седая вплотную подходит ко мне:

«Давай, сынок, я тебя угрею, у тебя и на спине иней». – Она обняла меня и заплакала, а я чувствую, как зубы мои заныли от холода…

Я вздрогнул, очнулся – наваждение рассыпалось. Я стоял в одиночестве за штабелями кирпича, ноги мои от холода онемели, судорогой стягивало зубы – вот-вот и хрупнут. На лицо падали редкие холодные снежинки – и не таяли. Вокруг ни души. Залаяла овчарка. И кто-то крикнул: «Ищи!» Я спохватился: конвой по кирпичу – порвет собака. Но даже при такой мысли я еще какое-то время не мог сдвинуться с места.

Когда я проходил через вахту в межзоннике, вертухай, отметив на фанерке человекодушу, скверно выругался: «Б… где болтался! – погрозил: – Пять суток кандея!»

А я и тогда еще как будто не пришел в себя. Не мог сообразить, куда мне идти – в барак или в столовую. Я стоял посреди зоны и недоуменно оглядывался: сплошной заплот, столбы, козырьки – гирлянда света, вышки, прожекторы, проволока – и надо всем этим мистическим ожерельем вместо неба – провальная чернота, из которой, как из плена, вырываются и летят, летят морозные снежинки… Господи, а ведь и это жизнь, под знаком тьмы – три года и еще впереди – пять. И ничего не изменится, и все так же по ночам будут перекликаться с вышки: «Стой, кто идет!» Господи, за что же такая кара и что я должен понять, и пойму ли… Одинокий барак в снегу, два входа, и внутри – в два этажа – люди. Неужели мы все обречены на истребление? Ведь курс «на истребление» уже завершился. Добивают? Чтобы не проросли корни. И как это так: друг друга – в удавку, друг друга – собаками, друг друга – с вышек… Вот и каторга, вот и крест – только взвален крест на слабые, не возмужавшие плечи. Так и выводят из жизни – на всякий случай, чтобы и думать не смели. «Это инородцы, это иноверцы, это оккупанты», – не раз говорил Третьяков. И это – так… Но жить все равно надо. Во имя освобождения? Но ведь и там – зона. Понять бы только – для чего?..

Лишь годы спустя я узнал, что именно в тот зимний день скончалась моя матушка.

Когда я вошел в секцию, Третьяков от своей вагонки крикнул:

– Андрюша, я кашу тебе принес. Иди – купеческого заварил!

Освобождался я в общей сложности через семь лет и десять месяцев с четырьмя днями. Освобождался из Иркутской области, из Озерлага. Вызвали в штаб, спрашивают:

– Ростов, куда поедешь? Документы оформлять куда?

– А мне, – говорю, – некуда ехать.

– Некуда, так оставайся. – Кум ощерился.

– Пишите, откуда взяли.

И мне написали: в нечерноземную зону России.

– Ну как, поумнел? – это уже Режим.

– Сам попадешь – узнаешь, – огрызнулся я.

– Ну-ну, иди…

И я пошел. Мне, как и Захарию, некуда было ехать, некуда идти, но я был на сорок лет моложе Захария.

Все они доверялись мне и доверяются – и слава богу. Я никого из них не предал, не продал, всем лишь помогал, понятно, по силе и возможности. Собственно, помощь моя никому и не нужна, да и что я могу? А вот приткнуться осовелому, остановиться бегущему, связаться навеки разрозненным – это через меня. Именно в моем омутке на перепутье двадцати лет и оседали на первый погляд отжившие осенние листья. «Зеленая тетрадь» Ростова – это тоже из «осевшего».

И вот что еще замечено: все мы в чьих-то руках – Петрушки. Мы не можем проявить свою волю, сделать свой выбор, мы – повязанные Петрушки, мы – в оккупации, и оккупационный режим предлагает или навязывает нам политическую игру. И выбора нет. Если ты не принимаешь игру, тебя разоблачают, потому что игра выдается за правду. Одна из таких игр – диссидентство.

Вся история Ростова – это ведь дорога в целую жизнь, вхождение в игру. И постоянно он выворачивался или вываливался из навязанной и общепринятой игры. Объявлялось: играем в общенародное государство, а Ростов с негодованием огрызался: какое общенародное государство – о6щенародное рабство! И так на каждом шагу. И все-таки в конце концов и он включился в эту самую навязываемую игру. А ведь опыт говорит: правильнее было бы – с первых шагов создавать хотя бы видимость участия в общей или общественной игре. А как иначе при оккупационном режиме? Сегодня нельзя или только играть, или только созидать личное или общественное. Сегодня можно лишь играя созидать, а затем открывать содеянное – ставить врага перед фактом. Только так я и осилил семью. Ведь у меня действительно семья, а это при оккупационном режиме – подвиг, хотя именно этого подавляющее большинство и не понимает.

А с другой стороны – не надо выискивать врага; нельзя впадать в уныние и обозначать виноватых в жизненной неразберихе; нельзя ныть и бесконечно жаловаться; необходимо жить полноценно в любых условиях, готовиться к главному – к исходу в мир иной. Личное бессмертие – вот наша утрата.

Да, мы под игом, но все проще, нежели представляется в беде или унынии: нельзя отказываться от веры, от языка и от земли – и все будет одолено. Мы отказались, мы – еле держимся.

Записки А. Ростова с пояснениями Пантелеева и письмами 1964

14 июня. Хорошо, что лето – не сразу на мороз. При освобождении обзавелся вещмешком, но он пуст. Бушлат взял с собой. Неизвестно, как повернется, хоть под бок постелю.

18 июня. Денег у меня – доехать до указанного пункта и на месте прожить, ну, неделю. Взял билет до Новосибирска, дальше пока не поеду. Куда дальше? Соседи по плацкарту косятся, поджимают губы и ощупывают свои карманы. Ну, курва, неужели я похож на блатаря!..

28 июня. До Новосибирска не доехал километров триста. Получилось даже нелепо – подмяло безразличие. В вагон подсели трое с гитарой, полублатные комсомольчики – возвращались из отпуска на ударную стройку. Слово за слово: «Откуда?» – «Оттуда». – «А куда?» – «Куда колеса крутятся». – «Едем с нами. Оформишься, оглядишься. Пару кусков в месяц будет. А там решишь…» Словом, до Новосибирска не доехал.

Теперь уже на месте: карьер, бетон, металлоконструкции… Ни одного готового дома, живут в вагончиках – балки, как их тут называют. Комбинат стро…

1 июля. Бросил на полуслове – тошнит писать. Что за сухой спорт: куда пришел, что сказал – это же порожняк советский. А что-то серьезное записывать, рука не поднимается, как приговор себе. Так вот – рука не пишет.

2 июля. Никак не освоюсь с тем, что освободился – живу как на пересылке, да и не хочу осознавать освобождение, боюсь.

Самозащита Ростова сработала неплохо. По крайнем мере, кто освобождался, просидев хотя бы два года, все подпадали под нервный колотун, болели, и это не от смены климата – от расслабленности, от нервного истощения. Там, на нервах, а тут враз и расслабился – и развалился. Рост этого избежал, потому что внутренне так и остался в лагере.

Наконец оформил паспорт и все остальное. В жизни ничего не изменилось: таскаю на горбу железо и доски, что-то ломаю, курочу, а в балке – как на вагонке на втором этаже. Благо, не привыкать.

Народ серый, даже тупой, как будто одурманенные. Не понимают простых вещей, верят в будущее и полагают, что политических заключенных у нас вовсе нет – все бытовики. Понятно, говорю: сидел за драку.

6 июля. Вчера бригада получила зарплату. Упились до свинства. В сумерках то в одном конце балкового лагеря, то в другом вспыхивали драки. И пьют, пьют – бригада не работает. С утра я вышел на объект, но уже до обеда смылся на лесное озеро, хоть отдохнуть в тишине и одиночестве. Помыл голову, поплавал – сижу под солнышком, жую кусок хлеба и заполняю зеленую тайшетскую тетрадь.

Нет-нет и оглянусь: а где же конвой? Приучили.

10 июля. Пили мужики, пили – сполохнулись: побежали на объект. И вот крушат, ломают – без перекуров вкалывают, причем с отчаянным безразличием. Бугор объявил субботу и воскресенье рабочими днями. Я отказался работать… Он объяснил, и я понял так: пьют они, когда хотят и сколько заблагорассудится, но практически живут без выходных и без претензий к начальству и по быту, и по условиям труда. Я попытался тоже объяснить, сказав: это же самопорабощение – травиться водкой, работать за водку, да еще висеть на крючке – без права требовать хотя бы законное. Это же чистейшее рабство для дураков. Бугор с похмелья пялился, пялился – и соскочил с чеки:

– Ты чего, откуда шлепнулся? Какое рабство, когда гуляем как хотим! Да кто здесь поиначе, однако, и вкалывать станет! Не видишь: тут же лосем и затрубишь, баб и тех нету. Тем и живем, что платят прилично и пить – свобода…

На этом и разошлись. В субботу и воскресенье на работу я не вышел.

15 июля. Никак не могу отмыться от грязи. Я, как старая дева, в тридцать лет свершил свое запоздалое грехопадение. Ужас… Полупьяная Анька-Швабра, болтаясь по балкам, восхотела, чтобы я с ней переспал. От нее воняло сивухой, табаком и еще какой-то падалью. И вот лезет, хватает, стягивает с себя трусишки… И я не могу оттолкнуть ее, не могу отвернуться – и не только потому, что и сам-то не лучше, – но меня до умопомрачения ломит похоть, мутят желания. И я опускаюсь в эту шалманную грязь – вот тебе королева, вот и девственница, о коих уже лет пятнадцать грезило воспаленное воображение… А вонючая Анька тотчас начала канючить: налей стакан.

«Можно ли так, в такую-то тухлятину?» – спрашиваю себя, а ответ один: значит, можно.

17 июля. Наконец и я получил зарплату. Вернул долги. На ноги купил недорогие туфли. В кирзовых ботинках ходить невозможно – унизительно.

И вновь балки гудят, как гадюшники. Водку несут ящиками. Пытался уговаривать – смотрят как на зачумленного или далеко-далеко отправляют матом. Здесь страшнее лагеря.

20 июля. Попытался глянуть со стороны на все это «ударное» строительство – зона, страшная зона: вот жилая – балки, рабочая – объект. Все рядом, можно не переодеваться – зона! Такие же распорядители и надзиратели, специалисты на производстве. Работа – балок, балок – работа. И одинаковое будущее: там – освобождение, здесь – грядущее трудо- и бытоустройство.

И все-таки разница есть: здесь я могу уволиться и уехать. И ужасает: какой разврат, какая погибель для молодежи – вот такие молодежные стройки. Хуже лагерей.

21 июля. Как устраиваться в будущем – не знаю… Учиться заочно? Но ведь для этого надо иметь хотя бы крышу над головой. Даже этого нет.

22 июля. Знатный разговор с посланцем от бригады. Малый лет двадцати, год по семьдесят четвертой отсидел. Одним словом – Шурик. И говорит он, морща и вздергивая нос:

– Ростов, а когда прописываться будем? Коллектив интересуется.

– Что значит – прописываться?

– Ты что, сельский? С получкой – напоить бригаду, а иначе… – Он поскреб пальцем по горлу и, поигрывая плечами, развел руки в стороны. – Не сработаемся.

– Задвинуть бы тебе между глаз… Вы что, шоколы?

– Нет, – говорит, – так положено. Здесь свои законы. Народ ждет.

– Тоже дворяне – ждет, законы… Вот и скажи законникам, что я… кладу на такие законы. Я только от хозяина…

– У-у-у, – прогудел Шурик, – ништяк… Народ не поймет.

Вот такой разговор. Понятно, большинство и не таких на четыре кости ставило.

Пить я не хочу и не буду, но попробуй убеди балок, что на это ты имеешь право – ого! За горло берут – уподобляют. Выручает, что «оттуда», – побаиваются давить, и язву желудка не оспаривают, хотя никакой язвы у меня нет. Грудь у меня болит.

Смотрю и удивляюсь – вокруг строительство безумия. Могут раму готовую или дверь разбить и сжечь. Завезли паркет – непонятно зачем, для кого, свалили в кучу. Так этот паркет связками носят топить кухню: удобно и жарко горит. Дорогое оборудование под дождем – толем не покроют. Ну, проказа! Так только бытовики в лагере могут. Здесь – комсомольско-молодежная стройка, а отношение к материальным ценностям – одинаковое.

Господи, долго ли буду здесь? В балке зимой я окочурюсь, в чунских бараках теплее.

2 августа. Смотрю, идут сегодня с получкой, и каждый пятерку Шурику в лапу сует. А он в карман – швырк, швырк. Прохожу без подачки.

– А ты что мимо хиляешь?

– Что за фонд обороны?

– Даш-баш, прорабу на лапу.

– Я не подписывался.

– Смотри, – говорит, – тебе жить…

Сели перекурить. Говорю бугру:

– Что же это вы унижаетесь? Мало того, что горбитесь, так еще и поборы для прораба. Дешевая малина – с рабов взятки берут.

Окрысился, выругался матом и ушел. А бригада: ур-ур-ур… Скоро они меня отторгнут.

5 августа. Сегодня трое на глотку брали, качают права. Нет, здесь хуже лагеря. Там хоть люди вокруг и цель прямая – освободиться. А здесь – вечная ссылка к орангутангам.

Купил с получки дешевенький костюм и тенниску. Сходил в воскресенье в цирюльню – постригся, укоротил бороду. Иду – табельщица в штанишках навстречу прыгает.

– Слушай, – говорит, – дед, а ты еще ничего, и нарвидом клевый. Может, закадрим?

А уж такая расхлябанная телега, не лучше Швабры. Говорю:

– Нет, Валюша, малость прибарахлюсь, бороду сбрею – тогда и покадрим. А то ведь ты такая красивая, а я – дед.

И рот до ушей – польстило.

6 августа. Болят зубы.

12 августа. С каждым днем сам процесс работы отупляет все больше. Я точно так себя чувствовал в Мордовии на кирпиче. Придешь в балок – шалман. А надо терпеть, чтобы хоть бушлат сменить на куртку или пальто. Да шапку, да носки купить.

Ушел в лес и плакал. В гневе пожалел, что не добили меня при побеге.

16 августа. Вызвали в контору. В кабинете начальника участка сидит мужик. «Кум, ну, Кум», – так с порога и подумал.

– Здравствуйте, садитесь, как живете…

– Что понадобилось? – спрашиваю.

– Вы по какой статье сидели?.. А почему в первый отдел не заглянули – у нас ведь объект государственный, объект народнохозяйственной важности…

– А что, я докладывать обязан? В таком случае предъявите официальное уведомление.

– Почему бы и не обязан? Обязан. И уведомление я могу…

И так-то самодовольно покачивается и губами играет.

– Правда, начальник, хорошо, когда можешь и права покачать, а при желании – посадить, – и никакого тебе ущерба, ни один волос с головы не упадет?

Морда его окаменела, он лишь челюстью двинул:

– Я выполняю свой долг.

– Вот и выполняй, только без меня…

Вот такие дела. И здесь свой Кум – «выполняет долг». А уже вечером огорошил Шурик:

– Ростов, а ты, говорят, из фашистов?

Пошел в магазин и впервые взял бутылку водки.

24 августа. Только сейчас, на ночь глядя, в балок заглянул Бугор – позвал выйти.

– Ростов, на тебя дело стряпают.

– А точнее?

– Точнее – иди сам узнай… Услышал, случаем. В общем, ты на крючке… Тихо бери расчет и отваливай.

– Это не твое указание? – дернул меня черт.

– Э, борода, я ведь тоже могу задвинуть между рог. – Бугор усмехнулся. – Все, я ничего не говорил. Наряд я сделаю вдвойне.

Итак, при любой раскладке выхода нет.

Уеду, конечно же, уеду – и будет это как второе освобождение.

20 октября. Во как! Два месяца – разрыв, надрыв, подрыв… Я в Новосибирске – и за все это время только-только преклонил голову законно, хотя и временно прописанный.

На стройке бугор, может быть, из всех оказался человеком – и подсказал вовремя, и на сотню лишнюю наряд выписал, и помог в один день расчет получить… А бушлат я все-таки не зря захватил с собой в дорогу – пришелся. Недели две валялся то на железнодорожном вокзале, то в аэропорту. Еще те пересылки.

Система душемотательства отработана: на завод принимают, но сначала найди угол и пропишись; неработающего в угол не прописывают. И айда-пошел по кругу… Наконец определился на отшибе – между городом и аэропортом. Две старые сестры в полдоме – в этом полдоме изолированная боковушка с темным оконцем, как следственная одиночка. Одно, кажется, хорошо: хозяйки чай из самовара любят, и я с ними по часу в сумерках кайфую. И в закутке у меня тихо, одиноко и тепло – за пятнадцать рублей в месяц. Но ведь на раскладушке в гостиничном коридоре жил – за тридцать рублей.

У меня металлическая, с сеткой-корытом кровать, маленький столик на тумбочке и стул – шесть шагов вдоль закутка… Запомнить: улица 40 лет Октября, дом 58 – и улица подходит, и номер соответствует.

Видимо, в тот же день и мне письмо написано – первое после освобождения. Слова и формулировки повторяются, но в «Зеленой тетради» нет того, что есть в письме:

«За это время я обошел и объехал весь Новосибирск: город, Пантюша, скажу тебе – одноэтажная тундра, но затеряться здесь на год можно. Понятно, можно и совсем затеряться. Город стерт и безлик и весь обнесен запреткой, к чему люди привыкли или стараются не замечать. Зона – и уж из этой зоны не убежишь».

21 октября. Я так набродяжничался, что боюсь выходить из теплого угла: а если это сон?.. И тогда вновь холод, пустой карман и ночь на вокзале… Работать определился в штамповочный цех грузчиком и электрокарщиком в одном лице. Работа тяжелая, обещают до двухсот рублей в месяц. Выдали спецовку, точно как лагерная.

Ворочаю ящики с деталями, подвожу заготовки. На штамповке в основном женщины. Цех считается каторжно-денежным, лет через десять можно получить квартиру.

Как жить? – приспело время подумать и об этом. Работать и учиться – сил не хватит… И тотчас вдруг с ужасом представил – тридцать возможных лет таких вот труда и жизни. Проще удавиться. Та же каторга, то же рабство. И даже не потому, что тяжелый труд и быт, а потому, что подневольность, что нет человеческого, духовного существования, идеала нет, оправдания нет, как нет даже цели существования.

12 ноября. Пытаюсь что-то читать – не могу: то кажется, что нестерпимо зубы болят, то раздражает до головной боли сам процесс чтения… Судорогой схватывает грудь, так что челюсти немеют – не разжать, и боль в боках. Неужели легкое?

14 ноября. Прописать-то меня прописали, но временно. А я и не узнавал, режимный город или нет. Они молчат, буду и я молчать.

Насколько же я по-человечески одинок! Это меня не тяготит, куда как хуже, что моя жизнь лишена духовного и разумного. И только потому одиночество и угнетает… Приемы нечеловеческие – сажать неоперившегося юнца. Тысячи, как и я, были взяты со студенческой скамьи, в пору двадцатилетней молодости. Вот теперь уже под тридцать, а что я? Так до конца дней и буду карабкаться на стену. И никто не возмутится, потому что каждый сам по себе – и не завтра, а уже сегодня каждому надо существовать. Увы, возмущаясь, необходимо от чего-то отталкиваться. Не идти же добровольно по второй ходке – за возмущение, никем не поддержанное. Это как же надо истребить народ, а оставшихся разъединить, что уже и возмутиться сил нет.

15 ноября. Мне двадцать девять лет, и я почти пьян. Сижу один и пью водку с чаем за тех, кто в изоляторе. И здесь необходим срок, чтобы очухаться от того срока. Понятно, это уже на всю жизнь и не только в условиях социализма. Казачок, казачок – сын казачий: сейчас тихонько и спою, не казачью, а «Чередом за вагоном вагон. С тихим стуком по рельсовой стали спецэтапом идет эшелон…».

30 ноября. Давно лег снег и даже не подтаивает… А я почти две недели, как говорили в цехе бабы, гудел – со дня рождения. Такое впервые в жизни. Все впервые. В цехе сочувственно покрывали, и начальник цеха при встрече без злобы хмурился: кончай, кончай… Оказывается, на моей работе от случая к случаю дозволительно гудеть. Все впервые, как будто только-только в жизнь вхожу. Зато сразу и понял природу пьянки. Пьют люди, чтобы саморазрушиться: разрушается природа в целом, а человек – составная природы. Стоит прекратить ее разрушение – духовное и физическое, – как и человек откажется от всякой дури.

Ездил с экскурсией от цеха на ГЭС. Сооружение любопытное, но настолько примитивное, громоздкое и неестественное, что, естественно, – и малополезное. Энергию надо брать из космоса, из околоземных завихрений, а не из искусственного водопада. Это намного примитивнее ТЭЦ. А еще в запасе такой столб воды, что сравним он с дамокловым мечом над людьми.

Ехал в автобусе, смотрел на лица – до чего же усталые, как будто только-только отработали смену или освободились.

5 декабря. Вновь напился. И вру я себе, вру… А надо бы откровенно: льзя ли вот так жить, как живу? Если да, то надо искать жену с квартирой, обретать путевую профессию – и жить. Удовлетворит? Нет. Вот потому и захмеляюсь.

И я был в положении Ростова. Меня спасла семья. Экономически было и есть невыносимо трудно, но врать себе я не врал, не обманывал сам себя, а это для человека – важно.

7 декабря. И ворвался в мой тихий закуток нечистый – участковый милиционер. Для знакомства: «Маю право». Покрутил-повертел паспорт, отбросил на стол.

– За что сидел? – спрашивает.

– За драку… год, – отвечаю.

– Ты что мне заколачиваешь, у тебя же на роже написано – не меньше пятерки… Ладно. Ты, я смотрю, под балдой все ходишь. Смотри. А то в двадцать четыре часа выселю; прописка, однако, временная. И не залупайся первый, у нас тут блатных шибко много – в один момент ноги из того места выдернут…

И ушел. Что ли не знает мою статью? Все равно вонько, как после Швабры, та же гниль. Могут войти, проверить, нахамить – молчи и не дыши. А докладываться, так уж точно нигде не затормозишься, как волка затравят. И это свобода, освобождение?! Курва… Если не начну окончательно разваливаться, если переживу и эту пересылку – буду сопротивляться; надо найти такую возможность – и сопротивляться.

За чаем одна из хозяек говорит:

– А ты, однако, Андрей, или чё, из лагерников?

– Из них, – отвечаю беззаботно.

– А то он и гугнит: смотри, кого на постой зовешь. Или я звала, сам и пришел. Ты бы сказался.

– А что говорить…

– Оно и так верно, – согласилась. – Мой как угодил аже до войны, так и не возвернулся, однако.

Я даже вздрогнул: во – жена Захария.

– За что он у вас? – спрашиваю.

– Да человека во враге порешил…

Дышит жаром самовар, падают через прогоревшую решетку раскаленные угольки. Пьют сестры чай – и я с ними. И опять же в рот заглядывают: «Ну-тко, еще молодой, а зубы съел…»

15 декабря. Все хотят побольше заработать, а заработать не дают – советский стимул производительности труда. Как в лагере зачеты – освобождают по зачетам и по двум третям, но лишь того, кого сочтут достойным освободить… И вот стучат штампы, звенит сталь, прихватывают штамповщицы и обеденный перерыв, приходят пораньше или остаются сверхурочно, а тут и администрация подшустрила – субботы и без того сплошь черные, теперь и воскресенья чернят.

Не то чтобы я такой шустрый – не хочу глотать приманку, но взывает к негодованию государственная агрессивность. И хоть в чем-то могу я противопоставить свою волю! И я на цеховом собрании сказал: если будет приказ по заводу, я могу выйти в воскресный день, но как исключение и как положено в таких случаях – за двойную оплату. Работать же в субботние и воскресные дни по призыву начальника цеха или мастера я отказываюсь… Общая тишина, и начальник цеха: «Заставлять я не имею права. На нет – суда нет».

Кончилось собрание – и мне выражают «соболезнование»: и нельзя-то так говорить, и работу хорошую бригаде не дадут, и премии, знай, теперь лишимся… В конце концов я взвинтился от этой стадной покорности и решил бесповоротно: сверхурочно и на час не останусь. Вот и здесь обозначился конфликт с большинством.

17 декабря. Болит и болит голова.

18 декабря. Подошла сегодня ко мне Клава – пожилая, лет сорока пяти, штамповщица и говорит:

– Андрей, и что, я не пойму – ты, что ли, холостякуешь или что? У тебя семья где?

– Никак не повзрослею жениться.

– Смотри, – говорит, – остаришься. Такая ли девка в управлении кукует – двадцать семь лет, мальчонке пять лет, квартира двухкомнатная и характером добрая. Хоть, и познакомлю?

«Вот он, тот самый вариант, – думаю, – и что-то действительно надо решать». Да только взыграло дохлое, ретивое: неужели это моя, вечно первого Андрея, жизнь, моя судьба, неужели через лагерь только к этому и призван – заиметь бабу с чужим ребенком и тридцать лет до пенсии, если доживу, вгонять себя в кандалы. Значит, перевоспитали на подневольный лад, хорошо поработали опричники – оплатим честным трудом затраты на вышки вокруг зон!.. Неужели в этом все – и душа моя вся в простую матрешку укладывается?! Уж если нет ничего, значит, и не это… Я усмехнулся и сказал:

– Одинокий, Клава, одинокий… я вот восемь лет отсидел, и мне еще надо очухаться, чтобы чужую семью под ответственность брать. Ты уж пойми меня – и не говори никому об этом.

– Во-о-на, тогда-то так, – изумилась Клава. На этом и разошлись.

19 декабря. Напишу-ка Пантюше письмо – у него ведь день рождения на Николу…

Вот оно, это письмо, правда, получил я его к Новому году:

«Здравствуй, брат Пантюша! Поздравляю тебя с днем рождения (с прошедшим!) и с Николой! Как ты там живешь, как плодишься?.. Вот и я склоняюсь к тому, что ты прав: для Отечества и для нас единственное спасение – добрая семья. Да вот задача: для такой семьи нужна добрая жена и муж-пахарь. И меня тут сватали – отказался. И ее не знаю, и сам – хреновый пахарь. Живу в растерянности и в унынии, недуги обступают со всех сторон.

Вспоминаю тебя чаще других, может, потому, что только с тобой переписываюсь, и потому, что в тебе жива объединяющая идея семьи.

Изводит головная боль. В больницу не иду: честно сказать, боюсь идти. Боюсь туберкулеза, боюсь язвы, боюсь дурдома и еще черт знает чего боюсь… Ты спрашиваешь, нет ли здесь золотого корня – я и сам не знаю, и кого спрашивал – не знают.

Глотнул чайку, а голова не тихнет – еще хуже болит.

Ты учишься. Я об этом буду думать только в следующем году, а пока – и очень скоро – мне выслали из института мой аттестат зрелости. Зрелости – для лагеря. Тоже юмор.

Поздравляю тебя с Новым годом. Выпьем друг за друга и за тех, кто в изоляторе. Привет твоим. Андрей Рост».

Письмо как письмо, но я увидел скорые перемены – его, понятно, давила гипертония.

24 декабря. Теперь только и говорят о культе личности Хруща. Ну псарня: одного разоблачили, второго разоблачают, понятно, и этого чернобрового бульдога разоблачат. И так без конца будет. А как же иначе! Освободили бы всех, кого упек по пятьдесят восьмой Хрущев. Что ты – и этот пес сажать будет, потому что коммунизм без голода и тюрем немыслим. Ну бесы…

Господи, можно ли так – и ручку изломал, сигарету чуть не проглотил. И Хрущев, и Брежнев, и вся эта оседлавшая Россию интерсволочь есть, вот она – и так просто от нее не избавишься, это и есть революционные завоевания. Надо успокоиться и всюду разоблачать эту мерзость. А то протявкали: Сталин, Сталин. Ан нет – ленинец: понятно – оба два палачи. Разоблачение друг друга – это политика, прямой обман народа… Тьфу, пакость! Писать не могу!

5 января. И дернуло же меня, петуха старого, идти на новогодний балЛ в заводском клубе. Неужели уж нельзя было догадаться – что там за балЛ! (непременно с двумя «Л»!). А все, факт, тоска по полу. А не попадется ли скучающая бабец… Может, так и закрутилось бы. Но объявили «дамский вальс» – о, какой примитивизм во всем! – и ко мне подпрыгала лет восемнадцати козявка: глазки вылупила, рот раскрыла, жмется и бормочет:

– Какой ты красивый… Я люблю тебя…

– Ты с кем сюда пришла? – спрашиваю.

– С друзьями… с девочками, – говорит.

– А я думал, что с мамой… так что ты уж, девочка, меня не кочегарь, а иди к друзьям.

Господи, а она в слезы, и на губы слюнки пускает, и уже не танцует, на руке виснет.

– Проводи хоть на свежий воздух, дышать нечем. – И хлюпает. Проводил в вестибюль. И выйти не успели, как следом стая таких же, восемнадцатилетних.

– Нинка, халява, глаз на шкентель натяну! Ко мне! Рядом!

И Нинка юрк – и нет Нинки. А стая на меня.

– Ты что, дед, Нинку фалуешъ! Тебе что, старух не хватает?..

Вот это номер, думаю, их же с десяток. И все как волчата с крепкими зубами. Отступил к стене, чтобы хоть сзади не грохнули, и говорю:

– Ребята, я только-только десятку отволок. – И раззявил пасть. – Во, зубы менты выбили, а вы меня опять хотите раскрутить.

– Ты чиво Нинку фалуешь… – И прет буром, и в руке, смотрю, не то шило, не то гвоздь большой.

– Мужики, я же говорю: только-только откинулся… А Нинка ваша не по мне – малолетка.

– Малолетка!.. – И тут я услышал такое, чего и в лагерях за весь свой срок не слыхивал.

Но спало напряжение – засмеялась стая. Кто-то отошел, кто-то закурил… Я понимал: теперь бы их удивить или поразить – и вовсе разошлись бы. И вдруг осенило: я увидел свежую скамейку на русский манер, изготовленную, видимо, к Новому году. Сырая. Я протянул руку и решительно сказал:

– Дай гвоздь.

И чудо – отдал. Это был стодвадцатипятимиллиметровый гвоздь. Я взял его в кулак так, чтобы шляпка упиралась в ладонь, и, шагнув к скамье, с одного взмаха пронзил им сиденье скамьи. Это я умел делать и раньше… В тот же момент вновь отступил к стене и сказал:

– А если вы хотите убить меня – делайте дело, я защищаться не стану, потому как мне будет срок…

– Э, ладно! – крикнул распорядитель Нинки.

И тогда я пошел сквозь стаю, чтобы одеться и уйти с этого «балЛа». Я слышал, как они удивлялись, наверно, ощупывая со всех сторон пробитую гвоздем скамью.

6 января. А ведь еще и не сразу ушел – пил в буфете водку. И эта шушера крутилась вокруг, в рот заглядывали: еще бы, полон рот железа. До сих пор унизительно и гадко на душе: и эта «десятка», когда и восьми лет не отбыл, и этот нарочито блатной жаргон, и это унизительное уговаривание – не надо, ребята, – и пробивание скамьи. Ведь все это самоунижение, а не самозащита… Вот так нередко бывало, когда политические сидели вместе с бытовиками. Стая обыкновенной шпаны могла надругаться над любым – пусть он хоть гений. Сдохни сотым, а я – сто первым. Это закон коммунизма.

А ведь я ничего дурного не сделал этой стае волчат…

Он не похож на них, он красив и умен – этого для злобы достаточно. Стадо в равенстве уничтожает любую обособленность.

7 января. Болит голова. До тошноты.

8 января. Сегодня в цехе присел отдохнуть: работают дробно прессы, гремят, гремят, хрустко закусывая железо, а мне в голову точно штыри вколачивают. Весь грохот – изнутри по голове. И до того это мучительно, что я закричал – и содрогнулся от собственного крика, хотя никто и внимания не обратил – не слышно… Все, завтра иду к врачу.

В январе я получил от Ростова письмо. Он жаловался на уныние и головную боль, а походя замечал: «Как-то вдруг удивительно скоро в цехе все узнали, что я сидел. И вот каждым день кто-нибудь и спросит: «А ты за что?» Я терпел, изводил себя на пену, а когда и начальник цеха, хмурясь, спросил: «Ростов, за что ты сидел?» – я буквально заорал: «Да колхозную корову… сукой обозвал! Вам-то какое дело?!» И не в том беда, что узнали (сам и проболтался свахе), что спрашивают, беда в том, что нервы слетают с тормозов – буквально трясет».

2 апреля. В двух больницах – два с половиной месяца. Вот это заход! Нервный распад и давление… Предписание неутешительное: работа в цехе противопоказана, не курить, не пить, легкий физический труд на свежем воздухе, санаторий, прогулки, купанья, ванны… Словом, пока ясно одно – менять работу.

3 апреля. Начальник цеха сказал: «У меня, сам видишь, не кондитерская фабрика. Ищи в других цехах. И колхозных коров здесь нет». Уел, но безобидно. Надо уходить.

10 апреля. Приехал в аэропорт за сигаретами. Рядом оказался бородач из техобслуги. Заговорили: приходи, не пожалеешь: на свежем воздухе, зарплата, спецуха, продснабжение, в отпуск – дорога бесплатная… Поехал на завод – в два дня уволился. Оформился в аэропорт. Понятно, писулю медицинскую пришлось спрятать подальше.

11 апреля. Напичкали меня «успокоением», да только покоя нет. Уныние неистребимое. Да и как иначе? Мало того, что в неопределенности, но еще и долги отдавать некому: стена, круговая безликая стена – лишь свиная харя сменилась харей бульдожьей. А ведь снятся не только побеги… Кстати, вчера видел во сне свой побег. До конца сна бежал и бежал – до той старицы затхлой, и как упал, так и проснулся… Снятся еще сны: расплачиваюсь свинцовой монетой. Да только прямого кредитора где найти?

12 апреля. Работаю на электрокаре. Развожу по аэродрому грузы – даже к вою самолетов начал привыкать. А сегодня так беспечно катал по бетону, что подумал: «Что ли счастье обрел? Что ли дело за бабой осталось? Или угол частный на казенный сменить для полного счастья?..» И вот такая цепь дурацких вопросов. И в то же время чувствую: определись вот так жизнь моя в бытовом произволе и даже обзаведись я семьей и квартирой – прокляну я свою такую благобытную жизнь, возненавижу и себя, и семью, и все благобытие. Так и подумал: нет для меня на земле покоя. Как будто понял вдруг впервые, что в сегодняшнем состоянии духа я ветвь неплодоносящая.

А сейчас – хороший весенний вечер, я даже оконце зимнее распечатал – сижу и не могу определить собственное состояние, себя понять не могу, ясно осознаю лишь одно – все это пересылка.

21 апреля. Да, но если это пересылка, то где же оседлость?

22 апреля. Иду по залу – бабенка лет тридцати пяти прицепилась:

– Борода, закурить дай и рупь дай, выручи… в натуре, Борода.

– Ты что? – говорю.

– Ну что, что, из мариинских откинулась – вот и еду.

– Да ты не едешь – гудишь.

– Ну дай рупь – человек погибает, не жмись, Борода.

Дал рубль. Вышел на волю. Курю. Бабенка, пошатываясь, попинала в магазин. Через минуту с краснухой – и через дорогу в колок. А из-за кустов ей навстречу уже выплывает такой-то тупорылый мордоворот – видать, в ознобе. Так оба и пошамкали в кусточки. Во малина… А ведь это уже все, амбец… Только не запить, не запить самому.

30 апреля. Вот и сегодня болтается по порту. Дал полтинник. Говорю, ты что это мордоворота подогреваешь?

– Петра? Он же несчастный.

– Или срок отволок – и несчастный?

– Шесть ходок. Для него места нет на земле. Ксивы нет – гонят, и есть ксива – гонят. Скоро повяжут. А по первой ходке семерик… А ты, красивый, сколько волок?

Я промолчал, лишь рукой махнул. А она пошла в магазин.

И душа моя как будто почернела. Так с чернотой и прожил день. Все ясно: Жучка малость на публику работает. Но ведь верно, затравить человека просто, если ему, как вот и мне, с ходу остановиться негде – это же вечные лагерники, вечные рабы. Э, сколько живых примеров бродит… И может, мне просто везет, что принимают на работу, хоть временно – прописывают?..

Моя старшая хозяйка неожиданно умерла.

4 мая. Хозяйку похоронили. И удивился – зачем жизнь прожита? Никакого чувства, кроме факта свершения. Наверно, все-таки нельзя жить для того, чтобы есть, и не подозревать – для чего жить… И я – не знаю. В лагере не знал и теперь – не знаю…

Смотрю, та же бабенка спит в общем зале. Ну надо же, на том самом месте, где и я спал осенью. Разбудил – можно ли днем спать: враз увезут. Хлопает глазами да бормочет: «Начальник, ухожу, ухожу». Прохлопалась – увидела:

– Это ты, Борода… А Петра повязали, седьмую ходку пошел…

– А ты что, знаешь его?

– Где ж мне его знать? Не вместе с мужиками сижу… Что мне делать? – неожиданно спросила она.

– Мотай отсюда.

– А куда и на что? – Она напряглась, и ее отекшее лицо будто остеклилось. – Дай рупь…

27 мая. Чувствовал душой, сердце чувствовало: что-то не так. Ну, сучья власть… Вызвали после обеда в первый отдел. Сидит харя, вертухай хвостатый – маленький, крепкий, большеголовый, лысый, глаза разновеликие, одна бровь вздернута, борода с усами без боков топорщатся, и сам бесновато покручивается, на месте сидеть не может.

– Ты чо сюда пришел? Тебе чё на эродроме?! – так и заорал, так и понес, да матом, матом. Уж чего только он не выкрикивал: фашист, политик, из лагеря на аэродром – как понимать?! Почему не доложил? Срок намотать – могу! Шпионажем заниматься?! В пользу кого?! – И матом – фурыххх…

А потом и я понес, да так, что летный Кум глаза вылупил, уж и я ему и в рот, и в нос натолкал… Словом, обменялись приветствиями. Попыхтел, покрутился и объявил:

– Уволен сегодняшним днем.

Вот так и слепые в крапиве…

1 июля. Дописываю новосибирскую разлуку. Так все было непредсказуемо, что не только записывать, думать-то о происходящем было тошно.

Травят. Травят на задворках, в глубинке Отечества, травят единокровные друг друга. Парадоксы, загадки человеческой психики. Оправдываться, что служишь злу, – тем, что надо служить. Я служу злу, но я свой, я хороший. Только ведь палач не может быть хорошим, потому что он палач. Палач может быть хорошим палачом. Ленин никогда не мог любить детей, потому что он первый – царь Ирод, как и Троцкий, и детей подпускали к убийцам, чтобы размягчилась судорога их когтей. Это же так просто и так понятно. И нет оправдания ни палачу, ни вертухаю – не смей на такую службу! И весь сказ.

В тот же час я был уволен и рассчитан. Я спустился в зал ожидания с сороковкой в кармане, вновь освободившись от всего, хотя поводок на моем ошейнике был крепко пристегнут. Бабенка эта, а звали ее Надей, так и болталась внизу. Я дал ей шесть рублей, и, пока сходил в камеру хранения к кредитору, она уже появилась с тремя бутылками портвейна и с закуской в газете, и мы пошли в колок за асфальтовую площадь. Здесь были стаканы и даже кастрюля с водой, здесь были чурбачки для сидения, здесь на землю были брошены два бушлата – наверно, ее и Петра, – здесь на бушлатах она и спала по ночам. Здесь же между сидений – кострище… Мы выпили по полному стакану приторного вина, что-то понюхали, чем-то зажевали и закурили… А потом мы говорили «за жизнь», и я жаловался, рассказывал о том, о чем никому до того часу не рассказывал. Она тупо слушала, с похрипом в груди вздыхала и всякий раз после вздоха повторяла: «Несчастный, и ты несчастный». И я, наверно, чувствовал себя радостно несчастным, потому что жалость была заслужена мной. А когда она ушла в магазин обменять посуду на полную, я лег на бушлаты и прикрыл глаза… Вяло горел костер, вздрагивали и взметывались языки пламени – мелочь прогорела, вспыхивал на жару небольшой пенек. Она сидела на одном из чурбачков, натянув на колени юбку и вздернув на голову куртку, склонившись – видимо спала, – а я лежал на бушлатах. Без четверти двенадцать. Я позвал ее, она тотчас зашевелилась, охнула, как от боли, и стянула с головы куртку. В отблеске костра лицо ее мне показалось черным.

– Все кричал… чё ли чё, бега снятся?..

– Снятся…

– А мне все снится: отчим меня насилует, и я кричу и просыпаюсь. Взяла из-под ноги лежавшую бутылку и зубами вяло сорвала металлическую заштамповку. – А я так и подумала – уснешь, ночью самолеты меньше ревут… Ты что дрожишь – или замерз? Теперь уже не холодно… Давай кого-нибудь грабанем и улетим…

Я смотрел на неё и молчал: как беспомощны были ее движения, как неестественно сплюснута была ее грудь и отечно одутловаты ноги. Что это? Дожить до такого надругательства и не возмутиться насмерть – это конец.

Я сел на бушлатах, зачерпнул из кастрюли воды, ополоснул лицо. Она дала мне из кармана бумажную салфетку и зябко передернулась:

– Не заболеть бы.

– Зябнешь?.. Иди сюда – вдвоем, говорят, и в карцере теплее.

– Нет, дай я прилягу.

Покурив, и я лег рядом. Надсадно болела грудь. Мы были холодны, мы не могли согреть друг друга.

2 июля. С неделю я просидел в своем закутке. Охватывал животный страх: вот только я выйду из дома, как меня и повяжут. Вновь начались головные боли. Надо было искать работу, но до этого идти в милицию за продлением прописки… Впрочем, идти не пришлось – сам участковый пожаловал:

– Ну, чё сидишь – просрочился?.. За новой не ходи, не получишь. Сорок восемь часов – и чтоб духу не было… Я думал, ты умнее, хоть подженишься за это время, – закуривая, уже обыденным тоном проговорил он, – а ты не мычишь, не телишься…

Докурил, пригасил в пепельнице окурок и ушел. Хозяйка вечером сказала:

– Неделю дозволил не выганивать, а опосля чтобы духу не было, сказал.

В конце концов я принял неожиданное решение: у меня было скоплено сто пятьдесят рублей денег, и я надумал прихватить Надю, сесть на поезд и уехать куда угодно, только бы сбежать, иначе хана. Мне в областные города и лезть нечего, а ее надо было лишить аэропортовского пристанища.

Когда же я приехал в аэропорт, то Нади уже не нашел. На мой запрос в магазине продавщица ответила:

– А ее уж дней как пять тому забрали, здесь вот, в магазине, и забрали. Что-то сперла, ли чё ли. А где взять, если не работать, а пить денно и нощно… Вот уж не живется людям…

Трескотня и дальше продолжалась. Я вышел вон.

Бушлаты валялись здесь же, и стаканы висели на обломленных сучьях дерева, но само место было уже нежилое. Я сел на чурбашек и точно погрузился во тьму…

Передо мной на плашке сидел поджарый мужчина лет сорока (оказалось, ему было тридцать пять), в костюме стального цвета, жилистый, с впалыми щеками и со смеющимися, тоже впалыми, глазами. По тому, что одна бутылка пива им уже была выпита, он не только что подошел.

– Что, земеля, молчишь?.. Зауныл что? А ты не молчи. Говорю тебе: пива хочешь? Ты отвечай: хочу. А я тебе скажу: а на вот бутылочку… Во, сразу и глаза открыл, и голову поднял!

– Я трезвый, – отвечаю.

– Тем лучше, а я с похмелья – вот и тебе пиво. Илья Селиванов. – Он подал руку. Я назвал себя. – Ростов или из Ростова? А то у меня однокурсник из Ростова – Меженый…

Илья Селиванов жил где-то в Асине, там и работал в школе завучем, а заочно учился в Москве. Я сказал, что, мол, вот ехать некуда, обложили с флажками, как волка, – не вырваться.

– Сколько, говоришь, ты учился на историка? Год с небольшим? Маловато… А что, поедем в Асино! – вдруг решительно предложил он. – В школу кем-нибудь устроишься, а в ДОК – делать нечего. Начальник милиции – свой человек. Поехали, не пожалеешь! Терять-то нечего – по крайности, лето в Асине поживешь, на харчишки подработаешь, а на зиму подашься в сельскую школу, там вообще учить некому. А в Томске документы в пединститут, в университет не надо, могут заупрямиться, а в пединститут – порожняком…

Зашли ко мне в закуток, я побросал в рюкзак шмотки и книги, и мы отправились на рейсовый самолет «Новосибирск – Томск»… Скоро должен был исполниться год моего освобождения, а я только что живой – дальше этого не двинулся.

Илья – мужик широкий, добрый, но излишне увлекающийся и самоуверенный. Мест в школе вовсе не было. Правда, директор школы разрешила пожить при мастерской, кроме класса-цеха, здесь небольшой кабинет со столом и диваном. Месяц можно жить – это уже дело. Директор ушла в отпуск вчера. Илья за директора. Ждем из отпуска начальника милиции. Приглядываем угол, как говорит Илья, с Ульяной.

А пока ночь. Окно я загородил листом фанеры, на электроплитке варю чай. Завтра поеду в Томск, повезу документы в пединститут, на заочное отделение.

7 июля. Не знаю, получится ли что с институтом. Документы взяли условно – и поздно, и документов у меня, собственно, нет, кроме аттестата зрелости. Ни справки с места работы, ни даже с места жительства. Зашел в Облоно, попал на прием к некой Маруте – женщине мужиковатой и деловой. Говорю, нет ни документов, ни справок: три курса окончил, буду заочно учиться, семейные обстоятельства. Есть ли у вас такое раменье, говорю, куда никто не едет, я поеду, я романтик. Смеется: у нас, говорит, есть такие уголки рядом, под боком, где на всю школу два учителя, остальные – любители. Через месяц, говорит, приходите, предложим что-нибудь…

Илья оформил меня на полтора месяца на ремонт школы – это на самое нищенское пропитание – с правом жить при школе, обоснование временной прописки.

8 июля. Пишу в тетрадь и неизменно думаю: никак не научусь легко и точно записывать на бумагу свои мысли, хотя вынашивать мысли тюрьма и лагерь научили. Наверно, признак безграмотности и бескультурья. Внутренняя скованность, замкнутость – и это, похоже, факт необратимый. Мне ведь не образование нужно, мне бы статью на колене написать. Для того и эти записи затеял.

Сейчас подумал: а почему я не сопротивляюсь, почему отдаюсь судьбе? Ведь говорит же Илья: хватай Ульяну с собственным домом и устраивайся работать в любое место – через год распоряжайся собой… А я не хочу. И не потому, что надеюсь на что-то лучшее. Мне и просто выжить надо. Если же я теперь изо всех сил напрягусь – я сломлюсь. Слег же в Новосибирске в больницу, и это завтра же может повториться. Так что, если бы Марута сказала: будешь зиму работать в глуши, – я бы поклонился ей низко и тотчас же взял бы свой аттестат и заявление из пединститута.

Илья определил мне по договору работу: я один буду чистить и красить школьную крышу. Обещал прилично заплатить. Что ж, не очень тяжело: сам хозяин, и на свежем воздухе, гарантия – не задохнусь.

11 июля. Посоветовался с маляром, сделал приспособления – лестницу-стремянку, валик отремонтировал, металлическую щетку на рукоять прибил, чищу-крашу. Работаю рано с утра и до двух пополудни. Иду обедать в доковскую столовую. Затем отдыхаю, пью чай и думаю… Думаю не о работе. Думаю почему-то о семье. Затосковал, но не как самец, этого нет, а просто по-человечески затосковал. Жену отдельно не хочу, детей отдельно не хочу – хочу семью: тишины и уюта, чтобы вот так прийти и сесть – дома. (Любопытная деталь-зачетка: Илья говорит, когда возвращаюсь из школы, то прохожу не разуваясь к дивану, сажусь и закуриваю. И только после такого «надругательства» и чувствую, что пришел домой, где наконец-то я – хозяин.) Прийти в свой угол – как же нас крепко приучили к углам, к камерам, к забегаловкам и к авоськам! – и хоть как-то отстраниться от тирании власти, от филистеров и кастратов ума и духа. И тоскливо, потому что понимаю – все это для меня несбыточно. Точно знаю, что не будет у меня уюта, не будет семьи, как не буду я и старым.

Любопытно: этим же числом помечено первое письмо, присланное мне из Томской области. Письмо большое, но приведу его целиком:

«Здравствуй, брат Пантюша! Ты, наверно, уже и третьего наследника родил, а я как «то самое в проруби» – болтаюсь и ни к какому краю не могу примерзнуть. В дедовы времена более разумно было: являлись на землю люди для семьи, для брани, для иночества – каждому свое. А теперь все чохом должны ходить в детсад, учиться, жениться, работать – обогащать преступную власть, чтобы власть еще беспощаднее эксплуатировала подданных.

Занесло меня. Пишу тебе уже из соседней, из Томской области, куда меня увлек – уволенного и лишенного прописки – один бесшабашный русский человек по имени Илья, и я ему буду благодарен вечно, нет, не потому, что через него устроился – я и теперь не устроен! – а потому, что в мою тяжкую минуту нашелся человек – помочь. Хотелось бы схорониться в самую что ни на есть глухомань – в сельскую школу. Я и физически работать могу, но, веришь ли, обалдеваю, как только представлю эту молотящую бесконечность. А в школу, с детьми – это неплохо бы. Обещают – в ссылку.

А живу я даже странно: точно готовлю себя к чему-то более достойному, нежели то, что меня окружает. Наверно, о себе так говорят только шизики, но во мне, как второе я, живет и главное предназначение, но определить и даже понять его я не могу, хотя, по крайней мере, весь этот лагерный протестантизм – порожняк, лишь для понимания действия и проявления предмета… Подумал: это я, наверно, хочу убедить тебя в том, что я не совсем идиот, хотя и живу по-идиотски и менять что-то не способен. Я, Пантюша, жду сигнала. Думаю, что сигнал этот должен скоро поступить, по крайней мере в ближайшие годы. Иногда сожалею, что побег мой боком выходит: крашу на школе крышу – и нитрокраска, и ветерок поверху – болит грудь… А иногда я даже пугаюсь: а вдруг – и никакой трубы, никакого зова, никакого сигнала? Тогда все это – зачем?

Пиши. Поклон семье. А.Р.».

12 июля. Взял в школьной библиотеке все учебники истории. Даже при беглом просмотре дрожь охватывала – чудовищная ложь. И вот этой ложью забивают головы десятки лет, а одно время ведь и вовсе историю не изучали. Расчет прост: создать страну беспамятных рабов. Хотя может статься и другой вариант: рабы обернутся вандалами – и, разрушая все и вся, передавят своих учителей и судей, своих творцов. Школа – долгостройная машина, и, чтобы ее низвести до идиотизма, достаточно всю педагогическую гвардию посадить на нищенскую зарплату – все развалится, все будет доведено до ручки. Не обязательно прямо разрушать, достаточно обесценить труд – обесценится и идея. Так уже разрушили сельское хозяйство, медицину, педагогику. На будущее – постоянный голод, отсутствие медицинской помощи и культуры. А это прямой путь к деградации и вымиранию народа.

Мы – погибающие. Мы – гибнем.

Что нас губит или кто наш губитель? – вот вопрос.

13 июля. И как это вообще возможно?.. Я не только арестован и посажен безвинно, но я еще и вышвырнут на улицу. Комната, где я жил, где оставалась матушка – разграблена и передана в пользование другим. Вышвырнули из лагеря: ни денег, ни угла, где бы преклонить голову, и если здоровье подорвано, то с улицы не уползти. Или возраст. И тогда один путь – Захария… И вот все это вмещается в параграфы законов и конституции.

О чем говорить…

14 июля. И все-таки черный я человек. Всюду грезится мне зона. Обошел Асино, огляделся, выглянул за город – лагерь, честное слово, лагерь, и всего-то, что проволоки вокруг нет.

15 июля. Не знаю, что это во мне – слабость, бесхребетность, подавленность. Ведь даже нищий должен сохранять личное достоинство. Голодный не в праве выказывать себя голодным; раздавленный в неволе внутренне должен оставаться свободным. Кто-то говорил, что в России рабство было, но рабов не было. Очень хорошо сказано. Теперь и рабство есть, и рабы есть. Но можно сказать и так: рабство не объявлено, а рабов навалом. Так вот, пусть рабство будет, но рабами быть нельзя. Хотя и то верно, что раб начинается с моды, с идеи. И если даже я одет в рабское – я уже раб.

Подумал: а что это я об этом заболтал?

А что есть советский народ? Нищие, рабы, пытающиеся обрести личное достоинство?

16 июля. Замечаю за собой: все яснее проявляется во мне раздвоенность. Я могу кого-то ждать часами, что-то делать часами, а жить своей подпольной жизнью. Скоблю крышу, мажу – и не замечаю. Думаю. А когда с земли посмотрю – вот это махнул! Дело хорошо спорится. Дни стоят солнечные и ведренные. Завершу это дело, можно и отдохнуть.

Сегодня подумал: а ведь, наверно, и я выживу. И еще слаще захотелось в самую глухомань, чтобы уж до десятки дотянуть. А там и выползать.

17 июля. На Илью из Облоно пришло письмо: просят быть с трудовой и паспортом – это, понятно, веселый разговор. Придется объясняться по части сидел-сколько-за что?.. Главное – сохранить достоинство.

19 июля. Или меня здесь берегут, или я свою роль играю убедительно. Все здесь оплодотворяется, за что бы ни взялся, что бы ни замыслил. Не сигнал ли это, не здесь ли пристань – не бросать ли якорь? Ведь Томск не Асино, Марута – не Илья, а и там сложилось. Я даже не докладывал по части «за что?». Сказал лишь, что было дело. Из института. Теперь буду учиться заочно. А Марута по-мужски сурово смотрела на меня, и мне казалось: вот сейчас и шугнет. Нет, лишь кивала утвердительно и тотчас принимала решения. Она предложила за Калпашево – с поясной надбавкой, причем думала вслух:

– Часов там много… инспекции мало… зато выбраться зимой оттуда почти невозможно. А вам может понадобится выбраться. Вам ведь теперь и работать, и отдыхать, и себя вспоминать.

Я засмеялся: это уж точно – вспомнить надо… Так она и дошла до Чернильщикова:

– А это, однако, и вовсе под боком – пятнадцать километров по Томи. Но зимой прямого пути нет, номерной завод на пути – Березки. Школа восьмилетняя, классы малочисленные, учителей нет – все перебрались в Березки, там рубли метровые… А вам ведь, как это я понимаю, на зиму, на две – вот и всамделишно.

И размашисто, наискосок наложила резолюцию: оформить с 10 августа. И оформили – не чудеса ли?! И она смотрела на меня тяжеловато, пристально, со служебной улыбкой. Я же только о том и думал, как бы не сбиться на сюсюканье, на жалобы, на чрезмерную благодарность. Не сбился, все получилось.

Итак, я оформлен преподавателем истории. Месяц могу не появляться – буду докрашивать крышу и учить учебники. А потом в Томске надо будет взять хотя бы Ключевского.

20 июля. После комсомольско-блатной новостройки и Новосибирска Томск и Асино как будто награда, утешение. А ведь законы одни. Можно, можно и так сказать: начальник-то милиции – приятель! Да только и Илья – посторонний для меня человек. Для меня все здесь посторонние – а начальник милиции сделал даже не временную, но постоянную прописку, что, собственно, и позволило мне стойку держать и в институте, и в Облоно. Сам он так и сказал: временная прописка – как предупреждение – гони дальше, а постоянная – хоть на месяц – это уже визитка.

Мы сидели у Ильи за водкой, и я никак не мог справиться с двойной тоской: с одной стороны – вот же мент, а человек, значит, можно; а с другой – во, по-свойски: вертухай, кум, зараза… И тут уж открывай свое сердце – что перетянет.

Илья советует вообще не выписываться, чтобы на месте не ошибиться с дубом. И об этом – подумать.

Получил за крышу авансом две сотни. За сотню купил транзистор – это обязательно.

21 июля. Накануне расчувствовался, размяк, а этого-то делать и нельзя, иначе на всю жизнь в Асино осядешь. Так что рубить, сжигать за собой все, чтобы не возвращаться. И помнить: гонимый волк не должен засвечиваться, но и засиживаться на одном месте не должен – затравят. А что люди встречаются хорошие, значит, не все оборзели…

Болит грудь, и немеют ноги.

Ночью во сне опять бежал.

22 июля. Надо больше писать, практиковаться, набивать руку. Хотя бы делать короткие портреты людей, с коими встречался и кои, как говорится, запали в душу. Не для чего, для практики – тысячу лиц сделать. Пока время свободное, только тем и занят, что сижу как офонарелый и переживаю пережитое.

Если на земле каждому человеку свое предназначение, то в чем же мое? Если хоть как-то можно разобраться в коллективном предназначении, скажем, сидевших «пятидесятников», то личное предназначение теряется в суете и ярмарке людей. Ведь все мои способности или дарования, кои, возможно, и были, теперь уже загублены, потому что и культуру, и образование по предмету возможно обрести лишь к сорока годам, когда все принципиально новое человек уже должен свершить. Стало быть, я могу опереться лишь на то, что зависит только от меня, от моего сохранившегося Я, от природной данности… А ведь творческих начал во мне, возможно, и нет – вот и надо учиться хотя бы писать.

Илья, выяснилось, учится заочно в Литературном институте, – есть и такой! – но обучение, говорит, поставлено так, что, если и умел писать, – разучишься. Диплом – бумажка. А все в тебе – сам, свое начало, личностное. Наверно, можно прожить и без государственного образования. Но среда, общение, потому-то отсиживаться взаперти нельзя. Историк, скажем, не может обойтись без архивов. Тот же, кто прочел две исторические книги и написал третью, вовсе не историк, а надуватель, в лучшем случае – популяризатор. Не он делает науку, а вот определяет ее – он. Так что для меня пока – письмо, слово, небольшой узел вопросов.

25 июля. Жму, крашу, чтобы до начала августа кончить дело и получить расчет. Сразу и поеду к месту работы.

В письме 27 июля Рост писал:

«Здравствуй, брат Пантюша. Минул год, как я освободился. Могу лишь сообщить, что я живой… На днях еду учителем в деревню (или поселок). Если приживусь, то год отбуду. И тогда достаточно, тогда пойду я в люди. О семье и мечтать не приходится… Думаю об общем деле, но что-то туманно – ничего не видно. Иногда мне кажется, что мы уже отжили свое, осталось каждому свершить свой долг. Твой долг – поднять таких детей, которые воздали бы сторицей. Хотя время уходит, люди уходят – и уже завтра новые тиуны заявят: а это – не мы. Все вышедшие из системы виноваты, бесспорно, в их числе и мы. И все-таки до сих пор я не могу определить врага – или он слишком общий и абстрактный, или распадается на мелкие никчемности… Вот так, брат, суди сам: написал страницу, а прочел – и не понял, что же хотел сказать. Вот это, наверно, и определяет мое состояние. Вырождаемся: мысль свою не можем выразить, не в силах предопределить события или ход событий. Мы сведены или опустились до уровня простого восприятия, но даже на сопротивление ни сил, ни воли уже нет».

29 июля. Нам всегда кажется, что люди – встречные-поперечные – обязаны нам уступать, делать за нас, помогать нам и даже стараться для нас. Но ведь это в идеале, что ли, в государстве людей, а не коммунистов. А у нас вообще никто ничего не обязан. И вот когда никто ничего, то какое же должно быть счастье – встретить соучастника, милосердного, бескорыстного или просто доброго человека. Даже не просто доброго. Добрый выложит из кармана десятку и даст тебе – и на всю жизнь унизит, так что ты и доброту возненавидишь… Илья ни рубля своего не ссудил мне, а одну десятку его я просто зажал, без его ведома, об этом как-нибудь в другой раз, так вот, сам он ни рубля не ссудил мне, но начиная с Новосибирска и до сего дня делает только добрые дела. Он, может быть, и в жизни моей сыграл особую роль. А ведь он – член этой самой партии и даже когда-то работал инструктором в райкоме партии. Так что же, докатись дело до свары – стрелять нам друг в друга? И такую раздвоенность в нашей жизни нельзя не учитывать.

Получил деньги за крышу и предложение в любое время бывать в гостях – тоже получил; закрыл асинскую прописку – завтра еду в Томск, а оттуда в Чернильщиково.

Поклон вам, добрые люди города Асино.

Затруднительно сказать, почему Ростов долго ничего не записывал в свою тетрадь – то ли надоело, то ли другим был занят, то ли проявился характер, но живая канва прервалась и в прежней форме и последовательности уже не повторялась. Наверно, не только силы его начали восстанавливаться, а разум яснеть, но и свалившаяся на него работа учителя выволокла его из колеи уныния. Хотя что же, даже записи в «Зеленой тетради» от случая к случаю позволяют проследить его жизнь того времени, тем более участились письма. Случались письма подробные, как будто специальные – для восполнения дневника.

«Здравствуй, брат Пантюша! Я на новом месте. Ну, друже, это надо видеть, это надо знать, это как лагерь – пережить, а иначе – хрен поверишь. И здесь зона – да еще какая! С одной стороны, километрах в трех – колючка. Военный завод. Причем всюду радиация – и никому толком не ясно, бежать от нее или хорониться. Всюду плакаты: не есть, не рвать, не собирать, не ловить, не охотиться, не сеять. По Томи курсируют патрульные катера – запрещают ловить рыбу. Можно бы сразу и мотать, но ведь и в Березках на заводе, и в Чернильщикове – всюду люди живут, дети, школа. Что же мне-то, погибающему, трухать? Да я толком и не понимаю, что это за штука – радиация, и в каких дозах она сокрушительна.

Чернильщиково – полуброшенное, когда-то большое село. Ни колхоза, ни совхоза, ни власти – сельским хозяйством здесь заниматься не разрешают, а в частном порядке – занимаются. Как хочешь, так и живи. Школа с четырьмя классными комнатами, в классе от семи до пятнадцати огольцов. Есть магазин, где продают водку, хлеб, соль, курево, говорят, как обычно в сельском магазине. Поселился изолированно в доме у старой женщины. Я ей буду отдавать деньги, она меня будет кормить… Учителей нет – бери любой предмет. Чудовищно. Это – геноцид. Да еще, говорят, река Томь – а Чернильщиково на берегу – от Березок и ниже не замерзает в любые морозы. Пантюша, родной, зона, круговая зона. Нет, отсюда я не сбегу, я должен видеть и знать, до какого отупения и безразличия можно довести человека и в большой зоне… Грибов в сотне шагов на задворках столько, сколько нигде я не видывал. Ведро белых наломал минут за двадцать. Принес, говорю своей хозяйке: нажарь, все равно подыхать. Смеется. Зажарили – оба наелись. Вот, Пантюша, куда меня втемяшило…

Продолжу в следующем письме. Кланяюсь вам. А. Р.

Пантюша, если у тебя в наличии имеется Евангелие, пришли мне на месяц-полтора. А то здесь, говорят, сектантов много, а я и Нового Завета не знаю».

«Продолжаю письмо… Дома здесь подряд пустуют, брошены. Или перевезены – и тогда обрушены подполья, как родовые могилы: на всем дьявольская печать обреченности и запустения. А ведь легко просматривается, какая здесь была суровая благодать: мощная живописная река с заливным цветущим островом напротив деревни – или села – протяженностью в версту; и село в окоеме леса на высоком правом берегу. А вот поди ж ты – даже берег разрушается, без кустарника и деревьев, осыпается, выветривается и оползает. Чудесный лес, чудесная пойма – и все это рядом с Томском, не будь на пути Березок, от которых так и наносит тленом… Кто-то переселился, но наиболее хворые, старые, многодетные и с «хвостами», сосланные и судимые, – живут здесь. Церкви нет, разрушили после войны, расплодились секты, а сектанты, гонимые властями, ты знаешь, замкнуты и хмуры. Короче, как в инвалидной зоне: бродят люди потерянные и неисповедимые, невольно выискивают повод для раздора друг с другом; подхватывают и развивают сплетни и в затяг страдают от собственной ненужности ни властям, ни миру, ни даже Богу, потому и лишены общинности. Это зона, это вымирание, это геноцид.

Вот, Пантюша, я и мое сознание. Это – мое. А сами люди здесь жизнестойкие и себе на уме, пожалуй, в хорошем смысле слова. И удивительное бесстрашие в них, они как будто бессмертные. Я всего-то здесь второй месяц, но благодарю судьбу, что оказался именно здесь. Я ведь заглянул в наше общее будущее. После Чернильщикова уже ничем не удивишь, и бояться будет нечего – мы заложники, мы на пересылке в Ад.

Поклон вам – Андрей Р.».

«…Скоро месяц, как я учительствую. И знаешь, брат мой Пантюша (я, понятно, не учитель, и образования у меня никакого – и все-таки!), дело это по большой мерке прекрасное. Ребята здесь обделенные, ни одного дня их не учили по-людски, и они буквально глотают всякое слово, сказанное не по учебнику. Они готовы сидеть в классе целыми днями.

Учителя – сброд, не лучше меня: десятиклассница, первокурсница, мужик вроде меня – полтора курса, с торговым техникумом офицерская жена, и лишь математичка-чувашка с высшим образованием, да и та по-русски плакать не умеет, да и та в ноябре уходит в декретный отпуск – тоже из офицерских жен (в лесу воинская часть квартирует – наверно, для охраны Березок). Суждения на уровне кухни, мышление – отсутствует. Представь, после наших-то университетов я, говорят, с кругозором. Занятия в две смены. Занят с утра до ночи. Так что я даже не жалею, что и не сдавал экзамены в институт. Зачем он мне, да и не потянул бы я – загремел бы в больничку. А ведь и так может случиться, что за всю свою жизнь быть мне в учителях одну эту зиму… Я ведь еще и русский язык и литературу веду в седьмом и восьмом классах. Взялся с охотой, потому что самому язык подучить надо. Так что и учу, и сам учусь.

Слушаю вражьи голоса: работают грубо, нахально, но в высшей степени правдоподобно.

Поклон твоей большой семье. Андрей.

P.S. Сделал открытие: в сельском клубе, который сто лет закрыт, была библиотека: чтиво растащили, а вот приметные десять томов Достоевского и томов двадцать публицистики и дневников Толстого из полного собрания – стоят в грязи и холоде. Вот этим я и займусь зимой».

8 октября. Прислал Пантюша даже не Евангелие, а Библию, изданную на Западе в малом формате, но шрифт так мелок, что читать без лупы почти невозможно… И другое: как бы не завалиться; привез из Томска сотни полторы брошюр и книг – добрую половину пришлось купить. И все это надо читать, изучать, осваивать, чтобы готовиться, писать планы и прорабатывать уроки. Вот тебе, Ростов, и Достоевский с Толстым, коих я тоже перетащил к себе в угол.

Приобрел пимы с мокроступами и теперь ежедневно работаю на дворе: колю и ношу дрова, что-нибудь лажу, хожу по воду, со временем буду разгребаться от снега.

В округе много, видимо, из ссыльных, из сиделых, об этом говорят и фамилии: Маевские, Малевичи, Дутовы, Зерновы, есть за Томью целиком татарская деревня Тикильдеево, говорят, поселенческая.

Выпал снег. Прикрыло грязь и запустение… И все-таки тоска смертельная – нет человеческого общения. Никакого единомыслия. Откровенно некому слова сказать. Река парит, нанося клейкую вонь, и вся жизнь как будто погружена в затхлое небытие. И вот это мне все необходимо, даже радиация, – прежде чем умереть, я должен это познать. Иначе я не смог бы здесь жить.

Сегодня я вдруг заметил наших женщин в учительской. Заметил даже, что вчерашняя десятиклассница Валя кукольно хлопает глазками в мою сторону. Неужели я еще заметен и не остарился? А ведь могу и я вздрогнуть. Уныние. Может быть, даже спасает перегрузка в работе.

15 ноября. Вот и тридцать лет разменял. Жизнь теперь на отсчет, теперь уже не восхождение… Неделю болел – поднялось давление. Болит голова.

Жизнь все толкает и толкает к теме жизни и смерти. И в этом должен быть выбор. Если без выбора, то и не может быть двух начал. А если и жизнь, и смерть – значит, выбор. И выбор этот зависит от личности. Что – жизнь или смерть? И только тогда дело – во имя чего-то.

Я не знаю – во имя чего? Во имя чего жить? Во имя чего брать автомат или топор? Ведь и так называемые демократы призывали Русь к топору во имя светлого будущего – я уж не говорю о марксистах-ленинцах, – а фактически ради истребления России и славянского народа… Во имя Господа? Во имя Второго пришествия и Божьего суда? Во имя вечной жизни?.. Но ведь и это все – вера. Вера разрушена и утрачена. Однако бессмертие или возможность бессмертия нельзя утратить. Можно утратить веру. Так что же вера – реальность или ирреальность?

Вот и каша в голове. Надо подумать, выстроить вопросы и ответы. Все должно быть просто, иначе нет ответа. А всему разгадка, как я догадываюсь, в вопросе о личном бессмертии. Но сама идея эта похищена идеологией.

В ноябре Рост прислал мне свою фотографию – с рюкзаком и ружьем за плечами. Видно по лицу, что снаряжение навешано не ради фотографии. Бродил по лесу и вышел на объектив. К фотографии приложено небольшое письмо, он как будто объяснялся с несуществующим собеседником. И я порадовался за него – все шло торным путем: тогда уже Ростов вышел из лагерной замкнутости, предстоял переход от общей растерянности к свободному мышлению. Думалось, за зиму и с этим он справится.

«Ружье не мое и не может быть моим, потому что свободу и зверей и без меня уже истребили.

Познакомился с профессиональным охотником Нелюбиным. Годами пятнадцатью старше меня. Стреляет, понятно, мастерски и на убой. Нелюбин рассказывал: «Вышел затемно на охоту. Мороз, однако, был зацепистый. Ну, я так и пошел на лыжах по реке, думаю, зайду в лес со стороны Томска, оно и рассветет. Вижу – что такое: черное поле на льду и над полем пар поднимается, как вон теперь над рекой. И уж когда подошел: «Стой!» – кричат. Тут только и понял: заключенных пригнали Березки строить. А что там тогда – лес: ни лагеря, ни зоны. Их на ночь на лед, чтобы зримо было. Днем они на берегу вокруг себя проволоку натягивали, а ночью на льду вповалку. Утром, говорят, сотнями не поднимались. Я тебе скажу, шапка на голове зашевелилась… А теперь и зверье дохнет, и люди скоро передохнут. Тут как-то рысь вышла к Томи и сдохла – так у нее шерсть колтуном и тело в язвах… А сколько детей примерло – то почки, то кровь. А отчего – не говорят. Хотя что говорить, когда в зоне живем…»

Кто может так поступать с народом? Только враги народа.

Запись без даты: «Думаю и думаю, без освобождения даже на ночь. Наверно, во имя вечной жизни, во имя личного бессмертия – и ничего иного нет. Это вечная идея, но нам ее надо постигать заново… Или: никакой ответственности. Сильный прав, но не святый. В таком случае – о чем говорить? Почему меня не могут держать в клетке, если сильному или лукавому это удобно или выгодно, и почему я не могу убить своих насильников или тоже упрятать их в клетку? От смерти может освободить лишь смерть, от насилия – лишь насилие. И это законно, потому что и сама жизнь – во имя смерти… Вот так и придем к звериному бытию. И тогда любая система будет оправдана – будь хоть система фашизма-коммунизма или демократическая удавка. И если я скажу, что не хочу такой жизни, то вполне законно мне ответят: возьми веревку и удавись – все равно ради смерти. А я в негодовании начну взрывать атомные и водородные бомбы.

Но ведь и во имя личного бессмертия можно жить только верой и в вере. С того света никто не возвращался. И на земле, кроме Христа, никто не воскресал в преображении. Так вот и вывод: разумное существование на земле может опираться только на веру. И если это истинно, то все остальное – ложь».

20 ноября. А вот так – и очень просто: пришла ко мне в угол, потупилась и объяснилась в любви… Да я, говорю, Валя, уже старик, мне уже тридцать лет… Но как смешон, должно быть, этот довод, когда девятнадцатилетняя девица вдруг заговорила о любви.

Мне было приятно, что я удерживал себя в узде, не ронял, что ли, человеческого достоинства. А с другой стороны, она ведь такая юная, искренняя и, должно быть, чистая, а я как верста бородатая – холоден и внятен в своих поучениях. И это для нее унизительно.

Ко дню рождения я послал Ростову «Дневник писателя» Достоевского. Купил в букинистическом. Денежно я сам нищенствовал, впрочем, как и теперь, и мне не просто было отстегнуть полсотни, но я верил, что это не пропадет – это ведь могло поддержать человека в самую мрачную минуту. У.меня и у самого не было всего «Дневника», но я знал, что это такое… Кошу глазом на полку – у меня теперь эти книги – и вздыхаю… Тогда-то он не заметил подарка, не тем был занят – постигал школу, он писал:

«Здравствуй, брат Пантюша! Во первых строках своего письма кланяюсь и напоминаю, чтобы ты, сукин сын, не грабил меня, потому как я столь дорогих книг не позволяю себе покупать, хотя от чтения их в будущем, наверно, не откажусь. Пока же я занят школой и Толстым. Нового у меня то, что сделал я небольшое открытие: у меня не хватает сил учить детей истории по этим гнусным учебникам. Если бы требовали соблюдения школьных программ, не смог бы я оставаться учителем. Во всем иезуитская ложь, так что тут уж и возмущаться нечем. Хотелось бы дожить до времени, когда все эти учебники будут сброшены в огонь и прокляты.

С литературой проще – здесь я могу подменять без труда… Кстати, любопытная история получилась у меня в восьмом классе – и поучительная, и курьезная. В школьной крохотной библиотеке обнаружил я три нечитаных книги избранного Бунина. Я этого писателя не особо люблю, но зато какая блестящая школа языка. Вот я и решил заинтересовать – без предварительного прочтения: оставалось минут пятнадцать, я и решил прочесть им рассказ «Три рубля» с тем, чтобы на уроке русского языка с этим текстом поработать. Начал читать, а там – батюшки мои! – гимназистка-девственница за трешку в постель ложится. Понятно, спохватился, но мои подопечные уже требовали – до конца. Я все-таки прервал. Тогда они клятвенно объявили, что все равно прочтут. Говорю, читайте – книги лежат в шкафу. И в тот же день началось чуть ли не коллективное прочтение Бунина… Теперь до Нового года русским языком буду заниматься по Бунину. По Паустовскому месяц я уже с ними отзанимался. Понятно, подобные упражнения можно проводить только в Чернильщикове; впрочем, в другом месте мне и не позволили бы учить детей».

7 декабря. Мне даже по-человечески не понять, какие цели преследует Валюша. То, что она замуж срочно желает, – это ясно. Но выясняется, что она ждет пропуск в Березки, где, в свою очередь, ее ждет жених. Следовательно, замужество рядом, жених ждет. Тогда зачем же понадобился я? Если только за этим, то эта девочка – далеко не девушка и возраст мой для нее безразличен. Она люто презирает мою нерешительность или недееспособность. Но ведь я не хочу разврата! Глухарь. Она смотрит на это дело не как на разврат, а как на усладу и радость.

А ведь и я не деревянный. А вот и сорвусь…

9 декабря. Сорвался. Хихикала, гладила бороду и говорила: «Э, нет, замуж я за тебя не пойду – голодом уморишь…»

3 января. Новый год отметил со школьными бабами. Подпил. Но сдержал себя от охмеления – мне никак нельзя хмелеть, чтобы не сбрендить лишнего, ведь здесь никто не знает, откуда я выходец. Следил за собой строго. Кажется, все в норме. Но Валюша так и метала икру. Чуть не на колени при всех садилась. Говорю: «Ты что театр рисуешь? Бабы твоему расскажут». А она: «Э, он не поверит – никуда не денется, я его за девичество купила». Обалдеть можно. Ну захмелела, но ведь она деревенская девица, и лет ей всего девятнадцать. И внешне – сама скромность и непосредственность, только телеса из нее так и прут.

Это не мое, не для меня…

Каникулы. Поеду на неделю в Томск. Потопчусь там. Иначе Валюша совсем потеряет голову, средь бела дня станет бегать… Хотя вряд ли.

В первой половине января получил я от него неожиданные полписьма. И я не то чтобы вздрогнул, но увидел вдруг совсем другого Ростова, не того, которого знал с далеких мордовских времен. Я и сам вечно прятался; оказывается, и он прятался. Эти полписьма меня поразили тем, что Ростов дошел своими ногами до критического пересмотра кумира:

«Здравствуй, брат Пантюша! Пишу письмо и наперед знаю, ни в один присест, ни в два оно не будет завершено. Что напишу, то и отправлю, авось и вовремя точку поставлю.

Я переоцениваю Толстого, что из этого получится – не знаю. Для меня он с юности – кумир. Это перешло от матери, нажито кое-что и самим, я ведь перечитал все его художественные произведения и пока не намерен отказываться от Толстого-художника. А дело вот в чем:

Во-первых, я понял, в каком глубоком противоречии оказался сам Толстой. Ведь Ульян очень точно назвал его «зеркалом русской революции», но не в патриархально-крестьянском консервативном понимании, а как дворянский либерал, возгордившийся своим положением. Толстой именно возгордился возможностью расшатывать государство, его устои. А в результате получилось, что делал он одно с революционерами дело, даже более черное – был против них и с ними. Потому мы столь же обязаны за лагеря ему, как и Ульяну. Он как дьявол: проповедовал одно, а делал другое – этим силен и коммунистический режим, природа-то одна.

Мы привыкли считать, что Толстой – проповедник любви, просветитель, непротивленец-евангелист и величайший боголюб. Оказалось – богоборец. Казалось бы, так. Однако на чем должно было держаться государство? Не на законах и даже не на экономике, а на идее Толстого, на его выдумке. А между тем толстовство и Толстой могли существовать лишь на платформе готовой государственности, причем правовой и христолюбивой. На другой почве этому злаку не дали бы заколоситься.

А для начала споткнулся я на его дневнике, где он в нашем возрасте записал свою сокровенную идею – создать новую религию.

Он, Толстой, признает Бога ветхозаветного, но отказывает в божественности Христу, как это делают и многоликие сектанты – выползни из Америки. Иначе – он признает Бога-Отца. Но это опять-таки общий Бог (а Он и вообще един), которому верили и древние евреи, и христиане. И если исходить из этого, то религия – лишь форма, посредством которой и ведется общение с Богом. Значит, в религии, в форме, возможна и традиция, определенная обусловленность. Если выдумывать новую религию – это значит прежде всего отрицать или Бога, или форму. Толстой отрицает Христа, оставляя ветхозаветного Бога, – это собственно иудаизм. Если ничего не признавать – это атеизм. Если же Бог признается, то можно ли что-то построить, меняя лишь форму? Осознанный, продуманный раскол. Это – разрушение государства, нации, народа. И никакой новой религии. Дичайшая, скажем, несуразица устраивать раздор и раскол хотя бы на споре – тремя перстами креститься или двумя. Да хотя бы одним. Но лучше креститься так, как крестились предки. И чем глубже уходят традиции, тем крепче вера, тем сплоченнее народ. За счет этого только и держатся евреи, даже, казалось бы, в рассеянии, хотя никакого рассеяния на сегодняшний день у евреев нет.

Во-вторых, перевод четырех Евангелий и сведение их в одно. По-моему, это уже какой-то заскок. Допустим, можно отрицать все – евангельские чудеса, Христа как Бога, но перетасовывать существующие без малого две тысячи лет свидетельства, которые исторически сложились и исторически существуют, и будут существовать, – это выходит за рамки разумного. А переводы – посредственное знание языков, со словарями – тогда как переводы давно уже сделаны в совершенстве знающими церковь и языки и не раз выверены учителями христианства. Так что вся эта затея – затея раскольника-иезуита.

В-третьих, отрицание церкви. Я не понимаю, что значит верить в Бога и в то же время отрицать церковь. Толстой не отрицает ни синагогу, ни мечеть, но только православную церковь. А ведь если главенствующим в обществе сделать толстовство, хотя в толстовстве нет никакого собственного учения, то и эта община организует свои общинные дома, которые тоже можно будет назвать церковью, не Божьей, но толстовской. Если есть Бог, если есть его Слово, если выработан обряд проповеди этого Слова, то церковь уже неизбежна, не говоря уж о таинствах. Отказаться от церкви – это равносильно тому, что отказаться от веры в Бога. Никто не возражает, что детей учат в школах, пасут на школьной ниве. Так почему же подниматься против церкви, которая тоже учит и пасет свое стадо на ниве духовной?

Толстовство – это элементарное сектантство, еретичество, потому на удивление скоро оно и рассыпалось. Толстовство уже при зачатии было лишено фундамента – секта на песке. А так как толстовцы не имели и не имеют своей церкви, то и сохранить учение нет и не будет никакой возможности, да и сохранять нечего.

Русская земля может гордиться, что был художник Толстой, но может и скорбеть, что был протестант и раскольник Толстой, потому что и он подсекал топором корни великой нации и культуры, которая и пала в соблазне и обольщении.

Теперь о прямой деятельности Толстого как общественного деятеля, проповедника и политика…»

Вот и все полписьма. Желание постичь, желание высказаться и затормозило, захлестнуло обилием на полпути – или не потянул? Все это понять можно… Но поразил сам факт: Ростов взялся за тему, от которой, казалось 6ы, всегда был далек – вера. Он как будто постигал веру через сочинения графа Толстого… И еще: тогда же я нутром понял, что в Ростове зреет незаурядный публицист, литератор, мышление которого уже настроено на работу. И еще подумалось: дарование в нем уже загублено – не осилит.

В своём письме я посоветовал – попытать себя в литературном труде. Но ни продолжения письма, ни ответа на мой совет не последовало.

29 января. Все логично: уже во время каникул ее жениху стало известно о нашей (какой-то?) связи. Она заявилась в школу с синяком под глазом, который замазывала и запудривала перед зеркалом, когда я вошел в учительскую. Кроме нас, в учительской никого не было.

– Вот, мой мне, однако, под глаз зафинтилил – за тебя, Андрюш, – и такая-то счастливая, засмеялась и поднырнула под руку целоваться.

Волю и достоинство я пока несу, но, увы, о нашей связи уже шепчутся в школе, а в деревне говорят вслух.

А вчера стало известно, что Валентине пришел из Березок вызов. Она же объявила своему жениху, что замуж за него не пойдет, если уж и до замужества он зафинтилил ей в глаз.

На рассвете она ушла от меня, легковерная и беззаботная. И меня охватила дрожь: впервые я вдруг пережил ревность. И так же впервые понял: как же она меня утешила, как обласкала и примирила с остальным миром – бескорыстная, беззащитная, женщина без претензий… А что, если я её уже люблю, если вот это и есть любовь?

2 февраля. Понервничал и застудился. Три дня болели зубы.

11 февраля. Она притихла, пришипилась, и теперь с удивлением или с недоумением взглядывает на меня. Пропуск на руках, а она все откладывает и откладывает переход из зоны в зону… Обмякла – потеплела. А ведь она – первая моя женщина. Может, и так, что и я для нее первый мужчина, это нас и роднит, ничего другого-то нет. И я в ее судьбе теперь замешан, и я не посторонний. А если понесет – оставлять ребенка?..

Разглядела изуродованный мой подбородок: почему да отчего? И я не смог соврать, взял лишь слово о неразглашении – и рассказал. Она даже не удивилась, она сказала, что так и предчувствовала – целовала мою бороду и плакала… И поразительно, в моей душе было холодно и тяжко – ни сострадания, ни любви.

20 февраля. Она не вышла на работу. А моя грудь цепенеет, судорогой сводит зубы и руки – приступы.

Морозно. Я стоял на берегу «дымящейся», вонючей Томи и готов был проклясть это место.

Я сказал ей: если согласишься, то мы можем стать мужем и женой. Она плотно сжала губы и, отрешаясь, затрясла головой.

Никогда… И я тоже понимал – никогда. Представилось, если мы сойдемся, то оба и погибнем.

24 февраля. Нелюбин поднял и завалил медведя. Принес килограммов двадцать – по рублю за кило. Буду отъедаться медвежьими котлетами – говорят, полезно.

Каждодневно вспоминаю матушку, наш город, нашу с ней большую комнату – как сон тревожный. Перебраться бы в город, чтобы хоть как-то приобщиться к людям, к библиотекам… Господи, да зачем мне все это? Мне бы хоть место на земле найти, чтобы знать, откуда бежать, куда возвращаться.

Я не смогу жить здесь дольше.

Три месяца жизни подарила мне она, а я этого и замечать не хотел.

В начале марта я получил от Ростова письмо. Одно было ясно, что он в унынии:

«Здравствуй, брат. У меня все по-прежнему, и даже уныние прежнее. Когда же уныние, я, как св. Августин, задаю себе бесконечные вопросы, на которые, впрочем, не нахожу ответов. Помнишь ли знаменитое: что есть время? А у меня другое: для чего жить? зачем жить? Ответов нет.

Ты просишь на страницу характеристику Легина и Роди – для тебя лично и никому в ущерб. Пожалуй. Если не получится, не суди – я в унынии.

Человек удивительной приспосабливаемости, могущий из любых условий и обстоятельств извлечь для себя пользу или выгоду. Это одновременно порок и достоинство. Порок, по-моему, в том, что любая чрезмерная приспосабливаемость может перемешать нравственные ориентиры, позволить пойти на необоснованные жертвы ради достижения определенных целей. И это – нравственная раздвоенность человека.

Достоинство в том, что такой человек с максимальной отдачей использует жизненное время. И Легин живой пример тому: он изучил в лагере два языка, причем и русский не забыл. В то же время занимался и политобразованием. Так что черпануть юристику, и он – готовый политический деятель, даже если назвать его политиканом.

О других качествах: человек разносторонне одаренный, с отличной памятью, ненавязчиво волевой, он в то же время сосредоточен только на себе, рационально эгоистичен. Думаю, что в безвыходном положении об любого из товарищей вытрет ноги. А в повседневности неплохой товарищ, почему-то слишком тянущийся к евреям – его круг.

Политикой с ним в одной упряжке, думаю, заниматься можно. Быть долговременным другом его я бы не согласился».

Примерно в то же время я обратился к Легину и Родиону с предложением охарактеризовать на одной странице Ростова и друг друга, на что оба не без удивления согласились, причем Легин воскликнул:

«Клянусь, Пантюша, или для ЧКа, или для истории! Так просто ты за такое собирательство не возьмешься!»

«Работай на историю», – ответил я.

Легин тотчас же присел к столу и своим корявым почерком быстро написал:

«Ростов Андрюша слишком красив, чтобы быть столь же умным. Он ограничен, замкнут, хмур, желчен и вечно неудовлетворен. Все данные быть террористом или боевиком – и этим он мне мил до бесконечности.

В нем нет ничего ярко выраженного, но склонен он все же к гуманитарщине. Живет, по-моему, постоянно задним умом. Славянская закваска. Еще склонен к твердолобому аскетизму, способен бесконечно долго лишать себя самого необходимого и при этом горделиво выдерживать стойку. Думает, что так – ставят себя. А так ставят себя только в дурацкое положение…

И все-таки Ростов – это темная лошадка. Может взлягнуть так, как никто из нас. Обладает потрясающим раздолбайством. Его побег глуп до гениальности. Но такие побеги дважды не делают, а бежать надо каждый год, каждый день. Думаю, что Ростик до смерти просидит в каком-нибудь заштатном болоте, изображая из себя гонимого. Его индивидуальность не признает друзей и дружбы».

Тогда же я подумал: «А ведь Легин прав: Ростов – темная лошадка, и он еще взлягнет – покажет себя».

Наиболее объективным в характеристиках все-таки оказался Родя. Но Боже мой, какие же все мы нетерпимые!

Апрель. По Томи пошел лед. Сначала лишь проплывали отдельные льдины, как леденцы, обсосанные теплой радиоактивной водой. И думалось, что это лишь отдельные, не успевшие расплавиться экземпляры, за которыми уже ничего не последует. Но рано утром лед прорвался, река загудела. Мне не спалось, и я вышел из дома. Впервые реку сплошь заполонило льдом. Уплотняло, теснило – льдины поднимались дыбом: скрежетало, лопалось, рушилось. Льдины неимоверной толщины, нередко с вмерзшими кустами, вытискивало на берег и юзило, перло по песку, оставляя взрытый след и разрушая высокий берег. Но накатывалась парящая, с желтоватой пеной вода – зализывала, врачевала песчаные раны. А лед пучило – вот-вот и по Томи пойдут взрывы.

Я стоял высоко на берегу, вдруг представив, что движение льда – это и есть движение рода человеческого. И стало до осязания ясно, какой же лагерь, какая же каторга здесь, в Чернильщикове, на Томи, под посевами всепожирающей радиации! И я понимал, что подаренные мне три месяца человеческой страсти только и позволили пережить зиму; еще полтора месяца, и я уеду отсюда навсегда, чтобы уже не возвратиться вовеки. Только вот ехать некуда. Бежать некуда – всюду зона. И самая страшная – Березки: с колючей запреткой, с вышками, с жильем внутри зоны и работой под землей. С Березок до Томского ресторана люди выходят бесконвойно, по пропускам, но на их лицах уже вечная печать вечной зоны, клеймо рабства.

4 мая. Новое открытие: наши восьмиклассницы бегают к солдатам в воинскую часть. На этом, что ли, мир держится?

5 мая. Толстой со своими статьями, проповедями, дневниками и письмами привел меня в окончательное уныние. Все это яростное кривляние, отрицание очевидного напоминает деятельность Белинского. Личности одаренные, но до крайности раздвоенные и непримиримые: с утра созидают, а к вечеру разрушают… Печальное открытие, печальный вывод: Толстой не может быть учителем, потому что он предтеча разрушения или сатанизма. Толстой образчик того, как надо писать и как не надо мыслить. Признавая его «Войну и мир», я никогда не признаю его учений – ни по части духа, ни по части искусства.

6 мая. У дочки Нелюбина обнаружили белокровие. Мужик на редкость трезвый – запил. Чем все кончится – определенного никто ничего не говорит. Вот и Березки.

Начал собираться в путь. Тряпок не прибавилось, но осело десятка два книг. Как бы не пришлось покупать чемодан, только этого мне и не хватало. Купил отличные австрийские туфли и кремовую сорочку. Еще куплю наилучшее нижнее белье и носки, чтобы чувствовать себя как перед казнью. Я, похоже, освободился от лагерно-тюремного угара, правда, по ночам во сне так и бегу.

В Асине у меня есть Илья, здесь останется Валя. Мир вам.

«Здравствуй, брат Пантюша! Как перед этапом, глотаю торопливо чай и жду, когда крикнут: «Ростов, с вещами на вахту!» Не жалею, но отбыл и здесь. Поеду за Камень, ближе к оседлости, ближе к вам, чтобы попытаться хоть где-то затормозиться. Ты меня сразил последним сообщением, я даже умышленно хотел не вспоминать об этом – и не знаю, как отозваться! Родя в духовной семинарии! Понятно, что это не Легин, не Меклис – но ведь Родя!.. Только теперь я вдруг подумал: а что, если это для него выход? Хотя какой выход – теперь уж безвыходность.

Перебирал и жег бумаги – попалась страничка с характеристикой Родиона. Высылаю: зачем-то ведь ты просил.

«Родион несколько холодный и капризный, самолюбивый и даже самовлюбленный. Возможно, на этой основе размягченно-эмоционален. Но по природе своей он добр – это его и облагораживает. Если бы в нем не было доброты – это был бы непредсказуемый азиат. Но доброта, смягчая его, делает уязвимым в крайностях. Самолюбие, скажем, ущемлено, страдает – и он уже не в состоянии скрыть этого. Отсюда болезненное страдание совести. Осознание, что он замутил свою мнимую чистоту, едва не окончилось для него трагедией. Любая его позитивная черта в любую минуту может обернуться для него саморазрушением. Эмоциональность подогревает самолюбие, самолюбие взывает к самоанализу, самоанализ ведет к разрушению личности. Если бы он просидел не пятерку, а один-два года – это для него пошло бы на пользу.

Без эмоций это был бы слабый, безвольный человек. Любой сильный мог бы стать его господином. Этот тип людей мне близок – такие люди широко одаренные, но ни к чему не приспособлены.

Пантюша, высылаю тебе сотню рублей на сбережение, чтобы в самый отчаянный момент можно было бы к тебе обратиться. Это для меня очень важно, ты поймешь.

Если увидишь кого из «наших», передавай привет – я жив».

Это было его последнее письмо из Томской области. По штемпелю – отправлено в июне.

12 сентября. Вот как! Даже вздохнул. За все лето впервые появилась возможность сесть к столу. И повеяло грустью воспоминаний, ведь и вчерашний день – уже воспоминания. Да и пережито в эти месяцы многое, а предстоит и еще раз пережить, через память.

Я приехал в родной город в конце июня – тоска, отчаяние да боль в сердце. Ведь и здесь я уже ничего не найду. Да и что я мог искать? Кучу тряпья, две сотни книг и старую ветхую мебель довоенного образца. Мне негде было даже остановиться, и я пошел в бывший «Дом крестьянина», где беспрепятственно и поместился в пятиместную комнату. А утром отправился в тот дом, в ту коммуналку, где я родился. Мне хотелось только посмотреть, постоять, помолчать, узнать. И каково же было мое удивление, когда в «нашей» комнате я увидел на своих местах и шкаф, и стол, и этажерку – наши с матушкой вещи. И даже появилось желание заплакать от нахлынувших чувств: дома! Квартира полностью принадлежала нашим соседям, которые впятером когда-то жили в одной комнате. Их смутила лишь моя борода, но скоро меня узнали, и старая хозяйка, тетя Клава, повела меня в «нашу» комнату и предложила забрать чемодан с моими вещами и матушкину сберегательную книжку, завещанную на мое имя со срочным вкладом в тысячу пятьсот рублей – и после смерти мать заботилась обо мне.

У матушки обнаружили рак горла. Она заранее знала о сроке своей смерти. Навела справки по части комнаты – комната пропадала. И тогда мать начала распродавать все, что можно было продать, а деньги клала на сберкнижку в надежде переслать ее мне или хотя бы сообщить о ней. В общем, она все сделала, лишь не написала мне письмо-завещание. Несколько раз начинала она писать, но всякий раз откладывала, а не дописала потому, что умерла не от рака горла, а от разрыва сердца, внезапно. Соседи писали, но я затерялся. Они сделали все, что могли: сохранили мои вещи, мебель, которая имела смысл, лишь находясь в этой комнате, и сберкнижку. Они и матушку схоронили. Так что, если по совести, мне из всего причитался лишь чемодан с моим барахлом, объемистый и тяжелый, как гроб, да сберкнижка, что я и унес с благодарностью.

Побывал на могиле. Навестил затем былую подружку, при которой, кроме мужа, оказалось еще и двое детей… Рука не пишет…

Тем же днем помечено и первое письмо из Старова. Письмо на редкость бестолковое, как будто был отправитель в пьяном состоянии. Я даже не понял, где и кем он работает, прописан ли, постоянно ли живет в этом районном городишке. Обо всем этом я узнал позже, а тогда Ростов, видимо, все еще бурно переживал свое свидание с малой родиной и отторженность до сто первой версты:

«Ну, курва, председатель горисполкома тов. Магазин, а его заместитель тов. Медведь – вот к нему-то я и приперся. «Я, – говорю, – здесь родился, а посему прописан». – «Ну и что?» – «Предоставьте мне ту площадь, которую забрали после смерти матери – должен же я где-то жить». – «Живи. Устраивайся на работу, получай жилье. Квартира – не частная собственность. А с судимостью по политической статье мы и не пропишем в городе, не то чтобы дать квартиру. У нас ветераны войны без квартир живут. А вашего брата на сто первый километр. Все. Господи, как жить! Как сдержать себя! За глотку – и давить… Вот если бы систему так – за глотку и давить до тех пор, пока пальцы не сомкнутся…»

Понятно, Ростов пережил то, что все мы пережили и переживаем. Тогда и Легин был в Калужской области, и Родя во Владимирской. А вот Меклис и Каела – тотчас в Москву. Словом, каждому свое, но понять этого нам не дано.

14 сентября. Все было ясно – и я очертил круг: Тула, Рязань, Владимир, Тверь, Калуга – вот в этих областях мне и предстояло закрепиться. И я закрепился, долго искал, но нашел – в Старове – место в районном музее. Вся доступность этого места – низкая оплата, вся прелесть этого места – мне разрешили жить при музее. Не было единицы сторожа, но был свободный чуланчик с оконцем, куда и встали: списанный диван, крохотный столик, стул и тумбочка с электроплиткой. Мой громадный чемодан-квартира лег в угол и стал пристанищем всех хозяйственных вещей.

А с институтом так и не сладил, и не пытался сладить – был занят поисками крыши и работы. Зарплата у меня здесь генеральская – 68 рублей в месяц, зато научный сотрудник музея. За угол и свет буду сторожить. Зарплаты должно хватать мне на питание и курево. Неподалеку от музея чайная – там я и стану обедать.

В музее еще трое – директор, экскурсовод и уборщица. Работа: перекладывать и переставлять вещи с места на место. И описи. Посетителей в музее нет. Говорят, кроме школьных экскурсий – случайные единицы. Мои коллеги сачкуют напропалую. Когда же они появляются, я ухожу в город по своим делам. Я до обеда работаю, они поочередно – после обеда. Ничего удобнее придумать нельзя. Съездил в областную библиотеку, оставил сто рублей залога, привез рюкзак книг – обмен по моему усмотрению. Моя задача – работать на себя.

20 сентября. Проснулся утром на редкость в хорошем состоянии, на удивление – ничего не болит. Сел, перечитал несколько тетрадных страниц и удивился: пишу-то я как будто для отчета, отчитываюсь, докладываю – для постороннего прочтения. А ведь если нет, то зачем такие подробности – что где лежит да что где стоит… Записывать надо мысль – не предметы, а характеры этих предметов. У меня – предметы. Или по школьной традиции, или чтобы запомнить, или для понимания. Конечно же, я не ученый. Мне не мысль изложить – понять себя, освоить собственное движение. И все-таки – о сути предмета. Я чувствую себя школьником, пишущим свои дневники не для ГБ, но непременно для потомков, которые непременно со вздохом прочтут – ах, как он жил, как он страдал! И за счет вот таких воздыханий расплещется благодатная чаша и продлится прерванная жизнь… Но я-то знаю – ведь знаю! – пишу, чтобы не разучиться излагать, чтобы собеседничать; собеседуя, думать. Но как только приблизится мое дело, как только я протяну руку и прикоснусь – так тотчас брошу и тетрадь, и все эти дурацкие тренировки.

Теперь-то, много лет спустя, просматривая «Зеленую тетрадь» и письма, становится очевидным, что у Ростова происходил переворот в сознании. Видимо, наступил тот момент, когда каждый освободившийся переживал время выбора: предстояло или найти для себя дело на всю жизнь и как-то включиться в это дело, или от безысходности запить. И может быть, половина из вчерашних зэков – запили. И это не оттого, что сидели. Произошла резкая и окончательная утрата ложных идеалов; когда же утрачены идеалы и нет дела на всю жизнь – тогда в наших условиях алкоголизм неизбежен… На выбор вышел и Рост. Дела у него не было. И мне кажется, спасло его то, что он не хлебнул досыта, не «отравился»; а еще – он верил в сигнал, верил в предстоящее дело. Тогда еще не развилась музейная чесотка, и в своем одиночестве он, наверно, отдыхал, входил в думу, как говорил мой четырехлетний сын. А может, в нем возрождалась за десятилетие иссохшая жизнь… Догадки, предположения. Лишь одно можно определить точно: все мы освободились контуженными.

Он еще молчал, хотя и жил в недоумении. а за зиму прислал мне несколько любопытных писем, связанных теперь уже с Достоевским, кои вновь заставили меня подумать о нем, как о личности изумительной и трагической.

К тому времени относится и запись в «Зеленой тетради» за 13 октября, объясняющая многое:

13 октября. Итак, завожу новую тетрадь, «Амбарную книгу» – не для хроники, не для развития письма – для развития ума. Чувствую, как охватывают мысли, и мысли эти не дадут успокоиться, если я их не оформлю, не изложу – не освобожусь от них. Мысли эти, мне кажется, надолго будут связаны с именем Достоевского. Как громом поразил он меня – не знаю, приду ли в себя. «Зеленая тетрадь» – для хроники. А хроника, может, и не понадобится.

Вот этой «Амбарной книги» у меня и нет. Канула.

Письмо первое:

«Вот и я, Пантюша, в смятении. Я пытался подняться выше, еще выше в постижении сокровенных идей, и, если мне что-то удавалось, – я утешался, полагая, что я и жив, и в движении… Но случилось так – я сел за «Дневник писателя». Я еще и теперь не прочел даже первую книгу, но уже понял все. Я содрогнулся, я растерялся, я как бы захлопнул книгу, желание было такое – забыть этот «Дневник», спрятать и потихоньку устраниться, как если бы в нем было предсказание моей личной судьбы и жизни: заглянешь – и откроется, что там, за чертой опыта… Мои идеи, мои идеалы, которые только грезились далекими зарницами, оказалось, уже воплощены. В «Дневнике» они и воплотились. И доколе я не постигну его, я не смогу ничем другим заниматься. Но вижу, для меня неодолимая преграда – религия, вера. Бог. Я ведь от рождения выброшен за обочину духовной жизни.

Пока не могу и соразуметь, чем же поверг меня Достоевский, но зато живо вижу, как пульсируют виски мыслителя, как вздрагивают его руки с темными ободками на кистях – от «браслетов». Да он жил во мне всегда – и только теперь, наверно, смогу я определить направление собственного продвижения, а может быть, даже определить и оживить так называемую идею. Я поражаюсь, как это я не мог почувствовать, что за Достоевского следовало садиться сразу, при первой возможности. Но в Чернильщикове я обосваивал Толстого. Неужели таков путь постижения?.. И только теперь, кажется, начинаю я понимать, как ограбили коммунисты наш народ, лишив его собственной духовной жизни. Нас пичкали Белинским, зубоскалами от демократии, но хоронили все позитивное.

Брат мой, помнишь ли ты штрафной? Когда я пришел из крытой и не мог работать на кирпиче, ты пошел за меня работать. И до сих пор, до Федора Михайловича, я не мог понять этого факта, как и твоего личного факта – идеи семьи. А ведь я даже не знаю, за что ты был на штрафном, да и вообще – за что ты?.. Теперь только понял. Ведь человек должен быть внутри друга и недосягаем для врага.

Что же за явление Достоевский? На подступе, в изначальном постижении его – что?

Прежде всего – недосягаемый ум. Хотя ум и у Толстого будь здоров! Но в том-то и дело, что у Достоевского ум-строитель, ум-творец, ум-космос; у Толстого – ум-разрушитель, ум-бездна… Вот что, пожалуй, прежде всего и поразило. Есть люди, в любых условиях, даже в лагере, помнишь Васю-рязанца из седьмой зоны, вот такие до чего бы ни притронулись – все преображается, обретает полезность, все живет или оживает. А возьми меня или того же Легина: под нашими руками все теряет смысл, все распадается – от неспособности рук и отсутствия ума-созидателя. Мы не способны творить, создавать. Вот точно так же и в большом мышлении. Кстати, известно, Толстой какую-то сельхозмашину мастырил и смастерил мужикам на потеху. Так вот, если бы Достоевский взялся за нечто подобное, нет сомнения – сделал бы в высшей степени качественно и работоспособно. Достоевский созидатель, Толстой – нет. Такое положение можно и опровергнуть, и оспорить, и даже осмеять, но если оценить практическую деятельность, его публицистику – это так: Толстой не созидал.

Созидательный ум Достоевского меня и поразил.

А что еще?

А еще, мне кажется, ясна определенная цель, цель того самого строительства или созидания: строительство человека, врачевание и созидание души. Я не знаю другого мыслителя, у которого бы вот так все задачи были бы подчинены идее божественного человека. Только человек – и все ради человека, все идеи в услужение человеку. А вот мы все подчинены идее.

Я мог бы теперь говорить и говорить и ни о чем толково не сказать – не обосвоено. Я ведь почему пишу? Да потому, наверно, что хочу поделиться радостью: и у нас есть свой Паскаль, да нет же – много выше! Мы до Достоевского пока не доросли, Достоевского еще не раз открывать будем. Так вот, для себя его я и приоткрыл – и это радость! И вот еще что я понял в растерянности: по мере того как я буду обретать Достоевского, я буду утрачивать Толстого – они несовместимы в одном сердце.

И вот что еще меня сразило при первом же прочтении – это язык, свободное выражение мысли. Признаюсь тебе, что все эти годы – по обе стороны запретки, – кроме накопления знаний, я совершенствовался еще в письменном слове. Я и в Чернильщикове рад был преподаванию языка – для совершенствования. Что я мог, что могу – человек, лишенный знаний и культуры? Да ничего. Единственное, что при мне, – это мышление и язык. И я рассудил: если я и смогу что-то без специальной подготовки, так это только в слове. Иногда мне казалось, что я уже что-то постиг и способен выразить или изложить свою мысль, себя. Но когда я прочел несколько выпусков «Дневника», голова моя наркотически поплыла. Вот так я и хотел бы научиться писать – без лишних слов, без мыльной пены, без павлиньих хвостов и томных воздыханий – но чтобы мысль и воплотившаяся идея. У него все это есть – в избытке, так что даже сквозит изящная небрежность… И тогда я заплакал от прихлынувшей торжественности… Вот как я его воспринял. Вот таким, для начала, я и понесу его дальше».

Это ложное мнение – о нашей неспособности созидать. Но так уж он понял и воспринял. Нет, все мы были способны, да только что строить, что созидать? Социализм, коммунизм, рай на земле? Мы ведь на собственной шкуре испытали облучение коммунизмом; и раньше знали, а в лагерях столкнулись лицом к лицу с отцами и старшими братьями, которые, пройдя фронт, прямиком шли в лагеря, на глазах у которых трупы до весны складировались штабелями, процветало людоедство – и это на пути к коммунизму. Так можно ли продолжать такое строительство и дальше? Коммунистическому режиму, вооруженному до зубов, можно было оказывать единственное сопротивление – пропивать эту систему, разворовывать, взрывать изнутри, чтобы в конце концов эта лучезарная система или отказалась от самой себя, или же превратилась бы в кучу дерьма. И народ стихийно понимает это, и народ пропьет эту систему – жаль, что и сам сопьется, голодом себя уморит… Ну а мы – непутевые отпрыски, сопротивленцы. Будем ли мы созидать и для внуков своих каторгу? Никак.

7 января. Живу как крыса в музейной норе. Поначалу даже радовался такой застойности, но теперь и не знаю, как продержаться до срока. Хотя живу вольготно и даже без нужды. Вот только никак не пойму – зачем живу?

Сегодня подумал: а что, если не будет сигнала к действию, не будет и самого действия, а вся жизнь вот так по-брежневски уныло и сползет? Разрушить или разрушать коммунистическое государство? Что ж, подпольная цель. Но ведь это и Отечество. Пропить – и спиться, разрушить – и самоистребиться.

Рождество. Странно, но целая культура проходит мимо, как будто не было и нет ничего. Или ничего не осталось?

23 января. Директорша музея – эта почти пятидесятилетняя баба с опущенной брюшиной – вдруг начала строить глазки и делать вокруг меня круги. Совсем хреново. Или ублажай, или выдворит из музея.

Письмо второе:

«Брат мой, Пантюша, сегодня главное для меня – Достоевский. И я невольно, как кровавыми жилами, связан с тобой: ведь это ты одарил меня «Дневником»! А начав «Дневник», я скоро переключился и на художественные произведения. Выплыву ли, вырвусь ли из трепетного плена?..

Перечитал «Записки из Мертвого дома», кое-что из воспоминаний современников – и остолбенел перед умозаключением в «Дневнике», где Достоевский рассуждает: а пошел бы он доносить, если бы наверно знал о заговоре против царя-освободителя? Ты помнишь это место?.. И, продумав весь день и всю ночь, писатель сделал вывод: нет, не пошел бы – положился бы на волю Бога. Понятно, тогда не было статьи «знал – не сказал», но ведь подумать только – монархист не пошел бы оповестить о готовящемся покушении на монарха! И конечно же, здесь нет и тени лукавства… Тогда-то я и попытался исчерпать тему каторги в жизни и творчестве Достоевского – исписал третью часть «Амбарной книги». И вот что:

Четыре года кандалы, шесть лет в армии, что не лучше сегодняшнего поселения. Это срок, нам с тобой пояснять не надо – срок. Так вот, я не встретил ни слова сетования или упрека. Более того – он благословляет каторгу. И ни экивока в сторону власти… Пантюша, что это? Баранья покорность или, как Есенин: «Приемлю все, как есть все принимаю»? Наверно, ни то ни другое. Здесь национальная стихия, нравственная стихия. А ведь как все тоже грубо и насильственно. Понятно, не за прочтение письма судили петрашевцев, а за фалангу, за возрождение масонского декабризма, который в конце концов и принес России погибель. А коллективное прочтение письма – это уже социалисты в первопричину выставили. Слова – и осудили на смерть. Да, то была «милая» шутка, попугать, но ведь людей уже поставили под расстрел – минуты, во время которых была пережита целая жизнь. Думаю, что тогда и определился гений человечества, отсюда и пошел пророк. Ты перечитай, как он воссоздает минуты на площади; и в кандалы его оковали в ночь под Рождество.

И человек не озлобился, воспринял приговор как судьбу. Неозлобленность видится мне как высшее понимание жизни, как сама жизнь. Как это возможно – постигнуть не могу. Ясно одно: наказание, каторга вели к просветлению. В какой это форме должно было проявиться – вопрос, но возможно и в такой, как у Раскольникова. А проявление обязательно – иначе не было бы прощения и неозлобленности. Ведь вот мы – все вышли дьявольскими ненавистниками. Что это – слепая замкнутость или непонимание чего-то высшего, свойственного нации в целом?

Конечно же, нашу озлобленность можно объяснить тем, что нас не наказывают за преступления, нас истребляют, считая за преступление то, что мы есть.

Только и тогда всего не объяснить. Мы идем через страдания без просветления. Достоевский и, естественно, герои его произведений идут через страдания к просветлению. Отсюда и благословение каторги, отсюда и выход к свету любви – Раскольниковых. Я вижу – это так, но не понимаю – почему. Мы через страдания идем к озлоблению, потому наш конфликт с государством неизбежен. Судьбу, фатальность мы не признаем, не принимаем. Справедливости нет – так полагаем, несправедливость – отвергаем, тоже не признаем. Так что же мы признаем? Прихожу к удивительному выводу: мы признаем лишь свои претензии, иначе мы – отрицаловка, следовательно, мы люди, у которых все отобрано, и мы уже ничего не хотим. Такое возможно при глухом рабстве.

Феномен Достоевского очевиден. Подобный феномен может повториться и в наше время – Солженицын. Пока трудно сказать, что из Солженицына выйдет, но сумма данных позволяет этому человеку подняться высоко. Есть и еще личность, могущая высоко подняться, – это Синявский. Он пока сидит, но сумма данных и у него неплохая. У обоих не хватает позитивной созидательной программы, хотя и то верно – мы о них ничего не знаем. Вот и получается… Вот и получается, что девятнадцатый век вместе с Гоголем и Достоевским уже через полвека разрушения и удушения вдруг является для нас сфинксом…»

Помню, при получении этого письма я крайне удивился: при здравой логике Рост как будто умышленно уходил от очевидного. Я лишь пожимал плечами:. что он – мальчик, не понимает, что Достоевский глубоко верующий человек, что тогда, в девятнадцатом веке, и Россия была иной, православной, следовательно, и общественная нравственность была иной. Так почему же он слепнет, не желает видеть – или не понимает?.. Но как позднее прояснилось, это была даже не позиция, это было всего лишь проявление личного характера, это личная нерешительность или застенчивость. А ведь и такое сегодня – тоже странность.

14 марта. Угнетает общее бездействие. Условия жизни таковы: или молчи всегда и всюду, или вслед за Лосем по второй, по третьей ходке. И мы молчим, молчим всегда и всюду. Творятся жуткие беззакония, а мы молчим – и это равносильно национальному самоубийству. А кто-то занимается проституцией, а кто-то пьет без просыпу или химичит, кто-то ворует и темнит, и во всем и всюду – ложь. И это – плата за молчание, за страх, за ложь. Итак, нация целиком занимается медленным самоубийством. К концу века процесс должен завершиться.

Достоевским можно заниматься всю жизнь. За зиму написал статей целиком «Амбарную книгу». Он меня учит, и я с охотой соглашаюсь быть его учеником. Скоро 150 лет со дня рождения писателя – это тоже срок.

15 марта. В музее никто ничего не делает. Все заботы сводятся к тому, чтобы вовремя оформить зал современного коммунизма – великие достижения советского периода и текущего момента. Теперь брежневский период – коммунизм Брежнева. Если регистрация и приклеивание фотографий и сводок по Старовскому району считать за труд, то я тружусь.

Иногда до ужаса болят челюсти… По делу, надо бы сменить мосты. А то как раскроешь пасть – дешевый металл: «Ах, да что так рано?!»

16 марта. Иногда мне верится, что я готов выйти на площадь с автоматом или – на той же площади – сжечь себя, взойти на костер. Это глухое состояние, а закорючка простая: я не знаю, для чего жить, я не вижу выхода из тупика – только протест, бунт… Неужели уходить в себя, в какое-то дело – и молчать?

Письмо третье:

«Читаю и удивляюсь – удивляюсь гражданской позиции писателя Достоевского… Любовь к Отечеству, вера в предназначение народа у писателя велики. Но не менее велика его любовь к человеку. И вот что примечательно, на что я обратил внимание: любовь к человеку, любовь к народу у Достоевского не та самая, что хотя бы у Толстого. Сопоставление возникает, наверно, потому, что Толстой для меня был непререкаемым авторитетом. Такое разночтение шло и идет от невежества, от представления общей формулы, от приятия общей модели. Толстой, а что у Толстого хотя бы в публицистике – это уже десятое. Художник, непротивление, зеркало – и все. Но вот что примечательно: чем тщательнее постижение Толстого, тем активнее отход от него. Зато познание Достоевского, напротив, сближает с его идеей, с его мыслью.

Но что значит – не та любовь к народу? Или та? Во-первых, герои в произведениях писателей неоднозначны, во-вторых, писатель Толстой ближе к крестьянству, а Достоевский – сугубо городской человек. И все-таки главное и принципиальное различие не в принадлежности авторов и героев. Толстой по-барски смотрит на человека – в общем, однопартийно; Достоевский же личностен в подходе к человеку. Толстой нередко по своей идее выстраивает людей, Достоевский через людей выстраивает свою идею, отсюда и критерии общественного развития.

Достоевский реалистичен и беспощаден до озноба. Он раскрывает полярности в человеке – взлет и падение. И падение возможно окончательное и катастрофическое. И падение – наипростейший путь человека, как и всего человечества, в земных условиях. И только правда, движение к Истине может способствовать воспарению человека и человечества. Достоевский пластает человека по его сердцу. Он, как писатель, выдумывает события, но не выдумывает человека. Толстой же, напротив, не выдумывает события, но выдумывает человека. Для примера можно бы рассмотреть улицу в романах «Преступление и наказание» и «Анна Каренина». Впрочем, и не только улицу. Любой персонаж Достоевского – это с болью и кровью поиск выхода из тупика, действие, направленное к просвету. У Толстого характеры даются в готовом виде, и если действие, то как свершение, как факт… Когда же речь заходит о народе в целом, тогда мыслители и вовсе размежевываются: Достоевский рассматривает народ как единый живой организм, как носителя определенной идеи, как семью, как род, как племя, стремящееся оплодотворить через себя и собою мир, – и это главная идея народа. Толстой же рассматривает народ как произвольное стечение личностей, Толстой абстрактно интернационален, и в этом отношении он сродни коммунистам. И Достоевский интернационален, но через нацию, через национальность.

Только вот, Пантюша, не могу я понять – в чем же сверхсила этого человека?..»

1 мая. И что это за праздник – 1 Мая? Шабаш ведьм… Я осознаю себя пожилым, а иногда даже старым человеком. А на днях вдруг понял, как же я устал – от беспризорности, от бессемейности, от бездеятельности, от аморфности – устал до такой степени, что готов покончить разом – зов петли. И я, пожалуй, решился бы на самоубийство, но что-то сдерживает. Попытался ответить на вопрос – что? Ответил: хочу понять, что же это все-таки такое – человеческая комедия, что же происходит с людьми?.. Дикая логика: узнавать, узнавать, чтобы затем самому сгинуть с лица земли. Но и тогда – комедия, балаган.

6 мая. Прочел Э. Ренана «Жизнь Иисуса Христа» – прямая предтеча Толстого. И уж если Ренан с Толстым столь созвучны, стало быть, они родственны – национальность в данном случае ничего не значит – это единая международная идея. Неужели все это связано между собой?

16 мая. Простудился, болен. Беспомощно-жалок в своем одиночестве. Два дня буквально не мог подняться. Человеку нельзя быть одному.

Зов петли продолжается. Но что-то и побуждает к жизни. Желание разрушить коммунистическую ложь. Я готов отдать свою жизнь, чтобы только разрушить эту заразу. Но вот в чем беда: на смену придут не лучшие, возможно, худшие, более ухищренные, жестокие. Воспользуются властью – и придут, все те же интернациональные Ренаны. А национальных сил нет. И все-таки разрушить эту мистерию следует.

20 мая. От слабости и одиночества плакал.

21 мая. Сегодня подумал: будь я писателем – о ком бы или о чем бы написал заветную книгу? Думал и посмеивался. И все-таки написал бы книгу о Достоевском… и еще о чем-то.

Господи, как тяжело страдает совесть. Перед матерью стыдно, за мать горько. А отец, а сам я?.. Неужели вот так можно четвертовать всю семью… весь род… всю нацию?

Вечером. Припёрся мент, уселся, закурил и понес дешевую дипломатию. Говорю, хватит – что надо? Отвечает: правда, что за политику сидел? Правда, и что? Да ничего, усмехается, интересно. Ты, говорит, только никому об этом не говори. Не то выселим в глубинку… Как будто здесь не глубинка – шестьдесят верст до областного центра.

Реакция на ментов притупилась.

22 мая. Нередко мне кажется, что умру я не своей смертью весной – в мае или апреле.

Впервые так реально понял, что можно устать жить, что сама по себе земная вечная жизнь могла бы обернуться наказанием.

1 июня. Как переживем, и хватит ли сил выжить под прессом истребления и насилия? Не вымрем ли?

Сегодня день рождения мамы. Странно, но вспоминаются наиболее счастливыми «черные» дни войны. Тогда все дышало концом, смертью, и это дыхание заставляло прижаться друг к другу, потому что в одиночестве грезилась смерть скорейшая. Мы жили впроголодь, оплакивали смерть отца, но именно тогда мы были наиболее близки – и этим счастливы… Наверно, не всегда полный желудок и внешнее благополучие делают человека счастливым.

Мне бы хоть теперь семьей обзавестись. Но как представлю нищенское существование, бездомность и безденежность – ужас охватывает.

Письмо четвертое:

«Просто, вот так по-человечески, впервые Достоевский заставил меня задуматься о роли личного бессмертия в жизни и судьбе всего человечества.

Передумал и пережил я многое. Но проще и по-своему гениальнее Достоевского в защиту личного бессмертия ничего не нашел. Если человек думает о бессмертии, стремится к бессмертию, значит, оно, бессмертие, есть в человеке и является его необходимым достоянием. С какой бы стати думать и рассуждать человеку о бессмертии, если бы бессмертия в природе вовсе не существовало? Большего, что есть, человек выдумать не может… А уж то, что личное бессмертие человека – все определяющее на земле явление, факт, думается, неоспоримый и легко доказуемый. Я не намерен убеждать тебя в чем-то, но согласись, Пантюша, все до единой проблемы снимаются, если человек переходящ и вечен. Для меня же одно в этом вопросе непонятно: почему в бессмертие я могу только верить, почему я не могу о нем знать? Так что хочу я того или не хочу, но вновь перехожу на умствование и, понятно, запутываюсь в этом умствовании.

Как же подойти к пониманию личного бессмертия?..»

Именно в этом письме Ростов впервые заговорил прямо о вере, и я чувствовал кожей своей, как же трудно ему говорить об этом, не только рассуждать. Много лет спустя он говорил, думаю, откровенно:

«Во мне, знаешь ли, всегда присутствовало стеснение перед верующими, прямо-таки робость. Мне с детства представлялось кощунственным находиться в одной комнате с человеком, который осеняет себя крестом. Это поразительное чувство виноватости лишь потому, что сам я не причастен к вере. По этой же самой причине я не входил в церковь, боясь оскорбить верующих своим присутствием. Мне стыдно бывало перед собой хотя бы болтать о вере, которую я не признал, употреблять слово Бог, субстанцию которого я не принимаю. Не то чтобы я боялся заговорить о вере, страшась наказания свыше, я стеснялся – мне бывало стыдно за свое невежество, за свою бесцеремонность или наглость. Даже когда я оказался на вагонке рядом с мормоном Гаврилюком и он перед сном предавался молитве, я непременно закрывал глаза, чтобы не быть соглядатаем».

Вот это слово в слово с магнитофонного голоса Ростова.

Так что барьер свой преодолел он именно в этом письме – о Достоевском и о бессмертии души или человека… Вот так лишь к тридцати мы подходим к вопросу, который и определяет в основе своей жизнь, о чем мы должны бы знать с молочных зубов. И это мы, прошедшие неволю, где и верующие, и священник рядом, а что же спрашивать с человека, за сотню верст вокруг которого не только церкви, но и открыто верующего соплеменника… Вот так незаметно и погрузились мы в трясину невежества – застыли и одичали.

«С великим трудом, но я еще могу представить, что есть нечто бесплотное в человеке – бессмертное, а точнее – еще на некоторое время продолжающее бытие после его смерти, что и допустимо назвать душой. Однако и тогда смерть есть смерть, тление есть тление, прах есть прах, и воскресение из праха не укладывается в моей голове, в моем рассудке. Как возможно, как допустимо восстановление из праха преображенного тела? Тело, по-моему, продолжается в размножении, в деторождении – и здесь можно определить бессмертие тела. Личное же бессмертие человека возможно только через дух, о котором я ничего не могу знать. Материального опыта в данном случае нет и не может быть в земных условиях, потому и опускаются руки.

Это, однако, моя точка зрения. Речь же идет о Достоевском, а он думал иначе. Через сомнения и страдания он все-таки пришел к целостному принятию христианского учения о бессмертии души и преображении тела. Таково воскресение Христа, живого воплощения и прообраза всего рода человеческого. Достоевский это воспринял, может, обостреннее среднеарифметического, но в целом как и большинство тогдашней России.

Что же видится в личном бессмертии? А видится даже более, нежели Бог, то есть существование Бога, Его творческое начало. Человек неминуемо предаст и отвергнет своего Творца, если Творец, скажем, вечен, а творение – лишь случайность, временный слепок думающей материи. Человек восстанет и истребит сам себя как абсолютно недостойное на фоне вечности явление. Только через факт личного бессмертия возможно примирение твари с Творцом, примирение человека с Богом здесь, на Земле. И вот что поразительно: тот, кто примиряется, находит примирение – обретает и высокий смысл жизни, а следовательно – и деятельности. И тогда человек обретает божественную силу. Ведь если признать, что человек бессмертен, то все происходящее становится осмысленным, живым, ни одно движение души в таком случае не пропадет.

На вере человека в бессмертие и держится связь с Богом…

Что-то, Пантелеев, голова болит со страшной силой – и таблеток нет. Кончу письмо в другой раз…»

Но «другого раза» не было. А я и теперь, перечитывая письмо, думаю: как же корежила Ростова собственная мысль, как она не давала ему спокойно жить или хотя бы успокоиться. Он воистину выламывался из-под асфальта, продавливая покров собственным черепком: камень – и в камне угадывалась мысль. По мне, таилась в нем еще нетронутая сила, опаленная, оплавленная, не обретшая движения. Он обдумывал, он взвешивал, он прикидывал, чтобы уж накрепко и основательно определить направление и взяться за дало. Одного он, видимо, никак не мог примирить – разрушения с созиданием. Ведь прежде чем созидать, необходимо было разрушить.

18 июня. Наконец тепло. Легче дышать. И в груди полегчало. Туберкулез, похоже, во мне живет, но даже желания обследоваться нет. Уныло.

1 августа. Ничего не хочу, пью сухое вино и читаю Достоевского. Даже думать и писать не хочу.

Сегодня пожалел, что не могу ни стихи писать, ни играть на каком-нибудь музыкальном инструменте, ни петь толком – способен только читать.

2 августа. И вновь лето уходит – время фукнуло, желания нет. В институт даже и не пытался. Может быть, все уже и кануло и прав Легин? Если так, то он был прозорливее всех нас.

3 августа. Приходил мент. Нахально курил и рассуждал вслух, имею ли я право жить при музее. Боюсь, как бы не выперли. Хотя ничего я не боюсь – поднимусь и уеду, не привыкать.

4 августа. Жить не хочется. Зачем? Не запить бы. Дожди, сырость. Болит грудь. В сентябре можно в отпуск. Не подлечиться ли в Крыму? Если не запью…

Письмо пятое:

«Увлекшись Достоевским-мыслителем, я невольно увлекся и Христом как идеалом, как воплощенным совершенством. И знаешь ли, Пантюша, я злобно рычал, когда недавно вдруг припомнился мне Маяковский со своим советом молодежи – делать жизнь с Дзержинского. Удумать только – уподобить убийцу и палача общечеловеческому идеалу. Они, видимо, достойны друг друга – Дзержинский и Маяковский. Один пускал по миру сотнями тысяч сирот, второй объявлял, что он любит смотреть, как умирают дети… И ведь это в то время, когда идеал-то вот он – Христос. Ведь даже враги, задыхающиеся от ненависти и злобы, не могут выдвинуть против него никаких обвинений, хотя бы прямо ложных. Вот личность – ведь он и человек, рожденный земной женщиной, личность, порок к которой неприложим. Вот с кого надо делать жизнь. Он и прошел по земле как Идеал, как Истина. Мне представляется, что любой факт жизни Христа служит указанием: делай так… Когда лопатил соединение четырех Евангелий Толстого, я умом и сердцем понял, что в жизни Христа нет и шага случайного – все как установка к исполнению. Это и время таинств, это страдания и чудеса, и, в конце концов, наука, учение без единой собственноручной записи, и ученичество, и подвижничество, и смерть. И я даже не удивился, когда узнал, что по науке полное лечебное голодание – сорок суток. Христос ровно столько постился, а затем – взалкал. А искушения? а самоочищение от греха? а заповедь любви? Можно ли хотя бы через что-то переступить… И вот еще что любопытно: Достоевский через Христа входит в церковь: большинство же, напротив, через церковь идут к Христу, к постижению.

Так неужели мы ни к чему не придем? Неужели нам не дано насладиться минутой покоя, неужели мы так никогда и не сможем воплотить свою волю?..

Невидимый образ Христа постоянно присутствует в творчестве Достоевского. Он и себя, и героев своих произведений сверяет по Христу – его герои нередко выглядят излишне приниженными, встрепанными грешниками. И это понятно, среди них незримо присутствует Христос, и люди рядом с ним блекнут. Но это – люди, живые грешные люди, а не выдуманные барыньки.

Полагаю, что Достоевский, начиная с того дня, когда его окандалили, делал свою жизнь с Христа. Это, конечно же, не говорит о том, что Достоевский, мол, безгрешен и свят. Нет, как и всякий человек, был он грешен, но в поступках своих руководствовался заветами Христа, особенно последние лет десять жизни.

А его кончина? Так умирают лишь праведники. И как тут не вспомнить кончину Льва Толстого. Опоэтизированный, даже героический конец – мамонт скрылся, чтобы умереть. И мирный конец Достоевского – в кругу семьи. Чем дальше будет отстраняться время, тем возвышеннее будет представать кончина Достоевского, тем нелепее – Толстого. В конце же концов, смерть Толстого – без покаяния, без примирения и отпевания – представится людям как прямое наказание. Ведь смерть каждого из нас – это показатель прожитой нами жизни..

Вот только сейчас, сию минуту задался вопросом: а не представляет ли Достоевский своей жизнью и творчеством православие? И не потому ли мыслитель столь и могуч?.. Если так, то вся наша жизнь – ложь.

Переживая физическую расслабленность, начинаю сознавать человеческий восторг. Такая высота мышления, что повергает в недоумение – может ли повториться… Кто сможет продолжить его в двадцатом веке? Нет. Должно явиться что-то новое.

В грядущих действиях, в ожидании действий начинаю сомневаться. Время уходит – сигнала нет».

18 августа. Написать бы статью: Достоевский и христианство. Только какое же христианство, если ни опыта, ни знаний…

Запись прервана. Но тем же числом помечено письмо, получил я его уже в сентябре. Письмо отправлено из Казахстана. Чудовищно-бестолковый бросок. И сколько я ни писал, сколько ни спрашивал, каким ураганом занесло с Казахстан, он молчал. Лишь однажды пояснил: «В один день я остался и без крыши над головой, и без работы».

Теперь же я могу рассудить так: директор музея не отступалась и добилась своего – устроилась на одном диване с Ростовым. И повела она себя агрессивно. Сам же Рост в то же время увлекся учительницей-практиканткой. В старой музейной лошадке и взыграла ревность. Узнав про измену, она в один день расправилась с нечестивцем. Рост с практиканткой и уехал по ее распределению в город Актюбинск.

Январь. Давненько не заглядывал в тетрадь – окунулся в семейную жизнь. Хотя какая уж семейная: два друга – хрен да подпруга. В роли воспитателя в интернате чувствую себя скверно, столь же скверно, как и дома в роли мужа. Не понимаю, зачем мне все это сдалось. Жена как сорвавшаяся с цепи Жучка: пожить для себя, даешь постель! Наивысшая степень озверения – даже ребенка не желает! – и это при внешней благопристойности. Я обычно с ужасом представлял бездомье и безденежье, но, оказывается, необходимы еще жеребячьи способности, способности пить и не пьянеть. И это все?

Город промышленный, грязный и однообразно унылый. Что-то в этом городе мертвое – то ли потому, что нет здесь деревянных построек, то ли потому, что архитектура – саманная. Общее уныние. Хотя люди здесь добрые и даже спокойные, как в Сибири. И здесь рабство и обнищание, и здесь – зона.

Хожу на работу, по выходным пью, совокупляюсь – и ничего другого не делаю, даже не читаю.

Январь. Вызвали в ГБ и объяснились. Напомнили о своей осведомленности.

Март. Говорю: дура, ты хоть забеременей – делом займешься… Так и вылупилась: «Или я бездельничаю?! В школе учу, дома хозяйничаю. Живем как нищие – надеть нечего. Сам и беремени…»

Даже не поняла, о чем я. А ведь и глупой не назовешь. А так вот, общий уровень человека опущен до животного: пожрать и совокупиться – даже не размножиться! – и все.

Март. Дуют холодные ветры. В комнате как в бараке – к утру вода замерзает… Хозяйка ворчит, засыпая в плиту по два ведра угля… Брожу по Оторвановке, так называется район, изучаю саманную архитектуру с плоскими крышами – и тоже лагерь, тоже зона.

Нигде, ни на минуту не нахожу я себе покоя. Как жить?

Май. Город пылит, жена – тоже пылит. И охватывает озноб. Я отмалчиваюсь, а она начинает буквально орать. Ее как будто раздирает сам факт моего существования.

Май. Жена сорвалась: она злобно плакала и выкрикивала: «Тюремщик, ты меня физически не удовлетворяешь! Я не старуха – мне каждый день жить надо!» Все это унизительно, и я готов был схватить ее за горло – и удавить.

Неужели я идиот и женился на первой встречной идиотке? Да нет. Она увлекла, она нравилась мне. Было несовместимое в характерах, но ведь иначе и быть не может… Я создал себе ложный образ семьи, и идеал этот был, видимо, воссоздан на литературе. Это – теория. На практике оказалось иначе. Взаимоотношения полов, оценка внутрисемейных ценностей – все это на холодной рациональной платформе. Половой истерией подменяются духовно-семейные ценности.

Я смотрел на нее как на мать моего ребенка, как на жену, как на друга, в конце концов, как на личность; она же на меня – как на партнера по заколачиванию денег и совокуплению. И если я имею деньги и неутомим в постели – отлично! Во всем же остальном я могу оставаться на уровне чайника. И такое отношение столь активно начало проявляться, что уже через месяц я выразил первое удивление. А еще через месяц для меня началась новая каторга.

Итак, моя семейная эпопея завершается. А в общем, действительно, какой я муж: у меня ничего нет, и я ничего не хочу. И только жажда отмщения еще живет в моей душе. Да и это теряет смысл… Забросил занятия Достоевским – зачем? Уже и смысла нет… А ведь даже в лагере был жизненный смысл – выжить, освободиться… Этот же смысл и здесь – выжить и освободиться от жены, от слежки. А если я скажу: зачем? Если соглашусь с этим, то жизнь должна рассыпаться. Нет в жизни опоры, ради чего стоило бы жить.

Май. Вот так я! Взял и собрал документы – и отправил… в Московский педагогический институт!.. Объявил жене, что нам лучше разбежаться. Она искренне воскликнула:

– Никаких возражений!

– На что же ты рассчитывала, – говорю, – когда выходила замуж?

Пожала плечами:

– Прости, но я думала, что ты мужчина в силе и деловой, энергичный.

– Деловой зэк?

– Именно поэтому…

Вот так мы и объяснились, и был предельно рад, что она не забеременела. Ребенка я не смог бы оставить.

Май. Разгневавшись, жена выгнала меня с квартиры, заявив, что ей пенек не нужен.

Июнь. Пришел вызов из института – для сдачи экзаменов. Неужели решусь – в мои-то годы!..

На этом и кончилась «Зеленая тетрадь»… Предстояла и наша встреча.

В тот же день комендант общежития пригласил Ростова к себе в полуподвальный кабинет. Человек этот солидный и крепкий, хотя и пенсионного возраста, в поблескивающем сталью свободном костюме обликом своим напоминал мясника, разрубщика. Шел он уверенно, свободно, затылком чувствуя, что кролик-абитуриент покорно идет следом и что он именно этому кролику в любое время может врезать колотушкой по загривку… А Ростов даже оглянулся, почудилось, что сзади второй – сию минуту и прикажет: лицом к стене, руки назад, – и длинным рабочим ключом бесшумно отомкнет и откинет на сторону дверь – в камеру.

И кабинет коменданта, право же, заслуживал внимания. Окно, почти зашторенное, с решеткой между рам, выходило во двор и затенялось кустарником акации – деловой полумрак: можно работать и без света, но и свет электрический не помешает. Письменный стол с глухим лицом стоял так, что его, казалось, никак не обойти. Свободное от двери без стула место обязывало посетителя, увы, стоять, хотя справа за столом прятался стул с низкой спинкой. Под рукой хозяина кабинета комбинированный сейф. А вдоль стены два шкафчика – для платья и для бумаг. И удивительно, все здесь дышало беспредельной властью, как в кабинете следователя.

– Ты, Ростов, надеюсь, догадываешься, зачем я тебя пригласил.

– А что догадываться – за паспортом, – тяжело ворочая челюстью, ответил гость. И прозвучало все это, как официальное приветствие двух лиц.

Усевшись, сам комендант отнюдь не спешил предложить садиться и приглашенному. Ростов был спокоен, полагая, что в любой момент пошлет подальше этого говнюка, повернется и уйдет. А «говнюк» как будто и не замечал его присутствия, перекладывал из пустого в порожнее настольные бумажки. Выждав и еще минуту, Ростов неожиданно засмеялся:

– Вы что это, Адольф Иванович, всех так воспитываете? – и при этом ногой отпаснул стул с низкой спинкой и резко на него сел, так что склейки затрещали.

– А я не Адольф Иванович, ты, Ростов, поди, с дедушкой своим меня спутал.

– По делу – Адольф Ильич… Давай паспорт, а в следующий раз не держи меня перед собой на ногах – я лягаюсь.

Комендант утробно улыбнулся, склонил голову и негромко сказал:

– Ростов, а ведь следующего раза не будет. – Волной вдруг по его лицу прошла тень: только теперь и понял, почему назван Адольфом. Уши коменданта двинулись, глаза поволокло. – Почему ты не указал в анкете, что судим за антисоветскую деятельность?

Пауза. В руках коменданта шелестела бумага, а сам он любовался произведенным эффектом, хотя по лицу его все еще теснилась напряженность. Казалось, что сейчас Ростов и обмякнет, и повинится: да вот, скрыл, а как же иначе… В сознании же Ростова замедленно проворачивались ответы – дерзкие, надменные, уловистые, однако надо всеми хитросплетениями повторялось, как короткое замыкание: да это же Кум…

– А вы что, уполномочены заявить?

Так и наскокнула усмешка на усмешку:

– Да, уполномочен заявить: проживать в общежитии вам не дозволено, и в Москве – тоже.

– Но ведь я имею право…

– Какое – право? – Комендант и голову вскинул. – На сто первой версте твое право, как у евреев до революции.

– Что, поменяли ролями?

– Поменялись. – И поджимая губы: – Вот так, Ростов. Нарушение паспортного режима. А скрывать глупо.

– Чья же установка, что я и заочно не имею права учиться?

– По вопросу установок и прав обращайтесь к проректору или на Лубянку. А для меня вот установка, – с этими словами он легонько бросил паспорт на край стола, – двадцать четыре часа в наших покоях – и все.

Бесцеремонность покоробила. Ростов покачал головой и прикрыл глаза:

– Предположим, но тогда ответьте, чем вы руководствуетесь, на основании каких законов… – Это уже называлось: качать права, – что делать всегда бессмысленно. И Ростов пожалел, что уже сказал, но ведь сказал – и отступать некуда, хотя и надо. Он взял паспорт, сунул в карман. – Это, знаете ли, уже поступок, а поступки надо уметь объяснять.

Теперь уже, откинувшись в креслице, засмеялся комендант:

– Послушай, Ростов, ты же битый мужик! Что ты мне гвозди в затылок вколачиваешь? Поступок, объяснять, – кривясь, передразнил он. – Вот у тебя и был поступок, ты и ответ несешь. Любой участковый объяснит, в чем тут дело. Желаешь совет получить – могу: возьми документы и до лучших времен занимайся самообразованием. Все. – И комендант подобрался, подтянулся, чтобы вновь шелестеть пустыми бумагами.

«Ну и харя протокольная» – так и подталкивало сказать, но Ростов лишь прерывисто вздохнул и молча вышел…

Вступительные экзамены были уже сданы, начиналась установочная сессия, но теперь выяснилось – жить негде. Прожить три недели можно бы и на стороне, только ведь и вся-то задумка была иной: сдать экзамены и попытаться перевестись на очное отделение, и уж никак не возвращаться в Казахстан. Он и уехал насовсем, ничего в Актюбинске не осталось, даже рабочего места, даже прописки.

Комендант направил к проректору, но тут уж сказалась лагерная психология. Не зовут – не откликайся; не тянут – сам не лезь… Зачем ломиться к проректору – сам и пригласит. А пока, оставив свои вещи в общежитии, Ростов направился на поиски крыши.

Он не сомневался, что именно здесь, в столице, ему и быть. Уверенность такая пришла исподволь, а закрутилось с осени 1967 года. Тогда, во время семидневной войны на Ближнем Востоке, Ростов с трудом мог бы определить свою позицию. Ясно было одно: дерзкие евреи или американцы раздолбали в прах арабов в советских танках. Семь дней войны – и чудо, победа! Как о политическом, о военном факте можно было толковать долго и расплывчато, можно было занимать одну из сторон и захлебываться от восторга; но главное – требовалось осознание: что-то стронулось – значительное, всеобщее – стронулось не на Ближнем Востоке, а по всей Европе и Америке. Поначалу трудно было понять, что стронулось, но с каждым днем, с каждым месяцем становилось яснее – стронулся еврейский национализм, евреи вышли из затайки, перестали быть «бедными евреями» и начади действовать открыто, заявив об этом всему миру через сионистские конгрессы и всевозможные демонстрации силы.

Объявилась вдруг масса военизированных еврейских организаций, дерзких и жестоких – стало очевидным, что евреи умеют воевать и своими руками. И вот такая откровенность и убеждала, что для политической деятельности открываются новые возможности, что давно проскользнувшее во «вражьих голосах» словечко «диссидентство» – не просто мода или ярлык, но наименование организации для раскачивания коммунистической государственности. Открытость действия, противопоставление себя нациям и властям – дело предстояло горячее. Так можно ли отсиживаться в глухомани, следить за событиями через вражьи голоса из Казахстана… И уже скоро стало ясно, что только открытое дело может поднять и всколыхнуть от тупого безразличия, которое так и не проходило после лагеря. Ну а когда уж промелькнули в эфире знакомые имена – однолагерников и однокамерников – среди диссидентов, тотчас все как будто и определилось. Теперь уже неотвратимы были дороги к Москве – на сближение. Это и был сигнал. Однако вот сближение в задуманное не укладывалось – даже в институте – ни условий, ни средств. И не раз уже и не два, отчужденный и одинокий, Ростов вопрошал себя, а что же он ищет, чего ждет? И смутный ответ не утешал. Работать, чтобы насытиться, он не хотел; учиться, считал он, и возраст не тот, а уж заочное обучение – липа. Любимое дело – тихие домашние занятия, но для этого необходима тишина, необходима крыша над головой, а ее и не было. Вот тогда из тоски и уныния влекло дело – рисковое, дерзкое, а уж если что, так чтобы на миру, потому что второй срок пережить, казалось, уже не хватит сил. Дело, чтобы свернуть рога этой лживой системе, чтобы хоть надеяться, что ложь рухнет… И все? Но даже при такой додумке что-то тревожное пекло в груди – сомнение. Но углубляться в сомнения ради прояснения не хотелось, потому что углубившись, он чувствовал это, разоблачит свою же софистику, свою ложь, на которой в подвешенном виде и будет трепыхаться недоношенная идея. Дело – только дело. И любая жизнь в далеком захолустье представлялась настолько унылой и никчемной, что и продолжения не особенно хотелось.

День был воскресный. Погода держалась добрая, прохладная. К девяти утра Ростов уже приехал на Ярославский вокзал столицы. И как-то странно было садиться в электричку. Привык к дальним маршрутам, вот и грезилось – увезут в Тмутаракань. Хотя Пантюша писал: садись в хвостовой вагон – час езды.

Все здесь, в столице, для Ростова было не по себе, до гнева не по себе. Люди острословы, объяснялись надменно и с вызовом, а главное – Ростов чувствовал себя в столичном окружении невежественным, третьестепенным человеком – комплекс неполноценности? – вот так же он чувствовал себя и в лагерном окружении Меклисов и Легиных. Все они превосходили по форме… И теперь Ростов как будто на время убегал из Москвы, от этой удушающей формы, от этой унизительной внутренней приниженности. Покачиваясь, поскрипывал вагон, где-то внизу под реечным сиденьем то раскручивался, то постукивал мотор. Навалившись на спинку сиденья, Ростов расслабился, закрыл глаза – и потекло в душу уныние. Переживалось пережитое – неприкаянность после того, когда освободился, сел в вагон, а ехать – некуда. Он бы все отбросил в сторону, но не было средств к существованию, а каждый шаг необходимо было оплачивать наличными. А на голодный желудок впору заняться воровством, нежели политикой… Э, были бы купцы, можно бы и запродаться – политическая деятельность и риск за экономическое существование, а уж если загреметь, чтобы хоть «коня» бросили. Но ведь нет и купцов, а если где-то они и есть, то – где? Надо искать контакты, но надо и жить… А ведь как просто было задумано: сдать экзамены на заочное отделение, затем у ректора выпросить очное, хотя бы без общежития. И никаких проблем – и Москва для покорения. Вариант отпадал, хотя экзамены позади, только ведь и с заочного могут отчислить… Покачивало вагон, поташнивало: и не позавтракал с утра, а накурился досыта. Хрипел вагонный динамик, объявляли станции, полупустой вагон дремал и читал, и Ростов, казалось, тоже дремал.

И долго же он бродил по поселку. Здесь было много улочек и переулков, много разрозненных домов, и каждый дом, представлялось, имел свою улицу – ни одной таблички с наименованием улицы. Так и вышагивал от дома к дому и по возможности спрашивал, пока наконец женщина с младенцем на руках не ответила:

– Улица Гоголя? Эта вот и есть Гоголя. – Она стояла за калиткой в ситцевом застиранном халатике и босая. Ростов тотчас отметил ее молодость и усталость, обилие седых волос, а в глазах удивление и добродушие. – И дом этот самый… вы ведь Ростов, правда? А мы – Пантелеевы… А я уже задалеко узнала. Никак, думаю, Ростов ищет… таким и представляла.

Заплакал ребенок. Через ползунки на руки матери потекло.

– Фонтан в честь прибытия! – Ростов ощерился, оглядывая улицу и дом внутри двора, чтобы запомнить надолго, навсегда.

Дом из брусьев когда-то планировался на двух хозяев – две комнаты, кухня-столовая и веранда. Но жизнь уплотнила людей, и там, где должен быть один – два-три хозяина. Налепили входных тамбурочков, утеплили веранды, разгородили уродливыми заборами прилегающую землю – и получился социалистический звукопроницаемый быт с тараканами и мышами.

В такой вот отгородке и ютилась семья Пантелеевых. На руках у жены был четвертый их ребенок, здесь же ютилась незаменимая теща. Итого: три квадратных метра на человека. Если в притирку, то могильная жилплощадь, но если и кухню приплюсовать, то еще по метру на душу перепадает.

– А я гляжу – и на кого похожий, с бородой? – говорила Лида и все посмеивалась, и вовсе не было в ней обреченной усталости. Только глаза с темноватым завалом, только руки жесткие и мозолистые, только ранние морщины и седина. – Вот ведь диво – ни разу не видела, а узнала. А вы разувайтесь, ноги хоть отдохнут, а я сейчас перекусить собору. А Пантелеев ждал, ждал, а утром и уехал в командировку…

Шумели неумолимые дети, ежесекундно выбегая к матери на кухню, что-то спрашивая или самостоятельно что-то прихватывая. А мать и не замечала их, механически охлопывала или оглаживала, продолжая делать свое. Ростов не успевал поворачивать голову, чтобы контролировать события. В конце концов он засмеялся – за московское время впервые:

– Ну и весело же у вас, и унывать некогда!

– Да уж… Так и хорошо – без них и вовсе уныние заест… А папка наш в домике и живет – и думает, и спит там. Сам и построил. Досадно – уехал. А вы идите к нему в домик, там в тишине и отдохните с дороги, а как перекус готов будет – я и позову…

И вот эти тридцать шагов по земле от дома до сарая показались откровенными: Ростов шел медленно, и рот его нервно передергивало. Шел как на тайное свидание, впрочем, не сознавая того, а что же это заставляет так напрягаться.

Маленький домик-сарай на два ската, сколоченный из горбыля и старья, с одним большим окном и с одним маленьким, слуховым, стоял в крапиве спрятанно и тихо, лицом к востоку и, мнилось, хранил в себе присутствие хозяина, столь же скрытного и молчаливого.

Ростов открыл дверь – и руки его точно задрожали: он все понял.

Самодельные стеллаж с книгами, лежак под суконным одеялом, письменный однотумбовый стол с печатной машинкой и настольной лампой, стул – вот и все внутреннее убранство. Но какой же тоской и болью ударяло все это в грудь: не о таком ли независимом закутке все они и мечтали на вагонках в лагерях и тюремных камерах. Бредили сторожками лесников, бакенщиков, бредили любыми землянками, только бы в покое, в тишине и уединении, чтобы если даже и жена, то тихая, не кричала бы. Вот Пантюша и выстроил свой замок, где и ютился восемь месяцев в году. У него воплотилась и эта идея – свой Сахалин в сарае и работа. Понятно, с ним и нужда, даже нищета, но в какие-то минуты, в какие-то часы он все же может почувствовать себя счастливым. И это, пожалуй, все, что в состоянии был сделать вчерашний зэк в условиях коммунистического режима. И как же вот этого не хватало Ростову – у него ничего не было, ни-че-го, даже сарая.

Пантюша уехал в командировку на два-три дня. Его нет, но он будет. Они встретятся, они еще много времени проведут в этом крапивном, чтобы дети не лезли, домике, они еще много часов проведут в мирных беседах, но это потом. А пока Ростов сел к столу, склонился лбом на запястья рук и только теперь понял, что голова его гудит, а сердце плачет.

А из угла на него строго смотрел лик Спаса Нерукотворного.

И вновь покачивало вагон, пролетали навстречу тонкоствольные лиственные рощи, повторялись бетонные платформы с бетонной оградой, поодаль маячили поруганные церкви да и вся русская земля накатывалась поруганная и оскверненная – дальше, дальше от Москвы… До Загорска оказалось и всего-то полтора часа в электричке.

Погода портилась – дул ветер, небо заволакивало низкими тучами, вот-вот и прольется дождь. И настроение испортилось, Ростов в любую минуту готов был укорить себя в том, что приехал.

Он уже пошел на спуск к оврагу, когда, подняв голову, враз охватил взглядом монастырь с сияющими позолотой куполами, с белокаменной стеной и башнями, с ажурной колокольней, возвышающейся как будто над всем миром. И задохнулся в восторге. Точно Кремль Московский – чудо-град, остров Буян предстал перед взором – вот она, облитая золотыми дождями русская святыня…

Впервые у Сергия, впервые на территории действующего монастыря – здесь, стало быть, так и суждено впервые войти в храм Божий, в церковь, где идет или будет идти служба, неведомая, тайная, всю жизнь пугающая или отпугивающая своей неразгаданностью. Это странно, это очень странно – дожить до среднего возраста и ни разу на войти в храм. Как будто тайная сила удерживала и не пускала. И всякий раз переживалось чувство угрызения совести, чувство стыда: вот если войдешь в храм, то и осквернишь его своим присутствием, стеснишь, а может, и смутишь молящихся, потому что будешь в бездействии и холод торчать, как заноза в глазу верующего – ведь нет никакой связи с Богом, душа как пустыня перед церковью, и это надобно еще преодолеть. Ведь всякий верующий, осенив себя крестом, как в родной дом входит в церковь; а неверующий в церковь обычно прёт буром, точно поглазеть в музей. А вот Ростов ни в тех, ни в этих – то ли стеснение, то ли робость, но факт – ни разу не входил в церковь.

Ноги подкашивались, тошнило, и Ростов знал, что ему необходимо прилечь и хотя бы четверть часа полежать, расслабиться – и все пройдет, это – нервные корчи.

Для справок ему указали проходную, куда он и заглянул через окошечко. Двое монахов в подрясниках, перетянутые широкими ремнями, занимались своими делами: один за дежурным столиком по линейке графил большой лист; второй у двери сосредоточенно ремонтировал фонарь.

– Братья, – с трудом сказал Ростов, – помогите найти вашего монаха, иеродиакона Евлогия.

– У нас их двое, – не отвлекаясь от дела, ответил чертивший, один маленький, второй – большой.

– Да вот, как я…

– Это большой. Вышел он, скоро придет. Подождите.

– Ага, – согласился Ростов, и его качнуло от окошка. Он по-шел через аллею к скамейке. Старушка, сидевшая здесь, похоже, заприметила в мужчине что-то неладное. Подхватила сумку, поднялась и потекла по аллее к храму. Ростов без колебаний вытянулся на скамейке, прикрыл глаза, расстегнул на груди сорочку – судорогой сводило грудь – и тихонько начал растирать вокруг солнечного сплетения, вокруг души. Уже через несколько минут отпустило и, впадая в забытье, Ростов открыл отуманенные глаза: на золоченые кресты храма летели низкие тучи…

Он улавливал голоса, мимо проходили, но все это была жизнь где-то за пределами, а сам он жил вот здесь, в карцере, на седьмом, после побега – разбитый и окровавленный. И никто ему не может помочь, но он все-таки жив и должен думать о жизни. И Ростов никак не мог сообразить, а что значит думать о жизни – о какой жизни, что значит – жизнь? Не было сил сосредоточиться, он летел и летел куда-то вниз, вниз, он погибал в карцере… Очнуться заставил женский галдящий голос – цыганка. Ростов открыл глаза, глянул на часы – ого, лежал минут тридцать! – и сел, потряхивая головой.

К проходной шел легкий на ногу, высокий и стройный монах с четками в руке, большебородый. Рядом с ним поспевала пожилая женщина, навязывая ему объемистый узелок, наверно, с продуктами. Монах отстранялся – не надо. Но женщина не унималась – он взял. И в то же время со стороны коршуном врезалась в монаха цыганка с грудником на руках. Что-то она просила: то ли благословения, то ли подаяния, только монах с рук на руки передал ей узелок с продуктами. Цыганка, по всему, осталась довольна – юркнула в сторону. А Ростов вдруг пережил: в каком же нелепом положении оказалась дающая женщина – она растерянно озиралась по сторонам, точно искала помощи или свидетеля, чтобы воскликнуть: люди добрые, я же не цыганке несла, а молитвеннику, чтобы помянул, там и записка… Но русская женщина не воскликнула – покорно пошла прочь.

Видно было, как монах затормозился возле окошечка проходной, и уже тотчас развернулся и вышел, обращенный лицом к Ростову – сомнение не было: Родион.

Ростов поднялся со скамьи, и долю минуты они смотрели друг на друга, узнавая, так что в душе Ростова завязалось чувство жалости – вот заточил себя, вот монах, вот и на всю жизнь одиночка – и это тщеславный одаренный Родя!.. Евлогий, похоже, растерянно усмехался, наконец, подбирая рукой полу подрясника, поспешил навстречу.

– Ну, Родя, ну, монах…

– Андрей, надо же!.. Это сколько же лет мы не виделись… Старики уже, старики.

– И как это ты сюда-то загремел?..

– После об этом… Скажи – сегодня свободен?.. Значит, ночуешь у меня – в одиночке.

– Удобно ли? Я ведь, знаешь, и без креста.

– А вот мы тебя и крестим…

Казалось, улыбка прошла по аскетическому лицу монаха, но как рябь с зеркала воды ушла эта улыбка. Глаза под надвинутой на лоб скуфейкой отрешенно застыли, кожа на лице натянулась, губы что-то прошептали беззвучно, и весь он вздрогнул-одернулся. Был Евлогий ангельски красив и подтянут, и только стоптанный полуботинок нелепо выглядывал из-под полы подрясника, да смутили под платьем вериги, которыми так и опалило, когда, сойдясь, они обнялись.

– А мне показалось, ты вырос – высокий…

– Это облачение… – И пальцами сверху вниз Евлогий любовно огладил свой подрясник.

Они прошли через проходную, через закрытый небольшой дворик с уличным умывальником и оказались в сумрачной прихожей с дежурным монахом за столом – всюду Евлогий предупреждал: «Это ко мне», – и в ответ молчаливые иноки кивали. Когда же поднялись на второй этаж, где по общему коридору были только двери, Ростов подумал: «Еще бы кормушки и глазки»… Через проходную келью прошли в боковую дверь и затворились.

Евлогий снял и сложил скуфью, поправил волосы, скрепил их резинкой, перекрестился и негромко спросил:

– А ты что? Почему лежал на скамье?

– Со мной случается – я и теперь разбит. Полежать надо.

– Ложись, ложись, отдохни. А я поищу перекусить, у меня здесь еды никакой. И купеческого заварим. – И Евлогий ушел, замкнутый и отрешенный даже от Ростова.

Потолок высокий, окно узкое, высокое. Справа от входа столик, заваленный книгами. В углу над столом иконы и зажженная лампада. Половина узкой кельи отгорожена крылом переборки, за отгородкой железная солдатская кровать со щитом из досок под тонким одеялом и подушка как будто опилочная. В углу на стене облачение, на полу сапоги. Ростов потрогал кровать – нары на пересылке… И вот здесь провести всю жизнь – это какую же силу веры надо иметь, чтобы и это преодолеть. Родя – монах, Родя в вере. А если, кроме тоски и уныния, и нет ничего?.. Ростов уже с минуту улавливал постороннее присутствие: вот так бывает, когда мышка скребется – и уже нет мертвой тишины, нет даже чувства уединения. Переведя взгляд, он увидел, что это синицы (удивительно – летом!) атакуют за форточкой кормушку – такую кормушку Ростов никогда не встречал: трехлитровая банка с семечками висела боком на шнуре; в пластмассовой крынке круглое отверстие, туда и ныряли синицы, всякий раз унося в клюве на расклев семя.

Как же, должно быть, здесь уныло.

Ростов только и запомнил, как лег на монашеское ложе – в один момент уснул.

Евлогий принес банку баклажанной икры, несколько кусков вареной рыбы в промасленной бумаге, хлеба и пачку чая. Положив все это на стол, он прошел за отгородку – Ростов спал, благочинно сложив на груди руки. Евлогий уже потянулся, чтобы встряхнуть приятеля за плечо, но рука не дотянулась, замерла – Евлогий перекрестил спящего и прерывисто вздохнул… Больной, конечно же, больной, да и все мы – больные.

Судьба их во многом перекликалась. Даже внешне они могли быть идеально красивыми. Оба, лишенные родителей, остались и без своевременного образования. И когда Родион, освободившись, оказался на сто первом километре, а ему выпал город Александров, то уже с первых шагов новой жизни он понял, что его руки не поднимутся работать, скажем, грузчикам на заводе или в продовольственном магазине. Пожить можно было и неплохо за счет сестры с мужем, это их не обеднило бы, но органы надзора не позволили бы валять дурака вчерашнему политзаключенному – и это вплоть до того, что за тунеядство можно было угодить на поселение или куда-нибудь на подневольную «химию». Никто из «пятидесятников» не предвидел, разве только Легин, что работать в лагере за зачеты или просто за жизнь не то же самое, что работать после освобождения. Там и на кирпиче и в ДОКе – работа подневольная, временная, пока сидишь, работа без отдыха и отпусков. С освобождением как будто все меняется – и ничего не меняется: смена зон. И наваливается усталость, безразличие – отсюда никуда не освободишься, если что на погост. Каждый понимает – поставлен перед необходимостью: работать, чтобы жить, то есть чтобы есть, и жить – чтобы работать.

Родион начал с приспосабливания: устроился работать почтальоном. Так он не производил материальных ценностей для подлой власти – и это уже хорошо. Он имел часть свободного времени и при желании мог смотаться в родимую столицу, где и покайфовать в кругу диссидентов-единомышленников.

Но человека одаренного, хлебнувшего университета, не могла удовлетворить бездумная деятельность почтальона. Должен бы начаться запой, собственно, запой уже и начался, но однажды Родион заехал в Сергиев Посад – и с того дня все свободное время проводил здесь. А год спустя поступил учиться в духовную семинарию, тогда же решив принять постриг монашества.

Окончена семинария. Принят постриг. Завершился второй год духовной академии. И наконец рукоположение в диаконы… Под железом вериг как будто обострились мысли и духовное зрение, академические успехи были поразительны – на него обратили внимание. Он отлично обосвоил догматику и христианскую философию, церковный устав и богословие, языки – древнеславянский, древнееврейский, греческий и латинский, а ко всему и английский. Все одолевалось и преодолевалось, даже постоянное недосыпание он в силах был одолеть, и только мир до отрицания никак не отстранялся – тайно влекли единомышленники, манила политическая жизнь, нередко по ночам снились женщины, и даже нуда вериг была бессильна источить эту человеческую страсть. И он изнурял себя постом, уходил в ночные молитвенные бдения, не спал и молил болезни. И истекали страсти мирские, но взамен вязалось тщеславие. Он не раз уже слышал от прихожан: похож на Спасителя – и не возражал. И братия поговаривали о нем, как о будущем иерархе. И в это он верил – волновалась грудь, и только тогда как будто угасала заманка в мирскую жизнь. Последнее время и наместник благоволил ему, и все чаще Евлогий служил с наместником в литургии… Он любил Лавру, любил храмы, любил службу и даже чрезмерный аскетизм любил, в кельи у него вообще не бывало еды. И все-таки – и все-таки никак не мог он смириться с келейной замкнутостью, с затворничеством, не мог смириться с безымянностью, безвестностью – связь с миром не обрывалась, более того, он искал и приветствовал ее, эту связь.

До вечерней службы оставалось менее двух часов.

Давно уже определилось в организме отупение к пище, и все же Евлогий сдвинул на край стола принесенную еду и прикрыл ее листом бумаги от соблазна. Ничего не должно мешать молитвенному сосредоточению. Все видимое, все слышимое призвано способствовать лишь одному, чтобы сосредоточиться и углубиться. Проходит полчаса, час – и человек может ощутить прилив тихой энергии, точно вдруг и воссияет свет горний в бесконечном отдалении. Что это – мистика или зрение души? Бог весть.

Правая рука его напряглась и ослабла, в левой руке скользнули зрячие четки: Господи, благослови… Евлогий прикрыл глаза и, шевеля губами, беззвучно проговорил: «Боже милостив буди ми грешному». Вздохнул и, вопреки обыкновению, подумал: «А ведь он так долго уберегал меня от самоубийства. Вот так же мы были вдвоем… А он ни к чему и не приобщился. – И это подумалось как: а вот я – приобщился. Господи, помоги ему найти себя. – И опять же: а я – нашел себя. – Интересно, встречался он с Легиным?..» – Евлогий спохватился и перевел рассуждения на молитву, однако вскоре вновь понял, что молится-то он об одном, а думает – о другом. Это уже не молитва – суета..

Сделав шаг к столу, он открыл наугад Псалтырь и начал читать псалом. Он читал и читал эти дивно-чудные духовные песни, входя в их ритм, в их настроение, собирая в душу свое молитвенное общение с Богом. Наконец он почувствовал, как умиление тронуло его сердце, слезы скатились по щекам в бороду, и не заметил Евлогий, как естественно перешел на молитву.

Ростов проснулся резко, на удивление четко осознав, где он и почему лежит… Вот и отдохнул, и выправился, вот и здоров… И он легко поднялся. За окном предвечерняя голубизна, легкая дымчатость, безветренно и беззвучно за окном. В углу по-прежнему тлела лампадка. На столе записка: «Я на вечерней в храме. Поешь, завари чайку. Приходи. Евлогий». Здесь же стояла кружка с водой и кипятильником – это уже совсем хорошо, можно и заварить.

Представлялась возможность подумать о том, что вот и такая жизнь управна – не хлебом же единым… И это – добровольное заточение… Ростов все мог понять, кроме того, что здесь – корни, здесь живительная благодать, которая и питает ветви и листья древа, к коему по характеру, по природе своей принадлежали и они оба – Ростов и Евлогий. Но на тот день разница в их положении была огромна: один прикаялся, второй так и оставался неприкаянным.

А корни здесь.

Уже стемнело, когда Ростов через проходную вышел на общую территорию монастыря. Безлюдно и тихо. И поразила красота строений, обворожительная красота.

По аллее Ростов вышел на площадь к колокольне – и здесь особенно почувствовал, что это не просто колокольня, не просто монастырь, это и крепость, все здесь возведено на века – здесь духовная крепость.

Когда он вошел на паперть Троицкого собора, то лишь смутно догадывался, перед какой святыней он стоит, в какой храм впервые ему суждено войти.

Жиденько горели свечи высоким поклонным пламенем. Женщина в черном халате шваброй протирала пол. И он спросил:

– Можно ли пройти?

Она недоуменно глянула на него и как будто ворчливо ответила:

– Дак иди! – и всплеснула рукой вглубь храма.

В этот момент Ростов и оробел. Надо было одолеть робость – и он одолел. Ему представилось, что впереди храм пуст – он и был пуст. Однако в то же время донеслись голоса: непонятная скороговорка или бормотанье перемежались с тихим подвыванием… Ростов обогнул слева неохватную квадратную колонну – и только тогда догадался, где он находится… Да ведь это гробница Сергия Радонежского!.. Монах над гробом и читал скороговорно молитву. А из-за колонны доносились разрозненные голоса и звуки, причем кто-то охал и вскрикивал. С легким шуршанием и потрескиванием горели свечи. И рака с мощами Преподобного глыбисто поблескивала в освещении свечей… Это хорошо, что монах не смотрит, это хорошо, что никто не видит, как торчишь ты случайный и неприкаяннчый. Но почему кажется, что обнажающие взгляды со всех сторон, что стены глаз вперились в самое сердце. И голоса то просто галдящие, то наплывающий гул голосов… Ростов повернул голову влево, вправо – и сморщился. Грудь сдавило и тоска прихлынула к горлу – а монах все читал, а из-за колонны кто-то вздыхал, всхлипывал, вскрикивал. И в полумраке мощного, а потому, казалось, тесного храма вот это все и представилось вечностью – это и была вечность: моление, а рядом тоска перед тайной, перед неизвестностью, жалкие потуги заглянуть за край, через край – и это вечность, вечность рода человеческого и вселенной. «Преподобный Отче наш Сергие, моли Бога о нас…» От летучего воска запершило в горле. Ростов закашлялся, но и тогда на него никто не обратил внимания. Он стоял один перед этой самой вечностью, и надо было выбирать роль в земном карнавале – молить или подвывать, стучаться или слоняться в неведении… Впервые человек вошел в храм, под своды пятнадцатого века, сюда входили святые и герои, сюда входил сам народ – и надо было делать выбор… И вдруг он понял, что ведь все это ему уже снилось, пока он спал в келье. И предлагался выбор…

А в Успенском соборе продолжалась вечерняя служба. И иеродиакон Евлогий читал ектенью…

Перед началом последней лекции староста группы сказала: «Ростов, тебя проректор после лекций просит зайти».

Все ясненько…

И вот теперь Ростов ехал на ночлег с адресом и письмом от Евлогия. Другого выхода пока не было. Долго плутал, но даже и тогда, когда, казалось бы, прибыл на место, никто не мог подсказать, где такой дом. В конце концов он влез в какую-то рощу или в парк, и уже в сумерках проплутал еще час, пока наконец не вышел к двухэтажному деревянному дому, утопающему в зелени. Окна были освещены только на втором этаже, первый этаж, как выяснилось, заколочен. Кое-что Евлогий уже объяснил по этому дому, но как-то не верилось, что вот такой дом уже лет десять расселяется, понятно, не ремонтируется, и уже много лет полупустует. Но старожилы Мызниковы надеялись прожить в этом доме и еще лет десять. Очень уж не хотелось влезать в бетонную коробку из этой чудесной деревяшки. Что ж, приходилось самим топить печь, но уголь был, и Мызниковы мирились, весело переживая и нужду, и неудобства… Ростов остановился, прислушался: Господи, здесь тихо, даже птицы щебечут перед сном. Ради одного этого согласишься в уличный туалет бегать, что почему-то всегда смущает столичного жителя, зато оправляться в центре своей квартиры – считается верхом комфорта.

Лестница на второй этаж узкая, встречные едва разойдутся, и прямая – от крыльца и до самого верха, как трап на корабль. И Ростов пошел, беспечно побалтывая портфелем. Было, было преимущество и в его положении: думать и заботиться приходилось только о себе, а о себе он и никогда-то не заботился. Ни дома, ни квартиры – весь здесь, лишь чемодан в общежитии. И в таком положении Ростов чувствовал себя независимым настолько, что мог себе позволить и такую беседу, какая состоялась у проректора Михайлова.

Проректор сидел в кресле за полированным столом – невысокий, худощавый, подтянутый, с заостренным птичьим лицом – самоуверенно-спокойный, без особой печати ума на лице.

– Садитесь, Ростов, – предложил он и за дело: – Вас там в общежитии, говорят, прокатили… Я понимаю вас, но давайте как-то проявим нашу общую платформу…

– И начнем с того, что вы хотя бы без общежития переведете меня на очное отделение.

Проректор невольно вздернулся и недоуменно гоготнул:

– А вы шутник, Ростов, честное слово?

– Не угадали, я не шутник, я каторжанин, поэтому вы переведете меня на очное отделение.

И проректор, видимо, понял, что и от таких политкаторжан можно ожидать всего. И сосредоточился, запостукивал пальцами по столу.

– Хорошо. Договоримся так: я вас не приглашал, вы у меня не были, учитесь, сдавайтесь экзамены, живите во время сессий где вздумается, только не в общежитии. А очное, очное только после реабилитации – это уже зависит от общего режима.

Ростов поднялся и вышел, даже не сказав «до свидания». Проректор вслед только головой тряхнул…

В широком коридоре, куда и привела узкая лестница, хилая электрическая лампочка едва освещала давно заброшенный быт. Двери в покои барачно по обе стороны. В коридорном тупике, за крайней слева дверью стоял старый, видимо, кем-то оставленный буфет, обряженный высокими винными бутылками. Бутылки стояли и на полу, лежали кучей в ящике и в детской пластмассовой ванночке. Похоже было, что без вина хозяева не обедают, а бутылки пустые вовсе не сдают.

Черная клеенчатая обивка на двери была до смешного ободрана. Далеко за дверью голоса. Постучал – безответно. И тогда Ростов кулаком грохнул по двери. Открыл мальчик лет десяти. Но к двери уже спешила статная красивая женщина лет тридцати пяти с короной седых волос. Она манерно и даже артистично улыбалась. Остановилась в нескольких шагах, и когда Ростов притянул за собой дверь, хозяйка игриво воскликнула:

– Ого, какой красивый мужчина! Я – Людмила Александровна, – и подала руку ладошкой вниз.

– А я – Ростов… нет, не из Ростова, а от отца Евлогия, и рук не целую, простите.

– Что, из монастырских?

– Нет, – Ростова покоробило, – из мордовских…

– Ох, ох, – заквохтала Людмила Александровна, – таких красивых мужчин держать в неволе… Да проходите вы, и сумку свою здесь оставьте – никто не украдет, и туфли не надо снимать… А мы тут беседы беседуем. Знакомьтесь, господа: Ростов.

Двое из сидящих за столом – заштатные художники, причем один из них, Вася Константинов, внешне примечателен: ростом и статью, и лицо – худощавое и нервно-подвижное. «Или пьет, или предчувствует трагедию», – подумал Ростов, вовсе не подозревая, что примерно то же самое о нем подумал Константинов. Еще двое – молодые невзрачные женщины, как будто для лучшей оценки статной хозяйки. И еще мужчина – в пижаме и домашних туфлях. Задумчивость, усталость или внутренняя сосредоточенность на его лице, и в то же время он чем-то напоминал советского чиновника – Виктор Осокин, муж Людмилы Александровны.

Осокин повернулся к двери и громко сказал:

– Люда, захвати там «огнетушитель» покрепче… Не каждый день из Темников гости.

– А что, заметно? – нехотя изумился Ростов.

– Заметно, заметно, особенно на слух, – проворчал Осокин.

Пришла старуха, привела девочку лет шести – дочка, двое у Людмилы Александровны.

Собака, кошка, черепаха… И чего только не было в квартире, разве что порядка. И к беспорядку, видимо, все так привыкли, что убери грязную посуду из раковины и тазика, отмой полы или наведи чистоту и порядок в детской комнате – хором непременно воскликнули бы: как, что это за новости – пусть как было!

Осокин сосредоточенно булькал в отличные чарки вино, из таких чарок и выпить одно удовольствие; Константинов настраивал гитару; и лишь когда Людмила Александровна, утешив, отвела малышку в детскую и возвратилась, Ростов воспользовался моментом и передал ей письмо от Евлогия.

– Во монах, и запечатал! – похохатывала хозяйка, зябко поеживаясь. – Не доверяют… все понятно. – Она сунула письмо в большой карман платья. – Возможность пожить две-три недели имеется, – сообщила как само собою разумеющееся. – Община не будет против… Э, община! Человеку жить негде – поживет?

– Поживет, поживет – садитесь: за тех, кто в бегах…

А так пожить он и не мечтал: его поселили в отдельную пустующую комнату по коридору напротив, предложив самому лишь навести в ней порядок. Постельные принадлежности у него имелись. Кровать железная без клопов нашлась, доски тоже, для подстилки ему было выдано зимнее ватное одеяло. Итак, проблема решена.

Неповторимые три недели. Ростов и не подозревал о подобных квартирах, нет, не о домах – о квартирах и семьях, живущих как будто в эмиграции, хотя и в родном городе, в родном Отечестве. Трудно было бы назвать эту жизнь богемной, не назовешь, но было что-то и от богемы, а уж если точнее, так изуродованное русское семейство, изуродованный русский быт. Как и при любой изуродованности были крайности, но Ростов строго соблюдал обретенные в лагере законы – не лезь в душу: не спрашивал и не советовал. Он только догадывался, что лишь на текущий день Осокин является мужем Людмилы Александровны, что дети ее – тоже от разных мужей, однако положением своим она довольна и менять его не намерена. Не было дня, чтобы в квартире Мызниковых не было гостей или посторонних, чтобы так вот и остались в одной квартире Людмила Александровна с детьми, и рядом по коридору – мать, старая, молчаливая, замкнутая, не признающая образа жизни дочери. Муж ее, полковник, скончался лет десять тому. Единственная их дочь, считали они, была неплохо воспитана и образованна. Она получила высшее техническое образование, но и в гуманитарных познаниях преуспевала: на посредственно знала английский язык, могла бойко изложить свои мысли на бумаге, неплохо знала отечественную историю, играла на пианино, отец оставил ей неплохой инструмент, вывезенный из Германии; оставил отец и квартиру, и мебель – словом, и с размахом, и крепко. Под окнами теперь уже погибал плодоносящий сад, а в саду еще и домик с погребом и жилым отсеком. Хотелось ли все это бросать ради бетонного каземата!

Людмила Александровна была не просто компанейская бабочка. Здесь бывали писатели и художники, ученые, кандидаты и доктора, монахи и священники, люди различных профессий и студенты. «Да и кто из русских людей не бывал у Мызниковой!» – как-то воскликнул Евлогий, и в этом была доля достоверности.

Все в «общине» что-то делали, чем-то занимались – день в бегах, а к вечеру возвращались, чтобы наконец отдохнуть и запить что-нибудь винцом. Нес и Ростов в сумке кульки, банки и вино.

– Жива ли ты, моя душа… жива ли? – приборматывал Константинов, растягивая рот и пощипывая струны. Сейчас он настроит гитару и свой голос и запоет: «Тучки небесные, вечные странники…» И петь он будет, пока душа его не обмякнет в вине, и тогда он добродушно засмеется и отложит гитару.

Дети Мызниковой только что поели, получили от Константинов по «Белочке» и ушли – такие богемные и такие счастливые! – в свою комнату. Сама Людмила Александровна поручила жарить картошку Ростову, ушла к себе в спаленку дочитывать что-то самиздатовское. Ждали Осокина с каким-то гостем – звонили.

– Вася, а тебя что мозолит, все ведь путем – делаешь свое дело, крыша над головой и с голоду не доходишь? – почти сурово сказал Ростов.

Константинов ладонью приглушил гитару, поприжал малиновые:

– В том-то и дело, Андрюша, что и малюю и не дохожу… а радости нет. Уж лучше бы доходить. Нет. Возможность дана – плакат во имя коммунизма за день схалтурить, сотню получить! – Он закурил, затянулся, с усмешкой прикрыл глаза. – Понимаешь, я ищу, а оно – не находится. И за державу обидно. Все разрушено и опошлено, и никто не знает – с чего начинать. Гении знают, а гениев нет, перевели… Жива ли ты, моя душа, жива ли… Вы вот с Осокиным отчалили и за себя, и за меня, а мне легче бы самому за себя… Жива ли молодость моя, жива ли… Гения на заставишь натюрморт с селедкой делать, и квадрат Малевича не заставишь – гений выше, гений сам. А уж нам, грешным, и плакат мазануть – ничто, чтобы своими ножками дотопать. Так что тебе, Андрюша, легче, тебе хоть есть на что сослаться, причем на законных основаниях… Жива ли ты, любовь моя, жива ли…

Так и заскрипел бы зубами, да только не скрипят железные:

– Счастливы котята, которых слепыми топят…

– М-м-мы, – замычал Константинов, – прости, Андрюша, я понарошку Каин… Ты тут как-то спрашивал, почему у меня пейзаж скандинавский? Потому что вот здесь холодно, – он постучал пальцами по своей груди, – холодно и безразлично; мне, знаешь, как будто и жизнь пропить – в самый раз.

– Ну, этим меня не удивишь. – Ростов спохватился – картошку забыл мешать – метнулся на кухню. А вслед ему под звон струны:

– А тебя уже ничем не удивишь… Скажи мне, ради чего писать – и я напишу «Явление…». У художника ведь сучья судьба: не признали сразу – будешь в запасниках валяться, пока не сгниешь – и это в лучшем случае. А то и вовсе по ветру…

– Так ведь это судьба деятельности всего рода человеческого, – из кухни ответил Ростов. – Ни Ноев ковчег не сохранился, ни Моисеевы скрижали, ни храм Христа Спасителя…

– А вот Ветхий и Новый Завет сохранились, – по-кошачьи в улыбке изгибая губы, появившись, вставила хозяйка. – Потому что духовное – и вечно.

– Сказала она и обнесла всех недостойных достойным взглядом, – прокомментировал Константинов, на что Людмила Александровна объявила, что сейчас же и погибнет от голода.

Решили – пусть живет…

В тот вечер уже к одиннадцати Константинов так отяжелел, что тупо распрощался и, покачиваясь, отправился в домик, на свежий воздух – спать.

Остались угрюмые – Осокин и Ростов. Людмила Александровна напряженно, с одышкой, пела романсы Глинки под собственное музыкальное сопровождение. Не до уровня Москвы девятнадцатого века, но как же важно для души вот так за угрюмым столом послушать не пластинку, не магнитофон, а живой голос – только тогда и понимаешь, как же мы низко пали со всей этой орущей и бренчащей техникой. Боже мой, не разучиться бы и говорить – петь разучились.

– Оружие ищет рука… Где оно, наше оружие? А жить надо, делать что-то надо…

– А что? – упредил Осокин.

– Не знаю… Хотя бы разрушать, любыми средствами.

– Это проще всего – жить по принципу: чем хуже – тем лучше. Так о н и и раскачивали, так и теперь – в мутной водичке ловят.

Ростов поморщился, точно закапризничал. Хотелось задрать кухонный мирок.

– Да не проще, и разрушать надо умеючи. Проще – вот так: выпить и болтать до утра, самоутверждаться, как тут, в столице, говорят.

– Если только болтовня, то оно понятно – треп. Но ведь любой шаг обговорить, выносить надо, обдумать… Это когда за тебя думают, тогда уж сразу и в дело – как Лось. Отзвонил ходку – и рога вперед. Меклис с Легиным подскажут.

Вот тебе и самому под ребро – получи…

«Значит, те действуют, и Осокин об этом знает, – походя думал Ростов. – Только ведь я даже и не Лось, я – никто».

– Я вот уже сколько, как откинулся, а так и качусь по ветру – и зацепиться негде.

Это уже жалоба – заскулила жалость к себе: ведь даже места на земле нет, где укрыться бы от улицы… Внешне же Ростов не жалился – он злословил себе, смеялся над собой.

– Женись – вот и затормозишься. – Ростов медленно покачал головой: нет, уже испытал. Семью без детей не надо, с детьми – страшит ответственность. – Но надо помнить, что судьбы наши изуродованы – жизнь по регламенту уже не получится. У меня и всего-то трояк был, а и то… Надо корни и на камнях пускать.

– Да не то. Тут ведь как: или ради дела, или – не дыши. Но нельзя безоглядно и делу отдаться, чтобы с голоду не подохнуть и на людях не быть фраером. Да и какое, где оно – дело? Если бы я был эстонцем или армянином: утром встал, а к вечеру всю вотчину пересек – ходи и взывай… А у нас если начнешь трепыхаться в одиночку, то мгновенно в одиночку и загремишь, безмолвно и глухо – и ты никому не нужен… Э, да что там! Скажи, Людмила Александровна, что-нибудь, что-то у нас тоскливо.

Людмила Александровна артистично запрокинула голову и на какой-то момент как будто далеко отстранилась: ах, красивая, неистощимо энергичная – она вдруг вызвала сострадание к своей постоянной неустроенности и тщете. Таких-то женщин беречь надо. Но это лишь минутное сострадание… Людмила Александровна кокетливо взметнула брови и прорекла:

– Надо встречаться, хотя бы на кухнях, надо говорить, много говорить, надо читать и писать, надо агитировать, надо всем этим жить, как живут о н и, и только тогда что-то завяжется и укоренится. Мы ведь раздавлены, нам любой шаг – все заново…

Вот так и катились беседы, и даже не возникали вопросы, а кто же такие они и что это за водораздел? И о Легине с Меклисом не говорили: Ростов кое о чем уже знал из «вражьих голосов» – и этого было достаточно, чтобы понять позицию здешних насельников.

Свивались вечер за вечером, а общего доверительного подступа так и не находилось. И Ростов уже тогда начинал догадываться, что сам он и уводит от доверительности. Не было у них общего дела, даже общего языка о деле не было – и никогда, значит, у него не было прямого отношения к делу, к общественному делу. Потому и раньше отчуждались и Меклис с Легиным, и Каин и другие, потому и до сих пор один, ни к чему не готовый – боевик. Или проще – и здесь чужой.

Ростов и исчез как-то не по-людски. После установочной сессии решил пожить за городом у Пантелеева, туда и собрался с вещами – и как в воду канул. Выяснилось, и к Пантелееву не заезжал, никто и не знал – в какую сторону направил он свои стопы.

Через полгода о Ростове в Москве и вовсе забыли.

Нелегко принять монашество. Да и теперь, когда два года оставалось до окончания академического курса, – нелегко. Напротив, год от года труднее. Легче разовый подвиг, но когда подвиг представляется уделом всей жизни – тяжело.

Казалось бы, уходишь от мирских забот – где жить, во что одеваться, чем питаться – и сознание высвобождается из плена, однако в том же сознании уже вынашиваются сомнения. Так мучительно пришлось пережить реальное осознание того, что семьи у тебя теперь уже никогда не будет – ни жены, ни детей… Ведь это просто сказать или представить, когда еще может быть. Когда же принят обет безбрачия и уже быть не может, тогда душа вдруг вздрагивает и затравленно озирается по сторонам. И понадобился срок, пока наконец Евлогий в страхе не признался: «Господи, какая семья, какая жена и дети – что я с ними стал бы делать, ведь семью надо содержать, а я и сам себя не смогу. Слава богу – миновало».

И так потому, что топили «слепыми котятами», и уже невозможно было оправиться, встать на ноги, получить образование достойное личности, обеспечить семью – время ушло, опора из-под ног выбита, оставалось одно: или тихо спиваться, или спиваться и бунтовать.

И еще не один год снились друзья, застолья, и, очнувшись от сна, сразу невозможно было сообразить: снилось или же впрямь накурился – даже запахом табачного дыма заволакивало келлию.

Впрочем, все это предугадывалось, обо всем этом предупреждали наставники и духовник, так что более неожиданной оказалась тяга к общественной деятельности, жажда разрушать и созидать новое.

Вот в эту лазеечку дьявол и запустил коготок.

Никакие вериги, никакой пост не могли отъединить иеромонаха Евлогия от тщеславия, которое рядилось в одежды общественной деятельности. И главное – он этого не замечал. Преуспевая в науках, он привык слышать о себе только лестные отзывы. Уже поговаривали, что его оставят в Лавре при академии – и он не сомневался: оставят. Он высказывал свое мнение в беседах с профессорами – и они нередко соглашались: так. Он с тщанием изучал Библию и ему слишком часто казалось, что он многое в ней понимает истинно – так, как до него никто не понимал. И в конце концов он заклинился на Апокалипсисе. Ему открылся конец – второе пришествие. Он дрогнул, но с тех пор постоянно думал об этом. С тех пор на всех и смотрел с состраданием, как посвященный в тайну. И грезилось, что Дух Святой сошел и на него.

И когда Ростов по-товарищески прямо спросил:

– Слушай, Родя, а за что ты так женщину обидел: она тебе «коня» бросила, а ты, даже не видя что там, на глазах у нее отдал цыганке?

Он удивленно вздернул брови, видимо, даже не понимая, а что же в этом дурного:

– Мне не надо, а у цыганки, поди, куча детей, я и отдал.

– Но женщина тебе несла, она, может, несчастная, она, может, этого «коня» полгода собирала, может, там и писуля какая была или памятная вещица, и она верила: монах возьмет, монах поймет – и помолится за несчастную…

Тыльной стороной ладони Евлогий медленно оглаживал бороду от груди – и в этом тоже было неосознанное самолюбование.

– Я, брат, с трудом тебя понимаю, ты уж меня не суди… «Кони» здесь обычно без записок… Но главное, не только она – все мы несчастные, не знаем когда Жених придет – в слепоте и страдаем, пересыпаем из ладони в ладонь кофейную гущу, но даже не удосужимся заглянуть в Откровение…

– Ты мне не надо лекций. Ты мне ответь: ты женщину обидел или нет?

– Не знаю. Все мы друг друга обижаем. Но я не хотел обидеть. – И он осенил себя крестом. – Господи, прости меня… Близ есть при дверях – вот о чем думать надо.

– Вот ты и думай, если подписался. Это не по моим плечам крест. А женщину ты обидел.

Уже накануне Евлогия знобило, такое обычно наблюдалось во время простуды. Но на сей раз и признаков простуды не было, а знобило. После вечерней службы, минуя трапезную, он прошел прямиком в келлию. Отопление работало плохо, в келлии сыро. Евлогий закрыл форточку, задернул шторой окно и на минуту замер перед столом. Грудь дрожала, руки дрожали; он откинул на лопатки затылок, чувствуя, как дрожит шея, гудит в ушах – это уже не только простуда, это уже и депрессия и нервный колотун. Точно полотенцем ладонями протер себе лицо – и вспомнилась сестра с ее квартирным уютом, вспомнилась покойная мать, вспомнилась война, церковь – и его крестят… Евлогий нахмурился, достал из тумбочки простудное «пойло», поставил на электроплитку подогреть – лечебный пуншик: полстакана сухого красного вина, туда же сок из целого лимона, туда же столовую ложку меда. Уже через минуту в кружке застучало. Он размешал «пойло» и выпил не как лечебную дозу, а как отраву – с достойным безразличием. Прошел за отгородку, упал на топчан вниз лицом и заплакал. Так в слезах он и уснул.

В своей монашеской жизни Евлогий часто видел сны, но на сей раз никаких снов: открыл глаза – уже полночь. Келлию освещала только лампадка; неуютом дышала келия, не верилось, что даже накануне здесь было не только уютно, но здесь был храм, где душа через молитву тихо общается с Богом… Брат Павел в проходной келье включил свет – под дверью обозначилась белая полоска. Послышались голоса, и Евлогий не удивился, что в келье кто-то есть, здесь, за отгородкой. Он вздохнул, перекрестился и, с трудом передвигая ноги, вышел к столу. Никого. А голоса точно переместились за отгородку…Что-то не так.

«Боже милостив буди ми грешному», – тихо прошептал Евлогий и опустился поначалу на одно колено, затем на второе, вздохнул, перекрестился и склонил голову.

Уже через час он разобрал стол, положил перед собой чистую бумагу и взялся за авторучку. Подумав, быстро записал: «Москва. Кремль. Правительству и партийным вождям Советского государства». Господи, благослови – и начал писать быстрым, угловатым почерком. Он писал о том, что партийная и государственная власть должны предоставить своим подданным возможность для покаяния перед Господом Богом, для обращения к вере, потому что уже в текущем году в ноябре месяце исполнится второе пришествие, начнется Божий суд над живыми и мертвыми… Покайтесь! – взывал Евлогий…

Он дописывал пятый или шестой вариант письма, все усиливая и усиливая предупредительное звучание слова, впрочем, не замечая того, что раз за разом сводит свое послание вождям к их обличению, ненароком называя их даже «врагами народа»… А за окном было уже утро, пора бы собираться на службу.

Подобное же письмо было заготовлено и в адрес Священного Синода. Написано обращение и ко всем гражданам России. Оставалось перепечатать в нескольких экземплярах – и посоветоваться с духовником.

Евлогий поднялся из-за стола. Охватило торжественное состояние, как будто завершил праведный труд и теперь предстояла награда. «Слава Тебе Господи», – осеняя себя крестам, прошептал он, и в то же время в дверь поскребся брат Павел. Он всегда так скребся, чем нередко и раздражал Евлогия.

Годами двумя моложе брат Павел был невысокого роста, полноват и добродушен, не отличался особыми способностями, брал трудолюбием и прилежанием. Но была в нем детская вера. Их отношения складывались по-братски еще и потому, что брат Павел почитал соседа за страдальца.

Едва поприветствовав, брат Павел негромко сказал:

– Тебе, брат Евлогий, телеграмма, говорят, еще вечером пришла, а послушники ни фамилии, ни имени не знают… телеграмма-то недобрая.

«Значит, ночью кто-то и приходил», – припоминая голоса в келье, механически подумал Евлогий и столь же механически прочел телеграмму: «Приезжай. Степан скончался. Лена».

Он не сразу понял, кто такая Лена и кто такой Степан. Обычно сестру в семье звали Елей, а единственного ее сына – Степком.

– Степа, племянник, Господи – девятиклассник…

А руки его слепо уже нашаривали портфель, чтобы тотчас – и в дорогу.

Все родные и знакомые считали, что Ельке повезло – у нее образцовая семья. Смущало лишь то, что ребенок один, впрочем, вполне современно. Замуж она вышла рано, на втором курсе института. Вышла по любви, без расчета. Красивая, умная, Елька влюбилась с первого взгляда во второкурсника-востоковеда Бориса Углова. Был он провинциален и беден, второй год по столице щеголял в армейской робе. Познакомились они на одном из вечеров – и Елька, как она любила вспоминать, в тот же миг начала заикаться от волнения. Щеки и уши ее пылали, в конце концов она начала беспричинно смеяться, а затем разревелась, собралась и убежала домой.

Уже через месяц справили бедненькую свадьбу – и нового учебного года для Елены уже не оказалось. Она забеременела, взяла для начала на год академический отпуск – тем и кончилось.

А Углов, тульский крестьянин, доподлинно знал, что полагаться может только на себя. Был он практически умен, расчетлив, повел беспроигрышную игру в правоверного партийца, так что после окончания института через год оказался во Вьетнаме в составе дипломатического корпуса, а еще через год он увез во Вьетнам и жену с сыном. Уже тогда твердо можно бы сказать – будущее семьи обеспечено. И даже то, что Родька загремел по пятьдесят восьмой – не могло повлиять на карьеру Углова. Более того, Елена объявилась в Мордовии и получила редкостное разрешение – побывать непосредственно в лагере.

О, это было неповторимое шествие: через всю зону Родя вел свою сестру-красавицу в барак, чтобы показать свой быт, а следом журавлиным клином тянулся шлейф из зэков, похоже, еле сдерживавших возгласы восторга. И никто не заметил, что в этом шлейфе не было Легина – Легин за шествием наблюдал со стороны – и никто не видел, как дрожали его губы и каким чадом дымились глаза. Ведь еще до ареста он решил, что Елька для него – не просто сестра приятеля.

Жили Угловы в дипломатическом достатке. Борис Михайлович вошел в силу, набирал солидности, и от его провинциальной худородности как будто уже ничего и не осталось. Елена цвела в восточных шелках и здоровье. Сын рос, хорошо учился, любил родителей.

И вот когда уже было прожито семнадцать совместных лет, когда сын поднялся к совершеннолетию, вдруг – как гром среди ясного неба – развод!.. Это случилось полгада назад – и буквально потрясло Евлогия. Ведь для него связью с миром всегда оставалась семья сестры.

Тогда в квартире Елена оказалась одна. Строгая, напряженная, холодно красивая, она лежала на широкой тахте в восточном распашном халате – под рукой телефон. Брат ворвался в комнату в подряснике, как в комиссарской шинели, и шепотом спросил:

– Еля, что случилось?..

– Ты о чем? – Она прищурилась и недовольно отстранила телефон.

– Ну… почему вы? – даже не в силах был выговорить слово «разводитесь».

– Почему мы… – Она необычно едко усмехнулась. – С Борисом, что ли?.. Так ведь и об этом, брат, нетактично спрашивать – даже сестру.

И он понял, что нравственное падение уже свершилось, что теперь уже трудно и, наверно, невозможно делать обратный шаг. Он ехал с недоумением, с вопросом, с гневом, готовый затопать ногами, закричать или именем Господа призвать к совести и не допустить преступного разрыва… Но вот она, сестра его единственная, полулежала, как ящерица холодная и красивая – и он наверно остолбенел: его ли это сестра, ведь его сестра милосердная, чуточку безалаберная, но добрая?! Это не она: и гневом ударило в голову, и он яростно крикнул:

– А ну встань, брат перед тобой! – и кулаком хватил по какой-то безделушке на столе. – Встань!

И она как будто на пружинах взвилась с тахты, бледнея, с дрожащими губами.

– Не смей на меня кричать! Не смей… – Глаза ее как будто шарили, выискивали что-то, наверно, защиту… Но перед ней стоял брат, источенный лагерями и непосильными монашескими постами, запущенно обросший, черный, поистине чернец – с обвисшей его руки на яркий вьетнамский ковер стекала кровь. – Кровь, – в минутном страхе сказала она.

Только тогда и он увидел кровь – подхватил полу подрясника, зажал рану и вышел в прихожую – перевязать руку. Когда же Евлогий возвратился к сестре, она, видимо, уже покурила и теперь помадой подводила губы.

– Ты мне скажешь, что-нибудь или нет?

– А что говорить? Почему…

– У вас сын, вы о нем подумали?

– Степок уже взрослый – через два-три года самостоятельный.

И вот тогда он сказал слова, и годы спустя о которых будет сожалеть:

– Сестра, а ведь при таких обстоятельствах два-три года могут и не наступить…

– Оставь, Родион, не до сбрехов! – Она вновь схватилась за сигареты. – Ты хочешь знать почему? Ну, я виновата, я! Но не могу же и тебе объяснять, в чем жена виновата перед мужем! Все рухнуло – возврата нет. – Она отвернулась и как-то отчаянно упала на тахту.

Спустя час Евлогий вошел в кабинет Углова. Не просто было войти в этот кабинет – и все-таки вошел.

Ковровые дорожки глушили шаги, шторы на окнах спускались волнами, большой стол для совещаний точно река стекал отраженным светом, и в устье этой реки чуточку бочком в кресле ждал Борис Михайлович. Лишь на какой-то момент Евлогий почувствовал себя униженным – в мятеньких брючишках, в черном вытертом свитере, из-под которого выпирали вериги. А ведь вериги не только для собственного смирения, это еще и тяжесть мирских грехов, которые монах взваливает и на себя – для молитвы. И в момент пережитой униженности Евлогий пожалел, что не в подряснике – великая в нем защита. А вот без подрясника – ничтожество в миру.

– Здравствуй, Родя. Проходи. – Углов так и сидел. А ведь взаимоотношения были самые родственные: следовательно, человек уже вошел в полосу отчуждения.

– Здравствуй, Борис Михайлович. – И, не дойдя нескольких шагов до поднявшегося все-таки навстречу Углова, Евлогий остановился: – Она мне ничего не говорит, она молчит, а я, понимаешь ли, не могу я. Ты скажи.

Горькая усмешка – и Углов развел руки:

– А что говорить, Родя? О чем? Ты знаешь – я Лену любил.

– Она сказала, она виновата перед тобой. – «Господи, – одновременно шептал он, – вложи мне правду в уста мои, примири их, Господи». – В чем, я не знаю… Борис Михайлович, если можешь, во имя Степы – примиритесь.

Неловкость и смущение объяли Углова при упоминании сына. И ему уже хотелось похлопать по плечу Родиона и добродушно проводить до двери, чтобы он не успел опомниться, а опомнился бы – за дверью.

– Понимаешь, нет примирения…

А Евлогию подумалось: есть, есть зацепка, есть возможность, в голосе и проскользнуло – и это вдохновило:

– Прошу тебя, Борис Михайлович, прости ее, если возможно. – Лишь головой покачал Углов: нет. – …Умоляю тебя ради Христа, прости для Степы. – И подумалось, что вот самоунижением он и послужит им, спасет семью. – И Евлогий стукнулся на колени: – Умоляю тебя, спаси семью, – и склонился к ногам.

Минута тишины… Лицо Углова посуровело, и проговорил он с холодным равнодушием:

– Встань, Родион… Мы ведь с тобой мужики, поймем друг друга… Ответь мне, только честно: как бы ты поступил, если бы застал жену в своей постели с другим?

– В таком случае и церковь расторгает венчанные браки, – после паузы, не поднимаясь с коленей, ответил Евлогий. – Неужели она, сестра моя, допустила такое?!

– Да, – резко ответил Углов и шагнул, чтобы сесть в кресло.

– Господи, как поверить… Прости, но я лагерник, а теперь и монах – скажи мне, кто он – я должен знать, чтобы молиться?

– Кто он?.. Да ты и привел его в дом.

– Помилуй, кого?!

– Легина.

– Легин… Но он с первого класса бывал у нас в семье, – тихо заключил Евлогий, наверно оправдываясь.

Уже через месяц у отца появилась новая жена. Вскоре они засобирались в долгосрочную зарубежную командировку. Перед отъездом отец и сын провели день вместе, внешне это выглядело благолепно, но внутренне они даже устали друг от друга, хотелось поскорее разбежаться.

– Конечно, я бы мог и не ехать, но ведь и жить-то негде. А пока я буду в командировке, мне приготовят квартиру.

– И чтобы тебя выпустили в загранку, ты и женился? – Губы сына капризно выгнулись.

Они сидели в Степиной комнате, и Борис Михайлович с тоской озирался по сторонам, еще раз узнавал предметы, точно накануне им же и купленные – сколько возни, хлопот, чтобы привезти, поставить, чтобы удобно для сына, модно и не на один год. Так было с универсальными книжными стеллажами, так было с письменным столом и диваном. А пианино, а видео- и звуковой комбайн – и все это доставляло радость. А вот теперь пробуждалось сострадание к себе, удивляла никчемность всех этих вещей и хлопот, хлопот и вещей, которые, он чувствовал это, никому не принесут ни радости, ни покоя.

– Нет, Степок, женился я не ради заграницы, теперь я уже могу в любых видах туда ездить, женился я, чтобы хоть как-то самоутвердиться, ведь мне уже за сорок.

И сын криво усмехнулся, надменно и даже недобро. Отец заметил это и подумал: «Обязательно надо уезжать, это хоть как-то нас примирит в будущем».

– А ты говори, сын, не мнись. Мы ведь все-таки самые-самые…

– Самые-то самые, а вот мне как быть? Ты уедешь, она – уйдет, а мне как? Ты понимаешь – как?

И отец не нашел в ответ ничего другого:

– Ну, сын, ты скоро уже взрослый! А жизнь, видишь, какая она неожиданная.

Глаза сына так и вспыхнули – заслезились.

– А я, может, и не буду взрослым! – и гордо вздернул подбородок.

Отца покоробило, но тотчас он рассудил практически:

– Теперь уже маленьким не будешь, а взрослым – будешь… Кстати, тебе скоро паспорт оформлять. Вот получай и сберкнижку, после совершеннолетия сможешь при надобности снимать со счета, хотя лучше до института не снимать. – Он выдвинул ящик письменного стола и положил туда серенькую книжицу.

И сын смешался, не зная – благодарить или отмолчаться?

– Ты с матерью повнимательнее будь. Мы оба виноваты… Слушайся и дядю Родю. Это один из немногих людей, окружающих тебя, который в любых условиях не станет лгать…

– А ты? – глядя в упор, точно выстрелил сын.

– Я? – Теперь отец передернулся и нервно усмехнулся. – Я и работаю во лжи и живу, наверно, соответственно, так что я смогу и солгать…

Слышно было, как Елена хозяйственно постукивает на кухне. Время было далеко заполуденное, и Борис Михайлович знал, что сейчас она и начнет виновато предлагать пообедать – и это окажется для всех насилием, потому что вдруг реально обозначится никчемность и ничтожность любого греха, всякой вины друг перед другом, потому что наперед выдвинется вот это маленькое и хрупкое триединство.

Надо было тихо ускользнуть, смыться. Но ведь и то верно – они могут не увидеться и год, и полтора… Что ж, значит, и через это надо перешагнуть.

И он поднялся:

– Ну, Степок, мне пора. – Он обнял сына, желая привлечь, природнить, чтобы Степок как бывало доверительно прильнул бы, ласкаясь, к самому-самому, к отцу. Но на этот раз сын, как упругое деревце, не поддавался, упрямился, выгибался из-под рук отца.

Вдвоем с матерью жизнь не сулила радости. Уже вскоре мать начала работать в какой-то технической библиотеке, но и тогда постоянно не стало хватать денег – и это на самые обычные повседневные расходы. Поначалу временная отчужденность перерастала в постоянную подозрительность, а уж из подозрительности исходили и практические действия: досадуя и ревнуя, сын начал выслеживать мать, выискивая повод, чтобы как-то и досадить ей. И еще: сын ревновал мать и от себя, и от отца, и конечно же он искал встречи с соперником, чтобы увидеть, понять и в случае удачи наказать. Занимала и форма наказания «козла». Степа подбирал резкие слова, примерялся к унизительным пощечинам, но почему-то достойнее всего рисовалось: за шиворот и мордой об стену…

И однажды ночью Степа понял: мать не одна. В школу он уходил к восьми, мать на работу – к девяти. Иногда она вставала, чтобы накормить, проводить сына, но чаще он управлялся самостоятельно: завтракал кое-как и уходил в школу, когда она еще бывала в постели. Так он поступил и на этот раз, с той лишь разницей, что, хлопнув дверью, он бесшумно скакнул назад в свою комнату, прикрыл за собой дверь и затаился.

Буквально в ту же минуту квартира ожила. Первой рыскнула мать – на кухню, в туалет, в ванную. Следом потянулась и вторая пара ног, и когда эта «пара ног» пришаркивала по коридору мимо, задержав дыхание, Степа откинул дверь.

Легин даже не вздрогнул от неожиданности, ни на один даже момент не утратил самообладания, даже не изобразил растерянности или удивления. Одет он был по постельному и направлялся в туалет. Когда дверь открылась и в дверях предстал напряженный Степа, Легин, хмыкнув, сказал:

– Привет, Степок… Смотри, в школу опоздаешь. А ученье – свет. – И зашлепал отцовыми домашними туфлями.

Уходя из дома, Степа выключил в ванной свет.

– Легин, не валяй дурака, я намылилась! – из шума воды крикнула мать.

– И я намылился, – ответил сын.

Ровно через год после Родиона освободился и Легин. Срок ему дался тяжело. За свои шесть лет он усвоил все, что и планировалось ему освоить: освободился непримиримым врагом, нет, не советской системы, а советской правящей власти. Против коммунизма и советов он ничего не имел. По крайней мере он по-прежнему душевно любил две песни – «Интернационал» и «Еврейскую комсомольскую»… В Москве на Казанском вокзале Легина встречал Родион, прибывший ради этого из Александрова.

Легин был острижен и простоволос; в вагоне выбритый безопасной бритвой с порезами; на плечах расстегнутый бушлат побалтывался без поддевки; на ногах стоптанные осенние туфли; в руке он будто собаку на поводке подволакивал за собой пустенький вещмешок – шел и держался он развязно, и рот в капризной улыбке резиново растягивался.

– Р-руки назад! – негромко рыкнул Родион из-за спины.

Видно было, как у Легина напряглись на шее жилы, и чудо – он потянул руки назад. Но уже тотчас и осклабился:

– Ну, курва, на гоп-стоп взял!

И оба захохотали. Обнялись, неловко похлопывая друг друга по лопаткам. И на какой-то момент, наверно, обоим погрезилось, что это они после получения аттестатов зрелости – рады: впереди универ и целая жизнь.

– Пошли, – наконец тормохнул Родион, – на мотор – и в Елоховский.

– Это куда, куда?

– Туда, туда – в церковь. Прежде всего свечку поставим, что оба живы – и ты дома.

– А я думал – к бабам. – Словно конь норовистый Легин вздернул голову, хотел еще что-то сказать, но раздумал, махнул рукой. – Ладно, айда на мотор – ну, в лоб твою, хоть не на воронке! – и засмеялся восторженно. А когда вышли к стоянке такси, он потряс кулаком над головой и, нервно усмехаясь, воскликнул: – Ну, сучья Москва, ты еще пожалеешь, что не защитила Легина!.. Шеф, продерни! – Он попридержал ладонью мужика с чемоданами: – Тормози, любезный, политкаторжане едут…

Подельники побывали в церкви и не только поставили свечку, но подошли и под благословенье к священнику. Из церкви Родион привез Легина на квартиру к сестре, где нашлось и выпить, и плотно закусить.

Тогда еще не обремененные общим грехом и церковными обетами, они били искренне рады друг другу. Легин не раз вскакивал из-за стола и набрасывался на пианино, едва не в слезах восклицая:

– Ну, курва, руки не работают, пальцы как у кочегара!.. А помнишь, Родька, как мы с тобой на эстраде задвигали!..

Елена не замечала, что Легин играет, Легин – молчит, хотя по части веры был он многословен и откровенен:

– Мне ведь, Елечка, в крытке сон был – креститься! Меня ведь в камере поп и крестил… Я и не намерен отрекаться, только ведь, слушай, убедил меня во многом и Толстой. Церковь – это все-таки не Христос, вернее, она Христос с чудесами – и это то, что чаще всего отрицается. Я хоть ни разу не причащался – не знаю, но что это за тело Христово, кровь Христова?! Братцы, ну, не надо из меня Фофана делать, не хочу. А потом: чекистов, говорят, в попы засылают, и вот какой-нибудь майор Пронин и станет мне байки заколачивать – и буду я ему исповедоваться в грехах… Что хочу сказать: я за эти годы убедился, что Христос – это одно дело, а ученики-пропагандисты со своей церковью – другое. Ну, как Маркс – и советский марксизм во главе с Сосо… Я думаю так: мне надо договориться на паритетных началах – оставаться крещеным, христианином, но в церковь за обрядами – не ходить,

– Это как один Шурик говорил: «Люблю блатную жизнь, но воровать боюсь».

– Какой Шурик?

– Да был такой – Легин, – напрягаясь и темнея в лице, ответил Родион.

Отец на последней свиданке после суда сказал вполне определенно:

«Ты, Саша, повел себя так, как будто у тебя нет родной семьи и ты сам по себе. Ни судьба отца, ни судьбы брата и сестры тебя не волновали и не волнуют. А ведь моральная ответственность друг за друга на каждом в семье должна лежать. Боюсь, что со временем и твои дети обойдутся с тобой так же, как ты обошелся со мной.

И все последующие годы сын гордился своим ответом отцу:

«Моя половина уже истреблена, и это дает мне право не печься о второй половине. А с тобой нам нечего делить».

Тогда отец испытующе долго смотрел на сына и наконец обреченно сказал:

«Я ушел в отставку». – И это прозвучало как: я лишился всего. Но и тогда сын не смягчился:

«Я тоже еду в отставку…»

Перед генералитетским домом остановилось обычное такси. Все в том же расстегнутом бушлате появился Легин, и все так же приволакивал он за собой рюкзачишко вплоть до третьего этажа.

Вот она, высокая дверь направо с утопленной в стену кнопочкой звонка. Нет, с площадки не услышишь звонка, не услышишь и шагов внутри квартиры – тихо откроется дверь, днем, наверно, без цепочки…

– Хеллоу, старик. – И сын, обдав отца спиртным перегаром, прошел мимо рук, причем оговорившись: – Ты для начала иди рассчитайся с таксистом… да не жмись, брось на чаишко.

И отец понял сына, понял и то, что стену между ними уже ничем не прошибешь.

Когда Легин старший возвратился с улицы, Легин-младший в кальсонах расхаживал по квартире, как бы присматриваясь, а где ему удобнее разместиться. И конечно же обниматься они уже не стали. И это после шести лет!

– Отец, приготовь мне ванную и чистое белье, я шесть лет не мылся в ванной.

– А ванная… она на месте, – холодно ответил отец. – А смену белья – подбери что-нибудь из моего.

Итак, начиналась новая жизнь на Малой Грузинской.

Легин устал от лагеря, потому что все годы сопротивлялся лагерю – не отбывал, не отрабатывал, а сопротивлялся. И вроде бы ничего – выжил. Но как только освободился, как только доехал, так и силы оставили, и воля ушла. И там, и в дороге он видел себя летающим по Москве, мысленно он навещал всех своих подруг. А на деле даже не хотелось выходить из квартиры. Сидел на диване, подобрав под себя ноги, смолил сигареты и глушил чай.

Брат и сестра, робея, лезли общаться. Но брату – ему исполнилось уже двадцать лет – Легин обычно говорил: «Пошел вон, глухарь», – брат был тугой на одно ухо; а сестре – ей не исполнилось и шестнадцати: «Пошла вон, дура». И других слов для них пока не находилось.

Мачеху Легин вдруг начал величать по имени и отчеству. Когда же она удивленно воскликнула, «Как?!», он невозмутимо ответил: «Вера Петровна, а мы ведь совсем чужие». Мачеха как будто захлебнулась.

Отец рано уходил на службу, приходил поздно, отмалчивался и наблюдал. Наблюдал неделю, две, и в конце концов однажды вечером вошел в комнату к сыну.

– Здравствуй, репрессированный сын. – Его большой рот горько перекосился.

– Здравствуй, гражданин полковник, – тем же тоном ответил сын.

– Я не по части людей, я по части пушек. – Отец прошел к окну, отворил форточку, сказал, присаживаясь к письменному столу: – Ты пока не кури, я совсем задыхаюсь…

– В крытке у нас поп сидел в одной камере, так у него шары на лоб от курева лезли, ничего – приучили.

– Слава богу, здесь не тюрьма.

– Как не тюрьма – тюрьма! Самая настоящая. Вся Россия зона. Так и называть будем – российская зона! Или нечерноземная зона…

– Ладно, зовите… Мне бы уж в своей квартире разобраться.

Отец и сын мало чем походили друг на друга, разве что рты у обоих большие, но большой рот был и у матери.

– И давай договоримся, – предупредил отец, – без грубостей, постараемся понимать друг друга. Я все-таки тебе родной отец.

Сын скривил губы и дурковато пожал плечами. Нет, ему вовсе не хотелось злословить или перечить, не то было настроение, но все эти ужимки и передергивания плечами начинались невольно – как самозащита. И это тянулось с детства: стоило с кем-то сойтись, как начинался театр. И лишь с возрастом игра стала его естественным состоянием, а поначалу играл, причем с самоконтролем, «Вот уж в мать уродился», – посмеиваясь говаривал отец.

– Так вот, мой сын, требуется ответ на вопрос: сохраним ли мы мир в этой квартире?

– Мой отец, а что для этого необходимо?

– Ну, хотя бы никого не оскорблять. Относиться к брату с сестрой и к их матери так, как они к тебе относятся. И не забывать, что не семья подвела тебя под арест, напротив, ты всех поставил в особое положение. – Щеки его с глубокими складками возле рта двигались тяжело. И дышал отец тяжело – и сын вдруг пожалел его. Именно как родителя пожалел, который на склоне лет оказался между двух огней. И стоило сыну только урезать жестокость своего сердца, как тотчас и теплой памятью омыло грудь. Ведь все шесть лет, насколько дозволялось условиями и режимом, он получал вот отсюда посылки: сигареты, кофе, по лагерному рецепту смалец, сахар, чай и теплые вещи. И это подогрев, который действительно подогревал. А собирала посылки – Вера Петровна… Он нахмурился, одернул было себя за мягкотелость, но дело уже было сделано: сердце обмякло.

– Не надо, отец, я понял тебя, – предупредил сын. – Я, знаешь, поддошел, нервишки, надо бы к врачу, поглотать что-то… Братец с сестрой отпадают – это так, болонки, у меня от них голова болит. Но это пройдет… А с Верой Петровной – тут уж, прости, я ничего не могу поделать. Моя родная мать провела год в одиночке, там и уделали. И это я очень до трагедии перечувствовал, когда сам мотался по тюрьмам… Пойми, во имя матери я не имею права называть Веру Петровну мамой. Хоть на язык наступи… И так я это пережил, так обыграл, что теперь уже постоянно живу матерью. Она мне и лагерь пережить помогла. Я грудник, а мать – в одиночке… – Губы сына задрожали, глаза слезами набухли. – И это надо пережить… чтобы понять.

С минуту-две молчали.

– Да, пережить надо. И я – пережил. Я остался с тобой, с грудником. Год я выбивал ее из-под стражи – Ворошилов и помог. Хотя ее, наверно, и освободили, потому что конец был предсказуем. А я был нужен для финской кампании… Но ты, Саша, сегодня должен знать и другое. – Сын насторожился: кое-что из дела матери он знал, но хотелось знать больше – и он насторожился. – Запомни, дело все-таки было, дело серьезное, политическое, международное… Меня уже после войны краем ознакомили с этим делом, и тогда я убедился, что лишь каким-то чудом и сам не оказался в одиночке…

– Или ты хочешь сказать, что я – ребенок по расчету?

– Я хочу сказать то, что говорю, – холодно пресек отец. – Я любил твою мать, и у меня к ней были только человеческие чувства и отношения – и никакой политики. Я ей не врал, не обманывал ее, кстати, даже не изменял ей… Ну а если с ее стороны на первом плане было дело – суди сам, что из всего этого могло выйти. Особенно в условиях жестокого карательного режима.

– Вот я и говорю, ты смотришь на меня, как на жертву…

Губы отца сжались. Казалось, сейчас он брезгливо усмехнется и скажет, ну, резкость, ну, неприкрытую пошлость. Нет, не сказал.

– Продолжай. Что ты там еще заготовил? – И далее отец говорил монотонно, даже спокойно, но презрительный холод уже не сходил с его лица. – Я смотрел и смотрю на тебя не как на жертву, а как на своего первенца. Ты не знал нужды в быту – был одет, обут, сыт, благоустроен и ухожен; ты вовремя окончил школу, получил музыкальное образование, получил физическое воспитание; поступил в вуз – вот это и есть родительская любовь на деле, за что, кстати, необходимо быть хотя бы благодарным… Удивительная способность потреблять, полагая, что весь мир обязан быть поставщиком собственного потребления. Кстати, и у матери такая слабость была, по части потребления…

– Не удивительно, я ее сын, – с усмешкой заметил Легин-младший. – Давай договорим после, меня что-то тошнит. – И действительно, он зажал ладонью рот, его выворачивало.

Да, Легин старший пережил. Пережил он и ожидание собственного ареста, пережил он и три войны, пережил и разочарование в любви, казалось бы, зрелой и нелицемерной… А тогда остались мужики Легины с няней Верой. Она и растила сына лет до пяти, а когда навсегда уехала в деревню к погибающим родителям, ее воспитанник устроил такой бунт и так смертельно заболел, что отец кинулся вслед за нянькой – и привез ее уже на правах жены… И долго не мог понять он, чем же рознятся его жены и что это вообще такое – первый брак. Однако со временем он все-таки разобрался…

Ни одна душа в лагере не знала, что у Легина – мать еврейка. А если бы и знали, так что из того. В России смешанные браки никогда не осуждались. Но Легин сам не хотел, чтобы знали. До времени он таился – зато каким же опытом обогатился за счет такой утайки! Он с особым восторгом убеждался, что это очень удобно – быть своим и в то же время Легиным да еще Ивановичем. Оставалось выяснить – это всерьез или мистификация? А вот выяснить это, оказалось, не так-то просто. И только в лагере в период свинцовых дней он воспламенился ненавистью и местью – за мать, за себя: око за око… Но даже по форме оставаться все тем же Ивановичем было приятно и курьезно; он и крестился, думалось ему, под манией сохранения тайны. В это время Легин и начал переоценивать всемогущую прелесть псевдонимов, когда Бронштейн вдруг становится Троцким, Губельман – Ярославским, Эпштейн – Яковлевым, а писатель Аронов – Рыбаковым – и все они русские… А может, это только экзотика, а может, что-то другое? Но решение оставаться православно-крещеным и не посещать церкви было, с одной стороны, неожиданным, но с другой – и по существу – закономерным.

Легин не выходил из квартиры. Сумрачный и больной, он выбирался на кухню: ел, пил, что хотел и когда хотел, бросал грязную посуду – и вновь скрывался за дверью. Все это можно было бы понять и пережить, если бы хоть как-то он общался с Верой Петровной. Но не возмущаться же действиями сына, которому и лет под тридцать, и за плечами его шесть лет политической тюрьмы. И Вера Петровна предпочла хорониться в своей комнате.

Во время последней встречи отец сказал:

– Скоро месяц, а ты без документов, без прописки, да что там, ты не выходишь из квартиры… Я понимаю, от такой контузии нелегко прийти в себя, но ты реши, как хотя бы бюрократически оформить твое пребывание в Москве, иначе могут выслать – и тогда выберут место жительства не по твоему желанию.

Сурово и холодно смотрел сын.

– Вот и иди, оформи, а я буду жить здесь, могу я жить здесь?

– Можешь, – ответил отец. – Эта комната твоя… Я ходил в органы – никаких, только после реабилитации.

– Плохо ходил, – проскрипел сын. И совсем печально заключил-добавил: – У меня болит голова, у меня нет сил выходить из квартиры, да и как я буду смотреть на эти протокольные хари, на гадюшник; я не знаю, куда мне идти, куда ехать, что просить, что делать, меня колотун бьет при одной мысли, что надо оформить, получить паспорт и где-то прописаться…

Отец слушал и грудь ему распирало досадой и болью – от собственной беспомощности. Ведь если раньше полковник Легин что-то мог и что-то значил, то теперь ничего не мог и не значил.

Но когда все сроки выходили, когда ясно было, что-то должно случиться, тихо, как пьяненький, утробно улыбающийся, в квартиру Легиных вкатился Меклис. В прихожей он шаркнул ботиночками по коврику и молча двинулся вперед, отработанно зная – путь укажут.

– Если к Александру, то сюда, – и Вера Петровна указала на дверь. А Меклис, как горяченький утюжок, неостановимо давил и двигался вперед, неся в глазах ледяной отблеск.

Несколько крепких возгласов – для встречи, а далее потекла скромная беседа под купеческий чаек.

– А мы ждем, и я жду, – говорил, как будто дурачась, Меклис, – а ты, как Иванушка-дурачок сиднем сидишь. А уже время жить, вот и живи. – Он выгибал жиденькие пальцы рук, похрустывал на каждом суставе, Легину казалось, что этих скрипящих сгибов на каждой руке вдвое больше, нежели у обычного человека. – Так, значит, все очень даже просто: поедешь в поселок, полтора часа езды на электричке, там тебе оформят паспорт, прописку, в лесном техникуме будешь дебилам преподавать английский язык, при техникуме найдут тебе комнату. Учись жить: ни требовать, ни просить ничего не надо – уже все сделано, все решено до твоего приезда, пардон, освобождения, а ты как Иванушка-дурачок сиднем сидишь. Завтра и ехать, нельзя сидеть – или тебе шести лет мало?.. – И далее голос уже звучал монотонно, без выплесков и хохмачек, и так убедительно, что не возникало никаких сомнений: так именно и надо поступать, все свершится по сказанному и определенному. Лишь формальности – и жить, жить так, как и вынашивалось шесть долгих лет.

И дрогнули мышцы рук, дрогнул и загудел позвоночник, трубным звуком пробуждая к жизни измученную голову… Стояли на высокой покатой горе – уж не Воробьевы ли то горы? – и далеко в туманной низине терялось укатанное подножье. И сел взнузданный Иванушка в саночки – маленькие саночки, детские, только сесть – и легонько ногой сзади подтолкнул эти саночки Легин. И тихо, тихо, затем быстрее и уже вихрем понеслись саночки с Иванушкой вниз, к сумеречному подножью. Легин с грустью помахал рукой саночкам вслед: прощай, Иванушка, – и когда махал, то видел и сознавал, что и его пальцы на руке стали многочленистыми.

Когда-то это был прямо-таки университетский деревянный городок. Но и сюда понадвинулась пригородная цивилизация: одна сторона общей ограды была уже порушена, два деревянных особняка снесены, рядом построено четырехэтажное панельное здание, на плоском фасаде которого значилось «Общежитие лесного техникума». И еще подобное же здание строилось – велись отделочные работы: учебный корпус. Было ясно, что техникумовский деревянный городок обречен на истребление. Не укладывалось в голове – зачем? Зачем крушить замечательные особняки с классными и лекционными помещениями, с лабораториями и кабинетами, с жилыми корпусами, утопающими в зелени, зачем все это крушить, а строить на взрытой изуродованной земле железобетонные чудовища с приплюснутыми серыми физиономиями? Зачем!.. Однако в голове уже сам собою встрепенулся все объясняющий и все поглощающий лозунг-ответ: чем хуже, тем лучше. Значит, жизнь идет своим порядком – и предстоит лишь отдышаться в этом «городке», чтобы затем включиться в дело. А пока – половина общежития едва совершеннолетних баб. Чем не малина!

Тогда Легин и не подозревал, что здесь ему предстояло прожить полных два года.

Именно через два года как гром среди ясного неба грянула реабилитация. Это было фантастическое, невероятное событие. Легин знал по опыту других, что теперь и реабилитируют тоже потоком: пятерку отсидел, через пять лет после освобождения реабилитация, чтобы хвостов не было, чтобы дела не тянулись, чтобы вроде бы и вообще ни ареста, ни срока, ни лагеря, ну ничего не было – такое подлое размывание собственных преступлений. Однако стоило заявить: имею право – реабилитированный! Как следовал презрительный ответ: для себя ты реабилитирован, а для нас с той же судимостью… И все-таки – реабилитация!

За подписью Орлова – прочел и в голову ударило: за отсутствием состава преступления. Курва, значит, нет вины, а шестерик отволок!.. Но уже тотчас: покупают на мякине – не пройдет!

Легин сидел за письменным столом в «своей» московской комнате, перечитывал реабилитацию и всякий раз чувствовал, как охватывает при этом дрожь, как судорогой сводит грудь… Еще накануне он не знал, что делать, как быть – сегодня же вдруг все стало ясно.

– Вот и реабилитировали, Саша, – тихо войдя в комнату, сказал за спиной отец. Сказал он с облегчением, от чистого сердца, хотя и всего-то несколькими часами раньше в страданиях морщился, пытаясь предугадать, а что же будет в квартире, если теперь же в свою комнату возвратится Александр. И он желал бы услышать одного: не намерен сюда возвращаться… И сын, наверно, почувствовал это – вздрогнул: резко повернулся он от стола, на какой-то момент задохнулся, и глаза его напряженно – и так знакомо! – округлились:

– Реабилитировали! – вскрикнул он. – Не виноват! – И руки развел. – Зря шесть лет оттянул! – И как будто надломило шею, сбычился и визгливо прокричал: – Не виноват! Простили – твои кореша по партии! Простили проститутки! А кто мне вернет шесть лет насилия?! А два года в тюрьме! А университет! А два года за чертой оседлости!.. Они прощают мне! Да только я им не прощу!..

И ничего не было под руками, что бы можно было грохнуть об пол. И он схватил со стола реабилитационную справку, чтобы разорвать, бросить под ноги, и топтать, и плевать на эту справку перед остолбеневшим бледным отцом – перед полковником, перед коммунистом. И в тот момент, когда Легин младший должен был взвиться в новом истерическом вихре, в комнату чинненько внедрился Меклис и веселенько пропел как будто заранее заготовленную фразу:

– Ле-гин, справки надо беречь для истории… отбой, Саша, отбой!

– Да ну их на…! – рыкнул Легин и, пошатнувшись, упал на стул.

– Браво!.. Голос не мальчика, но зэка! – Меклис усмехнулся и негромко захлопал в ладоши.

И Легин обмяк и поднялся навстречу, вовсе и не догадываясь спросить: а как это узнал Меклис, что он, Легин, здесь, в Москве, и что ему пришла реабилитация.

Отец медленно повернулся из комнаты. Легин досадливо махнул ему вслед рукой, отмахнулся, а Меклис изобразил на лице недоумение.

– Вот и сделано дело – поздравляю. Теперь и в беседу можно – расслабиться, – тихо сказал собеседник.

За круглым столом в центре помещения два стула напротив, второй из стульев и занял Легин. Одет он был подтянуто и строго, как, может быть, никогда: в темном костюме, в белейшей сорочке с бабочкой; и волосы его с рыжеватым отливом были парадно уложены. И все-таки чувствовал он себя неустроенно, настолько все здесь было многозначительно и таинственно. И эта комната, куда его только что ввели, представлялась комнатой без окон и дверей, хотя дверь-то уж наверно была, в дверь и вошел Легин. Но все заслоняли сплошные шторы, так что при непонятном, почти мистическом освещении никаких световых проблесков не было видно. И когда Легин сел к столу, он не мог разглядеть даже собеседника напротив. Руки, грудь и чисто выбритый подбородок – все, что мог воспринять Легин. Зато от начала и до конца долгой беседы он чувствовал на себе столь пристальный испытующий взгляд, что мстилось, что и он видит глаза собеседника, как будто оправленные в прямоугольную черную рамку… Не прожекторно, но прямо и надсадно его слепило целенаправленным светом, так что невольно приходилось созерцать руки собеседника. А руки его, обрамленные белейшими манжетами сорочки со вспыхивающими алмазами запонок, были в постоянном движении – то очки, то сигареты, то брелок в форме маршальского жезла, то отвлекал темный отливистый перстень на указательном пальце. Руки крепкие, гибкие, с фарфоровой гладью. Из таких рук не вырвешься, такие руки – крепость.

Одного Легин так и не смог понять, что его-то лицо в мельчайших подробностях собеседник видел и созерцал без напряжения со своей стороны.

– Итак, брат, здесь можно говорить вслух, это, может быть, одно из немногих мест в столице, где можно говорить вслух, а вслух говорить – важно, иначе поверишь в собственную неполноценность.

– Вслух говорят только в концлагере, – напряженно сдвигая подбородок на левое плечо, ответил Легин.

– Это в том измерении… Что необходимо – от прямых средств до проработок вычислительных центров – будет. Надо лишь работать, и работать только от себя, и даже более важно – жить вне всяких подозрений, сомнений и упований. И сообразность, чтобы личная «реклама» соответствовала общественному уровню. Белую ворону заклюют. И еще: ну… должны быть гонимы и под покровом… Гнать никто не будет, индивидуально действовать можно открыто. Кто-то, естественно, сядет, как в жизни – ты сидеть не будешь. Словом, работа на будущее, чтобы лет через десять внешние кадры были бы готовы. Работать их руками, но дело ни в коем случае передавать нельзя.

Застыла пауза. Легин заметно нервничал: ведь это было то, что он искал с двадцати лет, то, о чем он мечтал т а м, на нарах; ведь это на всю жизнь – прямое продолжение, дело, которое не кончается. И Легин сомневался – не верил в свою энергию, в свою удачу.

Как тень из тени бесшумно появился человек – на стол легли курительные принадлежности. Закурили сигареты, каких и курить не приходилось.

– Как часто могут быть встречи?

– Дам знать… При необходимости на связь можно выйти в любой час.

– Не завязнем… трясина.

– Все в наших руках. Необходимо лишь выжидать – время, и это бывает утомительно. Но не следует торопиться… Привыкайте исчислять время годами – и никакой трясины. Мы приходим и уходим – и только дело наше остается.

– Наше дело…

Легин отметил, что его голос тотчас гаснет, слова глохнут и вязнут в драпировке штор, и в то же время голос собеседника хотя и тихий, но отдается как в каменном колодце – с хрустальным отзвуком. Заметил он и еще одну странность – дым от курева точно засасывало в потолок. И все-таки поражало и удивляло другое: в центре Москвы, где, всегда так думалось, квартируют сплошняком чекисты и вохровцы, спокойно по-хозяйски размещался особняк, глухо зашторенный, и обитатели его на десятки лет предопределяли будущее вот этого самого внешнего окружения вместе с вохровцами и чекистами. Здесь работали люди, знавшие истину в будущем, которым всего лишь было необходимо выжидать – время.

И все-таки Легин справился и с волнением, и с обстановкой, справился и почувствовал себя личностью значимой – ведь он, в конце концов, не только вчерашний лагерник, но и человек, отдающий себя целиком и полностью делу, он тоже всю жизнь будет рисковать, а если так, то и страх может быть только Божий, а если боги поселились на земле, то, стало быть, может и oн себе позволить больше того, чтобы лишь метать чечевичную похлебку. Подумав так, он и овладел собой. Осилил зэк, который в отчаянье или ненависти уже ничего не боится. И он сказал:

– Куда идти, то есть даже не идти, это ведь известно, куда ведут наши дороги, но куда, к чему вести, ну, флейта, дудочка – это ведь важно, чтобы шли, чтобы сами шли.

– Практически это не твоя забота – это общая идея, и решается коллегиально. Твое на ближайшее десятилетие дело – разоблачение и разрушение. Идея разрушения сегодня наиболее священна. В мире нет ничего нового, и все подлежит разрушению или сносу, и человек тоже – в этом идеал. Только в вечном разрушении залог нового. Представь – какова идея! – если бы вдруг разрушение прекратилось, если бы мы оставили в покое весь этот мировой хлам с базисами и надстройками. Мир оброс бы жиром и плесенью. Человечество вымерло бы, и уж по малой мерке – выродилось бы и одичало. О, миссия разрушения – великая миссия! Человечество так и погрязло бы в первобытности, если бы не мы… Я тотчас и впадаю в эмоции, как только об этом заходит речь. Слабый я человек, очень слабый, – холодно и монотонно говорил собеседник, слегка вскидывая сигаретку над столом.

– Да, но не выставишь в образе идеала кучу щебня, – намеренно с иронией возразил Легин. – Ведь и сам по себе идеал необходим не менее, чем разрушение. Иначе чем жить? А если я вижу идеал в Христе? Хорошо, я соглашусь, что Христос – человек, пророк, философ – только человек, без приложения, ну, как согласился тот же Толстой, но и в таком случае – это идеал

– Он тоже мечтал разрушить храмы, но у него не хватило ни сил, ни опыта, чем и гордятся… У нас есть опыт, у нас есть идея. А других необходимо просвещать, чтобы то, что мы предложим, и было бы их идеалом. Любая абстракция, даже в живописи – наше, идеал – разрушение. Несколько ложная, но необходимая работа – средства и цели.

– И все-таки это слова. А мне нужен прямой ответ…

– Не шали, не надо… Ты знаешь: для них идеал вечен – нация с большой буквы. Это же провальная глубина – нация. Повернуть на человека – и глубина для идеи.

– Но это же вакуум.

Собеседник тихо засмеялся, как будто заклохтал – и была в этом как будто немыслимая веселость.

– Великолепно! Бесконечный вакуум… Для нас – человек. Человек – это звучит гордо. Человек – идеал, стремись. Права человека – стремись.

– В вакуум, – недозволительно фыркнув, пробормотал Легин. – Я понимаю: заземление, человек на земле – и все, гниющий материализм и так далее. Но ведь тогда я взбунтуюсь, возненавижу и взбунтуюсь, и применю вседозволенность.

– Для того и мы, чтобы и такой реакцией управлять – пригасить или сделать ее целенаправленной.

– И все-таки Земля – и человек поклоняется земле, даже вопреки идее. И все мы земные люди – нельзя же бесконечно жить на пересылке.

– А я-то думаю, к чему все это? Конечно же не на всю жизнь! Организуем вояжи, смену декораций, отдых, есть же и у нас заповедные места, даже государства… Пересылка на всю жизнь отменяется. И здесь надо устраиваться по желанию, по выбору, но без демонстрации…

– О̓кей, – точно мурлыкнул Легин.

Легкий непринужденный разговор продолжался…

Продолжалось затяжное выжидание Елены. Угловы в очередной раз находились в зарубежной командировке и вот-вот должны были возвратиться. А Легин в то время переживал наваждения: Еля плывет по зоне, а следом шлейф «болельщиков». И только он, как загнанный, наблюдает за ней со стороны, сам не ведая того, клянется: похитить этот огонь… Теперь же виделось это не в жажде похищения огня, а, скорее, в жажде возмездия за свои юношеские томления. Он спорил с собой, вступал в объяснения и доказательства, и кое-что звучало даже драматично: «А что она сестра Родьки, так что из того – пусть сестра, пусть старше, пусть – что угодно. Я унижен своей беспомощностью – и я имею право… Она с детства моя, так почему же Углов – нет, я наверстаю потерянное, иначе всю жизнь я так и буду унижен. А ведь я имею право возвыситься – и это не посягательство на чужое право. А может, и она…» Вокруг подобных умствований и вращались монологи и диалоги – и это настойчиво увлекало в соблазн, в грех, точнее даже – в радость греха.

Мысленно, в чувствах своих он уже давно жил с Еленой. И страсть эта выверяла его каждый шаг, каждое действие. И когда он, внешне разбитый и потерянный, кружил вокруг подъезда, твердо уверенный, что ее нет дома, но что она скоро будет, он даже не сознавал, что вот так кружит уже десять лет…

Она появилась внезапно. Но даже когда такси вкатилось к подъезду и в нос ударило бензиновым перегаром, Легин вздрогнул и напрягся – она. И действительно, повременив, Елена выбралась из салона – очаровательная Еля даже в бабьей полноте, даже в свои тридцать пять лет. И рот Легина точно окостенел, да и сам он весь на какое-то время стал неподвижен.

Машина уехала, а они стояли в молчаливом единоборстве: она уже все поняла, и бабья жалость шелохнулась в ней… Где-то дворник запоздало шоркал по тротуару скребком, посапывала и повизгивала улица машин, оставляя навечно после себя дымку летучего смрада, плоские леденистые дома зияли окнами мертвенного света, а здесь, на удивление в пустынном проходном дворе никого не было, лишь они – преступно одинокие. И даже навстречу друг другу они шагнули одновременно – подельники.

– Ты что, Саша? – растерянно удивилась она. А он молчал, хмуро потупившись, молчал. И тогда она виновато усмехнулась и по-кошачьи передернулась под мягкой шубкой. Он невольно погладил ее рукав. – Я давно уже знала об этом, – тихо продолжила она, признаваясь, – я чувствовала это…

А он как будто так и не мог ни что-то сделать, ни что-то сказать. И тогда она положила руку на его плечо и, потянувшись, поцеловала в морозную пылающую щеку, еще не понимая, что вот этого и нельзя было делать.

Так невинно, по-школьному, и свершилось падение ее.

После реабилитации Легин жил в московской квартире, но теперь уже не временно – постоянно, с пропиской. Он много работал. Переводы для видимых доходов – не в счет; переводами занимался урывками, по ночам. Главное же – общественная деятельность, и к нему на Малогрузинскую, как на прием к гомеопату, шли и шли в основном молодые люди. «Сморчки в беретиках», по определению отца. Иногда сходились с вином, со своей закуской, объявляли обычно чей-нибудь день рождения – и вели себя бесцеремонно, забирались даже в ванную ополоснуться. Появлялись и более солидные люди, они и величали сына Александром Ивановичем. Постоянные звонки, дверь только что не сходила с петель… И вот это бесконечное шествие доводило Легина старшего буквально до изнурения.

Именно в это время после очередной ходки освободился Лось, который вдруг энергично и грубо начал ухаживать за дочерью Людой – и это окончательно сокрушило терпение. Выждав, когда в квартире никого не осталось, отец вошел в комнату к сыну:

– Послушай, Александр, что все это значит?! Этот бугай, твой приятель, вламывается в комнату Люды и несет там пьяную пошлость, а ты спокойно сидишь у себя, как будто ничего не происходит! Это что?

– Ничего не происходит, – вяло отозвался сын, даже не повернувшись от стола. – Что, к этой дурехе и войти нельзя?..

И Легин старший задохнулся от гнева:

– Встань, отец с тобой разговаривает! Это что за хамское поведение?! – В два шага он приблизился к столу и рванул сына за плечо.

И сын поднялся, флегматичный и презрительный.

Отец был одет нелепо – домашние туфли, пижамные брюки, а на плечах старый форменный китель на майку.

– Ну что ты дергаешься, отец. – И усмехнулся: – Бугай, то есть Лось, – парень вполне достойный, три срока оттянул, человек дела…

– Прекрати! Я не позволю тебе заниматься в моей квартире сводничеством!

Вот тогда и у Легина младшего губы дрогнули:

– А между прочим, старик, это квартира и моя, запомни – моя, заруби на носу – моя.

– Тебя никто и не выселяет отсюда. Но я не позволю превращать квартиру в место для шабаша, в проходной двор, в трактир – загваздали, затоптали, от курева уже дышать нечем. Мало того, теперь и к сестре подпускаешь этого, простите, уголовного типа. Я требую: прекрати или сними себе комнату в другом месте. Не обращаться же мне за помощью в органы…

Сын стоял с заложенными за спину руками, смотрел на отца и, увы, ослепленным сердцем не видел в нем отца… И все-таки теплилась в нем душа, и в голове теснились попутные мысли: а ведь сколько этот человек делал доброго, сколько приносил он в эту квартиру детской радости, а вот поди ж ты – все как будто испепелилось… Хотелось смягчиться, хотелось улыбнуться, хотелось даже обнять отца и успокоить, но перед ним стоял отчужденный человек.

– На сегодня хватит, – холодно остановил сын. – Ты и так уже слишком далеко зашел. Только за «сморчков в беретиках» тебя следовало бы… наказать, не будь ты моим родителем. Можешь идти в милицию. На Лубянку, куда угодно можешь идти – ничего не изменится. Переселяться на частную я не намерен. Я эту квартиру разменяю – я решил. А вмешиваться в мою личную жизнь я не позволю. Пойми ты, я занят политикой, готовлюсь выступить против таких, как ты, сталинистов, и своротить меня с этого пути теперь уже никто не сможет, тем более – ты. Доживай, и помни свое место – куда ты лезешь… Никто не покушается ни на твою жену, ни на твою дочь, ни на твою квартиру, а вот по части «шабаша» – воздержись, отец, это я тебе говорю… И неужели ты не понимаешь, что от вас и от вашего коммунизма скоро останется свалка; вы все уже проиграли – будущего у вас нет. Ленивое тупое племя, променявшее своего Бога и свое Отечество на жирную бульонку…

Пули ложились кучно, убойно, и уйти из-под расстрела было уже невозможно. И только тогда, перед стрелявшим сыном, в состоянии последнего потрясения полковник Легин впервые до ясности был озарен: сами во всем и виноваты… вот и влепил по расчету артиллерийскую вилку: от всего отказались – и Бога своего и Отечество променяли на политический фетиш… все-то забыли, бросили на попрание свиньям – и землю, и крестьян, да что там – Россию затоптали и заплевал и… вот и взрастили на лжи, а теперь расплата – будущего у нас нет… И он вдруг ярко представил, в каком же неистовом московском Содоме прошла вся жизнь, а судя по сыну – то ли еще будет…

Рослый, большеголовый, как будто налитый свинцом, Легин старший незряче смотрел в пол – и уже не воспринимал сына: ни голоса, ни гнева, и только звон в ушах.

Ночью его разбил инсульт.

Весь последний год Степа взрослел. В этом убеждали себя и родители. Будучи единственным ребенком в семье, он привык считать себя центром вселенной. Именно вокруг него вращалось все, и он привык считать, что вокруг него и складывается любое семейное благополучие. С пеленок, когда между родителями лишь намечался раздор, каждый из них в эту прореху спешил подсунуть Степка – и оба неизменно умилялись: сын примирял. Рос сын и не сомневался, что все лучшее – ему, что и родители-то существуют – ради него. Ему же оставалось: быть лучшим – в окружении, в школе, на занятиях по языку и музыке. И если он лучший, то и в дальнейшем – весь мир будет вращаться вокруг него. И когда семья вдруг распалась, поначалу думалось – в шутку, но уже вскоре выяснилось – всерьез, первое, что Степу поразило – с ним-то никто не посчитался. Как-то вдруг он остался один, не причастный к окружающей его вселенной.

Миф центризма – рухнул. Отец даже не предложил союза, мать обрела первостепенного, тогда еще неведомого человека – любовника. Он же, вот так – в один день оказался никому не нужен. И Степок незамедлительно отозвался на событие – он прекратил всякие занятия в школе и дома, погрузился в думы; необходим был ответ на вопрос – кто же он есть на самом деле?

Степа не раз прибегал-врывался к всемогущему отцу, чтоб выкрикнуть громко в лицо: «Ты мой отец или нет?! Я – сын твой или нет?! Почему я тебе не нужен?!» Но стоило лишь глянуть на отца – на его занятость и казенную сосредоточенность, как тотчас все внутренние выкрики гасли, складывали крылья. Он умалялся перед отцом, ненужный и зависимый, потому что из отцова кошелька извлекалось их с матерью благополучие. А вскоре и вовсе – отец обзавелся новой семьей и уехал в загранкомандировку.

А мать? Мать трепыхалась и восклицала:

– Степок, ты уже взрослый – все понимаешь. Муж и жена paзошлись – в Москве половина семей распавшихся. Сам вот женишься – поймешь.

– Вы разошлись, но меня-то развести нельзя, мне что – удавиться?

– Степок, не задавай глупых вопросов! – с досадой пылила мать. Но хотя и пылила, но понимала, что сын в потрясении. Думать же об этом было страшновато, легче – вовсе не думать.

И конечно же, Елена понимала, что ее семейная жизнь кончена и не возобновится: такие, как Углов, уходят один раз; думать о Легине, как о семьянине, было бы смешно. Ведь она лишь пожалела его – так сама она считала, вовсе не признаваясь в том, что уже задолго искала подобной жалости.

Но как же это могло случиться, где причина этому? Возникал и такой вопрос, только отвечать на него было вязко. Да и оценивалось случившееся проще, обыденнее: жена изменила – семья распалась, и нечего городить о причинах. Старо как мир.

И все-таки был человек, который думал и об этом, который не мог не думать об этом – брат Родя, отец Евлогий.

От монастыря до железнодорожной платформы Евлогий бежал, как если бы мог он что-то исправить в быстротекущей свершенности. И только когда взбежал на переходной мост – остановился, еле переводя дыхание… Рельсы, рельсы серебряные, укатанные рельсы на север и на юг, бетонные платформы – и ни одной электрички, никакого движения. Низкие тяжелые тучи наносило с севера, но было тепло… И мгновенно вспомнился приезд сюда, когда решался вопрос – быть или не быть семинаристом, монахом. Он стоял тогда вот здесь же, на мосту, пытаясь понять, услышать или уловить волю свыше. Преследовала и гнала дерзкая неприкаянность; с другой стороны – он смутно догадывался, что без пут и вериг может со временем впасть в уныние, надломиться – и тогда… Там из петли вынули, здесь – не вынут. Именно на мосту, именно в тот час жизнь и смерть предстали равно естественными – требовалось лишь определить, выбрать продолжение. Именно тогда в короткую минуту он и понял, что человек слаб и без Бога ему не одолеть темную стихию. Да и смерть представилась всего лишь как проявление слабости человеческой. Человек умирает тогда, когда он соглашается на смерть, не видит целесообразности жить. Выход из тупика – или – естественный шаг в иной мир. И человек должен понять свой путь, справиться с выбором… Тогда он понял. Понял и на этот раз; медленно пошел он к платформе вниз по нелепым с арматурными углами приступкам, под гнетом беды и откровения.

По-божески, да и по-человечески: жить в достатке и даже в роскоши и иметь одного ребенка – грешно. Вот об этом вскоре после освобождения брат и сказал сестре. А у сестры и глаза на лоб: «Братец, да ты спятил: кто же сегодня многодетность признает? Дуры да дураки. Иметь бонну, няньку, домработницу нет ни средств, ни условий, а так вот – да к тридцати пяти годам обернешься старухой». Действительно, сестра старухой не обернулась, но и счастливой не стала.

Навалившись плечом на подрагивающую обшивку вагона, прикрыв глаза, Евлогий, казалось, дремал. И не было ему дела ни до соседей по вагону, ни до остановок, ни до времени – как в трюме, когда не знаешь, куда тебя везут, где окончится твой этап и что теперь происходит за пределами трюма – безразлично, и только захватившая в тот момент мысль в уставшей голове.

Нет веры, потеряна вера – утрачен жизненный компас. А ведь без компаса нельзя, без веры жизнь теряет смысл и рано или поздно начинается не жизнь, а доживание. И человек утрачивает всякие права. Вера – живая жизнь, нет веры – и жизнь мертвая.

И об этом он тоже сказал сестре уже после пострига. В ответ она засмеялась:

«Да ты что, брат, или в монастырь решил меня заточить! Всегда были верующие-фанатики и атеисты, значит, религия – это надстройка. Иначе после рождения человеку предлагался бы какой-то выбор. Выбора нет, значит – это единичное, случайное, временное, надуманное. Так уж вот так: тебе дано, если не врешь, мне – не дано?

Борис сказал кратко, по-мужски:

«Лучше, Родя, не верить, чем врать. Вот я и не вру».

И все-таки Степу крестили – на всякий случай, что ли. Крестили – и забыли, что человек и жить должен по заповедям Господним. Неприученный с детства, в церковь на исповедь Степа не ходил и проповедей не слушал, а доводы Евлогия не воспринимались – несть пророка в отечестве своем.

И вот обзол: Евлогий сознавал, что глубоко в себе и он так думает; из-под того же асфальта выбивается – их сомнения и неправда живут и в нем. А это означало, что он все еще живет двойной жизнью, подавляя одну из них собственной волей, трудом души и разума; и если этот труд остановить, то и сам он весь может оказаться перелицованным.

А затем он действительно задремал… И началось наслоение лиц и мыслей, и уже мнилось, что в душе ведется спасительная работа – и это снимало боль.

Он открыл глаза, когда по вагонному радио была объявлена остановка «Москва-3». И только теперь он понял, что уже допустил много оплошностей: ехал он в монашеском облачении, не захватив с собой даже портфеля, не имея в кармане ни рубля денег.

«Господи Иисусе Христе Сыне Божий, помилуй мя грешного», – беззвучно прошептал Евлогий, поднялся и пошел в тамбур – там, показалось ему, нет людей. Но люди были всюду, и он с тоской вспомнил о своей кельи – там легче. И тотчас новое сомнение: а не потому ли он и спрятался в монастыре, что там скрылся от мира, что там – легче…

Дверь в квартиру была открыта, и Евлогий свободно вошел в прихожую. И тотчас в нос ударил запах, который он отлично знал – это был трупный запах, скоро появляющийся в теплых квартирах – значит, дома. Поразило, что ни на лестничной площадке, ни в прихожей не было крышки гроба; поразило и то, что в квартире было тихо и безлюдно. Не решаясь заглянуть прямо в Степину комнату, он прошел на кухню: здесь за столом пили чай две незнакомые женщины. На вопрос: где сестра? – последовал ответ: в большой комнате.

Сестра в темно-синем платье и черном кисейном платке сидела подле туалетного столика. Рядом с ней, сложив на груди руки, курила Нина – ее давняя подруга.

Брат подошел к сестре – она даже головы не повернула – и молча смотрел на нее в профиль. «Она, похоже, еще не плакала», – с раздражением вдруг и гневом подумал Евлогий. Хотел заговорить, но, повинуясь Нине, пошел за нею вслед из комнаты.

– Что, как? – в прихожей спросил Евлогий.

– Убили зверски, – тихо ответила Нина.

– Господи, – отшатнувшись и прикрыв ладонью глаза, обронил Евлогий. Щеки его потемнели, и он как будто с трудом перекрестился. Он не спросил, кто убил, где и когда, он, похоже, не мог ни о чем спрашивать – запрокинул голову и молчал.

Что-то упало-стукнуло в комнате сестры, и Нина юрко нырнула за дверь. А Евлогий как-то вдруг обмяк, склонил голову, поправил широкий черный ремень – монашеский обруч – и прошел в Степину комнату.

Непомерно большой и тяжелый гроб под крышкой с какими-то дурацкими украшениями-вензелями как будто завис среди комнаты. Окно было зашторено. Но даже зеркало сияло нахально и бесстыдно. Занавесив зеркало и как бы спрятавшись от самого себя, Евлогий включил верхний свет, перекрестился, приподняв, отодвинул крышку гроба – и руки оборвались, беспомощным стоном разъяло душу.

Ничего подобного он не видел: Степа был изуродован до неузнаваемости – красавец и баловень Степа.

«Господи, тебя-то за что так…» – прошептал Евлогий и с трудом опустился на колени – надо было прийти в себя…

Степу убили ночью, неподалеку от ближайшей троллейбусной остановки. Опознали его по ученическому билету. Рядом с ним валялся кухонный топорик, привезенный Угловыми из Вьетнама. Видимо, Степа сам и прихватил с собой оружие. Оставалось неясным, когда и с какой целью он ушел из дома. После ужина мать не видела сына, полагая, что он наглухо уединился в своей комнате – так и бывало в последнее время… Даже убитого его все еще продолжали убивать. Ни письма, ни записки дома не нашлось. Все карманы Степы были вывернуты, хотя даже позолоченные часы не взяты; ученический билет находился в нарукавном кармашке… Завели расследование, но уже тогда было ясно – тщетное.

Отпевали Степу по настоянию Евлогия в церкви на Новокузнецкой.

Отца на похоронах не было, он узнал о смерти сына, когда его уже похоронили.

Елена плакала, впадала в обморок.

Евлогий ожесточился, был холодно молчалив. Дома он выпил стакан водки, ушел в Степину комнату, где и затворился. Сестра дважды торкалась – он не отзывался.

– Надеяться на зарубеж не приходится. И здесь денег никто не отвалит. Одни сами нищие, другие не сочтут нужным или зажмутся. Собирать по рублю, как это для понта делает Легин для своей «Правозащиты» – туфта. Это для отмашки по рублю: десятку набрал – пропил. Да нам, если подготовить и перепечатать хотя бы сто экземпляров, надо продавать по четвертаку за штуку, иначе не окупимся. А ведь и жить на что-то надо. Без средств со стороны – не обойтись, – спокойно и взвешенно говорил Осокин.

Кивал в ответ Константинов – соглашался. И безысходная тоска плутала по его добродушному лицу. Речь зашла о бесправии, о всенародном обнищании. Решили организовать самиздатовский машинописный журнал русского национального направления – явление небывалое! – и тотчас выяснялось: денег-то нет – на бумагу, на перепечатку, на транспорт – нет. Свой труд не в счет, но и тогда – нет.

– Да если даже двести страниц, пусть по пятнадцать рублей затрат – это же и штанов не хватит. Может, и не затевать?

Наступило тягостное молчание.

– Нет, Вася. Надо вкладывать свои деньги. Хотя бы один номер, а потом уже с номером в руках искать богатых. Отказываться нельзя, нельзя молчать – преступно. Мы погибаем. Россия гибнет… Понимать, видеть и молчать – это все, это не просто гражданская, это общенациональная смерть. А мы пока еще нация, хотя и активно вымираем. – Он усмехнулся, печальный и решительный Осокин. – Понятно, все это еще и бегом в малую зону… Но надо же хоть как-то пробуждаться. Нужна хоть какая-то гласность; и Александр Исаевич стократно прав: слово правды не пропадает, а погибель наша – во лжи и молчании.

– А я вот как-то не уясню идейную сторону задуманного. Не вижу движения – что нам напишут, во имя чего… Ты скажешь, напишут что напишут, правду напишут. А во имя чего? Ну, интернационалисты работают на вечный развал, чтобы не успевала идея укореняться в национальную почву, чтобы постоянно все разрушалось и обновлялось, чтобы не допускать национальные кадры к делу, даже к образованию, чтобы со временем сделать из нации рабочий скот. Это – как день ясненько… Ну а мы попытаемся разоблачать систему от первого дня ее существования. Понимаю. Но вот во имя чего – не могу понять… Я, факт, не политик, я – художник.

– Да тут и не надо быть политиком… Нам хоть как-то укорениться, удержаться. Великое государство уничтожено, великая культура уничтожена, великая Москва разрушена, великий народ рассеян. Но как в Москве архитектурный Кремль, так в культуре и государстве есть живые островки, эти вот хотя бы островки уберечь во имя малого возрождения. От Римской империи осталась Италия, От Византийской – Греция, от Российской должен остаться хотя бы славянский союз или федеративная связка – Россия, Украина, Белоруссия. Чтобы не раствориться вместе с культурой. Космополиты как раз этого и хотят.

– Неужели так и истребят – всех?

– Нельзя всех, рабы – останутся… Думать приходится только о самосохранении: вера, язык, земля, народ… Скоро всполохнутся национальные окраины, и только Россия останется мертвой, если мы, славяне, не начнем бомбить в колокол…

Вот так за пустым столом Осокин с Константиновым решали – как быть? Оба понимали, затей они дело, то уж Запад защищать их или поддерживать не станет, и они при первом же слове загремят по этапу. Но и молчать – нельзя.

Из спальной вышла Людмила Александровна в нескладной юбке, в нескладной кофте, но удивительно – и тогда красивая и ладная. Она улыбалась, по-кошачьи щурилась и потирала ладонью ладонь. Села за пианино, тронула клавиши, но уже тотчас развернулась на вертушке в сторону мужчин. Губы ее капризно, что ли, дрогнули, подумалось, вот сейчас и скажет: «Господа, позвольте и мне слово, я все-таки тоже…» Но Людмила Александровна нарушила вступление:

– Мальчики, а запасы наши исчерпаны, денежек тю-тю. Это я к сведению… А по «Набату» не надо мудрить. Письменно определить задачи; купить бумагу, я в конце концов за месяц отпечатаю в пяти экземплярах. И начать обход: если никто не раскошелится – тут уж ничего не поделаешь – готовы. Есть материалы по Скобелеву, по разрушению Москвы; обставить информацией для общего направления – и дерзать… Только ведь, Осокин, ты один не потянешь – Вася уедет, я вся отдаться делу не могу – нужны помощники… И еще – привлечь кого-то из духовенства, чтобы в вопросах религии дров не наломать. Может, отец Евлогий согласится? Он наверно в Лавру уже не вернется. У них ведь законы домостроевские – иначе бы церковь давно распалась…

Осокин исподлобья наблюдал за женой, и сердце его тоскливо ныло – ведь все, что она теперь говорила, было уже не раз обговорено, и даже с Евлогием переговоры проведены. Но вот повторялась она – и в ее устах это звучало, как откровение, как наука дела. Господи – тоже претендует. Осокин готов был понять ее как тщеславную женщину, но он не согласился бы признать в ней какого бы то ни было общественного лидера…

Уже через полтора месяца десять экземпляров первого номера «Набата» были готовы. Делателей было трое, но лишь Осокин поставил свою подлинную фамилию и почтовый адрес на обложке журнала. Теперь предстояло искать имена – деньги на второй номер.

Ростов объявился зимой, спустя полтора года. Был он весел и удивительно красив. Зима держалась теплая, но очень уж снежная. И по утрам, прежде чем убежать на службу, я расчищал дорожки от своего курятника до туалета и калитки, иначе моей гвардии утром с выходом трудно было справиться. А тут и Крещенье совпало с воскресным днем. Десять градусов мороза, а наши дорожки замело на полметра чистым мягким снегом. Позднее утро, а мы в постелях. Дети с хихиканьем бегают поочередно на кухню позвенеть в горшок… И вдруг – слышу восторженный ор:

– Пантюша, давай лопату! Не пролезу! С праздником, медведи!

Выскокнул из-под одеяла, глядь в окно: батюшки, Ростов по колени в снегу бултыхается! – Увидел – и ржет: изумительно статен!

– Подъем! – кричу своим. Мамки-то нашей нет, она раненько в церковь убегла с двумя бидончиками, за крещенской водичкой, чтобы на год и хватило. – Поднимайтесь, – смеюсь и я, – сейчас «Во Иордане…» петь будем. Уж если Ростов улыбается, значит, радость пришла.

Натянул брюки, надвинул валенки и выскочил навстречу. Дверь морозно стукнула по перилам крыльца, и Ростов, холодный и свежий, как морозное белье, облапил меня за плечи.

– Э! – кричу. – Не дави, у меня четверо!

– Ну, Пантюша, ну, брат! – И шепнул, склонившись: – Да ты на племенного годен…

Так, смеясь, с клубами холодного воздуха и ввалились на кухню. Я предложил раздеваться, разуваться, бросил ему теплые валенки и пояснил:

– У меня ведь дело такое: пока мои одеваются, тебе согреться надо. Не то малыша застудим, он у меня пока квелый. Выполняй!

– Ну, Пантюша, ну, патриарх! – воскликнул он. – Все будет, как велишь!

И только теперь я заметил, что у него другие зубы – с эмалевым естественным цветом. И это тоже как будто преобразило его улыбку.

Дети мои, как скворцы из скворечни, высовывали носы из-за двери, хихикали и прятались. А когда я вошел в комнату, старшие шепотком: «Батюшка, какой красивый!»

Через полчаса мы весело сели завтракать. Ели картошку с мясом и солеными грибами. Это был удивительный завтрак. Затем были не менее удивительные обед и ужин. Ростов, наверно, впервые вот так всем существом своим поверил в свои силы, в cвои возможности, в свою энергию, казалось бы, угасшую навсегда. На зимней сессии он сдал экзамены за третий курс института. Летом намеревался сдать за четвертый. И, похоже, его знания были настолько основательны, что он не встретил на своем пути возражений, решив за три года окончить пединститут. Бодрило его и то, что в один из толстых журналов он отнес свою статью о Достоевском – и в отделе статья глянулась.

Вместе с детьми чистили снег, так говорят дети, и Ростов таскал моих ребят на санках до упаду, причем так замысловато вскидывал ноги в валенках, изображая, как он утром лез в ботинках по снегу, что дети до захлеба смеялись – всю зиму затем вспоминали дядю Роста.

Вечером после восьми детей уложили; жена тоже валилась с ног – я посоветовал ей все же отдохнуть. И мы остались одни. Ростов извлек из портфеля бутылку водки:

– Давай, Пантюша, праздничные рюмочки – это уже за тех, кто в карцере.

– Стоп, – говорю, – я чичас «глушитель» повешу. – Так мы с женой называем старое ватное одеяло с крючками, которое я навешиваю на дверь в комнату, чтобы хоть как-то глушить стук печатной машинки.

И впервые, кажется, за весь этот радостный день Ростов нахмурился, посуровел:

– Ну, заразы… Общак на всю Россию, зону, пакостники, устроили. Ну, ладно я – один, я в подвале, на чердаке могу. Но у тебя – семь душ… Добьют, гады, добьют они нас, истребят…

Я и руками замахал:

– Э, не надо – сегодня редкий день! А на земле счастья не было и не будет… Набулькай по дозе… Сколько т а м ребят хороших, лучше нас, дай Бог им согреться на снегу.

И мы выпили. А надо заметить, что я при детях не то чтобы в рот, но в руки не беру спиртное – это уж я возвел в закон.

Зависла затяжная минута молчания, как будто жернов вручную заклинило, и Ростов сказал:

– Во, не виделись, не знались, а сошлись – и сказать нечего.

Я обнял его за костистое плечо:

– Потому и замятинка, что долго не виделись; кто каждодневно встречается, тому есть о чем говорить – только уши развешивай. А мы примолкли – и как плиту кувырнули на сторону. Брат мой, брат, скажи, как складывается? А я тебе поведаю о силе своего бытия… Легче верблюду в игольные уши пролезть. Да я говорил тебе об этом, т а м говорил – только и ты слушать не хотел… Для меня ведь вот за «глушителем» – и весь мир, вселенная, все здесь, а за порогом, за калиткой – заграница и связи. И я не мыслю другого и не знаю, как без этого воздействовать на окружающий космос или на земной беспорядок… Содом и Гоморра не внемлют слову – или пример, образец, или истребление под корень. Так вот я и буду жить – и пусть видят: и нищий может быть утешенным… Меня ведь одно изводит, так что нередко я и ночью в страхе просыпаюсь: вдруг – и детей кормить нечем. Палачи на все способны. Это, ясно, от маловерия – понимаю, а боюсь… Знаешь ли ты, что я с семилетнего возраста и лет до тринадцати простого хлеба досыта не ел… А так-то что, так: Бог не выдаст, свинья не съест… Наливай, Ростик, ещё по чуть-чуть, да чайку заварим… Жизнь – она мгновенье, и вот иногда глаза закрою – «кирпич» знаменитый или там ДОК, а открою – дети вокруг меня. Господи, да было ли время? Не затмение ли ума какое…

Мне сладко было говорить, и я говорил, а он задумчиво слушал и отлегало, видимо, от сердца, светлело, и уже улыбка блуждала по его лицу, и наконец он вздохнул, поднял взгляд и улыбнулся – отлегло.

…Мы ведь, друг мой, как живем? А на одну мою зарплату и живем – по тридцатке на рыльце. И ничего – даже в радости. Понятно, не без помощи – шмотки там всякие, обувь. Женушка пойдет в церковь, а оттуда целый узел принесет, все там друг друга знают – помогают друг другу. Часть не подойдет – отдаст другим, а большую часть наши и носят. У нас ведь всех размеров. Нищенство? Согласен. А по мне еще и братство. Поначалу я это как-то не понимал – на стену лез. Понял. Женка у меня мудрая… Система-то у нас самоедская, сама себя сожрет, сама себя истребит, она ведь таких грызунов взрастила – сожрут и систему. Это как блатные на зоне. Блатной, когда его уж зазнобит, он и Кума сожрать может. А у нас зона…

И закурили. Ростов покашливал, не замечая того, что держится за грудь.

…А жить все равно по правде надо. Для себя это, не для них. И не нужны мне богатства, не нужна мне власть, это жидкам она нужна, а мне покой, духовную свободу. Я должен перед собой и перед Богом жить правильно; работать, служить – по правде. Нет, не гнуться, как это «знатоки» твердят, а чтобы и перед угнетателем оставаться неизменным – вот и сопротивление. А беда-то в чем? Крышу над головой забрали, хлеб забрали – вот и беда, а если бы свой дом-крепость и хлеб не из партийных рук, то воскрес бы русский народ, как уже тысячно воскресал. А пока – наливай полней, чайханщик, чая… Нет, брат мой, и советской-то власти всего-то лет на сто хватит, а дальше – тоже жизнь будет, если не втемяшимся в тартарары или в американо-демократическую удавку… Я вот все думаю, а кто же для России сегодня наиболее ценен, спаситель кто? И воин сегодня – не спаситель, сегодня взорвут атомный реактор – вот и капитуляция, и хлебороб – не главное, воткнут дурака на трактор – знаешь, сколько дров наломает. Вот и думается мне, как и было испокон веков на Руси, сегодня в спасителях подвижник – подвижник в своем деле, в любом деле. За что взялся – там и подвижником будь. А за пакость вовсе не берись. Вся эта химия – пакость, радиация – пакость, так вот и руки к этому не прикладывай, уходи… Мужики пьют. А почему пьют? Да жизнь такая не нужна, такую жизнь только и остается что пропить. Это ведь тоже э-э-э… сопротивление, чуть было не сказал – подвижничество.

…А Легин – мужик юркий, левак-экстремист. Одна веревочка закручивается. Через сколько вот лет после Великой французской Парижская коммуна была – вот они к этому времени и готовятся – через семьдесят, семьдесят пять лет.

…Евлогий? А что Евлогий, Евлогий на приходе дьяконом. Он хоть и не окончил академии, правда, это может быть и к лучшему, переживет… Да что ты, хуже с сестрой, беда. И мужа потеряла, и сына потеряла, а теперь и самою в блядушки фалуют. Во как, одно за другое цепляется – только коготок зацепить… Диссиденты. Да я их плохо знаю. Мелькают знакомые лица. Только там не для русского человека. Мы ведь консерваторы, «на ура» что-то взять – возьмем, а так, чтобы дым в глаза пускать годами – не получится. У них – получится… Для русского человека ближе пассивность – личное самосовершенствование и общественная пассивность. Истерика – для них… У Евлогия?.. Был разок, прекрасное место. А живет он в утепленной садовой сторожке, домик садовый – две у него комнатки. Время есть, побывай: до Мытищ, а там по другой ветке, с конечной на автобусе. Тоскует он, тоскует – по монастырю, по Лавре…

Это был изумительный вечер, точнее – изумительная ночь, и сам Ростов был изумителен. Он много говорил о Достоевском, и меня поражала широта его взгляда. Как же много он наработал, как хорошо обогатился! Я смотрел на него, слушал и невольно мне становилось грустно: вот и еще один умный росс, которому властью определено похоронить все свои знания, идеи и устремления…

Я проводил его рано утром. Было темно и морозно; мы обнялись и я спросил:

– Брат мой, брат, а ведь ты печален и молчишь – что так?

Он хмыкнул:

– Меня, видишь ли, выгнали с работы – из-за судимости, а так как жилье у меня ведомственное, то механически я и его лишился. Переселяться надо. Вот и думаю – куда?

– Так что же ты молчал?! – рефлексивно воскликнул я. И вот здесь уже проявился характер – Ростов негромко сказал:

– А от этого, что изменилось бы? – Сам же и ответил: – Ничего.

Евлогий тосковал по Лавре, по монастырской келье. Вера в нем была, и вера теперь уже крепкая, пожизненная, но тосковал-то он по Лавре и потому, что лишился видения своего восхождения. Очень уж был он похвален, отличен, так что и не сомневался, заведомо определяя свою духовную деятельность. Он ведь даже не заметил, когда вошел в соблазн пророчества. Помутила и трагедия Степы. Был он в искушении, когда, не посоветовавшись с духовником, отправил властям в Кремль и патриарху предупреждения о втором пришествии Спасителя. Пришел срок – курьез свершился. Но уже до этого Евлогию было предложено на приход. Почему, на какой срок – об этом спрашивать монаху не должно. В одну неделю все и рухнуло. Поначалу помстилось, что и вовсе от церкви отлучат.

Служба два-три раза в неделю. А еще требы. Но настоятель уже старчески добрый позволял Евлогию то в Москву, то в Лавру. Но в Лавре без конца отираться было бы оговорено: приход – не дом отдыха. Все чаще Евлогий наведывался в Москву. Заезжал к сестре, но и здесь встречи оканчивались обычно нелицеприятной перепалкой. Так что, естественно, он переключался на Мызникову, где его встречали радушно и по-деловому.

Поселившись в сельском садовом домике в пяти минутах ходьбы от церкви, Евлогий поначалу и не подозревал, что это совсем другое уединение, не келейно-монастырское. Во-первых, здесь в миру, во-вторых, без единомышленников, старые батюшка с матушкой не в счет, в-третьих, это искусственное отшельничество. А к таким условиям надо заново привыкать. И в зимнее время, когда тропинка к домику и та заметена снегом, когда ежедневно надо топить и топить – хороша времянка летом, а зимой земля под полом промерзала, так что нередко спать Евлогий ложился, сняв лишь обувь, а утром вода в ведре редко не замерзала – впадал он в тоску и уныние. Ладно бы проводить время в молитве и за богословием, а когда даже молитва не отрешает от мира, с таким уединением смиряться трудно.

Именно в унынии, наткнувшись на самиздат и перечитывая чью-то политическую статью, Евлогий и почувствовал, что в нем оживает не отжившая тяга к диссидентству – он, как говорится, тянулся на круги своя… И хотя все это были только крайности, однако когда после долгой беседы Осокин предложил сотрудничество в «Набате», где бы он вел религиозный раздел, именно из тоски и уныния Евлогий согласился, никак не подозревая, что тем самым полностью обрубает корни, связывающие его с Лаврой и академией.

А вот как сложились обстоятельства у Ростова. Оказалось, что его, уволенного, в зимнее время не имеют права выселить из ведомственного угла, и он решил этим правом воспользоваться. Но даже временную, даже черную, не мог он найти себе работу в поселке. И тогда Ростов решил проживать остатки своих сбережений. За это время следовало подготовиться к сдаче экзаменов за очередной курс. И в который уже раз он погрузился в нищенское существование.

В мае налегке в руках и карманах Ростов объявился у Евлогия. Они были рады друг другу – два одиноких, два бездомных странника…

– Сложен путь на земле, сложен.

– А ты уверен, что т а м будет менее сложен? – Пригнувшись, Ростов заглянул в горницу. – Ну что, живешь ты неплохо, и на службу ходить недалеко.

Евлогий стоял рядом, прикрыв глаза, он как будто усмехался.

– Тогда, т а м, – он взмахнул рукой в сторону далекого монастыря, – когда ты гостил, я, брат, и не думал, какой я счастливый, и насколько я был самоуверенно глуп… Здесь, знаешь, как вытрезвитель – и самому себя хорошо видать.

– Это, Родя, не от места зависит, это от надрыва, от страданий – вот и обнажается.

– Добро. Давай, обнажайся, умывайся, я тебя кормить буду. Правда, у меня лишь рыбные банки да хлеб, ну, и чай.

– Пища та же, режим тот же – продолжение следует.

– Хвамилия?! На этап…

Засмеялись, обнялись в горестном порыве, и Ростов с печалью уловил худобу Евлогия, и особенно тягостно на этой худобе проступали вериги…

И точно так же, как в гостях у Пантюши, была ночь и было о чем говорить, хотя легче от говорильни не становилось. И все-таки вдвоем.

– И как ты тогда, в Саранске, терпел, как не прихлопнул меня?! Это было испытание – сидеть с таким шизиком, как я! – неожиданно вспомнил Евлогий.

Ростов промолчал. Ведь речь шла о сегодняшней его жизни, когда нет ни работы, ни жилья – и ты никому не нужен.

– Рабовладельческое государство – геноцид! Россия-мать, Россия… – И вдруг: – Слушай, брат, а что, переселяйся сюда, ко мне в скит – ты в одном углу, я в другом!.. Правда, тебе работать надо, не из-за денег, денег нам с тобой хватит, а чтобы не дергали, чтобы прописаться.

Ростов повел вокруг сонным взглядом, как бы оценивая здешнюю стесненность, но и тогда его ум еще не освоил полезности, что ли, предложенного. В рассеянности он прорабатывал одно: уже через месяц ему надо выехать из ведомственного угла.

Евлогий продолжал говорить, а Ростов и вовсе не воспринимал смысла слов. Однако в какой-то момент встряхнулся и спросил:

– Ты что сказал, я не понял?

– А что тут понимать – ты, брат, не слушал. Я сказал: поживи здесь и за лето попытайся устроиться, или с нашим батюшкой переговорим, может, при церкви кем-то сгодишься. Надо же институт окончить. Я не вижу другого решения: переселяйся и вместе будем искать выход…

Как никогда был по-деловому конкретен Евлогий. И Ростов поверил ему, поверил, что иного решения нет, иного и не намечается. Хоть какое-то движение – на полторы сотни километров ближе к Москве.

Вот так в один вечер и решилось.

О чем они думали, на что уповали и ради чего все это затевали? Казалось бы, только безвыходное положение, только товарищество – и все-таки не все здесь.

Евлогий, ушедший из мирской среды, а теперь оторванный от монастыря и академической братии, переживал не только одиночество, оторванность, он переживал поражение, крушение даже не идеалов, крушение возможностей. Ему требовалось, и подсознательно он искал этого, укрепление и утверждение веры – и искал он это в посторонней душе, которую оказался бы способен приобщить к вере, возвысить, чтобы произошло ответное устремление и чтобы и за счет этого устремления возвыситься и утвердиться самому.

Со своей стороны и Ростов потянулся в скит не только из безвыходности. Его влекла Москва, влекло общее дело. Хотелось отчаянного риска до самопожертвования. Влекло и творчество. И еще – был он одинок, и глухое одиночество нередко уже пугало его. Не хватало духовной крепости: и это тоже неизбежное – разобраться в своей душе. Ни поиски свои, ни свои сомнения он никогда никому не высказывал. Однако понять себя, понять духовную жизнь других – являлось делом предстоящего творчества, в которое он уже верил.

И все-таки поначалу оба не думали и не догадывались, что проживут в садовом скиту вместе почти полтора года.

«Господи, – нередко вздыхал Евлогий, – вот уж действительно: пути-то неисповедимые. Так все вдруг повернется, что и не удумаешь».

Евлогий как жил в своей горнице, так там и остался: здесь у него было много икон, железная жесткая кровать, большой стол, стул, одностворчатый маленький шкафчик для белья – все остававшееся пространство завалено и заставлено книгами.

В проходной-передней поселился Ростов. Здесь – кухня: ведро с водой, кухонный стол, плита с топкой, посудный самодельный шкафчик – и у входа настенная вешалка с большими литыми крючками. Под вешалкой в углу штабелем чемоданы Ростова, здесь же скрученная на день постель и раскладушка. Небольшое оконце упиралось в куст сирени.

Ростов положил на себя обязанности истопника.

Вскоре они предприняли и общее дело: купили войлочное покрытие и застелили пол, очень уж одолевали сырость и холод.

Евлогий по инерции все еще занимался академическими науками: языками, богословием, в частности, эсхатологией, готовился к службе в церкви, не забывая, впрочем, и о домашней молитве: молился он утром и вечером, молился днем и ночью.

У Ростова свои заботы. Воспользовавшись тем, что у Евлогия была старенькая печатная машинка, он навалился на свои рукописные статьи – вел доработку, редактуру, перепечатку, и скоро, что естественно, вошел в ритм творчества. Когда же он уставал, то переключался на подготовку к очередным экзаменам в институте, а когда и в этом деле упирался в отупение, занимался хозяйственными делами.

Естественно, старались не мешать друг другу. Но два-три раза в сутки сходились на большой чай. Нередко именно за чаем и впадали в бесконечно долгие беседы.

До Москвы добирались примерно за полтора часа – для Ростова это было мечтательное удобство. В любое время он мог побывать в институте, набрать книг, получить консультацию – и в тот же день возвратиться в скит.

И вместе они ездили в столицу. В таком случае Евлогий снимал подрясник, прятал волосы под шапку или под шляпу, прихватывал вечно увесистый портфель, и они, как туча, бородатые отправлялись в путь. И раз за разом для Ростова ширился круг московских знакомых.

Вместе зашли однажды и к сестре Елене – и Елена поразила Ростова своей особостью. Это было несчастнейшее, так воспринял, и уже озлобленное существо, и в то же время по-барски размашистое. Нос ее правильно-изящный как будто потянуло на переносице и с морщинками так и застыл. Глаза холодные, с наволоком, как если бы только что ее оскорбили – и залегла боль. Понятно, жила она в невысказанном страдании – и это корежило, раздирало ее изнутри.

И Ростов оговорил с ходу:

– Лена, нельзя страдать невысказанно, иначе, как вот я, станешь хмурой.

– Сегодня никто не выслушивает чужие страдания – даже родственники.

– Сестра, не надо. Все равно не обижусь – вера не велит. – И тотчас сорвался: – Ну что намазалась, как Арлекин?! Иди вместо клоуна на Цветной! Умойся.

– Не твое дело, – огрызнулась сестра и ушла в свою комнату. Вдвоем они посидели на кухне, сварили кофе, отдыхая и невольно наслаждаясь нормальным человеческим бытом. Но Евлогий спешил по своим церковным делам и уже скоро хлопнул дверью. Ростов на кухне допивал кофе, в уме прикидывая, как лучше распорядиться остатками московского времени.

Послышались шаги. Набросив на дверь цепочку, Елена точно потопталась в прихожей, заглянула в ванную, щелкнула выключателем и, наконец, предстала в двери кухни.

– Ушел, – с безразличием произнесла она.

– Я сейчас тоже…

– Посиди. И я попью. – Елена налила из-под крана чайник, видимо, нацеливаясь на чай, стукнула его на конфорку, зажгла газ и тяжело, обрывисто села на стул. – Ты, Андрей, побудь, не уходи пока. – Горькая усмешка изогнула ее губы. – Помутило меня: иду сейчас из комнаты и думаю: если оба ушли, замкнусь на цепочку, включу газ на все горелки и спать лягу.

Ростова передернуло. Первое, что он подумал: вот уж – брат и сестра… Но внешне он остался прежним, как если бы принял за шутку слова приговора. Вскинув взгляд на решетку вытяжки, сказал:

– Бесполезно, все вытянет.

– Нет, – вяло возразила она, – газ тяжелый.

И вдруг Елена смутилась, щеки ее покрылись розовыми пятнами, глаза и лицо как будто ожили, и только тогда Ростов понял, что она по сию минуту была в состоянии нервного, что ли, аффекта.

– Прости – глупость говорю. – Она прикрыла глаза, дохнула как будто утробным жаром, повела бровями, нахмурилась – и, смывая тушь, меж ресниц выползли раздавленные слезы, грязноватые, точно в оттепели снег…

Щелкнув, запел на плите чайник с водой, и тоскливым показался его непрерывный напев.

Елена было поднялась со стула, но тотчас и осела – тяжело.

– Завари. – Она взяла со стола банку с чаем – и дрожала банка в её руке.

В другой раз, созвонившись, Ростов уже один зашел к Елене. И не было в ней ни уныния, ни обреченности. И говорила она почти увлекательно, и улыбалась естественно.

Елена предложила пройти в ее комнату, а сама на кухню, где тотчас завизжала кофемолка, а затем и поплыл по квартире запах душистого арабика…

После второго гостевания Ростов долго не бывал у Елены, избегал несколько месяцев, так что при случае она спросила брата:

– А что Ростов не заглядывает? Передай ему, что я могу плохо подумать и обидеться.

– Или желание искусить? – так и ощетинился брат. Ответила на это сестра так, мимоходом:

– Жалко вас. Заброшенные – как из подземелья выползаете.

– Лучше уж так, сестра… Я передам, только ты не сходи с ума.

Неожиданно Елена засмеялась, весело, ну, как в былые времена:

– Да не сойду, брат! Я его с ума сведу!

– Не сведешь, – твердо возразил Евлогий.

И Ростов заехал. Елена возилась на кухне, а он прошел в ее комнату, подсел к журнальному столику, вытянул ноги в старых пропотевших носках и когда поднял взгляд, то неожиданно встретил свое отражение в зеркале. И ужаснулся: насколько же был он сер, нищенски обтрепан и неухожен: и волосы на голове и борода торчком, и сорочка застирана. Господи, а что стоил костюм, затертый щеткой до блеска, с вытянутыми «шарами» на коленях… А ведь она женщина – старше, но в таком виде, что достойно ее и полюбить… И Ростов, наверно, уже вторым сознанием понял, что щеки его горят и что они горели и тогда, когда он звонил ей из автомата, когда поднимался в лифте, когда нажимал кнопку звонка. И признался он себе, что ехал сюда с тайной в уме и сердце, с тайным желанием взглянуть прямо в её глаза – покорить, помрачить, чтобы и ее глаза расширились на пол-лица… И как же он мог об этом подумать – можно ли так себя унижать! Ростов резко поднялся, решив немедленно уйти, сбежать навсегда, однако в тот же момент от толчка ногой дверь в комнату открылась – и вошла Елена с кофейным подносом в руках. Он смотрел на нее, наверно, в гневе; она же увидела в нем только ошалелость.

Вторую неделю Ростов напором брал старославянское чтение, закрепиться в котором оказалось не так-то просто. Открывалась вакансия псаломщика в церкви, иначе – участковый уже предупредил. А тут и служба должна бы сложиться неплохо: в службе помогать только во время отпуска священника или дьякона, все же остальное время заниматься хозяйственными делами: прибить, подбелить, подкрасить, обколоть лед… Оплата – сто рублей в месяц. И все это было бы прекрасно, да только псаломщик должен быть человеком верующим… Для Ростова такой перешаг представлялся немыслимым…

– А не чихирнуть ли нам, брат Андрей?! – возгласил из своей комнаты Евлогий.

– В кружке или в чайнике?

– В чайнике – надоели вторяки.

Ростов, не поднимаясь со стула, правой рукой включил электроплитку, а левой, дотянувшись, снял с плиты и переставил на плитку горячий чайник.

На Евлогии черная косоворотка навыпуск под шнурковым пояском, черные старые брюки, и голова его черная с рассеянной проседью. На мгновенье он затормозился в дверном проеме – картинно. И русый Ростов в белой гейше, вполоборота потягиваясь, ощерился:

– Нет, старец Евлогий, тебя убелить пора, а то ты как ворон – сплошняком черный.

– Ты, оглашенный, ничего не понимаешь. Черный цвет – благородный цвет, как, впрочем, и белый. Ну какой же монах – в синих штанах!.. Замри, гордый человек, и заваривай чай – вода кипит, можно бы и не ставить на плитку.

Уже через минуту запахло купеческой заваркой.

– Чай – он человек, – как говорили старые чифиристы.

– М-да, – отхлебнув, согласился Евлогий и отрешенно, как о событии не вящем, сказал: – Говорит, почему не заходит? Привет передает. – Он помолчал, горестно сводя брови. – Ей теперь и никаких тормозов нет… Только ты не надо, там охотники есть, но ты не надо – слишком горько будет, обоим.

– Понятно. – Ростов поставил чашку на стол. – Понятно. Женщина она видная, но не для нас такая Лена – такая потребует благополучия, а какое от нас благополучие. Она ведь не привыкла существовать. – Между тем Ростов думал: «Ну что тебе сказать – не дело брату распоряжаться сестрой, когда ей под сорок… Скажу, сейчас и скажу». – Но сказал совсем другое: – А я, знаешь ли, последний раз смутился – и лицо будто ожгло. Враз бы и хвост распустить, да смешался, перед собственной нищетой и подпольностью в зеркале и смешался. Зеркало-то у нее большое…

– Значит, минуя кухню, – как ощетинился Евлогий, раздул ноздри, поднялся и, загребая ногой в разодранном башмаке, пошел от стола к стене, от стены к столу. – «Господи, бедная сестра, и я, наверно, бедный, ну почему они как вороны летят на тебя? Неужели и твою погибель кличут… А что я могу сказать, вот и ему? Да ничего». – Она ведь добрая, она ведь от доброты своей. Да вот только, когда доброта без оберега, так вот ее и выпирает грыжей, где и вовсе не надо бы. Господи, – Евлогий надолго задержал вздох, – главное-то что: семья развалилась, сына потеряла, а так ничего и не поняла – гнева Божьего не поняла.

Ростову всегда казалось, если начинают перекладывать причины и следствия в людском быту на гнев Божий, то этим уводят от всего земного, от любой ответственности, все людское пуская на произвол:

– При чем тут гнев Божий! Не занят же Бог человеческими мелочами… И если так жесток Бог, что в наказание отнимает у матери единственного сына, то я… – Ростов запнулся, поняв, что тотчас и создаст раздор, но Евлогий спокойно продолжил:

– Тогда ты не знаешь такого Бога… Знакомо. Но ведь ты действительно пока многого не знаешь – и Бога в том числе. – Евлогий мгновенно подумал о том, что ведь и он, возможно, простился с духовной академией только потому, что вот так же, как и Ростов, попер буром, не желая знать. И, подумав так, он пригасил свою страсть, сумел смирить и урезать язык. – Но я не хотел бы усиливать распад, после случившегося со мной в Лавре я все же предпочитаю порыву рассудок.

– Да все мы в порыве – за порывы нам и ноздри повырвали. Только мы про свои порывы как-то забываем, а вот чужие готовы анатомировать, расценивая, как гнев Божий, кару Божью… Конечно же никто не ведает, где харей приложится. Только ведь еще и каждый по себе несет право…

– И все вместе, – вклинил Евлогий.

– Все вместе – не бывает.

– Но было. Все стремятся к Истине. Только вот Истину с шулюмкой перепутали.

– Стопорись. Уже абстрактно – через десять минут мы забудем, с чего начали. А начали мы не с Истины, а с гнева Божия, даже и не с гнева, а с моего предположительного поползновения… И я скажу тебе: такое я мог бы предпринять, будь я не люмпен из подполья, чтобы стать, скажем, ее мужем.

– Мужем… – задумчиво повторил Евлогий, – я теперь и не знаю, что ее могло бы спасти – это ведь заколдованный круг, из него и вырваться можно, если что опять же с Божьей помощью. («Знает он всю историю или нет? Мы ведь привыкли не допрашивать, да и рассказывать не любим», – промельком подумал он, наблюдая и оценивая Ростова со стороны.) А я смотрю на тебя, знаешь, если бы тебя привести в товарный вид, ты мог бы еще стать… о-го-го, каким молодцем!

– Ты мне, Родя, на мозги не наступай, не растворяй меня в уксусе – я и без того бесхребетный. Мы ведь, брат, с тобой лагерники до твоего монашества, понимаешь, однокамерники мы – и уж если на понял повели, то и давай без нырков. – Нет, Ростов не распалялся, но голос его набирал силу, хотя слова он уже и начал зажевывать, как будто отяжелел железный рот, перестал подчиняться. – Ты вот все судишь, ты, заметь, всех судишь – и ты чаще прав, но веды и прокурор по-своему прав, ты не прокурор – смотри на обе стороны. Когда ты меня судишь или там Осокина, то тут полдела, тут можно и отмахнуться, но если и пятого, и десятого, то так можешь и весь мир осудить – тебе что, дано такое право?.. Я же видел и слышал, как ты сестру пришпоривал, а она ведь и в бабушки уже годится, а ты все на нее как на малолетку тянешь. Да она с ума от горя может спятить, сама в первый наш заезд и говорила мне, что газ хотела включить и лечь спать. Сына ведь потеряла – она что, виновата в этом? И с мужем разошлась, кто из них виноват – разберись!.. Хотя, конечно, это ваше, семейное дело. – И неожиданно Ростов вскрикнул: – Только как же быть с тем, что – не судите?! Как быть, что и Христос блудницу не осудил! Или мы особые, мы можем – и судить и миловать!..

Евлогий сидел, облокотившись на колени и низко опустив голову. Плечи его вздрагивали, голова трепетно падала, могло показаться – плачет. Но он не плакал, и когда, ухватившись за паузу и разодрав эту паузу до прорехи, он вскинул голову, то на лице его открылась поистине провальная боль:

– Ведь ты, Андрюша, ничего не знаешь, ну ничего, – точно сухими листьями зашелестел Евлогий, хотя голос его был хорошо поставлен. – Ничего не знаешь. Она же, пакостница, она изменила Борису, Борис хороший мужик, хотя и чиновник, она изменила ему – и с кем, пойми, с кем – с Легиным! И разорвали семью по живому, по сыну разорвали. И кто мне скажет, кто убил Степу – она, он, Легин или все они вместе?! А теперь она и себе погибель роет. И кто ее кроме меня окоротит, кто? Легин или ты?! – Он прикрыл глаза и с минуту молчал, яростно выдергивая из бороды волос за волосом. Наконец вздохнул, точно выпуская из себя гнев: – А то, что «не судите», об этом и я знаю – только ведь и я немощный грешный человечишка… Тяжело мне без Лавры, не знаю как и перемогу.

Евлогий поднялся, слил в чашку остатки заварки и сутулясь пошел в свою комнату, где через минуту и опустился на колени для молитвы.

«Так вот оно что – Легин, вот оно как, – холодно рассудил Ростов, и тотчас вдруг подумал: – Прямая связь… Я не нырну туда, и не ради Евлогия, из падения своего не решусь – нельзя унижаться до беспредельности… А так бы что, так можно бы и всерьез…» – И думал Ростов о Елене, как о вполне достойной и доступной женщине, и рисовались отвергнутые ею соперники, и она – очищенная с его помощью, отвергшая всякую иную связь… Но какая семья, если нет и наверно не будет детей – это уже сожительство во имя пола, а если женщина старше, то и брак можно расценить, как по расчету… И невольно торкались из памяти слова, давно сказанные Пантюшей: одиночество – это судьба; или одиночество, или семья – взращивание детей… Конечно, при системе большевизма люди приспосабливаются, льнут друг к другу для выживания, иначе подомнет – этот сатанинский каток…

Он и не запомнил, как поставил раскладушку и без постели лег – лежал и думал, и думы его вращались неизменно вокруг Елены. И лишь в какой-то момент он поймет и даже удивится, что вовсе не думает – ни с оправданием, ни с осуждением – ни о Легине, ни о Лосе, и даже о Евлогии думает с определенным равнодушием. Их он понимал и готов был объяснить поступки, даже замыслы любого из них. Что же, скажем, оставалось делать Легину, если затлела плоть?.. В конце концов, все как-то жить должны – соперничество, борьба, – размышлял Ростов и никак не мог возвыситься до обязанности и ответственности каждого перед каждым и перед обществом.

Впервые с Легиным в Москве встретился Ростов во время первой сессии. Как-то в усталом одиночестве навел он справку на имя И.Н. Легина и сиюминутно получил номер его телефона на Малогрузинской. Тотчас и позвонил. И как будто ждали звонка: извините, ничего, нет, разменялись, отец умер, сына телефон можем дать, мать переселилась в Черемушки, телефона не было; и не надо, запишу телефон сына… Еле дух перевел, как по маслу скользило – даже хохотнул. Набрал номер – гудок, два, три – и до смешного знакомый голос:

– Алло.

– Прямо и Легин.

– Нет, криво – и Легин.

– Ты дома – час, два?

– В общем, дома – три, четыре, но кто говорит?

– Приеду – узнаешь. Диктуй адрес… говори, говори, не то через справочное узнаю…

Взял бутылку водки, на такси и в тот же час расплатился с таксистом у подъезда старого московского дома на Плющихе.

Входная дверь была приоткрыта, и Ростов вошел без звонка.

– Живые ест! – окликнул с порога.

– Сюда, сюда, – отозвался из комнаты Легин.

Паркетный пол затоптан, и Ростов в уличной обуви предстал в дверях.

– Да неужели – Рост! Сходняк политкаторжан – сейчас должен и Лось! – воскликнул Легин и, вскинув руки, поднялся из-за стола навстречу. – А я все думаю: ну с кем взрывать мосты! Женился там, на колхознице и огород садишь!

Легин ловко кулаком смахнул с глаз слезу – и они обнялись.

Комната большая, метров тридцать квадратных, обставлена бедно и безвкусно. На широкой старой тахте, скукожившись, к стене лицом лежала или спала жена Легина. А подумалось: подросточек в джинсиках. Рядом на краю тахты сидели две молодые женщины – поджарые, яроглазые: одна похожа на грузинку или армянку, вторая единоверно – еврейка. Обе жадно курили, о чем-то отстраненно беседуя.

– Женка вот моя забрюхатела, уже и поташнивает, – пояснил Легин. – Девки, Машка, знакомьтесь – политкаторжанин Ростов, а это – наши диссиденточки… женка, да ты покажи, покажи с какими бирками у тебя штаны!

Жена повернула остренькую мордашку, вздернула носик, как если бы болоночка надумала зарычать, и попросила девок закурить.

– Ты, наверно, пожевать не против?.. Айда в холодильник, может, что найдем. – Легин подталкивал Ростова, увлекая к выходу. – На кухне и посидим, и первачка заварим.

Ростов до откровения понял: вот уж – коренной москвич. Преимущество в общении было разительным, подавляющим. Легин говорил, ну, без умолку, отпускал по любому случаю плосковатые шуточки и остроты, таращил глаза, фыркающе посмеивался, но главное – весь набор его слов шел как будто с отрицательным знаком, так что любая тема мгновенно разрушалась.

Так часа два они и просидели на кухне. Но никакого делового разговора не состоялось: как только о деле, так Легин прикладывал к губам палец и в зародыше гасил тему. Наконец он написал на клочке газеты «Антисоветчину не надо. Квартира прослушивается», – и развел в стороны руки. Ростов недоверчиво покосился по сторонам.

И в то же время при разговоре Легин вскакивал со стула, выражал себя жестами, причем и на лице его сменялись выразительные маски. Он жил, он воздействовал всем своим существом. А Ростова раздражало: ну артист… С опущенным взглядом он лишь коротко вскидывал голову. И в какой-то момент не выдержал и сказал:

– Что ты все прыгаешь. Сядь, посиди.

И не заметил, какое холодное недоумение отразилось на лице Легина.

– Ни крыши у тебя над головой, ни родителей, ни семьи: завидное положение – весь для дела! А ко мне вон влезла под бок и забрюхатела…

– Слушай, о каком ты деле? Что за ставрогинская многозначительность?

– А хорошо, да: меня, говорит, за нос не проведешь… А вот и проведу – и провел! – и засмеялся, напряженно вскидывая голову. – Пока дело только здесь, в Москве, это уж лет через десять до Казахстана докатится… Давай чайку подварим и водяру будем разбавлять… А ты в Подмосковье приткнись, тут уж при деле и будешь – или не созрел?

– Во-первых, что за дело…

– Во-вторых, свое дело организуй, не обязательно общее – каждый свободно-волен. Права человека священны.

– Я не признаю болтовни, я должен знать изнутри.

– Это только в кондее идет постижение изнутри! – Легин засмеялся. И Ростов тоже усмехнулся:

– Все. Усек. Сначала подпишись, а уж потом я тебе скажу – за что… Слушай, Сашок, ну а если надо поговорить откровенно, вы что, на пальцах объясняетесь или на Потьму идёте? – и вновь голос его прозвучал жестко, с издевкой.

– Ну зачем? – спокойно возразил Легин. – Идем на сходняк в чистую зону.

– Вот мы какие, курва: конспираторы! Это еще называется: гнать пену… Ты хоть видишься с Родионом? Или это тоже не подлежит огласке?

– Не валяй Ваньку… Я ведь на тебя надеюсь. А ты как на ярмарке… О Роде что говорить, Родя кончился. Родя макнулся в монахи – это уже другая статья. В монастыре тоже – не своя воля. А был вхож, вместе были… А что, не прогуляться ли нам за сигаретами? Слушай, а ты не знаешь, где Каин – вышел он из психушки или так там и торчит? Я и на него надеялся…

И даже когда Ростов остался один на улице и надо было тащиться на перекладных, он все еще никак не мог сообразить, а что это за говорильня была? Говорили много – и ни о чем, и не договорились – ни о чем. И телефон Легина из записной книжки вырвали – на всякий случай. А главное, так он и не понял, в чем же заключается дело или деятельность Легина и его окружения.

Словом, не понять, кто кого за нос провел… Шло время, а Ростов так и не мог уяснить – зачем встречались. А ведь не этой ли ради встречи и направлял он свои лыжи в Московский институт! Не сюда ли тянулся через лагерную цепочку и вражьи голоса, чтобы найти возможность воздать за зло. Он надеялся на жесткую деловую встречу с кем-то. Надеялся, что Легин и организует такую встречу. И при такой встрече Ростов готов был сказать: дайте мне крышу над головой и кусок хлеба – и я ваш, я готов хоть к разбрасыванию листовок, хоть к терроризму… Так думалось раньше, так думалось давно, потом – как будто вовсе никак не думалось, забылось, тянулось. По прибытии в Москву внедрилась непонятная заторможенность: идти – не идти, встречаться – не встречаться… А уж после встречи Ростов взаправду понял и даже поверил, что произошло прямое отчуждение – не от Легина, а от идеи, от идеи свинца и бунта.

В тот же вечер на той же кухне Легин сидел с Лосем и Меклисом. Причем сошлись они, видимо, случайно.

– …мы все свои и нам не надо играть – мы в связке. А тот, простите, прямолинейный, как пограничный столб: ему сейчас же подавай свинцовое дело. Мне кажется, он и в абитуриенты угодил, чтобы на Андропова покушение сделать…

– Так это то что надо! – воскликнул Лось, нимало не опасаясь прослушивания квартиры. – Соришь кадрами? Ты что, сам пойдешь на дело?

– Заметь, заметь, Саша, это говорил Coco: кадры решают все. – Как паучок тонкими пальчиками Меклис перелистывал страницы свежего «Правозащитника».

Легин насупился, помолчал и наконец сурово проговорил:

– Вы, господа, забываете, что кадр-то этот от своего восьмерика до сих пор не отдышался… Вы предоставите ему условия: пропишите в Москве, поселите хотя бы в Калуге и предложите деятельность. Но ведь русское население для свободных профсоюзов не готово. А чем вы еще займетесь в Переславле Залесском? И Ростов – не двадцатилетний московский правозащитник, могущий драть глотку перед судом в защиту кого угодно. А кадры… кадры, ко всему прочему, надо и беречь. Пусть он сам и принесет идею, а не идет в надежде на шефа. Если же он подключится со своей идеей, то уже и будет в связке. А уйти от нас он не уйдет. Он – одинок. И шкура с него содрана – достаточно щепоть соли бросить. Пусть поскулит, пусть отдохнет, пусть поумнеет…

– И все-таки договоримся: бойцы мне нужны, бойцов не распугивай.

– Ах ты, Лось золоторогий, тебе цены нет… И ему. Ты посмотри, Марья принесла: Сокол, ну, сокол – орел! – И Легин, потянувшись, взял с холодильника фотографию: Гольда Меер с Моше Даяном, после успешного завершения семидневной войны. Победой сияло лицо военного министра, и особенно выделялась черная повязка на глазу.

– Наш Навин, – одобрил Меклис.

Во время весенней сессии, когда Ростов уже поселился у Евлогия, в институте во время перерыва к нему подошла лаборантка с кафедры педагогики и, улыбнувшись, сказала:

– Ростов, тебя просили позвонить, – и подала узенькую ленточку бумаги с номером телефона. На вопрос, что за телефон, она пожала плечами, как бы говоря: позвони – и узнаешь. И Ростов позвонил:

– Алло, кто говорит? – невозмутимо и резко прозвучал в трубке мужской голос. – Ростов назвал себя – и голос преобразился: – Ростик, салют, это я, Лось от Легина, ну да… Ты где запропастился!.. – Поток любезностей, но для Ростова это было и непривычно, и неожиданно. Что за восторги?! – Ищем, зовем тебя, а ты не отзываешься. Решили собраться – бывшие: попьем, повспоминаем, кстати, и повод есть – Сайкина провожаем, туда, за Гибралтар, так что запиши маршрут… ну, Меклис, Легин, девочки – да все свои… Бай-бай – ждем.

С информации об этом и начался большой чай в скиту.

– Знаю, знаю, – качнув головой, отозвался Евлогий, – сходняк с подпитием. А повод любой – не этот, так день рождения выдумают… Адресок, адресок назови… Все понятно, экспозиция не меняется – вход со двора.

– Так что зван на ужин, а если, говорит, контакт имеется – прихватывай и отца Евлогия…

Ростову хотелось разговорить приятеля, но тот помрачнел; принялся за чай – трудно было понять, какая память омрачает его. И уже думалось, не состоится обмена информацией – так затянулась заминка, но Евлогий заговорил:

– Ты знаешь первый псалом?.. Евреи почему-то не включают его в книгу псалмов. «Блажен муж, который не идет на совет нечестивых и не стоит на пути грешных, и не сидит в собрании развратителей…» Я бы мог и тебе сказать так, но не скажу – не тот случай, не воспримешь. Меня, знаешь ли, до недавнего времени и самого на такие сходняки нередко за шиворот тянуло. Это ведь, брат, не просто: и поддать, и гитарку настроить, и погорланить, пары выпустить, и утром проснуться в чужой постели с незнакомой или со знакомой женщиной – это ведь магнетизм, коллективный грех, но уже как сама праведность, потому как скопом, все… Как на такой совет не идти?.. И ты пойдешь. Только вот что я тебе скажу, из личного опыта: это не просто сходнячки «бывших» – это больше, и не заметишь, как душонку твою разменяют… И если уж тебя вводят в присутствие, значит, и подписываться надо…

Пока Евлогий говорил, Ростову точно под шкурой скребли: раздражало и осуждение своих, а главное – позиция: вот, мол, ушел в веру, ушел в монахи – и все, чужие, и блажен муж… Хотелось возразить, возвысить голос: слушай, Евлогий, ты просто слабый человек, поэтому, может, и доля твоя – тихая молитва. А там сильные, решительные или даже отчаянные люди, которые способны и себя в жертву принести. Хотелось, да только чувство отчужденности не выходило из души – так и боролись в сердце две силы.

И Ростов сказал:

– Но ведь все это – общественная жизнь: и у Лося с Легиным, и у Осокина с Мызниковой, и еще в десятках квартир – общественная жизнь, и ее не отменишь ни указом, ни приказом. Ты знаешь их изнутри, я не знаю, но я хочу знать. А разваливать преступную систему надо всем миром.

– Ломать не строить – сердце, говорят, не болит. Только вот ради чего – ломать?

– Не надо, Родя, не надо… Хотя бы только ради слома. В истории человечества не было ничего ужаснее…

– Но может стать и так, что вот они и принесут это – «ужаснее»… Да я не против! – Евлогий улыбнулся, но взгляд его поплыл вверх, видно и понятно было, как он томится беседой. – Обо мне там не только говорить, но и вспоминать не надо.

Тогда Ростов еще не знал отношений Легина с Угловыми.

Действительно, вход был со двора, даже не вход, а дом стоял во дворе – старый московский дом в три этажа, отгороженный от улицы лицевой многоэтажкой. Лестницы широкие, площадки свободные, потолки до неприличия высокие. И входные двухстворчатые двери высокие, и когда Лось предстал в дверях, то показался невысоким, хотя и был всего лишь на ладонь ниже Ростова. Как портной клиента, обмерил он пришельца взглядом, даже голову с плеча на плечо перекатил:

– Шагай, шагай через порог. Руки назад – и шагай. – Лось хохотнул, и Ростов отметил возрастные складки на шее, на щеках – это уже сказался и последний срок, хотя и во всех его сроках – шесть лет. А из прихожей вытягивал шею Меклис – он улыбался и манил к себе указательным пальчиком.

И Ростов переступил порог: дверь закрылась, как будто по спине стукнули замком. Бывшие однокамерники обнялись.

– Это сколько же лет не видел я красавчика, как утек, так и не видел. Теперь уже не тот красавчик, не тот: и пегий, и одряб, и зубы вставил – постарели, постарели. Мне уже сорок с лишним, – ворковал Меклис, точно лезвие ножа вкладывая в руку Ростова свою узенькую ладошку. – А ты не надо, не разувайся, все равно шлепарей нет. Водка есть, а шлепарей нет. – И засмеялся, и глаза его за стеклами колыхнулись, как в колодце вода.

– Братцы, мне бы чайку глоток, тошнит от столичной вони…

– Казак, заруливай сюда – заварка! – окликнул с кухни Сайкин.

Но этот голос прозвучал и вовсе посторонне, и Ростов с невольной досадой вспомнил штрафняк. «Кого же не хватает? – подумал он. – Ну да, Легина и Доктора». Здороваясь с Сайкиным, спросил:

– А кто знает, где Доктор?

– Как где! – в два голоса. – На поселении, в Коми, работает электриком.

И уже глотая чай-деготь, осведомился:

– А Легин?.. Что-то не видно.

– Легин рано не приходит: волка ноги кормят.

И в прихожей, и на кухне было замызгано и ободрано, мебель музейная – стол с изогнутыми ножками, стулья с высокими прямыми спинками. И только холодильник новенький – ЗиЛ.

Пока глотали без сахара чай, а Сайкин уже, видимо, не первый раз излагал с потешками свои похождения за визой, как штопорком в кухню ввернулся Легин – стремительно-небрежный, в сером прекрасном костюме, с вечным запасом неизрасходованных слов.

– Байки заколачиваете. А ведь и не спросили человека – где, откуда, как устроился? – и одновременно выставил из портфеля бутылку водки, прикурил сигарету от зажигалки, выбросил на стол номер «Правозащитника»: – Вот, только отработали, тепленький.

И Ростов потянулся к самиздату – о, это уже дело! Скоренько пролистал: здесь была конкретная информация без рассуждений и выводов. Но неизбалованный глаз, хотя и неопытный, тотчас и приметил однобокость информации: как будто все события раскручивались вокруг определенного круга лиц, требующих выезда из СССР – за их права и ратовали. Господи, да ведь и это – уже много! И щеки опахнуло жаром – дело. И этого не могли не заметить.

– Молодцы. Я за любое дело, – с дрожью в голосе проговорил Ростов, и губы как будто опалило. Легин приобнял его: то ли еще будет!

– Итак, в двух словах. Сейчас и набегут. Где ты?

– Там, в школе, при интернате и живу. Все по-прежнему…

– По Брежневу – так и будет. Я говорю, сейчас где – в общежитии, на частной или еще где… под Москвой?

И Ростов на мгновенье растерялся – не ожидал столь простого и коварного вопроса. Однако нашелся – и не заметили:

– Пока у однокурсника, на сорок третьем километре по Ярославской дороге. В общежитие не пущают.

– Вот они, права человека… И всего-то, комендант сука или чекист.

– И то и другое… Влез в эту досаду, а теперь и бросать нелепо – я ведь за год два курса сдаю, за четвертый буду.

С иронией запосмеивались, и только Лось хмурился.

– Да, – сказал он с пониманием, – лошадиная доля и там, и здесь… Парни, надо бы позаботиться, реабилитировать Роста, чтобы хоть сюда перетащить.

– Надо, – весомо подтвердил Легин и ткнул пальцем в сторону Меклиса: – Это по его части.

– При чем тут части?! – вспыхнул Ростов. – Что он, Верховный Суд, что ли?

И Легин мягко выстелил:

– Ростик, он всего лишь бедный еврей и кандидат наук, но ведь и в Верховном Суде люди служат и за обыкновенные рубли. А главное – во время вытащить из архива дело. Мы все реабилитированы.

– Ну, тогда я откидываюсь, здесь – дело холопье.

– Все: надо решить этот вопрос. – Легин знакомо напрягся, шея его дрогнула, подбородок вытянулся и как будто окостенел. – Надо решить.

– Решим, к концу года и решим, – спокойненько согласился Меклис.

– Клис, не говори гоп, – предостерег Сайкин, – я за визой два года ходил, а уж вроде бы все – и путь вымощен.

– Если голова не обрублена, на ней что-то должно быть: либо мешок, либо корона, – заметил Лева, хозяин квартиры, молодой человек с бельмом на глазу.

– Все. Хватит. Решено, – настолько категорично пресек Легин и так это увесисто, что Ростову показалось, что все остальные слегка вытянулись. – Прописку в Москве – и за дело. О нас думают, и время работает на нас. Хотя безоблачного неба над Россией не будет. Теперь – о распространении «Правозащитника», тираж увеличили…

Пришли две незнакомых женщины, молоденькие, раскованные, и тотчас на кухню.

– Вот и кончился мужской раунд, я же говорил – десять минут всегда не хватает.

И действительно, не успели две пришедших разгрузить свои сумочки и пощебетать, как появилась новая пара – два плюгавеньких очкарика, а уже следом и еще кто-то шаркал ботинками у порога…

Растекались по квартире. Перешли в большую комнату, где на пол уже разбросили два одеяла – и табором, табором. Стол сам собою обставлялся, и уже скоро Лось предложил: за одного из вечных странников, с которым на время расстаемся – за Сайкина, за Додика, и за его дорогу без пересылок.

Гибралтар, Гибралтар…

С каждой минутой квартира превращалась в нечто по-цыгански галдящее, с непонятным общением. То там, то тут толковали всерьез. А на полу, сложив ноги по-восточному, подвывал кореец-бард, рефреном визируя:

Гиб-ралтар, Гибралтар…

Ростов, уже изрядно выпивший и захмелевший, стремясь хоть что-то понять, пытался найти свою тему и все знакомился с незнакомыми. И были это Наташки, Машки, Мишки, Лёвки – и востроглазые улыбки. Из всех, казалось, выделялась не то еврейка, не то кавказских кровей породистая баба. Была она в годах, наверно, за сорок, но крепкая как кенгуру – и Меклис при случае все оглаживал ее по бедрам, по спине – заостренные черты лица, черные с проседью волосы, и глаза восторженно шалые. Высоко поддернув рукава кофты, распаленная хмелем, она все как будто тоже искала бесед и с этой целью моталась из одного угла квартиры в другой. И говорила она гортанно громко, галдяще. И когда Ростов спросил Легина:

– А кто такая, познакомь – с засученными рукавами бабец… – Легин даже хмыкнул:

– Это… это не бабец, это Райка из Питера… Пока ее мы обкатываем, а скоро одному членкору передадим – это сильнее боевиков. А ты туда не лезь – не по тебе. – Легин был устало пьяненький и добродушный. Ему явно было по себе, и он улыбался. – Твое решено, с тобой все ясно. А ты что, ночлег ищешь? Сам и присмотрись. Не то позвоним… Как ты себя чувствуешь? А то ведь и всякое может быть – и повязать могут, и менты поколотят. Я своим говорю: не лезьте на рога, рисуйте из-за кадра, пусть другие садятся, срок делить на всех… Боюсь вот за Лося – боец… А ты у нас и так ртутью надышался. Наше дело беспощадное… Береги себя.

И Ростов, как сам он вспоминал и говорил, в тот момент и отрезвился. Усек Легина в роли уже маленького шефа, который может и пожурить, и погладить, а если сочтет нужным, то и подвесить затрещину. Такое могут лишь получившие право, а иначе – ложь.

– Мне уже жизнь свою не воплотить, мне бы, Сашок, идею раскрутить. А жизнь – на сколько хватит.

При внешней расхлябанности Легин явно настороженно пошел на прощупывание:

– А что, Ростик, идея-то – в чем она?

И второй раз в один вечер Ростов в растерянности дрогнул: какая еще идея, откуда она – идея; сбрендил, что ли… И поплыл, поплыл во хмелю. Ему казалось, он уже провернулся и обнажился. В действительности же молниеносно вспомнил – нет, не свою идею третьего пути! – вспомнил, что Легин как личную молитву любит «Интернационал». И уже механически Ростов сказал:

– Идея, может, и не лучшая, но другой нет: весь мир до основания – вот так.

Легин явно растерялся – он поверил: глаза его округлились и радость.

– Да уже – разрушили! – тихо воскликнул он и точно упал на грудь Ростова. – Ростик, люблю, я верил, я верил в тебя…

Здесь не пели, не плясали, не произносили тостов, здесь пел один человек – бард, а все остальные и слушали, и галдели по делу и без дела. И от этого галдежа без привычки поташнивало. Ростов зашел в ванную умыться – непосредственно в ванной лежала Машка. Лежала на спине – так, как обычно спят здоровые люди. Но сцена была настолько нелепой, что Ростов и воспринял ее не с того, как говорится, конца: ей стало плохо, она упала, лишилась сознания, а может умерла…

Он за руку – рука мягкая, живая; он потряс ее, потормошил – глухо; и тогда, подхватив, он с трудом поднял ее на руки – никаких признаков жизни, даже дыхания нет… И, видимо, нелеп же он был и выглядел нелепо, когда вынес ее на руках в галдящий табор. Кто-то засмеялся. Кто-то из девок весело пошутил: «Куда Машку понесли, нельзя Машку…» «Во дает, ему только санитаром быть!» А Ростов повторял: «Да ей плохо, плохо ей», – и вращался вокруг себя с обвисшей на руках Машкой.

– Ну что ты ее таскаешь, – раздраженно сказал Лось. Он, на удивление, был трезв. – Лишка баба двинула – на диван ее.

Девки, смеясь, взялись приводить Машку в чувства – что-то давали нюхать, чем-то натирали виски – через несколько минут, как зачумленная, Машка села на диване, не в силах держать на шее голову.

Время перевалило за полночь, и курьез с Машкой точно послужил сигналом к отбою. И так же скоро и бесцеремонно, как сходились, начали растекаться. Кто-то уже вытирал стол, кто-то уносил на кухню пустую посуду, кто-то заметал веником окурки, кто-то на подоконник открытого окна поставил и включил вентилятор, кто-то обнимал Сайкина, сожалея, что никак не сможет проводить на аэродроме… А Ростов только теперь реально понял, что ему еще добираться до вокзала, а оттуда в лучшем случае два часа до Евлогия, да еще на конечной вряд ли сядешь на автобус – в это время попросту рейсов нет, значит, час еще на своих двоих… Ясно, лучше бы где-то заночевать.

– Ну что – позвонить? – мимоходом спросил Легин. Был он уже в костюме, с портфелем в руке.

Еле одолевая тошноту – от усталости, курева и водки, сознавая, что ему, видимо, предстоит заночевать на вокзале, Ростов, болезненно морщась, сказал:

– Позвони…

Вот когда беседы за большим чаем обрели взаимную агрессивность. Ростов не то чтобы валял дурака, но умышленно долго не понимал, умышленно долго не соглашался, умышленно долго и энергично возражал очевидному, на что, понятно, бурно восставал Евлогий. Он шумел, он даже раскрывал тайники диссидентской жизни, а к этому Ростов и стремился – заглянуть внутрь, познать. Да и прав был Легин, по-доброму прав: профессионализм жесток. И влекло в пекло не ради пекла, но для познания…

– Мы, понимаешь ли, убеждаем друг друга в том, в чем вообще-то и не надо убеждать, все это достаточно лишь знать – в остальном свободная воля человека. Я говорю: это бесовщина – не нечаевщина, так легинщина, но то и другое связано мертвым узлом. И человек, столкнувшись, сам должен это понять, иначе его не убедишь… Ты же спрашиваешь – а почему? Да уж не потому или не только потому, что там процентов восемьдесят эти… там идея, красная идея разрушения – это и есть бесовщина. Ты опять вопрос – а почему? Но ведь этак, помилуй, можно по-детски в почемучку играть… А ты напомни им о сионских протоколах, о Достоевском, о Столыпине – вот и поймешь.

– Ты мне, Евлогий, общий курс толкаешь – это и я могу. А ты поближе к практике. Ты отрицаешь разрушение, но тогда скажи, как пошатнуть красный геноцид? Сайкин подхватил чемоданы и намылился в Израиль или в Америку. А я не хочу, у меня нет другой Родины. Так что же, погибать вместе с Отечеством?!

– Слушай, ты действительно не понимаешь или кочегаришь меня?

– Понимаю так.

– Как так! Да это их система – раздвоились! И они никогда не откажутся от нее. Посягни – попробуй! Покажут, какие они либералы!.. Руководят из заграницы, из-за ширмы; здесь, у себя – из теневого Кремля. Но все это – их общее дело… Да я тебе так скажу: мы сели группой, десять нас, а ни один не знал и не знает, кто нас за ниточки дергал. А мы с Легиным после школы прямо и решили: ищем идею, до русской – не достучишься, она раздавлена, будем работать на эту идею. Тем более что Легин – полтинник…

Ростов выругался, извинился и, тоже наливаясь гневом, сказал резко:

– Ну что ты мутишь воду – полтинник, Легин Александр Иванович!

– Да не ломись, по матери он, а у них по матери определяется. А мать у него еврейка, видимо, матёрая.

– Да нет, ты что, в натуре? – Ростов поднялся на ноги, грудь ему так и сдавило. – Легин?

– Еврей, еврей, ну, наполовину… Их же тьма: то фамилия по отцу, то под псевдонимом – попробуй, догадайся, что атеист-антихрист Ярославский в натуре Губельман, а писатель Рощин – Гибельман, всякие Шатровы, Рыбаковы, Арбатовы – евреи с пробой… Но дело-то не в еврее, и апостолы – евреи. У этих идея разрушительная – для православия и для России погибельная. Разрушить христианство, не признать, что распяли Мессию – в этом и вся их идея, попутно захватить мировую власть. А пакостить безнаказанно в чужом доме, это же проще простого – да еще орать о правах человека, вовсе отметая права наций.

– Ну, знаешь… Да я и в лагере в разговоре с Легиным евреев нередко жидами крыл.

– Ну и что? И он может – ничего оскорбительного. Как хохол для украинца. Ты же не предлагаешь погромы.

– Да оставь ты, какие погромы… Слушай, может, и Лось еврей?

– Нет. Не знаю. Но весь он во власти их идей. И это надо понять, знать.

– Ну, плита на грудь…

Покачиваясь, Ростов вышел из домика в сад.

Подсвечиваемые из оконца, со всех сторон тенями надвигались яблони и кустарник. Дул прохладный порывами ветер, и листья после дождя шумели россыпью падающих капель. Низко над землей летели рваные низкие тучи – и в разрывах туч проблескивало небо, осыпаясь звездами. Где-то брехала собака да в доме напротив бухающе взрывалась шумовая поп музыка… И все окружение, полная неприкаянность – чужой и для земли, и для неба. Ведь даже Евлогий стеснился из религиозного сострадания, но если оставаться прежним, то и эта связь распадется. И тогда, как изначально – один. Так почему же отказываться от предлагаемого товарищества. Ведь они готовы принять в свою стаю, с поддержкой: и реабилитация, и устройство в Москве – и воплощай идею, не их, свою идею. А то, что евреи, значит, вокруг них и дело. Пусть разрушают – до отметки… Или русским осталось лишь право на труд? С чего-то надо начинать – с чего? С государственности? Базис. Надстройка… И вот это небо над головой с разодранными черными тучами.

– Какой базис, какая экономика, – невозмутимо возразил Евлогий. – Это только у марксистов шиворот-навыворот, все на золотишке и сидит. Базис – это религиозно-нравственное состояние народа – фундамент, на котором он и развивает свою экономику…

Евлогий сидел ссутулившись. С кисти его левой руки свисали четки, правой рукой он легонько поглаживал грудь, пергаментно-желтоватые щеки нервно подрагивали. Прямая разросшаяся борода с нетронутыми краями спадала сосульками, а мягкие черные волосы, не скрепленные на затылке, точно стекали на плечи, сливаясь с черной косовороткой.

Ростов заварил чай и теперь медленно жевал хлеб с сухим инжиром. Питались они по-монашески постно и бедно – один по чину и обету, другой и не мог позволить себе большего.

Евлогий и к чаю не притронулся. Темные крути вокруг глаз, лоб отливался блестками пота. Он явно был болен и с трудом одолевал свое нездоровье.

– Ты, Андрей, пойми, – продолжал он тихо, – это моя среда, то самое, что называется средой обитания, домом или как хочешь назови. И я не во зле, что навсегда отпал, не хочу чернить. И евреи – в прошлом великая нация. Да только Христа распяли – и раздвоились. А ведь их праведники собственной жертвой мир к христианству приобщили – вот ведь какой народ! Так неужели я, червь грешный, восстану! Никак. Но и лицемерить я не должен, как же лицемерить: ведь сегодняшнее воинствующее еврейство – сионисты, они и ветхозаветному Богу давно не поклоняются, они решили, что Яхве их предал, – и поклонились другой силе, земной. Потому они и горазды разрушать, но созидать они не могут и не смогут, пока не смирятся и не принесут покаяние. Против них можно действовать только силой Креста. Дьявол ведь гордыню свою одолеть не может, смирение воспринять – никак, а они ныне суть сборище сатанинское – так в Откровении, у Иоанна Богослова, о них и сказано…

Сложив на груди тяжелые руки, Ростов навалился спиной на теплую боковину подтопка, угрелся. И тяжело он глядел на приятеля, и видел, что приятель болен, но жалости, к удивлению, не было, даже сострадания не было, лишь рациональное осознание, что болен. Наконец он все же сказал:

– Ты, Родя, болен. Шел бы лег. Давай помогу.

– Не надо помогать, – все так же тихо ответил Евлогий. Придерживаясь пальцами правой руки за край стола, он поднялся, но его мотнуло в сторону. Ростов подхватил под руку.

– Да ты что это… вроде здоров был.

– Нет, я с утра, на литургии грудь заболела…

Ростов помог раздеться, уложил в постель, взялся варить лечебную травку… Травка не помогла, уже через час температура перевалила за тридцать девять. Всю ночь не было сна, всю ночь мучила жажда – и Ростов поил его сладким чаем и отварами трав. И сам не спал. Сидел в своей прихожей и прислушивался к тому, как дышится в горнице. Евлогий то молился, то тихо говорил что-то, то шумно вздыхал и тихо звал:

– Андрюша, попить тепленького…

Или:

– Андрюша, тяжко, иди, поговорим…

И Ростов подавал отвара, и за жизнь они говорили.

На рассвете Евлогий уснул: равномерно с хрипом потекло его дыхание. За оконцем было светло. Часы показывали без четверти семь.

«Господи, неужели вся жизнь только поиск и ответы на вопрос – для чего живет человек? – и даже это все лишь суета?» – с тоской подумал Ростов, но рассуждать сил уже не было. Он тихо поднялся и выключил свет.

Надо было сходить в церковь, сообщить, что отец Евлогий заболел. Вызвать скорую, то есть фельдшерицу.

Утром пришла женщина – старая, за шестьдесят, взгляд недоверчивый, тяжелый и даже хмурый. Ростов встретил ее едва не на пороге – половик решил вытрусить.

– Здравствуйте.

– Здравствуй… Отец-от Евлогий, стало быть, дома.

– Дома. А что так?.. Лежит он.

– Грибов сушеных принесть надумала.

Куртка на ней синтетическая, с нелепыми цветными клиньями, и шапка связанная беретом на глаза надвинута – из-под шапки и хмурится.

– Да не надо нам грибов, у нас вроде есть, – в усталом раздражении ответил Ростов. Женщина молчала. А он и вовсе глупо добавил: – Вы и сами-то бедно живете.

– А тебе-ка что? И не тебе принесено, а отцу Евлогию – тебя кто отнекиваться учил? А ты лучше попроси отца Евлогия на глаза. Ты ж, я чаю, и в церковь не ходишь, а туда же – отнекиваться.

Ростов еле сдержал себя от раздражения, все-таки сдержал, и гнев перешел в прилив смущения.

– Не сердитесь, я ведь ничего.

– А я и не сержусь.

– Говорю: Евлогий лежит, захворал, температура высокая.

– Не Евлогий, а отец Евлогий, он рукоположен, он в сане, – наставительно поправила она и вовсе неожиданно улыбнулась: – Ну что стоишь, иди-тко вытрясай, а я так пройду. – И в дверь.

«Во, телега без колес», – отступая, без гнева возмутился Ростов.

Когда он возвратился с половиком в домик, женщина, сняв куртку, орудовала тряпкой – сметала, пыль, протирала мебель, затем перемыла посуду и взялась выметать пол. Вдвоем дело спорилось, и уже через полчаса уборка была завершена; Евлогий переодет в чистое белье, умыт; принесенная сумка распакована – кроме нитки грибов был здесь и мед, и моченая брусника, и яблоки, какие-то пирожки, сухарики, так что и принялись кормить и поить больного.

Женщина так и глядела хмуро, и говорила резко, но не было в ней и признаков гнева или раздражения, она как будто отчитывала непутевых своих детей. Однако с Евлогием была почтительна и вела себя подчиненно, задерживаясь не для распития чая, а чтобы походить за больным. Она явно служила тому, который и ради нее надел на себя вериги.

Не обошлось и на этот раз без словоблудия, что ли. Когда женщина между прочим обмолвилась о жизни, что так вот, мол, надо жить, Ростов с поспешностью спросил:

– А как… и для чего жить?

Она недоуменно передернула плечами и ответила без раздумий:

– Дак как жить? Известное дело, по-доброму и жить. А для чего – кто ж это знает. Поди, чтобы работать, жалеть друг друга да чтобы Богу верить. А что еще-то, и ничего, – развела руки и усмехнулась, впрочем, внешне так и оставаясь хмурой.

Сорок дней, как умер ее старший сын. И мать просила отца. Евлогия помолиться за упокоение души раба Божия Федора.

Без малого месяц болел Евлогий. Все это время к нему постоянно шли пожилые и старые женщины: они ухаживали за ним, чистили, подметали, варили, жарили – и каждая несла продукты. Вместе они молились, беседовали. Оставаясь в одиночестве, и Евлогий много времени проводил в молитве. И в какой-то момент Ростов понял и пережил нелепость своего положения – ведь он фактически был угодный или неугодный нахлебник; он разрушал духовную жизнь монаха, отрешившегося от мира сего… Надо было сниматься с якоря и искать новую крышу, в противном случае требовалась хотя бы реформа их взаимоотношений. Но уже вскоре многое само и прояснилось.

После болезни, едва окрепнув, Евлогий засобирался в Москву. Перед уходом он сказал:

– Ты тут сам смотри, я, может, заночую, а то и задержусь. Будут спрашивать – я в Москве.

И действительно, он задержался: три ночи провел Ростов в скиту один – и беспокоился, и думы его были неутешные: ему мнилось, что это сигнал к выселению. Ведь не станет же Евлогий говорить: уходи. В голову лезли самые отвратительные мысли, предположения и домыслы. В какой-то момент он взвинтил себя до такого состояния, что впору хоть тотчас собирайся и уходи.

Но вечером приехал Евлогий, как никогда веселый и возбужденный. От него попахивало винцом, говорил он громко и даже неожиданно запел: «Так громче музыка играй победная…»

– Где это ты так взбодрился? – С облегчением воспринимая его хорошее расположение, Ростов энергично вскрывал ножом банку рыбных консервов. – Или тоже провожал кого за Гибралтар?

– Эге, не выйдет! Ты хочешь раскрыть мою хату – не прой-дет! – И вновь весело засмеялся. Затем вытянул из портфеля скрепленную проволокой машинопись – страниц двести. – Вот! – и легонько подбросил на стол: – «Набат». Прочти и сделай письменное заключение.

Даже не рассчитывая на благую весть, Ростов позвонил в редакцию журнала – и его оглушили:

– Да где вы пропадаете?! Набрали вашу статью, отправили по адресу – ни ответа ни привета. Надо же прочесть гранки!..

Ростов повесил трубку. Он чувствовал, как трепетно дрожит грудная мышца.

– Не может быть, – так и подумал вслух. Он стоял в стеклянной будке телефона-автомата, тупо смотрел на аппарат, и чудилось, что и теперь в трубке задиристо и вызывающе звучит голос: «Надо же прочесть гранки!». – Если увижу в буквах, в наборе, Господи, буду готовиться к исповеди. Господи, неужели судьба…

Ростов был так взволнован, что даже не обратил внимания на то, что статью изрядно обрезали, даже изуродовали. Зато наиболее политические места остались нетронутыми. И он на минуту вдруг оробел: а ну если так вот и опубликуют – что тогда… Только и это не могло стереть улыбку: читал и улыбался, подписывал – и улыбался, отдавал редактору гранки – и тогда улыбался.

Редактор похвалил статью и просил недели через две позвонить – прояснится, в какой номер будут ставить.

Минули две мучительных недели. Но на этот раз трубку взял заведующий и сухо предложил зайти к заместителю главного редактора: есть, мол, какие-то сомнения. И по-волчьи напрягся Ростов, и нюх лагерника не подвел его.

Замглавного, примерно одного возраста и роста, тоже был при бороде, но настолько зафигуренная была его борода, что трудно и решить, что это за фасон. Говорил он манерно тягуче, постоянно удивлялся или восторгался непонятно чему и чем. Он и при знакомстве похихикивал, неуместно шутил, выдавая себя за неумного человека. Но из его же хихикающих замечаний следовал вывод, что он, курирующий отдел критики, первым и одобрил статью, которую ему и предложили из отдела любопытства ради. И он – оценил… Ростова уже бесили его ужимки, когда заместитель вдруг обронил игровую маску и стал суров:

– Получился, может быть, лучший вариант, как говорится, не сверху, а снизу, но и так хорошего мало. Гранки послали по адресу, и из интерната их вернули с развернутой припиской завуча: Ростов сидел как враг народа, взгляды не изменил, за что и отстранен от преподавательской работы и так далее. Так вот, Ростов, было дело? – Положив руки с локтями на стол, он чуточку сбычился, и глаза его, не выражающие никаких волнений, застыли.

«Только без лепета», – промельком решил Ростов – и холодно прозвучали его слова:

– Все было. И что из этого?

– Да ничего из этого. Реабилитирован?.. Надо к главному, так что давай… через два дня, в четверг, он будет, вместе и зайдем.

– Да что мочу перегонять! Верните рукопись – и разбежались.

– Но, но, но, – пропел Замглавного, и уже доверительно спросил: – А сколько держали?

– Мелочь – полторы пятилетки.

– Ху-ху! – присвистнул Замглавного. – И это уже после разоблаченья культа?!

– Не надо об этом. Долго рассказывать…

На том и разошлись.

В обусловленный день встретились в кабинете главного редактора. Кресло под Главным было вращающееся, и сидел Главный несколько бочком. Умное выражение лица, высокое чело, однако из тех, кто привык обращаться с людьми с позиций вседозволенности.

– Что же ты? Сидел по пятьдесят восьмой и молчишь?.. Ну, опубликуй я статью, а завтра в ЦК мне скажут, ты кого печатаешь, – и что я отвечу? Не знал… Пишут из школы – и там такая же петрушка получилась. – Ростов упорно молчал. – Слушай, надо же и честь знать!

– А ты о чем это? – не замечая того, вызывающе спросил Ростов. – Я свое отволок и редакторам или инспекторам докладываться об этом не намерен.

– Во, видел, как – не намерен! – обращаясь к своему заму, воскликнул Главный.

– Точно – не намерен. Я, кстати, и прав не лишен, так что во всех правах, кроме партийных, мы с вами равны. Давайте рукопись и не учиняйте мне допроса! – И Ростов, закругляясь, вздернулся на ноги.

– Да посидите вы, Андрей, да Бога ради, – негромко пропел Замглавного. – А говорить надо о статье и о том, как выходить из положения.

Главный и Ростов бычились.

– А я о чем говорю? – с досадой хмыкнул Главный.

– Ты – как своему литсотруднику стружку снимаешь. А это – автор, который вправе встать – и уйти.

Главный повертелся в кресле и засмеялся:

– За что хоть сидел-то?

– А колхозную корову бл… обозвал, – гневно процедил Ростов и отвел взгляд – в глазах дрогнули злые слезы. – Ну, курва, еще один Кум! – И вновь на ноги.

– Ну, не пинайтесь, Андрей, – прихватывая за рукав, беззлобно выругался Замглавного.

– Характер! – с усмешкой изумился Главный. – Это мне нравится, свой парень – фронтовик! И статья мне нравится, хотя может и не пойти… Кстати, а кто такой Кум?

– А опер лагерный, – нехотя пояснил Ростов.

– Во как!.. И все равно статья хорошая, свежая. Пропустят в лите?

– Если хорошая, значит, надо пытаться. Так я считаю, – пожалуй, даже излишне жестко и требовательно сказал Замглавного. – Дадим под псевдонимом. Я беру ответственность на себя.

С изумлением смотрел Ростов на Замглавного, буквально не веря своим глазам и ушам: вот тебе и хихикало. А Главный склонил голову и молчал. Когда же он восклонился, взгляд его был печален:

– Вы, Ростов, и нас поймите, мы ведь тоже с гранатами за пазухой живем – как заложники.

И еще минут пять поговорили о том, сколько и за что, и Главный предложил сотрудничать с отделом в деле рецензирования и даже назвал несколько книг, на которые журнал хотел бы откликнуться.

И все же было высказано предупреждение – публикация может и не состояться.

Истекло и еще четыре месяца, прежде чем появилась статья в журнале – с цензорскими сокращениями. Вот когда Ростов счел за удачу, что вышла она под псевдонимом – пусть «Р. Андрееву» будет стыдно. Но стыдно было и Ростову, нет, не за ложь – лжи не было, за беспомощность и убогость мысли – перед Достоевским стыдно.

Чувство в связи с публикацией было двойственное: с одной стороны, солидная статья в союзном журнале – уже само по себе замечательно; ко всему гонорар – это тоже не менее замечательно; но с другой стороны – что опубликовано? И чтобы понять технологию, Ростов просидел за статьей в журнальном варианте не один день.

Его потрясла магическая сила печатного слова: в журнальном оттиске не только текст, не только главы, не только абзацы, но и сами слова воспринимались иначе. В рукописи динамичный абзац, в журнале – скороговорка. В рукописи затянувшееся многословие, в журнале – лаконичный текст. Иная динамика, иное звучание. Слово обретало особую весомость и значимость. И Ростов только по журнальному тексту понял и слабость статьи – скоропись, бездоказательность рассуждений. Понял и другое: без одного слова теряется абзац, без абзаца – страница, без страницы – статья. Из его текста выпало восемь страниц.

– Ну что, изучил? – подсаживаясь к чаю, спросил Евлогий.

Ростов закрыл журнал и отсунул его по столу:

– Вывод: так печататься нельзя. – Помолчал и раздумчиво заключил: – Еще на подобную публикацию никогда не соглашусь.

– Это, знаешь, максимализм… Но в общем, наверно, так. Это уже как подтасовка, фальшь за счет тебя. Лучше уж в самиздате целиком, чем в кривом зеркале отразиться.

– И это максимализм. «Набат» в двадцати экземплярах, а тут – двести пятьдесят тысяч; «Набат» задарма, а тут – на хлеб, на чай полтыщи подбросили. То, что даже с допустимым ущербом можно опубликовать в журнале – преступно пускать в самиздат. Не страничные воззвания. Я отдал Осокину статью, но ее сегодня в журналы и предлагать нельзя. Но в таком виде…

– Да понятно!.. – И горькая горечь отразилась на лице Евлогия. – Я вот и сам не могу, понимаешь, не могу, никак не могу, – и затряс, затряс головой досадливо. – Я ведь уже влез разок, опять неймется. И понимаю – искушение, а не могу. Ну, монашеское ли это дело – самиздат!.. А вот съезжу туда, начитаюсь, накричусь, бутылку сухого вина выпью, под гитару поору – это ли монашество! – и еду радостный: дело сделал. И в этом правда – дело! Действительно, дело! Да не монашеское. Мне за это перед Господом Богом палиться. – И Евлогий беспомощно уронил голову на грудь. Это было так неожиданно, что Ростов на минуту растерялся.

Они хорошо понимали друг друга, они даже молча общались, но на сей раз и молчали в смущении и непонимании. Была недосказанность, большая недосказанность. И то, что Евлогий начал с раскаянья, было, пожалуй, наиболее показательно или характерно для общего их состояния.

– Прости, Евлогий, но я уже как-то говорил тебе, что ты можешь превратиться в политпопа… У монахов, я смотрю, режим как во Владимирке – вольному воля, но выбор сделан… А у Мызниковой? Господи, могу ли я тебе говорить! Прости. Но ведь там ты только что не куришь! В какой-то момент все это окажется тебе не под силу – подомнет. Как мне не под силу, скажем, монашество.

– Э, тебе под силу, мне – не под силу… Я ведь, Андрей, без монастыря и вовсе тряпка. Я ведь грешник из грешников, об меня только ноги людям вытирать… Понимаю, а не могу, как лешего болото – политика тянет. Я ведь и в богословие как в политику влез, мне эсхатология – как политическое предсказание конца. Господи… А отстранюсь, впадаю в тяжелое уныние, а это не меньший грех. – И неожиданно, кашлянув, прочистив горло, пропел: «Утро туманное, утро седое…» Я теперь не монастырский, а в миру монаху – одни искушения. Я хоть и служу в храме, а все равно – беспризорный. По мне: монах в монастыре должен быть, при тяжком послушании, чтобы кровь из носа текла… Я ведь еду в электричке – и на женщин пялюсь, не то чтобы прямо и соблазняюсь, а глазами лупаю. Иду по Москве – то же самое… А ты вот, брат, у сестры один на один ночевал и ничейным вышел. И ведь промолчал – железо. Я не смог бы, слабый я человек.

– Промолчал… Только здесь ведь одни подозрения и обиды. Вот и промолчал, наверно, зря промолчал.

Встретиться договорились у Мызниковой.

И все в тот день складывалось славно: и продуктов подешевле купил, и в «Литературной России» побывал – оставил рецензию, и в «Вопросах литературы» сдал статью и договорился о дне встречи, и в «своем» журнале взял подработку, и в институте на кафедре встретился, так что когда вновь потянулся через всю Москву к Мызниковой, настроение было вполне достойное. И хотя день быстро угасал, а искать в сумерках «хутор Мызниковой» никакой радости, Ростов бодрился, и только далеко в душе точно зубной щеточкой зудело по нервам – взаимоотношения с церковью, с верой.

Несколько раз он уже побывал на службе: отстаивал литургию, слушал Евлогия-дьякона, но и только. На Рождество побывал даже в алтаре, но скоро смутился и вышел. Не смущало самое присутствие в церкви, смущало то, что даже при усилии над собой не мог он креститься, повести свою молитву не мог. А в положении вольного наблюдателя чувствовал себя Ростов, как мусульманин в христианской церкви. Мнилось, что косятся, указывают пальцами – под таким обстрелом становилось не по себе. Отчужденность сохранялась, и он хотел бы одолеть ее, но переступить рубеж не мог. А исповедь и причащение – ведь это немыслимо в сомнении.

Ростов уже поднимался в тягучую горушку от узкого мосточка через болотину, когда словно привидение впереди возникла женщина. Она медленно оглянулась, склонила голову и скоренько засеменила вверх по улочке к футбольному полю без трибун, вокруг которого уютно размещались частные дома, может быть, остатние в Москве. И если вспомнить, что и совсем недавно здесь был загород, то деревня по кругу представлялась необычной, прекрасной: вот так и должны бы строиться деревни, по кругу, с декоративно-садовой серединой и церковью.

Дорога перед окнами домов составляла круг, и в этом круге Ростов уже дважды плутал. Надо было помнить дорожку, чтобы правильно выйти из круга к мызниковскому слепому дому. Но именно запомнить эту дорожку Ростов и не мог… А женщина, оглядываясь зазывно, так и уходила, и уходила вперед. И привязано Ростов следовал за ней. Ему надо бы по кругу направо, но женщина впереди повернула налево – и он пошел следом, хотя круг есть круг – к любой точке выйдешь. И было лишь непонятно, в какой момент завязалась человеческая игра. Ростов быстро начал воссоздавал нелепые, но живые предвидения: конечно же – это женщина единственной судьбы, и они идут по жизненному кругу уже десять, а может быть, пятнадцать лет, и не могут узнать друг друга. И теперь наверно не узнают – они даже не решаются сблизиться, чтобы увидеть лица, и это страх перед узнаванием, перед судьбой – и она убегает… Как только он начинал приближаться – она ускоряла шаг… Слепо, без освещения, с одной стороны наблюдали дома, прячась, как в засаде, за палисадниками. И когда дома были слева, то он шел за ней, но как только дома оказывались справа, то уже она шла за ним, и он трепетно ощущал ее взгляд, оглаживающий его спину звучащим голосом: «Это я, и я давно тебя ищу, и я люблю тебя и буду беречь всю жизнь, что бы ни стало – и это так хорошо! Подойди ко мне, посмотри на меня – и ты узнаешь меня, и себя узнаешь…» И сердце ухало в израненной тоске и проваливалось – и он пугался даже намерения оглянуться.

По кругу на столбах загорелись светильники под жестяными отражателями, их и всего-то было три или четыре и освещали они веером лишь вокруг столба. Но когда она входила под этот световой веер – Ростов закрывал глаза, и ему становилось щемяще радостно, как будто в этом и заключалась тайна игры.

И вновь дома справа – и охватывала радость ее незримого присутствия, ее преследования, ее бега, ее нечеловеческой тоски и радости… И когда в один момент он не ощутил ее присутствия – спина его подернулась ознобом. Он медленно повернулся – ее не было…

Он прошел под фонарем, где она только что проходила, – но ее не было, да и была ли она здесь?..

Ростов наугад свернул с дороги в улочку – в неохватных кронах деревьев пунктиром обозначились контуры двухпалубного парохода. Света не было, свет с другой стороны.

И этот заброшенный двор, и в отдалении завалившийся набок сарай и туалет, и рядом горой – свалка мусора. Все это, как не должно быть, все это – приготовление: любая общественная болезнь начинается с призраков…

Он уже потянулся к дверной скобе, когда понял, что там, внутри, поют. Именно поют, не исполняют, но поют простонародно, застольно. Он замер и прислушался: вел пение под гитару Евлогий – это была любимая в этом доме вариация на стихи Тургенева, Лермонтова и Пушкина, а начиналась вариация словами «Утро туманное…». Вел Родя, и пел он легко – без нажима и без надрыва. Несколько голосов подпевали свободно, необязательно. Видимо, сидели за столом, пели для отдыха – и была в этом распеве зазывная тоска, желанная радостью единения. Голос Людмилы Александровны то вспыхивал, то угасал – значит, она была чем-то занята и ходила по комнате.

Пели, казалось бы, залетные, измученные не обустроенностью люди, обретшие свой мирок лишь на короткое время – и Ростов вдруг пережил ту самую взаимосвязь, какая когда-то пороховым снежным костром опалила с ног до головы в зоне: хохлы пели: «Оксана, Оксана, я слышу твой голос, с родной Украины мне ветер донес. Я слышу, как стонет раздавленный колос, я глаза твои вижу – они полные слез…», а он стоял тогда перед дверью и не решался войти в секцию, хотя и понимал, что поют братья… Вот и теперь: в блуждании по кругу за незнакомкой он пережил нечто подобное, и еще где-то, и еще – и вот здесь. А за дверью пели… И как трубный зов стихии надрывал душу последний стон русской земли:

– А это я – Ростов к вам! – возвестил он о себе от порога.

Гитара звякнула, и Евлогий переключился:

Недружно засмеялись. А из глубины уже голос Мызниковой:

– Ростов, ты несносный человек – тебя ждут, ты не идешь, а я голодная.

И за царя, за Родину, за Веру

Мы грянем дружное: ура, ура, ура!..

– Не бранись, Людмила Александровна, я сухенца, рулет с маком привез, апельсинов детям, и несколько строк стихов – тебе!

Ростов вошел в комнату: действительно, сидели за столом – и здесь же Пантюша!

– Ростик, – клоня голову и искусственно улыбаясь, Людмила Александровна двинулась навстречу, – а что, может, со стихов и начать?

– А что… но только с конца:

– Ростов, а ведь я тебя кормить не буду… Не красить же мне свою седину. – И Людмила Александровна добросердечно умилилась.

Поздоровавшись со всеми, Ростов сердечно обнял Пантелеева:

– Ну, брат мой Пантюша, рад не знаю как, вот уж не думал… Так редко встречаемся – стыдно. Скажи, как там твои, как у тебя?..

Усталый и более других поседевший, Пантелеев и за столом сидел с достоинством, и улыбался спокойно, впрочем, так и оставаясь себе на уме.

– А что у меня, ничего у меня – все хорошо, вот и жена понесла…

– Что?! – Ростов поперхнулся табачным дымом. – Понесла – пятого? – Глаза его расширились, он икнул и нервно хихикнул.

– Я же говорил тебе: не перегружай новостью раба Божия Андрея – кондрашка хватит, – возгласил Евлогий. Собрание засмеялось.

– Нет, не зря ты приехал, Пантелеев, не зря, – выбираясь из-за стола, говорил Осокин, – хоть объяснишь публике, что национальный долг подумать и о потомстве. К двухтысячному году славянское население в Союзе сократится примерно на треть… Вот так, Ростов, а мы с тобой как два лживых мерина. У меня вот Людмила Александровна родить не хотят, а ты и вовсе – неприкаянный… Пошли покурим, пока Люда на стол собирает, и покурим. – И тихо добавил: – Два слова есть.

Вышли в коридор, и Осокин с ходу предупредил:

– За столом о деле не надо – ни статей, ни «колокольчиков». Не надо, у меня на это счет есть соображения, объясню. И вот что, Андрей, оставайся ночевать, там я благоустроил, – он кивнул на дверь, где в былое время памятных три недели жил Ростов, – ночью и поработаем, и обговорим… Пантелеев с Евлогием через час поднимутся – у обоих служба с утра. А ты останься… Вот и добро…

Ростов так и наседал на Пантелеева. В конце концов, он сказал – жестко и холодно, как мог это только он:

– Мы с тобой, Пантюша, повязаны одной «вагонкой», ты мне так прямо и скажи, беспощадно скажи: вот ты – не боишься, что в одно прекрасное утро вдруг выяснится, что тебе нечем кормить детей, вот так прямо – и нечем?

– Нет, Рост, не боюсь… Такое может случиться, если прямо начнут морить голодом, истреблять. Я верю жене, а она говорит: Бог даст день, даст и пищу. – Он умолк, и глаза его вдруг заиграли радостью: – А старший-то мой, Андрюша, между прочим, уже подрос! А как только первый поднимется на крыло, так один за другим потянутся в помощники. Одно, факт, долго ждать…

Невысокий, крепкий, изнуренный трудом и нуждой, Пантюша был поразительно жизнестоек – и светился для всех.

– Молодец, воистину Камень, – негромко сказал Евлогий. – Я тебя да вот Людмилу Александровну на каждой литургии за здравие читаю, а вас, – он обвел застолье рукой, – по праздникам. – И потянулся монах к гитаре, и отодвинулся от стола вместе со стулом, и побежали по струнам пальцы руки:

– Я буду скакать по полям задремавшей Отчизны…

Все хочу спросить, чьи это такие пронзительные стихи?

– Коли Рубцова.

– Почему – Коли? Он что, школьник?

– Ну, Николая Рубцова, все равно убили… Нашего вроде поколения.

– Господи, стреляют, морят, травят, из-за угла бьют – безответно. А до сих пор не перевелись. Глядишь, опять темечком асфальт проломил… Эх, Евлогий, казачью, что ли…

И потекла казачья, и немолодые подневольные росы пели про казацкую недолю – и плакал Ростов, аки зверь, одними глазами…

Засобирались, заспешили – пора, пора. Обнял Ростов Пантелеева, посовал из своего портфеля подарки детям, тихо шепнул: «Спасибо за силу». И хмыкнул Пантюша: «И сам не хилый – живи». И ушел гусарский монах, и квартира тотчас как будто погрузилась в деловую настороженную тишину.

– Вот уж кому противопоказано в монахи, – расставляя по местам стулья, с усмешкой сказала Людмила Александровна. Осокин с посудой в руках резко повернулся на голос:

– А это еще почему?

– Потому, потому что не монах он, а гусар, а в монастырь дернуло из неспособности воспринять быт…

Осокин язвительно усмехнулся:

– Все поняла. – И до побеления сжал губы. – Все-то ты знаешь.

«Вот оно что, – вглядываясь в обоих, думал Ростов, – кость не поделили».

И они ушли: прихватили с собой заварной железный чайник и чай, машинку и папки с бумагами, курево и еще что – то, тем самым объявляя ночную автономию.

Людмила Александровна вслед улыбалась, манерно выгибая губы, а в глазах – испуг и недоумение: как это без нее?..

– Будем размножать. Ничего подобного в периодике по Достоевскому не читал! – тихо воскликнул Осокин, нервно передернулся и схватился за сигареты. – Честное слово, Андрей, по статье я узнал тебя вторично, и я рад, что узнал – это единомыслие. – И они крепко пожали друг другу руки…

Казалось бы, сошлись единомышленники, однако более несовместимых трудно было бы найти. Будь они всегда рядом – были бы в постоянном конфликте… И может быть, не сознавая того, Ростов входил в дело не ради практической реконструкции чего-то, а ради познания. Осокин же в любое дело входил только ради практики. Он мог что-то не понимать, но это его не смущало, главное – стронуть с места, начать движение. Осокин был политиком себе на уме.

Время шло. Приближались госэкзамены в институте. Ростов так нигде и не работал. Что-то он получал, что-то добывал, где-то подрабатывал, но жил все-таки на дотации Евлогия – это угнетало и унижало. Появились дополнительные расходы на самиздат – денег не хватало. Все чаше пользовались милостью церковных старушек, снабжавших харчишками. И в то же время тягучее, заторможенное бездействие… Из тяжелого уныния Ростов и позвонил Легину. А Легин по-деловому кратко отчитал и холодно заключил: «Ты, сударь, ведешь себя коряво: решили позаботиться о тебе, а тебя самого это и не гребет. Через ментов искать прикажешь или как?.. Короче, позвони Клису – он растолкует, что к чему: ты реабилитирован… Мне и сейчас, и завтра, и на следующей неделе – некогда. Так что по устройству с Клисом, по делу – с Лосем. Все. – И не только сказал: «Все», но тотчас и положил трубку.

А Ростов и в уме не мог возмутиться: кроме мычания в трубку он из себя ничего не извлек… Неужели в их руках и такая сила… И ныла в тоске душа: лучше бы просто так, от власти – ведь за такие услуги надо платить. Крючком под солнечное сплетение так и поддели.

Лишь на следующий день – уже из Москвы – сумел Ростов дозвониться до Меклиса. И Меклис окончательно добил: как о прокисших щах подтвердил: ага, реабилитирован. Зайди в Верховный Суд РСФСР в канцелярию – там и выдадут справку. И даже назвал, кто выдаст справку – Юлия Борисовна.

О, чудеса! Спустя два часа Ростов вышел из канцелярии Верховного Суда со справкой о реабилитации: за отсутствием состава преступления. (Не понял одного Ростов, что реабилитирован он был годом раньше.)

Елена была зареванная. Волосы небрежно примяты. На кухонном столе початая бутылка водки с одним прибором. «Господи, – с раздражением, переходящим тотчас в сострадание, подумал Ростов, – значит, пьет, одна и пьет…» Он подсел к столу, все еще похватывая морозные щеки, и долго в суровом молчании смотрел на нее. Она как будто не замечала его. Здесь же, за столом, взялась приводить себя в порядок: долго вытирала глаза, сморкалась в платочек, с содроганием в груди вздыхала, прикрыв глаза и покачивая головой; затем пудрилась, но никакой пудрой нельзя было скрыть нездоровую отечность лица. Наконец, она сняла с полки и поставила перед Ростовым пузатенькую стопку:

– Налей, Андрей, и мне тоже… Нет, не чокайся, так. – Прикрыв глаза и вся передергиваясь, она медленно вытянула водку. – Степу поминаю, сыночка поминаю своего, мужа поминаю, семью поминаю, себя поминаю, – и стукнулась лбом в ладони: конец. И никак нельзя было утешать ее – как утешать, когда так много за упокой. Ростов смутился и, вздохнув, сказал:

– А меня реабилитировали, – и даже хмыкнул недоуменно, – и знаешь, Еля, за отсутствием состава преступления. Значит, и судимость снимут.

Она подняла лицо, и разбухшие ее губы горько разломились:

– Господи, да какое преступление… И Родю давно бы списали, не будь монах. Налей себе, я не буду… С ума сойду или сопьюсь – к Степе ходила…

Она страдала до крика в одиночестве, она не хотела жить, и укоренялся ритуал – она шла на кладбище к сыну, на обратном пути покупала бутылку водки и дома пила или одна, или с подругой. О новой семье и не думала и не хотела думать – и жизнь ее как будто теряла всякий смысл.

– И наглость какая – за отсутствием состава преступления. Восемь лет отдано – и по сию пору в потраве – зря, они пошутили. Башку открутят, а говорят: так было. И никто ни за что не несет ответственности…

– Пришла, а у него на могилке цветок лежит – кто-то принес, и в прошлый раз кто-то принес – не знаю…

– Вот ехал утром в электричке и думал: человеку может хватить на всю жизнь и одного пинка. А двух – вполне достаточно. Любому из нас еще раза врезать – и не выцарапаешься, когти не выдержат – обломятся…

– И ничего мне уже не надо, как порченая я – наказание, что ли… А как представлю женщин, может, и не один миллион таких: во время войны и мужа, и детей теряли – одна и останется. Да как это земля от горя не разорвалась?..

– Так и не разорвалась… Миллионы заключенных – истребление, людоедство в лагерях бывало – и не разорвалась. А вот Россию разорвали, и теперь уже не спасешь… Но ведь если обманули революцией, если люди позволили себя обмануть, значит, дураки… или дети?

– Дети… Степы нет, так и нет. А мне все кажется, что он здесь, в своей комнате, спрятался. Помню, во Вьетнаме все мы были… – Она замолчала, на лице ее отразилась как будто задержка памяти, отсутствие памяти, споткнулась – и забыла: нет, не вспомнить. – Когда Родю арестовали, я думала – все, конец, но когда мне в лагерь разрешили – я и успокоилась: там вас было много, там вы были вместе… А теперь и вы седеете, ка-атится жизнь, у тебя и борода с проседью, я ведь тогда тебя заметила со стороны – красивый без бороды, ты и теперь красивый. Зачем же ты побежал, Андрюша, куда бежать – некуда бежать. Изуродовали – и прячешься за бороду. Теперь, может, и остановишься, и семьей обзаведешься, все легче, был бы лад… – Она говорила и говорила, монотонно, без эмоций, и, положив руку ему на голову, гладила и теребила его пышные волосы. А он сидел на стуле, опершись локтями на свои колени, низко опустив голову, и ему было тоскливо и утешительно, как если бы мать зрячей рукой гладила его после долгой разлуки.

И вилась веревочка к неясному обоим концу.

Ростов распрямился, поднял голову – рука ее с головы беспомощно скользнула и сорвалась, он поймал ее в свои ладони и прижал к открытым губам. Плечи Елены были опущены, отекшее или остекленевшее от слез и горя лицо, казалось, ничего не выражало.

– Душно, дышать нечем. Пойдем ко мне в комнату, – бесстрастно, что ли, сказала она, поднялась и пошла, придерживаясь рукой за висок.

Сидела она в низком кресле, подобрав под себя ноги, с зеленой японской чашечкой кофе на зеленом листике-блюдце. Ростов в таком же кресле с другой стороны столика, но ему не сиделось – не привык, что ли, то и дело он поднимался и напряженно прохаживался поперек комнаты – от бокового окна к тахте и обратно: на тахте палас с южным орнаментом, за окном – мороз и снег на крышах домов, на церкви, на монастырских стенах, на деревьях перед входом в монастырь-музей – все это с высоты десятого этажа было хорошо видно. А там, внизу, гудел городской транспорт, текли пешеходы, но все это так отстраненно, так, казалось бы, далеко, что невольно думалось, что там и мир сторонний и в тот мир можно и не возвращаться.

Она попросила сигарету. Затянулась – и долго молчала. Молчал и он. А что и о чем говорить – все ясно.

– Я, Андрей, теперь уже ничего не боюсь, боюсь одного – лжи. Ложь, я поняла, самое страшное – из нее все… А тебе – только фиктивный брак. Но ведь ты мужик такой, что любая в годах бабенка захочет и по правде за тебя замуж. А которые торгуют – дорого возьмут, а то и шантажировать станут… Одиноких да охочих много, только и ты уж очень несостоятельный…

– Лена, прошу тебя, перестань, – тихо проговорил Ростов, – не надо, я ведь не продаю себя, я ведь не торгую…

Ростов чувствовал себя жалким и беспомощным. Нет, был он и физически крепок, и работоспособен, и голова в деле пока не отказывала – униженный человек страдал в нем, человек, который лишен права по-человечески жить в родном Отечестве. Он не мог себе представить, что женится на квартире; покупать же таким образом только прописку – не было никаких средств. И отступать – некуда. Оставался путь через Легина. Его уже пристегнула к Москве литературная работа, возможность публиковаться, жить литературно-общественной жизнью – и это естественно. Какой бунт, какой переворот, когда и от одного бунта полвека не можем очухаться.

Оба они искали сострадания.

И когда он пожалел ее, не просто пожалел словом, не просто погладил или приласкал, но проявил сострадание, объял сердцем, душой, как открытой раной приложился, так что и самого на какое-то время помрачило – она пережила короткое исцеление. В робком, заячьем, что ли, страхе она подумала – вот с этим человеком она, наверно, еще смогла бы связать свою судьбу. И ушла, спряталась мысль, обернулась внутренней дрожью – и дрожь эта сохранялась как фиксатор присутствия Ростова…

– А может, так: переселяйся на время госэкзаменов, живи в Степиной комнате, а там авось прояснится… Только на что ты жить станешь – там ты хоть при Родьке…

– Любо, – отводя взгляд, согласился Ростов, – но прежде выясню с журналом, чтобы с деньгами… А только на госы, и даже пару недель прихватить, я могу и в общежитии – реабилитирован все-таки…

Он стоял у окна, курил, и дым, изгибаясь, шлейфом ускользал в форточку. В комнату сквозил холодный воздух, и странно – не было в этом холоде свежести. На всю жизнь Ростов запомнил детские впечатления: мать приносит с мороза белье, его еще надо досушивать, и развешивает на веревку в комнате – и сладким арбузным привкусом обволакивает во рту – свежесть… А вот здесь – всего лишь дополнительный холод в форточку.

Елена слушала его жесткие, даже ожесточенные слова, смотрела на его мужественное холодное лицо, упивалась голубизной его открытых доверчивых глаз – и с каждым часом, с каждой минутой делала открытие, постигая непостижимое – душу этого человека. В конце концов, она поняла и уверовала, что человек этот от жестких или жестоких судящих слов никогда не перейдет к жесткому или жестокому делу. Он может обличить друга или врага, но не сразит его металлом. В этом человеке глухо запеленато доброе сердце, силу которого и сам-то он наверно не разгадал – и сердце это лишь угрожало ожесточиться.

В этом доме, в этой квартире, находясь, в конце концов, рядом вот с этой женщиной, он чувствовал или сознавал себя оторванным от того, заоконного мира, откуда лишь холодный сквозняк, он чувствовал себя как в самолете, которому уже не суждено приземлиться. Однако радости от переживания полета не было.

– Андрей, подойди ко мне, – позвала Елена негромко, и когда он подошел, взяла его руку и положила ладонью между грудей, – вот здесь дрожит, робость, что ли…

Действительно, изнутри в руку вибрировало – легонько, этакий грудной тик.

В одну неделю Евлогий помрачнел и замкнулся. Поначалу Ростов принял и это помрачение на свой счет, хотя и намека на то со стороны Евлогия не было.

«Курва, совесть же надо иметь!» – не раз уже восклицал Ростов, и чтобы хоть как-то вовлечь себя в движение, подчиниться неизбежности, он без объявления выписался из домовой книги. В общем, риска не было, но крайняя необдуманность – была.

И как же трудно, оказалось, заговорить: не хотелось раскрываться, не хотелось обижать товарища. Но и молчать теперь было бы нелепо.

– Отец Евлогий, а не побаловаться ли нам чайком! – окликнул Ростов, уже позвякивая посудой.

Заскрипел стул, и глубоко вздохнул Евлогий. Он отвел штору с дверного проема и, на секунды задержавшись, сказал в шутливом унынии:

– Как говорили в былые времена: какой же дурак отказывается от чая…

Ростов легонько обнял приятеля за плечи, тотчас и отметив: после некоторого перерыва Евлогий вновь опоясался веригами.

– Смирись, гордый человек…

– Да, Андрюша, – слишком уж покорно согласился Евлогий, – и вряд ли что мудрее человечество в своей агонии сможет изобразить: смирись, гордый человек.

Прошли к столу, где уже дымился в чашках янтарно-коричневый чай… Господи, сколько же таких вот благостных чаепитий состоялось здесь, какими выношенными и выстраданными мыслями одаривали они друг друга, сколько идей и догадок высказывали друг другу, а вот, поди ж ты, – и этого до времени не оценивали по достоинству. Видимо, и большая зона вобрала в себя установки и законы малой зоны – ты сотым, а я сто первым. И надо было обладать большим сердцем, чтобы и тогда быть готовым положить душу свою за товарища.

Евлогий печально улыбнулся. А Ростов сурово на одном дыхании проговорил:

– Перебраться решил я в Москву. Уже и выписался. Прости. Реабилитировали, госэкзамены – так одно к одному, да и честь пора знать, совесть давно гложет.

И случилось странное, неожиданное, непредвиденное, оглушающее: Евлогий так и засиял в улыбке. Он даже перекрестился:

– Слава Тебе, Господи…

– Так ты что, друже, выгнать, что ли, не решался?! – не веря своим ушам и глазам, воскликнул Ростов.

– Андрей, ну как ты мог? – тотчас и закис Евлогий, и вериги сдавили – поправил. – Да мне без тебя тяжко будет, я и привык: в хмурые минуты и дни – ты со мной. Тебя Бог по милости ко мне привел. – Он отхлебнул чайку и на минуту замер, задумался: – Меня, Андрей, на Лубянку дергали.

Вот только когда тяжелый мрак навалился на обоих, вот только когда оба до осязания почувствовали, что садиться по второму заходу не хотелось бы, очень не хотелось бы – не осилить.

– И что? – нижняя челюсть напряглась, выдвинулась вперед, за ушами зазвенела ломота.

– По «Набату», по Осокину… И о тебе тоже вопрос был… Готовятся кого-то брать – так понял. Вот я и думаю, десять дней уже думаю: не лучше ли тебе хотя бы на время отвалить. А то ведь и так может – до кучи всех и заметут. А затеряться можно при любом деле… Нас ведь Запад не будет защищать.

Тошно сделалось на душе, и голос Ростова осип:

– Что хоть пытают?

– О тебе ничего. Единственное – принимаешь ли ты участие в делании журнала? Я отмел… Тогда – как ты относишься к самому факту такого самиздата? – Евлогий уныло или горестно покачал головой. – И вот здесь я малость прокололся: не признает, говорю, никакого самиздата, только официальное сотрудничество в государственной печати – и брякнул, что вот, мол, статья твоя была опубликована в журнале… Ты прости – не подумал.

Ростов напряженно усмехнулся:

– В общем-то, наверно, надо думать… Да только знают они, кто и где печатается. В цензуре и фиксируют. Гонорар-то выписан на Ростова, и в карточке все паспортные данные, – успокоил, но про себя все же подумал: тоже раздолбай. – А по Осокину?

– Осокин что, Осокин открыто работает… Задача, наверно, в другом: выявить или разгромить авторов… Но ведь уже девятым номером выходили, а не трогали – что-то сдвинулось.

– До поры, пока точим топоры…

– И так тоже – до поры; все до поры… Я за Осокина не боюсь, он пошел открыто на дело, для вызова, он сам себе наперед ордер подписал. И за себя не боюсь. За тебя боюсь. Вот и думал, а как сказать: отваливай, – подумаешь невесть что…

– Как, как ты ударение сделал – невесть?.. Слово-то какое хорошее, а из обихода совсем ушло.

– Э, в церковнославянском таких ли перлов – уйма…

Пили чай, сидели молча, но беседа продолжалась – они и молча хорошо понимали друг друга. Ростов как будто постигал человеческую пропасть – космополитическое диссидентство… Ведь если так, то все вставало на свои места: не прислушивался ни к Осокину, ни к Пантюше, ни к Евлогию, а ведь все они из этого чрева, знают, какова масть и на что способна любая стая. Да и сам не два по третьему.

– Это так – будут брать. Следствие уже ведется. Они же знают: никто никуда не денется – все на крючке.

– Господи, наверно, так… Совсем ополоумел, и Людмилу Александровну дважды вызывали. Подписку взяли о неразглашении… И тоже трясут авторство. Обыски неминуемы…

И еще заварили чай. И блуждали по российскому пепелищу.

И уже глубокой ночью, неожиданно спохватившись, Евлогий спросил:

– В Москве-то куда, где приткнулся? Москва-то ведь – ого! – государство, в Первопрестольной и кануть можно. (Ростов молчал.) Зря ты все-таки выписался – там ведь и не пропишут. Не жениться же на прописке, не лезть шахтером в метро… – Евлогий обратил взгляд на Ростова – и все понял: – Господи, – прошептал он, – жизнь-то какая, Господи. Это кто же в ней способен разобраться… И мне ли осуждать… Грешен я – и в Лавре, и здесь, и на Марс выброси меня – и там буду грешником… И молиться мне всю жизнь и за тебя, сестра, и за нас за всех молиться: Боже милостив буди нам грешным…

Он медленно поднялся и слепо побрел в свою горницу.

Новая статья в журнале неожиданно пошла, как говорили, с колес. Автор, по поводу романа которого, собственно, и писал Ростов, был выдвинут на Государственную премию, и статья для журнала явилась своевременной находкой. Сократили всего лишь абзац по религии; и еще одна поправка – статья ушла в набор за подписью Андрей Ростов.

А вскоре Главный предложил Ростову на договор с твердым окладом. Но во время предложения даже в улыбке губы Ростова не дрогнули – и лишь досаду источал его взгляд.

– Ты что, не доволен? – похоже, изумился Главный. Ростов искренне подосадовал:

– Видите, я все огорчаю вас… Но знайте, я радости уже пережил, они, наверно, там… остались. Порой мне кажется, что я уже ничему никогда не буду рад. Вы уж и не судите строго. – И вздохнул: – Не могу.

Главный промолчал, наверно, не оценил.

Вместе с подготовкой к госэкзаменам и началась текущая литературная работа по договору – чтение чужих рукописей, редактура рецензий, письменные ответы авторам. А еще свои статьи… Явилась такая жизнь, за которую хотелось держаться – и Ростов задохнулся от растерянности и оторопи, представив, что после экзаменов лишится права на столицу. Он мог бы пойти на сделку приживальщика, но никакого сдвига не намечалось – и легинские шестьсот рублей на прописку уже утекли меж пальцев, правда, купил костюм и туфли, а других денег не было. Он мог бы решиться на самоунижение – внутри себя, но не мог он идти на самообман и на унижение со стороны, да и унижать уже некуда, до падения унижены.

И выход обозначился в единственном варианте – без торжищ и покупок фиктивный брак… с Еленой.

Настенные часы в прихожей пробили одиннадцать, когда Ростов порывисто вышел из Степиной комнаты, свернул на кухню, пустопорожне постоял и уже отсюда прямиком прошел в комнату к Елене, понятно, стукнув в дверь и получив разрешение войти.

Елена лежала в постели, повыше пояса покрытая одеялом. Она курила. Рядом с тахтой тлел торшер вишневого цвета, именно тлел – из-под колпака так и слоился табачный дым.

Ростов остановился в ногах тахты, переводя дыхание и выжидая, чтобы Елена докурила и вышла из думы. Помедлив, она угасила сигарету.

– Второй месяц ты у меня живешь… а вот только теперь, час назад, вдруг подумала: сейчас войдет Ростов и скажет: давай понарошку женимся… Очень уж хорошо у тебя пошло – и в институте, и в журнале – и пишешь ты умно, быть тебе, наверно, литератором, с опозданием, но быть. Вот и жалко тебя – надо бы выручить… А ты не боишься, что я очнусь, отойду, может, от горя своего, и ухвачусь за тебя всерьез, и не выпущу? Я ведь еще живая, я ведь еще и родить могу! – последние слова она как будто вскрикнула. Поднялась было на локоть, но тотчас подсеченно упала в подушку – мыкнула и лицо к стене повернула.

– Угадала, хотел сказать, но теперь не скажу. Ты говори.

– Я на своей доброте и жалости семью взорвала… Нет, вру – оправдание себе ищу, выход из пирамиды. – И вновь перешла на вскрики: – Вот скажи мне, Андрей, скажи: был человек, был сын и нет сына! Я жива, отец жив, а Стёпика нашего нет! Неужели и вся-то жизнь, вся-то вечность – один обман?

– Лена, Лена… На этот вопрос и все человечество ответить не может. Силится, а не может… Личное бессмертие – опорный вопрос всего бытия. Ответить на этот вопрос – на все ответить. Достоевский говорил: если человек хотя бы думает о своем бессмертии, значит, вечная жизнь имеется… А конкретно: что, как у вас – не знаю.

– Вот и я не знаю. И думаю об этом, и плачу, и жду ответа или чуда жду. Только ждать что, откуда ждать – мы ведь с братцем одни на всей земле. Господи… И тебе, не знаю, что сказать тебе – завтра вечером и скажу… Принеси, Андрей, из холодильника там чуть-чуть водки осталось, а то опять не усну.

Рано утром перекусили, попили кофе. Елена к восьми убежала на службу, а Ростов вновь в работу – изумительное время! Ничего подобного никогда не было: тепло, светло, тихо, под локтями нормальный письменный стол, рядом телефон… Вот так: прожил человек большую часть жизни, а стола письменного не имел! – деньги есть, продукты есть, чай, кофе, сигареты есть: сиди и думай, сиди и пиши – работай. И Ростов умилялся, мечтая, как он с гонораром купит свою печатную машинку, самую дешевенькую, с крупным шрифтом…

Увлекла идея – он читал так называемую деревенскую прозу. По разуму представлялось, что это попросту хорошая русская проза, которую не от доброй души обозвали «деревенской» – это, как и людей обзывали «деревенщиной». А идея заключалась в том, что эта самая деревенская проза – и есть новое национальное направление в литературе послевоенных лет. Ведь даже Солженицын «зарулил» в «Матренин двор». Намечался ряд статей под единую идею – это была бы законченная работа.

Статью о Шукшине вчерне написал легко, сел за Белова – и понял: не достает узла, не на чем как будто вязать идею – это ведь не Достоевский, живые мысли и идеи у которого можно черпать без конца. У Белова не так… Но идея уже жила, путеводитель обозначен – только работай. И он работал – обычно с утра и до прихода со службы Елены – зашторивал окно, включал настольную лампу и работал.

Режим нарушил Пантелеев. Он объявился в полдень – вдруг, даже не созвонившись по телефону. С порога заявил: «Я на полчасика – некогда, спешу», – но пробыл более часа, впрочем, о главном переговорили коротко:

– Приезжал Лось с каким-то долборезом. О тебе пекутся – где ты? Ну, я им, ясно, чернуху пустил – кричу, сто лет не видел… Ты что, друг мой, не повязался ли с ними?

– Знаешь – почти… Набегу как-то и решили. Они все на недомолвках, бегом, суетно, а я все жду обстоятельности.

– Ну ребенок! Обстоятельность – это когда кадр уже на цепи. Так только славяне: усаживаются поудобнее, обстоятельно калякают, решают – и ничего не делают. А здесь нырни да поглубже, только и тогда еще по части обстоятельности погодишь – да и вообще весь этот диссидентский куток хохмачками отделывается, к месту и не к месту хихикают, ерничают… Стало быть, тебя, друг мой, уже купили. И деньги получил?

– Ну, предположим, деньги с возвратом мне дали на прописку.

– Наивняк!.. Рост, да ты что – малолетка! Неужели Евлогий тебя не просветил?!

– Да отдам, отдам я им деньги – не гони пену…

– Что – не гони! – Пантюша махнул рукой и выругался. – Ты что, плутаешь в трех соснах? Ты о чем пишешь – о русской идее Достоевского пишешь! Ты где печатаешься? В официальном и самиздатском журналах русского направления!.. Думать надо. Они, видишь ли, за права человека – какого человека, за какие права?! За право болтаться из государства в государство – для свары!.. Не за права человека, а за право национального возрождения надо бороться, за вымирающих славян, а не за выезд за границу!..

И не повернулся у Ростова язык сказать: «Да мне все равно, лишь бы разоблачить эту идею лжи, светлое будущее». Так ведь и дикарь может ответить – до основания, а затем… И в который уже раз за последние полтора года Ростов осознал и понял, что и вовсе не нужна ему такая идея – разрушения, переворота, что такая идея только в лагерной злобе и могла прижиться,

– Ты пойми: Запад разрушает православие, православную культуру, экономику, государственность вообще. Они истребляют лучших людей России – и Россию в зону уже превратили! Зачем же я тебе «Дневники» Достоевского в Сибирь высылал! Или для того, чтобы ты против России и выступал! – И Пантюша зазвездил таким многоэтапным матом, что ему мог бы позавидовать любой начальник лагерного режима. – У них не программа для действия, у них движение. Ты спроси письменную программу – скажут: выкуси, нет такой… На словах: против насилия, против лагерей, против красной лжи. А попробуй ковырнуть эту заразу, посягни на красную систему, на Маркса – Энгельса – Ленина – вмиг объединятся, тебя же первого и за Можай помогут…

Пантюша уехал. А буквально через час как громом оглушило новое известие – звонил Евлогий: арестовали Осокина. Пока одного. По ордеру. С тотальным обыском.

Тотчас без предупреждения Ростов отправился к Мызниковой. В квартире он застал еще и Константинова и незнакомого средних лет мужчину, назвавшегося лишь по имени – Михаил.

Ни на ком не было и тени уныния – лишь растерянность. Выяснилось, что у всех, связанных с Осокиным, тоже проведены обыски: забрали все экземпляры журналов, копии статей, перепечатки и книги русских православных философов. Словом, обыск как обыск. И по тому, с каким охватом велось следствие, а обыск – это уже следствие, Ростов высказал мнение: Осокину раскрутят на всю катушку – семь-восемь лет. На это присутствующие запосмеивались – нет, не те времена: или на поселение, или год-два условно. Мол, диссиденты издают все – и не трогают, не берут, а тут враз – и на всю катушку…

Время покажет, что Ростов был прав, а тогда он сказал:

– Надо бы выпустить следующий номер «Набата» с сообщением о разгроме – это помогло бы Осокину снять груз неразделенной ответственности. Это было бы даже очень своевременно.

И тишина до звона – все как будто и дышать перестали – лишь из далекой детской комнаты доносился воинственный голос, похоже, старший, сын, воспитывал сестрицу.

– Все понятно, – нарушил молчание Ростов. Он поднялся, прихватил со стола сигареты и припадая на обе ноги пошел к выходу.

От резкого толчка дверь стукнулась об стену – Елена всхлипнула, и руки ее беспомощно опустились. Ростов прямо от стола строго смотрел на нее, тотчас забыв о «Набате» и страждущих. В длинной ночной сорочке с рукавами, с узлом волос на затылке, босая – Елена выглядела изумительно молодо, не сорок ей, а тридцать.

– Лена, что с тобой? – поперхнувшись, спросил Ростов.

И она, закрывая лицо ладонями, с надрывом в горле, бросилась к нему, так что он едва успел подхватить ее в руки. Дрожащая, в слезах она припала к нему то ли в страхе, то ли в потрясении повторяя:

– Степа, Степа, Степа…

– Да что Степа, что! – Он встряхнул ее. – Нет Степы – нет! Уже два года нет…

Она воздела растерянный взгляд:

– Степа приходил, Степа… я боюсь, он сведет меня…

– Перестань, прекрати, Лена… Тебе-то за что та…

И осекся Ростов, не договорил даже слово, дыхание в груди как будто заложило, глаза округлились, а руки налились тяжелой ртутной силой – и понял он или признался себе, что любит эту женщину, и жаждет ее как женщину, сейчас, сию минуту в ее слезах и страданиях. И это не показалось безумным.

Она отстранилась от него, качнула головой, со всхлипом повторила:

– Не надо, не надо, не надо, – повернулась и пошла к себе, сверкая голыми пятками.

– Еля! – тихо вскрикнул Ростов.

Ростов был занят собой, своими заботами, своей жизнью; уже без труда представлял он себя в должности штатного редактора отдела критики в журнале. Восторга такая перспектива не вызывала, однако желанно верилось, что хоть сколько-то лет он спокойно поработает и в журнале, и дома, не будучи униженным нахлебником. У него и походка стала тверже, и в лице появилось необходимое человеку достоинство, и только в груди по-прежнему надсадно ныло. Именно тогда Ростов и понял, что в таком большом городе, где миллионны людей, необходимо создавать свой мирок, обособленный и отгороженный хотя бы занавеской, – и неожиданно такую возможность в Москве он сравнил с отгороженным мирком Захария – там, в малой зоне.

Но как никогда был он жизнеспособен. Тайно страдать заставляла лишь неуверенность в предстоящем творчестве. Жил он в постоянных сомнениях, не сомневался лишь во время непосредственной работы – забывался, но даже когда читал свою же рукопись, точило сомнение – а он ли это писал, и уж точно, думалось, что еще-то ничего подобного он уже не напишет.

В первый же день конечной сессии во время перерыва к Ростову все так же мимоходом подошла канцелярская дама и сунула в руку полосочку бумаги – просили позвонить. И даже такое вмешательство в личную жизнь передернуло – по номеру было ясно, кому звонить. Незабываемый долг. Весь гонорар за статью пойдет на покрытие этого долга, так что до получения гонорара ни созваниваться, ни встречаться нет смысла.

И на время вновь ушел Ростов от напоминания, только глубоко в уме уже проигрывалась предстоящая встреча, возникали и гасли предстоящие вопросы и ответы.

Дверь открыла жена Легина. По-прежнему в джинсиках, плоскогрудая, с остреньким милым личиком, она молча ткнула дымящейся сигареткой в сторону закрытой двери, натянуто улыбнулась и юркнула на кухню, где, слышно было, что-то жарилось – потрескивала в масле вода.

Легин сидел за рабочим письменным столом, сидел спиной к стене, свободно, далеко вытянув ноги, расслабленно откинувшись на стуле. Всюду книги, газеты, бумага, возле ног справа и слева толстые словари. Все говорило о работе. Легин, видимо, перекуривал, просматривал газеты на английском языке.

– О, это не Ростов, а Азовский сиделец! – вяло воскликнул Легин, откладывая газету и поднимаясь навстречу. Был он внешне добродушен, по-домашнему неприхотлив и даже неряшлив, и только напряженная дряблость лица и шеи и как будто желание прижать к груди подбородок свидетельствовали, что человек этот и в расслабленном состоянии внутренне собран. Они подали руки, и Легин сказал: – Вот, тоже поденщиной занимаюсь – перевод своего человека из Южной Африки. Садись, каторга, покурим.

– Я уже. Вторично – не хочу. – Ростов вздернул нос, так что нижняя челюсть его как будто слегка отпала.

Легин поджал губы:

– Вот ждал тебя, и, признаться, тоже подумал: всем нам вторично садиться противопоказано, перебор может быть. Жалеть надо друг друга, нас со стороны некому жалеть – понятно. Присаживайся. Кофе? Чай?.. Я сейчас, только велю, – и вышел из комнаты.

Ростов и плечи вздернул, и руки развел: необыкновенно податливым и ручным предстал Легин – и никакой расхлябанности или актерства… И вдруг он заметил под газетой уголок обложки «своего» журнала. Быстро нырнул – точно, номер со статьей – оперативно… А может, так, и никакой игры?.. Ростов сдвинулся в кресло, прикрыл глаза и с тоской подумал: зачем все это – отдать деньги, на что-то сослаться и тотчас уйти… Вошел Легин и с ходу:

– Ты где устроился, азовский сиделец, и устроился ли?

– Пока нигде. – Ростов безнадежно отмахнулся и характерно потряс рукой в воздухе: не пытай – не Кум. – Как вы тут сами? («Нет, Шурик, в одни ворота – отменяется», – и рука на подлокотнике напряглась.)

– Да мы что, мы дома, наша фирма процветает. – «Ишь, налим, с песочком надо прихватывать», – оценил Легин. – И общественные, кстати, тоже процветают. Авторитеты – большое дело. Следишь хоть как-то за событиями?.. По голосам. Тут наши парни интервью Би-би-си выдали, я похвалил – отлично… Солженицын жмется, не подключается, Жигулин – тоже. Хотя Сахаров удобнее – весь в звездах, как американский флаг… А я уже беспокоиться стал: думаю, Ростик – лихой мужик, и один на дело ринется, а человеку плохо, когда он один, один – не воин…

– Я диплом высиживаю, а в этом деле коллегиальность не нужна… Да и заботы другие. Все вот думаю: и что же это с Россией? Как с цепи сорвались – все пьют, пьют, и безразличие ко всему полное. Призывай-зови – никто не откликается.

– Тебе-то что, пусть пьют, иначе и не может быть – рабочая скотинка социализма.

Ростов пропустил реплику мимо и гнул свое:

– Такая ли тоска охватывает: г д е былое Отечество – и кто палачи наши…

– Не надо, не надо хлюпать, – с досадой притормозил Легин, – все по исторической диалектике: страна рабов, страна господ, как сказал гениально Мишель… Или и ты уже вслед за Евлогием сочинил Святую Русь? Святые были – Святой Руси не было.

– Чтобы все святые – конечно… Впрочем, так же как и Лермонтов, был, но автором «страны рабов, страны господ» не был – демократические подтасовки.

Теперь и Легин пустил мимо ушей реплику, и все так же блудливо вещал:

– Россия – карта отыгранная, и это надо понять раз и навсегда. Империя зла разваливается. И экономически, и политически эта страна отброшена на задворки цивилизованного мира. Сползание так и будет продолжаться, а к концу века – и вымирание… Диалектика. Закон биологии – слабые вымирают. Нам, Ростик, на Россию надо смотреть теперь уже через глазок или кормушку: рационально распорядиться сырьевыми и трудовыми ресурсами. Не мы – это же сделают другие. На нарах все не умещаются, кто слаб и глуп – под нары.

– Ноты чужие… хотя, может, и так, – с расстановкой начал Ростов, желая заболтать гневный ответ, но в это время, стукнув копытцем в дверь, вошла Малышка с чаем и посудой в руках.

И поплыл первый запашок, и засмолили в три сигареты, и как будто отхлынули российские проблемы – теперь бы враз и грудь больную пожалеть, что-то тоскует…

– Я вот всем говорю: никто лучше Пантюши чай не заваривает. – И в который уже раз Ростову помстилось, что Легин таращит глаза, но присмотревшись еще и еще, понял – это его естественное состояние, значит, и внешний облик меняется. – Вот здесь, у нас, заваривали из одной пачки трое в три кружки – Пантюшина заварка лучшая.

– Пантюша может… у Пантюши пятый родился.

«Угу, значит, с Пантюшей встречался, следовательно, и с Родионом – все туфтит, пену гонит», – скользнула логическая догадка.

– Да ну! Вот так Пантюша – боится, что русопятые переведутся… Евлогий, что ли, крестным?

«Поймал», – с усмешкой отметил Ростов.

– Вот этого не знаю. Не информирован… Слушай, а где теперь Доктор?

– Доктор – дурак, в науку по уши влез. Быть ему комиком – в Сыктывкаре так и торчит. А ты что о нем?

– Не пришлось бы после диплома место искать, а мир-то велик!

И Легина закоробило, он так и проскрипел:

– Ты что, как теща пьяная – гнешь куда-то все, гнешь… Гарцевать решил – так и говори.

– Вы, мальчики, об чем – можно с вами? – друг друга за нос водите. Или теперь так по фене ботают? – с ногами вместившись на стул и уже потягивая чаек, прочирикала женка.

Оба промолчали.

– А ты сам, где служишь? Забываю все спросить – у кого? – без тени реакции глуповато спросил Ростов.

Легин и рот растянул резиново: «Ты смотри – сучья выдержка!» – и голову повел в сторону:

– Вот моя служба! – с нарочитым раздражением он щелкнул ногтем по машинке. – Я и во Владимирке говорил: Время – деньги, учи язык… Ты можешь спросить, а дает ли это юридическое право? Дает. Я прикрепился к профсоюзу творческих работников, не членов Союза писателей. Вопросы будут?

Женка тихонько юркнула со стула, под плед на диване, – и носик в стену. И не мог, не мог Ростов отделаться от чувства допроса. И все-таки сам наступал, отметая всякое приличие и такт, вел прицельный обстрел и в какой-то момент понял: один на один Легина он задавит – Легин не признает открытости, он боится ее.

– А почему ты не спросишь, а как с делом, с Лосем – что?

– А дело делом, но я должен знать, кто нас дергает за шнурки и что это за невидимый образ в затылок дышит?

Легин мгновенно расслабился и губы распустил:

– До полной информации надо подняться. А пока такие завязки не должны волновать и тебя. Что ты сам ищешь – во имя того и трудись. Ты сейчас же потребуешь и утвержденную программу – у нашего движения нет такой программы.

– Как в Одессе у пахана. Да только я не домушник… Я против теневого толстопузенького паучка, который в темном уголочке тоненькими лапками сучит, а в мире потрясения – стихия, а на самом деле – жертвоприношение.

– Хороший образ, но пустой – ты о ком?.. Могу тебе сказать: поддержка у нас есть – оттуда, и от Фонаря мы не работаем.

– Об этом можно бы и не говорить… Движение правозащитное, только чьи права вы (ах, прокололся!) защищаете?

– Вы не знаю чьи. Мы защищаем права нормального, не спившегося человека. Чтобы ни в психушку, ни в Мордовию не упрятали, чтобы как в цивилизованном мире границы были открыты…

Ростов беззаботно усмехался, похоже было, что он в игре отрабатывает позицию – и, восприняв это так, Легин уже спокойно запостукивал пальцами по столу, готовый вот-вот и заскучать.

– А может, и так: одни человеки, а другие – нечеловеки. Это вообще… Скажи, почему правозащитники не выступают с защитой прав обездоленного крестьянства? Ведь они и всю-то жизнь батрачили вот за такую палочку, – Ростов отмерил руку по локоть, – а теперь и существуют на двенадцать-пятнадцать рублей пенсии. Вот это права…

– Ну о чем ты… – морщась, потянул было Легин, но, видимо, спохватился – действительно: права миллионов. – Это вопрос экономический, внутригосударственный, а мы делаем большую политику и решаем политические вопросы. Да и не все сразу, с чего-то же надо начинать.

– Но не с права на эмиграцию. Не права туриста, а права нации достойны подвижничества и жертвы.

Легин сдержанно засмеялся:

– А что, так можно и в угол загнать… Подумать надо, подумать, как с массой работать, не век же между своими… Правильно прощупываешь…

– Да не прощупываю! Я должен знать – для кого минное поле? – Ростов прямо смотрел в лицо Легина, и Легин не выдерживал его взгляда. – Скажем, права: могу я выехать во Францию?

– Вообще – можешь. Но это надо заработать…

– А кои пачками отваливают – заработали?

И Легин, как мотылек на огонь, ринулся – и подпалился:

– Но ты же не еврей!..

– Вот это уже откровенно. – Ростов посуровел и, оттолкнувшись от подлокотников кресла, резко поднялся на ноги. – Это что, защита прав человека по национальному признаку или национальное передвижение?

– Вот и здесь можно проколоться. – «Пусть раскрывается, пусть! – спокойно думал Легин. – Интересно, кто его накачал? Впрочем, он и пишет о том же». – Ты все-таки скажи: где ты живешь, где тебя искать – сейчас где?

– В общежитии.

– Там тебя нет, – без нажима возразил Легин.

– Э, наведи справки лучше: три общежития и за городом – четвертое, я за городом.

– Верно, мне так и доложили – в городе нет.

– Не зря сидели, курва, – раздражаясь, процедил Ростов, – как ведь научились допрашивать.

– Топорная работа. – Легин закурил, отбросил на стол спички. – Мышка, заделай кофейку, надо же этого хама поить, – и попечительно усмехнулся.

Женка неслышно юркнула с дивана – и в дверь.

– А за Можай – тоже по национальному признаку?

– Ну что ты мудака корчишь?! Или ты ждешь, чтобы я тебе сказал: наше движение – сионистское движение за полное порабощение России. Это блеф. Не так это. Не по национальному признаку, а по идее. А движение – международное, это тоже элементарно… А ты мне тут размазываешь по стене сопли.

– Права человека могут оказаться разрушительнее марксизма… А связь с Лубянкой есть? – прямо так и спросил Ростов.

Вот когда, наверно, игровые маски с обоих лиц окончательно и слетели – упали за ненадобностью. Отяжелели глаза Легина, и от него вдруг повеяло подвальным холодом.

– Связи, Ростов, у нас нет – не корешим, а люди наши там есть. Я и сам не подозревал, что столь влиятельные… Впрочем, хватит трепом заниматься. Время – деньги.

Ростов резко взмахнул рукой, умышленно цепляя со стола газету, – журнал оголился.

– Нет, Сашок, не треп – выяснение дела… Читал ли? – и потянулся к журналу. Но Легин мгновенно накрыл журнал ладонью:

– Читал. Не надо – там ремарки.

– Тем более, – и потянул к себе.

– Я же сказал! – сорвался на крик Легин, и, видимо, сам смутился своего крика… Но журнал он все-таки не выпустил и бросил себе под ноги. – Дрянная статья, почти черносотенная. И о ком? О литературном функционере. И стиль мне напомнил другую статью – о Достоевском. Уж не ты ли и есть Андреев?.. Видишь, и тебя можно в угол загнать. Знаю, и в каком общежитии ты живешь, я, кстати, бывал в том общежитии, Андреев…

И возмутилась душа – и не хватило выдержки:

– Я, я – и Андреев я, и у Осокина я – о Достоевском. Это мое! Так что из этого?

– Да ничего. Горбатого к стенке клеим. Я и так все знал… Какое, пардон, дерьмо из тебя лезет, и откуда такое дерьмо – ты же восьмерик оттянул, а теперь орешь: ура советам и русским стукачам или народу, которого уже нет. Нет. Что ты смотришь, нет русского народа – есть советское население на территории СССР… И уверяю тебя, за такие пасквильчики ты заслуживаешь по крайней мере не кофе, а мордой об стол.

Что-то гневно урча, Ростов никак не мог открыть портфель. Наконец вытянул портмоне, наконец, извлек дрожащими руками приготовленные шестьсот рублей, легонько отбросил их от себя на стол, распрямился и сказал, еле ворочая челюстями:

– Я, Легин, не продаюсь… и русский народ пока еще жив. – И пошел, приволакивая за собой вдруг онемевшую ногу.

– Остановись, Ростов! – как выстрелил в спину Легин. – Ты мне и такой нужен. Остановись…

Не остановился.

С наплечными веригами, с несносными кровоточащими ранами от железа, все чаще уединенный и замкнутый, Евлогий по-прежнему жил в садовом домике. Сердце его, размягченное уединением и молитвами, омытое и очищенное слезами, все-таки никак не могло подняться до смирения.

Евлогий больно страдал, когда от него уехал Ростов, уехал не куда-нибудь, а на квартиру к единственной родной сестре. Не мог он и представить, что Ростов на правах сына живет в Степиной комнате. Ведь лиха беда – начало…

Страдал Евлогий и тогда, когда начались обыски, когда арестовали Осокина и повели прямое следствие по делу. Не раз его вызывали для дачи показаний – и он давал требуемые показания, потому что то самое показывал и сам Осокин; он и на суд вызван был свидетелем – с Мызниковой и другими – и все они не знали, как защитить обвиняемого, что сказать, о чем не говорить; слишком уж откровенным и открытым было дело. Осокин сам высвечивал любые подробности, никого не вводя в подельники, ни от каких обвинений не отбивался, и свидетели только подтверждали его показания.

И не было перед зданием суда правозащитных пикетов и дежурств, не было негодований «вражьих голосов»: тихо и без помех вломили Осокину срок на полную катушку. Тем самым делался вызов: ну, кто еще смелый на национально-патриотический самиздат?

И как же мучительно было все это переживать в бездействии, как мучительно было жить. Похоже, именно тогда, обессиленный, уже не могущий раздваиваться и сопротивляться, Евлогий и пошел на примирение и на смирение: строго воспринял монашеский обет… Он вовсе прекратил готовить себе пишу и питался всухомятку тем, что попадалось под руку; много молился; часто засыпал в верхней одежде; не замечал происходящего вокруг; забывал ко времени идти в церковь на службу – и за ним постоянно кого-нибудь присылали; в молитве нередко погружался в умиление – и как будто все дальше и дальше отделялся от суеты многогрешного земного бытия. Он даже не мог прочесть нашумевшую в Москве статью Ростова, после которой вдруг заговорили о новом имени в литературе. Он и это не воспринимал. Он уже решил, для себя приняв это решение, как только поднимется до возможности, то непременно примет схиму и затворится, чтобы общение с людьми не мешало бы общению с Богом. Ему представлялось, что это единственный путь во спасение.

И когда почтальон Шура кричала от огородной калитки: «Отец Евлогий, а Евлогий, вам туточки телеграмма, отец Евлогий!..» – он какое-то время не мог понять: а кого зовут? И текст телеграммы не враз воспринял, хотя текст был предельно прост: «Ростовым беда выезжай сестре Пантелеев». Евлогий стоял возле калитки и все перечитывал, перечитывал известие, не в силах понять, а он тут при чем…

– Господи, что там еще? – наконец с прояснившимся умом обронил он вслух и побежал, побежал к «скиту» – боком, боком, точно подстреленный.

Ростова приняли в штат журнала, а уже через пару месяцев он фактически выполнял обязанности заведующего отделом. Это было воистину второе рождение человека – прихлынули недюжинные силы и способности, он готов был в любой срок написать статью, хотя это было, конечно же, не так. Пришло время распечатать накопленные за годы запасники, идей и заготовок. Именно тогда и написал он нашумевшую статью «Пророчества от сатаны» – тогда же впервые в письме его обвинили в фашизме

А что же Елена? Ведь они были зарегистрированы фиктивно и о разводе помалкивали. Создавалось такое впечатление, что оба испытывают друг друга молчанием.

Кроме субботы и воскресенья еще один день на неделе у Ростова был творческий. В домашний день и позвонил ему Пантелеев, чтобы заехать и наконец поздравить со статьей. Трубку снял Ростов и неожиданно рявкнул:

– Ну, говори же, черт возьми!!!

– Андрей, ты ли это? Ты что чертыхаешься?! – растерянно отозвался Пантелеев.

– Пантюша, брат, это ты?! – И Ростов осипши засмеялся. – Да какой-то пакостник уже трижды звонил – и молчит. Слышно – дышит, а молчит. И трубку тихонько кладет. И вдруг ты – ну надо же! – Ростов уже спросил: – Ты откуда звонишь?.. – когда, отвлекаясь, сказал: – Еля, что ли, дверь никак не откроет. Погоди, Пантюша, я сейчас…

Слышно было, как что-то загремело, стукнулось, вероятно, что-то упало – и все, глухо…

Через пятнадцать минут Пантелеев был уже на площадке. Дверь в квартиру заперта. Ни на стук, ни на звонок ответа не было, и тогда Пантелеев через соседей вызвал со службы Елену – и скорую.

Ростов так и раскинулся на полу в прихожей с телефонной трубкой в руке. Голова подвернулась, так что подбородок уперся в грудь: он, вероятно, ударился об стену затылком, в волосах еще не запеклась кровь. Но был Ростов живой. Сердце работало, и врач предопределил травматический инсульт… Уже на носилках, наверно в беспамятстве, он внятно сказал: «Пантюша, Родя, Еля» – и захрапел.

Но признаков постороннего вмешательства милиция не обнаружила.

Евлогий резко сел к столу, взял ручку и написал наискосок листа: «Вот и еще жертва… вот и еще неприкаянная жертва… Господи, по грехам нашим…» – И тотчас он отбросил ручку, упал лицом на руки, гулко стукнувшись веригами о столешницу, и сотрясаясь, с клекотом в горле заплакал:

– Теперь я знаю, кто убил Степу… Господи, доколе!..

1976–1982 г.