За древним столом библиотеки Троице-Сергиевой лавры худой седобородый чернец в рясе и скуфье ровно выводил гусиным пером на пергаменте:

«Милостью Божьей, в 1380 году от Рождества Христова, на поле Куликовом, на реке Непрядве, что впадает в Дон великий, святое воинство под предводительством великого князя московского Дмитрия Ивановича разбило татарское войско узурпатора ханской власти темника Мамая. Победа великого князя Дмитрия Ивановича Московского, с тех пор прозванного Донским, стала первой великой победой русских над погаными. Пришло отмщение после полутора веков унижений и рабства. Эту победу, как манну небесную, ждали все русские люди. Теперь-то они поняли: Бог услышал их молитвы, Он с ними. А вскоре после Куликовской битвы молодой хан Тохтамыш добил презренного Мамая, и того, позорно бежавшего в Крым, лишили жизни хитрые генуэзцы и завладели его несметной казной.

Но Тохтамыш оказался непомерно зол и жесток, и неблагодарности его и предательству не было границ. Два года Москва не платила Орде дань, легкомысленно решив, что освободилась от ненавистного ига, и воцарившийся Тохтамыш решил воспользоваться этой причиной для опустошительного набега на Русь…»

Старый монах тяжело вздохнул и взглянул в узкое окошко монастырской библиотеки. Там была весна, носились стрижи, мелькая в отрезке синего неба, там пела и входила в свои права новая жизнь. Свою он уже прожил, знал старец, но как насыщенна была она, сколько она подарила ему счастья и горя, и всего давалось Господом через край. И каждый день он благодарил Бога за этот бесценный подарок.

Монах обмакнул перо в чернильницу и продолжал писать:

«В 1382 году от Рождества Христова вероломный хан Тохтамыш спешно двинул войска на север. Были предвестия тому нашествию: хвостатые звезды, подобно копиям, проносились по небу, устрашая людей, но те не вняли подсказкам Господа. И вот, пришел Тохтамыш проклятый, огнем и мечом пронесся по русским землям и подошел к Нижнему Новгороду. Князь Нижегородский и Суздальский Дмитрий Константинович, опасаясь за свой удел, решил уйти от грозящего ему погрома. Он дал хану Тохтамышу в услужение двух своих сыновей – Василия по прозвищу Кирдяпа и Семёна и сказал хану: «Располагай ими», – и оба княжича в сопровождении татар устремились к стольной Москве. Никто не мог и подумать, какое вероломство несли в своем сердце два нижегородца. В страшных предателей русской земли и веры христианской, по воле Тохтамыша, готовы были обратиться Василий Кирдяпа и брат его Семён, подлыми иудами готовы были стать они…»

Даже старые монахи когда-то были мальчишками и во время частых войн помогали отцам и старшим братьям, таскали камни и хворост на крепостные стены и с ужасом смотрели из-за бойниц на черное подступающее вражье войско. Оторвавшись от пергамента, об этом вспоминал сейчас старый монах, о тех днях и часах, и в глазах его уже вспыхивали отблески близких пожарищ…

И вновь он взялся за перо:

«Дмитрия Ивановича в столице не было – он спешно собирал войска по всему великому княжеству. Кирдяпа и Семён первыми подошли к стенам Москвы и лукаво говорили москвичам: «Откройте ворота, хан не причинит вам беды! Он – добрый господин ваш, а разве господин станет без причины наказывать верных слуг своих?» И москвичи, недолго раздумывая, открыли ворота – и черная рать хлынула в город. И началась многодневная резня. И такие пожары заполыхали, что даже кремль, недавно построенный Дмитрием Ивановичем, не выдержал и треснул от жара. Злой Тохтамыш изрубил десятки тысяч русских людей и десятки тысяч молодых мужчин и женщин увел в плен. И когда Дмитрий Иванович вернулся с ратью и встал на холме, готовый броситься в битву и погибнуть, было поздно. Москва и вся округа превратилась в одно кладбище и догорающее кострище, и смрад от сгоревших людских тел и туш животных стоял на многие версты вокруг.

«Почему так происходит, отец? – спросил у великого князя его старший сын Василий десяти лет от роду, сидевший на коне рядом. – Отчего Господь допускает такое? Не должен ли он оберегать нас, христиан, за веру нашу?»

И тогда Дмитрий Иванович ответил сыну:

«Господь сказал Апостолам: без воли Моей ни единый волос не упадет с головы вашей. Все по воле Божьей – все жертвы. Предки наши, увидевшие Батыева черные полчища под стенами своих городов, плакали и говорили: «Это плата за грехи наши!» Много воевали князья друг с другом, много пролили русской крови, оттого и пили теперь сами кровавую чашу. Грешен, и я воевал с братьями моими. Но только ради одного – защитить Москву, как мне завещал отец, и объединить разрозненную Русскую землю. Объединить в великое русское государство. Иначе не выстоять нам против ордынцев – Богом клянусь. – Он положил руку на плечо сыну: – И такую плату будем платить, какую Господь и судьба от нас потребуют».

И вскоре судьба эту плату потребовала, – заканчивал отрывок летописи монах-чернец. – Хан Тохтамыш приказал Дмитрию Донскому прислать в Орду своего старшего сына Василия Дмитриевича в качестве заложника…»

По остывшей осенней степи ехали всадники. За их спинами медленно клонилось к далекому горизонту вечернее солнце. Золотисто-алый свет щедро расплескался по высокой желтой траве и густым косам белого ковыля. Запах трав одурманивал и пьянил. Из-под копыт лошадей то и дело вспархивали перепелки, опрометью вылетали перепуганные зайцы. Живностью полнилась вся округа. Это была бескрайняя страна Дешт-и-Кипчак – Половецкая степь, улус Джучи. Полтора века назад ее завоевали монголы и другие племена, которых они прихватили на дорогах войны и потащили за собой, на запад, к последнему морю. И теперь обосновались тут, в благословенном краю, где обрели воистину земной рай. Далеко на юге от этих мест шумел волнами Каспий, совсем рядом на западе веером рек и речушек входила в него Волга и ее главный приток Ахтуба, на берегах которой и выросла новая столица монголо-татар – Сарай-Берке. Монголы со всей страстью степняков любили такие вот просторы, и старший сын Чингисхана – Джучи, от любимой жены Борте, получил во владения эту великую страну, простиравшуюся от Понта Эвксинского – Черного моря – и Каспия до грозного Камня – Уральских гор, и еще далее, почти до самого Байкала, недалеко от южных берегов которого когда-то и родился великий покоритель мира – Тимучин, позже объединивший свои племена, завоевавший полмира и создавший невиданную прежде империю на просторах Евразии.

Всадников было десятка два, несомненно, это были воины, все при мечах и луках, но сейчас не битва с неприятелем занимала их помыслы. У двух из них на поднятых горизонтально руках в грубых кожаных перчатках сидели соколы с клобучками на головах. По степи ехали охотники! Все они одеждой и лицами выдавали свою принадлежность к монголо-татарскому народу, хозяину этих земель, кроме трех всадников славянской наружности – воина при длинном варяжском мече, в плотном кафтане, препоясанном широким кушаком, и двух отроков. Обоим было лет по двенадцать. Один совсем золотоволосый, другой заметно темнее. Оба в кафтанах византийского покроя, с широкими рукавами, в легких шапках-четырехклинках. Богатырь ехал на гнедом скакуне, светловолосый отрок на белоснежном, темноволосый на рыжем.

Вперед выехал татарин в дорогом расписном халате, при луке и кривом мече. По всему – командир отряда. Потянул носом пронзительно свежее и упоительно душистое благоухание, хитро прищурил и без того узкие глаза:

– Какой воздух, а, княжич? Воздух степи! Чуешь?

– Чую, – скупо ответил светловолосый мальчишка.

Но это было только начало. Степняк многозначительно продолжал:

– Такого воздуха в ваших городах и лесах нет. Там болотом пахнет, особенно в Московии вашей, гнилью тянет отовсюду. Да удушливой духотой ваших изб. Даже в княжеских хоромах, где я бывал не раз, воздух сперт. А уж каков запах в храмах ваших, не вдохнуть не выдохнуть, хоть ножом его режь. Помню, въехал я на своем коне в один храм, так чуть не издох на месте. Точно петлю на шею накинули, и все тянули и тянули! – весело и откровенно рассмеялся он.

Белокурый юноша нахмурился – не ответил.

– А мы привычные, – ответил за него воин с варяжским мечом. – Нам запах церквей наших, что Божья благодать. А вот на коне въезжать в храм – грех. Бог-то он все видит. Особливо тех, кто оскорбляет его.

– Нет Бога кроме Аллаха, и Мухаммеда, пророка его, – свысока и зло бросил степняк.

– Ну, у нас на то свое мнение имеется, – упрямо проворчал воин. – Кажется, ваш хан позволяет всякому народу молиться его богу, или не так, Курчум-мурза?

– Так-так, – недобро кивнул степняк. – Да продлит Аллах дни его! Следите за княжичем, – вполоборота бросил он своим. – Слышишь, Карим-бек? Махмуд? – черкнул он узкими глазами по своим людям. – Я пока по степи полетаю! – Хлестко подстегнул коня, да и впрямь полетел вперед, вот-вот, и поднимется степняк над белым ковылем и желтой травой.

Но разговор о городах тронул белокурого мальчишку за живое.

– Слышь, Митька? – негромко заговорил светловолосый.

Он обращался к своему ровеснику.

– Ну? – задумчиво отозвался тот.

– Закрываю глаза, и предо мной родной город встает. Сон был недавно такой. С белыми крепостными стенами да башнями, и купола церквей сверкают на солнце, синие да золотые. Ворота открываются, а там люд знакомый, шапки вверх бросают, встречают, значит, и звон колоколов так переливается, такими перезвонами, что голова кругом идет. И мы с отцом въезжаем в город, и звон колокольный, он все сильнее и сильнее, сердце аж замирает…

– Мне тоже такие сны все время снятся, – живо отозвался второй отрок. – Я их потом вспоминаю. Только зажмуриться надо покрепче.

– Вот так с закрытыми глазами и ходите, добры молодцы, любуйтесь снами, да только лбы не расшибите, – встрял в разговор взрослый воин, но в голосе его звучала великая забота о юных спутниках. – Вам зоркими надо быть, как орликам, что кружат над землей и всякую мышь с высоты видят.

– А мы не с тобой говорим, Добрыня, – строго осек его светловолосый. – Сечешь?

– Секу. Прости меня, княжич. Да я это к тому, чтобы вы оба сердце не рвали себе понапрасну. Не травили чтобы душу. О вас же обоих беспокоюсь. О тебе, Василий, в первую очередь. Ты родине своей во здравии и бодрости духа надобен.

– А так ли надобен, коли отдала она меня? – с горькой обидой возразил отрок. – Коли выбросила, как щенка? Прям к поганым в котел, чтоб сварился я тут заживо.

– Знаю, кто напел тебе эти слова. Нянька твоя, Матрена, – богатырь перевел дух. – Уж поверь мне, княжич, ты больше других ей нужен, земле своей родной. Где бы ты ни был. Просто поверь мне на слово. Нужен, и все тут.

Темноволосый отрок, ведя рыжего коня, тяжко вздохнул.

– А я батюшку вижу и матушку, когда живы они были еще, – заговорил он. – Как улыбались нам, как смеялись, как хорошо нам было. Жили-то как у Христа за пазухой, так батюшка всегда говорил. Лучшей доли и не надобно. Пока тьмой небо не заволокло, пока гром небесный не потряс землю, пока Господь не отказался внимать молитвам нашим, – голос его дрогнул. – И так он говорил тоже.

У него даже слезы на глаза навернулись. И невольно заблестели глаза у его светловолосого друга.

– Да что ж вы меня мучаете, отроки? – теперь уже с досадой вздохнул суровый воин. – Мало ли какие кому Господь испытания назначил – наше дело терпеть и ждать. Живы – уже хорошо. Еще пара-тройка лет, и вы сами воинами станете. Не позорьте напрасными слезами отцов своих.

– Нет у меня отца, – сказал, как отрезал, Митька.

– Есть у тебя отец, есть память о нем, – разозлился богатырь. – Я с ним на Дону был, на Непрядве, на Куликовом поле вместе сражался с мамаевыми коршунами. Погиб он, да, в Передовом полку погиб, отца Василия грудью заслоняя, Русь заслоняя от поганых, и потому память о нем должна всегда жить в твоем сердце. И не вздумай реветь – не смей! Вон, поглядите оба вокруг, степь раздольная. Прав басурманин: не так уж она и плоха. Не темница по крайней мере. И не плаха с топором окровавленным рядом. А тут еще и охота соколиная. Потеха царская, – он обернулся к другому отроку: – Помнишь, Василий, чему тебя отец учил перед отъездом своим?

– Чему? – дрогнувшим голосом спросил светловолосый отрок.

– А тому, чтобы времени ты зря не терял – учился каждой премудрости татарской. Ты и так уже многое умеешь – и мечом владеешь хорошо, сам тебя натаскивал, из лука стреляешь тоже отменно. Но и у поганых есть чему поучиться. Они и наездники хоть куда, и саблей своей кривой, будь она проклята, машут за будь здоров. А как из лука стреляют, да на скаку, хошь налево, хошь направо, а хошь и за спину, нам до такого искусства еще дожить надобно. Вот и учись этим наукам, коли других-то нет. Закону Божьему и грамоте тебя в Москве премудрый монах Епифаний наставлял. Тут – иная наука. А когда срок придет, будешь лучше других знать, кто перед тобой, что от него ждать и как с ним быть.

– Может, мне ради осторожности еще в магометанство податься, чтобы не зарезали ненароком? – с досадой бросил светлокудрый юнец, которому и без того было тошно. – Так ты скажи: подамся! – он оглянулся назад: – Эй, Ахмат!

– Да, княжич? – отозвался пожилой татарский охотник, рядом с которым и ехали двое степняков-молодцов в широко препоясанных халатах, державшие на руках хищных птиц.

Светлокудрый княжич, проглотив слезы, через силу изменил тон, собрался духом:

– До Гусиного озера сколько еще?

– Недалеко уже, княжич. Пол йигача[1] пути.

– Гуси там живут, оттого оно гусиным зовется?

– Не живут они там – это их временное кочевье перед дальней дорогой на юг. Они там стаи собирают, готовятся к отбытию. А мы их там и караулим. Другого такого озера тут рядом нет. Оно их и кормит и поит.

Княжич поравнялся со старым умудренным опытом степняком.

– А скажи мне, какая птица самая сильная в охоте? Орел?

Старый степняк охотно улыбнулся, тут он знал все ответы:

– Самая сильная птица из хищников, что царят в небесах, это беркут, – размеренно проговорил Аркан, – но ты прав: он и есть орел. Самая крупная и самая опасная птица. А порой страшная и беспощадная, княжич. С ней держи ухо востро. Не забывай, кто рядом с тобой. Беркут бьет даже степного волка, а с лисой расправляется как с мышью. Но беркут, промахнувшийся на охоте, может натворить много бед – и домашнему скоту, и собакам, и человеку. Он будто оскорбленный воин, проигравший битву и теряющий от унижения рассудок.

Оба отрока навострили слух – тема заинтересовала их юные сердца. Даже богатырю стало интересно: проигравшая птица теряет рассудок, как это?

– Мой двоюродный брат в тот роковой для него день сопровождал на охоте мурзу Ушкана, – продолжал Аркан. – Они ехали по такой же степи, беркут сидел на руке мурзы, на кожаной перчатке, с клобучком на голове. Сидел тихо, точно был камнем. И вот впереди они увидели волчью стаю. А волки увидели охотников и заметались. Мурза стянул клобучок с головы любимой птицы, та ожила сразу, и бросил ее вперед – на стаю. Беркут отчаянно бесстрашен, но тут, идя напуском, он растерялся: какого из волков преследовать ему? Бывает и такое. А те скалили пасти, рычали, крутились юлой и сбили с толку хищную птицу. И она в конце концов осталась ни с чем. Мурза засвистел, недовольно зовя любимца обратно. И тот вернулся. Но ему нужна была добыча. Эта страсть заложена самим Создателем в сердце любого охотника. Слету беркут налетел на одну из собак мурзы и ударом лапы перебил ей шею, а вторым ударом вырвал позвоночник. И нацелился на другого охотничьего пса. Он готов был перебить их всех. Мой двоюродный брат решил помешать ему – отогнать птицу. На беду, в тот день он был одет в лисий малахай – и беркут, как помешанный, бросился на него. Брат не успел увернуться, даже закрыться рукой – беркут в мгновение ока сел ему на плечи и разорвал шею, и мой брат истек кровью.

– Как такое может быть? – даже рот открыл светловолосый отрок. – Чтобы орел – человека?

Митька тоже слушал старого охотника, затаив дыхание. Даже богатырь Добрыня не скрывал удивления: много чего видел и слышал в жизни, но чтобы такое?

– А вот так и может, княжич. Только после этого убийства беркут мурзы и успокоился. Все были удручены тем, что увидели. Беркута решили убить, когда вернутся домой, ведь он уже вкусил человечины. Да не тут-то было. На следующий день ушел беркут – подался на свободу. Так тоже бывает с птицами, которые промахнулись на охоте, а потом наделали хозяевам зла. Чуют они близкую расплату. Поэтому я не люблю орлов. Непредсказуемы они. Вольны в своих поступках. Я предпочитаю сокола – самую красивую, быструю и самую благородную птицу изо всех охотников, кому Аллах подарил крылья.

– Век живи – век учись, – покачал головой воин Добрыня. – Беркут! Вот тебе и божья птаха…

Через полчаса они увидели вдалеке длинную синюю полосу – это и было Гусиное озеро. Послали разведчика, скоро тот вернулся с новостью.

– На озере несколько стай, – сказал разведчик, – одна из них прямо от нас, – он даже махнул рукой. – Кричат, переговариваются, знаю этот их гогот, в дорогу собираются.

– Не успеют, – замотал головой Ахмат. – Уже не успеют.

Они пошли тихой рысью и быстро приблизились к воде. Остановились за прибрежными кустами. Уже отсюда им были видны серые гусиные шеи. Гуси ныряли за рыбой, бойко чистили перья, хлопали крыльями и громко и назойливо гоготали.

– Пора снимать клобучки с их голов, – тихо сказал Ахмат.

И оба его помощника сняли кожаные колпачки с голов обеих птиц. Только тут белокурый отрок заметил, что один сокол заметно крупнее другого. До этого ему и дела не было до птиц – его на охоту едва ли не силой потащили. Крупный сокол и смотрелся более гордо и независимо, по-царски.

– Как его зовут? – спросил мальчишка у старого охотника.

– Аркан. Лучший из моих охотников! Много птицы перебил. В одно лето полтысячи штук мне принес: рябчиков, гусей, уток, фазанов, другой птицы. И с полсотни зайцев в придачу.

Голова сокола Аркана нервно поворачивалась в стороны, сокол изучал компанию, его окружавшую, и обстановку. Глаза под изогнутыми бровями смотрели гордо и жестоко.

– Красивая птица, – глядя в глаза хищнику, вымолвил белокурый отрок.

– Ага, – подхватил Митька. – Прямо князь.

– Скорее, княжна, – рассеялся старый охотник.

– Почему княжна? – нахмурился светлокудрый юноша.

И второй тоже нахмурился вопросительно.

– Потому что этот сокол – она. Самка. Чеглики у соколов, это самцы, да и у других хищных птиц, намного меньше и слабее. Тот второй, Аюм, он и есть князь. Самец. Ее вторая половина. – Отроки с удивлением посмотрели на другого орла, поменьше. – Чеглики только помогают настоящему охотнику, могут вспугнуть добычу, заставить ее взлететь, тут и подоспеет самка.

Слушая старого татарина, богатырь Добрыня посмеивался. Сокол Аркан уже чуть похлопывал крыльями, клюв его то и дело приоткрывался.

– Ждет приказа лететь, – объяснил Ахмат. – Так чего ждать нам? Этой гусиной стае от судьбы все равно не уйти. Но она должна подняться в небо – соколы не берут добычу ни на земле, ни на воде. Как ястребы. Только в небе!

– Отчего так? – спросил юный княжич.

– Спроси у Аркана сам, может, и ответит, – другие татары, слушавшие этот разговор, засмеялись, улыбался и Добрыня. – Каждому существу Аллах дал свои способности выживать. Сокол бросается с великой высоты вниз и хватает добычу в полете – никому не уйти от него. Куда с ним спорить гусю или зайцу? Это как убегать от молнии, княжич, в чистом поле, в грозу.

Аркану совсем уже не сиделось на руке человека, он все неистовее проявлял беспокойство охотника.

– Ну так схватят они одного или двух гусей, остальные все равно уйдут, – заметил светлокудрый отрок.

– А вот сейчас, княжич, и поглядим, кто от кого уйдет, – усмехнулся старый охотник и кивнул своему подручному: – Отпускай!

И тот взмахнул рукой, подбросил хищника в сторону озера. И чеглик Аюм, сильно взмахнув крыльями, взлетел с его руки, закованной в толстую дубленую кожу, и рванул в сторону воды.

Едва гуси услышали эти взмахи, страшные для них, роковые, и пронзительный голос сокола, как вся стая, до того беззаботно резвившаяся на озерной глади, разом, забив крыльями и загоготав, тяжело взмыла в небо. Гусям еще разогнаться нужно было. А чеглик уже проносился над ними, вселяя ужас в птичьи сердца.

– Давай! – крикнул Ахмат.

И второй его помощник взмахнул рукой и подбросил своего сокола в сторону озера. Тот взмыл стрелой и той же стрелой пошел вдогон стае, стремительно настигая гусей. И тут молодые люди увидели то, чего никогда не видели прежде, да и опытный богатырь Добрыня, вволю намахавшийся мечом и много чего повидавший, ходивший охотником с рогатиной на кабана и медведя, впервые увидел то, что творит в небе опытный сокол.

Аркан врезался в стаю, зацепил первого гуся и сломал ему на лету шею, тотчас бросил его, камнем падавшего вниз, и рванул ко второму. Удар когтистой лапы был такой силы, что у второго гуся просто отлетела голова. Третьему он разорвал спину, заставив того падать вниз, четвертому сломал крыло, поднырнув под пятого, провернувшись с ним, разорвал ему брюхо. И все это он делал стремительно, без остановок, как лучник, который, не задумываясь, достает из колчана одну стрелу за другой и пускает их в наступающего противника.

– За ними! – крикнул Ахмат и пришпорил своего коня, и вся кавалькада рванула по степи за стаей.

Чеглик тоже не отставал – ударил по флангу, сбив одного гуся, а за ним и второго. Аркан продолжал атаки. Главный удар соколиной лапы приходился по длинной гусиной шее – она ломалась как сухая ветка в сильных руках. Еще две гусиных головы отлетели от тел прямо в воздухе, и туши теми же камнями полетели вниз. Всадники неслись вперед, глядя в небо, лошади проносились мимо убитой или умирающей на земле истекающей кровью птицы, еще хлопающей крыльями. Не прошло и десяти минут, как расправа была окончена – все гуси оказались перебиты или ранены, ни один не ушел от Аркана и Аюма. Теперь оставалось только собирать тушки, прикончить раненых и положить добычу в мешки. Охотники пронзительно засвистели, и два сокола, кружившие над местом побоища, стали спускаться вниз, чтобы вновь оказаться на руках своих воспитателей.

– Ну как, хороша соколиная охота? – спросил Ахмат у юного княжича.

У того еще порывисто вздымалась грудь – так его тронуло кровавое зрелище.

– Очень хороша! – горячо кивнул отрок. – Я тоже так хочу!

– Хочешь быть как они, как соколы? – хитро кивнул старый Ахмат на птиц. – Или как мы, охотники?

Княжич хотел было сказать: как они! Хочу быть таким же быстрым и сильным, как твои соколы, Ахмат, чтобы справиться с любым врагом. Всех перебить налету и стрелой умчаться к родному дому! Вот чего хочу я! Больше всего на свете!

Но ответил:

– Хочу быть охотником как ты, Ахмат.

Пожилой матерый сокольничий кивнул:

– Видит Аллах, твое желание исполнимо. У Аркана и Аюма родились два птенца. Мы их сразу разделили, чтобы более сильный не съел более слабого, потому что в диких гнездах выживает только один птенец. Как в поднебесном мире! – рассмеялся он. – Двух ханов быть не может, только один правит миром! Одного из них я подарю тебе и расскажу, как надо его воспитывать. Ты дашь ему имя, княжич, вырастишь этого сокола и он станет тебе надежным другом и твоим лучшим охотником. Да будет так!

Аркану и Аюму, успокоившимся после схватки, вновь одели клобучки на головы, и они замерли на руках своих хозяев до новой внезапной атаки. Потом охотники собирали перебитых гусей и бросали их в мешки. И привязав эти мешки к седлам, все двинулись искать новую гусиную или утиную стаю, которых в это время года тут кочевало в избытке.

По дороге их нагнал на взмыленном коне Курчум-мурза, как видно, он вволю налетался по степи, прогнав недовольство и спесь.

– Хороша охота, княжич? – куда миролюбивее спросил он.

– Еще как хороша, – кивнул светлокудрый отрок. – Я решил тоже стать охотником. Ахмат подарит мне птенца и научит всему.

– Это другой разговор, княжич, – довольный, кивнул Курчум-мурза. – Привыкай к степи – теперь это твой родной дом. Аллах тому свидетель!

Они заночевали в одном из кочевий, где их приняли с великим почетом, накормили пловом, напоили кумысом, а поутру продолжили охоту. Так и шли по степям, на привалах разжигали костры, ели подбитых гусей и уток, куропаток и зайцев, вставали с зарей, и все повторялось заново. Отрокам, для которых это была первая кочевая охота, неожиданно понравилась такая жизнь. Все не сидеть запертыми во дворце под присмотром ханских соглядатаев.

Через несколько дней они возвращались с большой добычей в Сарай.

Светлокудрым отроком был княжич Василий Дмитриевич – сын Дмитрия Донского. По требованию хана Тохтамыша, сразу после вероломного сожжения Москвы, великий князь отдал своего старшего сына заложником в Золотую Орду. Слезами заливался княжич, жизнь, казалось ему, закончилась, едва начавшись; весь двор рыдал, особенно мамки да няньки, но слово отца и великого князя – закон. Так было надо. Митька был его закадычным другом. Отец Митьки служил тысяцким у великого князя и погиб три года назад на поле Куликовом. Мать, едва пережившая это горе, погибла во время сожжения Москвы ханом Тохтамышем. Дмитрий Иванович взял мальчишку к себе на воспитание. А Добрыня Никитич был русским богатырем из личной охраны великого князя, сам учил его сына, как на мечах биться, как ножом и топором владеть, и такое в битве может князю понадобиться. И вернее Добрыни не было человека у Дмитрия Ивановича, и никто бы лучше не присмотрел за его венценосным сыном, чем этот бесстрашный русский воин.

Через сутки они подъезжали к роскошной и пестрой столице Золотой Орды. Первую столицу основал сам хан Батый в низовьях реки Ахтубы, одного из рукавов Волги, ее дочек, впадающих в Каспийское море. Это было в середине тринадцатого века. В 1261 году знаменитый хан Берке построил свой город у истоков все той же Ахтубы, но только выше. В 1332 году хан Узбек и перенес сюда золотоордынскую столицу. Узбек был ревностным мусульманином и желал все поменять на новый лад: отказаться от старых монгольских богов, от старых обычаев, от старой столицы.

Город Батыя именовался отныне Старым Сараем, город Узбека – Новым, или Сарай-Берке. Старая столица, когда-то богатейшая, стала потихоньку хиреть, а новая расцвела буйным цветом. Город не был защищен могучей стеной, потому что монголам некого было бояться в этом мире, они им правили безраздельно. Бояться новому хану можно было только своих ближайших родственников, что и показала Великая замятня, когда в течение двадцати лет погибло от рук убийц двадцать пять ханов Чингизидов, а когда погибал хан, то вырезался и весь его род по мужской линии, и все его приближенные, и даже верные слуги, а женщин, если им везло, раздавали в жены и наложницы новым хозяевам жизни. Так зачищал пространство каждый новый хан, чтобы спустя считанные месяцы погибнуть самому и увлечь в бездну кровавой пучины всю свою родню и близких ему людей.

Невысокая кирпичная стена открывала город как на ладони. Вверх устремлялись купола мечетей и башни минаретов, сверкал изразцовой глазурью и золотом ханский дворец. Но и почти все дома были выкрашены в голубой цвет – любимый цвет монголов, ведь они были детьми степей и всю жизнь наблюдали над собой прекрасный лазоревый небосвод. Синий город с дворцами знати и домами простых горожан, богатыми рынками и банями, встречал охотников, вволю набродившихся по приволжским степям.

Охотники как раз подъезжали в воротам Сарая.

– Помни, княжич, – тихо сказал богатырь Добрыня Никитич светлокудрому юноше. – У Господа на тебя свои планы. Как сердце чаду Божьему, нужен ты Москве. И своему отцу, да хранит его Бог.

Ханский дворец, сверкавший изразцовой глазурью снаружи и сиявший синими куполами, внутри был похож на дорогую шкатулку, в которой весело переливаются золото, серебро и самоцветы. Все стены были облицованы той же уникальной синей плиткой, но тут уже главными цветами лучились золото и серебро: они орнаментально покрывали лазурь, преображаясь в рисунки – в чудесные райские сады, где пели удивительные птицы, расхаживали фазаны, в хвостах которых сверкали яхонты, рубины и сапфиры. Полы были устланы лучшими персидскими коврами, тоже с замысловатыми рисунками на темы растительного и животного мира, да устланы так плотно, отчего и шагу не услышишь. Зато мелодично звучали смычковые и ударные инструменты, ритмично и заунывно сладко вытягивая песню бескрайних степей. На возвышении, в подушках, сидел хан и смотрел на своих избранных танцовщиц, ловких красавиц, которые сейчас, полуголые, в газовых одеяниях, преломляя талии, делали легкие петли обольстительно круглыми бедрами; вводя их в пленительную дрожь, они исполняли для него восточный танец любви.

Ханом Золотой Орды был Тохтамыш, великий везунчик, вероломный и беспредельно жестокий, сто раз перехитривший судьбу, и так бывает, которому все оказалось нипочем, а он оказался в центре мира великим правителем. Но как он им стал?

Всеми своими победами и непрерывными взлетами хан Тохтамыш был обязан не своей дьявольской изворотливости и хитрости, которыми несомненно обладал, или полководческому дару и политической дальновидности, которых у него не было вовсе, а милости только одного человека, самого могущественного на тот момент полководца Евразии – Амира Тимура, всесильного хозяина Турана, или Междуречья, которого враги прозвали Тамерланом, то есть Железным Хромцом.

Амир Тимур разогнал врагов Тохтамыша, как шакалов, помог стать ему правителем всего Половецкого поля – Дешт-и-Кипчак, от Каспия западе и почти до озера Байкал на востоке. Но молодому амбициозному хану все было мало, а еще было мало его родне – Огланам, принцам рода Чингисхана.

А тут ослаб четвертый монгольский улус – Хулагу, включавший в себя Иран, Ирак, Закавказье, часть Турции и много других земель. На него претендовал Амир Тимур и ни с кем не желал делиться. И на него же положила острый глаз жадная Золотая Орда. У Огланов-степняков слюни текли, когда они думали, что скоро завладеют великими богатствами востока.

На территории Евразии назревала великая война геополитических интересов…

Рассеянно глядя на извивающихся танцовщиц, слушая вполуха музыку, Тохтамыш думал свою ханскую думу: как же ему быть? Уже не первый раз в его окружении заговаривали о том, что было бы неплохо пройти через Кавказ и оказаться на просторах бывшего улуса Хулагуидов. Так говорили самые отчаянные воины и вельможи, сорвиголовы. Тохтамыш пресекал эти разговоры, но голоса звучали все чаще и сильнее.

А теперь со дня на день он ждал своего разведчика с той стороны Кавказа. Разведчик выдавал себя за купца – излюбленный прием Чингисхана, ведь купцы, как известно, это вечные путешественники, им открыты все земли, все государства, ворота всех городов. Их привечают с радостью, потому что разным землям и государствам свойственно обмениваться товарами своих стран. Чего стоил только один Китай с его шелками, которые требовались абсолютно всем богачам, или Персия с ее удивительными коврами.

И этот разведчик появился, в костюме заморского купца. Тохтамыш громко хлопнул в ладоши, музыканты смолкли, танцовщицы прекратили танец, и вся челядь хана тотчас торопливо покинула залу.

Заморский купец поспешно опустился на колени перед своим владыкой.

– Да хранит тебя Аллах, мой великий хан, – с низким поклоном торопливо сказал он. – Я даже не успел переодеться с дороги – сразу к тебе.

– Встань, мой добрый Аглям-мурза, – милостиво сказал ему Тохтамыш, – сядь подле меня и рассказывай.

– Да, мой государь, – гость выполнил приказ хана.

Аглям-мурза не был простым купцом, он вышел из знатного татарского рода, владел многими языками и отлично умел притворяться кем угодно. И, конечно, был приближенным хана.

– Ну так чем занят сейчас наш Великий Хромец? – с заметным напряжением в голосе спросил Тохтамыш. – Чем промышляет, с кем воюет? С кем собирается воевать?

– Великий Амир Тимур, как его сейчас величают на родине, незыблемо укрепился в Мавераннахре[2] и устремил весь свой гнев против Могулистана[3], много ему насолившего. Он провел пять победоносных походов против Камар-ад-Дина, заставив того позорно бежать и бесследно скрыться где-то на востоке. Затем он двинулся назад, в сторону Герата, и потребовал, чтобы Малик Гияс ад-Дин признал его своим повелителем.

– И что же Малик Гияс ад-Дин? – настороженно спросил Тохтамыш.

– Разумеется, владыка великих земель отказался подчиниться беку из Мавераннахра, и тогда Амир Тимур стал занимать один его город за другим, одну область за другой. Он взял Балх, Шибирган, Бадхыз, Хорасан, Серахс, Калат, Сабзавар, а совсем недавно взял и Сеистан. И везде за его войсками льются реки крови. Он беспощаден к тем, кто отказывает его требованиям сдаться и расплатиться с ним. Всем известны аппетиты Амира Тимура – он раздевает своих новых подданных донага, потому что ему нужно регулярно платить своей победоносной армии, иначе она разочаруется в своем полководце и правителе, и рука всякого воина сама по себе ослабнет.

– Да, – усмехнулся Тохтамыш, – аппетиты моего благодетеля мне хорошо известны. И хорошо известно, как он привечает своих головорезов-чагатаев. – Хан выждал паузу. – Каковы же планы Амира Тимура на ближайшее будущее? Если, конечно, тебе удалось это узнать.

– Золотая монета развяжет язык кому угодно, мой великий хан, – с сознанием дела усмехнулся Аглям-мурза. – Поэтому нашлись те, кто выдали планы Амира Тимура. Они воистину грандиозны. Он собирается идти на Астрабад, Амуль, Сари, Султанию и… Табриз.

– Шайтан! – зло процедил Тохтамыш. – Правы те из моих подданных, кто называет его именно так. Да простит Аллах мою неблагодарность к тому, кто не раз спасал мне жизнь. Но Табриз! Ключевой город на Шелковом пути. Богатейший из богатейших! Захвативший Табриз, станет уже хозяином четверти подлунного мира. Половина Персии будет в его руках! Он сможет покупать себе лучшие армии, и мало кто сможет ему противостоять. – Тохтамыш покачал головой. – Вот, получается, что задумал мой великий покровитель? Но как достоверны твои сведения?

– Они достоверны, мой повелитель, – поклонился Аглям-мурза. – Ближайшее будущее все и покажет.

А Тохтамыш вновь покачал головой, но куда неистовее:

– Мои Огланы возненавидят меня, если узнают, что я вот так запросто отдал Тимурленгу этот город, а с ним и Персию, живьем меня съедят. И правильно сделают, – добавил он.

Аглям-мурза потупил взор и покорно молчал, давая своему хану выговориться. Купец-разведчик хорошо понимал и все тревоги хана, и его правоту. Никогда бы окружение хана Золотой Орды не простило ему, если бы он позволил отдать Персию простому беку из Мавераннахра. Расчлененный улус Хулагуидов должен был принадлежать только Золотой Орде и законному хану из рода Чингизидов.

– Спасибо тебе, мой верный Аглям-мурза, – сказал Тохтамыш. – Твои сведения бесценны, клянусь Аллахом, и заслуживают доброго вознаграждения. А теперь ступай, накупайся в банях, оденься, как тебе и положено. Мы еще успеем поговорить.

– Да, мой хан, – встав на колени, поклонился Аглям-мурза и тут же покинул залу.

А хан Тохтамыш еще долго смотрел перед собой, и недобрые отсветы молний проносились в его узких азиатских глазах.

В тот вечер в окружении малой свиты он выехал из дворца и неспешно двинулся по тесным и шумным улицам Сарая, наблюдая за своими поданными. Кто узнавал его, сразу же низко кланялся, иные падали на колени. Кому-то Тохтамыш мог и милостиво улыбнуться. Но злость и гнев, щедро данные ему от природы, вдруг начинали против воли заполнять бурными волнами его сердце. И шли эти волны внахлест, вскипали, грозились потопить все вокруг. Еще три года назад все эти людишки – знатные беки, купцы, ремесленники, крестьяне – вот так же кланялись ненавистному самозванцу Мамаю, падали перед ним на колени. Мог ли он простить им такое? Наверное, да. Такова природа власти: кто наверху, перед тем остальные и ползают в пыли, и оттого мир полон войн, в каждой из которых даже самый невеликий князь пытается подняться чуть выше, перемахнуть еще пару ступенек, хитростью ли, силой, обманом стать сильнее и богаче. Чтобы увереннее попирать тех, кто окажется у его ног. Тохтамыш зло усмехнулся: и все же так хотелось взять плеть, пустить коня вскачь и бить по этим вот спинам, по головам возможных предателей. Ведь если завтра он, хан Тохтамыш, хоть немного станет слабее, они выберут и ему замену.

Неожиданно хан увидел, что навстречу двигается конная процессия. И всадники держатся так, словно сопровождают Оглана. Двое из всадников были явно недомерками – мальчишками, их головы едва виднелись из-за конских голов. Князь Василий! – разглядев греческие далматики, понял Тохтамыш. – Вот кто едет к нему навстречу. Его заложник, почетный пленник, бесценное сокровище великого князя Дмитрия, его первенец. Которого он, хан, так удачно и предусмотрительно уволок, как барана, к себе в Орду. И оттого держал на коротком поводу прославленного полководца, великого князя московского Дмитрия Донского! Пусть днем и ночью помнит о своем сыне великий князь, пусть будет тише воды ниже травы, и служит хану Орды как верный пес.

Едва процессии сблизились, как почти все охотники-татары спрыгнули с коней и встали на колени перед ханом, и глаз не смели поднять на Тохтамыша. Только Курчум-мурза, старый Ахмат, сам учивший молодого хана охоте, да три русича остались сидеть в седлах. Оба татарина, а с ними Добрыня и Митька низко склонили головы, и только Василий приветствовал хана коротким и упрямым кивком:

– Здравствуй, великий хан.

– Здравствуй, княжич, – не скрывая усмешки, свысока бросил Тохтамыш. – Не любишь ты кланяться, как я погляжу, так? – В узких глазах его хитро поблескивали острые огоньки. – Даже когда царь перед тобой?

– Что ж ты ко мне так немилостив, великий хан? Вижу-то я тебя каждый день, да по десять раз, а то и по двадцать. Голова отвалится – все время поклоны земные бить.

Добрыня, потемнев лицом, прошипел в сторону княжича:

– Хватит пререкаться!

– А зачем я тебе без головы нужен-то буду? – как ни в чем не бывало продолжал Василий. – Тем более, батюшке моему?

Тохтамыш решал, рассвирепеть ему или нет, но в конце концов рассмеялся откровенной дерзости юнца:

– Остер ты на язык! А в церкви ты поклоны бьешь, и на коленях стоишь часами, не так ли, княжич? И не считаешь, сколько раз кланяешься. Или обманули меня, кто видел тебя?

Княжич Василий вздохнул:

– В церкви Бог живет христианский, великий хан. Он есть любовь, как Ему не поклониться? Не встать перед Ним на колени? А за гордыню Он и наказать может. Но гордецы в церковь не ходят, так мне митрополит Киприан говорил, они собою всегда довольны.

– А я не могу наказать? Со всей строгостью? Царской? Как думаешь?

Все затаили дыхание.

– Не дразни басурманина! – вновь зашипел Добрыня. – Нрава его не знаешь?!

– Ты можешь, – рассудительно кивнул князь Василий. – Голову отсечь, конями разорвать, в кипятке сварить. Но то телу смерть будет, а не душе. Тело смертно, душа вечно живет. Так мне митрополит Киприан говорил. Просто я раньше к своему Богу попаду, в дом наш небесный, вот и все. А Бог, если что не так, он-то душу карать будет, а это куда страшнее. И потом, любой верный христианин готов пострадать за Бога своего, как и сын Его страдал на кресте за всех живущих людей.

Тохтамыш не скрывал восхищения рассудительности юнца.

– И на все у тебя ответ есть, подумать только! Умен ты, это хорошо. И отец твой умен, было в кого пойти тебе, княжич Василий. А мне умные слуги ой как нужны! И подле меня и на границах моего царства. И все же слезь с коня и встань передо мной на колени, как я велю. – Теперь он точно не шутил. – Исполняй.

– Да будет твоя воля, – кивнул Василий. – Ей, слуги мои, и вы следуйте моему примеру. Слезайте с лошадей и вставайте на колени перед великим ханом.

Добрыня быстро выпрыгнул из седла, последовал его примеру и Митька. И только потом уже – Василий. Все втроем встали на колени перед Тохтамышем и склонились ниц.

– Добро, – бросил хан. – Верные слуги! Поднимайся, княжич Василий. Верю я твоему слову и слову отца твоего, что будете служить мне не за страх, а за совесть. Поднимайтесь же, говорю, хватит дорожную пыль глотать.

Трое русичей встали с колен, отряхнули с одежд рыжую сарайскую пыль.

– А дар примешь от нас? – спросил Василий Дмитриевич.

– Какой такой дар?

– Мешок с гусями побитыми?

– Приму, княжич. Как не принять? Ахмат, твои птицы гусей били? – кивнул он на двух соколов в клобучках.

– Да, великий хан. Хороши птицы. Охотники!

– Отвезите мне во дворец. Буду рад отведать ваших гусей, – бросил Тохтамыш. – Завтра, княжич Василий, жду тебя к себе. Жаль, что мал ты, и не могу сполна одарить тебя, как взрослого мужчину: самоцветами, не нужны они тебе пока, или искусными в любви наложницами. Те и подавно пока не надобны. Но ничего, – хитро усмехнулся он, – пролетят несколько лет, и сам попросишь у меня этих подарков. Недалек тот день. Прощайте! – бросил Тохтамыш, и его кавалькада проследовала дальше по улицам Сарая.

– Ну что, едем во дворец? – спросил Добрыня. – Отдадим гусей на кухню и к себе полетим. Я так давно на боковую хочу, и не в поле чистом, хоть и под небом звездным, а на перину с подушками. Бока изболелись у меня от степи этой, словно в сече рубился день и ночь кряду.

– Едем, – кивнул князь Василий. – Коли батюшка сказал: кланяйся, буду кланяться, – процедил умный не по годам мальчишка. – Сколько надо, столько и буду. Но придет срок, и все изменится. Богом клянусь, так будет!

Юноши неслись через осеннюю степь на красавцах-скакунах, казалось, еще немого, и легкие в беге животные, белоснежные, сильные и красивые, оттолкнутся и взмоют ввысь, и вдруг окажутся у них крылья, как у двух пегасов, и полетят они над желтым бескрайним полем – прямо в холодную синеву, к заоблачным далям, к солнцу. Их было двое. Русские лицом, но одетые на татарский манер, с кривыми мечами у пояса, в шароварах и короткополых кафтанах, подпоясанных широкими кушаками, в расписных кожаных сапогах под самые колена, молодые всадники отчаянно улюлюкали, распугивая всякую живность. Но хоть и были у них за плечами луки с ножнами, и кривые мечи у пояса и кривые кинжалы, ничто не волновало их, кроме этого полета через бескрайнее море желтого с золотистой опушкой ковыля.

Сколько верст они так пролетели, юноши и сами не знали – рваться вперед их звала молодость, желанный ветер близкой свободы, скорой удачи. Юношами пятнадцати лет были княжич Василий Дмитриевич и его друг и ординарец Митька. Одеты они были на татарский манер потому, что просто привыкли к ордынскому окружению и его костюмам, да и хану Тохтамышу повзрослевший великий князь, с каждым годом набиравшийся мудрости, угодить тоже хотел. И к саблям кривым привыкли, и сборным тугим татарским лукам и поющим стрелам, которые так пугали пронзительным свистом любого неприятеля. За эти несколько лет Василий научился многому – и летучей верховой езде, когда всадник срастается с лошадью и становится с ней одним целым, одними только пятками управляя конем, а сам пуская стрелы в любые стороны света. Мог Василий на всем скаку и под конем спрятаться, пугая этой дерзостью своего старшего товарища и телохранителя Добрыню, ведь сорвешься – и затопчет тебя твой же конь, каким бы добрым другом он ни был. Научился княжич и сражаться на удалых кривых татарских мечах, чья сила была не только в ударе, но и в том, с какой оттяжкой ты рубанешь сплеча. Хитер и опасен кривой татарский меч, как хитра и опасна вся Азия! Умел повзрослевший княжич управляться и с арканом, во время скорой езды набрасывать его на столб, на лошадиную или коровью голову. Научился всем наукам быстрого и жестокого степняка, которыми бы он вряд ли овладел на русской сторонке. Когда подготовлен ко всем хитростям, то и легче угадать противника своего, что от него ждать и когда. А главным врагом русского человека, за исключением своего же злобного русича-соседа, был захватчик-татарин. Всему, чему научился княжич Василий, научился и его друг Митька. Ни в чем он не отставал от сына великого князя Дмитрия Ивановича. Одним словом, мо́лодцы были что надо, и оба – юные красавцы, на которых так и заглядывались ордынские девицы и наложницы. Одну из таких чуть больше года назад Тохтамыш и прислал четырнадцатилетнему княжичу…

В тот день Тохтамыш пировал. Он взял в свой гарем новую жену – красавицу-персиянку Земфиру. Вся в золоте и шелках, черноокая, с такой фигурой, какой могла бы гордиться любая восточная языческая богиня, ханша Земфира притягивала взгляды буквально всех ордынских вождей. Полуголые наложницы-служанки разливали вина по кубкам, заливались певуны под монотонное бренчание струнных инструментов, отбивали ритм и рассыпали звон колокольцев бубны.

В какой-то момент Тохтамыш хлопнул в ладоши – и все смолкли.

– Хочу устроить турнир! – сидевший на подушках, обложенный ими со всех сторон, громко сказал он. – Мой племянник Бахтияр, которому исполнилось пятнадцать лет, – он указал на подростка, выбритого наголо, рукой, и тот самодовольно улыбнулся, – вызывает на поединок любого из своих ровесников. Биться надо в шеломах, с круглыми щитами, на затупленных мечах, но до первой крови, или пока противник не попросит пощады. Ну, кто решится? Во имя Аллаха, это дружеский поединок! Но проявить храбрость и умение придется всякому!

– Так ведь и выпадет мне идти, – шепнул назад тоже сидевший на подушках княжич Василий – он обращался к Добрыне и Митьке, они устроились на правах слуг и телохранителей за его спиной. – Биться с агарянином.

– Чего надумал? – горячо зашептал Добрыня. – Агаряне сами разберутся, как им быть. Пусть хоть в капусту изрубят друг друга. Не лезь в полымя.

– Да как это не лезь? – воспротивился Василий. – Я тут за всю русскую землю в ответе. Или не так, а, Добрыня?

– Я бы сам пошел за тебя, да возрастом не юн, – тон его посуровел. – Отец бы тебя не одобрил.

– Ты нашего Василия переспорить хочешь? – усмехнулся Митька. – Ну, ты даешь, Добрыня Никитьевич. Рассмешил!

– Вот какое дело, – продолжал Василий. – Батюшка мой в Москве сейчас травяной отвар с пряниками попивает, а я тут дела наши расхлебываю. И еще не знаю, чем этот плен мне обернется.

– И все же…

– На краю пропасти живу. Так чего страшиться?

– Василий!

Но тот уже поднялся во весь рост, громко крикнул:

– Я принимаю вызов, великий хан!

Взоры всех обратились на почетного русского заложника.

– О, княжич Василий! – сладко воскликнул Тохтамыш. – Похвально, похвально! Слышал я, ты преуспел в ратной науке! Покажи нам свое умение, – он указал рукой в перстнях на тот пятачок, где должен был произойти поединок, – милости просим! Вот и посмотрим, чей Бог сильнее!

– Бог един, великий хан! – низко поклонился в сторону Тохтамыша русский княжич. Сразу поймал на себе взгляд ровесника – лысого татарчонка Бахтияра. – Я готов!

– Пусть возьмут мечи, щиты и подберут шеломы! – бросил Тохтамыш, которого будущий поединок уже лихорадочно заводил.

Впрочем, как и всех других Огланов, мурз, нойонов и беков Орды, которые присутствовали на этом празднике. Улыбнулась бойкому русскому княжичу и ханша Земфира. Для нее, персиянки, привезенной сюда из-за Каспия, далекая северная окраина Орды – Московия – была чем-то мифическим, непонятным, и не увидь она красивого светловолосого юнца в греческом кафтане и сафьяновых сапогах, решила бы, что в той Руси, прятавшейся, по рассказам, в лесах среди болот, люди о двух головах живут.

Юноши выбрали себе мечи для ристалища, одели войлочные шапки, кольчужные капюшоны, укрывшие им плечи и даже часть груди, а за ними и шлемы с тяжелыми наносьями, чтобы по возможности избежать серьезных травм, подобрали одинаковые круглые деревянные щиты, обшитые дубленой кожей.

Поклонились хану и его жене, затем всем собравшимся. Разошлись по разным сторонам пятачка, где должно было произойти сражение, и замерли в ожидании команды.

– Земфира! – окликнул жену счастливый хан. – Отдаю право тебе начать эту битву!

– Благодарю, мой любимый хан, – поклонилась его красавица-жена, подняла вверх шелковый платок и грозно взмахнула им:

– Начинайте, богатуры!

И два юнца, под бой барабанов, решительно двинулись навстречу друг другу. Все как в настоящей битве! Бахтияр решил взять противника быстрым напором – крепкий, плечистый, кривоногий, как и большинство татар, он наносил удары по князю Василию быстро и сильно, не отпуская того ни на секунду. Княжич едва успевал отбивать эти удары круглым щитом, реже – мечом, и то и дело отступал назад. Напор Бахтияра был поддержан гулом и улюлюканьем всей татарской знати. Самодовольно улыбался и сам Тохтамыш, наблюдая, как его ловкач-племянник, истинный богатур, теснит москвитянина.

– А этот Бахтияр силен, – переживая за своего княжича, пробормотал Добрыня. – Смотри, как прет, ну как бычок прямо!

– Ничего, сейчас он выдохнется, и тогда Васька себя покажет, – успокоил того Митька.

– Думаешь? – вопросом откликнулся бородатый русский богатырь.

– Знаю, – ответил Митька. – Мы с ним не раз так бились. Один напирает, а другой выжидает, ищет слабое место противника. Вон, смотри, смотри!

И действительно, Бахтияр усердно намахался мечом, распорол в десяти местах кожу на щите противника, но и все. Василий даже близко не подпустил его для точного и решающего удара. Все отбил с одинаковым упрямством и легкостью. В душной зале Сараева дворца, где от пряной духоты, густых винных испарений, едких отрыжек, плотного и удушливого запаха пота, а заодно и курившихся благовоний топор можно было вешать, с Бахтияра уже пот катил градом. И вот тут Василий нанес удар сбоку, и Бахтияр едва успел закрыться щитом, ловкий русский княжич отпрыгнул и нанес удар с другой стороны, и вновь племянник Тохтамыша успел закрыться – подставил меч, но внезапная атака лишила его уверенности в себе. Он вновь, собрав все силы, стал напирать на противника, но Василий предусмотрительно отступал и закрывался щитом и мечом. А затем упал на землю и ловко подсек Бахтияра под коленом – юный татарин взвыл от боли, но крови не было – удар пришелся по сапогу. Зрители мгновенно умолкли. Татарин решил садануть тупым мечом по лежащему противнику, но тот стремительно откатился в сторону, так же стремительно вскочил и встретил Бахтияра уже собранным и готовым к новой стремительной атаке. Василий скользнул глазами по ногами противника, сделав вид, что вновь собирается поразить того в икру или колено, тут Бахтияр и отвлекся – и это сгубило его. Удар пришел не по низу, а по верху – русский княжич изловчился и со всей силы ударил татарина по стальным бляхам, укрывавшим правое ухо бойца. Удар вышел таким сильным и ловким, что даже тупой меч сумел исковеркать бляхи, те впились в кольчужный капюшон, а тот впился в кожу. И через пару секунд струйка крови потекла по шее племянника хана. Лицо татарина исказилось от боли, он бросился на Василия, но окрики богатуров, наблюдавших за поединком, остановили Бахтияра, правда, не сразу – так он хотел поквитаться с юным княжичем.

Тяжело дыша и морщась от пронзительной боли, он стоял в середине площадки и тупо глядел на своего хана, которого несомненно подвел в его ожиданиях. Все Огланы, мурзы, нойоны и беки были разочарованы в своем разудалом бойце.

– Что ж! – воскликнул Тохтамыш. – Кровь пролита! Ты победил, княжич! Идем же ко мне…

Сняв шлем, Василий утер тыльной стороной вспотевшее лицо. Земфира смотрела на него с неприкрытым восхищением. Что и говорить, этот московит, родственник медведей, приятно удивил ее.

– Садись, – Тохтамыш указал рукой на пустое место напротив себя.

– Благодарю тебя, великий хан, – приложив руку к груди, поклонился Василий и сел на указанное место.

– Хорош ты был в бою! Из тебя вышел бы славный ордынец, князь Василий! – рассмеялся Тохтамыш.

– Как скажешь, великий хан. Тебе виднее.

– Уверен, пожив в Орде, ты будешь покорнее своего отца. Испей-ка со мной кумыса.

Полуголая наложница наполнила хану и Василию пиалы. Князь благодарно выпил.

– Хорош кумыс, великий хан!

– Из молока лучших кобылиц! – с той же насмешкой взглянул хан на юного русича. – Может, и в веру мою перейдешь? Что скажешь, княжич?

Василий должен был играть свою тонкую роль, и он играл ее превосходно.

– Тут подумать надо, великий хан. Да и без воли батюшки в таком вопросе никак не обойтись. – Он даже развел руками. – Вот если батюшка прикажет…

Тохтамыш кивнул на рабыню.

– Я тебе жен и наложниц дам – сто или двести. Сколько захочешь.

Василий даже нахмурился:

– А не многовато ли? – он словно засмущался. – У нас так не положено, великий хан. Батюшка, опять же, заругает: скажет, ну и раскатал ты губу, сынка! Высечет еще за многоженство-то. До крови высечет.

Тохтамыш засмеялся, вслед за ним засмеялись и все татарские вельможи. То, что у русичей была только одна жена и они носились с ней как с писаной торбой, от всей души веселило мусульман татар. По полу они готовы были кататься и надрываться от хохота от этих чужеземных христианских порядков.

– Хитрец ты, князь Василий! – насмеявшись, изрек Тохтамыш. – Многому в Орде научился! Изворачиваться в том числе. Ты мне нравишься, клянусь Всевышним.

– Всегда готов услужить тебе, великий хан, – низко поклонился княжич Василий.

– А теперь пригласите моих танцовщиц! – потребовал хан. – И пусть музыканты играют громче! А то кроме брани и гогота я уже ничего не слышу.

…Вот тогда Василий и увидел ее – ту танцовщицу в прозрачном газе. Она с такими же невольницами танцевала перед ханом и его окружением, среди которого оказался и Василий Дмитриевич. Гремели бубны, заунывно пели духовые. Хитрый Тохтамыш, все подмечавший, сразу увидел, как загорелись глаза юноши при виде именно этой танцовщицы, выступившей вперед. Все они были в газе, через который легко читались их стройные и подвижные тела. Прозрачные рубахи и открытые под газом лифы, едва обрамлявшие молодые груди, с украшениями и бахромой, шальвары, затянутые на лодыжках, браслеты на подвижных руках, голые животы, которые персидские поэты сравнивали с луной. Наложницы так извивались во время танца, что у мужчин сердца начинали биться в два раза чаще, словно впереди их ждала кровавая битва.

– Ну что, великий княжич, – отпивая из кубка вино, спросил Тохтамыш, – не забыл наш с тобой давний разговор? Тогда ты еще мал был, а теперь повзрослел. А говорил я, что наступит день и час, когда ты сам попросишь меня подарить тебе лучшую из моих наложниц. Помнишь?

– Помню, великий хан, – с трудом проглотив слюну, ответил Василий.

– Ты достойно выиграл поединок и можешь получить достойную награду. Хочешь получить ее?

Сердце четырнадцатилетнего Василия бешено колотилось: он уже понял, что разгадал его хан. Увидел его внезапно вспыхнувшую страсть. И стыдно ему стало за эту слабость, и сладкая нега разлилась от предвкушения чего-то прежде неизведанного, тайного, готового подчинить и остаться в нем навсегда. Только скажи: да, хочу! И тогда все это случится в ближайшие часы! Может быть, еще раньше…

– Вижу, вижу, пришло это время, – со знанием дела продолжал Тохтамыш. – Ты уже стал мужчиной, охотником, воином, а значит, пора тебе обзавестись и гаремом. Но сильно торопиться не стоит. Я пошутил на счет двухсот наложниц. – Он отрицательно и даже презрительно покачал головой: – Много женщин сразу могут чрезмерно расслабить молодого воина. И вино сделает свое дело. Так пропали сыновья моего врага Урус-хана, с юности привычные к беспутству, не знавшему никаких границ. Для начала стоит обойтись одной хорошей наложницей, и потом уже прибавлять к ней других. Немного змеиного яда может вылечить человека, много – убить его сразу, сразить наповал. Я увидел, кого ты приметил, и скажу: это хороший выбор. Ее ты и получишь сегодня.

Не знал Василий, что в те минуты хан неожиданно вспомнил, как сам когда-то бежал из родного государства, с Мангышлака на Каспии, в соседнее государство Амира Тимура. Бежал от гнева Урус-хана, своего родного дяди. Тот приказал убить отца Тохтамыша, палачи исполнили его волю, и тогда в отместку Тохтамыш зарезал сына Урус-хана, своего двоюродного брата. И тем самым подписал себе смертный приговор. За ним устроили охоту как на зверя. Тохтамыш помнил, как тепло его встретила родина грозного завоевателя Амира Тимура – Мавераннахр. Поначалу через вельмож – встретила как самого дорогого гостя, потомка Чингисхана. Как родного сына объяло его жаркое Междуречье. Тимур велел своим людям и богатства дать молодому Оглану, и дать ему землю, и большой гарем для мужских утех. Ничто так не подкупает нищего беглеца, как такие вот подарки. Вот так же для него, Тохтамыша, танцевали наложницы, захваченные в плен чагатаями в разных уголках Азии, в первую очередь в Могулистане и Хорезме. Другое дело, что ему, Тохтамышу, было безразлично все, кроме одного – войска для отвоевания родного края у проклятого Урус-хана, а коли получится, то и всей Синей Орды.

Так позже, с помощью великодушного и расчетливого Амира Тимура, и случилось.

А девушки все продолжали свой чувственный танец, дрожа бедрами и грудью под бубны и колокольца, и прогибались их змеиные тела в газе, и соблазняли, и покупали мужчин с потрохами…

Уже далеко заполночь в покои княжича Василия, во вторые от спальни двери, постучались. Он ждал этого отдаленного стука и был готов к нему. Спрыгнул с постели, подбежал к своим дверям, приложил ухо. В той комнате сторожила покой избранного пленника его личная охрана – лучшие нукеры головой отвечали перед Тохтамышем за русского княжича. И они же, не задумываясь, отсекли бы чужеземному мальчишке голову, будь на то воля хана.

Охранник из гвардии Тохтамыша спросил:

– Что тебе, Хасан?

– Великий хан просил доставить Насиму княжичу Василию, – сказал незнакомый голос. – Я исполнил его волю – вот она.

Сам княжич едва расслышал разговор нукера и ночного гостя. Но сердце все понимало – каждое слово, каждую интонацию! Затем послышались приближающиеся шаги. Василий рванул обратно – в свою постель, под балдахин и пестрые покрывала.

Дверь чуть приоткрылась.

– Княжич, спишь? – в щелку спросил татарин.

– Нет, Инсаф, не сплю, – неровным голосом ответил юноша.

– Тут тебе подарок от великого хана.

– Что за подарок?

– Женщина.

– Впусти ее, – не сразу откликнулся Василий.

– Хорошо, княжич.

И вскоре дверь отворилась, и в спальню тенью вплыл женский силуэт. Переливался серебром ее пестрый халат, газ укрывал глаза ночной гостьи.

– Проходи, – сказал княжич.

Она низко поклонилась, прошла, встала недалеко от княжеского ложа.

– Подойди ближе, – попросил он.

Она сделала еще несколько шагов к нему.

– Здравствуй, княжич, – тихо пропела она.

А он всматривался в ее лицо, укрытое газовой вуалью, стараясь прочитать влекущие черты танцовщицы, в которую так неожиданно влюбился во время ее танца – и сердцем влюбился, и плотью в первую очередь. Возжелал, вспыхнул, загорелся огнем, которого не испытывал прежде. А все что впервые – особенно сильно тревожит душу.

– Здравствуй, – ответил он. – Ты же та самая, которую я ждал?

– Не знаю, та ли. На меня великий хан, да будут благословенны его дни, указал. И вот я перед тобой.

– Сбрось покров с лица, – приказал он.

Она выполнила. Улыбнулась ему. Да, такой нежный певучий голос мог быть только у той девушки, что так сильно и сразу зацепила его. Только у нее…

– Как зовут тебя?

Он уже слышал, но спросил сам.

– Насима, – ответила она.

– Это значит – нежная?

– Именно так, княжич. Я могу быть очень нежной. Я могу быть такой, какой захочет мужчина. Лишь бы ему было хорошо.

– А из какого ты рода?

– Из персидского.

– Сколько тебе лет? – спросил он.

– Девятнадцать, – ответила она. – Не стара я для тебя, пресветлый княжич?

– Нет, что ты… Сядь ко мне, Насима.

Она осторожно присела на край кровати. Ее круглое бедро, обтянутое пестрым блестящим халатом из тонкого китайского шелка, округлилось еще сильнее. Насима оперлась одной рукой о постель и теперь ждала. И ждал он, не зная, что предпринять ему дальше. Потом потянулся, взял ее свободную руку – и вновь не знал, что делать и как поступить.

Насима сама потянулась к нему, провела ладонью по его лицу.

– Я у тебя буду первая? – очень тихо спросила она.

– Да, – вновь, как и во время пира едва сумев проглотить слюну, пробормотал он. – Самая первая.

– Тогда я буду еще нежнее в сто крат, – пообещала молодая женщина. – Там, на столике, вино и фрукты? Налить тебе кубок, княжич? Так будет лучше, поверь мне.

– Налей, – сказал он.

Она легко встала, едва касаясь пола, почти проплыла по воздуху, так показалось княжичу Василию, наполнила кубок и вернулась к постели.

– Пей, милый, – предложила она.

И пока Василий делал первые глотки, хотя вина прежде почти не пил, только для здоровья во время простуды, Насима развязала пояс, распахнула халат и сбросила его с плеч. И оказалась перед ним обнаженной, с крупной налившей молодой грудью, круглыми плечами и сильными крупными бедрами, какие были у всех танцовщиц, с темным и широким кустом между ног.

– Я тебе нравлюсь, княжич?

– Бог мой, – непроизвольно прошептал он. – Да…

– Хорошо, откинь покрывало.

Теперь уже исполнил он. Василий был в длинной до пят ночной рубахе. Она села на кровать уже куда глубже, затем потянулась к нему, легла к нему под одеяло. Плотно укрыла их обоих. Сердце юноши совсем уже грозилось вылететь, как птица из клетки. Она коснулась его губ своими пухлыми губами, целуя, закрыла глаза. Затем взяла его руку и положила к себе на бедро, но ему уже этого было мало. Рука княжича сама нашла то заветное место, которое с недавних пор так волновало его воображение. Губы от шеи молодой женщины потянулись к ее ключицам, а там и к груди. Ее руки тоже не остались в долгу – и почти сразу опытная Насима поняла, что княжич готов, и ждать первый раз долго не стоит.

– Ложись на спину, – сказала она.

Он выполнил. Насима задрала его ночную рубаху, аккуратно села на него сверху и начала свой танец, и этот танец был самым лучшим и желанным, о котором юный княжич мог только мечтать в самых смелых грезах. Во время любовного танца она взяла его руки и положила себе не грудь, но вот уже они соскользнули вниз и цепко впились в ее плотные бедра. Все случилось очень быстро, но большего удовольствия княжич не получал никогда и ни от чего. Да и что могло сравниться с чувственной земной любовью? Потом были и второй раз, и третий, и все это перемежалось питием вина, короткими и быстрыми трапезами, долгими прелюдиями к новым любовным схваткам, и под утро, когда стало светать, когда над Сараем взошло утреннее солнце, княжич Василий чувствовал себя не только юнцом-охотником с фантазиями, что касалось девушек и женщин, наложниц, рабынь и танцовщиц, но самым настоящим мужчиной.

Насима приходила к нему каждую ночь, стала для него верной подругой. Хан тоже был доволен этим союзом – княжича Василия и своей покорной рабыни, готовой выполнить любое его поручение. Кажется, был доволен и Добрыня, что Василий сделал важный для себя, княжича, шаг. Ведь именно на великого князя его подданные возлагали свои надежды, на него и его потомство, как возлагали надежды все народы на своего монарха, а чтобы это потомство было, монарх еще в юности должен был познать все уроки жизни – и в первую очередь, помимо схваток с ровесниками на деревянных мечах и стрельбой из лука, он должен был уразуметь уроки любви. Наследников всех престолов мира еще с ранней юности дамы двора, родовитые фрейлины, учили любовным утехам, чтобы когда найдется достойная невеста, а она должна была появиться рано или поздно, наследник хорошо знал, что с ней делать в постели. Это был хоть и циничный, но необходимый закон, обещавший династиям благословенное существование в веках.

Василий предложил и Митьке обзавестись любовницей, но его друг, опустив глаза, упрямо сказал:

– Я хочу, чтобы это по настоящей любви было. А не как у татар: сегодня одну под тебя подложили, завтра другую, а послезавтра третью, четвертую да пятую хан сосватает.

– Мне кроме Насимы никого и не надобно, – ответил Василий. – Ни второй, ни пятой.

– Ну да, это ты сейчас так говоришь. Оглянуться не успеешь, как твои покои проходным двором станут. Так чередой и пойдут наложницы в газовых покрывалах через постель великого княжича.

– Какой же ты привереда, – покачал головой Василий. – Вот без обеда и останешься.

Добрыня усмехнулся в окладистую бороду. Юноши знали, что сам Добрыня не промах в любовных утехах – его то и дело навещали рабыни и наложницы, глаз не смевшие поднять на великого княжича. И сам Василий прежде отводил глаза, когда они проникали в покои к богатырю Никитичу. А Митька приговаривал: «Превратится он в татарина, наш Добрыня, с такими-то ухватками». Только теперь Василий смотрел на женщин и девушек иначе – оценивал выбор Добрыни, со знанием дела, прицельно смотрел на татарок и полонянок. Одно не понравилось Василию, как вскорости после начала их свиданий с Насимой богатырь сказал: «Позволь, княжич, поучу тебя. Это закон: о делах княжеских с полюбовницей ни слова. И если веришь мне и отцу своему, который именно меня к тебе приставил, как защитника и советчика, выполни». «Сам разберусь», – ответил княжич. – «Нет, не сам, – вдруг стал очень суровым Добрыня. – Выполни, ученик». – «Хорошо», – подумав, кивнул юноша.

…Тохтамыш, сидевший на возвышении, в подушках, приказал:

– Позовите мне ее.

В залу, сплошь укрытую коврами, вошла молодая женщина в газе. Встав на одно колено, поклонилась хану.

– Поднимись, поднимись, давай без церемоний, – усмехнулся хан. – Это же не курултай, и я не мурз и беков принимаю из моих земель. И откинь покрывало, милая, хочу видеть твои глаза.

Молодая женщина повиновалась. Встала и откинула газ. Тохтамыш цепко смотрел на нее. Был у него этот дар – читать по глазам, что в душе у каждого его подданного, о чем тот помышляет. Верен ему или нет, а если нет, то какую подлость готовит?

– Ну, что скажешь, моя верная Насима, что его тревожит, о чем он думает, что говорит, кому и чем грозится? Наяву, во сне, сгоряча, мечтая сам с собой наедине? Если будет кому услышать. Говори.

– Княжич очень тоскует по дому, великий хан.

– Это мне понятно, – кивнул хан.

– Во сне повторяет имена русичей, а еще шепчет: «батюшка», «матушка»…

– И это понятно. А что на счет батюшки? Что шепчет?

– В обиде он на него, великий хан, за то, что тот отдал его в чужие края заложником. В сильной обиде юноша.

– Понимаю, – довольный, отпивая вино из пиалы, молвил Тохтамыш. – И я был бы в обиде. Взять мальчишку, да с родной земли, да от мамки и от нянек, и отдать его тому, кто недавно сжег их города и увел в полон половину их людишек. – Хан даже рассмеялся, вспоминая поход трехлетней давности. Княжич Василий прав, что в обиде на своего отца. Я бы такое точно не простил своему отцу, но мой бы так и не поступил. – Он вдруг посуровел, в глазах блеснули злые искры. – Туй-Ходжи не был так расчетлив, как великий князь Дмитрий. Был бы таковым – пошел на Русь с братом своим Урус-ханом. А он взял и воспротивился. Отец любил меня, больше жизни любил!..

Насима с трепетом ждала, когда ее повелитель выговорится.

– О побеге не помышляет? – строго спросил Тохтамыш.

Губы Насимы дрогнули.

– Нет, великий хан, – ответила она.

– Чему улыбаешься, Насима?

– Он обо мне помышляет – и днем и ночью.

– Это хорошо, очень хорошо. И ты даешь ему все то, что он хочет?

– Сполна даю, мой повелитель.

– Зря спросил, – усмехнулся Тохтамыш. – Даже не сомневаюсь в этом. Сам знаю, какова ты в любви. – Насима скромно опустила глаза. – А слуга его, этот богатур Дмитриев, как там его, Добрынька, он не подбивает юношу к побегу?

– Напротив, – поспешно успокоила хана наложница. – Учит быть умеренным во всем, слушаться тебя, мой хан, побольше охотиться, уделять время поединкам и верховой езде.

– Мудрый он советчик, этот Добрынька. Ему, видать, в Орде по вкусу пришлось. А что? Почему нет? Тут тебе и наложницы, и рабыни, вино да кумыс, охота, пиры, живи и наслаждайся. Хвалю тебя, Насима, ты успокоила мое сердце насчет княжича Василия. Будь еще более ласковой с ним и нежной. Стань его «второй половиной», это то, о чем мечтает каждый русский, каждый христианин, – рассмеялся он. – Его голос вдруг стал жестче, взгляд острее: – И слушай все, о чем говорит он – и днем и ночью. Наяву и во сне. И о чем думает он, тоже слушай. Сердце его слушай!

Грозен был голос Тохтамыша.

– Все выполню, мой хан, – поспешно поклонилась молодая женщина.

– Хочу, чтобы Василий сердцем прирос к нашему привольному краю. К степи, к Сараю. Он – наследник больших земель и однажды может понадобиться мне. Слышишь, женщина?

– Да, мой повелитель.

– Хорошо. Ну, теперь ступай, ступай. Когда нужно будет – позову.

Не соврала хану невольница Насима. Княжич Василий, днем увлекаясь охотами и поединками, бешеными скачками, – занятие всех аристократов мира, – ночью все глубже тонул в своей персиянке, и счастлив был любовью к восточной красавице. Многое забыл он из того, что прежде так волновало его, связанное с далекой Русью, домом, отцом – великим князем, с престолом московским. Кажется, в прошлой жизни все это было. Ведь любовь заменяет очень многое. Для иных – почти все. Для женщин особенно. И для юнцов тоже. Особенно для тех, кого променяли на великокняжеский ярлык. И тут Насима не солгала. Считать, что Василий взял и забыл предательство отца, поступок которого поначалу считал именно таковым, не стоит. Разве юное сердце готово понять, что такое «высокая политика»? Интересы государства? Залог счастливого будущего своей земли? Его, Василия, земли? Ведь он был прямым наследником Дмитрия Ивановича. Юность живет настоящим, а в настоящем мальчишку отправили за тридевять земель, в царство тьмы. И он ревел по ночам в ордынскую подушку, а утром с припухшими глазами выходил на свет божий, но с волевым взглядом, с крепко сжатыми губами и гордо поднятым подбородком.

Так было, пока он не повстречал Насиму, и мир окрасился в иные цвета. И плакать ему больше не хотелось. Только радоваться. И он радовался, потому что был счастлив. Но вот прошел еще год, и грянул гром небесный. Он потряс землю и под ногами князя Василия, и под ногами Митьки и Добрыни тоже. И всех, кто был с ними так или иначе связан.

А шел по тем временам 1385 год…

Именно осенью этого года хан Золотой Орды Тохтамыш собрал войско в девять туменов[4] и двинулся на юг – на Кавказ. А потом, пройдя по Дарьяльскому ущелью – через древние «сарматские ворота», – стремительно переметнулся и в Закавказье. Он разорил города, не так давно подчинившиеся Амиру Тимуру, – Дербент, Ширван, а за ним и богатейший североиранский город Табриз. Тимур в это время воевал на юге обширной Персии, усмирял города-государства, строил устрашающие башни из тысяч человеческих голов и знать ничего не знал о том, что его «названый сын» оказался столь неблагодарным, лицемерным и вероломным. Тохтамыша к этому походу подбивали долго и подбили-таки его жадные до наживы вельможи. Никак они не хотели уступать чагатаям улус Хулагу, в который входили половина Хорезма, Иран, то есть Персия, Ирак, половина Турции и многие другие земли помельче.

Железный Хромец решил взять то, что плохо лежало? А чем они хуже? А еще в кулуарах дворца Сарая давно уже говорили о нашествии на Мавераннахр, ждали его с нетерпением, и теперь все верили, что хан Орды вот-вот вторгнется на родину Хромца.

В эти месяцы никому не было дела до русского заложника из далекой Московии. О нем просто забыли, перестали думать. Живет себе щенок-иноземец, и пусть живет. Мыслями все золотоордынцы были сейчас со своим дерзким и безгранично удачливым ханом, начавшим свою политическую жизнь нищим беглецом, и вот, к тридцати годам, всего за десять лет, ставшим хозяином величайшей империи на земле. Ну разве не сам Аллах помогал ему? Разве не был он великим баловнем судьбы? Разве не за таким вождем мечтали пойти все татары, чтобы прославить себя в веках и вознестись на олимп тогдашнего цивилизованного мира?

Тохтамыш воплощал их мечты – и они любили его и были ему безраздельно преданны.

Василий в окружении своей свиты обходил сарайские рынки – ему нравилось это занятие. Сколько же тут было сладостей! Один только миндаль в меду чего стоил! На Руси такого богатства днем с огнем не сыщешь. А теперь еще он стал интересоваться тканями и украшениями – хотелось Насиме дорогой цветной платок подарить, золотое украшение, браслет, перстенек. Молодую женщину, его наложницу, радовали такие подарки. А он радовался тому, что она была счастлива.

Пока они ходили по рынку, вдыхая пряные и сладкие ароматы фруктов и сухофруктов, терпкие ароматы специй, к Добрыне подошел восточный купец в цветастом халате и чалме, поклонился и о чем-то заговорил с ним. Пока они беседовали, Добрыня то и дело оглядывался на Василия. Пару раз посмотрел в сторону княжича и купец. Несомненно, о нем говорили. Василий и сам краем глаза следил за ними. Затем, с таким же поклоном, купец удалился. Когда Добрыня торопливо направился к нему, княжич уже не сомневался: что-то важное сообщил ему иноземец.

– Вот что, пресветлый мой князь, сейчас подойди к нашему псу цепному – Курчум-мурзе и скажи ему, что в храм тебе надобно – исповедаться.

– Прямо сейчас?

– Да, прямо сейчас.

– Кто этот купец?

– Добрый это купец, уж поверь мне.

– Лицом-то он на азиата не похож. Перс?

– Какой же ты любопытный, свет мой Василий. Так, кажется, тебя твоя раскрасавица Насима называет? По дороге расскажу, – Добрыня стал очень серьезным: – Делай, что говорю, княжич, это в твоих интересах. В наших. Ну а коли ты наследник Москвы, то и в интересах всей Руси.

– Ладно, да будет так, – кивнул Василий, чувствуя всю серьезность настоятельной просьбы своего вельможи и телохранителя. – Исповедь никогда еще никому не мешала.

Василий направился к главному соглядатаю, своему церберу, с интересом глядевшему на золотые побрякушки, и требовательно сказал:

– Курчум-мурза, я хочу в церковь нашу православную заглянуть. Исповедаться мне надобно. Так у нас принято, коли нужда есть. Да ты и сам знаешь.

– Коли надо – делай, – пожал плечами тот.

Он уже давно не устраивал религиозные диспуты на тему: «Чей Бог лучше?» Занятие это было заведомо обреченное. Василий стоял на своем и, кажется, готов был за своего Бога жизнь отдать. Что ж, это было достойно уважения. Хотя, кроме брезгливости Курчум-мурза ничего к религиозным порывам юноши не испытывал.

Василий накупил сладостей почти не приглядываясь, особенно рахат-лукума и миндаля, чернослива в сахаре, да орехов грецких, а про золотые украшения и ткани расписные для наложницы своей забыл.

Они вернулись к воротам рынка, где их ждали кони. Все прыгнули в седла и поехали к православной церкви, которую поставили тут уже давно. Сюда же из старого Сарая в новую столицу переехала и православная русско-ордынская епархия.

– Карим-бек, Махмуд, – позвал Курчум-мурза своих преданных воинов. – Встаньте у дверей храма и сторожите. Княжич Василий молиться своему Богу будет.

– Бог у нас один, – услышав татарина, поправил его Василий.

– Помню я, помню, – отмахнулся тот. И сразу обратился к своим. – Нам туда входить нужды нет. Только Аллаха гневить. Подождем княжича. Я вон к той чайхане поеду, – указал он пальцем вперед на шумную ордынскую улицу, вдоль которой шли нехитрые глиняные одноэтажные и двухэтажные дома. – В горле пересохло. А вы, – погрозил он пальцем, – в оба глядите.

Ордынцы кивнули: мол, ничего не упустим!

Курчум-мурза припустил коня вперед. От православных храмов его, ревнителя своей веры, буквально воротило. Василий, Митька и Добрыня вошли под своды епископального собора. Все тут было своим, родным – иконы, темные лики святых, в Орде особенно аскетичные, запах ладана, потрескивание свечей.

Всем были ордынцы для русских плохи, нелюди они и есть нелюди, кроме одного: кое-как, но проповедовали они веротерпимость. Это пришло еще от политики Чингисхана, от язычников монголов, которым было абсолютно все равно, какого бога ты исповедуешь, главное – подчиняйся новому хозяину и не забывай отдавать десятину: продуктами, животными, мехами и тканями, золотом и серебром и, конечно, людьми. Молодыми, полными сил людьми – девками и парнями. И молись кому хочешь, хоть черту лысому. А попам главного забывать не стоит: прославлять с амвона власть Орды и «царя ордынского». За это с церкви десятину не брали. Не дураки были эти татары. Хитрецы великие.

В 1261 году в старом Сарае, еще Батыевом, была учреждена митрополитом Кириллом Сарайская епископская кафедра. Подчинялась она митрополиту Московскому, Киевскому и всея Руси, как и последний подчинялся патриарху Константинопольскому. Когда хан Узбек перенес столицу Орды в Сарай-Берке, туда же перенесли и кафедру православной церкви. В Сарае не запрещалось возводить русским новые храмы и часовни, ведь русского люда, повязанного веревками, униженного и лишенного всякой надежды, сюда прибывало несть числа. И уж коль русич в Орде был, как правило, рабом, то именно церковь и давала ему ту отдушину, которая столь необходима узнику. Пусть рабы молятся своему Богу – меньше плетками по спинам хлыстать придется да кожу до костей сдирать.

Трое русичей подошли к семисвечнику у восточной стены храма, и там, под иконой Спасителя, каждый зажег свечу, прошептал молитву и осенил себя крестным знамением.

– О чем у Господа попросил? – поинтересовался княжич Василий у своего ровесника и друга Митьки.

– Чтобы сестричка моя жива и здорова была. Ее же, пятилетнюю, дядька с теткой к себе жить взяли. Когда отец в битве погиб, а мать во время пожара. Как она там сейчас? Ей теперича уже все девять годков будет.

Княжич кивнул:

– А я за отца помолился и за матушку. Как же матушка убивалась, когда увозили меня, слегла она тогда. Но за отца я молился по-особому. Серчал я на него поначалу, что он меня татарам отдал, простить не мог ему. Помню, как кричал, бегая за ним по палатам: «Не отдавай меня им! Убей лучше!» Но он отдал, сказал: «Вырастишь – поймешь. А коли поймешь, то и простишь». Кажись, вырос я и теперь понял его, Дмитрия Ивановича, отче моего. – Он со скорбью усмехнулся: – «Мы, кому власть от Бога дана, себе не принадлежим». Его были слова.

– А твои слова уже не мальчика, но мужа, – вдруг услышали они голос и увидели силуэт, выходивший к ним из церковного полумрака.

И откуда он взялся? Что-то знакомее? Да кто это? Купец с рынка! – понял Василий. В том же расписном дорогом халате, но только без чалмы. И лицом он вдруг совсем на русича стал похож, и окладистой бородой в рыжину. И улыбался только так, как русич русичу и может улыбаться. Не по-ордынски – по-человечески.

С другой стороны к ним подошел и Добрыня.

– Княжич, позволь тебя познакомлю, – указал он на купца. – Афанасий Данилович по прозвищу Кречет. Летает он себе по дальним странам, оружием и доспехом торгует, а бывает и медом и пушниной, но когда на Русь возвращается, то в Москву летит первым делом – пред очи великого князя. Батюшки твоего, – многозначительно добавил Добрыня. – И рассказывает ему, что видел и кого видел, и с кем говорил, и что ждать московской земле от поганых ли, а то и от своих же русичей, что на Москву зуб точат. – Слушая Добрыню, Афанасий Данилович посмеивался. – И обратно летит – в дальнюю дорогу, в дальние земли. А иногда и с весточкой, если есть кому ее передать. Вот как сейчас.

– Здравствуй, княжич, – поклонился купец-странник.

Глаза Василия все сильнее разгорались – он уже понял, что весть пришла от батюшки, и тем сильнее билось сердце, что понимал юноша: весть связана с уходом из орды Тохтамыша. И он не ошибся!

– Здравствуй, Афанасий Данилович, – кивнул княжич. – Говори же.

– А на словах так: великий князь велел передать, что сейчас он думать ни о чем другом не может, только о том, как тебя из плена вызволить. Самое время нынче. Хан так далеко, что и не сыскать его. У них с великим эмиром Тимуром, которого татары Железным Хромцом зовут, большая схватка впереди. А ты готов будь – когда угодно, в любой день и час, днем или ночью. Приедут к тебе люди от князя, скажут: по седлам. И полетишь ты со своими людьми быстрее ветра. А вот куда, мне пока неведомо.

– Так что же, не на Русь? Не в Москву?

– Думается мне, что нет. Москва под татарами лежит, она и есть их земля, завоеванная и поруганная. Четыре года назад они доказали, что племя их – дьявольское, иначе и не скажешь. И докажут еще раз, коли им нужда будет. Так что нет, из тебя мишень батюшка твой, дай Бог ему здоровья, делать не станет. Не для жертвы он тебя вызволяет. Ищет он другую землю, другое княжество или царство, над которым татары не властны.

– Но какое, какое?! – воскликнул княжич.

Да так громко, что на них обернулись.

– Тсс! – приложил палец к губам Добрыня. – Всему свое время, Василий. Приедут гонцы, весточку привезут, куда скажет твой батюшка, туда и отправимся.

– Верно, – кивнул Афанасий Данилович. – Так оно и будет. Ждать тебе остается, княжич, и Богу молиться, чтобы все так вышло, как твой батюшка задумал. И чтобы раньше времени Тохтамыш с чужой земли не вернулся. Пусть подольше нехристь повоюет.

Слушал его Василий с яростно бьющимся сердцем, а сам вспоминал слова отца: «Придет срок, и я верну тебя! Слышишь, Богом клянусь, верну! Ты продолжишь борьбу за Святую Русь!..»

…И вот теперь летели они по желтому ковыльному полю, пьяные от счастья, что скоро – видит Бог! – улетят они отсюда насовсем. И хоть сроднились они со степью, с ее диким раздольем, шатрами и юртами, с глиняным дворцом хана, – ударь по нему сапогом, и рассыплется, – с богатыми рынками Сарая, и все же хотелось к другим берегам. Где не будут ходить тюремщики за тобой по пятам, следить и шептаться за спиной, где не будет чужих русскому глазу мечетей на каждом шагу и ранних заунывных плачей муэдзинов, кругами ходивших по балкончикам своих минаретов. Где будет все другое – родное, близкое душе и сердцу, богоугодное, христианское.

Впереди наметился лесок, туда и направили коней молодые люди. Черный конь гулял у деревьев и щипал желтую траву. А стало быть, и хозяин был рядом. Молодые люди подъехали ближе. Конь взволновался, нетерпеливо фыркнул. За перелеском блеснуло синевой озеро. Звучал голосок, и пел он русскую песню. Сколько таких песен пелось в проклятущей Орде! Сколько опечаленных голосов выводило их! И так жалобно душу вытягивали такие песни, занесенные сюда вместе с украденными людьми – вырванными из родной сторонки, по большей части девушками, ставшими чьими-то наложницами, что уже и не мечтали вернуться обратно. Молодые люди приблизились. Спрыгнули с коней, подошли к первым кустам. И вдруг обомлели. Они как раз оказались тут, когда юная дева подняла рубаху, оголив себя, сняла и бросила ее в траву. Длинные черные волосы укрывали ее спину до ягодиц. А потом она двинулась к озеру, к близкой воде…

– Топиться пошла?! – жарко прошептал Митька.

– Дурья ты башка, кто топиться голышом-то ходит? Уж коли бы топиться решила, пошла бы в платье, а она и платье сбросила и рубаху.

– Верно… А как хороша-то, а?

– Очень хороша, – согласился княжич, который был уже куда опытнее товарища.

Крепкие загорелые ягодицы стройной девы играли во время ходьбы. Вот она подошла к берегу, запустила ногу, побултыхала в воде ступнёй…

– Не поздно купаться-то, а? – вопросил Митька. – В ноябре-то?

– Смелая, – кивнул вперед Василий. – Ну очень хороша…

– Точно. Вот бы личико посмотреть?

– Напугаем ее? – усмехнулся Василий. – Она и обернется, а?

– Да не по-доброму это как-то будет. Сразу поймет – смотрели мы на нее.

– Не просто смотрели – любовались!

А дева уже зашла по колено, затем по пояс, поежилась, обхватив руками тело, но набралась смелости, легла на воду и поплыла. Недолго она плавала в холодной уже воде, скоро повернулась и стала возвращаться к берегу. А молодые люди все смотрели на ее лицо – то ли степнячка, то ли нет, неясно. Но красива она была – смуглая, темноглазая, с гордо выгнутыми бровями, волевым чуть вздернутым подбородком и осанкой наездницы.

– Красавица, – облегченно вздохнул разомлевший Митька.

Дева нащупала ногами дно, распрямилась и, разгребая бедрами воду, ежась, пошла к берегу.

– Ага, – согласился княжич. – И впрямь хороша. Хоть с какого боку смотри, – сказал и слишком громко рассмеялся: – Хоть с задка, хоть с передка.

И тут им мало не показалось. Услышав смех, дева закрутила головой, затем метнулась к своему платью, вырвала из высокой травы лук, стремительно приложила к тетиве стрелу и также стремительно натянула ее.

– А ну выходи, кто есть! – громко приказала она.

Юноши притихли.

– Выходи, говорю!

– Эй, постой! – крикнул Василий. – Мы тебе плохого не сделаем.

– Не слышали меня? Я сделаю. Выходите. На звук выстрелю – убью!

– Мы выходим! – крикнул на этот раз Митька. – Не стреляй, дева!

– Я жду. И руки поднимите, чтобы я их видела.

Юноши поднялись из-за кустов с поднятыми руками. Стрела то целилась в одного, то в другого.

– Ты бы не шутила так с луком-то, – попросил Василий.

По всему дева стрелять умела, и хорошо. Амазонка, да и только.

– Кто вы такие?

И не стеснялась она своей наготы нисколько, словно так и надо было – стоять перед юношами с луком наперевес в чем мать родила и допрос учинять.

– Ты прости нас… – пробормотал Митька.

Лицо его залилось краской.

– Кто такие – отвечайте, – повторила вопрос лучница.

Юноши переглянулись.

– Я русский княжич Василий, гощу у хана Тохтамыша во дворце, – просто сказал первый из молодых людей – светловолосый красавчик. – А это ординарец мой и друг, Митькой зовут, меня сопровождает всюду.

– А что здесь понадобилось? – строго спросила девушка.

– Да ничего не понадобилось, – пожал плечами княжич. – Скакали себе и скакали, пока вот на тебя не нарвались. Только и думали, как тебя выследить, – усмехнулся он. – Такую вот боевую. На бабью стрелу мечтали нарваться.

– И впрямь княжич?

– Сын московского великого князя Дмитрия, – с гордостью за товарища ответил его темноволосый друг.

– Московского? – переспросила голая дева.

– Ну да, – кивнул Василий. – А что тут такого?

– Да ничего.

– Позволь у тебя спросить…

– Ну, спрашивай.

Василий от неловкости потер щеку.

– Тебе не срамно так вот голышом перед двумя парнями-то стоять? Странно это…

– А что, вы там, во дворце, голых дев что ли не видели? – усмехнулась она. – Там их табуны ходят.

– Там наложницы, танцовщицы да рабыни, – в ответ усмехнулся и Василий. – Им частенько положено быть голыми. Но ты, кажется, свободная дева? Сама себе хозяйка? Или не так?

– Так-так, – кивнула та. И опустила лук. – Отвернитесь, я рубаху одену.

Юноши послушно отвернулись. Василий покосился на товарища, заговорщицки подмигнул ему. Тот взволнованно вздохнул, мол: вон какая встреча вышла! Через минуту услышали:

– Стойте как стоите. Сейчас платье одену.

– Слушаемся! – громко отозвался Василий. – Ждем, степная принцесса!

– Можете повернуться, – наконец бросила она.

Василий и Митька повернулись. Теперь она была одета и даже подпоясана широким кожаным ремнем, на котором висели кожаные серповидные ножны с длинным кривым кинжалом.

– Ну вот, – заботливо кивнул Василий. – Теперь другое дело. Глаз отводить не надо. Хотя не хотелось…

– И долго вы на меня вот так пялились? – спросил она.

Вновь юноши переглянулись. И вновь краской залился Митька.

– Ну, скажи ей, – поторопил его друг. – Ждет дева. А то опять за лук схватится.

– Как в воду заходила – видели, как плыла и как вернулась – тоже…

– Понравилась? Я – вам?

– Очень, – вырвалось у Митьки.

И так это получилось искренне, что Василий хохотнул, и дева усмехнулась и теперь сама покраснела, уже стыдливо, и глаза ее заблестели как-то особенно. Куда теплее.

– Прав мой друг – очень понравилась, – кивнул родовитый княжич. – И как же тебя зовут, красавица?

– Амира, – ответила их новая знакомая.

– Стало быть, повелевать любишь? Тебе подходит, – кивнул Василий. – Как там и было.

– Я только учусь, – ответила лучница. – Повелевать.

– А сколько тебе годков? – спросил Митька.

– Шестнадцать. – Она положила лук в налуч, перебросила его на ремне через грудь. – А вам, юноши? Карпах! – громко крикнула она, и тотчас ее черный конь вырвался из ниоткуда и остановился перед хозяйкой. Амира легко запрыгнула на него, ударила слегка пятками по бокам. Она уже была обута в мягкие войлочные башмаки. Конь закрутился под ней, будто танцевал.

– И нам столько же, – соврал за обоих Митька.

Не выходила у него из головы обнаженная девушка с луком, так ловко натянувшая тетиву и грозившая смертью любому наглецу и неприятелю.

– Ну так что, едем? – спросила Амира.

– Едем, – глянув на друга, ответил за обоих Василий.

– То, что ты княжич, можно было по одним твоим сапогам понять, – с улыбкой кивнула Амира на роскошные, покрытые орнаментом, кожаные сапоги Василия. – Такие, наверное, только у хана есть. Кроме тебя.

– У хана еще дороже, – нашелся что ответить Василий. – Но ты права: Тохтамыш мне их и подарил.

Они ехали медленно, торопиться никто не хотел, мерно покачивались два молодых наездника в седлах, и дева-амазонка – она ловко ехала и без седла.

– Конь у тебя хорош, – сказал княжич.

– Очень хорош! Мой любимый, Карпах. Умный и верный.

– А где живешь ты? – спросил Митька.

– В кочевье мурзы Хусама. Он мой отец. А моя мать русской была.

– Русской? – удивился княжеский ординарец.

– Да. Людмилой ее звали. Я ее помню. Ласковая была. Все песни мне русские пела. Тихонько, чтобы никто не услышал. Я их все и запомнила. Она во время родов умерла, когда мой младший брат на свет появился. Так я этого ему и не простила, – вдруг прибавила она. – И отцу тоже.

– А как они вместе оказались? Твой отец, мурза, и твоя мать Людмила? – спросил Василий.

– Да проще некуда, княжич. Увел он ее из родного селения. Дома пожгли, кого-то убили, а юношей и дев увели. Но мой отец влюбился в мою мать, продавать не стал, взял себе в жены. Она его десятой женой стала. Пятерых детишек ему родила: четырех сыновей и дочку, меня, стало быть. Я вторым дитем ее была. Последних родов не выдержала матушка. Я скучаю по ней, очень скучаю…

Когда пришла пора расставаться, Митька сказал:

– Ну так что, приедешь к нам в Сарай? Погостить?

– Примем как царицу, – пообещал княжич.

Амира интригующе улыбнулась:

– Может, и приеду, добры молодцы.

Но взгляд ее все чаще ловил восхищенный и немного несчастный взгляд Митьки.

– И батюшка твой отпустит? – поинтересовался ординарец.

– Может, и отпустит. А может, и нет. Скажешь, куда собралась, он и на привязь посадит. А еще Курдибеку скажет, старшему брату, тот знатный охотник, это он стрелять меня учил, следить будет. Так не лучше ли ничего не говорить отцу? В степь-то он меня легко отпускает. Знает – тут не удержать.

– Может, лучше и так, – согласился Митька.

Никак он не хотел, чтобы Амира на привязи сидела.

– Приезжайте завтра на то же озеро, если найдете, конечно, я там частенько бываю, – сказала она. – Сижу и мечтаю…

– О чем же? – поинтересовался Василий.

– Что приедет мой суженый, – вновь она взглянула на Митьку, – которому уже в книге судьбы написано встретить меня, и заберет с собой за тридевять земель. Вот о чем я мечтаю.

– Опять голышом будешь? – прищурил левый глаз Василий.

– Может, и буду, – хитро ответила Амира.

Митька слушал и смотрел на нее с особым трепетом. Вскоре они попрощались и разъехались каждый в свою сторону. Но точно знали, что встретятся вновь, и скоро. Долго еще вздыхал Митька по дороге назад, рассеянно смотрел на гаснущую в вечерних лучах золотистую с седой опушкой, полную свежести ковыльную ордынскую степь. А Василий, глядя на друга, многозначительно улыбался.

– Ну что, Митька, влюбился, стало быть? – наконец спросил княжич. – Случилось это, а?

– С первого взгляда, Васька. Я такой девушки еще не встречал…

– Особенно голой, с луком наперевес, да? – рассмеялся Василий. – Да я и сам такую первый раз увидел. Завтра поезжай к ней – только один. – Он кивнул: – Я тебе там не пригожусь. – И засмеялся еще пуще: – Слово даю княжеское – лишним буду!

Уже скоро они носились по степям вдоль Ахтубы втроем: княжич Василий, его ординарец Митька и лучница Амира. А иногда и Насима была с ними, Василий сам научил свою наложницу всем тонкостям верховой езды. Все у них сладилось, у русского паренька Митьки, княжеского друга, и дочки татарского мурзы, пусть не в первой же день, но случилось. Амира, смелая во всем, сама подтолкнула застенчивого Митьку к тому, чтобы стать им мужем и женой. Повенчала их степь раздольная, ветры холодные, да ноябрьское небо. Богу оно ведь все равно: апрель нынче, жаркий июль или январь во всей своей ледяной силе. Ему надобно, чтобы люди любили друг друга и не пожалели бы друг за друга жизни своей. А Митька и Амира были именно такими любовниками – растворились друг в друге, стали одним целым, и счастье уже не думало отпускать их. И они вцепились в него обеими руками.

Церберы княжича Василия почти что отвязались от них. Хан Тохтамыш был далеко, говорят, отважно сражался с Амиром Тимуром, бывшим-то своим благодетелем, и еще неясно было: кто кого одолеет. Так говорили в Орде. Оттого и отпускали церберы Василия с легкой душой – летать по полям да степям, хоть сутки, хоть двое. Тем более, что дочка мурзы Хусама приглядывала за ними. Так считали Курчум-мурза и его помощники – Карим-бек и Махмуд. А Курчум-мурза и совсем посмеивался между своими: «Княжич Василий совсем уже ордынцем стал, – отпивая терпкий кумыс, говорил он. – И платье наше носит, и кривой меч, и на коне по степи носится так, словно родился здесь и проклятых городов в глаза не видал!» Карим-бек и Махмуд, верные сторожа, с лоснящимися от жира лицами, весело смеялись. «Живет с наложницей-персиянкой, а слуга его так и совсем степнячку из наших в невесты подыскал, – продолжал шутить Курчум-мурза. – Еще немного, и сами в мечеть попросятся!» Карим-бек и Махмуд смеялись еще пуще.

Если посмотреть со стороны, так оно и было. И одежда татарская, и мечи татарские, и язык тоже агарянский…

Охотилась тройка с двумя соколами, подаренными им старым охотником Арканом. Крылатые хищники их и кормили, безжалостно настигая гусей, уток и зайцев. Иногда молодые люди ночевали в степных кочевьях у того или иного бека. Гостями они были важными, родовитыми, а потому и желанными.

Как-то во время одного из поздних ноябрьских вечеров, когда холодный ветер уже властно гулял по степи, до земли пригибал седой ковыль, бросался на юрты, трепал огонь в кострах, обложенных камнями, а языки пламени отважно сражались с ним и ждали новых вонючих кизяков, чтобы не погаснуть, трое молодых людей стояли на берегу тонкой речушки, притока Ахтубы.

– Дай слово, что не выдашь нашу тайну, – оглянувшись на юрту очередного бека, приютившего их, потребовал у Амиры княжич Василий. – Рано или поздно мы должны были заговорить об этом с тобой.

Василий взглянул на друга, тот утвердительно кивнул. Они все уже обговорили заранее. Амира требовательно посмотрела на Митьку, он кивнул и ей, что означало: слушай, и слушай внимательно, любовь моя.

– Даю слово, – уверенно ответила Амира.

– Сердцем говори, – уточнил княжич. – А не так, с разгону.

– Да сердцем я говорю, – возмутилась степная амазонка. – Быстрое оно у меня, княжич, не как у вас с Митькой. Пока вы еще соберетесь, покумекаете, расчувствуетесь.

– Я сейчас не шучу, – строго предупредил Василий.

– Сказала же: даю слово.

– Верю тебе, – кивнул он. – Если такое случится, что за нами приедут и скажут: бежим отсюда в дальние края, пойдешь с нами?

Хмурясь, Амира взглянула на своего любимого. И он вновь и еще более требовательно кивнул ей:

– Слушай княжича и отвечай. Мы не шутим.

Амира взяла друга сердечного за руку.

– Я без тебя, Митенька, никуда, – глядя ему в глаза, честно призналась она. – Мы с тобой муж и жена. Теперь уже куда ты, туда и я. Матери моей нет на белом свете, а отец мне хоть и дорог, но на привязи его сидеть не буду и ждать, когда он меня за сынка соседнего бека сосватает, которого я и в глаза прежде не видела. Нет уж, я с вами. Слово даю. Богом клянусь. Христианским Богом, которому меня мать учила. Вашим Богом, мои добрые и смелые мужчины.

От ее слов у Митька аж слезы навернулись.

– Растрогала ты нас, – кивнул Василий, у которого тоже голос дрогнул. – Вот теперь я тебе верю. Но будь готова в любой день и час сорваться. Так и нас предупредили. Теперича каждый день ждем гонцов – когда угодно прилетят избавители наши.

– И я в любой день и час готова сорваться, – убедительно улыбнулась молодым людям Амира. – Вскачу на коня – только меня и видели. А Насиму с собой возьмешь? – вдруг спросила она у княжича. – Или тут оставишь?

– Возьму. Люблю я ее и никуда без нее не поеду.

В одну из таких ночей юный Василий Дмитриевич спросил у своей наложницы:

– Если я решу сбежать, уйдешь со мной?

Трещали масляные светильники, наполняя удушливыми ароматами спальню. Тени от пламени плавали по дорогим персидским коврам, на которых сверкало оружие – сабли и кинжалы. А еще было прерывистое дыхание его любовницы, словно она оказалась перед тяжелым выбором. Они лежали под теплым стеганым покрывалом, молодая женщина оплела его ногами.

Насима погладила любовника и хозяина по щеке:

– Куда же ты собрался, милый мой?

– Сам пока не знаю. Но хочу сбежать – давно хочу, пока хана Тохтамыша нет. Если он вернется, тут мне и оставаться, в ненавистной Орде. А я уже сыт по горло. Я наследник великого княжества Московского – и должен с отцом править на своей земле, учиться у него уму-разуму, а не на чужой по охотам и кочевьям мыкаться. И в каждую свободную минуту, когда за мной нет пригляда, смотреть на север, туда, где моя родина. И сердцем мучиться, болеть. Долго я скрывал свои чувства, но вот, открыл их тебе.

Насима прижалась губами к его груди:

– Ах, свет мой Василий, – только тихонечко и пропела она.

– Ты ведь сердце мое…

– Твое сердце у тебя в груди, милый, я просто рядышком пригрелась. Как кошка на теплой печке. И то лишь потому, что мне хан разрешил. Иначе бы я и сейчас танцевала перед его гостями, ублажая их взор, распаляя страсть. – Ее голос дрогнул. – То, что я умею лучше других, за что оставлена во дворце, а не продана на рынке, как овца или украшение.

Он не услышал ее – не захотел услышать.

– Так скажи, уйдешь со мной? Насима? Тебя ведь тут ничего не держит, – с надеждой подсказал он. – Правда ведь? Если только любишь меня… Ты плачешь?!

Он и сам не сразу заметил, что ее сотрясают рыдания. Он отвел ее лицо, заглянул в покрасневшие мокрые глаза:

– Говори же… ну?!

– Я люблю тебя, – открылась ему Насима. – Очень люблю. А ты не боишься, что погоня будет? Что убить тебя могут? А не тебя, так друзей и слуг твоих? И меня заодно вместе с ними, что не предупредила твоих сторожей? Меня ведь точно убьют. Мне возврата не будет. Привяжут к четырем лошадям и разорвут на части за измену. Я уже видела такое наказание – страшно это.

– А мы быстрее ветра помчимся. Никто не догонит! Без тебя я не хочу уходить…

– А кем я тебе там буду, куда ты собрался? Я ведь наложница, рабыня. А ты – княжич, будущий великий князь. Тебе жена нужна из великородных дев. И где-то ждет она тебя, твоя судьба. А я так – промельк, лучик солнца среди непогоды. Вот кто я для тебя.

– Не говори так, прошу тебя! – Он обнял ее со всей юношеской страстью, привлек к себе. – Ты нужна мне! И всегда будешь со мной! Всегда…

– Опасное это слово: всегда, – сказала она. – Так когда ты решил бежать из Орды?

– Люди должны от моего батюшки приехать – они все и скажут.

– И когда они приедут, милый?

– Сам не знаю, но со дня на день. С часу на час. В любую минуту. Мы уже готовы к побегу, – едва слышно прошептал он.

Насима еще теснее прижалась к нему.

– Ты готов – я не готова, свет мой Василий.

– Сядешь на коня – и вперед. Не оглядываясь назад. Не сомневаясь ни в чем. – Он прочертил пальцем дорожку по стеганому покрывалу – от себя к заплаканной Насиме, которая вдруг улыбнулась – его уверенности в себе, его мальчишеской смелости, безрассудству и упрямству. – Только вперед, милая, только вперед.

Словно чувствуя, что скоро придется им бежать, Василий, Митька и Амира на следующий день выехали с двумя соколами, но уже не охотиться – они отпустили птиц на свободу. Княжич приказал: «Летите, не возвращайтесь, будьте хозяевами себе!» – «Вернутся», – решил Митька. – «Уйдут», – сказала Амира. И степная амазонка оказалась права. Хищные птицы будто поняли хозяина своего, взмыли ввысь, да высоко, покружили над землей и ушли над степью за далекие озера. Как же Василию хотелось точно так же – взмыть и уйти, только куда дальше, за тридевять земель, к родной Москве.

Через три дня после этой прогулки, когда начало темнеть по-осеннему быстро, к Василию пожаловал Добрыня. Он едва скрывал радость, так и распирало дюжего богатыря от большой тайны.

– Идем на вечерню, княжич, – он многозначительно кивнул. – Скоро молитва будет. А нам теперь есть за что помолиться! Именно сегодня, именно сейчас.

– Да неужели сейчас?! – воскликнул Василий.

– Ага, так оно и есть, – просиял богатырь. – Я Митьке уже сказал – он к своей помчался, в кочевье, у них там свой птичий язык, как связаться, как договориться. Они сразу поедут к древнему истукану, что стоит на дороге, ведущей на запад. И будут ждать столько, сколько надо. Ничего с собой не бери – даже виду не подавай!

– Кто же весточку доставил?

– А сам не смекаешь?

– Так что, Кречет вернулся?!

– Он самый, с двумя молодцами.

– А ехать куда? Не в Москву?

– Нет, – замотал головой Добрыня. – Какая тут Москва! Туда нам дорога пока заказана. На запад едем – в земли киевские.

– Вот как?.. – отчасти смутился Василий.

– Это все, что мне Афанасий сказал. Остальное, говорит, потом.

– Но кое-что мне взять придется, – поставил перед фактом своего слугу юный княжич.

– Что взять? – нахмурился Добрыня.

– Насиму.

– Белены объелся?

– Я обещал ей.

– Ты ей все рассказал?!

– Ну да, а что?

Добрыня даже размашисто саданул кулаком в ладонь.

– Вот дурила! Говорить я тебе не хотел. Ну сам подумай, просто так она к тебе в постель-то залетела?

– А что?

– А то. Подложили ее под тебя.

– Ну так она была наградой моей. За победу в поединке. Или нет? Сам не видел?

– Ой, Вася, Вася, – выдохнул богатырь. – Ой, бабы, что с нами делают, а? Да я левую руку дам за то, что все твои разговоры с ней Тохтамышу ведомы были.

– Не может такого быть, – упрямо замотал головой юный княжич.

– Именно так и бывает. Это хлеб ее и жизнь – выманивать через ласку все, что кто-то думает. Винить ее трудно – не исполнит, головой в арык, и поминай как звали. И об этом я тебе говорить не хотел до поры до времени.

– Отчего же?

– Оттого же. Сердце тебе не хотел рвать. Натворишь еще бед на нашу голову. Вот теперь говорю, когда отступать поздно. Великий князь Дмитрий Иванович, государь наш, мне прямо сказал три с лишком года назад: любой ценой, но огради моего сына ото всякой беды, не дай ему сгинуть в этом проклятом ордынском омуте. И я все для того делал, Бог свидетель! – он даже пальцем потряс перед носом у княжича. – А ты думал, что я только мечом махать умею да подковы гнуть? Нет, княжич, такого бы простака твой отец с тобой не послал бы.

– Палец убери из-под носа княжеского.

Смутившись, Добрыня исполнил.

– Я без Насимы никуда не поеду – люблю я ее. И она меня любит.

– Вот даже как? Сама сказала?

– Сама. И я верю ей.

Глаза Василия упрямо смотрели в одну только точку, взгляд казался пустым, отрешенным. Это означало только одно: княжич будет стоять на своем, хоть кол на башке теши. Хоть мучай его каленым железом – с места не сдвинется. Сын своего великого отца – одна порода, одна кровь, один норов.

– Тогда иди за ней, – примирительно сказал Добрыня. – Но смотри, если выдаст она – здесь останешься. Но такой тебе дозор учинят, за каждым шагом следить будут. Дальше ордынского рынка ногой уже не ступишь. Поход за халвой для тебя великим путешествием станет. Если хуже не будет. А нам с Митькой так и совсем несдобровать. Помни об этом, своенравный ты наш, светлый княжич Василий. Бегом за ней беги! – прикрикнул он на юнца. – Не шутки шутим: судьбу свою решаем!

Василий спрыгнул с ложа и побежал искать Насиму. Добрыня терпеливо ждал его. Вернулся княжич уже скоро, Насиму держал за руку.

– Вот она, – сказал он.

– Вижу, что она, – кивнул в сторону наложницы Добрыня. – А побежит ли она с нами?

– Побегу, – кивнула за обоих Насима.

– Ладно, – смирился богатырь. – Тогда вам на сборы всего ничего, никакой одежды, никакого злата-серебра. Прогуляться решили, прокатиться на лошадках перед сном. Слышишь, Насима?

– Слышу.

– Все оставляете здесь – оба. И вместе идем в церковь.

Когда они выходили из дворца, у самых дверей их подловил Курчум-мурза.

– На молельню идешь, княжич? – спросил он.

– На вечернюю молитву иду, – поправил его Василий.

– Ты с нами, что ли, собрался? – с усмешкой спросил Добрыня. – Веру поменять решил? Мы поможем, не сомневайся, наш Господь всех принимает, Он добрый.

– Все дерзишь, русич, – тоже с усмешкой ответил Курчум-мурза. – Не встретились мы с тобой в диком поле. А жаль!

– И мне жаль, Курчум-мурза, – согласно кивнул Добрыня. – Покрошил бы я тебя тогда на кусочки – ничего бы от тебя не осталось.

– Опять дерзишь?!

– Шучу я так, басурманин, – вздохнул русский богатырь. – Пройти дашь? Или тут застрянем? Поп он ждать не будет. И Бог тоже.

Татарин кивнул на укрытую газом наложницу.

– А зачем Насиму с собой поволокли?

– Крестить будем, – зло ответил Василий.

Узкие глаза татарина сверкнули огнем ненависти.

– Княжич тоже шутит, – заверил басурманина Добрыня. – Какой-то ты мрачный и злой нынче, Курчум-мурза. Это все от кумыса от твоего, лошадиного пойла. Бродит оно в тебе, аки диавол. Тебе вина надо больше пить, что виноградная лоза дает. Веселиться надобно.

– Я бы повеселился, русичи, если бы меня мой хан с собой взял на Кавказ, а я вместо этого за вами должен следить, за иноземными псами, – его вдруг как прорвало, – а была бы моя воля…

За его спиной, чувствуя тон начальника, выросли Карим-бек и Махмуд. Этим только скажи – сразу мечи из ножен!

– Все, – властно прервал татарина Добрыня. – Вот вернется хан Тохтамыш, я ему все и расскажу, как ты княжича псом назвал, а ведь он сын великого князя, да и всех гостей Сарая унизил. Поганый у тебя язык, Курчум-мурза. Отрезать бы его под корешок, да нет на то моей воли. А вот сила, – он сжал пудовый кулак и сунул его под нос татарину, – есть. Черт поганый.

Сказал это и проследовал к высоченным дворцовым воротам.

– Шайтаны! – услышали они вслед хриплый от негодования голос Курчум-мурзы.

Шли они вчетвером, пешком шли, потому что кони должны были дожидаться их в составе купеческого каравана за воротами Сарая. А прибывало и убывало этих караванов каждый день – тьма-тьмущая, и никто за ними особо не приглядывал. А чего за ними глядеть? Сарай – столица мира, так считали изнежившиеся самодовольные татары, им бояться некого, пусть их боятся, им пускай кланяются.

Смеркалось. Кругом горели факела и масляные лампады. Четверо беглецов прошли через рынок, где продавцы уже укладывали свои товары до утра, наконец, впереди показалась и русская церковь. Вечерня шла уже полным ходом. Они поднялись на паперть, покрутили головами – преследователей не было. Да разве они могли вызвать хоть какое-то подозрение? Такое они проделывали часто. Только вот на этот раз с ними была Насима. Что ей тут понадобилось? А вдруг и впрямь пошла креститься? Но и в этом случае никому не было до нее дела. Многие татары, в том числе из правящего сословия, крестились еще со времен язычника Батыя, переходя из поганства, из дикого язычества, в истинную вселенскую веру.

Шло служение. Народу было много. Это и к лучшему.

– Красиво тут! – тихонько воскликнула Насима.

– Господь смотрит с небес и радуется, – подтвердил ее слова княжич. – Особенно когда хор слушает.

Она сморщила нос.

– А пахнет как приторно.

– Это ладан, – просветил ее Василий.

– За мной, – сказал Добрыня.

Они прошли через церковь.

– Стоп! – скомандовал богатырь.

Из полумрака вышел к ним все тот же Афанасий Данилович по прозвищу Кречет.

– Здравствуй, княжич, – низко поклонился купец-разведчик.

– Здравствуй, Кречет, – ответил поклоном Василий.

Афанасий Данилович подозрительно взглянул на красавицу Насиму.

– Он без нее никуда, – сказал за ученика Добрыня. – Девушка хорошая. Хоть и персиянка.

– Ладно, – кивнул Кречет. – А теперь слушайте: сейчас выйдете с другого входа и закоулками – на центральную улицу. И сразу к воротам. Не оглядывайтесь, ничего не бойтесь. Поверьте мне, прошедшему сотни дорог: чем увереннее беглец ведет себя, тем меньше ему задают вопросов. Идет своей дорогой – и хорошо. За воротами наши люди вас и подловят. Все ясно, княжич?

– Да, – кивнул Василий.

– Хорошо. Я пойду вслед за вами. Но выйду через главный вход. На паперти постою, бороду потереблю. Волосок вырву, желание загадаю. В небо звездное погляжу. Так надо. Чтобы никто ничего лишний раз не заподозрил.

И на короткое время они разошлись. Трое беглецов вышли с другого входа и окольными путями пробрались до главной улицы и уже оттуда поспешили к воротам Сарая.

За воротами было много купеческих караванов, иные дожидались въезда в столицу Орды, другие, все продавшие, со звонкой монетой в кошелях, уезжали домой. Сарай был одним из самых многочисленных по количеству жителей столиц того времени, его разве что превосходил Константинополь, Флоренция, Венеция, Генуя и еще несколько великих городов. А так, в Сарае и ступить толком было некуда. Но трех беглецов почти сразу же подхватили под руки и потащили в сторону. И уже скоро они нос к носу столкнулись с Кречетом.

Тот пригладил широкую бороду.

– Кажется, мы на свободе. Тут поодаль нас ждут кони. Идемте туда.

– Куда мы поедем? – спросил Василий.

– Ты скоро все узнаешь, княжич. Дай нам только вырваться на волю. Девица точно поедет с нами? – кивнул он на красавицу Насиму.

– Да, она поедет со мной, – уточнил княжич.

– Любовь у них, – молвил Добрыня.

Та стояла потупив взор.

– Любовь так любовь, – кивнул дальновидный Кречет. – Видит Бог, с любовью спорить трудно.

Они отошли от Сарая на полверсты, и тут, у апельсиновой рощи, их и ждали кони. И двое богатырей, как видно, посланных лично из Москвы.

– Здорово, Никитич! – почти хором воскликнули оба и стали обниматься с Добрыней.

– Да вы совсем в быков превратились, – смеялся в ответ Добрыня. – Это мои двоюродные братцы.

– Так это княжич? – спросил один из двух богатырей.

– Он самый, – кивнул Афанасий Данилович.

– Подрос-то как!

– Да-а, – протянул второй. – А был-то малец мальцом.

– Вы меня знаете? – спросил Василий.

Он припоминал их лица, но смутно. Таких бородатых физиономий в полках его отца было предостаточно.

– Да как нам тебя не знать? – усмехнулся первый богатырь. – Я тебя на руках качал. Как пушиночку держал, как цыпленочка в ладошках.

– А я перехватывал, когда ты вырывался, – рассмеялся второй.

– Иван, Матвеев сын, по кличке Дубина, – указал Кречет на первого, – и Добролюб, сын Олега, по кличке Кулак.

Оба богатыря уставились на спутницу княжича. Им про нее ничего не говорили. Что за девица краса с черными глазами?

– Откуда клички такие? – спросил Василий.

– Иван однажды двадцать тверичан дубиной отходил – кости им переломал, – объяснил Добрыня, – а Добролюб пятнадцать суздальцев в кабаке кулаками уложил, двое, кажись, не выжили.

– Отец им доверяет? Бугаям этим?

– А то! – воскликнул Кречет. – Как самому себе, княжич.

– Хороши молодцы, – кивнул и Добрыня. – Мы в юности вместе баловались. Девкам подолы задирали. А Дубина и Кулак еще детьми во все драки лезли. Уже тогда камнями бросались друг в друга. Попади прохожий под такой булыжник – считай, отпевать время настало. Ну так что, поехали? Или утра ждать будем?

Все расселись по коням и двинулись в дорогу.

– Нам еще у каменного истукана Митьку и его суженую подловить надобно, – напомнил Василий. – Без них никуда не поедем. Слышите?

– Все как скажет княжич, – кивнул Афанасий Данилович.

Уже засверкал вовсю в ночном синем небе серп луны, когда впереди на дороге они увидели высоченное каменное страшило – древнего степного истукана. Его темечко и грубо вытесанный лик золотились в свете луны. Молчком он охранял дорогу с востока на запад. Но сколько? Тысячу лет? Две? Три? Никто этого не знал да и не узнает уже никогда.

– Митька! Амира! – позвал Василий своих друзей.

Но молчала ночь. Молчала степь. Не отзывалась человеческими голосами. И угрюмо молчал каменный истукан, взиравший в бескрайнюю прикаспийскую степь. Разве что трещали на все голоса притаившиеся в траве сверчки.

– Княжич… – заговорил было Добрыня.

По одному его тону и так все было ясно.

– Без Митьки и Амиры никуда не поедем, – повторил Василий.

– А поторопиться бы стоило, – нетерпеливо вздохнул Кречет.

– Я свое слово княжеское сказал, – откликнулся Василий.

Полчаса прошло, потом час. Заухал в далеком лесочке филин. Еще полчаса прошли – и в особо тягостном молчании.

– Василий Дмитриевич, мы затемно отъехать от Сарая как можно дальше должны, – сказал Афанасий Данилович. – Иначе несдобровать нам.

– Он прав, княжич, – поддакнул Добрыня.

Василий не ответил. Насима покорное молчала. Дубина и Кулак засопели. Занервничали еще двое русичей, что подловили Василия, Добрыню и Насиму у ворот ордынской столицы. Теперь каждая минута вытягивалась в час. Даже кони нетерпеливо закрутились под седоками.

– Вася, княжич, – убедительно проговорил богатырь Добрыня, – на рассвете погоня будет. Ей-богу. А вдруг Митьку и его Амиру уже повязали, папаша ее, мурза, что тогда? И нас повяжут. И головы поотрубают к чертовой матери. Ну?

– Ждем, – мрачно повторил великородный юноша.

– Нехорошо это, – предупредил старого знакомца Кречет. – Договор был княжича увезти. О других ни слова. Дмитрий Иванович такой остановки не одобрил бы. – Он обращался к Добрыне, понимая, что тот имеет серьезное влияние на княжича. – Говорю напрямую. Уходить надо прямо сейчас.

Добрыня согласно кивнул. И тут послышался перестук копыт на дороге. И шел он от Сарая.

– Они! – горячо выпалил Василий.

Только перестука было многовато для двух-то всадников. И скоро уже добрый десяток воинов, скакавших во весь опор, появился в блеске луны. И не вестовой это был – военный отряд. И не прогуливался он скорым галопом, а преследовал кого-то.

Прятаться или убегать было поздно. И не до перепалок и упреков теперь. Встали стеной русичи, загородили своего юного княжича, вытащили мечи и луки. И скоро конный отряд ордынцев встал, как вкопанный, перед ними. Пофыркивали кони с обеих сторон.

– И куда же это вы собрались, а? – выезжая вперед, хитро спросил командир отряда. – После молельни-то? Далеко ли путь держите, христиане? Да еще с Насимой. – Свет луны полоснул его по лицу – это был Курчум-мурза. – Окрестилась уже подстилка ваша?

Персиянка и головы не поднимала. Она была преступницей – не донесла на любовника – и в Орде ее ждала неминуемая смерть. Из-за спины Курчум-мурзы выехали его сторожевые псы, Карим-бек и Махмуд, уже с мечами наголо.

– И новые люди с вами? – продолжал главный цербер, поставленный следить за княжичем Василием. – Кто такие? Почему я не знаю? Неужели ты охрану решил поменять, а, княжич? Вряд ли великий хан такому самоуправству обрадуется. Напротив – осерчает он. Окружите их! – мгновенно меняя тон, приказал он своим воинам.

Те уже решили исполнить, но тут Добрыня поднял руку:

– Стойте!.. Подождите… – Ордынцы остановились от властного окрика. – Давай разъедемся по-хорошему, Курчум-мурза? Ты в Сарай, а мы по степи погуляем, а? Перед сном-то? Тесновато нам в вашем глиняном городишке-то. Решили мы ночным воздухом степи надышаться. Ну, соглашайся, басурманин. И все живы останемся, – сурово добавил он. – А не то воронам достанемся на завтрак. Сам подумай, доброе ли это дело?

Глядя на страшных видом богатырей – Дубину и Кулака, Курчум-мурза понимал правоту Добрыни. Сцепись, тут они и лягут все вместе. Но согласись он на сделку, кто-нибудь из своих обязательно продал бы его в Орде, и тогда бы его, хоть он и мурза, по возвращении Тохтамыша ждала бы лютая казнь. Поэтому стоило рискнуть.

– Окружите их, – повторил Курчум-мурза. – Будут сопротивляться – убейте всех, кроме княжича. Он мне живым нужен.

Но такого окружения не мог допустить и Добрыня, тогда бы их шансы на успех сократились бы.

– Стойте! – повторил он ордынцам, взявшимся исполнять волю командира. – Не делай этого, Курчум-мурза. Пожалеешь…

– Угрожаешь мне, русская собака?! – вспыхнул татарин. – Да как ты смеешь?!

Он не договорил. Посвист ордынской стрелы прервал его голос. И вскрик одного из людей Курчум-мурзы. Тот покачнулся и повалился из седла. Еще посвист – и второй повалился назад, и плюхнулся под копыта своего коня. Но русичи как стояли, так и стояли. Курчум-мурза завертел головой. И за ним все остальные – с обеих враждующих сторон. На дороге было пусто. Степь оставалась черна как могила. Провидение Господне, не иначе! Но смотрели-то все на дорогу! И тут Василий увидел двух приближающихся со стороны степи всадников. Золото луны светилось на их плечах и шапках. Они были уже совсем рядом. Остановились. Два посвиста! И еще два татарина бухнулись со своих коней в придорожную пыль. Татары опешили. Поздно спохватились. Мечи бы им уже не помогли. И еще два посвиста – и еще два трупа. Поздно спохватился и Курчум-мурза. Поздно понял, что они проиграли, так и не вступив в битву. Что княжич Василий и его треклятый Добрыня оказались хитрее, что параллельно с ними двигался еще один отряд и за всем наблюдал. Всех караулил!

– Убейте их! – взревел Курчум-мурза, указывая на княжича и его товарищей.

И оставшиеся татары с мечами бросились на охрану Василия. Теперь стрелять со стороны степи было невозможно – запросто было положить своего. В какой-то момент княжич Василий, опешивший в этой схватке, не зная, вступать ему в бой или оставаться под защитой, как ему и положено, оказался открытым.

– Дай мне лук! – крикнул Курчум-мурза одному из раненых татар.

У того едва хватило сил передать начальнику лук и колчан, а затем подбитый, располосованный мечом Добрыни, он повалился из седла. Курчум-мурза был хорошим воином – быстрым, как змея, оттого и оставили его охранять княжича. Он перехватил лук, наложил стрелу на тетиву, навел смертельное оружие на обманщика-княжича. Курчум-мурза знал, что ему не выжить, что перебьют их здесь всех и приколют раненых, и бросят подальше в степи, чтобы никакой весточки до Сарая не донесли, чтобы пропали раз и навсегда. Поэтому и решил он сыграть свою последнюю игру вопреки всем, чтобы, когда окажется он у Аллаха на небесах, ему не было стыдно за прожитую жизнь и бесславную смерть.

– Княжич Василий! – завопил он. – Будь ты проклят!

И выпустил стрелу. Но сделал он это тогда, когда перед Василием вырос еще один всадник – всадница! И стрела пронзила не грудь княжича, наследника московского престола, а ее грудь. Поймала она эту стрелу на вдохе, да так и замерла, а потом медленно повалилась на холку коня.

– Шайтан! – взревел Курчум-мурза. – Насима! Девка проклятая!

Он перехватил еще одну стрелу, но прицелиться и пустить ее не успел. Рядом с ним оказался богатырь Добрыня с русско-варяжским мечом в руках. Взмах тяжелой руки – посвист – и голова Курчум-мурзы взвилась над изуродованным всадником, провернулась в воздухе, как подброшенная тыква, и упала на землю, глядя пустыми глазами в степь. И в эту самую степь рванул перепуганный конь татарского командира, и кровь фонтанчиком хлестала из обрубка шеи. Так и летел его конь вперед, пока труп мурзы не выпал из седла, а потом еще волочился в стременах по золотившейся под луной траве, пока ночная тьма не поглотила их.

Битва закончилась быстро. Один из русских воинов был убит, двое ранены, в том числе и Кулак. На дорогу к ним выехали Митька и Амира. Оба с луками наперевес.

– Это она уложила половину татар, – похвалился своей женой Митька. – Лучница!

И только тут увидели они Василия, который, спешившись, держал на руках Насиму. Из ее груди торчала стрела. Кровь расходилась по наряду, и все обильнее, и на губах молодой женщины, открытых в последнем порыве хлебнуть воздуха, тоже густо пузырилась кровь. Она еле дышала.

– Прости меня, княжич, – едва слышно вымолвила она.

Уже больше хрипела, чем говорила.

– За что? За что простить мне тебя?! Насима!

– Прости и будь счастлив…

Это были ее последние слова. Василий со слезами на глазах обернулся к другу.

– Почему опоздал?! Насима была бы жива! Почему?!

Митька спрыгнул со своего коня.

– Хочешь – убей меня. – Он бухнулся перед ним на колени. – Не мог раньше. Никак не получалось.

– И меня убей, если надо, – тоже спрыгнула из седла и встала на колени перед княжичем Амира. – Все, что могли, сделали.

Другой тон был у людей княжича.

– Вы нас от смерти спасли, – сказал Афанасий Данилович. – Княжича спасли. Ловка ты, лучница. Спасибо вам.

– Василий, так это они тебя от верной смерти спасли, – кивнул Добрыня. – Посекли бы нас татары. Спасибо скажи Митьке и Амире, что в засаде оказались. Всему свой срок. Видать, Господь решил взять Насиму к себе.

– Не пеняй на Господа! – закричал в голос Василий.

– А ты поплачь, поплачь, – с горечью обронил Добрыня, – не держи в себе: легче будет.

Василий прижал тело Насимы к себе. Глухие рыдания разрывали ему грудь. Но в эти минуты он и не думал стесняться своих чувств – слишком велико было горе и невосполнима утрата.

Так прошло минут пять, пока нарыдавшийся юноша, стоявший на коленях, не застыл с телом убитой молодой женщины на руках.

– Мы похороним ее и Ефима нашего, только отъедем подальше, – заверил княжича его старший друг и телохранитель. – А теперь в путь-дорогу надо. Слышь, Василий? И так времени много потеряли. До рассвета мы должны быть очень далеко отсюда. Едем же!

– Едем, – скомандовал своим Кречет.

Безразличная к страданиям людей, ярко светила далекая луна. И еще безразличнее светили из ультрамариновой небесной глубины звезды. Подмигивали! Притягательно, загадочно. Кто золотым, кто изумрудным, кто ледяным серебряным светом или кроваво-алым. И где-то рядом таскал по ночной степи добрый татарский конь застрявшего ногами в стременах обезглавленного Курчум-мурзу. Плохой он оказался сторож своему пленнику. И сгинул бесславно.

– Так куда мы путь держим? – спросил на рассвете Василий у всезнающего Афанасия Даниловича.

Тело Насимы и убитого в коротком бою Ефима были похоронены у озерца по дороге, под высокой березой, печально склонившейся над чистой водой.

– В Молдавское княжество, – ответил Кречет. – К их господарю Петру Мушате. Дмитрий Иванович, дай Бог ему здоровья, обо всем позаботился. Твой побег мы долго готовили. Я лично Мушате письма передавал. Он тебя укроет, и никто не узнает до срока, где ты и у кого. Тохтамыш над теми землями не властен. Откроешься, когда отец повелит.

«Мы, сильные мира сего, себе не принадлежим», – вспомнил Василий давние слова отца.

– Какого он вероисповедания, этот Петр Мушат?

– Нашего, слава Богу, православного. К папскому слуге Дмитрий Иванович тебя бы не отправил.

– Да будет так, – тихо молвил княжич.

Летописец о том побеге написал такие строки: «Того же году князь Василей, великого князя сын Дмитриеев прибеже из Орды в Подольскую землю в великие волохы к Петру воеводе…»

В прекрасный Дунай впадала река Сирет, у последней был и свой приток, до поры не имевший названия. По легенде, венгерский воевода и княжеский сын Драгош, охотившийся в Карпатах с тремя сотнями друзей, увидел на берегу этой речки следы гигантского зубра, о котором ходили мрачные легенды. Его выследили, зверь и впрямь был огромен, налившиеся кровью глаза его горели огнем, из пасти, как из преисподней, валил пар. О монстре говорили, что он – безусловный хозяин этих мест. Но смелый княжич решил потягаться с ним силой. Отступающий от целой армии охотников зубр побил немало собак, но была одна особенная, самая смелая и любимая княжичем, она-то и бросилась в бурлящий поток за диким быком, уже истерзанным стрелами. Издыхавшего зубра нашли чуть ниже по реке, собаку – нет. Она исчезла в бурлящих потоках безымянной речки. Драгош очень горевал по своей охотничьей собаке. Кличка у нее была – Молда. И тогда княжич решил назвать бурную речку в честь своей любимицы – Молдова. Со своими боярами он устроил пир на берегу реки, а потом, когда огляделся, то вдруг понял, что прекраснее места, недавно охраняемого гигантом-зубром, он еще не видел. Тут и высокие, укрытые лесами горы, по склонам которых они носились недавно, и чистая бурная река, и светлые лесные озера. И решил Драгош, с позволения отца, разумеется, основать на этой земле свое княжество. И названо было княжество Молдавия, а на гербе его была размещена голова дикого быка – зубра, в память о легендарной охоте. И все последующие господари княжества очень гордились своим гербом с бычьей головой, увенчанной поверх кривых рогов короной; а под бычьей мордой разместился большой крест, что говорило о христианском вероисповедании знатного рода.

В 1375 году господарем Молдавского княжества стал Петр Первый Мушат, основавший новую династию Мушатинов. Его силы и воли, государственного ума и авторитета хватило для того, чтобы смело заявить о себе на политической арене своего времени среди государств Восточной Европы. Титул его звучал гордо: «Петр Воевода, милостью Божьей господарь Земли Молдавской». Он заставил уважать себя даже высокомерную католическую Польшу, но признал ее верховенство. Польша поглядывала на нового православного владыку с недоверием, но куда ей было деваться? Его царство было защищено горами и реками, и ни одному соседу не пришло бы в голову без видимых причин тягаться с мощью гордого молдаванина.

К тому времени, когда беглецы из Орды дошли до молдавских земель, выпал первый снег. Он укрыл светлым искрящимся ковром поля и даже был виден с прогалах между густыми участками лесов на близких уже Карпатах. Они подъезжали к горам все ближе – те неприступной грядой разрастались перед ними.

– А красиво тут, – заметил Василий. – И так непривычно глазу…

– Еще бы, – усмехнулся Добрыня. – После степи-то. Там, куда ни глянь, все безнадега. А тут вон – лепота! Глаз радуется. Только высоковаты они, горы эти… А, Кречет? Что скажешь, вечный странник?

– Да что тебе сказать, Добрыня Никитич, высоки горы, твоя правда.

– Они же свод небесный подпирают, – не удержавшись, восторженно и с почтением воскликнул Митька.

Подъехавшая к нему Амира перехватила его руку. Оба с восхищением глядели вперед, на устремленные к облакам карпатские высоты.

– Глазам не верю, – прошептала Амира. – Как же Господь создал такие вершины?

Урожденной степнячке такая картина была и совсем внове. Глаз ее привык к четкой горизонтали во всех направлениях. Дочка мурзы и русской наложницы, всю жизнь проведшая на просторах Дешт-и-Кипчак, и не думала, что существуют такие высоты.

– Господу все по силам, – рассудительно ответил Добрыня.

– И люди взбираются на них? – вопросила Амира.

Вопрос ее предназначался их проводнику.

– Еще как взбираются, – рассмеялся Кречет. – И не только взбираются, но и живут на них, и строят там дома и крепости.

– Не верю, – искренне замотала головой Амира.

– Уж поверь, дева, – кивнул Афанасий Данилович. – Живут и радуются, и славят Господа, что забрались так высоко. От всех врагов подальше.

– Всякому человеку свое место под небом, – мудро заключил Добрыня. – Не в степи поганой, и уже хорошо. Прости, Амира, – надоела русскому богатырю за три года неволи ордынская степь хуже смерти. – Но сомнение звучало в его голосе. – Только ты сразу скажи, Афанасий Данилович, не темни. Что же нам теперь, словно козлам, придется по камням взбираться?

Этот вопрос беспокоил всех.

– Не тужите, друзья мои, – со знанием дела ободрил их Кречет. – Тут везде заветные тропы. И пару из них я хорошо знаю. Ну а ты, лучница, крепче держись за молодца своего, когда вверх поспешим, а то испугаешься – голова и впрямь закружится.

– Я – смелая, – переменившись, гордо ответила амазонка. – Распущу крылья и полечу.

– Вот это ответ, сердцем сказала, – рассмеялся Добрыня, а за ним и остальные воины – Амира всем нравилась, и все немного завидовали Митьке, завоевавшему сердце такой девушки.

Они проехали через несколько ущелий. Хвойные леса сползали тут и там с заснеженных вершин. И к концу очередного дня, когда уже поговаривали о ночлеге, все решилось само собой. Во время очередного перехода они подошли к берегу неширокой, но бурной речки. Она казалась черной и кипящей на фоне белого спокойного снега, золотисто лучившегося в ярком сиянии молодой луны.

– Это речка Молдова, – сказал Кречет. – У здешних жителей существует предание о страшном зубре, хозяине этих мест, я вам ее на ночь расскажу в замке за чаркой вина. Мы ведь уже на месте. Там подальше мосток, потом завернем за горку и… Да сами все увидите.

Они переехали через добротный деревянный мост, поставленный на самом узком участке реки, тоже заметенный снегом, и после еще одного короткого перехода по широкому ущелью разом остановились.

Им открылась конечная цель пути.

Замок господаря Молдавии высился на горе, укрепленный стенами и башнями, чьи острые серые купола устремлялись вверх. Смотрелся он грозно и неприступно. Тем более, что со всех сторон, на расстоянии, эту гору и замок на ней окружали другие горы, укрытые лесами и снегом. Первый молдавский господарь выбрал такое место не случайно – он будто бы сказал: «Буду царем сей горы – и с места не сойду».

– Мы успеем до темноты, – сказал Афанасий Данилович по прозвищу Кречет. – Поторопимся – нас ждут!

Извилистая как змея, хорошо вытоптанная широкая горная дорога, на которой снег переливался лунным золотом, провела их по горе к самым воротам мрачного обширного замка.

– Слава Богу, – вздохнул Митька. – Ты как? – спросил он у своей подруги-жены.

– Я ко всему привычная, – ответила та. – И к дороге и к холоду, – и сама вдруг привалилась плечом к плечу мужа. – Но теперь уже тепла хочу. Так хочу, что сил нет. Господь даст, не прогонят нас.

– Не прогонят, красавица, – заверил ее Афанасий Данилович. – И тепло будет, и вино, и пир горой.

Норовистый Афанасий Данилович вытащил из сумки охотничий рог и протрубил три раза. И вот уже возникло движение на стене, сверху крикнули на незнакомом большинству русских языке – несомненно, этот был вопрос, на том же языке Кречет ответил, и скоро ворота замка широко открылись перед немного подмерзшими всадниками, более всего желавшими оказаться у огня с чаркой вина в руках.

Они въехали в замковый двор, спрыгнули с лошадей, отдали тех на попечение прислуги. Один из офицеров господаря приветствовал их и указал рукой, дабы они следовали за ним. И скоро они вошли под своды замка вождя молдавского народа, ежась и желая поторопиться к огню, жадно протянуть к нему руки и лица. И сами не заметили, как по лестнице торопливо спустился огромного роста и великой важности хозяин замка, в красной шелковой рубахе и зеленом кафтане, с огромной лопатообразной бородой.

Все жители замка, рыцари и прислуга, низко поклонились ему. А встрепенувшись, поклонились и гости.

– Господарь Молдавии Петр Мушат! – представил господина все тот же офицер.

– Здравствуйте, гости дорогие! – громким басом сказал беглецам хозяин. – Наконец-то вижу вас! Как же беспокоилось за вас мое сердце, – он приложил руку к широченной груди. – Каждый день поджидал. Высылал гонцов. И вот вы здесь. – Он широко перекрестился по-православному. – Защитил вас Господь, хвала ему и слава. Так кто тут наследник земли русской? Надежда Дмитрия Ивановича, великого князя Москвы? Прекрасный юноша? Кто тут Василий Дмитриевич?

Но княжич не успел ответить. Меткий взгляд молдавского господаря сразу выделил его из других.

– Ты, друже, – ткнув в юношу пальцем, кивнул он, – ты. Идем же, обниму тебя.

Василий решительно шагнул вперед и сразу попал в медвежьи объятия. Они троекратно расцеловались.

– Как зеницу ока буду хранить тебя, – с ходу пообещал Петр Мушат. – Пока отец твой не востребует тебя, Василий, для дел великих. А дел, как я понимаю, ему предстоит много переделать. Забот его не сосчитать. И дороги его не сразу приведут сюда. А сейчас ужинать будем, праздновать! Ждут уже поросята своей участи, давно ждут, жирком обросли. Вот мы их сейчас в печку и бросим! – громко рассмеялся он, и все заулыбались, так весело и с аппетитом он это сказал. – А пока что вина всем, самого крепкого и сладкого из моих погребов, чтобы кровь ваша закипела в жилах. И сыров, колбас и окороков сюда! – оглянулся он на прислугу. – Да поболее! А сыры у нас такие, каких и при дворе короля Франции не едали!

– Вот это разговор, – кивнул Добрыня, у которого даже слюнки потекли. – Вот это встреча. И никто на тебя косым глазом не смотрит. Как в злой степи-то, – уже не зло, но весело добавил он.

Пировали заполночь. Василий и Митька рассказывали о долгом изнурительном плене, когда за тобой каждый день пригляд да хвосты. Но, кажется, Митька не больно горевал, он привез с собой из Орды любовь. А вот княжич Василий едва скрывал всю горечь и боль, которая неожиданно нахлынула на него именно теперь. В дороге он отвлекался от своей потери, о другом думал, а теперь все вернулось, нахлынуло, завертело по-своему, топить стало в себе. С головой топить, что и глотка воздуха лишний раз не сделаешь, не вынырнешь из той черной пучины. Только вниз иди, будто камень у тебя двухпудовый к ногам привязан. Но так оно и было. И камень был, и горечь и боль то и дело застилали глаза, когда он думал, что его Насима сейчас могла бы сидеть рядом и миловаться с ним ночами. А лежит она под неведомой березой у неведомого степного озера, и никто и никогда не узнает, где ее могила. И даже он, Василий, пожелай, никогда бы не нашел то далекое место. Как же жестока жизнь, как жестока судьба человеческая…

– Чем вы занимаетесь тут зимой, владыка? – отпивая крепкое вино из кубка, спросил Добрыня у хозяина замка и всей молдавской земли. – Среди этих гор и лесов? Вы не воюете. Вас все сторонятся, слава Богу. Куда силушку богатырскую отпускаете?

– Охотимся, конечно, – запивая вином окорок, ответил Мушат.

– На кого?

– На кого? – удивился тот. – На кабана и медведя, на волка и зубра.

– А что делаете летом? Как живете?

– Охотимся, конечно! На кого, спросишь? На кабана и медведя, на волка и зубра.

– А осенью?

– Так мы своим привычкам не изменяем, Добрыня! – уже смеялся вовсю Мушат. – И осенью тем же заняты. А весной оружие правим и точим. Враги нас боятся и носа не кажут – все для охоты!

Все засмеялись вместе с ним, покатывался со смеху и Добрыня. И впрямь, ну что за вопрос? Что еще делать государю, который отпугивал врагов одним только взглядом. И враги которого только и остались – кабан да медведь, волк да зубр.

– А кто из них страшнее? – поинтересовался Добрыня.

– Волка мы бьем потехи ради и чтобы не вырезал живность вокруг. Это наша забота – ее бить и резать. На кабана охотимся с рогатиной, чтобы смелость и удаль свою показать. Да и кабаний окорок тоже добрый приз. Хотя вонюч кабан! – поморщился господарь Молдавии. – Его слуги любят. Я так больше поросят ценю на серебряном блюде, – кивнул он на одного из румяных поросят, уже частью разделанных, живописно украшавших стол. – Медведь, коли разбушуется, он пострашнее кабана будет. Но медведь шкурой своей хорош, не только мясом. И никакой рогатиной его не возьмешь – любого сомнет. Его умелые лучники в глаз и шею бьют, а лучше – сразу в оба глаза. А потом в железную сеть и обухом по голове. И совсем иное дело – зубр. Это – священное животное в наших местах. Его мы убиваем с уважением, с молитвой на устах. Но прежде вызываем на поединок.

– Как это? – удивились русичи.

– Трубим в рога что есть мочи и видим – зубр. Глаза кровью налиты, рога, как у хозяина преисподней. Из пасти пар. А ведь он траву ест и безобиден для человека. Пока тот не насолит ему. Тут – берегись! И тогда вызывается самый смелый рыцарь и с копьем идет на него. А коли захочет, с топором или мечом. Тут увернуться нужно вовремя, когда зверь нападает, чтобы на рога зубра не попасть. Так подкинет, да с десяток раз, что все потроха наружу вылезут. С зубром – это как поединок двух воинов. Многих смельчаков зубры побили. Поражать его нужно сбоку – и сразу в сердце. Тогда – победа.

– Дела-а, владыка, – крепко отпивая вина, качал головой Добрыня. – Такого я никогда не забуду – поединок с быком! Вот бы на Русь такую науку привезти, а, Митька? Амира?

– Я больше про медведя думаю, – ответила охотница. – Как в глаз ему попасть. А ведь я могу! Владыка…

– Да, дева?

– А когда на охоту пойдем?

Петр Мушата оглядел русских воинов, но те согласно закивали головами, мол: о-о, ей только дай поохотиться! Это она мастерица!

– Сам в деле ее увидишь, владыка, – подтвердил Добрыня. – Лучше ее лучника я и не видал.

– Доброе дело, – согласился Петр Мушат. – Завтра отдохнете, а вот послезавтра нам мои егеря охоту и устроят. Вдоволь потешимся!

Глаза Амиры уже горели азартом.

– Буду ждать послезавтра, владыка!

Петр Мушат кивнул:

– Начнем с волков и кабанов, а потом и медведя найдем для тебя, дева. Сам хочу поглядеть, какова ты в деле.

Пир шел горой. Хозяин замка и всего молдавского государства, как и все остальные, разгоряченный домашними винами, то и дело возносил свой кубок за Русь и Молдову, за Дмитрия Ивановича, великого московского князя, но в первую очередь за веру православную. И с радостью поднимали кубки его уставшие и такие счастливые гости. Точно дом родной обрели они в считанные часы.

Несомненно, принимая именитого беглеца, Петр Мушат хотел угодить московскому князю Дмитрию. А хотел угодить, потому что видел в нем, православном государе, возможного союзника на великих просторах центральной Европы, в которой именно теперь, в эти месяцы происходило столь многое, что этим событиям суждено будет изменить политику на целые столетия вперед. Об этом Василий узнает уже скоро, но пока что он слушал заздравные тосты вполуха и терзался своими думами.

– Набросьте шубы – на балкон выйдем, – сказал вдруг Петр Мушат. – Сейчас луна-то полная – всю округу увидите в серебре да золоте. Ночь-то на удивление ясная! Сам Господь для вас, гостей моих дорогих, расстарался!

Гости оделись, поднялись по лестнице и вышли за хозяином на широкий балкон его башни. И вдруг высоченные окрестные горы, которые так поразили всех, особенно Амиру, когда они ехали по ущельям, и снег на которых так и сверкал в свете яркий луны, оказались низкими. И стали видны другие горы, за ними, волнами наплывавшие сюда, и несть им было числа, так и уходили они, укрытые косами темных лесов и белыми лоскутами снега, к горизонту.

– Хорош мой добрый медвежий угол, а? – с гордостью спросил Мушат.

– Еще как хорош! – горячо ответил Добрыня, не отпускавший кружку с вином. – Очень хорош, господарь. У нас на Руси – всё поля да перелески, леса да болота. – Таких гор днем с огнем не сыскать. И камня у нас маловато. Оттого и строим крепости деревянные. А они горят хорошо, особливо под татарскими стрелами, – посетовал он. – Дмитрий Иванович, отец Василия, впервые Московский кремль каменным отстроил. И тот собака-Тохтамыш умудрился испоганить. Ну так что с поганого взять? – Он вдохнул зимний воздух полной грудью. – А замок у тебя – загляденье! Не видали мы таких прежде.

Петр Мушат был доволен словами гостя.

– Башня эта, – он похлопал по перилам балкона, – мое орлиное гнездо. Я сюда еще мальчишкой бегал, часами мог на горы и небо смотреть. Тут же мой отец родился. Медвежьим этот замок и зовется. Родовое гнездо Мушатов. Люблю эти горы. Здешних жителей, великих гордецов, охотников, тоже люблю, – признался он. – Смелые, сильные, вино и сыры любят. Ну в точности как я!

И рядом и далеко отсюда перекликались протяжным воем на зимнюю луну волчьи стаи. Звала ночных зверей холодная луна, тянула к себе. Амира к каменным перилам балкона подходить боялась, пока Митька не взял ее за руку и не сказал:

– Да ладно тебе, ты же ничего не боишься. Ну? – и сам потянул ее за собой.

– Да мы же под облаками почти, – воспротивилась молодая женщина. Она подняла голову: – Вон они текут – сизые. – Тяжелые зимние облака и впрямь текли почти над шпилями замка. – Рукой же дотронуться можно, Митя…

– Загляни вниз, а то так и будешь бояться, – совсем по-взрослому сказал Митька. – Помню, в детстве одного темного лесного угла я боялся, обходил его стороной, потом признался в этом отцу, а он дал мне двух своих дружинников и сказал: «Пройди с ними этот путь». И я прошел через ту темноту.

– И что же?

– Полегчало, милая. Перестал бояться. И ты подойди, – потянул он ее за руку. – И вниз посмотри.

Амира с замирающим сердцем подошла к перилам балкона и посмотрела вниз, потом отшатнулась.

– Голова закружилась, – сказала она. – На такой высоте в птицу хочется обратиться. Как иногда по ночам, во снах…

Василий слушал волков и смотрел на яркую луну.

– Как же послы иноземные до тебя добираются, господарь? – спросил он.

Его отвлекла от горьких дум ночная перспектива гор и та невероятная высота, на которой они вдруг оказались.

Петр Мушат согласно кивнул:

– Верно говоришь, княжич. Столицей мой родовой замок быть никак не может. Он в кольце гор, – Мушат кивнул вперед, – до него еще доберись! Поэтому я сейчас Тронную крепость в Сучаве строю, прямо в центре городишка, на невысоком плато, чтобы было и куда послам приехать, и окрестным жителям куда податься, коли враг рядом окажется. Строители мои сейчас как раз Замок господаря завершают в центре крепости. Послов там буду заморских принимать. Если и уступит моя новая крепость кому, разве что Константинополю. Я вас туда еще свожу, в Сучаву мою. Ну что, насмотрелись? Возвращаемся?

Они вернулись в тепло, где в гигантском камине жарко горели целые бревна, трещали, бросались из пылающего чрева колкими огоньками. Вернулись за богатый гостеприимный стол. К тому времени и новые блюда принесли – все больше мясные, рыбные и сладкие пироги, горячие, только что из печей. Холодок выветрился, вино вновь загуляло по жилам. Но Василия в очередной раз охватила безнадежная горечь.

– Чего кручинишься? – заботливо спросил у него захмелевший и хорошо вспыхнувший лицом друг и защитник Добрыня.

Василий глядел на ломоть поросенка в своей тарелке, гарниры и приправы, все больше из сладкого и острого перцев.

– А сам как думаешь?

– Насима у тебя в сердце, так?

Княжич покачал головой:

– Ну сам-то, сам как думаешь? – готовый расплакаться, переспросил Василий.

– Царствие ей небесное, – Добрыня испил своей кубок, громко поставил его на стол. – Спасла она тебя. Вся русская земля должна быть ей обязана. Господь так решил.

– Утешил, – усмехнулся Василий. – Чуть что, сразу Господь.

– А как жить-то иначе? Ветер степной всем правит, что ли? На все есть разумение Господнее. С этой истиной в сердце жить и надобно.

– Не по сердцу мне такое разумение.

– А ты не дерзи небесам, не дерзи. Вон, Митька, твой дружок, погляди на него: поганые у него отца отняли, и мать в пожаре потерял, и не ропщет.

– Роптал, и еще как.

– Да одумался, – Добрыня сам наполнил ему кубок: – Выпей.

– Не буду, – замотал головой княжич.

– Выпей до дна, – почти что приказал ему Добрыня.

– Говорю же – не стану. Не поможет.

– Еще как поможет. Нынче не просто можно – нужно, княжич.

Петр Мушат посматривал на них с печалью. Ему уже рассказали, как татарская стрела сразила возлюбленную княжича. От этого рассказа бородатый гигант даже пустил горькую слезу, молвил: «Татарва проклятая, кого их стрелы только не били. Гореть в аду агарянам. И сколько же нам терпеть еще это племя? Видно, Господь о нас и впрямь высокую думу-то думает, коли решил, что всё мы вытерпим. – А потом стал суровым: – И будем терпеть до срока, будем. Но придет час расплаты, ой, придет! Пожалеют, что на свет родились…»

После знатного пира прислуга всех развела по комнатам. В одной из них, у огня, на большой постели, миловались Митька и Амира, юные, полные сил, любви друг к другу, напитанные счастьем, какое дается всем молодым, влюбленным друг в друга без оглядки. Под покровом небес случаются такие браки, тут и священник никакой не надобен. Сам Бог порукой. А в другой комнате, на такой же постели, только еще более высокой и чинной, сжимался под одеялами княжич Василий и рыдал в подушку, навзрыд плакал, сотрясаясь всем телом, и ухала где-то сова за холодным слюдяным окошком, то ли беду накликая, то ли гадая на будущее, упрямо нарушая благословенную тишину карпатской ночи, озаренную полной луной. И совсем уже далеко все выли и выли на луну многие волчьи стаи, коих здесь, в этих удивительных горах, укрытых вековыми лесами, было великое множество. Рай для смелого охотника, да и только.

Чего же не знал живший в Орде княжич Василий, которого отсекли от большого мира и бросили, как волчонка, в дикую степь? Ни о чем не думай, ни о чем не заботься, жди своей судьбы. Так внушали ему татары. Когда отец выкупит тебя, когда хан разрешит, тогда и отпустят. Только любовь и выручала его, только она давала надежду и помогала забыть и о бесправии, и о невзгодах, и о том, кто он и откуда.

Отец не забывал о старшем сыне ни на один час, но были у Дмитрия Ивановича и другие сыновья – малолетние Юрий и Андрей. Плох тот политик, который упускает возможности улучшить дела своего государства и мира вокруг него. Дмитрий Иванович был не только умелым полководцем, стратегом и тактиком, но и дальновидным политиком. В противовес Орде, неожиданно вновь набравшей силы, грозившей всем и вся, он решил укрепить православный мир династическими союзами.

До рокового нашествия монголо-татар в 1237 году на Русь она, хоть и формально, но была единым государством с двумя главными центрами – в Киеве на юге и Новгороде на севере. От Балтийского моря до Черного простиралась эта территория. Нашествие злобных кочевников раскололо раздробленное феодальными войнами государство на три части: на востоке во главе с Владимиром, а потом Москвой образовалось одно государство, полностью попавшее в татарский капкан, на севере обособилась обширная Новгородская республика, на западе же создалось особенное государство: Великое Русско-Литовское княжество. Оно включало в себя старые добрые княжества Киевской Руси, а также Литву, которая, только набравшая силу, и возглавила это государство. Литва была языческой, но основная масса населения, а были это славяне, исповедовала православие. Так что и официальная вера была в Русско-Литовском княжестве православная.

Но этому объединению старых русских земель под верховенством Литвы предшествовало великое событие.

В 1362 году в битве на Синих водах объединенное русско-литовское воинство под предводительством великого князя литовского Ольгерда, сына Гедимина, наголову разбило татар. Да, степняки ослабели из-за Великой замятни в Орде, где началась беспощадная родовая резня. И все-таки это была великая победа. Западная Русь освободилась от ненавистного монголо-татарского влияния и перестала платить ордынцам дань. После татары еще совершали набеги на киевские земли, но их гнали прочь поганой метлой. Именно тогда Русско-Литовское княжество не просто возвысилось, но, расширив свои границы, стало самым крупным государством в Европе.

А вопрос о господствующей в ней религии все еще повисал в воздухе. Звенели колокола православных церквей по всему Русско-Литовскому княжеству, собирая простой люд на молитву, но сама литовская знать, руководившая страной, молилась у языческих капищ. Были среди них православные, но были и католики. Ведь рядом раскинулся оплот папского престола на востоке – Польша, с которой Литва то враждовала, то мирилась. И каждый из литовских феодалов смотрел в свою сторону. А ксендзы из соседней Польши так и лезли на территорию, во дворцы и замки, пытаясь обратить литовскую знать в свою веру. И это у них частенько получалось.

Дмитрий Иванович Донской, разбивший татар, а потом получивший от них сторицей, решил на этот раз выступить исключительно в роли политика. Он хорошо знал, как русские и литовцы с западной стороны ударом меча опрокинули татар, он сам бил их два раза: на реке Воже он посек войско мурзы Бегича, мамайского полководца, а на Дону расправился и с самим Мамаем.

Теперь его мечтой было объединить Московскую Русь и Русско-Литовское княжество. Так бы он восстановил то великое государство, которое неразумные русские князья, объятые гордыней и жадностью, потеряли в бесконечных междоусобьях полтора века назад.

А способ осуществить великий план был простой – проще и придумать нельзя. Дмитрий Донской отправил послов к двадцатипятилетнему великому князю литовскому Ягайло с предложением взять одну из своих дочерей в жены. Предположительно, старшую, Софью. Ей только что исполнилось пятнадцать лет. Чем не пара? Было это в 1384 году. Дмитрий Иванович даже готов был забыть о том, что именно Ягайло четыре года назад шел на помощь Мамаю, и кто его знает, как бы еще повернула судьба, поспей литовец на Дон вовремя и ударь он московитам в спину. Но весть, что Мамай уже разбит, заставила Ягайло повернуть войско назад. Дмитрий Донской предлагал забыть старые обиды и породниться. Наконец, так делали всегда и все правители мира сего. Вчера – враги, нынче – друзья и близкие родственники, все решает высокая политика, взаимовыгодные интересы, и ничего более.

А какие перспективы сулил этот союз Руси! Такой огромной силой они могли бы не только противостоять Орде, но сами двинуться на нее и погнать проклятых татар обратно в далекие заволжские степи.

Ягайло уже совершенно серьезно рассматривал предложение Дмитрия Ивановича. За этот союз всецело выступила Ульяна Александровна – вторая жена, ныне вдова Ольгерда и мать Ягайло. Она была дочерью великого князя тверского Александра Михайловича, уже ставшего легендой. Это он полжизни воевал с Иваном Калитой, иначе говоря – с Москвой, оспаривая первенство на русском престоле. Но не только первенство. Иван Калита всячески расстилался перед Ордой, большим был хитрецом, а вот тверской князь Александр не хотел стелиться. Тверское восстание против Орды сыграло роковую роль в судьбе Александра Михайловича. Это его, оклеветанного, убили в Орде вместе с сыном Федором по приказу хана Узбека, причем утром предупредили, что сегодня зарежут – дали помолиться и проститься с родными. А потом зарезали. После этой казни тверичан в проклятой степи и возвысилась Москва над другими княжествами. Овдовевшая Ульяна перешла под опеку великого московского князя. Но таковы были правила феодального мира и такова была злая усмешка судьбы.

– Послушай, сын, – говорила она Ягайло, – Великий князь Дмитрий, хоть и строптив, и гордец не хуже твоего отца Ольгерда, да хранит Господь его душу, и тебя самого, но решился на великий шаг. – Она даже руку с перстнями сжала в кулак. – В его начинании промысел Божий! Теперь дело за тобой – только сделай верный шаг. Дмитрий Иванович знает, о чем говорит: объединить всю Русь и встать стеной против поганых, не об этом ли мечтали все русские и литовские князья? Хоть и враждовали между собой, но разве не мечтали? Когда еще Господь пошлет такую удачу?

– Он же твою родную Тверь воевал, матушка, разве забыла?

– Не забыла. Ну так правители всегда кого-то воюют. Это их предназначение.

Ягайло стоял у гигантского камина в два человеческих роста, замком сцепив руки на груди, и смотрел в огонь.

– А как же зов крови, он тебя не мучает? – спросил у нее сын. – Пролитой крови твоих тверичан? Князь Дмитрий многих побил.

– Они и твои тоже, наши тверичане.

– Тем более, матушка.

– Нисколько. Если мучиться зовом пролитой крови, то вся земля скоро кровью и умоется.

– Она и умывается.

– Так разве стоит приумножать эти реки? Ждать, когда реки в моря превратятся? Стоит ли ждать, когда все захлебнутся в этой крови?

Ягайло вздохнул. В его глазах сверкали отсветы языков пламени. Жар приятно касался лица.

– Ты забываешь, матушка, это я с Мамаем решил четыре года назад рука об руку сражаться с великим князем Дмитрием.

– Не забываю, сынок. А дошел ли ты до Дона?

– Не успел.

– Видишь? Не судьба. Не хотел того Господь. И потом…

– Что? – неспешно обернулся он к матери.

– Это в тебе гордыня лишь говорила. Да распри из-за земель. Так из-за них всегда будут распри. Сколько великих князей сгорело в этом огне? Несть им числа. И потом, тебе хороший союзник нужен против Ордена, он нам ни месяца покоя не дает. Только и жди крестоносцев в белых плащах на наших дорогах.

– Тут я согласен, русичам они враги не меньше, чем нам, а то и поболее.

– Орден сто раз подумает, прежде чем напасть на нас, коли вы с князем Дмитрием в одной лодке окажетесь. Не попадешь под прелесть гордыни, мой сын, окажешься победителем многих врагов. А еще, и это самое главное, Дмитрий Иванович хочет всю русскую землю православной сделать. Это его великое божеское предназначение. Так помоги ему в этом! Нуждается он в твоей поддержке.

Ульяна была ревностной православной христианкой – строила церкви и монастыри. И вновь Ягайло вздохнул, и легкое раздражение прозвучало в этом вздохе:

– Ты забываешь, матушка, во мне только еще рождается этот зов. Я толком и не знаю, каков мой Бог. Отец мой у капища молился, ты вон в церкви ходишь. А я не определился еще.

– Так определись, – подсказала заботливая мать. – И не затягивай слишком. Познать Господа – это чудо. Вся твоя жизнь начнется заново. Возродишься ты. К вечной жизни возродишься.

Ягайло покачал головой:

– Не уверен я, не снизошло на меня благословение твоего Иисуса Христа. Пока нет. Умом понимаю многое из того, что Он говорил, но в сердце пока нет отклика, который ты так ждешь, матушка. Веришь мне?

Она подошла к нему, обняла сзади за плечи:

– Верю, милый, верю. Походи со мной на службы, это важно. Вдруг Господь смилостивится, коснется тебя своей рукой? Но и тебе самому захотеть надобно этого прикосновения. И я всегда помогу советом.

Он положил руку на ее кисть и сразу почувствовал острые перстни на пальцах венценосной матери.

– Спасибо, матушка.

– И еще, сын мой…

– Да?

– Тебе стоит поторопиться. Если не ты поедешь к великому князю Дмитрию, рано или поздно у него окажется твой двоюродный братец Витовт, которого ты упустил из плена. У Витовта такие же права на престол Литвы, как и у тебя. Рассорься ты с Дмитрием Ивановичем, этот змей сразу попросит помощи, чтобы сесть на трон. Помни об этом, – сказала и отпустила плечи сына. – Помни, сынок.

Ягайло услышал ее удаляющиеся шаги. Он знал, что мать права: Витовт тенью стоял у него за спиной – и эта тень никуда не уходила, преследовала его даже по ночам, во сне. Четыре года в Литве шла гражданская война, погибали храбрые воины и несчастные крестьяне, которых жгли и за которыми гонялись как за поросятами. Замки переходили из одних рук в другие, порой вырезались целые гарнизоны. Еле удалось потушить этот пожар два года назад. А ведь первым бросил в костер дрова ни кто-нибудь, а он, Ягайло Ольгердович. Отец проклял бы его за этот поступок. Трупами была покрыта литовская земля, кровью гражданской войны вдосталь напилась она. Но война с Витовтом так ничего и не решила. Ворота к будущим распрям оставались открытыми. Неужели мать снова права, и нужно искать союза с ненавистным московским соседом?

Весной 1384 года из Литвы выехало посольство в сторону столицы великого княжества Московского. Посольство возглавили сам Ягайло, великий князь Литвы, и его родные братья – Скиргайло и Корибут Ольгердовичи.

Верхом, кутаясь в шубу, в пышном собольем малахае, Ягайло был неразговорчив. Он то и дело вспоминал разговор с матерью и ее больно ранящие слова: «У Витовта такие же права на престол Литвы, как и у тебя».

Как правило, два сына одного короля после смерти венценосного отца вступают друг с другом в смертельную схватку за трон. Но бывают исключения. Сыновья великого Гедимина, основателя Литовского княжества, дали отцу, который лежал на смертном одре, обещание никогда не враждовать друг с другом. Он же в свою очередь обещал проклясть их с небес, если клятва будет нарушена. И принцы сдержали свое слово. Они образовали на редкость прочный дуумвират. Более того, они умно распределили обязанности государей. Ольгерд, который был старше Кейстута на год, занимался востоком – воевал с русскими князьями, Кейстут обратился на запад: он всеми силами противостоял заклятому врагу Литвы – Тевтонскому ордену. Так они и жили в битвах и славе, набегах и грабежах, пока Ольгерд в 1377 году не ушел из жизни.

Но дела отцов – не стезя их сыновей. Ольгерд завещал свое дело и корону самому способному из своих отпрысков – Ягайло. Но тот не желал делить власть с дядей Кейстутом, которого втайне ненавидел. Ягайло выступил против Кейстута, и в Литве, разделившейся на два лагеря, началась затяжная гражданская война. Тем более, Ягайло втайне подписал мирный договор с заклятым врагом литовцев – Орденом, который сразу встал на его сторону. Во время мирных переговоров в Кревском замке, куда был приглашен Кейстут, он был схвачен вместе с сыном и наследником Витовтом и брошен за решетку. Кейстута удавили в тюремном каземате Кревского замка в 1382 году, и последнее, что от него услышали, это проклятие в адрес вероломного племянника. Витовту удалось бежать благодаря великой хитрости его жены Анны. Ягайло объявил всем, что Кейстут повесился в камере. Его похоронили с великими почестями по литовскому языческому обряду, с пышным погребальным костром и жертвоприношениями.

Ягайло воевал с Витовтом еще два года, кузены то и дело вступали в союз с Тевтонским орденом, который готов был помочь то одному из противников, то другому, и потирал руки и радовался, глядя, как два его врага уничтожают друг друга. Тут и самим трудиться не надо, справедливо думали рыцари, литовцы все сделают сами. Наконец, двоюродные братья поняли, что пора остановиться. Они вступили в тайные мирные переговоры, на время объединили усилия и дали отпор тевтонцам, заняв ряд их крепостей. Но когда общий враг отступает, – а тевтонцы, слава Богу, отступили, – два противника вновь обращают хищный взор друг на друга. Тем более, что яблоком раздора между Ягайло и Витовтом было обширное Трокское княжество, вотчина Витовта, которую Ягайло отдал в удел своему родному брату Скиргайло и ничего менять не собирался. Одним словом, мир между кузенами был хрупок, ненадежен и недолговечен. Едва родившись, он уже весь пошел трещинами.

Поэтому и нужно было искать серьезной поддержки на стороне. Великая княгиня литовская помогла сыну сделать первый шаг – навстречу великому князю московскому. Ульяна Александровна вступила в переписку с Дмитрием Донским о будущей женитьбе их детей.

И в 1384 году в Москву пожаловали гости. Ягайло своими глазами хотел увидеть русскую невесту. Ее в серебряном кафтане и золотом кокошнике вывели и показали литовцам. Ягайло улыбнулся, глядя на совсем еще юную девушку, так вспыхнувшую краской, что она и глаз поднять на жениха не смела. А Ягайло думал: вот я и в стане своих извечных неприятелей – русичей, от коих и у меня половина крови. Да при чем тут кровь, в самом деле? Дело в территориях, а эти войны длились уже без малого три века. И что бы матушка, христианка, ни говорила, а борьба за территории и золото была, есть и будет, и поскольку Литва и Русь – соседи, то и воевали они многие десятки раз, в больших и малых битвах теряя своих князей и лучших воинов. Только Ольгерд, его отец, совершил четыре разорительных похода на Москву, не жалея ни оборонявшихся князей, ни их витязей, ни простой люд. Что тут скажешь, пользовался Ольгерд слабостью соседа, попавшего под ордынское ярмо. И русские отвечали своими походами – разоряли литовские земли. Как же они смогут взять вот так и породниться, как смогут перелететь ту пропасть, которая их разделяет? С одного края и другого края не видно! Разве что видно только румяную девицу Софью пятнадцати лет, смущенную, готовую в обморок упасть от волнения, разменную монету в их жестокой политической игре. Да разве этой девой разрешить все споры?

Софью увели, и начался мужской разговор. За чаркой вина и яствами. Тут же присутствовал и Владимир Андреевич Серпуховской по прозвищу Храбрый, двоюродный брат Донского, герой Куликовской битвы и второй человек по значимости в русской земле, собравшейся вокруг Москвы. Присутствовал не только из-за высокой крови и авторитета, а еще и потому, что трое литовцев были ему свояки – Владимир Андреевич был женат на Елене Ольгердовне, их родной сестре. Что не мешало ему годами напролет воевать с Литвой.

В какой-то момент Дмитрий Иванович сказал:

– В этом союзе Русь будет первой, а Литва примет христианство по православному обряду.

Литовские князья уже заранее знали условия договора, были готовы к нему. В необходимости этих условий трех сыновей убедила все та же великая литовская княжна Ульяна Александровна.

Она сказала:

– Дети мои, послушайте меня. Вы и сами знаете, каково это бывает на поле битвы. Полководец должен быть только один. Пусть Дмитрий Иванович, как муж опытный, бивший татар и терпевший от них, хорошо знающий Русь, возьмет эту обузу на себя. А это – тяжелая обуза. Пусть справляется. Он трехжильный. А вы помогать ему будете – советом и делом. Наконец, это на Русь свалилась беда ордынская во всей ее черной мощи, не на вас. А вот я, потерявшая от поганых любимого отца и брата, которых зарезали как жертвенных животных, – она добела сжала кулаки, и подбородок ее дрогнул от негодования, – да еще заранее предупредив, что зарежут, знаю, каково это. И полководец Дмитрий Иванович отменный – лучшего не сыскать ныне. Не завидуйте, тут завидовать нечему, и не упрямьтесь – поцелуйте крест ему и его детям, как старшим братьям.

И они согласились с матерью. Выслушали Дмитрия Донского, договорились о свадьбе, поклялись в верности и поцеловали крест Дмитрию и его детям все втроем – Ягайло, Скиргайло и Корибут. Попрощались с невестой, чья судьба решилась одной лишь острой политической нуждой, и поехали домой, в Литву. Великий союз между народами, близкими по крови и крови этой пролившими с обеих сторон море-океан, как будто был уже заключен.

Да не так вышло на самом деле…

В Европе подрастала завидная невеста – Ядвига, дочь короля Польши и Венгрии Людовика Великого. Ее отец, могущественный воитель из французского дома Анжу, искал для трех дочерей самых достойных женихов в Европе. Он уже четко просчитал: кого, куда и за кого, но случилось непредвиденное. Ранняя смерть старшей из дочерей Людовика – Екатерины – спутала все политические планы. Шахматную партию с королями и королевами нужно было разыгрывать заново. Ядвигу попросили в свои королевы польские шляхтичи, но с условием, что она выйдет замуж за литовского великого князя Ягайло. А ведь еще прежде Ядвига была обещана будущему австрийскому эрцгерцогу Вильгельму, и отец мальчика уже готовил свадьбу. Одним словом, все смешалось в Европейском доме между Литвой и Русью, Польшей, Венгрией и Австрией, а заодно и близлежащими землями, что зависели от них. Совсем еще юная Ядвига, двенадцати лет от роду, рыдала, потому что была влюблена в тринадцатилетнего Вильгельма, с которым познакомилась и в котором души не чаяла, как и он в ней. Вместе верхом ездили под приглядом охраны, за руки держались, говорили, в глаза друг другу смотрели. Вот она, любовь! Говорят, смелая девчонка взяла рыцарский топор и пошла рубить запертые перед ней Краковские ворота, чтобы потом вскочить на коня и полететь к своему австрийскому принцу, долго не могли отнять у нее топор – боялись подходить. А она все рубила и рубила. Пока весь двор не упросил принцессу разоружиться. У королей – своя судьба. Они – заложники своих народов и высокой политики. Ее, рыдавшую и готовую искусать любого, долго убеждали, что отныне судьба ее иная. Что она сотворит великое благо для литовского народа, который пребывает в язычестве, став его первой католической королевой. Армию увещевателей возглавил лично краковский епископ Петр Выш. И набожная девочка в конце концов смирилась со своей тяжкой венценосной участью. А где-то было разбито еще одно юное сердце – рыдавшего о своей возлюбленной австрийского принца.

И вскоре уже послы из Польши и Венгрии стояли в тронной зале перед великим князем литовским Ягайло. Призыв был простым, а главное официальным: «Будь нашим королем!» Послов отправили по комнатам – полежать в корытах с горячей водой после дороги, испить вина, отведать лучшей снеди. Великий князь должен был остаться один.

Ягайло, как барс по клетке, ходил взад и вперед по тронной зале.

Какие перспективы проносились перед ним в эти минуты! Ему и впрямь предлагали стать истинным польским королем. Не подчиненным Москве вассалом, в какие рамки его решил загнать Дмитрий Донской, а именно венценосцем. Одновременно возглавить и Литву и Польшу, объединить два народа в одно. Правда, необходимо будет при этом всю его Литву, что молилась у языческих капищ, крестить по католическому обряду и по возможности перекрестить православных славян, ну так что ж? Это и есть истинная работа короля – повелевать. А работа народа – слушаться своего сюзерена.

– Господи, Господи, – горячо шептал он. – Помоги советом!

– И ты еще думаешь? – гневно спросили у него за спиной.

Ягайло стремительно обернулся. Это была его мать, Ульяна. Он и не услышал, как она вошла в залу. Вошла сразу после того, как поляков и венгров увели по их покоям. Он понял: мать догадалась о его мыслях. Она была очень мудрой женщиной, дальновидной, все видела и чувствовала, из тех была, кого не обманешь.

– Ты хочешь нарушить слово, данное Дмитрию Московскому?

Она и впрямь видела его насквозь. Ну так разве стоило с ней лукавить? Язвительная улыбка преобразила лицо Ягайло.

– Говори – хочешь так поступить? – переспросил она.

– Ненавижу русичей, – вдруг со всей яростью, на какую только был способен, прорычал Ягайло. – Ненавижу Москву! Об одном жалею, что не успел к Мамаю на помощь, что не помог ему сбросить проклятых московитов в Дон! Что сам не посек их на том поле Куликовом! Будь они все прокляты! Все до одного!

– Позор, позор, – смертельно побледнев, только и пробормотала Ульяна Александровна. – Какой позор…

– Ненавижу их! – продолжал в пылу Ягайло. – Ненавижу их князя Дмитрия и дочку его тоже ненавижу! Смерти им всем желаю. – И в довершение своих слов он кивнул: – Вот такая у меня правда, матушка.

– И католиком станешь? И других папистами сделаешь?

– Стану! Всех католиками сделаю, коли так надо.

Она закрыла лицо руками. И долго не отнимала рук. А когда открыла, то преобразилась разом. Что-то вещее отразилось в ее лике. Даже голос Ульяны изменился:

– Великую надежду на единство старой Руси на корню рубишь. И какой ужас посеешь ты среди наших народов, сын мой. На века посеешь…

Сказала и ушла, постарев на глазах. А Ягайло еще долго смотрел в ту сторону невидящими глазами. В эти минуты он все решил – и свою судьбу, и наследников своих, и судьбу своего народа, и соседних тоже. На века решил.

Летом 1385 года, когда княжич Василий носился по степям Дешт-и-Кипчак с другом Митькой, а его родной брат, десятилетний Юрий, в далекой Москве сражался на деревянных мечах со своими сверстниками, в Краков пожаловали гонцы из Великого княжества Литовского: приближенные Ягайло – литовские князья Борис и Ганко. Это уже было второе посольство, первое приезжало чуть раньше, проверить почву: не зыбкая ли? Показать набросок свадебного контракта. Посольство добралось даже до Венгрии, где жила королева Елизавета, надо было заручиться и ее поддержкой. Дело в том, что юный Фридрих Австрийский получил весточку от своей возлюбленной. Когда он узнал, что его навсегда хотят разлучить с любимой, стрелой вылетел из своего эрцгерцогства и прилетел в Краков. Тринадцатилетней Ядвиге удалось убежать к нему, и они обвенчались в соборе. Что было после того? Большой скандал. Чудовищный. Вечная вражда между немцами и поляками дала о себе знать, польская шляхта твердо сказала: «Не хотим в короли немца!» Брак был аннулирован церковью, а юный Фридрих выдворен за пределы Польского королевства. Ядвига была безутешна. Сам рок стеной встал против них. Но если Ромео и Джульетта погибли в любовном огне, то эти двое выжили. Кое-как, правда. Просто оба являлись марионетками большой политики и очень были нужны Центральной Европе в качестве будущих правителей.

Новые послы стояли в Краковском замке перед королевой польской и венгерской Елизаветой, которая приехала сюда из Венгрии. Урожденная венгерка, она родную страну предпочитала всем остальным. Как правило, королева жила либо в Вишеградском замке, на берегу прекрасного Дуная, либо в Будайском. Польша, государство ее мужа, Елизавету интересовала постольку поскольку. Елизавета сидела на троне, как и положено государыне, ее обступили придворные, а рядом с ней на другом троне сидела принцесса – худенькая тринадцатилетняя девочка в роскошном платье и короне, но смертельно бледная и с заплаканными глазами – Ядвига. По чьей-то злой прихоти ей поменяли жениха. И даже когда она заполучила его на считанные часы, силой отняли. Она смирилась, но плакать не переставала ни днем ни ночью. Несовершенство этого мира не только разбило ее сердечко, но и терзало разум. Ее, девочку, девушку, поначалу называли «королем», потому что по закону Польши королева не могла унаследовать трон. Худенький «король» в женском платье, женского полу, всеми брошенный и оскорбленный до глубины души, что может быть нелепее и горше? И только теперь, накануне свадьбы, она превратилась наконец в королеву.

Князь Борис развернул свиток и стал читать:

– «Мы, Ягайло, божьей милостью великий князь литовский, Руси господин и наследник урожденный, уведомляет всех, кого следует…»

Так начинался исторический и судьбоносный для многих народов документ.

– «Много императоров, королей и разных князей жаждали вступить в кровное родство с великим князем литовским, но Бог всемогущий сохранил это для особы вашего королевского величества, – он поклонился Елизавете, и та ответила легкой улыбкой. – Поэтому, пресветлая госпожа, исполни это спасительное поручение, прими великого князя Ягайло в качестве сына и отдай ему в жены любимейшую свою дочь Ядвигу, королеву Польши…»

Тут девочка-подросток тяжело всхлипнула, и чистые синие глаза ее наполнились слезами. Князь Борис быстро поднял на нее взор, но так же скоро и продолжал:

– «Верим, что от этого союза воздастся слава Богу, спасение душам, почет людям и увеличение королевству. Прежде всего хотим заверить, что великий князь Ягайло со всеми своими братьями, еще не крещенными, а также с родственниками, со шляхтой, дворянами большими и меньшими, в землях его живущими, хочет, желает и жаждет принять веру католическую святой Римской церкви».

При этих словах просияли прелаты, как приехавшие с королевой из Венгрии, так и свои, местные, поляки, особенно краковский епископ Петр Выш.

– «Не могли этого получить от него, несмотря на усердные старания, множество императоров и различных князей, так как Бог всемогущий славу эту для вашего королевского величества сохранил».

Борис вновь отвесил королеве Елизавете низкий поклон, и та с венценосной улыбкой, как и было положено по этикету, ответила легким поклоном. Далее литовский посланник пообещал, что герцог Австрии, ранее претендовавший на руку Ядвиги, получит отступного – двести тысяч флоринов.

– «Князь Ягайло обещает и ручается собственными затратами и стараниями вернуть королевству польскому все земли, кем-либо оторванные от него и отнятые, – продолжал читать князь Борис. – Обещает вернуть свободу всем христианам, особенно полякам, по праву войны захваченным и переселенным, и таким образом, что каждый или каждая смогут отправиться куда захотят. Наконец, великий князь Ягайло обещает земли свои литовские и русские на вечные времена к короне Королевства Польского присоединить»[5].

Это были роковые строки. Великая княгиня Ульяна Александровна, пожелавшая остаться в стороне, замерла. Даже лицо ее, в тесном поднятом воротнике, стало каменным. Ради такого случая она и оделась по-особенному – в долгополое черное траурное платье, как будто потеряла всех родных и близких. Она встала далеко у стены, чтобы все поняли – не приемлет она этого решения. Впрочем, ее намеренно отдалили, когда день за днем создавалась грамота. Разве что стражей не отгородились. Не пригласили ни разу. Знали: она не сдержится – скажет свое веское слово, обличит преступную унию.

И вот, документ был готов. Последние строки ясно говорили о том, что после подписания договора война между окатоличенной Литвой и православной Русью будет длиться десятилетиями, а может быть, и веками, как и было прежде.

Так решил ее сын Ягайло, «божьей милостью великий князь литовский, Руси господин и наследник урожденный». Поддался он и гордыни, и ненависти, и неразумию, с затаенной горечью и отчаянием думала Ульяна. Всему поддался, кроме здравого рассудка и той самой Божьей милости, о которой говорилось в послании. Вслед за татарами он повторно рассек Святую православную Русь на две половины.

В то же лето акт об объединении Польши и Литвы под властью одного короля был подписан в родовом гнезде Ольгерда Гедиминовича – в Кревском замке. Место было выбрано не случайно, оно будто говорило: такова воля Литвы и ее правителей. Подпись стояла такая: «Дано в Креве, в понедельник, в канун Вознесения пресветлой Девы Марии, 14 августа, в год Господень 1385».

12 февраля 1386 года в Краков прибыл великий князь литовский Ягайло со своей свитой. Он был торжественно крещен по католическому обряду, а с ним и все его приближенные. 18 февраля его обвенчали с тринадцатилетней Ядвигой, а после этого короновали как Владислава Второго Ягелло. Дело было сделано: Литва навсегда уходила в католический мир, чтобы вечно противостоять русскому православному миру.

Ульяна Александровна рыдала в этот день – мудрая женщина уже предвидела незавидное будущее. Ночью она распахнула замковое окно в своих покоях, хватая ртом морозный воздух.

– Господи, все вижу! – горячо шептала стареющая княгиня. – За что мне такое проклятие?! Кровь и смерть вижу! Поля, укрытые трупами воинов, вижу! Страдания поколений, рассеченные мечом вражды народы! Будет все это, будет! Вот чего ты добился, Ягайло…

Провидицей оказалась она. Вставали впереди стеной пожарища религиозных войн и беспощадная и бессмысленная борьба между двумя народами, которые когда-то, в Киевской Руси, были одним народом.

О том же думал в далекой Москве и великий князь Дмитрий Иванович. Чертов литовец обманул его, обвел вокруг пальца, посмеялся над ним, поглумился. Давно он, князь московский, не испытывал такого позора. Поглядеть на невесту, дать обещания отцу, поцеловать крест на верность, а потом поступить вот так? Да еще в другую веру перейти! И народ свой, ни о чем не ведавший, силком поволочь к папскому престолу. «Выродок, – оставшись один, рычал Дмитрий Иванович, – гнусный выродок!» Прахом пошли старания Ульяны. Был он, Ягайло, врагом ему, врагом и останется до конца дней. Но не все было потеряно! Где-то сейчас, как говорили, под опекой тевтонских рыцарей, в одном из их замков, ждал своей судьбы Витовт. Вот кого стоило привлечь на свою сторону. Князь Витовт хоть с чертом лысым пойдет, только бы против своего кузена – Ягайло. Не любил Витовт Москву, воевал с ней, но если он, Дмитрий Иванович, позовет его, то литовец пойдет и с ним. А еще нужно было подумать о сыне, который застрял в проклятой Орде, решить, как поскорее вытащить его из агарянской неволи.

Карпатские горы, сплошь укрытые лесными массивами, кишащие зверьем, и впрямь были раем для охотников. Одна гора сменяла другую. Будто волнами они расходились от замка господаря Петра Мушаты. Словно многими крепостными стенами обступали его неприступное каменное логово на горе. И так и хотелось идти все дальше, переходить по горам и низинам, от одной деревни к другой, где тебя за серебряную монету поили молоком и кормили сырами, и, конечно, щедро угощали домашними винами. Полтора года княжич Василий Дмитриевич и его небольшая свита развлекались, как и все аристократы – били зверя. А сколько оленьих рогов они развесили по стенам замка! Амира била оленя точно в глаз и скоро прослыла лучшей охотницей Молдавского княжества.

Афанасий Данилович Кречет, как довел подопечных, попраздновал, так вскоре и ушел со своими людьми в очередное странствие – одной из его задач было добраться до Москвы и рассказать великому князю Дмитрию Ивановичу, как отменно прошел побег из Орды, как удачно они добрались до Молдавии, как тепло их принял Петр Первый Мушат. А еще испросить: что княжичу делать дальше? От Дмитрия он получил ответ: ждать и молиться Господу. Василий – наследник престола – в безопасности, это главное. Пусть пока отдохнет на молдавских вольных просторах среди друзей. Отвыкнет оглядываться и просыпаться по ночам в холодном поту на каждый шорох – не ворвались ли удавить его проклятые татары.

Подросла у Василия и своя охотничья свора. С диким лаем молодые псы неслись за своим господином и его друзьями – Добрыней, Митькой и Амирой, которая на скаку, потехи ради, сражала куропатку или зайца. А сколько волков извели они за это время! Несть им числа. Коли гора на пути была крутой, то приходилось спешиваться, оставлять лошадей на слуг, а самим, под присмотром господаревых егерей, идти пешими вверх. Петр Мушат и сам старался не пропускать ни одной охоты со своими гостями. Сдружились они, срослись душами за это время.

Побольше гости узнали и о самом господаре. Как оказалось, Петр Мушат унаследовал Молдавию не по мужской – по женской линии. Его мать Маргарита была дочерью Богдана Первого, правителя Молдавского княжества, а Богдан был правнуком того самого княжича Драгоша, чья собака Молда бросилась за гигантским зубром в безымянную речку и кто основал само княжество Молдавия. Петр Мушат очень гордился своим легендарным предком-основателем и говаривал: «Придет день и час, и я тоже встречу своего зубра с кровавыми глазами, и встану против него один на один». Но пока что этими зубрами выступали венгры да поляки, турки да ордынцы, и опаснее они были любого дикого лесного зверя.

Стояло жаркое лето 1387‑го. Уже полтора года гостил княжич Дмитрий у Петра Мушата, и одевался теперь, как и его друзья, по-молдавски. Поменял кафтан, подпоясывался широченным кушаком, носил высокую шапку и сапоги с отворотами. После очередной охоты они спускались пешими с горы к лесной дороге, где их ждали слуги. Лошади паслись рядом. Позади егеря и прислуга тащили туши подбитых животных, которых в замке ждали вертела, горшки и противни. На дороге, помимо слуг, топтались еще двое – свои люди, из замка. Гонцы. Стало быть, что-то случилось. В этот день господарь Петр Мушат остался дома, от него, видать, и приехали. Увидели охотников и сразу оживились.

Василий ощутил, как бойко забилось его сердце. Несомненно, важную новость привезли с собой гонцы. Неужели весточку из дома, из Москвы? Неужто вновь Кречет приехал, от батюшки доставил слово княжеское? Да только какое? А вдруг что-то дурное?! Не дай-то Бог!..

Они спустились к дороге. Один из гонцов низко поклонился княжичу:

– Господарь наш Петр послал сообщить тебе, что в замок митрополит Киприан пожаловал. В Киев он едет, а потом и в Московию. Сказал: хочу княжича юного повидать.

Василий просиял. Эта весть была доброй. Много плохого случилось между его отцом Дмитрием Ивановичем и митрополитом Киприаном, но Василий помнил священника с десяти лет. Дмитрий Иванович поначалу враждовал с Киприаном, хотел посадить своего митрополита, Митяя, а Киприана даже не допустил до Москвы. Говорят, круто с ним обошелся своенравный великий князь. Не хотел греческих наставников. Потом все переменилось – и Дмитрий сам позвал митрополита управлять русской церковью. Именно тогда их и познакомили – первосвященника и юного Василия. Гордый верой своей, важный церковным саном, скромный в общении с простым людом, таким запомнился Киприан десятилетнему княжичу. И с ним, Василием, совсем еще мальчишкой, митрополит всегда был очень добр. Смотрел на него, и как на родного сына, и как-то по-особенному, словно видел в нем то, чего другие до срока не видели. Однажды погладил по голове и сказал: «Будешь ты однажды великим князем, вижу я – обязательно будешь. Есть в тебе воля княжеская. В глазах твоих вижу силу эту, юный княжич Василий. Вождем своего народа станешь: так хочет Бог». Видел он или не видел в десятилетнем юнце неведомую силу, просто ли внушал мальчишке веру в себя, это разговор особый. Поди сейчас разбери. Но Василию очень пришлись по душе слова мудрого священника, запали в самое сердце. «Буду великим князем, – сказал он тогда самому себе. – Если на то воля Господа. Только дай Бог батюшке подольше пожить».

До страшного сожжения Тохтамышем Москвы оставался один год, и все те потери, которые претерпит русская земля, не могли присниться ни в одном страшном сне ни князю, ни боярину, ни простому воину или земледельцу.

– Едем в замок! – приказал Василий своим, прыгнул в седло, пришпорил коня. – Но!

Митька и Амира, его телохранители, немедленно последовали за ним. Добрыня махнул им вслед рукой:

– Успею еще. За такими разве угонишься? Ветер!

Перелетев через несколько горных склонов, получасом позже княжич Василий въехал в ворота замка, спешился во дворе, вошел в грозные каменные чертоги Мушатов. И скоро увидел Киприана – в центре гостиной залы, в черной монашеской рясе, в клобуке; митрополит как будто дожидался его.

– Ну, здравствуй, княжич, здравствуй, взрослый муж, – с мудрой улыбкой молвил митрополит. – Ожидал я увидеть тебя взрослого, но такого красавца-витязя – и мечтать не мог. Хорош, хорош!

– Здравствуй, отче!

Василий встал перед митрополитом на одно колено, приложился горячими губами к его руке – тонкой, холодной, сильной. Киприан перекрестил его, скоро прочитал молитву и сказал:

– Поднимись, княжич. В глаза твои хочу посмотреть.

Василий исполнил. Сам заглянул в глаза митрополита. В глаза такого человека посмотришь – и сил прибавится.

– Каким же взрослым ты стал, наследник Москвы, – вновь покачал головой Киприан. – И прежде видел я, что Господь отмерил тебе долгую и мудрую жизнь, и теперь вижу то же самое. Только еще более ясно, княжич Василий.

– У меня столько вопросов, отче!

– Верю. А теперь расскажи, как ты жил в Орде, как живешь тут, в православной Молдавии, о чем думаешь, чего желаешь. И тогда я смогу ответить на многие твои вопросы.

И разговор их начался…

Они говорили в зале, затем вышли на один из балконов замковой башни, откуда была видна вся округа, и мир представлялся заточенным в кольце зеленых гор, затем спустились вниз, вышли из ворот и двинулись по дороге мимо кедровой рощи. Иногда Киприан вступал в разговор и что-то важное сообщал о себе, о том, что он, умудренный опытом муж, думает, и ждал ответа юноши, может быть, ждал даже совета от него. Почему так было? Потому что митрополит Киприан знал: наступит день, когда этому юноше, дай Бог ему здоровья и сил, с мечом в руках придется оборонять свое государство от врагов – католиков с одной стороны и татарвы с другой. Киприан был ревностным православным священником и одинаково ненавидел как хитрых папистов, так и диких ордынцев.

Наконец, стоя в тени старого кедра, митрополит сказал юноше:

– Княжич Василий, я не ошибся в тебе. Да и не мог ошибиться. Ты стал опытным воином, худа без добра не бывает: проклятая Орда научила тебя им быть; ты был взят и выдернут с корешком из родной земли и пересажен в чужую, и сумел прижиться в ней, взять все самое полезное даже из ядовитой почвы; ты стал мужчиной: ты любил и потерял, а значит, твое сердце набралось важного опыта взрослого человека. Я ни в коем случае не осуждаю тебя за твое прелюбодеяние – у князей своя судьба, молодой князь должен быть опытен во всех отношениях, ведь от его потомства зависит будущее целых народов. Ты простил своего отца, отдавшего тебя неверным, ты научился ждать урочного часа, как терпеливо ждет охотник свою добычу, а на это способен далеко не каждый. Наконец, ты победил в первой битве – та схватка на дороге, о которой ты мне рассказал, ночью, с вашими преследователями, и впрямь была твоей первой битвой. Ты стал взрослым мужчиной, и тебе пора подумать о возвращении домой.

Как же упоительно прозвучали эти слова! Домой! В дорогую сердцу Москву, которая только грезилась ему по ночам и с каждым годом становилась все дальше, недостижимее, зыбче…

– Но батюшка пока не дал знать.

– Этот день не за горами, княжич.

– А как же хан Тохтамыш? Не будет он преследовать меня за мое бегство? Это же от него меня спрятали в этих горах? Не навлеку ли я грозу на свой родной край, явившись домой?

– Насколько я знаю, хан всецело поглощен битвами с Железным Хромцом, азиатским эмиром Тимуром. Конца и края не видно этой схватке. Пока я был в Константинополе, много наслушался об эмире Тимуре. Он с легкостью поглощает целые государства, а тех, кто бунтует против него, наказывает страшными карами. Отрубает десяткам тысяч мирных жителей головы, мешает их с глиной и строит из них башни прямо в тех же городах. Дабы устрашить и предупредить будущие восстания.

– Да как же такое изуверство возможно, отче?

– Все возможно со времен Каина и Авеля. Одно убийство повлекло за собой другое – и так через все времена. Слей всю кровь убиенных с начала времен, получилось бы великое и страшное море крови, без дна и берегов. – Он вздохнул. – Ну да что мы о печальном говорим? Ты – наследник Москвы, во всех отношениях муж взрослый, и тебе пора невесту искать. Чтобы и родом и честью тебе подходила, и хороша была – глазу для и потомства ради, – улыбнулся Киприан.

– Ну да, в этой молдавской глуши невесты, княжны да королевны так толпами и ходят за мной, – тоже усмехнулся Василий. – Может, в соседней деревеньке вторую половинку себе присмотреть? Андреу, Климентию или Ангелину, к примеру? Милые девы! Привезу в Москву, скажу батюшке: принимай, Дмитрий Иванович, невестку!

– Шутишь – уже хорошо, – оптимистично кивнул Киприан. – Говорит о бодрости духа, и о мужеской сметливости тоже говорит.

– А что, я во время охоты на привалах с разными девами познакомился. Милы они, эти молдаванки. И русские князья им нравятся.

– Князья всем девам нравятся, – кивнул митрополит. – Русские и нерусские. Но ты чересчур не увлекайся, сын мой. О невесте мы еще поговорим с тобой, и очень скоро, верь мне.

И они говорили, но только не с Василием. После знатного ужина, который был дан в честь митрополита, Киприан говорил с господарем молдавским Петром Мушатом. Они остались одни в кабинете господаря и говорили с глазу на глаз, тема была крайне важной и судьбоносной для многих народов.

– Ягайло совершил великое предательство по отношению к истиной вере и к своим народам, вверенным ему в попечение, – стоя у слюдяного окна и глядя в ночь, говорил Киприан. – Он завладел большей частью святой Киевской Руси, которая поднялась к Богу благодаря вере православной, данной еще святым Владимиром от константинопольских императоров и патриархов. И он совершил преступление перед своей безбожной литвой, которая молится у капищ сонму дьявольских идолов, лишив их даже выбора: какую церковь им выбрать – восточную или западную. Паписты уже хлынули целой армией в Литовское княжество и насильно крестят всех подряд.

Петр Мушат, сидя в резном кресле с высокой спинкой, внимательно слушал митрополита и время от времени пригубливал вино.

– Знаю, дальше будет только хуже, – продолжал Киприан, – скоро они возьмутся за православных, будут увещевать, настаивать, потом прибегать к силе. И кто послабее, кто не захочет ссориться с сильными мира сего, пойдет за папистами. Не ровен час, и к тебе придут, господарь, – изрек митрополит Киприан и обернулся. – Переберутся через горы и придут.

– Я им приду, – ответил Мушат и допил одним глотком остатки вина. – Как придут, так и уйдут паписты, – и громко поставил кубок на стол.

– В тебе я не сомневаюсь, – кивнул Киприан, подошел к столу, взялся сухими сильными руками за спинку еще одного резного кресла, сжал ее. – Но вот что получается: Дмитрий Иванович хотел объединить Русь Московскую и Русь Литовскую воедино, в одной вере; Русь Северная, Новгородская – так или иначе православная и дала слово слушаться Москву. Увы, великий православный мир, о котором мечтал князь Дмитрий Иванович и Ульяна Александровна Тверская, мать Ягайло, не состоялся. И кругом оказались католики, куда ни кинь взгляд. Поляки – католики, венгры – католики, тевтонцы и ливонцы, объединившиеся в один орден, тоже католики, литовцы будут ими рано или поздно, если дело пойдет так.

– Да, мы в кругу врагов, – согласился Мушат. – А на юге у меня агаряне – турки и ордынцы. Господь испытывает нас на прочность. Воистину говорю, Он о нас очень высокого мнения!

– Как о любом истинном христианине. Но и на мудрость Он тоже испытывает нас.

– О чем ты, отче? – нахмурился Петр Мушат.

– О том, что, очень возможно, православный мир, о котором мечтали ревностные радетели его, я в том числе, который уже трещит по швам, можно будет сшить заново. А вернее, не дать разойтись ему по швам, как того хотят польские и литовские князья.

– Да как же так? Неужто ты думаешь отменить именем константинопольского патриарха Кревскую унию?

– И рад бы сделать так, да не смогу. Куда мне тягаться с Ягайло и всей его армией? Я о другом. О том, о чем сейчас в Московском кремле, я в этом уверен, думает и Дмитрий Иванович Донской. В Литве две силы – Ягайло и Витовт. Кузены и враги до гроба.

– Точно, – прихлопнул ладонью по столу Мушат. – Вот их никак вместе не сошьешь. Сам Господь, прости меня Господи, не помирит двух этих волков. Что отрадно для нас.

– Именно так, но…

Киприан не договорил – подогретый вином Петр Мушат горячо продолжал:

– Слышал я, а такие слухи разносятся быстро, отче, что тевтонцы опасаются союза Польши и Литвы, что сильными они будут вместе, и оттого не признали «Кревскую унию» и не признали крещения Ягайло, а Витовта рыцари держат при себе. Про запас. Он живет в одном из их замков и лелеет планы по возвращению себе и вотчины, Трокского княжества, и всей Литвы, если получится.

– Именно так, господарь, именно так. Но тут вот какое дело. У Витовта, как мне рассказали, подрастает дочка…

– Есть такое дело, – кивнул Мушат. – Единственная дочка. Зовут ее София. Всегда при нем. Его сокровище. – Усмехнулся: – Надышаться на нее не может Витовт Кейстутович.

– Доброе имя – христианское, – хитро улыбнулся Киприан. – И сколько годков этой Софьюшке?

– Пятнадцать, а то и все шестнадцать уже, – прикинув, ответил Мушат. – Кто к ней только не сватался. А Ягайло вроде как сказал: я сам, как король, должен одобрить жениха. Да вот пока никого не одобрил. Ему такой зять для Софьи нужен, который ему, Ягайло, в помощь будет, а не во вред. И Витовт не торопится отдавать дочку за первого встречного короля. Особого ищет. Верно, такого зятя, который смог бы помочь ему, а уж точно не того, кого Ягайло присоветует. Так бедная девочка и в старые девы записаться может.

– Как всегда: дети королей – разменная монета в политической игре.

– Увы, так было и так будет, – наливая себе вина из кувшина, кивнул Петр Мушат.

– Ну так что, смекаешь, господарь? О чем это я?

– Да нет вроде…

– А ты подумай, Петр, подумай… Кто у нас в завидных женихах ходит, таких завидных, что и слова нет, ну? Да еще ровесник ее, Софьи? И сердце которого пока свободно, что узнал я из личной с ним беседы. А это тоже важно, потому что юноша с норовом. Отцовским норовом.

Глаза господаря Молдавии вдруг округлились, он даже привстал со своего резного кресла:

– Василий! Княжич наш! Василий Дмитриевич!

– Верно, – провещевательно кивнул митрополит Киприан. – Он самый. Вот кого свести нам надобно: Василия и Софью. Два юных сердца потянутся друг к другу – только бы им не мешали.

Мушат расплылся в улыбке:

– А Софья, говорят, красавица…

– Тем более, господарь, тем более. И Василий жаждет любви, и Софья, как я разумею, тоже. О чем еще думать юной деве? Остается сделать лишь так, чтобы они посмотрели друг на друга. Пока Василий не одичал в твоих лесах, гоняясь за медведями, а Софье не нашли европейского жениха. Еще одного католика. Свести их надо, Василия Дмитриевича и Софью Витовтовну, и поскорее. Если такой союз случится, если Дмитрий Иванович пообещает Витовту военную поддержку против подлого и вероломного Ягайло, и если все получится, как надо, Витовт враз отменит «Кревскую унию». И все вернется на круги своя. Мы выгоним папистов из Литвы обратно в Польшу, и даже Орден, может быть, не станет нам мешать.

– Великие планы у тебя, – покачал бородатой и вислоусой головой Петр Мушат. – Далеко наперед смотришь, отче. – Он выпил вина. – За облака глядишь!

– Если мы далеко наперед не посмотрим, то посмотрит кто-нибудь другой, и этот другой может оказаться нашим врагом. Так что лучше мы сами будем смотреть. Теперь только Василия на разговор вывести надобно.

– И послать нарочных в Москву, к Дмитрию Ивановичу. Без его ведома я княжича никуда не отпущу. Головой за него ручался, – очень серьезно добавил Мушат. – Надеюсь, понимаешь это, отче?

– Понимаю, – кивнул Киприан. – Так и сделаем. Но Дмитрий Иванович согласится, я почти что уверен в этом. А грамоту я сегодня же ночью и составлю, чтобы завтра твои гонцы уже летели в сторону Москвы.

– Они до Киева долетят, а оттуда в Москву-то полетят другие орлики – Афанасия Даниловича Кречета, главного следопыта и странника московского князя.

– Тебе виднее, господарь.

– Это он, Кречет, и письма ко мне от Дмитрия Ивановича доставлял, и Василия из Орды выкрал и привез сюда.

– Добрый, видать, человек. Наш человек.

– Именно так. Золотое кольцо в длинной цепи, без которого эта цепь, еще неизвестно, была бы цела или нет.

– Так вот, юное сердце княжича бередить прежде срока не будем. Пусть великий князь Московский вначале ответит: надобен ему такой союз или нет. Если не надобен, то и забудем сразу, о чем говорили. А если надобен, тогда и откроем наши планы княжичу Василию. Чем быстрее все сделаем, тем лучше будет, потому что время против нас.

– Да будет так, святой отец, – кивнул Петр Мушат. – Сегодня же снаряжаю гонцов в Киев. На рассвете уедут.

Через две недели в замок Петра Мушата прибыл сам Афанасий Данилович Кречет. И Василий, и Митька с Амирой, и Добрыня были очень рады увидеть своего спасителя и проводника. Если бы не он, вездесущий Кречет, еще неизвестно, как бы сложилась судьба беглецов. Смогли бы они сами решиться на такой шаг – выпрыгнуть из татарского капкана? Вряд ли. Так бы и ждали у моря погоды.

– Какими судьбами, Кречет? – горячо и взволнованно спросил Василий.

– Да в Киеве-граде я временно обретался, тут меня ваши люди и застали. Те, что в Москву торопились. А я вместо них своих людишек послал. У моих опыта больше по враждующим княжествам пробираться. Тут особая смекалка нужна.

– Какая, например?

– Правду хочешь знать?

– Да.

– А смекалка такая: одень на себя рясу чернеца. Монаха, что с Афона домой идет пешком. Тебя и новгородский князь пропустит, и рязанский, и даже тверской. Потому что ты – человек мира, человек Бога, и тронуть тебя – грех великий.

– Мудро. А не святотатство ли это? Мирянина в рясу наряжать?

– Во-первых, княжич, кто тебе сказал, что мне одни только миряне в помощь? Среди них и служители церкви есть. Кто умом покрепче остальных и в келье бить поклоны с утра до вечера не хочет. Потому что одно дело молитвой помогать – это занятие доброе, не спорю, а другое – делом, которое кроме тебя никто не осилит. А во-вторых, Василий Дмитриевич, бывают случаи, когда благая цель оправдывает средства. А наша цель не просто благая – небесной волей она продиктована.

– На все у тебя есть ответы, Кречет, – покачал головой Василий.

– А не было бы, твой батюшка другого бы гонца подыскал. Но в своем деле я хорош, знаю это.

– И я знаю, что хорош, – согласил с ним княжич.

Василий получил письма от отца и матери, где самыми главными были строки: «Скоро увидимся, сынок». Когда читал письмо от Евдокии Дмитриевны, слез уже сдержать не мог. Обжигали они ему сердце и щеки. И знал, что так будет, оттого и сбежал ото всех подалее. Заперся у себя и плакал, давился слезами великой радости.

Теперь уже становилось ясно – путь на Москву открывался княжичу. Путь в родной дом.

Интересно было познакомиться и Киприану с путешественником Кречетом. После вечерней трапезы с дороги они имели короткий разговор втроем – господарь Петр Мушат, митрополит Киприан и Афанасий Данилович, и когда вышли, все трое были похожи на отпетых заговорщиков.

– Такие важные и скрытные, – хитро заметил Василий. – Будто договаривались, как проклятых ордынцев в море Каспийское или Черное сбросить.

Обратился он к митрополиту Киприану в надежде, что от святого отца что-нибудь да узнает.

– До этого еще дожить надобно, княжич, – ответил священник высокого сана. – А когда придет срок, то воины Христовы и сбросят их – или в Черное море, или в черный овраг, где им самое место. Не до Страшного же суда агарянам землю православную топтать, сам подумай.

Василий усмехнулся шутке Киприана. Но понял, что прежде срока из него ничего не выманишь. Из Петра Мушата и Кречета тоже. Ни одного лишнего слова. Когда надо будет – сами позовут и расскажут.

Так и случилось. Утром, после трапезы, Киприан обратился к Василию:

– У нас разговор к тебе есть, княжич, – поднимаясь, сказал Киприан. – Пройдем в кабинет господаря.

– Хорошо, – кивнул юноша. – Я с радостью.

Переглянувшись с митрополитом, встал и Петр Мушат. Поднялся из-за стола и Афанасий Данилович.

«Вот он, долгожданный разговор!» – шествуя за тремя достойными мужами, думал княжич. И пойдет этот разговор о важном. Ну так и он, Василий Дмитриевич, был не простым боярским сыном, а наследником Московского княжества, потому и беседы с ним велись непростые. Все больше о судьбе народов. Такая уж доля хозяев мира.

Вчетвером они вошли в кабинет Петра Мушата.

– Ты садись, Василий, садись, – кивнул на резное кресло Киприан. – Разговор долгим и важным будет.

Они вчетвером сели за длинный дубовый стол, натертый до блеска. Только одна книга на нем и лежала – Библия.

– Письмо от отца прочитал? – спросил Киприан.

– И не один раз. Каждую строчку сердцем прочел, – честно признался Василий. – И от матушки тоже…

Только не сказал про ком в горле и как слезы удержать не смог. Как рыдал на постели и как измочил от переполнявших чувств подушку.

– Что пишет Дмитрий Иванович?

– Говорит: увидимся мы скоро. И матушка о том же пишет.

– Правильно родичи твои пишут: засиделся ты вдали от родного края.

– Дрожь берет, когда о возвращении думаю, – Василий даже руку на грудь положил. – Сердце из груди выпрыгивает.

– Отвык ты от Москвы, понимаю это, – начал Киприан. – Привык скитаться по чужим землям, находить дом то тут, то там. Но сердце твое неспокойно от этих вот странствий. И по ночам, во снах, вместе с облаками ты летишь к отчему дому. А просыпаясь, не веришь, что можешь долететь. Правильно я мыслю?

– Все так, – опустил глаза Василий.

Зачем его мучает митрополит этими разговорами, думал он. И без того горько на душе. И без того сердце болит. Что им надо?

– Скажи нам, хочешь добра своему княжеству?

Василий даже голову вскинул:

– Конечно хочу! Что за вопрос, отче?

– Добрый ответ. И знаю: честный. По совести. А что для этого нужно, княжич, знаешь?

– Войско, чтобы всем отпор дать.

Киприан взглянул на Мушата.

– Войско всегда нужно, – подтвердил господарь Молдавии. – А еще нужно укрепить семью.

Митрополит Киприан был согласен.

– Сколько лет было Дмитрию Ивановичу, когда он промыслом Божьим женился на Евдокии Дмитриевне Суздальской, твоей матушке, княжич?

Василий нахмурился – куда они вели, эти взрослые мужи? Недаром же они о чем-то совещались за дубовыми дверями? Даже стражу выставили у дверей. И долго совещались. Что надумали?

– Отцу, кажись, пятнадцать было, а матушке тринадцать.

– Пятнадцать и тринадцать, – со знанием дела кивнул Киприан и многозначительно посмотрел на Петра Мушата и Кречета.

И тот и другой едва заметно кивнули. Василий не смел задавать наводящих вопросов – выжидал. Теперь уже все сами скажут, эти хитрецы, только дождаться надобно. Особо хитро поглядывал на него Кречет. Этот – заговорщик из заговорщиков, у него из тайн малых и великих вся жизнь состоит. Но дурного они ему, великородному беглецу, точно не посоветуют.

– А сколько у Дмитрия Ивановича, отца твоего, детей ныне? – спросил Киприан.

– Много детей, – Василий задумался. – Теперича одиннадцать. Андрей и Петр родились, когда я уже в плену был. Стало быть, четверо сыновей и семь дочерей. Был передо мной еще первенец, Даниил, он должен был великое княжество унаследовать, да умер в младенчестве.

– Кто и что должен унаследовать, один Бог ведает, – мудро заметил Киприан.

И Петр Мушат и Кречет согласно закивали: мол, так оно и есть, на том и мир стоит.

– Бог всему голова, – подтвердил господарь Молдавии, – и воля Его нам неведома.

– Стало быть, батюшка твой, великий князь, в пятнадцать лет женой обзавелся, и живет с ней уже в согласии добрые двадцать один год, – заключил Киприан. – И лучшей пары на всей Руси не сыскать.

– Это так, – согласился Василий. – Я тому свидетель. Во всем у них любовь и согласие. И на богомолье вместе ходят, и трапезничают вместе, если батюшка дома, конечно. Было так, при мне, – со вздохом добавил он.

– И сейчас все так, – подтвердил митрополит. – Божья пара. Христианская. Православная. Но тебе, Василий, пора не только о возвращении подумать, но, как и твоему отцу, пора по сторонам оглядеться и невесту себе найти.

– Да мы говорили о том, отче. Где и когда найти ее?

– Точно не в Московии – там тебе равных нет. По другим княжествам странствовать придется. И не по вассальным Москве малым княжествам, а по большим. Да только большие все больше во врагах у Дмитрия Ивановича ходят. А поскольку ты и сам странником стал, и много чего повидал и много чего испытал уже, и слава Богу, и привык сам распоряжаться жизнию своей, думаю, одной только воли отца в делах сердечных тебе мало будет. Сам захочешь и в глаза невесте посмотреть, и за ручку ее подержать.

– Вон вы куда, мудрые мужи, – усмехнулся княжич. – Теперь все ясно. Это по какой же кривой дорожке вы ко мне подъехали? Ну, коли так, сознавайтесь, кого для меня приметили?

– Не мы приметили, – заметил Киприан и взглянул на двух других заговорщиков, и те энергично замотали головами, мол: не мы, не мы, иная на то воля! – Отец твой приметил, Дмитрий Иванович. Но настаивать не стал, потому что отец той великой княжны ничего о замыслах его не знает, пока что, как и она сама. Ее руки ищут многие европейские государи, но отец боится отдавать единственную дочь, и властный дядя опасается, что новый родственник врагом ему будет, и сама невеста пока ни о чем ни слухом ни духом.

– Да о ком вы говорите? Что за отец? Что за дядя? Что за невеста? Кого мне мой батюшка приглядел, пока я тут за кабанами и волками охочусь и сам шкурой волчьей обрастаю? – он даже вспыхнул. – Что вы меня за нос, как мальчишку, водите?

– Вот он, великокняжий характер, – с удовольствием и гордостью за молодого друга заметил Петр Мушат. – Молодец! Так и надобно: сейчас, мол, всем хвосты накручу, – сказал и громко засмеялся.

Рассмеялся Кречет реплике господаря молдавского, улыбнулся и митрополит Киприан. Затем выдохнул перед важным разговором. Тут они ушат холодной воды на голову великого княжича и вылили, посчитали – пришло время.

– Отца невесты зовут Витовт Кейстутович из рода Гедимина, он великий князь литовский, – сказал Киприан. – Дядя ее, враг смертельный Витовта и его двоюродный брат – Ягайло, ныне – король польский и литовский – Владислав Первый Ягелло, а саму юную деву Софьей зовут. Ровесница она твоя – шестнадцать лет ей от роду.

– Дева, чудесная дочка Витовта, единственный цветок его жизни, – быстро подтвердил слова Киприана господарь Молдавии. – Кто видел ее, тот и млел. И он, Витовт, о добром зяте мечтает, уж поверь мне.

Сердце Василия непроизвольно сжалось, томительно, будто в предчувствии чего-то особенного в жизни его, судьбоносного, нежного и страстного. Но трезвый рассудок быстро вернул княжича в грозную и непостижимую реальность.

– О добром зяте он мечтает?! Да проклятый Ольгерд трижды землю русскую разорял, сколько я о нем от отца, его воевод и богатырей наслушался! И батюшка мой всякий раз гнал его, литовца проклятого, вон. И Витовт на Русь с ними ходил. Знаю и об этом. А Ягайло едва на помощь к Мамаю не поспел. Да того более, они же, литовцы, Русь своей землей считают. И язычники они к тому же. Это как же я в глаза ей буду смотреть и за ручку ее держать, коли такое меж отцами нашими было?

Взрослые мужи задумались. Была своя правда в устах княжича Василия. Но тут заговорил мудрый путешественник Афанасий Данилович Кречет, до того молчавший и слушавший высокопоставленных персон.

– Мало ли, Василий Дмитриевич, что между отцами-князьями бывает, – мудро заметил он: – Сегодня – враги, завтра – друзья. Все решает политика. Твой дед по матери, Дмитрий Константинович, великий князь Суздальский, сколько он за престольный град Владимир с твоим дедом по отцу Иваном Красным воевал, а? Сколько они крови пролили с обеих сторон? А затем и с молодым Дмитрием Ивановичем, отцом твоим, в борьбу вступил. Даже в Орду Дмитрий Константинович ездил и ярлык получил. Да не срослось у него с владимирцами. И что их помирило, княжич? Дети их помирили. Отдал Иван Красный своего сына Дмитрия за дочь Дмитрия Константиновича – Евдокию, матушку твою. И стали вместе воевать два великих князя – и волжских булгар, и мордву, и ордынцев. А детки их своих деток рожать стали на радость и той и другой стороне. Ты один из них. Ныне – первый, лучший, надежда батюшки своего. Вот оно, Божье доказательство высшей правоты. Так-то, княжич.

– Мудро, – кивнул Кречету опытный политик и государь Петр Мушат. – И похвально.

– Очень мудро, – подхватил митрополит Киприан. – Лучшего примера и не найти. Война – дело взрослых мужей, кто на троне сидит. Они воевали и будут воевать. А детям их главное – полюбить друг друга. И деток рожать, будущих наследников престола, без которых миру не устоять.

– На все у вас ответы есть, – заметил Василий, на которого, тем не менее, довод про его дедов подействовал убедительно.

– Долго живем – много знаем, княжич, – за всех ответил Кречет.

– А кто матушка этой Софьи? – спросил Василий. – Тоже, небось, княжна литовская? Да кем же ей быть еще?

– А вот и нет, – ответил тот же Кречет. – Мать ее – Анна Святославовна, дочь великого князя Смоленского – Святослава Ивановича. А он – потомок Владимира Мономаха. Рюриковна она по матери. Русская. Так что вы с ней дальние родственники, княжич. В вас одна великая кровь течет.

При этом известии у Василия на сердце полегчало. Но тут вновь вступил с речью Афанасий Данилович Кречет, который знал о возникших обстоятельствах больше других:

– Брак с дочерью Витовта Москве очень выгоден, Василий. Ягайло всю Литву языческую безбожную решил в католичество окрестить, и крестит уже вовсю, а Русь литовскую православную, стало быть, перекрестить в латинство. Обратить от Константинополя к Риму. А это значит, война между Русью и Литвой будет страшная. Но если Дмитрий Иванович и Витовт договорятся, а Москва поможет Витовту встать во главе Литвы, этого не случится. Избежим великой крови.

– И от церкви православной целым народам отступиться не дадим, – добавил митрополит Киприан. – Великое дело для Господа сделаем.

– Стало быть, опять я заложником обстоятельств становлюсь, так? – обреченно спросил Василий. – То в Орде, то в бегах, то в Литве?

– Не так, – покачал головой Кречет. – Отец тебя неволить не будет – Дмитрий Иванович сам мне об этом поведал. Он мне так сказал, Василий, напрямую сказал: мой сын столько натерпелся, в том числе и по моей вине, с детства натерпелся, что я ничего более заставлять его делать силком не стану. Пусть сам решает. Он и погорельцем был, и заложником у врага лютого, и беглецом, и скитальцем. И все еще этим скитальцем остается, – у Василия от этих слов непроизвольно дрогнули подбородок и губы. – Пусть сам решает свою судьбу. За одним исключением, – тон странника Афанасия Даниловича изменился, стал грозным, брови сдвинулись, – чтобы агарянку в жены не брал. Ни ордынку, ни турчанку. Тогда в Москву его не пущу, слово даю великокняжеское!

Все трое взрослых мужей засмеялись, даже митрополит Киприан не выдержал, позволил себе, хоть и сан его тому препятствовал; засмеялся через подступившие слезы вместе с ними и Василий. Умел ведь Кречет слово ввернуть, да такое, что любые напасти казались малыми неприятностями, и даже те отступали восвояси.

– А ты сам видел ее, Кречет? – обратился Василий к своему давнему спасителю. – Софью-то?

– А то, княжич, – со знанием дела улыбнулся Афанасий Данилович. – Еще как видел. Я же везде бываю. То я купец, а то и странствующий князь безземельный, изгнанный злым отцом из вотчины своей. Это когда при дворе каком-либо оказаться надо. Господарь Петр прав: кто видит, тот млеет. Софья – краса-дева. Белокурая и белокожая, как все литовки, стройна, голубоглазая к тому же. Улыбка ясная. Глаза так и светятся. Да печаль в них – жениха пока нет. Такой я ее запомнил. И коли мы хотим застать Софью именно таковой, с девичьей печалью в глазах, нам поторопиться следует.

– И когда же поедем? – спросил Василий.

– Завтра утром отбываем, – как ни в чем не бывало, ответил Кречет, словно речь шла об очередной охоте. – Прямо на рассвете. Удивлен? Тебе ли удивляться, княжич, ты из Орды сбежал! Соколом должен летать, да ты и умеешь так. Готовься, собирай самое ценное. Нам не только дорога предстоит, нам еще нужно отцу ее Витовту понравиться. Без его слова ничего не случится. И чтобы немцы нас в темницу не посадили, как тайных соглядатаев, тоже постараться придется.

Петр Мушат громко встал из-за стола, подошел к буфету, распахнул створки. Достал кубки и кувшин вина.

– Молодое, но крепкое, – сказал он. – Урожай прошлого года. Сам за бочками следил. – Поставил кубки, наполнил их красным терпким вином: – Охрану тебе дам такую, княжич Василий, чтобы никто и приблизиться не посмел. Выпьем за удачное сватовство!

Но этим вечером им еще пришлось выпить и на быстро устроенной свадьбе. Киприан был неприятно удивлен, когда узнал, что Дмитрий и Амира не женаты, что живут, как язычники, в блуде.

– Нехорошо это, богопротивно, раб божий Димитрий, – с укором сказал он Митьке. – Но поправимо. Скажи, твоя суженая готова принять Господа нашего Иисуса Христа в сердце свое?

– Давно готова, – ответил Митька. – У нее мать русской была, православной. И «Отче Наш» Амира знает, и «Богородицу».

– Добрый ответ.

Киприан лично крестил Амиру под именем Мария, а потом сам повенчал двух лучших друзей княжича Василия. Наследник Москвы, ставший и крестным отцом, и свидетелем, и поручителем, с затаенной завистью смотрел на друга и его несравненную жену – так они любили друг друга. Такая вот любовь и уносит людей к облакам, в самую вечность.

На рассвете следующего дня кавалькада покидала гостеприимный замок Петра Мушата. Княжич со свитой и охрана в полсотни воинов, обещанная господарем, митрополит Киприан со своими священниками, вел их сам Мушат. Прошли через ущелье, у моста через речку Молдову гости-беглецы стали прощаться с хозяином карпатского государства.

Спешились, расцеловались троекратно. Петр Первый Мушат прослезился, обнимая Василия.

– Дай Бог еще свидимся, княжич, – по-богатырски всхлипнув, сказал он. – Дай Бог.

Растроганный, не сдержал слез и Василий.

– Спасибо тебе, господарь, за приют сердечный. Буду мимо церквей православных проезжать, за тебя свечи поставлю в каждой. И батюшке расскажу, какой прием ты мне оказал. Век тебя не забуду.

– Верю, верю, – кивнул тот.

– И зубра своего найди волшебного. С глазами огненными. Такого, как на твоем гербе. Срази его и силу его прими. Хотя сил тебе не занимать.

– Доброе пожелание, – усмехнулся Петр Мушат. А потом обратился и к митрополиту: – Все эти дни слушал тебя, святейший, и понимал: сам Господь говорит твоими устами. – Он сжал пудовый кулак: – Сделай все, как мы решили, отче. Вези княжича к Витовту. Влюбится Софья в нашего светлоглазого охотника, ей-богу влюбится!

Василий, уже в седле, покраснел и потупил взор. Посмеивались Добрыня, Митька и Амира, которым он все рассказал еще вечером. Это же подумать только – такое любовное приключение ему напророчили три политика и мудреца.

– Священный союз создадим против латинян, Петр, – на прощание сказал Киприан господарю Молдавии. Он даже перст указательный вверх остро вознес: – Бог тому свидетель!

Летописец, худой седобородый чернец в рясе, обмакнул гусиное перо в чернильницу и стал ровно выводить на пергаменте первые строки новой главы:

«Три злых коршуна клевали Русскую землю десятилетия подряд. Первым и самым злым коршуном была Орда на юге. Она погубила старую Киевскую Русь прадедов наших, богатую и привольную, даже не знавшую, какой счастливой была она до прихода черной тьмы кочевников. Дотла ордынцы сожгли великие города, многим из которых уже и не суждено было подняться заново. Потому что как можно строить город на костях отцов и дедов своих? В древнем Киеве, некогда столице целого мира, теплилась жизнь в нескольких десятках дворов, под сожженными стенами великого города выли волки, а на пепелище далеко вокруг раскинулись пастбища диких татарских коней. Русь, обложенная ордынской данью, едва дышала.

Вторым коршуном были немецкие псы-рыцари Ливонского ордена, слуги папы Римского, они грабили и бесчинствовали на православной земле, ослабленной, державшейся только волей Господа. То и дело их закованные в латы войска врывалось на земли Пскова и Новгорода и грабили беспощадно древнюю северную Русь. Сам папа разрешал им творить любые зверства на землях еретиков, каковыми Рим считал нас, русских людей. Огромного мужества и терпения стоило отражать их атаки.

Третьим коршуном, жестоким и безумным в страстях своих, какими бывают все язычники, были дикие литвины. До срока у них не было ни правил войны, ни понятия договора, ни сострадания к побежденным. Они просто нападали, убивали и грабили. В родной земле они одевались в шкуры и плясали на капищах пред идолами вокруг костров, вызывая на разговор своих богов и требуя у них помощи и защиты.

При князьях Тройдене и Довмонте, Будикиде и Будивиде, Пукувере и Витене литвины еще только набирали силу, боролись за власть на своей земле и давали отпор немцам и полякам. Но окрепнув, уже при Гедимине, обратили внимание на своих юго-восточных соседей. Гедимин собрал большое войско и разгромил русских князей, поклонившихся Орде, и татар, что были с ними, и взял многие города, когда-то принадлежавшие Киевский Руси, и сам Киев. Так литовский князь создал огромную империю от Балтийского моря до Черного и разрешил русским людям исповедовать их религию, за что был уважаем и почитаем. А свое государство он назвал «Великое княжество Литовское, Русское и Жемойтское», куда вошли сама Литва, многие русские земли, части земель Польши, Эстляндии, Латвии и Молдовы. В народе же эту землю прозвали «Литовской Русью».

У Гедимина было множество детей от разных жен, но самыми грозными стали двое единоутробных сыновей-воителей – Ольгерд и Кейстут. Подобно отцу, они решили раздвигать границы своего государства как можно шире и выбрали главное направление – восток. Отныне вожделенной добычей стала для них Московская Русь…»

По окрестностям Брест-Литовского замка, столицы одноименной провинции, через зеленые дубравы, по вытоптанным широким дорожкам ехали пять всадников. Один из них, вооруженный, в летнем черном камзоле и таком же берете, держался строго впереди, за ним следовали еще четверо, при мечах и кинжалах, с луками за спиной, несомненно его слуги и телохранители. Все четверо ехали молча, словно дали обет не говорить впустую. Но скорее всего дело было в предводителе отряда. Он не желал ни говорить сам, ни слышать кого-либо. С роскошной окладистой бородой, мощный телосложением и строгий лицом, он плотно сомкнул уста, одна суровая морщина прорезала его лоб между бровями, другая пролегла по лбу, морщины великой заботы, светлые глаза, усталые, даже измученные, казалось, не видели ничего. Хотя при этом он умело управлял лошадью, кажется, не задумываясь, руки и ноги сами делали свое дело. Так бывает только с очень опытными всадниками. Он тоже был при мече и кинжале, его оружие покоилось в дорогих ножнах, за спиной в налуче скрывался лук, там же был и колчан со стрелами. Несомненно, он выехал на охоту. Но не было у его оруженосцев мешков с птицами и зайцами. До дела так и не дошло. Охота обернулась в затяжную прогулку. Вокруг на летнем ветру шумели плотной листвой густые леса, заливались пением тысячи птиц, но их голоса не доходили до слуха сурового всадника в черной одежде. Тревожные думы угнетали его, и тень ненависти, отголосок этих дум, время от времени пролетала по его лицу.

Предводителем отряда был тридцатисемилетний великий литовский князь Витовт, князь на чужой земле. Еще вчера изгнанником он прятался у тевтонских рыцарей – своих заклятых врагов, с которыми не на жизнь, а на смерть дрался и его прадед великий князь Литвы Витень, и дед Гедимин Великий, и отец Кейстут, и сам он побил немало рыцарей на полях брани, и вдруг оказался под их защитой, что было крайне унизительно. Но еще худшим врагом его, чем рыцари Ордена, был двоюродный брат Ягайло, а ныне волею судьбы и проклятой шляхты король польский Владислав Второй Ягелло, искавший смерти Витовта так, как искал бы для себя чашу с напитком вечной жизни. Потому что им двоим на белом свете места просто не было. Так до срока казалось обоим.

Неожиданно все переменилось. Рыцари вновь стали врагами, а Ягайло – друг его детства, соратник по мальчишеским играм и юношеским забавам – союзником. И все-таки проклятый Ягайло лишил его вотчины, огромного куска родной земли на территории Литвы, но как же до этого дошло?

Когда встречаешь на пути ядовитую змею, то превращайся в змеелова, иначе станешь жертвой.

Родные братья, отец Ягайло – Ольгерд и отец Витовта – Кейстут, тоже были друзьями детства. Когда они подросли, между ними случалось всякое, но они быстро поняли, что нет ничего страшнее для родной земли, чем вражда между братьями-князьями. Отбросив разногласия и дав клятву верности роду, они создали свое обширное государство и дружно и умело управляли им. Так чего ссориться их сыновьям? Но когда в 1378 году Ольгерд ушел из жизни, все вокруг стали говорить молодому Ягайло, что дядя замышляет против него и рано или поздно уберет его с дороги, дабы одному стать великим князем Литвы. А дядя был силен, и авторитет его среди литовской аристократии и всего народа был подобен скале. У Кейстута коварных мыслей не было – он дал слово родному брату, когда тот лежал на смертном одре, оберегать племянника и делить с ним, как и было прежде, власть. Но подозрительный и вероломный племянник сошелся с крестоносцами, с которыми всю жизнь воевал Кейстут, и ударил по дяде. Кейстут, опытный полководец, удар отбил и не заставил себя долго ждать с ответом. Стремительным броском он взял Вильно и пленил коварного племянника Ягайло. А еще завладел письменным договором о союзе между крестоносцами и Ягайло против него, Кейстута. Отец вызвал к себе сына Витовта и ткнул ему этим пергаментом в нос, мол: на, посмотри, все, что мне говорили об этом змееныше, – правда! Дело в том, что Витовт до последнего не верил в предательство своего друга и кузена. Полоненный Ягайло запросил пощады, сказал, что больше и косо не посмотрит на дядю, воззвал к Витовту, к его милосердию, и в конце концов Кейстут простил и отпустил племянника. Но стал, что справедливо, единственным великим князем Литовским: с предателем-племянником делить власть было бессмысленно. Оказавшись на свободе, Ягайло тут же нарушил все данные обещания и при помощи братьев Скиргайло и Корибута, и Ордена, развязал кровопролитную гражданскую войну на территории всего Литовского княжества. В 1382 году два войска – Кейстута и Витовта с одной стороны, и братьев Ягайло, Скиргайло и Корибута – с другой, и Ордена с ними – встали на двух горах друг против друга под Троками. Это была вотчина Кейстута и Витовта, их родовая земля, которую уже захватил Ягайло и отдал в пользование родному брату Скиргайло, что было особенно оскорбительно. Нападать не решалась ни одна из сторон. Битва двух полчищ представлялась лютой и страшной. Одни просто обязаны были истребить других. А ведь в обоих лагерях стояли, укрывшись щитами, и ждали судьбы кровные родственники. Неожиданно в лагерь Кейстута и Витовта прибыл Скиргайло в качестве парламентера, с небольшой свитой, и сказал:

– Мой брат Ягайло просит не проливать понапрасну кровь наших подданных и предлагает мирные переговоры. Ягайло ждет вас за пиршественным столом. Приезжайте с миром.

И поручился за слово брата. Кейстут обсудил с сыном эту ситуацию. Переговоры и мир выгодны были для всех. Витовт всем сердцем полагал, что его кузен и лучший друг одумался. Но Кейстут не был склонен верить племяннику. Он уже увидел его во всей красе: лицемер, предатель, аристократ без чести.

– Пусть сам приезжает к нам с миром, – сказала Кейстут сыну.

Витовт ответил отцу не без мудрости:

– Ягайло боится ехать к нам. Он боится тебя, отец. И есть, почему. Ты – сильнее. Затянем – и начнется бой. Едем к ним сами и обо всем договоримся. Наконец, мы родня.

– Это меня и страшит, – ответил мудрый Кейстут. – Был бы я чужак на этой земле, он бы на меня и не взглянул. Зачем я ему? Но иметь с Ягайло одну кровь – беда.

Но пыл Витовта и его надежда на лучший исход дела покорили отца, и они со свитой поехали на другую гору – к своим противникам. И едва они зашли в шатер к Ягайло, как на них набросилась охрана и разоружила князей. А к их войску отправили парламентеров, которые сказали солдатам: племянник и дядя обо всем договорились – теперь будет мир, расходитесь по домам. В шатре Ягайло уже идет пир горой! И солдаты Кейстута, радостные, стали потихоньку расходиться. Кому хочется изрубленным валяться на поле между двумя этими горами, кормить собой волков и воронье? Так, не пролив и капли крови своих солдат, Ягайло, воистину вероломный змей, «разгромил» своего врага.

Витовта отвезли в Вильно, а Кейстута в замок Крево. Он проклинал своего вероломного племянника, грозил ему страшными карами, и это только ускорило его конец. Пленным ему оставалось жить считаные дни. На пятые сутки дверь в подземелье открылась и вошли палачи – дюжие мужичины. Кейстут до последнего не верил, что с ним могут поступить так. Его схватили за руки и за ноги, набросили веревку на шею могучего воина. Хрипя, тот до последней секунды рвался и проклинал Ягайло. Кейстута удавили, а всем сказали, что он сам повесился в подземелье. Даже показали его подвешенное к потолку тело. Воина отправляли в последний путь по всем законам предков, как хоронили великих литовских вождей прошлого – с громким плачем и траурным шествием, с вопящими жрицами, с молениями на капище, с жертвоприношениями животных. Его тело сожгли на огромном погребально костре – дух Кейстута должен был воссоединиться с душами великих предков. Вскоре в тот же замок привезли и Витовта, его поместили в ту же камеру, где недавно умер его отец. От тюремщиков он узнал, как погиб Кейстут, и готовился к такому же концу. Жене Витовта Анне позволили навещать мужа. Она брала с собой служанку, которая носила в корзинке еду. Служанка оказалась не просто верной хозяйке, она решилась пожертвовать своей жизнью ради нее. В одно из посещений Витовт побрился, оделся в платье служанки, а та одела его кафтан и сапоги, укрылась плащом и легла на кровать. Анна сказала тюремщикам: «Не будите моего мужа – он выпил много вина и решил хорошенько поспать». Тюремщики, сами получив кувшин крепкого вина от княгини, были не против. Витовт спасся чудом, как видно, небеса уже тогда уготовили ему великое будущее и не могли позволить погибнуть в подземелье от рук палачей вероломного Ягайло. Анне и переодетому Витовту удалось миновать всех охранников и покинуть замок. Что сталось с простой несчастной женщиной, которая обманула великого князя Литвы, можно только догадываться. Наверняка смерть ее была нелегкой. Но ненапрасной, как оказалось позже. Ягайло был так взбешен хитроумным бегством кузена, что повелел утопить мать Витовта – языческую жрицу Бируту, а ее дядю Видимунта и его сына Бутрима колесовать. Скрыться на родной земле Витовту было негде. Он бежал в Мазовию, к мужу своей сестры князю Янушу, а оттуда к прусскому магистру Тевтонского ордена Конраду Чолнеру. Таков был гнев Ягайло, которого обвели вокруг пальца, что он пошел войной на Мазовию. Орден пытался было вразумить Ягайло, но не тут-то было, и тогда Орден сам объявил Литве войну.

Кровавое колесо гражданской войны закрутилось с новой силой.

Надо сказать, что Орден с радостью помогал то одной литовской стороне, то другой. Как правило, помогал более слабой. И с упоением наблюдал, как литовцы, их вечные соседи и враги, истребляют друг друга. За любой помощью рыцарей стоял холодный и циничный расчет, направленный в конечном итоге на ослабление Литвы, ее колонизацию и крещение по католическому обряду, потому что все тевтонские рыцари были верными псами римского понтифика. Это знал и Ягайло, и Витовт, и обоим, хоть они и ненавидели друг друга, с этим фактом приходилось мириться.

Когда Ягайло стал польским королем Владиславом Вторым Ягелло, он перенес резиденцию в Краков. Вильно оставался под присмотром его братьев. Но опустошительные набеги Ордена на Литву при помощи озлобленного Витовта заставили Ягайло задуматься, а все ли он делал правильно? Не зря ли он убил дядю и тетю, а также ее близких родственников? Может быть, он где-то переборщил? Перегнул палку? Дал волю чувствам? Именно тогда Ягайло четко осознал, что нет и не было защитника для Литвы лучше, чем Кейстут и Витовт, которые годами стойко отражали нападения Ордена. Его, Ягайло, собственные браться тоже были хорошими воинами, но с Витовтом никто сравниться не мог. Нужно было с ним как-то помириться, перетянуть его на свою сторону, оторвать от рыцарей Ордена. Тем паче, что на него, Ягайло, возлагалась важная ответственность – крестить в римскую веру всех своих соплеменников, чем он и занялся.

К Витовту приехали тайные послы от нового польского короля и пообещали ему полную амнистию и возвращение титула, если он вернется в Литву, а также посулили в удел Гродно, Луцк и Брест-Литовск. А в дальнейшем, может быть, и родные Троки, которыми сейчас управлял Скиргайло. Правда, только на словах гонцы пообещали Витовту эти привилегии, никакого реального документа с ними не было. Условие было одно: он должен защищать, как и прежде, границы от нападений Ордена. И Брест-Литовск, и Гродно были пограничными областями, выходившими дорогами на территорию Ордена.

Витовт в первую очередь был политиком, а политики не смотрят, кто убил твоего батюшку и твою матушку, а смотрят на реальную выгоду сегодня и сейчас, и как можно развить этот успех. А месть можно оставить и на закуску. Она, месть, штука хитрая! Ее можно взращивать в сердце и лелеять долгие годы, как созревает в раковине бесценная жемчужина, которой однажды предстоит явиться на свет божий и ослепить и поразить всех. Одним словом, Витовт решил оставить эту раковину до срока прочно закрытой, а там как выйдет.

Пусть зреет его опасная жемчужина.

А по родной земле он истосковался! Что угнетало душу Витовта, так это то, что в порыве ненависти он натворил в союзе с тевтонцами немало бед на своей стороне, когда ходил на Ягайло и его братьев. Разумеется, натворил против сердца. И Витовт, многое передумав, изменил Ордену – побил рыцарей и отправился владеть новыми землями. Поступок был вероломный, подлый по отношению к тем, кто тебе дал приют и защиту, но выгода есть выгода. Да и сердцу долго приказывать нельзя.

Шли месяцы, но никакого подтверждения его владения новыми землями из Кракова не поступало. Ягайло тянул и тянул, и одному только Богу было известно, что на уме у этого клятвопреступника, за которым шел кроваво-черный след изощренных убийств и гнусных предательств.

Именно в таком настроении и объезжал сейчас Витовт со своей охраной Брест-Литовский замок.

Навстречу им по дороге летел всадник. Двое телохранителей сразу выехали вперед, закрыв сюзерена, положили руки на эфесы мечей. Но всадника узнали быстро – это был свой человек из замка. Двое телохранителей разъехались в стороны, открывая предводителя отряда.

Гонец спрыгнул с коня, низко поклонился.

– Что случилось, Радвила? – спросил Витовт.

Это был один из оруженосцев Витовта – будущий рыцарь, сын его вельможи, друга и соратника Августаса Богдановича.

– В твоих землях влиятельный гость, великий князь. Наши гонцы донесли. Остановился во Владимире-Волынском покуда. – Глаза молодого оруженосца озорно блестели. – Далеко в обход татарвы идет, чтобы не попасться.

– Да кто он, кто?

– Ты не поверишь, великий князь.

Радвила славился веселым нравом.

– Шутки со мной шутишь, да? Мало отец порол тебя, а я гонял хворостиной по лугам нашим. Ну?!

Гонец азартно улыбнулся:

– Княжич Василий Дмитриевич, сын великого князя московского Дмитрия Ивановича Донского.

Витов нахмурился.

– Точно не шутишь? В темницу посажу на хлеб и воду.

– Не шучу, повелитель.

– Да что ж ему тут понадобилось? На моих-то землях? Его что же, из дома выгнали?

– Почти что так. Говорят, он от Тохтамыша сбежал, у которого заложником был три года. Дмитрию Московскому пришлось сына в Орду отдать, чтобы замирить хана. Сразу после погрома московского. Когда Тохтамыш ушел воевать в Азию, тут Василий и сбежал. С княжичем Василием охрана большая от Петра Мушата, молдавского господаря. Василий в Молдавии долго прятался, так сам Дмитрий Московский захотел. Опять же, как слышали наши гонцы – от самого Василия слышали.

– Вот оно что…

– Все так, великий князь.

– И сколько лет этому княжичу Василию? У великого князя Дмитрия много детей, – отчасти с завистью молвил Витовт, – Бог его наградил сполна наследниками.

– Василию шестнадцать ныне. Он – старший сын Донского, наследник Московского престола.

Витовт неожиданно взволновался:

– Даже так?

– Его в Москве ждут с великим нетерпением.

– Подождут его в Москве, – вдруг сказал Витовт. – Четыре года ждали и еще подождут. Сами отдали мальчишку в лапы зверю. – Он сделал отмашку рукой: – А теперь мальчик юношей стал. Сколько же страстей в нем накипело? – С воодушевлением Витовт махнул своим рукой: – Возвращаемся в замок!

Они срезали путь и скоро подъезжали к замку Брест-Литовску. Когда-то на этом острове, с одной стороны очерченном Западным Бугом, а с другой двумя рукавами реки Мухавец, бушевали на ветру бе́ресты, особой породы вязы, но и березы тут роняли бересту в большом количестве, оттого и место прозвали Берестьё. На острове жило древнеславянское племя дреговичей, тут было их капище, стояли каменные и деревянные идолы. Затем пришла христианская эпоха и пришли Рюриковичи, начались княжьи раздоры. Берестьё вошло в Туровское княжество. На острове возвели деревянную крепость. Именно сюда бежал от гнева Ярослава Мудрого его родной брат, убийца Бориса и Глеба, Святополк Окаянный. В тринадцатом веке князь волынский Владимир Василькович, новый хозяин Берестья, благоустроил крепость, построил каменную башню в центре и каменную церковь Святого Петра. Встав на перекрестке речных путей, ведущих к Балтийскому морю, Берестьё оказалось не только выгодной крепостью, но и удачным торговым портом, где с купцов брали добрую пошлину. В 1319 году великий князь литовский Гедимин, шаг за шагом отвоевывая у татар земли бывшей Киевской Руси, захватил Берестьё и присоединил его к своему новому государству – великому Русско-Литовскому княжеству. Из Берестья замок превратился в Брест-Литовский. Поскольку ни один прибалтийский купец не проплывал мимо этой крепости, чтобы не разложить товары и не набить кошель потуже, тут устраивались богатые ярмарки. Народ с радостью селился в окрестностях обширного островного замка, хозяевами которого были такие сильные князья. Уж они-то способны были постоять за своих людишек! И уже скоро Берестьё немногим уступало столице Литвы – Вильно.

И вот, этот город в 1387 году достался в удел великому князю Витовту. Но без каких-либо гарантий на его вечное пользование. Зато с требованием ограждать Литву от всяческих посягательств на нее со стороны Тевтонского ордена. Скиргайло должен был отражать тевтонцев на родовых землях Кейстута и Витовта, с территории Трокского княжества, а Витовт – с чужого ему Брест-Литовска, граничившего на севере с Троками. Что раздражало и злило Витовта выше всякой меры. Свой край был рядом – только руку протяни. Собери войско – в один переход он был бы у ворот своего замка. Проклятый Ягайло, бывший друг и убийца его родни, будто вновь и вновь испытывал его терпение. И Витовт терпел. Но почему? На что он надеялся? Каким способом хотел перехитрить судьбу?

Шестеро всадников проехали через мост над Мухавцом, соединявший остров с большой землей, и скоро были в замке. Пока они находились в дороге, пока торопились изо всех сил, а было именно так, Витовт передумал многое. Но самым главным было следующее: он должен привезти Василия к себе, в Брест, и говорить с ним о важном. Но вначале окружить княжича отеческой заботой, заставить его почувствовать себя как дома. Это было первой и самой насущной задачей.

Уже в замке, выпив полный кубок вина, он бросил своему приближенному:

– Вот что, Радвила, позови мне отца своего, и поскорее.

На вызов пришел Августас Богданович, один из приближенных бояр Витовта, его испытанный в боях товарищ.

– Друг мой, – сказал ему литовский князь, – бери сына своего, людей как можно больше, только самых надежных, и тотчас несись во Владимир-Волынский. Людям Петра Мушата скажи, что великий князь литовский Витовт берет княжича Василия под свою охрану и опеку и головой за него отвечает. Пусть молдаване домой возвращаются в свой медвежий угол. А княжича – пред мои очи. День туда, день обратно. Послезавтра же хочу его видеть здесь. Все понял?

– Да, великий князь, – поклонился немолодой вельможа.

– Ветром летите!

И те, взяв людей, полетели, как им было приказано, из Брест-Литовского во Владимир-Волынский.

Василий и Добрыня, сидя на гостеприимном дворе в литовском Владимире, откушивали суп из потрохов с перцем и зеленым горошком, свиное копченое сало и пироги с грибами, со щукой и сомом, и сладкие, и запивали снедь добрым вином. И думали серьезную думу: как им лучше всего ступить на землю Витовта, которая по сути уже была под их ногами. Но ведь им предстояло въехать, как ни в чем не бывало, в Брест-Литовск, как-то объясниться перед великим князем литовским, который с Русью воевал не один раз и Москву не жаловал – в очередных врагах своих держал. Про запас.

– Что мы ему скажем? – в расстегнутой у ворота рубахе, с молодецкой прытью вопрошал Василий. – Я так ума не приложу. Заплачем, что ли? Мы тут потерялись, великий князь Витовт, головы совсем лишились, вот к тебе и залетели. Ау-у! – Развалившись на топчане и подушках, он отпивая вино из кубка. – А еще, мол, говорят, дочка у тебя краса-дева, не покажешь ли нам ее? А то нам на татарок и крестьянок смотреть уже опостылело. По княжонкам соскучились!

Добрыня, сам в поддевке, разомлевший, смеялся.

– А вот именно так мы и скажем, – тоже отпивая из кубка, вальяжно кивнул богатырь. – Дочку-то, княжну светлоокую, покажи. Дай глазу порадоваться.

– Смеешься?

– Да нет, не до смеху нам с тобой. А чего юлить понапрасну? Насиделись мы в Орде, сбежали в Молдавию, теперь крюк делаем – нам до Москвы прямой дороги нет, да и сами мы легких путей не ищем, через все прибалтийские земли идти надобно.

– А какие отношения у Витовта с Ордой?

– Да враги они, вот какие.

– То-то семь лет назад Ягайло свои полки вел на помощь Тохтамышу, да не успел, заплутал в полях. А так бы еще неизвестно, как пришлось бы отцу моему на поле Куликовом.

– Бог был на стороне твоего отца, – мудро заметил Добрыня. – Это главное. Я там был – и все видел.

– Это да, – вздохнул Василий.

Крякнув, Добрыня сполз с топчана, встал, ткнул пальцем в юношу:

– Помни главное: Ягайло – одно, Витовт – другое, они свою проклятущую Литву делят, как две собаки – одну кость, да никак поделить не могут.

Богатырь подошел к открытому окну, откуда так и входил теплый летний ветер, благоухающий яблонями. Спелый анис протягивал к окну ветви с наливными розовыми плодами.

– Молодец Абрамка, – сказал Добрыня. – Добрый постоялый двор содержит. Вон, с корзинкой его сынишка ходит, Оська, клубнику собирает. Для нас, родимых. Умеют иудеи создать тихий уголок для гостей. И накормить сытно тоже умеют, если у тебя в кошеле монета водится. Я спросил у Абрамки, как они своих панов величают, кто родовит, в смысле, мол, как и поляки? Он сказал, можно и так. А правильно будет: сподарь.

Литовский Владимир на правом берегу реки Луги, притоке Западного Буга, слыл гостеприимным торговым городом, забывшим о войнах, веротерпимым, удобным для всех. А когда-то был он грозным городом-крепостью и торговым центром вначале Волынского княжества, а затем и Галицко-Волынского. Батый уничтожил практически всех его жителей, трупами мужчин, женщин и детей, как записали летописцы, были набиты православные церкви. Но отойдя к Литве, которая сама била татар, и хорошо била, город ожил, отстроился и, получив знаменитое Магдебургское право, вновь стал торговать со всем миром. Став европейским торговым центром, космополитичный город, находившийся на развилке между востоком и западом, севером и югом, принял к себе множество беглецов иудеев, бежавших от католиков-крестоносцев и других папистов. Предприимчивые иудеи сразу взяли на себя обязанности ремесленников, ростовщиков и содержателей постоялых дворов как для богатых гостей, так и для бедных.

Понятно, что московский княжич Василий поселился на самом богатом дворе Владимира-Волынского, и встретили его тут как византийского императора. На митрополита Киприана иудеи поглядывали косо – знали, что от христианского священника такого ранга лучше держаться подальше: клюнет – мало не покажется. Да и Киприан с презрением и гневом поглядывал на иудеев: нечего было Христа, Сына Божьего распинать, да еще глумиться над ним, когда он на кресте был. Оттого и поселился митрополит в другой гостинице, попроще, которую содержал православный литовец. Василий и Добрыня не противились – соседство столь строгого и аскетичного во всем человека сковывало их мирские помыслы и действия. Чревоугодие и питие вина в том числе. А вдруг еще и барышню какую надумают привести? Ну, тот же Добрыня? Чтобы веселее было? Тут и жди анафемы. Богатырь Добрыня и подсказал юному подопечному: «Говорят, у жида Абрамки лучший гостиный двор во всем Владимире – едем туда. Богом прошу, Вася, я с Киприаном под одной крышей истоскуюсь».

Болтовня разомлевшего от еды и вина Добрыни едва касалась слуха княжича.

– А если у Витовта с Тохтамышем дела сладились, тогда как? – озабоченно спросил Василий Дмитриевич. – Мы больно знаем, чего сейчас на белом свете творится? Особенно в Орде. Посадит нас Витовт в клетку и обратно к хану отвезет? Вот Тохтамыш обрадуется. Как в этом случае быть?

В покои вошел Афанасий Данилович Кречет, сел на свое место, налил в свой кубок вина, выпил. Он уже успел посидеть с ними, вина испить, отобедать, да дела у него в городе были. Не до отдыха.

– Предчувствие у меня, что случится нечто важное, – сказал разведчик.

– Пожар, потоп, татарва набежит, что? – вальяжно спросил от окна Добрыня.

– Да может, все сразу, – ответил путешественник.

– Княжич боится, что Витовт нас обратно в Орду отдаст, – вздохнул Добрыня, – и я тоже опасаюсь, – он вернулся на просторный топчан, возлег на подушки. – А ты что думаешь, божий странник?

Кречет хитро прищурил один глаз:

– В жизни всякое бывает, но это вряд ли. Витовт не дурак наследника московского престола у отца родного с корешком отрывать. Все же знают: Витовт и Ягайло нынче на ножах. И не Ягайло он нынче, а Ягелло, да еще король Польши Владислав Второй, и теперь в двух государствах хозяин. Не станет князь Витовт ссориться со своим московским соседом. Дмитрий Иванович вновь силу набрал. А Тохтамыш теряет ее в Азии что ни месяц. Сердцем чую, княжич, встретит тебя литовец как почетного гостя.

Василий озадаченно вздохнул:

– Твоими бы устами, Афанасий Данилович, мед и вино пить.

Окна их покоев выходили во двор на цветущий сад, но и отсюда они услышали стук копыт большого конного отряда, донесшийся с улицы, ржание, перекликавшиеся голоса людей.

Все трое живо переглянулись.

– Кого это занесло? – вопросил Добрыня. – Десятка два, не меньше.

– Мало ли кому постоялый двор мог понадобиться, – откликнулся Василий. – На то он и есть – гостеприимный.

Тут дверь широко открылась и спешно вошел один из людей Кречета. Самый смышленый. Он был озадачен.

– Княжич, к тебе гости пожаловали.

Добрыня и Афанасий Данилович вновь переглянулись.

– Кто такие? – спросил Василий.

– Боярин Августас Богданович и его сын Радвила. Они от великого князя Литвы Витовта Кейстутовича, прямо из Брест-Литовского.

– Да ну? – удивился Кречет. – Молва опережает тебя, княжич Василий.

– Зови боярина и его сына, – ответил Василий, застегивая у шеи рубаху.

– Погодь, погодь, – сползая с топчана, махнул рукой Добрыня, – и я кафтан наброшу. А то как в баню собрался.

Минут через пять в гостиные палаты княжича вошли двое самоуверенных на вид литовцев, одетых в долгополые красные кафтаны, ярко расшитые золотой вязью, – пожилой, с окладистой бородой с проседью, и молодой, лет двадцати, с веселыми глазами.

– Доброго здоровья, – поклонился пожилой гость. – Боярин Августас Богданович и мой сын Радвила.

Молодой поклонился:

– Доброго здоровья тебе, княжич. И всем вам, уважаемые сподари.

Василий ответил поклоном:

– Доброго и вам здравия, гости дорогие. – Указал рукой на дюжего товарища: – Мой друг, телохранитель и тысяцкий отца моего – Добрыня Никитич. А это – Афанасий Данилович Кречет. Боярин и также верный подручный моего отца Дмитрия Ивановича. Прошу всех любить и жаловать.

Богатырь-тысяцкий тоже отвесил поклон, но смотрел на гостей отчасти подозрительно, поклонился с достоинством и Кречет. Гости тоже с любопытством рассматривали обстановку – княжич и его человек, как видно, затосковали в гостинице. Вина кругом, снедь. Не шибко торопились они прокатиться по Литве.

– Вы садитесь, – указал Василий на стулья с высокими резными спинками. – Как говорят на Московской Руси: в ногах правды нет. Чувствуйте себя как дома, гости дорогие.

– Благодарствуем, – ответил Августас Богданович.

И оба, отец и сын, послушно сели.

– Вина отведаете? – спросил Василий. – В этом гостеприимном доме, где мы остановились, доброе вино подают.

Литовцы переглянулись:

– Отчего не отведать? – спросил старший. – Отведаем.

– Добрыня, прислугу мы отпустили, уважишь гостей? – кивнул Василий.

– Отчего не уважить, коли добрые люди? – спросил тот, взял пустые кубки из огромного буфета и поставил их на стол.

Разлил вино, подал его литовским гостям.

– Благодарствуем, – кивнул старший посол. – Твое здоровье, княжич.

– Твое здоровье, – кивнул и младший.

Все выпили. Надо сказать, что и гости, и хозяева – все говорили на русском языке, который был в Литве родной – и разговорный, и письменный, и дипломатический, и церковный, разумеется. До насильного насаждения поляками латиницы нужно было еще дожить. Вся эта территория когда-то принадлежала единой Киевской Руси – великому Русскому миру до татарского нашествия.

– Так что привело вас к нам? – напрямую спросил Василий. – Ко мне? – уточнил он.

– Юлить не станем, – четко ответил Августас Богданович. – Вести у нас расходятся быстро. Когда великий князь литовский Витовт узнал, что на его земле гостит сам княжич Василий Дмитриевич, сын великого князя Московского, сразу отрядил меня и моего сына за вами. Сказал: уж коли заехали, мимо не пропускать. Доставить в Брест. Пир в честь моих московских гостей устрою. На перинах пуховых дам отоспаться. А потом и второй пир закачу.

Василий переглянулся с Добрыней.

– Так и сказал?

– Слово в слово, княжич. И добавил великий князь: и охоту для них устрою в наших лесах да полях привольных, что зверьем так и кишат. – Он мечтательно покачал головой. – А какие у нас олени!

– Охота – дело доброе, – согласился Василий. Покосился на Добрыню: – Охоту мы любим. Верно, Добрыня?

– Любим, любим, – отчасти скептически ответил тот.

Августас Богданович удовлетворенно кивнул:

– Мы с большим отрядом приехали к тебе, так что ты своих молдаван отпусти домой. Теперь ты под покровительством великого князя Витовта, на его земле, и он будет отвечать за твою жизнь.

– Вот оно как? – отчасти с сомнением спросил Василий.

– Да мы будто в сети угодили, – пригубливая вино, тихонько проворчал Добрыня. Вздохнул: – Как доброго налима изловили тебя, Вася.

– Великий княжич я, – пробормотал тот.

– Вот и я о том же. И нас с Афанасием Даниловичем заодно, как двух глупых карасей. Теперь только в муку да на шипящую сковородку. Только поначалу чешую поскребут и кишки выпустят.

– Тсс, – прошипел Кречет.

– Не жалобись, Никитич, – тоже сквозь зубы процедил Василий. – Мы рады следовать за вами в город Брест, уважаемые паны. Или сподари?

– Как будет княжичу угодно, – ответил Августас Богданович, то и дело поглядывая на недовольного Добрыню.

– А когда выезжаем? – поинтересовался Василий.

– Да нынче же и выезжаем, княжич. Завтра сразу на пир и попадем. Сегодня в Бресте уже свинок для завтрашнего обеда режут и перепелов кухарки щиплют. Будь в том уверен: ждут тебя. Ночь в Холме проведем, а завтра к вечеру в Бресте будем. Все продумано, княжич. Лично великим князем литовским Витовтом.

– Хорошо, – сказал Василий. – Тогда чего зря время терять? – Он требовательно взглянул на Добрыню и Кречета. – Будем собираться в путь-дорогу. Выбора нам не оставляют – и все дороги теперь ведут в Брест-Литовский.

Когда митрополит Киприан узнал о послах от Витовта, а с рассказом пришел к нему сам Василий, глаза священнослужителя, праведника и политика вспыхнули таким огнем, которого прежде его соратники и не видели. Он будто по Святой земле шел с именем Господа на устах.

Киприан вновь поднял длинный перст:

– Сам Господь указует нам этот путь!

– Уверен, святейший, что это дело рук Господа? – скептически вопросил сопровождавший княжича богатырь Добрыня. – А не кого другого?

– Знаю это, – провещевательно ответил священник. – А ты, после того как усомнился в речах моих и промысле Божьем, десять раз на ночь Отче Наш прочитай.

– Если до Холма их литовского без колодок доедем, то прочитаю.

– И пять раз Богородицу.

– Десять прочитаю, святейший, и еще двадцать, если до Брест-Литовского доберемся без кандалов, отужинаем их румяными свинками и перепелами и поутру свободными проснемся, а не в узах.

– Я запомню, – кивнул Киприан. – Идите, собирайтесь. И я своим послушникам скажу, чтобы лари с книгами поскорее загрузили. – Киприан привез из Греции отменную библиотеку богослужебных книг и сочинений учителей Церкви, все они были разложены по столам, иные с закладками. Митрополит зря времени не терял – всякий день учился и размышлял, как и следует образованному праведнику. – Не терпится мне в дорогу до литовского князя.

Пришло время расставаться с молдаванами. Василий отправлял своих телохранителей с грустью, как-никак, а время, проведенное с Петром Мушатом в его замке, оказалось хорошим временем. Особенно после ордынского плена. Сам выбрал и купил для господаря дорогой кинжал в оружейной лавке, велел привет сердечный передавать, сказал, что молиться за него в церквах не забывает: дай-то Бог ему здоровья.

Когда он отправлял домой своих карпатских друзей, командир отряда спросил у него:

– А ты уверен, княжич, что верно отпускаешь нас? – думал он, испытанный воин, как и Добрыня Никитич. – Что на этих литвинов можно положиться? Что не западня ждет вас?

– Ты слушай, слушай человека, – кивнул на молдаванина Добрыня.

– Мы уверены, – сказал за Василия митрополит Киприан.

Он только что благословил православных молдаван в путь-дорогу, те сами попросили.

– Почти уверены, – сказал свое веское слово путешественник Афанасий Данилович Кречет.

– Я уверен, – четко сказал Василий. – Уверен, что судьба меня сейчас на своих крыльях несет. И бежать от нее смысла и резона нет. Так что с Богом. И вам, и нам.

Поклонившись княжичу, испив на дорогу с наследником Москвы по кубку, молдаване уехали. Сразу после обеда, когда солнце налилось летним жаром в полную силу, кавалькада в новом составе тронулась строго на север. Проехали несколько часов. Литовская земля нравилась Василию. Она была похожа на русскую землю – леса да поля, перелески, ровный ландшафт, речушки да озерца кругом, во всем размеренное спокойствие. И зелено-презелено всюду. Светло-русые и светлоглазые девы при виде витязей махали платками и смеялись. Улыбался им и Василий, и вся его свита, и ратники из литовцев; глядя на русых дев, посмеивалась Амира. Когда ее увидел Радвила, сын Августаса Богдановича, увидел на коне, во всеоружии, в просторной рубахе и широком кожаном поясе, с кривым мечом у левого бедра и кривым кинжалом у правого, с луком в налуче за спиной и колчаном стрел, то спросил:

– А это кто, княжич? Что за дева такая? И дева ли? Грудь-то вон какая, и бедра круглые, и волосы длинные…

– Дева, дева, – успокоил литовца Добрыня. – Самая что ни на есть.

– Это еще та дева, – прищурив глаза на Амиру, усмехнулся Василий. Та словно поняла, что о ней говорят – поймала взгляд княжича, и он многозначительно и весело подмигнул ей. – Телохранительница моя. Ордынка. Дочка мурзы Тохтамышева. Жена моего друга Димитрия. Бежала с нами от гнева отца. Десятерых в бою стоит. За десять секунд пять стрел выпускает – и каждую в цель – да на полном скаку. Вкруг отряда может пролететь с луком парочку раз, а когда остановится, и нет уже отряда – все замертво лежат.

– Да ну?!

– А то! Еще ни разу не промахнулась.

Может быть, Василию показалось, но Радвила оглянулся на свое войско. Было у них с отцом человек тридцать. Стало быть, за пять минут такая дева с ними расправиться сможет. Если, конечно, сама от стрел уйдет.

– Такую женку лучше не сердить, а? – поинтересовался молодой литовец.

– Лучше не стоит, – подтвердил его подозрения Василий. – Страшна в гневе. Мой Димитрий при ней тише воды ниже травы.

Тут Добрыня не выдержал – закатился смехом. Киприан поглядывал на них с мирным сердцем: смеются княжич и его друзья, уже хорошо. Прочь уныние. Отступи прошлое горе. Уйди восвояси.

С Василием и его друзьями, пока они ехали ровными да извилистыми тропами, поравнялся предводитель литовцев.

– Как тебе наша земля, княжич? – спросил Августас.

– Хорошо тут, спору нет, – ответил Василий их командиру. – Прямо-таки рай поднебесный.

– Полесье наше, – сладко вздохнул Августас Богданович. – Тут еще недавно и впрямь был рай, татар прогнали, они сюда и не совались более, после Синих вод боялись нас, да усобица разорила наши края. Без единого государя не жить земле полной жизнью.

– И без единой веры, – добавил Киприан, слушавший разговор.

Августас Богданович промолчал.

– А сам ты какой веры? – спросил Василий.

– На этот вопрос, княжич, сразу ответить сложно. По юности мы с Витовтом у капищ наших молились. Я тогда на жрице женился. Мать Витовта, жрица Бирута, которую Ягайло утопить приказал, и мать моей жены, теща моя, подругами были, обе богине Медейне служили. У нас с женкой трое сыновей. Радвила – средний. Старший погиб за Кейстута. Потом священники к нам пожаловали. Кейстут богам своим никогда не изменял. Витовт крестился, и я с ним, в латинскую веру. Но каков мой Бог, хоть уже и седых волос у меня немало, пока не знаю.

Как видно, половина Литвы пока что не знала, каков ее Бог. Литовцы в подавляющем большинстве были язычниками, но соседство католиков на западных границах и православных на восточных и южных сбивало литовцев с толку. И души их и сердца десятилетиями метались в поиске. Но теперь король Ягелло взялся за дело – крестить соотечественников по римскому обряду, а тот же Киприан, законный митрополит Литвы и Москвы, поставленный Константинополем, должен был отбивать их у польского короля и приводить в свою веру. Оттого и нужен был Киприану надежный защитник православия на литовской земле.

– Я тебя обидеть не хотел, сподарь Августас, – пояснил Добрыня. – Но спросить не терпится. Отчего твой великий литовский князь Витовт решил нашего Василия к себе пригласить, да сразу, как узнал, что он через ваши земли едет, да без расстановки, с пылу с жару?

Августас Богданович задумался, и доли лукавства не было в его глазах, потом пожал плечами:

– Правду скажу: не знаю. Стало быть, великий князь Витовт решил с будущим хозяином Москвы чашу вина испить – мирную чашу. Потому что Ягелло за его спиной стоит, и день и ночь, и в одной руке польского владыки тугая пеньковая петля, которой был задушен Кейстут, а в другой – польский меч зажат, который он припас для кузена Витовта. Это не я придумал, сам Витовт об этом своим людям сказал… А еще великий князь Витовт хочет Дмитрию Московскому дары передать. А тут как раз сын его мимо путь держит. Сама богиня судьбы Лайма подсказку дает. Так я мыслю.

Слушая его, Добрыня кивал. И понимал, что сподарь Богданович не лжет. Во-первых, ему, литовскому вельможе, планы дальновидного Витовта и впрямь неведомы, и во-вторых, что, скорее всего, никто по дороге их вязать и неволить не станет. И до Бреста они свободными панами доберутся. Что ж, оттого еще интереснее представлялось их путешествие.

В ночь они прибыли в Холм, городишко на возвышенности, названный благодаря этой самой пологой горе. Тут славно отужинали, переночевали в гостеприимных и крестьянских избах. В Холме останавливались многие странствующие купцы, спешившие на ярмарки, и тут привыкли к заморским гостям. На заре двинулись далее в сторону Бреста.

К вечеру они увидели вдалеке поблескивающий дальними огнями огромный замок-крепость.

Августас Богданович окликнул одного из своих воинов, как видно, старшего, что-то сказал, тот взял двух человек, и тройка галопом ушла вперед по дороге.

– Гонцов послали – их князя Витовта предупредить, что гости едут, – вслух размышлял Митька. – Мол, поросят пора в печку отправлять. И курей да перепелов.

В седле, легкая как перо, Амира вздохнула:

– А я так проголодалась – целого бы перепела съела.

– Главное, чтобы они колодки с собой не привезли, – заметил Добрыня. – По наши ручки и ноженьки.

– Типун тебе на язык, – тихо огрызнулся Василий. – Накаркаешь.

– Молчу, княжич, молчу, – тихонько вздохнул Добрыня. – Хитры они, литовцы-язычники, не лучше католиков-тевтонцев. Пользовались тем, что татары нас побили и ограбили, и сами грабили нас, пока Дмитрий Иванович юным был. На Тросне разбили нас, всех воевод перебили, кремль московский штурмом взять хотели, вот бы резню устроили, да не вышло, тысячи девок и парней с окрестных деревень и усадеб в полон к себе увели. Двух племяшек моих и племянника увели. Только его и выкупили. А девок в рабы отдали. Это потом Дмитрий Иванович возмужал и сторицей им ответил. Твоему отцу двадцать два было, а мне двадцать, когда мы под Любутском их встретили – сторожевой полк Ольгерда, побили и погнали, вот тогда я в поле-то мечом и поработал на славу. Посек их чертовых литовских голов!

– Хватит, – зло оборвал его Василий. – Тебе сейчас вместе с ними хряка есть и вино пить. Хватит, говорю.

На них оглянулись – княжич, видать, серчал на своего старшего товарища и телохранителя, да только за что?

– Чего вы тут опять не поделили? – подъехал к ним Кречет.

– Добрыня старое вспоминает, – кивнул Василий. – Как литовцы на Русь нападали, как двух его племянниц увели и племянника. Не верит он им.

– И правильно, что не верит, – неожиданно вступил в разговор Митька. – Моего дядю родного, воеводу Микулу, отцовского брата двоюродного, литовцы на Тросне убили, а другую родню в полон в Литву увели.

– Ну все, надоели оба! – бросил Василий, пришпорил коня и полетел по дороге вперед.

Стремительно темнело. Поздняя летняя ночь надвигалась быстро, на небе вспыхивали звезды, ярко золотилась луна. Леса по обеим сторонам дороги перекликались двумя кукушками. Гадайте, мол, глупые люди, сколько вам еще осталось жить на белом свете. И ухали два филина – тоже, один – справа, другой – слева, переговаривались о ночном свидании. Пока один не смолк, что справа, а потом из черной полосы деревьев вылетела огромная тень, пронеслась над головой княжича и ушла влево, сгинула в другой черной полосе деревьев.

И тут Василий резко остановил коня – три всадника стояли впереди на дороге. Буквально вросли в землю. Три воина. Читались черными силуэтами, и мечи в ножнах тоже можно было рассмотреть. Лунное серебро рассыпалось по их плечам и причудливым головным уборам. Тот, кто был в центре, осанистый и кряжистый, несомненно сейчас смотрел ему в лицо, прямо в глаза. Василий оказался в столбе лунного свет и виден был на зависть хорошо. И скрыться бы в тени, да уже поздно было отступать.

Всадники двинулись к нему, и Василий непроизвольно потянулся за мечом.

– Кто таков? – кажется, спросил тот, кто был в центре.

Василий не убирал руки с эфеса меча. Позади него уже слышался конский топот копыт – поспевали свои. Упустили княжича! И он хорош – взял и оторвался, показал характер. А тут вот – пожалуйте, три разбойника на большой дороге. Не справиться ему одному с тремя – нет еще такого воинского опыта.

– А кто вы такие? – с вызовом спросил Василий.

Всадники вели коней к нему медленно. Все трое приблизились, стали шагах в десяти, выехал вперед мощный всадник в черном камзоле и берете, заломленном набок. Тот, что был посередке.

– Я великий князь литовский Витовт Кейстутович из рода Гедимина, юноша. Ну, а ты кто таков?

Княжич облегченно выдохнул.

– Слава Богу! – буквально вырвалось у него. – Василий Дмитриевич Московский, сын великого князя Дмитрия Ивановича. К тебе в гости пожаловали мы – по твоему приглашению, великий князь.

– Вот оно как! – воскликнул Витовт. – А я тебя на дороге поджидаю. Гонцы оповестили. Решил сам встретить. – Он подъехал к нему. – Молодец, сразу за меч схватился: порода бойца! Дай-ка я на тебя вблизи погляжу, луна нынче светлая…

Василий гордо поднял голову:

– Смотри, великий князь.

А сам подумал: «Чего ему на меня смотреть-то?» С другой стороны – все на пользу. Он приехал к его дочке-раскрасавице свататься. Пусть глядит. Все на месте – изъянов нет.

– Красавец-юноша, да и только, – довольный, покачал головой Витовт. – Всем хорош – и осанка княжеская, и лицо под стать, и повадки истинного государя. О лучшем госте я и мечтать не смел.

Правда, слово «гость» прозвучало несколько неуверенно. Будто бы великий литовский князь Витовт хотел произнести другое слово. Да вот какое?

Позади Василия уже громко стучали на дороге копыта. Первыми вылетели на них Амира, Митька и Добрыня. Все трое были всполошенными и готовыми к схватке, едва увидели трех всадников.

Но княжич поднял руку:

– Это великий князь литовский Витовт! – вполоборота сказал он своим. – У меня такая охрана, князь, не успеешь обернуться, как стрелу схватишь.

– Добрая, стало быть, охрана.

За ними вылетели Августас Богданович, Радвила и еще несколько литовцев.

– Августас, ты? – спросил Витовт.

– Да, великий князь, – ответил сподарь. – Привезли мы тебе гостей дорогих.

– Вижу, вижу, ну, поехали! – Витовт повернул коня. – В замке нас ждут поросята и перепела, сыры и хлеба свежие, и пироги, и много чего еще! И много вина! Истомились яства в ожидании великого княжича Московского! Едем же!

Повернули за ним и два его спутника. И все, бесконечно радостные, что так все вышло просто и славно, рысью поспешили за Витовтом.

А когда приблизились к замку, то все гости удивились: Брест-Литовский со всех сторон был окружен не рвами, а реками, щедро сверкавшими лунным серебром. Река Мухавец делился на два рукава, далеко расходящихся друг от друга, и оба впадали в Западный Буг, образуя треугольный остров, на котором и стояла нерушимой твердыней крепость Брест-Литовский. Квакали по берегу Мухавца лягушки-полуночницы, но уже сонно, вполсилы. И столько покоя было в этом лягушачьем говоре, что и самому хотелось покрепче зевнуть, посидеть у огня и после чарки доброго вина завалиться на перину под одеяло. Но этим путешественникам так просто было не отделаться – их ожидал пир.

– Вот оно, мое логово, – с легкой гордостью сказал Витовт, кивнув на башни и стены крепости. – Попробуй подступись какой тевтонец! Таких тумаков получит – мало не покажется.

Они переехали через каменный мост и оказалась перед воротами «логова» князя Витовта.

Но не знал княжич Василий, что за несколько часов до встречи на дороге с великим князем литовским последний имел важную беседу с юной девой – своей дочерью Софьей…

Витовт постучался в покои дочери и аккуратно толкнул дверь вперед. Сладкими благовониями пахнуло на него, легкими дурманами, чем-то теплым, женским, обольщающим. «И что они покупают на рынках у этих греческих купцов? – подозрительно подумал Витовт. – И кто советчик, что брать у них? Надо бы разузнать…»

– Софья! – негромко позвал он. – Софьюшка! Доченька моя!

– Я здесь, батюшка, – услышал он ответ с другой стороны комнаты, из-за шелковых и газовых покрывал, которыми была перегорожена просторная девичья комната – тут и потеряться можно.

Голосок прозвучал так скромно и слабо, что у Витовта даже сердце сжалось: горевала, стало быть, дочка его. Даже трубадуров не позвала. Он вошел с тяжелым вздохом. Но по лицу его гуляла интригующая улыбка. Из-за развешанных пологов выглянули служанки.

– Пошли вон, лишние уши, – сделав страшные глаза, бросил князь двум юным девам, – вертихвостки! – и те, сделав вокруг него дугу, выбежали за дверь.

Софья, с шитьем в руках, неподвижно сидела на лавке, привалившись к подушкам. Рядом лежал большой костяной гребень с золоченой инкрустацией на рукояти.

– Зачем служанок прогнали, батюшка? – не глядя на отца, спросила Софья. – Они моими волосами занимались. Нарычали на них! Зачем?

– Да в шутку я, – попытался оправдаться Витовт.

– Ну да, в шутку, – слабо улыбнулась Софья. – Теперь у них руки дрожать будут, как у менестрелей, на которых вы тоже рычите. Те после вас играть не могут – на лады не попадают, а эти мне все косы перепутают.

Витовт сокрушенно покачал головой:

– Ну ладно тебе, ладно, – и растроганно поглядел на русые в золото волосы дочери. Они так и сверкали в солнечных лучах, падавших в открытое узкое окно. Тут же лежали изумрудные и алые ленты для будущих кос. У ног княжны, к топчану была приставлена лютня, недаром же его дочь брала уроки музыки. Княжна смотрела в окно замка – на вечерний, ярко окрашенный алым Западный Буг, по которому в обе стороны каждый день проплывали торговые караваны – сотни кораблей разной грузоподъемности и оснастки.

Западный Буг был одной из водных трасс великого торгового пути, ведущего из варяг в греки. Тут можно было и русские ладьи рассмотреть, и греческие галеры, стоявшие по рекам у всех важных портов, и множество польских кораблей, и даже увидеть шведские корабли-страшилища с ужасными резными головами на носу, которые должны отпугивать и злых духов, и людей недобрых.

Так и проходила перед княжной жизнь – за каменной стеной и слюдяным окном, коли была зима и холода, или распахнутым настежь и впускающим прохладный ветерок, а то и теплый и нежный воздух, напитанный ароматами цветов, если стояло благословенное лето, как сейчас. А Софье, как и любой деве ее нежных годков, а исполнилось родовитой литовский княжне шестнадцать, безумно хотелось замуж, за красивого юношу, конечно, – короля, например, какого, или принца, герцога или великого князя. А к ней ведь сватались! И часто. В Центральной Европе про нее хорошо знали. Она считалась завидной невестой на выданье. Но ее родной дядя, проклятущий Ягелло, ставший королем Польши, он же грозный сюзерен ее отца, а еще убийца ее дедушки и бабушки и прочих родственников, сказал так: «Пока я лично не одобрю жениха для твоей дочери, Витовт, замуж она не пойдет. Подождет еще дева, ей шестнадцать всего». И дева терпеливо ждала. Плакала и ждала. Глядя в окошко или гуляя под надзором людей своего отца, или выезжая на охоты в окрестные леса. А потом возвращалась с тем же тяжелым камнем на сердце. Ждала и плакала. А так притягательно с недавних пор смотрели на нее отцовские рыцари и оруженосцы, сыновья вельмож. И томительно вздыхали. И она вздыхала, украдкой глядя на них, щедро даря им свои улыбки и взгляды. Хоть бы тому же Радвиле, сыну важного сподаря Августаса Богдановича, или десятку других молодых людей. Но они были ей не чета. Для нее принц должен быть уготовлен, не меньше. И даже маленький оркестрик из лютнистов и флейтистов, приглашенный ее отцом, радовал все меньше. Хотя танцы она очень любила. Ей и учителя для этого пригласили из Польши, чтобы не оплошала, когда надо будет. Окажется при каком европейском дворе, тут и покажи, девица, свое умение. Да отец ее не слишком радовался, когда она устраивала все эти вечера заполночь, да с касаниями, да с обжиманием рук и взглядами. Ведь что такое танец? Приманка. А то и прелюдия любви. Как нагрянет князь Витовт, отец, ворвется, руки-кирпичи в перстнях, мечи годами не выпускавшие, упрет в боки, бешеным быком посмотрит. Тут все кавалеры и попятятся кто куда. Так и норовят улизнуть от греха подальше. Хоть смейся, хоть плачь. Плакать хотелось несравненно сильнее. От такого явления вдруг у одного лютниста даже струна лопнула, и так взвыла, как выпь на болоте, да еще палец музыканту до крови рассекла.

– Что же вы, батюшка, танец-то не даете мне завершить? – пустилась в слезы дочка. – Что ж вы кавалеров моих пугаете? Они ж так заиками станут! Или вовсе говорить разучатся.

– Не твои они кавалеры – слуги они твои, – мрачно ответил Витовт, когда все придворные хлыщи и музыканты разбежались. – Нечего им тебя за руки хватать, да еще на талию укладывать. Не про них эта талия! – кивнул он на свою наследницу. – А как смотрят-то на тебя, дочку мою, великую княжну, а?!

– Так это танец, батюшка! Тут надо в глаза друг другу смотреть и руками касаться друг друга надо.

– С глаз-то и рук все и начинается! – грозно ответил ей отец, и без шуток ответил. – Ты поостерегись таких танцев до срока. Жениха подожди! С ним танцевать будешь.

Сказал и ушел. Да где он, жених-то? Ищи-свищи ветра в поле. И вновь дочку плакать заставил.

А едва налилась она притягательным соком юности, в шестнадцать-то лет, едва похорошела по-женски и расцвела, стала цветочком аленьким, так и учителя танцев прогнали, сказали: хватит, мол, всему дочка научилась, бери кошель с серебром и в Польшу поезжай подобру-поздорову; и друзей ее, рыцарей и оруженосцев, тоже подвинули. Не лезьте, мол, бездельники, к юной деве. Надо будет сопроводить, защитить – позовут. А так: вон пошли. Никаких куртуазных разговоров. Так и осталась она одна-одинешенька в окружении подруг и служанок, дожидаясь своей венценосной судьбы.

Витовт подошел к дочке, надувшей алые губы, да с глазами на мокром месте, протянул ей руку:

– Ну-ка, встань, милая.

Она посмотрела на него:

– Зачем, батюшка?

– Встань, встань. – Он перехватил ее руку. – А то приросла к скамье и подушкам.

Софья встала.

– Ну, что, батюшка?

– Пойдем-ка. – Он подвел ее к большому, в человеческий рост зеркалу, затем встал за ее спиной, взял за плечи. – Какой ты у меня стала…

– Стала-то стала, а толку что?

– Есть толк, уж поверь мне.

Была она стройна, как юная березка, в голубом платье, расшитом золотом, с высоким воротником под горло. И русыми, в золото, волосами, распущенными по плечам. Служанки ее расчесали, да косы с изумрудными и алыми лентами заплести не успели.

– Скоро увядать начну, батюшка. Вот завтра и начну. Или на следующей неделе.

– Не дадим мы тебе увянуть, уж поверь мне, – Витовт с удовольствием прищурил глаза: – Я не дам. Слово отцовское даю.

– О чем это вы?

– О важном, Софьюшка, о важном. – Он будто задумался, слова подбирал. – А скажи мне, какого бы ты жениха хотела?

– Вы смеетесь надо мной, батюшка?

– С чего ты взяла?

– Да с того, что нет никого рядом. Чего мне хотеть? И вчера не было, и сегодня нет, и завтра, я так думаю, тоже не будет. Да что там думаю – уверена в этом. Откуда ему взяться?

– Вчера не было, верно. Нынче уже поздно о женихе думать – ночь скоро. Хотя по ночам такие думы ой как спать не дают! Особенно молодым девам. Другое дело – завтра. На свежую голову. Утро оно вечера-то мудренее.

– Каким бы новое утро ни было, а есть на белом свете ваш двоюродный братец, сюзерен ваш, дядя мой, будь он неладен. В старые девы он решил меня определить. Я же не глупа: все вижу. Или за старика какого отдать, поляка проклятого, кто ему угоден будет.

– Не отдам я тебя за старого поляка, уж поверь мне. Так все-таки, какого бы хотела? Я про жениха.

– Молодого хотела бы. Может, чуть постарше меня. На годок или два.

– Так, ясно. А чтобы волосом черен или светел был? Или серединка на половинку?

Глядя на свое отражение, Софья задумалась.

– Светло-русого бы хотела. Чтобы как у меня волосы были.

Витовт рассмеялся:

– Ты прямо брата себе подыскиваешь.

– Хороший муж должен и братом быть. Таким, как будто кровь у вас одна. Как будто из одного корня выросли.

– Это кто тебе сказал такое?

– Старая кормилица мне сказала.

– Мудро. Награжу ее. А глаза какие у него должны быть? У жениха твоего?

В ярко-синих глазах самой Софьи вдруг засияла девичья мечтательность.

– Синие, как у меня. – Ее бровки нахмурились, на губах вспыхнула хитрая улыбка. – Хочу синие глаза жениху своему. Чтобы как летние озера были!

– Ясно. А фигурой каков он должен быть? – Витовт решил пошутить, подыграть задору дочки: – Толстым или тощим?

– Скажете, батюшка! – возмутилась Софья. – Статным он должен быть. Высоким и статным. Широкоплечим. И сильным – очень сильным.

– Хорошо. Очень хорошо. А еще каковы пожелания?

– Наездником должен быть отменным.

– Видит Бог, полностью с тобой согласен.

– И лук тугой должен быть у него и кинжал – охотником он должен быть умелым.

– Отлично, дочка!

Ее глаза уже азартно разгорелись.

– И смелым в битве воином. Бойцом! Меч должен уметь в руках держать, как истинный рыцарь! И уметь полки водить – и выигрывать сражения должен уметь. Как вы, батюшка.

– Вот он, голос будущей государыни! – с гордостью за свою кровиночку Софью воскликнул литовский князь.

– И крепости возводить, и чтобы слушались его подданные и любили. – Она провещевала, словно бабка ее, языческая жрица Бирута, на древнем капище у костра. – Государем он должен быть от Бога, батюшка.

– Голос дочки моей!

– Сами хотели знать – вот я и рассказала. И чтобы в объятиях его таяла я, – смело обронила она, – и чтобы он от прикосновений моих дрожал в истоме…

– Да как же ты разошлась-то, а? – даже отец изумленно захлопал глазами. – Ах ты, дочура моя…

Высокая грудь девы так и вздымалась от волнения.

– А еще, а еще…

Софья осеклась – разболталась она, разоткровенничалась с отцом! Не было сомнений: такие разговоры она с фрейлинами своими вела, понимал Витовт, со служанками послушными, готовыми во всем ее поддержать.

– Ну? Говори же…

– Чтобы меня и только меня он любил больше всех на свете. И чтобы я больше всех на свете любила его.

Витовт, с улыбкой печальной и светлой, вздохнул:

– Как ни обидно мне, отцу твоему, слышать такое, но и тут, Софьюшка, ты права: муж и жена и впрямь должны любить друг друга больше всего на свете. Ну, пока детки у них не появились. Тут уже другая любовь пойдет, тебе покуда неведомая. – Он покрепче своими медвежьими лапами сжал ее хрупкие плечи, но нежно сжал и осторожно, с великой любовью. – Зато ой как ведомая мне.

Софья поймала в зеркале взгляд отца.

– А к чему все эти вопросы, батюшка?

– Скоро ты все узнаешь, милая. – Он притянул ее к себе, прижал спиной к своей мощной богатырской груди, поцеловал в светло-русый висок с белым пушком. – Очень скоро, единственная и неповторимая моя!

И вот теперь отряд, возглавляемый самим великим князем литовским Витовтом, проехал через каменный мост, проложенный дугой над рукавом речки Мухавец, и оказался сразу перед воротами Брестского замка. Тут в нетерпении крутились на лошадях несколько всадников – рыцарей и оруженосцев. Князя и его гостей ждали с минуты на минуту. Всем не терпелось посмотреть на тех, кого их предприимчивый хозяин привез под свою крышу едва ли не силком.

– Открывайте ворота! – уже подъезжая, крикнул Августас Богданович охране. – Встречайте великого князя и гостей дорогих!

– Ну что, все о колодках мечтаешь? – спросил Василий у Добрыни, пока со скрипом отворялись гигантские ворота. – И о цепях?

– Нет, княжич, пока отпустило. Теперича о поросенке мечтаю с хреном и отдыхе на перинах. А потом уж пусть и в колодки.

– Чтоб тебя леший съел, – пожелал старшему товарищу Василий.

– А я о перепеле мечтаю, – сказала Амира. – И о постели тоже.

Рядом с ней сладко вздохнул Митька:

– А то совсем в бродяг превратились. А, княжич?

Амира перехватила руку возлюбленного, мужа венчанного. Но их взгляды, обращенные друг на друга, не прочитал никто. Только полная и яркая луна. По дороге Витовт, как и прежде Радвила, тоже поинтересовался: а что за дева такая, вооруженная до зубов? И получил такой же, как и Радвила, ответ: бежавшая от хана Тохтамыша и отца-мурзы воительница-ордынка, друг и телохранитель, охотница, жена витязя Дмитрия. Витовт усмехнулся: «Устроим и охоту, и ристалище – поглядим на твою ордынку, княжич». – «Воля твоя, великий князь, – в ответ усмехнулся Василий. – Коли хочешь, стало быть, и поглядим».

Но и Василию суждено было в этот вечер увидеть многое. И хоть заранее знал он, что это случится, что для этого он тут, в чужой и враждебной Литве, куда ветер странствий и воля отца и митрополита Киприана занесли его, что сам, как глупый налим, бросился в рыбацкие сети, но такого не ожидал. Потрясения не ожидал. Грома небесного. Гласа Божьего с облаков.

Замок их встретил теплым гигантским камином в большой зале, сотнями свечей в бронзе и ароматами кухни, такими волшебными, что у странников слюнки потекли сами собой.

– Сейчас вам покажут ваши комнаты, сподари, гости дорогие, – сказал мажордом, который и встретил их. – А потом будет ужин. В каждой комнате вы сможете совершить омовения, чуток подкрепиться с дороги и отведать наших вин. Дух переведете – и к столу как раз поспеете.

– Вот это по-доброму, – заметил Добрыня. – Еще бы литовку, да хоть из прислуги, молодуху какую, мне бы в кровать подложили – я бы тоже не отказался. А может, еще и предложат, а, княжич, что думаешь?

– Тише ты, – шикнул на него Василий. – Распутник.

Добрыня, явно повеселевший, хохотнул:

– Так плоть требует, что ты хочешь?

– Развратила тебя Орда. Вот расскажу Киприану о мыслях твоих греховных, он тебя весь требник заставит наизусть выучить.

– Киприан может. А ты погляди, погляди, – кивая в сторону, подтолкнул локтем Добрыня младшего друга. – Столы-то уже расставлены и скатертями укрыты, и серебро уже стоит, человек на сто, не менее, и закуски холодные носят. И всё без спеха, с расстановкой. Тут не простой ужин – тут пир горой будет.

Столы и впрямь стояли «воротами», как и положено, у дальней линии были видны и почетные места – особые кресла с очень высокими спинками – для хозяина замка и его самых привилегированных гостей.

– К чему это ты?

– А ты сам догадайся, княжич. Такое приготовить – сутки-двое нужны. Окорока замариновать да запечь. А запах жареных поросят я отсюда чую. Нет, в кандалы и колодки, да по темницам, нас точно не разведут. Расстарался князь Витовт – для тебя расстарался, Василий.

Прислуга развела гостей по заранее приготовленным для них комнатам. Слава Богу, стояло теплое лето, июль был в самом разгаре, а не мытарила людишек зима, не надо было ежиться у камина и тянуть к огню продрогшие с дороги руки, сжимать и разжимать заиндевевшие пальцы. Но все-таки дровишки в высоком камине потрескивали, потому что в замке от самого камня шел устойчивый холодок, да и была уже ночь. И вновь настойчиво ухал филин где-то за близкой рекой.

Василию отрядили слугу-литовца Стяпаса, он и познакомил княжича с обстановкой. Высокая кровать стояла у дальней стены, с ночным горшком у одной из ножек: порядок есть порядок. Ближе ко входу висел и медный рукомойник; полотенца, расшитые богатым узором, были переброшены через деревянные крюки. Русский княжич с радостью ополоснул лицо и руки. В красном углу его комнаты на стене висело большое православное распятие, на полках теснились иконы. Василию уже рассказали, что Витовт умудрился три раза поменять веру. Это говорило о большом лукавстве великого князя литовского, об умении приспосабливаться к различным обстоятельствам. Это и радовало, и озадачивало княжича. А разве он не привык быть таким же в Орде? Ужом изворачиваться, только чтобы не изловили, глотку не перерезали. Хорошо, с иконами и крестом для русича хозяин-Витовт не перепутал. Василий опустился на колени и прочитал Отче Наш и Богородицу, и к Ангелу-хранителю. Горячо проговорил заветные слова: «Святый Ангеле, возьми несчастную и безвольную руку мою и выведи меня на путь спасения». Поблагодарил небеса и за удачное путешествие, и за гостеприимного хозяина. Все, что было с ним после Орды, внушало надежду на будущее. Как по маслу шло. Дай-то Бог, чтобы и впредь так было. На столе, как и сказал мажордом, ждали нехитрые яства. Василий с радостью заморил червячка: отведал пирога с мясом и капустой, и сладкого, с малиной и клубникой, запил вином, умиротворенно вздохнул.

Тем временем Стяпас приготовил княжичу медное корыто с дороги, обложенное полотенцами и наполненное горячей водой, в котором русский княжич и помылся с превеликим удовольствием, потом облачился в тонкую поддевку и ярко-красную шелковую рубаху, синий кушак и синие шальвары, и сафьяновые сапожки одел с тисненым узором и крутыми носами. А сапог было пять пар – на выбор. Какие подойдут. И все из лучшей овечьей кожи и с хитрым рисунком.

– Этот наряд – подарок великого князя Витовта, – еще до омовения объяснил ему слуга-литовец и вежливо поклонился.

– Благодарствую, – кивнул Василий. – Добр князь, слов нет.

Тут и вошел Августас Богданович, справиться, все ли по нраву московскому княжичу.

Василия так и подмывало спросить, вот и не выдержал:

– Сподарь Богданович, есть у меня вопрос.

– Да, княжич?

– С хозяином твоим мы уже поговорили. Его пытать не решился. Спрошу у тебя: как здоровье его дочери, княжны Софьи?

– Слава Богу, здорова княжна, – ответил Августас Богданович.

Этого княжичу было мало.

– Интересно, мне сегодня удастся засвидетельствовать почтение Софье Витовтовне?

– Конечно, – с улыбкой ответил литовец. – Она любит пиры и музыкантов.

– Будут музыканты?

– А как же? Куда без них? У нас есть лютнист из Италии, отменный музыкант, и второй лютнист из Франции, тоже хорош.

Василий не унимался:

– А скажи мне, Августас, правду говорят, что княжна София – раскрасавица?

Августас Богданович посмеивался в длинные усы таким бесхитростным вопросам гостя. Молодость, что тут поделаешь!

– Истинная правда, княжич. Так хороша дева наша, что глаза слепнут. Ангел! На моих глазах росла. Я ее и крохой нянчил, и девочкой конфетами угощал, и за ручку водил. А теперь вот невестой стала. – Он должен был закончить мысль. – Воздыхателей много вокруг, да нет равных деве нашей.

– А принцы заморские?

– Говорить по правде, давно бы улетел наш ангел в какое соседнее королевство, да Ягайло, король польский и сюзерен нашего князя Витовта, не дает на то свое добро. Все хочет ей своего жениха найти. Хочет, да не может пока что.

– А сама княжна Софья желает замуж?

– Ну а ты сам как думаешь, княжич? – в очередной раз усмехнулся посеребренный сединой Августас Богданович. – Какая шестнадцатилетняя дева не хочет замуж-то? Коли всем видом она уже стала женщиной?

– И то верно, – кивнул Василий. – Спасибо тебе, сподарь Богданович. Буду готовиться к пиру.

И вот теперь стоял он перед медным зеркалом, умытый и свежий, в роскошной алой рубахе, подпоясанной синим кушаком, стройный и сильный, русый, синеглазый, едва скрывавший улыбку, и отчаянно нравился самому себе.

– Хорош, – тихонько прошептал он. – Очень хорош! Кабы только и княжна была такой, какой все ее описывают. Не врут же они, наконец?

В дверь постучали – настоятельно и четко.

– Войдите! – крикнул Василий.

Дверь открылась, и вошел другой вельможа. Сразу было ясно: куда более важный, чем Богданович! С чеканным непроницаемым лицом, как и положено аристократу самого высокого ранга.

– Здравствуй, великий князь. Нас не представили, князь Иван Гольшанский, – коротко поклонился он, ответил ему поклоном и Василий. – Великий князь Витовт и великая княгиня Анна ждут тебя в тронной зале. Идем, я сам провожу тебя.

Иван Ольгимундович Гольшанский был самым авторитетным вельможей при дворе Витовта, а заодно и шурином – они взяли в жены родных сестер: Анну и Агриппину. Прадед Гольшанского занимал то же место почти сто лет назад при далеком прадеде Витовта – князе Будивиде. Одним словом, Иван Гольшанский был самым доверенным лицом великого князя литовского, делил с ним былые победы, а позже изгнание и невзгоды. И конечно, надежды на светлое будущее.

В сопровождении двух оруженосцев они прошли по коридорам, где тут и там при свете факелов стояли охранники с алебардами, при мечах, и остановились у высоких дверей тронной залы. Стражники потянули тяжелые створки, и те открыли княжичу перспективу просторной залы, погруженной в сумрак, с распахнутыми в летнюю ночь стрельчатыми окнами.

– Ступай, княжич, не робей, – подсказал князь Гольшанский.

– Да я и не робею, – с достоинством откликнулся Василий. – С чего бы?

Хотел бросить дерзость через плечо, мол: «Я три года мальчишкой в Орде входил в залы Сарая, только потеснее, тишайшие и страшные, и каждый раз думал: зарежут – не зарежут? Или на завтра оставят? Кто меня еще сильнее напугает, чем татары? Разве что сам дьявол». Хотел сказать, да передумал.

– Руку великой княгине не забудь поцеловать, – прошептал Гольшанский.

– А надо? – обернулся Василий.

– Необходимо, – заверил его литовский князь.

Иван Гольшанский за ним не последовал. Створки дверей за Василием захлопнулись. «Только не пугай мальчика, несносный!» – услышал он отдаленный женский голос. «Что ты, Анна! Этого не буду! – ответил мужской. – Этот дорогого стоит! Его я искал, принца!» – «Сейчас и поглядим…» – исполненный любопытства, прозвучал голос женщины. «О ком они? – думал Василий. – Обо мне?»

В отдалении горели факела, на возвышении, на троне, читались двумя силуэтами мужчина и женщина. Один силуэт, кряжистый, мощный, широкоплечий, был уже знаком – Витовта…

– Подойди к нам, великий князь, будь так любезен, – позвал литовец. – Моя супруга Анна так ждала этой встречи…

Василий подошел. Князь переоделся. Теперь Витовт был в бордовом кафтане поверх изумрудной котты, в малиновом берете, с тяжелой золотой цепью на груди. Все пальцы мощных рук литовца, лежавших на подлокотниках, так и сверкали дорогими перстнями. Но русич смотрел не столько на хитрого вепря Витовта, сколько на его вторую половину. Сильная и статная, с красивым волевым лицом, Анна Святославовна, из смоленских княгинь, открыто улыбнулась молодому русичу. Только одета для русского глаза она была необычно – в синее европейское платье. Поймав призывный кивок Витовта, княжич Василий поднялся на возвышение.

– Здравствуй, великий князь, – проговорила тридцатипятилетняя княгиня Анна. – Рада приветствовать тебя в наше доме, – и протянула ему холеную руку в перстнях для поцелуя. – Это честь для нас.

– Здравствуй, великая княгиня, – молодой гость смело перехватил ее руку и в поклоне приложился к ней губами. – Честь для меня.

– Галантно, – откликнулась княгиня. – Дай же, милый, я погляжу на тебя…

Василий тотчас вспомнил слова наставника Добрыни: «Матушке придись по нраву! Плечи раздвинь, гоголем пройдись перед ней! Повезет – теща твоя будет!»

Статный, да в красной рубахе, да под синим кушаком, Василий бесхитростно развел руками:

– Вот он я, смотрите и любуйтесь, государь и государыня! Весь перед вами, как на ладони!

– И смелый, и нравом веселый, – довольная, кивнула Анна.

Легендарная она была для Литвы женщина. Отважная, иногда до безрассудства. Сколько раз Анна рисковала ради любимого мужа своей жизнью! И когда вместе с ним, переодетым в служанку, покидала темницу, где только что убили ее свекра; и когда не раз оставалась в качестве заложницы у тевтонцев, куда ее определял интриган и неунывающий клятвопреступник Витовт. Разменная монета в его политике! Но самая дорогая монета, цены которой не было.

– Хорош сокол, – оглядев молодого человека, со знанием дела сказала великая княгиня. – Очень хорош. Красавец просто! Что скажешь, дорогой муж? – обернулась она к Витовту.

– Тебе, как женщине, виднее, – тоже безмерно довольный, ответил тот. – Но думаю, что гость наш – истинный клад. Золотник!

– Благодарю за добрые слово, – поклонился Василий, а сам подумал: «Эка они распелись!»

– И великий князь Дмитрий Иванович молодчина, – закончил мысль литовский государь. – Такого наследника подарил Москве.

– Не завидуй, – бросила мужу княгиня Анна. – У тебя прекрасная дочь, и она еще родит тебе внуков. Твоих и всей Литвы наследников.

– Помню, милая, помню и верю, – цепко глядя в глаза Василию, многозначительно улыбнулся Витовт. – Расскажешь нам о том, как на свободе оказался, княжич? Княгиня очень хотела услышать.

– Очень хотела, – кивком подтвердила та.

Василий пожал плечами:

– Отчего не рассказать – расскажу.

Хозяин окликнул стоявшую в глубокой тени прислугу:

– Кресло князю!

Прислуга поставила для гостя роскошное кресло, и Василий сел напротив хозяев. Беседа их была недолгой, но содержательной. Великий князь Витовт и великая княгиня Анна хотели услышать о московском погроме, устроенном татарами, о вынужденном плене, о бегстве Василия из Орды. Близость к хану Тохтамышу и сам дерзкий побег взволновали их обоих, особенно княгиню. Так молод, и столько испытал! Добрыня мог быть доволен: молодой человек понравился хозяйке Бреста.

– Ну так что, мужчины, пора? – когда рассказ княжича был окончен, спросила Анна и взглянула на мужа.

– Готов, княжич, пировать? – встал с трона Витовт. – Твой нынче праздник.

– Как у нас на Руси говорят: «Где пить да есть досытца, туда душа и просится», – кивнул Василий. – Идем, великий князь.

– Отлично! – Витовт протянул руку жене: – Милая княгиня, душа моя, прошу.

– Дорогой князь, сердце мое, – вложив в его лапу пальцы в перстнях, Анна Святославовна поднялась вслед за мужем. – Только надо справиться, как там наша дочка.

Витовт громко хлопнул три раза в ладоши. В зал вошел Радвила, но близко не подошел – остался на расстоянии.

– Софья где? – издалека спросил его господин.

– Одевается, великий князь! Платья примеряет!

Витовт густо по-кабаньи хмыкнул:

– А вот я сам у нее и справлюсь, какое сейчас по счету платье пошло. Потороплю нашу деву-красу.

– Поторопи-поторопи, – неожиданно согласилась Анна Святославовна. – Меня княжич сопроводит.

Они с великой княгиней чинно шли по каменному коридору, вдоль которого горели факела, неровно освещая путь.

Шум голосов приближался – так бывает в преддверии великих застолий. Вино уже отпито, и закусками гости побаловались, аппетит разогрели; языки развязаны, все ждут начало большого праздника.

Им оставалось идти всего ничего, когда Анна обернулась:

– Княжич…

– Да, великая княгиня?

В свете факелов, которые несли оруженосцы, глаза Анны Святославовны лукаво блеснули:

– Не забудь и моей дочери поцеловать руку, ей будет очень приятно. Софья – куртуазная принцесса, рыцарские книжки читает. Дорогой цветок!

– Спасибо тебе, великая княгиня, не забуду. Все исполню.

Не привык он в Орде женщинам и девицам руки целовать: там все женщины – товар. Да и юные молдаванки по горным деревням тоже к тонкостям не привыкли. А стало быть, переучиваться придется. По дороге к ним присоединился митрополит Киприан в парадном облачении – в черных одеждах и сферическом белом клобуке с золотым крестом в навершии. Все должны были увидеть, кто прибыл в православную Литву, которую решили перекрестить на католический лад проклятые паписты. Великая княгиня поцеловала его руку, он коротко благословил ее.

Тихо спросил:

– Как тебе наш московский юноша, дочь моя?

– Не юноша он – взрослый муж, – ответила та, – для женских глаз загляденье и для сердца женского отрада.

– Так я и думал, – согласился митрополит.

За Киприаном потянулись Добрыня Никитич и Афанасий Данилович Кречет, Митька и Амира.

Хозяйку замка, а с ней именитых гостей из далекой Московии громко объявили глашатаи.

И вот, они вошли в залу. Облаченный в шелковую красную рубаху, Василий Дмитриевич стягивал на себя взгляды всех аристократов без исключения. Будто для того ему такой наряд и дали. Во все глаза разодетые литовцы и литовки смотрели на статного наследника московского престола. Сын самого Донского прибыл к ним! Половина сподарей билась с Дмитрием Ивановичем еще до того, как он Донским стал; мира промеж соседей толком и не было: то они гоняли русичей, то русичи гоняли их. Но былые раздоры забываются быстро, если делить сегодня-завтра нечего. А до послезавтра еще дожить надобно. Шепоток одобрения и восторга бойко и щедро бежал по рядам гостей Витовта, готовых приступить к трапезе, особенно среди ярко одетых литовок.

На восточную красавицу Амиру тоже смотрели по-особенному. Так и влекла яркая внешность девушки – черные жемчужные волосы, прямые, обрезавшие уголки вытянутых глаз, ярко-синее платье из шелка и расшитая золотом шапочка, которую она привезла из Орды. Да и слух уже Радвила разнес: воительница, из лука без промаха бьет, одна целой сотни воинов стоит! Как тут не заглядеться.

Василия и Киприана провели к длинному столу у дальней стены, стоявшему на возвышении. В середине его пустовали места для хозяев и почетных гостей. Вдоль боковой стены на подиуме разместились музыканты. Центр залы пустовал – он был приготовлен для скоморохов, жонглеров, глотателей огня, карликов и прочих балагуров из бродячих трупп, которых излавливали на дорогах Европы местные аристократы и тащили в свои замки потехи ради. А те и рады были стараться – пели и плясали, катались кубарем и разыгрывали как просто уморительные, так и самые непристойные сцены, смотря, чего хотели от них владетельные господа. И пили и ели зато в три горла и спали на добрых соломенных тюфяках, а не среди свиней в каком-нибудь селенье.

Русского княжича и митрополита усадили на почетные места. Там же села и хозяйка княжеского дома Анна Святославовна. Рядом с ней пустовало место, и рядом с Василием тоже. Но подле жены должен был сесть муж. А подле юного гостя? Позади стояли младшие стольники и виночерпии. Под нарастающий гул сотни голосов все нетерпеливее ждали великого князя литовского и его светлейшую дочь.

– Я как будто перед битвой, – поделился Василий с митрополитом. – Ног и рук не чую. Судьба ведь моя сейчас решается. Чудо хочу увидеть, не меньше.

– Будет тебе чудо, княжич, – ободрил его Киприан. – Не волнуйся. И меня не стесняйся, когда чудо рядом с тобой окажется. С вами обоими отныне сам Господь.

И тут, словно услышав важного священника, глашатаи объявили:

– Великий князь литовский Витовт и его дочь княжна София!..

…Вот когда сердце у Василия пронзительно дрогнуло. Вот когда дыхание-то перехватило. Он даже кулаки от волнения под столом изо всей силы сжал. Сейчас, сейчас!..

И они вошли в залу – отец и дочь. Князь вел ее так торжественно, держа в правой руке ее левую, как ведет любой отец свою дочку под венец. А дочь его плыла в небесно-лазоревом платье, заметно приталенном, с золотым пояском на бедрах, в белоснежном покрывале на золотисто-русых волосах, и золотой обруч, похожий и на венец и корону, венчал ее лоб. А хитрая прозрачная вуаль, идущая снизу, и закрывала ее полуобнаженные плечи и шею и открывала одновременно, отчего княжна выглядела еще более обольстительно. Шея у принцессы была лебединой, плечи ровны и белы. Но лицо, очерченное со всех сторон легкими материалами, так взволновало княжича Василия, что сердце его глухим набатом пошло по всей молодецкой груди. Вот-вот, и выпрыгнет. Не соврала молва, ни словом не соврала – увидел он ангела с ясными синими глазами и пухлым розовым девичьим ртом, и ангел этот шел прямо к нему. Румянец пылал на ее щеках, и чем ближе она подходила к Василию, тем сильнее горело ее лицо, но он, юноша, и сам уже вспыхнул, загорелся всем естеством.

– Встань, княжич, – назидательно подсказал ему Киприан.

А то Василий так и хлопал бы глазами. Чувствуя, как бешено кипит его лицо, Василий подскочил со своего кресла, чуть не опрокинув то назад. Все дело в том, что София смотрела на него точно так же, как и он на нее. Жадно изучала каждую черточку в его лице, линию губ, носа, ясные синие глаза. У них и цвет глаз был одинаковый, и упрямо вздернутые подбородки. Только Василий не услышал слов Витовта, да и не мог услышать, а тот еще на подходе сказал: «Ну вот, доченька, и нашел я тебе братика-красавца, как ты хотела». – «Это и есть жених мой?» – с трепетом спросила она, оглядывая статную фигуру московского красавчика. «Он самый. Хорош?» – «Всем хорош, батюшка!» – ответила дочка. «Ну и слава Богу», – прошептал Витовт, подводя единственное Богом данное дитя к юноше.

– Познакомься, княжич, моя дочь – София Витовтовна, – представил он ее московиту. – Познакомься, Софьюшка, это наследник великого Московского княжества – Василий Дмитриевич. Прошу вас любить друг друга и жаловать.

Василий, хоть и необученный европейскому этикету, выросший дикарем, но перехватил протянутую ему руку юной девы, как подсказала ее матушка Анна, склонился и приложил к ее пальцам пылающие губы. И только потом посмотрел в небесно-голубые глаза девы, будто светившиеся изнутри.

– Бесконечно рад, София Витовтовна, нашему знакомству.

– И я рада, Василий Дмитриевич, – уже и лицом, и душой и сердцем, ничего не скрывая, просияла она. – Очень рада.

Княгиня Анна, не скрывая любопытства, поглядывала на молодых. Она даже не сомневалась: споются голуби! Слуги отодвинули перед юной княжной кресло и она села рядом с тем, кого так легко отец выбрал ей в женихи. Затем те же слуги отодвинули и кресло-трон хозяина. Но великий князь Витовт не спешил занять свое место рядом с женой. Он поднял наполненный виночерпиями серебряный кубок.

– Предлагаю первый тост за наших гостей и московского княжича Василия Дмитриевича! – громко сказал он.

И все гости шумно встали и подняли свои кубки. Никто более не сомневался, отчего так помпезно и символично был устроен этот прием, почему их София оказалась в таком непривычно открытом, но следовавшем законам той моды, платье, а ведь прежде отец не позволял ей так одеваться, и почему голову княжны венчал белый платок с золотым обручем – символ девственности и чистоты. Все было наполнено символами в этой встрече двух таких юных и таких важных персон центральноевропейской политики.

Выпив кубки до дна, все заняли свои места и охотно принялись за трапезу. От гостеприимного хозяина Брест-Литовского, великого князя Витовта, во все стороны волнами шла бычья сила. Его отец Кейстут был таким же, на языческих пирах гнул в пудовых кулаках подковы, на спор хватал взрослого бычка за рога и валил того на землю; Витовт пошел в него один в один – и лицом, и статью, и звериной силой, и полководческими талантами. А рядом с Василием, розовая лицом, опустив ресницы, держала в белых ручках нож и вилку чудо-девушка София, в которую он влюбился с первого взгляда.

Впрочем, чего греха таить, как и она в него. И Василий сердцем чувствовал это. Потому что и лицом пылала, и глаза ее синие светились особым светом, которого у нее прежде и не видели, и улыбка не сходила с алых девичьих губ.

Да, эту встречу разыграли как по нотам, им позволили влюбиться друг в друга. Ведь что нужно юным? Любви и только любви. Ежедневно, ежечасно, ежеминутно. Всякий миг! Кому принадлежит эта удивительная страна, полная трепетных чувств, таких естественных желаний? Молодым сердцам. Вот их и подтолкнули друг к другу, как двух голодных слепых котят.

Даже рядом усадили, чтобы привыкали быть вместе.

Но прежде чем это случилось, был разговор двух людей, от которых и зависела судьба молодых, – еще один судьбоносной разговор, на этот раз Витовта и Киприана. Пока княжич, плескаясь в медном корыте, рисовал в воображении образ будущей невесты, думал-гадал, как поймать Жар-птицу за хвост, и грезил будущей любовью, строгий священник держал перед хитрым литовским князем речь.

– Знаю, что ты, великий князь, три раза поменял веру христианскую, – Киприан произнес это строго, но без осуждения.

В 1382 году, вступив в борьбу с кузеном Ягайло, убийцей своих отца и матери, Витовт ушел из языческой веры предков в христианство – он крестился по католическому обряду под именем Виганд. Так он сделал вынужденный комплимент ненавистным крестоносцам, которые неожиданно встали на его сторону. В 1384 году Витовт замирился с Ягайло и перекрестился по православному обряду под именем Александр. Это было время, когда Литва и Москва стремительно сближались – Ягайло пророчили в невесты дочку Дмитрия Донского. Мать литовских князей Ульяна Тверская, русская великая княжна, истая православная, почти убедила и сына Ягайло со временем стать православным, каким уже стал его родной брат Скиргайло. Но Ягайло, втайне ненавидевший Русь, к величайшей для себя радости, в 1385 году изменил Москве – стал польским королем Владиславом Вторым Ягелло и принял католичество. Чтобы получить от него большие земли и вернуть себе великокняжеское положение, в 1386 году Витовт вновь перекрестился в католичество, на этот раз тоже под именем Александр. И получил Брест-Литовский. Все это не мешало Витовту, памятуя о том, что он сын знаменитой жрицы Бируты, посещать ночами языческие капища. Так о нем судачили за спиной, и князь не спешил наказывать сплетников.

– Обстоятельства сильнее нас, отец, – наливая в свой кубок вина, цинично заметил Витовт. – Так еще древние ромеи говаривали. Думаю, о том ведаешь. Ты же – книжник.

– Ведаю. И не осуждаю тебя. Не от хорошей жизни и не по злому сердцу ты поступал так. Бросало тебя как судно в смертельный шторм от одной скалы к другой. Как выжил, одному Богу ведомо.

– Воистину так, святой отец, – кивнул Витовт, отпивая вина.

Они говорили в самых дальних княжеских покоях, к которым еще нужно было пройти через анфиладу арок и череду дверей, у каждой из которых стояла надежная охрана.

– Знаю, великий князь, и другое, что хуже смерти ты ненавидишь своего двоюродного брата Ягайло, ставшего польским королем и отнявшего у тебя твой родовой удел – Троки.

– И это так, – кивнул Витовт. – В Троках сидит Скиргайло, с которым я обязался вместе отбивать нападения тевтонцев, дважды помогавших мне. Терплю, отче, скрепив сердце и скрипя зубами. Эту муку для меня Ягайло придумал – он любит пытать врагов. А я для него враг такой же, как и он для меня. Но я ему нужен – мой славный меч нужен ему. А второго такого меча во всей Литве нет. Так что терплю, отче.

– Терпи, великий князь, – ободрил его Киприан. – Бог терпел и нам велел. В терпении человек закаляется, как сталь в горниле.

– То-то я смотрю, что стал похож на клинок из дамасской стали! – коротко рассмеялся Витовт. – Десять литовских мечей об меня поломать можно!

Великий князь Литвы прекрасно понимал, что он может быть откровенным с митрополитом Киприаном, православным священником высокого сана, ведь и тот ненавидел Ягелло и всю его папскую армию, которую новоиспеченный польский король приволок за собой на литовскую землю крестить и перекрещивать его земляков.

– У меня святая задача, и она дает мне силы – не позволить православным Литвы уйти в ересь и раскол, – продолжал Киприан, – не дать стать католиками; а тем, кого пока не коснулось слово Иисуса Христа, – твоим сородичам, язычникам-литвинам, – принести спасение, Царствие Небесное. Одним словом, провалить предательскую «Кревскую унию», а если повезет, и создать коалицию государств против Польши. – Витовт слушал его с улыбкой на устах, хитро прищурив глаза. Его не обижала хула православного священника на католиков, в глубине души вера Христова для Витовта оставалась лишь частью той или иной политической сделки. Он бы и еще трижды поменял конфессии, если бы на то была большая нужда. Как и большинство литовцев, Витовт половиной сердца, а может быть, и большей его частью оставался верен своим родовым богам. – А твоя задача – стать вновь великим князем Литовским, – провещевал Киприан, – и не на словах, а на деле, каким был твой достославный отец, а со временем, может быть, не только вернуть свои родные Троки, но и стать хозяином всей Литвы.

Глаза Витовта уже горели огнем больших надежд – сумел Киприан подобраться к нему и его самым сокровенным желаниям.

– Твоими бы устами мед пить, отче.

– По тому, как ты нас встретил, как встретил московского княжича Василия, я сразу понял, что у тебя на уме – познакомить удалого юношу и прекрасную дочку твою Софию. И годами они подходят друг другу, и знатным родом, и обоим пора уже под венец. А вдруг окажутся по нраву друг другу? Вдруг сердца вспыхнут? За Василием – грозный отец стоит, и хоть и потрепали Москву и многие земли русские Тохтамышевы татары пять лет назад, но Дмитрий Иванович вновь силу набрал. Такой союзник тебе как раз и нужен против Ягелло.

– Мне и говорить ничего не надо, а, святой отец? – со всей искренностью теперь уже щедро рассмеялся Витовт. – Ты все уже сказал за меня! Только внимать словам мудреца остается.

– Рад слышать это. Стало быть, мы смотрим в одну сторону.

– Да я бы даже сказал так: зрим в один корень, отче.

– А что, если я скажу, что и Дмитрий Иванович тоже дал добро на это знакомство – Василия и Софии? Знакомство с далеко идущими планами?

Витовт даже кубок отставил.

– Точно дал? – нахмурился литовец.

– Богом клянусь. Тут самое время дать такую клятву.

Литовский князь воодушевленно сжал огромный кулак:

– Выходит, самую главную новость на закуску мне решил оставить, отче?

– Решил, великий князь.

– И как это было? Расскажи.

– Мы посылали в Москву гонцов. Они и привезли от него эту весть, пока мы гостили в Молдавии у Петра Мушаты.

– Стало быть, дело теперь только за молодыми?

– Стало быть, так. Имея на востоке такого свекра, как Дмитрий Донской, ты бы смог, великий князь, иначе разговаривать со своим кузеном, клятвопреступником, что касается веры, и убийцей твоих родителей.

– Еще как иначе, – наполняя вином кубок, кивнул Витовт. – С тевтонцами я рассорился насмерть – они жаждут расправы надо мной. А Ягайло я нужен только для обороны от рыцарей нашей Литвы, потому что лучше меня на этой земле вождя пока что нет, а так бы он давным-давно подослал ко мне отравителей. И Дмитрий Иванович был бы очень кстати как союзник. Тем более, что католическая Польша будет вечно ненавидеть православную Москву, и вотчина Донского будет отвечать ей тем же. Эх, а каков мог быть союз!

– Но есть все то же условие: Литва и все ее земли, ранее бывшие землями великой Киевской Руси, должны быть православными.

– Это мы устроим, – легко махнул рукой Витовт. – Когда надо будет, скажу слово, и все пойдут в ту церковь, которую я назову.

Киприан улыбнулся:

– Звучит отрадно. Стало быть, дело и впрямь только за молодыми. За столом рядом их посади, чтобы локтями терлись – привыкали друг к другу. Так они и пошептаться смогут, не боясь, что их услышат.

Глаза Витовта азартно блеснули:

– Верно говоришь!

– Дай-то Бог, и договорятся о чем-нибудь, – продолжал митрополит. – О конной прогулке по твоим лесам? Любит княжна конные прогулки верхом?

– Еще как любит! Жить без них не может. Наездница хоть куда.

– Вот, видишь. А сопровождать их будут Дмитрий-воин, друг Василия, и Амира-воительница, муж и жена. Вместе с ним из Орды бежали. Сам их венчал в Молдавии. Лучший пример для другой юной пары. На них поглядят Василий и Софья, и рука к руке потянется, и уста к устам.

Витовт так и светился новой идеей, вдохновившей сердце прозорливого политика, бесстрашного воина и смелого авантюриста.

– Хорошо придумано!

– Бог даст, все будут счастливы – и государства наши, Русь и Литва, и церковь православная, и юные сердца. Ведь от этих двух молодых людей целые народы зависеть будут. А мы пока погостим у тебя, домой торопиться не станем.

– Да будет так, – широко улыбнулся Витовт, показав отменные крепкие зубы. – Да будет так, отче!

И вот теперь, сидя за пиршественным столом, Василий, уже искушенный для своих годов любовник, шептал юной княжне:

– Говорили мне о вас, и не раз говорили, Софья Витовтовна, что вы прекрасны, но вы в тысячу раз лучше, чем я смел себе представить.

Шептал, потому что по другую руку от него сидел митрополит Киприан. Да еще сказал так: «Говори с красавицей о чем сердцу захочется, на меня не косись, я всей душой с вами, и благословляю заранее». Стало быть, секретничать не только не воспрещалось, а напротив – поощрялось. Что и придавало уверенности им обоим.

– Спасибо, Василий Дмитриевич, – отвечала она.

И краснела она, и улыбалась, и светились ее глаза.

– А вы охоту любите, Софья Витовтовна?

– Очень люблю! – обернулась она к нему. И вновь, зардевшись еще сильнее, потупила взор. – Я даже из лука стрелять умею – учили меня воины отца моего. Не слишком хорошо, но умею.

– А я в Орде так научился стрелять, как никто другой и не сможет, – хвастливо заметил Василий. Потом задумался. – Только наша Амира, дочь мурзы, меня обойдет.

– Это жена вашего друга?

– Она самая.

– А как вы с ней познакомились? Как из Орды сумели увезти, да еще от батюшки от ее, от татарина?

Вопрос личной свободы очень интересовал венценосную девушку. Василий вспоминал их знакомство и подбирал слова.

– Что такое, Василий Дмитриевич?

– Это было не совсем обычное знакомство, София Витовтовна. О таком даже говорить неловко…

Глаза княжны вспыхнули любопытством:

– Расскажите!

– Мы ее увидели в степи, когда она голышом в озере купалась.

Софья рассмеялась, даже ладонью рот прикрыла.

– А-я-яй, как нехорошо подглядывать за девушкой!

– Да мы же не нарочно. Случайно на нее выехали. За кустами спрятались. А она услышала нас и бросилась за луком. Тетиву со стрелой натянула, на наш куст направила и говорит: выходите, иначе убью. Мы и вышли.

– И она все голышом была?

– Ну да.

Смешливая княжна Софья даже глаза прикрыла:

– Ой, как неловко!

– Тут Митька в нее и влюбился.

– А вы не влюбились?

– Я должен был свою принцессу встретить, – хитро ответил он. – А потом вместе и бежали. За нами послали большой отряд, перебили бы нас, если бы не Амира. Ночь была. Они с Митькой со стороны поля в один миг половину татар положили стрелами.

– Да ну?!

– Да, ей это запросто. В Молдавии Амира христианкой стала, там они в церкви с Митькой и венчались.

– Красиво, – мечтательно вздохнула Софья. – Очень красиво! И так куртуазно, – добавила она. – Как в романах!

«А я вот ничего не читал, кроме Библии и молитвенника, – думал Василий. – Не пришлось пока…»

А вслух сказал:

– Теперь жить друг без друга не могут – родные души.

– Значит, Господь к ним милостив.

– Воистину так. А какую охоту вы предпочитаете, Софья Витовтовна?

– На оленя. Хотя мне всегда жалко в оленя стрелять. У них глаза такие красивые. И умные. Будто оленю все тайны леса ведомы.

– Поэтому я медведей и кабанов предпочитаю, – заявил Василий.

– А не страшно?

– Всем людям страшно, так наш Добрыня говорит, сила человека в том, чтобы перебороть страх.

– Мудро говорит, – она вдруг встрепенулась: – А вы танцевать любите, Василий Дмитриевич? – бойко спросила литовская княжна.

– Танцевать? – удивился он.

– Ну да: рыцарские танцы? – подсказала Софья. – Мне батюшка даже учителя танцев из Польши нанимал. Меня разным танцам учили. Медленные: павану танцевать учили, куранту, аллемандру. И быстрые: вольт и гильярду, бранль.

– Танцы… – отчасти растерянно пробормотал он.

И вдруг Василий понял, что как раз танцевать он и не умел. И книжки куртуазные не читал, и танцевать не умел. И где бы ему научиться было? По скоморошьи он умел, еще в детстве его натаскали отцовские затейники, и вприсядку, и кувырком, но другие? Потом его в Орду отдали – там не до танцев было. Там свои танцовщицы были – все голыми бедрами круги выписывали. И у Петра Мушаты, в его медвежьем углу, тоже не до плясок куртуазных оказалось: там на медведя ходили, да на волка, да на кабана и оленя. Кружились молдаванки господаря во время пиров, из простых девок, кружились да глазами стреляли, загляденье просто, но то деревенские танцы были. На потеху господам, таким, как он, московский княжич.

– Почему вы замолчали, Василий Дмитриевич? Я что-то не то сказала? Обидела вас?

– Нет, что вы, – покачал он головой, – тут другое… Софья Витовтовна…

– Да?

– Меня в одиннадцать лет, мальчишкой, в Орду отдали заложником, чтобы проклятый Тохтамыш еще раз на Русь не пошел, там я научился многим военным наукам, и верховой езде в том числе; потом я беглецом стал. Негде мне было учиться танцам и романы читать.

Понимая его неловкость и свою настырность, Софья непроизвольно положила руку на его сильную кисть, привычную к мечу и луку.

– Я вас научу танцам, Василий Дмитриевич. А книги вам сама прочитаю. Если захотите, конечно.

– Очень захочу, – кивнул он.

– Хорошо, – Софья набралась смелости и сжала его пальцы. – Очень хорошо.

– Давайте так, Софья Витовтовна, уж поскольку ваш батюшка совсем не против нашего общения. Днем мы охотимся, а вечером вы учите меня танцам. И романы мне читаете. Завтра и начнем. Идет?

Глаза ее лукаво блеснули:

– Еще как идет, Василий Дмитриевич.

Многие, кто сидел близко, отметили, что между московским княжичем и литовской княжной идет очень оживленный и теплый диалог. Что оба молодых человека то и дело шепчутся и улыбаются друг другу, даже руками успели коснуться, и что самое главное – у обоих так притягательно и жадно горят глаза.

А что еще нужно для первой встречи?

Наконец, в разгар пира, Витовт потянулся к своему юному гостю, заодно он решил привлечь и внимание дочери.

– А не отправиться ли вам завтра на охоту, молодые люди? – громко, перекрикивая лютни, барабаны и флейты, спросил он. – Или просто на конную прогулку?

Василий Московский с ответом ждать не заставил:

– А мы уже обо всем договорились, Витовт Кейстутович, завтра в обед мы с Софьей Витовтовной едем на куропаток охотиться.

– Неплохо, – пробормотал тот. – Софьюшка, значит, будете с княжичем куропаток бить?

Софья кивнула:

– Будем, батюшка. А если повезет, то и на оленя пойдем. Василий Дмитриевич такое про охоту рассказал, что теперь я просто обязана своими глазами увидать, каков он в деле.

Витовта, разогретого вином, позабавила эта новость – все складывалось так, будто на небесах все уже решили и за родителей, и за молодых, и за оба государства.

– Слышишь, матушка? – обратился он к жене. – Они завтра на охоту едут? За куропатками!

Великая княгиня Анна с улыбкой пожала плечами:

– А я другого и не ожидала, батюшка мой.

Софья поторопилась и другую новость сообщить родителям:

– А еще Василий Дмитриевич пообещал научить меня стрелять по-ордынски. Разве я могла отказаться?

– Никак не могла, – покачал головой Витовт и взглянул на митрополита Киприана. – Святой отец! Они уже без нас договорились завтра на охоту за оленем отправиться, веришь?

– Отчего не поверить, великий князь? – едва пригубливая вино из кубка, умиротворенно кивнул митрополит. – Еще как верю.

– И твой Василий пообещал мою Софью по-татарски стрелять научить, а?

– О-о, тут они и одним днем не обойдутся, – со знанием дела заметил митрополит Киприан. – И неделей тоже, а то и месяцем.

– Верно, татарская стрельба большого мастерства требует! – подыграл Витовт.

В разгар пира митрополит Киприан оказался у открытого стрельчатого окна, растворенного в ночь, рядом с великой княгиней Анной.

– Кто теперь скажет, дочь моя, что нет в этом проведения Господня?

– Никто, святой отец, – согласилась хозяйка Бреста.

– Но не только за молодых я ратую – обо всем православном мире забочусь, – признался митрополит. – Оградить от скверны его хочу, и от проклятого Ягелло. А за Василия и вашу красу Софьюшку я все эти дни молиться буду, – улыбка пророчествующего мудреца пробежала по его губам: – Но уже чую, – горячо прошептал он, – сладится у них!

Весь следующий день Василий и Софья носились по зеленым окрестностям Брест-Литовска. Все радовало их – жаркий августовский день, пение тысяч птиц вокруг, когда юные всадники вели коней рысью через лесочки и березовые рощицы, когда переходили в галоп и пролетали поля и луга, а рядом то и дело отражали солнце озера и тонкие речки, что впадали в Буг или в Мухавец; когда молодые люди теряли время под синим русско-литовским небом, и оно, с редкими облачками, размеренными и ленивыми, объединяло молодых людей, щедро наполняло счастьем, возносило души в пределы горнего мира. Кто сказал, что не бывает рая на земле? Бывает! Когда два юных сердца бьются в такт, а жизнь кажется вечным подарком Создателя.

Под Василием ярился тонконогий белый жеребец Витязь, тренированный для быстрого и долгого бега, княжич сам его выбрал, под княжной Софьей – рыжая в белых яблоках, изящная, но сильная Жемина, ее давняя любимица.

Вчера пир и знакомство, нынче – конная прогулка. Как и сговорились за столом. Софья, как и все юные аристократки, оказалась отличной наездницей. У нее и лук был за спиной, и кинжал у широкого кожаного пояса. Одета она была в европейский изумрудный кафтан и шоссы, заправленные в сафьяновые, расшитые серебром, высокие сапоги. Увидев ее в мужском костюме, Василий так и оторопел.

– Как я вам, Василий Дмитриевич? – видя его замешательство, спросила она.

– Красота во плоти, – не задумываясь, ответил он. – Богом клянусь.

Софья зарделась еще сильнее.

– Это мне из Кракова костюм прислали, – похвалилась княжна. – А его срисовали с костюма герцога Бургундского. Вы же знаете, что Бургундия нынче задает тон всей европейской моде?

Нет, этого Василий Дмитриевич не знал и даже о том не задумывался. И стыдно признаться, о такой стране, как Бургундия, он и не слышал. Но как этот костюм подчеркивал ее природную девичью стать! На русой голове юной девы был широкий малиновый берет, расшитый золотом и каменьями, заломленный на один бок, да так сильно, что касался ее левого плеча. Одним словом, глаз не отвести. Только так ли одеваются на охоту? Или в таких вот нарядах прекрасные дамы хотят ослепить и без того уже ослепленного, раненного их красотой желанного кавалера? Вернее всего – второе.

Удалялись они от замка только на юго-восток, чтобы не было опасности попасться тевтонцам. Вдруг те надумают совершить внезапный набег? Как они это делали сотни раз за долгую историю немецко-литовских раздоров. Витовт сам проложил молодым людям маршрут для их первого путешествия вдвоем и долго наставлял Августаса Богдановича, как следовать за юным княжичем и княжной, и на каком расстоянии, чтобы и не мешать, и помочь, если что, защитить.

– Нравиться вам тут, Василий Дмитриевич? – кивнув вперед, спросила Софья.

– Очень нравится, Софья Витовтовна, – воодушевленно ответил Василий. – Все вокруг как дома, на Руси: и поля, и леса, и речки с озерами. Очень мне нравится ваш край и ваш дом!

– Только не мой это дом, – ответила с сожалением Софья. – Мой дом в Троках – он на севере отсюда, – она даже рукой махнула в том направлении: – Во-он там. В Трокайском замке нянчили меня в люльке няньки мои, по его лесам бегала я за ягодой и цветами под приглядом батюшкиных слуг. Счастливое у меня было детство, Василий Дмитриевич, пока не началась война. Батюшку моего лишил родного дома брат его двоюродный – Ягайло, который нынче король Польши, и зовут его Владислав Второй Ягелло.

– Тот, который убил ваших дедушку и бабашку, Софья Витовтовна?

– Он самый, – кивнула она. – Будь он проклят.

Василию уже рассказали, в какой котел политических противоречий и кровных распрей он залетел ненароком. Но и Русь Московская была таким же бурлящии котлом, и Орда без границ и края, и Литва со всеми ее обширными землями. Не привыкать! Всё искупали веселые синие глаза княжны Софьи, улыбка на ее алых губах, румянец на юных щечках. Часами любуйся – не надоест!

– Почему вы улыбаетесь? – спросила она.

– На вас любуюсь.

– Ясно, – как же ей приятно было это слышать! Но прошлое никак не отпускало. – Ягайло наши Троки отдал своему родному брату – Скиргайло, тот сейчас там и правит. Но батюшка мой, знаю это, все сделает, чтобы вернуть родовое княжество себе, – уверенно сказала она. – Но мне и тут хорошо, – пока кони их шли рысью вдоль густого соснового бора, Софья оглянула округу. – Все как дома. И все лучше, чем у рыцарей проклятущих в их замках прятаться. Плохо быть изгнанником – живешь с камнем на сердце. Просыпаешься, вспоминаешь, где ты, и плачешь.

– Это мне знакомо, – кивнул Василий. – Чужбина. А сколько лет вам тогда было, Софья Витовтовна? – спросил он. – Когда вас с родной земли свели?

– Сейчас мне шестнадцать. Тогда было одиннадцать. Стало быть, пять лет назад это было.

– Подумать только, а я в одиннадцать лет Москву увидел сожженную татарами, тысячи тел – мужчин и женщин, стариков, молодых людей и детей малых, грудных совсем. Никого татарва не пожалела. Тоже пять лет назад. Смертной косой Тохтамыш прошелся по нашей вотчине. А еще полгода спустя меня в Орду отвезли и бросили там погибать. Плохо мне было. Очень плохо. Если бы не Добрыня и Митька, не сдюжил бы я того плена.

Но светлая грусть пролетела все-таки по лицу княжича – это был трепетный отзвук, воспоминание о другой женщине, о Насиме, любимой им, любившей его и не пожалевшей ради него своей жизни.

– В один год? – спросила девушка. – Как похожи наши судьбы, правда?

– Очень похожи, – согласился он.

Но это была правда – и походили они друг на друга, хотя одной крови в них было немного. Красивые открытые лица, ясные глаза и улыбки. И судьбой тоже походили они, хотя прожили на белом свете всего ничего…

– Дайте мне вашу руку, – попросила Софья.

На скаку, он протянул ей руку:

– Вот она.

Софья перехватила ее, сжала его пальцы.

– Спасибо вам, Василий Дмитриевич.

– За что?

– За все, – очень искренне ответила Софья. – За то, что Бог послал вас с друзьями и слугами к нам в гости. За то, что вы такой славный.

– И вам спасибо, Софья Витовтовна. За то, что вы красавица такая, и умница, и наездница хоть куда. И за то, что мне с вами очень хорошо. Будто мы знакомы были всю жизнь!

– От ваших слов у меня дыхание перехватило, – честно призналась она.

– Так я правду говорю.

– Оттого и перехватило, Василий Дмитриевич. У меня ведь такое же чувство.

Василий оглянулся. На расстоянии за ним и Софьей следовали Митька и Амира, и уже далее за их спинами – небольшой отряд из отборных людей великого князя литовского под предводительством Августаса Богдановича и его сына Радвилы. Литовцы, отец и сын, уже были знакомы с московским княжичем, и не имело смысла искать других телохранителей и провожатых. Вот они-то и тревожили Софью – она тоже несколько раз оглядывалась на них.

– Следят? – не оглядываясь на этот раз, спросила Софья.

– Еще как следят. Прямо ястребы!

– Да уж, хвостом привязались, – девушка вздернула упрямый подбородок. – Вот сейчас поверну коня и обрушусь на Богдановича. Все ему выскажу!

– Он волю вашего батюшки исполняет, я уверен в этом.

Софья вздохнула.

– Воистину так.

«Да, права она, тут и за руки толком не подержишься, – думал Василий. А так бы хотелось! Без пригляда. Без вислоусого и строгого лицом Августаса Богдановича и его небольшой рати за спиной».

Так день за днем они катались целую неделю. Даже Митька и Амира и те уже стали надоедать Василию своей неотступностью. Какие тут тевтонские рыцари? Какие тут поляки? Хотя и поляки теперь были союзниками. Никого, кроме пахарей, ломавших перед ними шапки, и жниц, с любопытством разглядывающих господ из замка с Берестяного острова.

У красивых озер, у тонких мостков Василий уже не раз подхватывал Софью из седла, она трогательно упиралась ему руками в плечи и прыгала на землю. Она и сама могла бы легко выпрыгнуть из седла, но этикет повелевал: помоги даме! И Василий помогал. А так хотелось приобнять деву, когда она легким перышком оказывалась в его руках. Когда он ловил ее чистое дыхание на своих губах. Ароматной ягодой и молоком пахло от нее. Вот бы впиться в эти губы своими губами, мечтал он. Поначалу нежно, а потом сильнее, яростнее. Так хотелось влюбить ее в себя, всю, без остатка. Потому что сам он уже надышаться не мог на нее.

Ах, юность! Чтобы вспыхнуло сердце, хватает одной малой искры. А пламя до небес будет!..

– Поедем быстрее? – как-то раз с азартом предложила Софья. – Оторвемся от наших надзирателей?

Совсем не тихоня была литовская княжна – горячо пылало в груди девичье сердце. Да и было от кого взяться этому огню – отец и дед – Витовт и Кейстут – бойцы от природы, повелители целого народа, прадед и прапрадед – Гедимин и Витень – тоже. Бабка – Бирута – мудрая языческая жрица, первая из первых в своем ремесле. Мать, Анна, из смоленских великих князей Рюриковичей, жизнью рискуя, хитростью мужа спасла из застенков. Так с чего бы ей, Софье, тихоней быть?

– Поедем! – подхватил он.

И оба пришпорили коней. Белый Витязь, словно только и ждавший такой команды, ветром рванул вперед, но и Жемина, тонконогая красотка в яблоках, не отставала от него.

И ведь оторвались – никого не оставили за спиной!

У очередного горбатого мосточка через речушку, глядя на поспевающую за ними охрану, Софья сказала:

– Я сегодня с отцом поговорю.

– О чем?

– А вот завтра и узнаете, Василий Дмитриевич, – хитро прищурив глаза, ответила она. – Прежде скажу – так не сбудется.

– Я ждать умею, – заинтригованный, кивнул княжич Василий. – Научился, Софья Витовтовна.

Вечером того же дня Софья вошла в покои к отцу и матери, сказала напрямую:

– Они нам вздохнуть свободно не дают.

Витовт переглянулся с женой.

– Кто тебе дышать мешает, доченька? – спросил Витовт.

– Августас Богданович со своей стаей коршунов. Искололи нам спины взглядами, батюшка. Радвила особенно. Мы быстрее, они быстрее. Мы встанем, они встанут. Василий Дмитриевич как на иголках, и я как на иголках. Сил уже никаких нет.

– Молодец, – кивнула на дочь Анна. – Берет судьбу в свои руки. Шестнадцать лет девочке, а мудрости не занимать.

– Спасибо, матушка, – Софья сделала короткий реверанс. – Если за мной такой пригляд будет, мы только о погоде и сможем говорить. Мы уже все облака пересчитали. А погода и без того хорошая, кстати. Как раз для прогулок – и под солнышком, и под луной. Мы хотим о другом говорить… Василий Дмитриевич хочет, я уверена в этом…

И вновь муж и жена, великий князь и великая княжна, переглянулись. Желание их дочери, княжны, и желание юного московского гостя полностью совпадало с планами дальновидного политика-отца. Двух политиков-отцов, если на то пошло, и еще одного отца святого.

– Я завтра же с ним поговорю, с Августасом, – уточнил Витовт. – Будь покойна, дочка.

– Когда поговорите, батюшка, тогда и буду спокойна.

…В этот вечер она играла на лютне для своего гостя, ей подыгрывали два музыканта, фрейлины смеялись, разглядывая статного красавца из Московии, служанки разносили сладости и вино. Потом Софья учила Василия Дмитриевича модным танцам, он все схватывал на лету, потому что ловким был и от природы, и от ордынской неспокойной жизни, и от вечного бегства, затем вновь брала струнный инструмент и вновь играла и таинственно улыбалась…

В обед, перед прогулкой, Витовт перехватил отряд охраны и сам строго наказал Богдановичу:

– На пятки молодым не наступайте, ясно?

– Там мы охранять их должны, – попытался возразить пожилой Августас. – И честь великой княжны, дочери твоей, должны охранять.

– Вот и охраняйте, да издалека. Чтобы спины им взглядами не кололи – дырки оставите. Что еще не ясно? Пусть подольше одни побудут. Только на пользу пойдет.

– И что оттого за польза будет? – спросил вислоусый Августас Богданович.

Витовт усмехнулся:

– А сам догадаться не можешь? Ты старше меня на двадцать лет.

Августас хмурился. Вся эта история с московским гостем ему изначально казалась подозрительной. Отправить бы юнца к Дмитрию Ивановичу, а ему тут пиры закатывают. И прежде никогда литовцы с москвичами не дружили, и сам Августас на Москву войной ходил, а тут вдруг такая опека? Рыцарем Августас Богданович был отменным, храбрым, но политического кругозора не хватало. Недаром князь Витовт и веру менял, когда хотел, и вчерашние враги для него уже сегодня союзниками становились, и наоборот. За его мыслями не угнаться было старым товарищам, простым воякам.

– А коли за руки браться станут, великий князь? – осторожно спросил Радвила. – Нам ты не велел касаться лишний раз княжны Софьи. А московиту можно, стало быть?

Ему было обидно: кому-то разрешено, а кому-то нет. Ему вот, Радвиле, нет.

– Я тебя пасти свиней отправлю на недельку; там, в хлеву, все и поймешь, Радвила, – грозно сказал Витовт, и другие рыцари и оруженосцы, кто слушали этот диалог, заржали. – Кто может касаться моей дочери, а кто нет. Не зли меня! Августас! – он кивнул в сторону своему вельможе, и они отошли. – Слушай меня. Все изменилось, как все меняется в этом мире. В мгновение ока изменилось. Пусть руками касаются друг друга столько, сколько им захочется. И в глаза друг другу глядят хоть часами. И даже если скроются от вас – сбегут подальше от ваших глаз, ничего страшного в том не будет.

Августас Богданович нахмурился еще пуще:

– Да как же так? А придворный этикет? А правила? Ты сам их проговаривал, правила эти.

Радвила соображал быстрее отца – лицо его осветилось догадкой, но и ревностью в том числе.

– К черту этикет! – взревел Витовт. – К черту правила! Это – политика. – Он понизил голос. – Мне надо, чтобы княжич Василий в сердце увез ее – дорогую Софьюшку мою. На родину свою. Чтобы только о ней думал в своей татарской Москве, сидя на троне рядом с отцом своим Дмитрием Донским.

– Вот оно что… – дошло до пожилого литовца-тугодума. – Стало быть, решил сосватать их?!

– Я много чего решил за эти дни. Судьбу Литвы решил. На то я и великий князь литовский, сын Кейстута и внук Гедимина. Понял, Августас, мой верный друг и слуга?

«Слуга» прозвучало сейчас особенно убедительно.

– Все понял, великий князь, – кивнул вислоусый вельможа. – Стало быть, тебе виднее.

– Вот и хорошо, а теперь поезжайте на прогулку. Поохотьтесь вволю. – Он хищно улыбнулся: – И без пары оленей сегодня не возвращайтесь. Свежего жарко́го хочу на ужин, из молодой оленины.

Они остановились на высоком холме. Внизу попридержали коней Митька и Амира, за ними – в большом отдалении – отряд литовской охраны. Укрываясь от яркого солнца, все сделали козырьки руками и смотрели на вросших в землю княжича Василия и княжну Софью.

– Подумать только, – щурясь, глядя на молодых людей в седлах, бормотал Августас Богданович своему сыну, – решил Софью за московита отдать!

– Слышал, как князь Гольшанский о том говорил, – тихонько усмехнулся Радвила. – Мол, если за спиной нашего великого князя другой великий князь окажется, что во главе всей Москвы стоит, то и король Польши по-другому со своим братом разговаривать станет. Глядишь, и Троки ему отдаст, а Скиргайло сюда, в Брест, отправит.

– Через Софью дом родной хочет вернуть наш господин? – покачал головой вислоусый воин. – А что? Умно!..

А в стороне от них, чуть впереди, наблюдая за подопечными, Митька сказал Амире:

– Сейчас молнией сорвутся – точно говорю.

– Верно, решают, мгновения ждут, – откликнулась его молодая жена. – Уступить придется.

– Что ж, – сдерживая доброго скакуна, кивнул Митька. – Уступим. Только Богданович поймет ли?

На крутом холме двое всадников будто приготовились к бегству. Витязь потряхивал белой гривой, нетерпеливо бил копытом укрытую высокой травой землю. Рыжая в яблоках Жемина, чувствуя его нетерпение, тоже волновалась. Софья перехватила взгляд княжича, указала кивком головы вперед:

– Вон за теми перелесками мы и скроемся. Что скажете, Василий Дмитриевич?

Тоже укрываясь от солнца козырьком ладони, княжич прищурил глаза:

– Вижу, там дорога делится на три рукава. Идет, Софья Витовтовна. Мои Митька и Амира нас преследовать не станут – я с ними уже поговорил. Пришлось княжескую волю проявить. Сдалась Амира.

– Да уж, от нее не уйдешь, – кивнула Софья с быстрой оглядкой назад, – если она сама не позволит. Хорошо, что проявили волю княжескую, Василий Дмитриевич. – И вдруг вспыхнула: – Едем же, ну?!

– Едем! – отозвался он. – Во весь опор гоним!

– Да!

И оба беспощадно пришпорили своих красавцев-коней. Ветром сорвались с холма и понеслись в сторону перелесков и сверкавших на солнце озер. И скоро ушли от погони, скрылись за островками густых лесочков, въехали в один из них, как в маленькое зеленое царство окунулись, сразу оказались среди шума и гама птичьего, среди моря бабочек, кузнечиков и стрекоз. Все жужжало и пело вокруг. И счастливо так пело и стрекотало!

Василий спрыгнул с Витязя, перехватил по талии Софью, и уже держа в воздухе чмокнул ее в щеку.

– Я ждала этого, – вспыхнув, сказала та, когда он опустил ее на землю.

– И я ждал, – ответил Василий.

Кузнечики так и прыгали на них – только отбивайся. Слепни жадно потянулись к лошадям – те стали отмахиваться хвостами, а головами взялись трясти зло и грозно, фыркая и будто грозно ругаясь.

Он обнял ее за тонкую девичью талию. Костюм охотницы хорошо подчеркивал обольстительные формы юной княжны. Он посмотрел в ее синие озера глаз, она в его – точно такие же. Действительно, похожи были они – и красотой, и статью, и юностью, и чертами лица…

Софья положила пылающую ладонь на его алую от густого румянца щеку. И лицо пылало у княжича, и ладонь княжны. Поди угадай, что горячее.

– Глаза у тебя синие, как васильки, – сказала Софья. – Василек ты мой…

Она словно мысли его читала.

– Тогда и ты Софья-Василиса. У тебя глаза такие же…

Лицо ее тоже зарделось, густо, волнующе.

– Я в губы хочу, – смело произнесла Софья.

Василий только и ждал этого. Сам хотел, и еще как! Обнял ее и стал целовать – долго и жадно, и она отвечала ему с юношеским порывом, еще не разбуженной, но готовой вот-вот проснуться и выплеснуться страстью.

Княжич уже и не помнил, когда его поцелуй был таким долгим и сладким. А Софья обмякла в его руках, ее словно повело от кубка крепкого вина, счастливо смотрела на него из-под ресниц полуоткрытыми глазами, в которых сейчас разлилась муть разбуженного желания.

– Вы любите меня, Василий Дмитриевич? – спросила она.

– Я теперь жить без вас не смогу, Софья Витовтовна, – честно, от всего сердца, признался он. – Богом клянусь.

– Вот кого я ждала, – вздохнула она, – тебя ждала, свет мой Василий.

– И я тебя ждал, Софьюшка, ой как ждал, – он даже головой покачал в подтверждение слов своих. – Уже отчаяться готов был.

– Во сне ты приходил ко мне – ясно теперь вижу: ты это был.

– И ты приходила ко мне…

– Еще хочу… – сказала Софья.

И вновь он обнял ее, и вновь они слились друг с другом в нежном и горячем юношеском поцелуе, слаще которого и нет ничего на белом свете…

Они выехали из леса, назло всем крепко держась друг с другом за руки. Словно в этом лесочке их повенчал сам Господь. Но они оба считали: так оно и было. Их увидели – с одной стороны Митька и Амира, с другой – литовцы-охранники. Понеслись к ним. Литовцы с особой прытью. Да не тут-то было. Василий не выпускал руки своей суженой. Теперь уже никому бы молодые люди не позволили встать у них на дороге.

Витовт обещал зрелище – пришло время устроить его. Во время очередного вечернего пира, на котором, как нарочно, собрался почти весь двор, великий князь литовский сказал русскому княжичу:

– Василий Дмитриевич, ты не раз говорил нам, что овладел в Орде многими военными науками? – спросил и хитро прищурил глаза: – Не так ли?

– Именно так, великий князь, – кивнул светло-русый и синеокий московит. – Ристалища и охота были единственным моим занятием среди татар. – Обманывал он, конечно, Витовта, но тому нечего было знать о душевных заботах и сердечных бедах княжича, о его былой тоске по невольнице-персиянке, это лишь самого Василия касалось. – Ну так мне и батюшка мой, Дмитрий Иванович, наказал, чтобы я овладел татарской военной наукой, включая и верховую езду, и привез ту науку в Московию – других учить. Татары хоть и вредное племя, но сражаться умеют.

– Отменно, отменно, – кивал Витовт, которого, если честно, задевали откровенные прогулки самоуверенного гостя с дочерью, о которых все уже при дворе говорили открыто. – То что нужно. И друзья твои, – он с вызовом посмотрел на Митьку и Амиру, – владеют тем же мастерством?

– Дочь мурзы Амира, жена моего друга Дмитрия, – Василий по очереди перехватил их взгляды, – даже в большей степени владеет, чем я: она родилась в степи и с четырех лет сама управляла конем, а с пяти стреляла из лука и била на озерах утку. К семи уже на оленей перешла, – улыбнулся он, – а к двенадцати – на степных волков.

Все давно – и не один день – с большим интересом разглядывали молчаливую красавицу-степнячку. И видели ее во всеоружии – ордынская Диана-охотница, да и только!

– Отменно, – хитро повторял Витовт, – как же ваши слова разжигают мое любопытство!

– Что вы надумали, батюшка? – чуть озабоченно спросила Софья.

– А то, доченька моя, что хватит вам просто так по лугам да полям носиться, перепелок на перекус бить. Завтра утром мы поглядим, чего стоят три наших ордынца, – он с вызовом кивнул на Василия, Митьку и Амиру. – Увидим, каковы они в деле! Вы готовы, молодые люди? Отдохнуть нынче как следует, а завтра показать себя?

Василий переглянулся с друзьями. Несокрушимая уверенность была на их лицах. Кажется, и Митька, и Амира ждали такого поворота событий. Рано или поздно должны были их поддеть. Ждал его и Василий. Глядя на Витовта, он тоже прищурил глаза: что же им уготовил этот хитрец, прожженный политик, опытный полководец, возможный будущий тесть? К нему с какого боку ни подойди – сам в капкане окажешься. Как решил испытать их? Не по горящим же углям он их ходить заставит?

– Готовы? – переспросил Витовт.

– Мы всегда готовы для ратного подвига, великий князь, – весело и с вызовом ответил Василий. – С именем Господа в сердце как не быть готовыми? Ты слово только скажи.

– А я уже сказал: отдыхайте нынче, завтра я позову вас. Но мой совет, – лукаво усмехнулся он, – много не ешьте и не пейте. Утро встретим в чистом поле, под ласковым небом. Только луки и сабли не забудьте.

Когда гости покидали пиршественный стол, Киприан заботливо спросил у хозяина замка:

– Скажи мне, великий князь, ты ничего опасного не задумал?

– Опасного? – удивился тот.

– Именно так. Что могло бы навредить княжичу?

– Нет, – нарочито серьезно ответил Витовт. – Но постараться ему придется. Он много чего про себя наговорил – пришла пора за свои слова ответ держать.

Слова, прозвучавшие как угроза, совсем уже насторожили Киприана.

– Ты ничего богопротивного не удумал, великий князь? – спросил митрополит.

– Когда это молодецкая ратная потеха была Господу неугодна? – усмехнулся Витовт. – Но ты помолись нынче за княжича Василия, отче, – строго и отчасти дерзко посоветовал Витовт, – глядишь, лишним не будет.

Утром целое воинство выехало в чистое поле да под ясное солнышко под Брест. В сущности, литовское воинство сопровождало трех всадников. В центре ехал Василий на белоснежном Витязе, справа от него – Митька, слева – Амира; у них лошадки тоже были что надо. Перед тремя юными воинами в две цепи ехала литовская охрана, будто нарочно заслоняя перспективу. Командовал ею Августас Богданович, ставший вдруг неприветливым с молодым княжичем. Понял Василий: мстит ему сподарь Богданович за его самовольство, что касалось княжны Софьи. За их дерзкие отлучки мстит ему. Как он посмел с девой ускользать от охраны ее?! И Радвила ухмылялся, без которого тут никак не обошлось бы.

За спиной трех всадников ехал Витовт с большой свитой, были тут почти все рыцари, пировавшие вчера до глубокой ночи. И ехала на свой любимице, рыжей в яблоках Жемине, неприветливая княжна Софья, которая по требованию отца держалась рядом с ним, но гневилась на него, с самого утра словом с ним не обмолвилась, потому что волновалась за возлюбленного и сама ничего не знала о том, что ждет ее Василька. Добрыня с мрачными лицом ехал на своем могучем коне позади княжича, рядом с ним – молчаливый Афанасий Данилович Кречет. Никому не пришлась по нраву тайная задумка Витовта. Ждали худшего – унижения ждали. Потому что передал Киприан своим русичам слова Витовта: пришла, мол, пора за свои слова ответ держать. Только самого митрополита не было – Киприан так и сказал: «Ничего видеть не хочу. Я молиться буду». И отправился со своими клириками в кафедральный православный собор Брест-Литовского.

А чистым поле было далеко не совсем! Там впереди, за цепью конной охраны, что-то уже колыхалось. Словно неприятель дожидался их для битвы.

– Что они задумали? – спросил у друга Митька. – К чему готовиться? Может, там татары Тохтамыша нас дожидаются? – зло добавил он. – И сейчас вязать нас будут?

– Живой не дамся, – ехавшая слева от княжича, с коротким смешком процедила Амира.

Она знала, что муж ее шутит, но и у нее под сердцем лежал камушек.

– Готовься к тому, чему нас в Орде научили, – усмехнулся Василий. – А научили нас многому.

Воинственная Амира разминала тонкие и цепкие кисти рук. Эти руки и ласковыми могли быть, как тайно признавался Митька своему другу, хвалясь страстной любовью жены, и смертоносными. По обстоятельствам.

– Расходимся! – окрикнул Августас Богданович свою охрану, что ехала впереди, и та стала разъезжаться в две стороны.

И открылось для трех юных воинов зеленое поле. Добрую сотню крестьян согнали сюда поутру. И каждый, немного труся, держал в руках на высоком шесте соломенное чучело, одетое в обноски. У половины чучел в руках были деревянные мечи. На груди многих висели доски, изображавшие доспехи. На иных «головах» держались ржавые котелки или старые шлемы, пришедшие в негодность. И еще немало пугал лежало на шестах по обе стороны, за спинами крестьян.

– Хорош враг? – спросил за спиной Василия великий князь Витовт. – А, княжич? – и весело расхохотался. – А как грозен, а?!

– Да он что, издевается над нами? – зло прошипел Митька.

– Если бы, – в ответ процедил Василий. – Он чудо увидеть хочет.

Витовт, управляя черным скакуном, выехал вперед:

– Ну так что, юные ордынцы, гости мои дорогие, готовы показать свое умение? Кто первый? – и взгляд его сам собой потянулся к Василию, встретил упрямый взгляд юноши.

– Разумеется, я, – кивнул Василий. – Каковы условия битвы?

Один из герольдов Витовта протрубил в рог, и два ряда крестьян с пугалами тотчас образовали коридор, открывая дорогу молодому воину.

– Условия просты, – громко объявил Витовт. – Порази своих врагов, Василий Дмитриевич. Каждого порази. Кого живым оставишь, ты и сам знаешь, тот тебе в спину и ударит. Готов?

– Готов, – кивнул Василий.

– Да смотри, княжич, холопов моих не перебей, – весело добавил Витовт. – Не лишай семьи кормильцев! С каждой срезанной живой головы по золотому потребую!

У тех из простых литвинов-лапотников, кто держал чучела и слышал хозяина, даже голова в плечи ушла. А вдруг княжич залетный промажет?!

– Постараюсь, – усмехнулся в ответ Василий. – Не бойтесь, мужики! – крикнул он крестьянам. – Сиротами ваших детей не оставлю!

Василий зорко оглядел диспозицию противника. Коридор был шириной шагов в двадцать, по каждой стороне стояло человек по пятнадцать с чучелами. Стало быть, всего тридцать, не меньше. Ровно столько, сколько и стрел в его колчане. Между каждым из мужиков-лапотников было шагов по пятнадцать.

– В один пролет? – спросил Василий.

– Помилуй! В один никто не осилит. И в два тоже вряд ли. Если в три сделаешь, скажу, что ты – великий стрелок. Да, и если стрел мало, княжич, то Радвила тебе поможет, – бросил Витовт.

Сын Богдановича, самодовольно улыбаясь, поднял в обеих руках два колчана, полные стрел, тряхнул ими.

– Своими обойдусь, – кивнул Василий.

И оглянулся на Софью. И хоть не могла княжна прогнать тревогу с лица, и ярость, и гнев, глаза ее отчаянно блестели. Верила она в силу и ловкость своего возлюбленного, всей душей и сердцем верила.

Витовт перехватил их взгляды, брови его непроизвольно сдвинулись к переносице. Упреки вельможи Августаса Богдановича, выдвинутые против коварного московита, похитившего дочку, никак не выходили из головы.

– Чтобы в землю вросли! – прорычал Витовт своим крестьянам. – Кто присядет, сделает шаг в сторону или назад, запорю! Действуй, княжич! – властно приказал литовский владыка молодому гостю.

И Василий, мигом сняв лук и выхватив из-за спины первую стрелу, пришпорил коня. Удила ему были не нужны – он умел управлять ногами, еще одна ордынская хитрость. Перед ним уже маячили первые испуганные лица крестьян и чучела в их руках. Василий наизусть помнил все уроки татарских учителей: ты не должен думать, что в твоей левой руке лук, а за спиной колчан, и надо из него стремительно выхватить правой рукой стрелу и приложить ее к тетиве, что есть силы натянуть ее. Это все руки сделают сами! Обязаны сделать! Это – их забота. Ты должен видеть только одно – свою цель, своего врага! И точку, куда должна ударить стрела.

Василий, Митька и Амира сами изготовили «татарские стрелы» – свистящие, поющие, наводившие ужас на целые поколения несчастных, кому пришлось столкнуться с Ордой и тьмой ее нечестивых воинов.

И вот, непривычный, режущий, устрашающий свист ранил слух всего двора князя Витовта. Стрела ударила в грудь первого из «врагов» – пробила деревянную броню. Ему давалось три захода? Отлично! Василий решил бить через одного с каждой стороны. Витязь галопом летел вперед, по живому коридору, мимо застывших в страхе крестьян, а правая рука юного княжича только успевала нырять за спину и прикладывать новую стрелу к тетиве. Иногда, ловко изворачиваясь, он стрелял вполоборота, если пропускал очередного врага. Каждые две секунды – выстрел! И каждый второй «враг» получал поющую татарскую стрелу ровно в грудь – в самый центр, пробивая нехитрую броню или просто лохмотья. Ветром княжич Василий оказался в конце коридора – каждый второй враг через одного был повержен. Он не успел разглядеть восторг на лицах литовцев, даже на лицах уцелевших крестьян, и не представлявших, что такое чудо возможно. Крестьяне Брест-Литовского, в отличие от русских крестьян, не встречали татар-охотников, разве что терпели невзгоды от своих же безгранично жадных до власти и богатства вельмож.

В колчане Василия осталось две стрелы. Он сорвал колчан и бросил его одному из литовских воинов. Лук отправил в налуч, набросил ремень на переднюю луку седла. Витовт хотел от него чуда ордынского? Что ж, пусть насладится сполна! Княжич решил показать себя степным наездником, от которого трудно уйти неприятелю. Он повернул коня, ударил по бокам и… вдруг скрылся для левой части зрителей. Он просто прилип к правому конскому боку – так делали татары, чтобы обмануть противника во время атаки или отступления, но и этого ему показалось мало. Василий мигом оказался под брюхом коня, ухватившись за сбрую. В какой-то момент его нога сорвалась – железной хваткой он вцепился в ремни – все с ужасом вдохнули! Амира схватила за руку Митьку и сжала ее что есть силы.

Софья побледнела смертельно, даже покачнулась в седле, на выдохе гневно сказала:

– Вам этого нужно было, батюшка? Чтобы мой жених разбился насмерть? Чтобы его конь затоптал?! Этого?!

– Нет! – тоже схватил ее за руку Витовт. – Всеми богами клянусь тебе!

– Ну так поглядим – выживет или нет Василий Дмитриевич, – ледяно откликнулась она и силком вырвала руку из широченной отцовской лапы.

Витовт понял, что переборщил, что не стоило так давить на самолюбие мальчишки, но что либо делать теперь было поздно. Оставалось одно – ждать!

– Я молюсь за него, Софья! – не оборачиваясь к дочери, сказал он. – Богом клянусь! Вашему Иисусу молюсь! Нашему!

– И я молюсь, батюшка, – также ледяно бросила она.

И вот уже Василий, перехватывая кожаные ремни, появился с левой стороны Витязя, подтянулся и мигом оказался в седле. Его конь встал на дыбы как раз у того места, с которого он начал скачку.

– Митька, новый колчан! – крикнул Василий.

Друг бросил его второй колчан, Василий стремительно перекинул его через плечо, взял лук и вновь понесся по живому коридору, вдоль которого рядком стояли крестьяне и держали свои куклы, половина из которых уже были «убиты» наповал.

И вновь с устрашающим свистом полетели стрелы, поражая одну за другой мишени. Теперь для Василия было главное – не пустить стрелы в одно и то же пугало, не оставить позади себя живого врага. И все это он сделал блестяще – поразил каждого второго «неприятеля», насаженного на деревянный шест. Повернул коня и вновь ветром долетел до места, откуда начал скачку. Лучшей наградой было то, что он увидел сразу же, как остановил Витязя, как тот врос копытами в землю, пышно закрытую зеленой травой. Это были слезы счастья и гордости на глазах его Софьи. Она плакала молча, поджав губы, вздернув подбородок, глядя ему в глаза. И немалой наградой оказался взгляд Витовта, который вначале посмотрел на юношу, потом на свою дочь и вновь на гордого шестнадцатилетнего московита.

– Хорош воин! – тихо, но горячо сказал он. – Клянусь памятью предков, очень хорош! – Великий князь литовский оглянулся на свою многочисленную свиту. – Да здравствует княжич Василий! – громко крикнул он. – А теперь, княжич, очередь за твоими друзьями! Новых врагов подавай, Радвила! – рявкнул он. – Да побыстрее!

Радвила помчался отдавать распоряжения. Тотчас набежали новые крестьяне с новыми пугалами на шестах.

Митька проделал все то же самое, что сделал и его друг и владыка. Перебил каждого второго на первом пролете по живому коридору, на обратном пути также проскочил под брюхом коня, перехватил новый колчан у Амиры, помчался вновь вперед, перебил оставшихся и вернулся назад. Ни одного промаха не сделал!

– Молодчина! – кивнул ему Василий.

– Каков князь, таковы и его витязи, – довольный, рассмеялся Витовт. – Ну что ж, а теперь дело за вашей охотницей, – он кивнул Амире, перехватил ее хищный и злой взгляд. – Ух, какие глазищи! И сердце, я уверен, им под стать! Прошу тебя, дочь мурзы, выезжай к нам! – Он выставил руку вперед. – Но под брюхом коня, дева, тебе лезть не обязательно, – предупредил ее Витовт. – Не женское это занятие.

– Послушай князя, милая, – убедительно попросил ее Митька.

– Не надо, – замотала головой Софья, успевшая немного сдружиться с Амирой за эти дни. – Боюсь я за тебя, Амирушка…

Но дочка мурзы только хитро улыбнулась великой княжне:

– За меня не бойся.

– Зря просите, ой, зря! – сдерживая белоснежного Витязя, снисходительно бросил Василий. – Это как пожар тушить, сухие ветки в огонь швыряя. – Он обернулся к Митьке. – Вытворит чего-нибудь сейчас Амирка наша, а?

– Как пить дать вытворит, – встревоженно заверил тот.

– Назло князю-литвину, – голос понизив, чтобы Софья не услышала, подмигнул княжич другу, – его высокомерному высочеству!

– Всем литвинам назло, – негромко добавил Митька. – Не нравятся они ей. Говорит: самодовольные чересчур.

– Есть такое, – согласился княжич. – Один Богданович вислоусый чего стоит.

И вновь по приказу строем встали крестьяне с новыми пугалами, еще не посеченными стрелами. Во все глаза смотрели холопы на воина в женском платье, вооруженного до зубов. Вот диво – теперь темноокая и черноволосая дева в татарской шапке, коротком кафтане с широким поясом, в шальварах и сапожках сафьяновых, решила себя показать. Многое чудили князья да бояре в своей вотчине, но такого прежде не было.

– Ну что, дочь мурзы, готова? Делай же! – тем же властным тоном приказал Витовт.

И теперь уже, схватив лук и выхватив первую стрелу из колчана за спиной, полетела по «живому» коридору Амира…

Она целилась не в грудь мишени – как Василий и ее Митька – Амира стреляла в соломенную голову пугала, что было куда сложнее. И вот уже первый соломенный враг справа получил стрелу прямо в центр своей ершистой морды, затем второй – с другой стороны, третий – вновь справа, четвертый – слева. Грозно пели татарские стрелы! И била она только в головы! Крестьяне дрожали от страха, сжимая шесты, но держались. Куда тут денешься? Когда Амира долетела до конца «коридора», половина врагов была поражена, а колчан ее почти опустел. Она бросила его литовскому воину, а с ним отдала кривую саблю и кинжал. Все поняли – оружие будет мешать ей для того же трюка, что исполнили юный княжич и его ровесник-вельможа. Но трюк оказался еще опаснее и зрелищнее, чем мог предположить и сам Витовт, и его всполошенные люди – придворные, рыцари, оруженосцы, высокородные дамы, тоже сидевшие в седлах и не желавшие пропустить зрелище. Пришпорив коня, Амира стремительно повалилась налево, нырнула под конское брюхо, цепляясь за упряжь, как кошка, вынырнула с другой стороны и мигом оказалась в седле. А потом нырнула уже справа, и когда конь ее оказался перед Витовтом, Василием, Митькой и Софьей, и всем двором, она уже вновь сидела в седле. Тонкая, сильная, воинственная. И даже глазом не моргнула, будто чарку с водой всего-то и выпила.

Все выдохнули и с восторгом, и с великим облегчением.

– Лук и колчан, – бросила Амира своего мужу.

Тот, азартно улыбаясь, отдал ей свое вооружение. Амира повернула коня и вновь полетела по рядам мимо соломенных врагов – и поразила в голову каждого, кто еще оставался без стрелы.

Оказавшись на той стороне, она бросила литвину:

– Мою саблю! – и получила оружие.

Затем подняла руку с клинком вверх, что означало – внимание!

– Холопы! – бросила она мужикам. – Стойте как стоите и держите ваших солдат покрепче!

И понеслась с клинком на взмахе по правому ряду. Каждый ее удар сносил очередную соломенную голову – все слетели до единой, осыпая соломой мужиков в полотняных рубахах. Затем, поймав взгляд княжича Василия и подмигнув ему, повернула коня и полетела вдоль другого ряда – и снесла все головы соломенным чучелам.

Взяв у литвина свой лук и кинжал, она медленной рысью направила своего коня к великому князю литовскому Витовту. Пока она ехала, ей восторженно улюлюкали, иные аристократы кричали: «Виват, Диана!» Даже крестьяне, все выжившие, хоть на то и не надеялись, благодарно гудели ей вслед.

Витовт лишь коротко кивнул ловкой и смелой девушке:

– Таких женщин я не встречал прежде, дочь мурзы Амира, и, верно, уже не встречу. Но выражаю тебе мое искреннее восхищение. Я бы и в рыцари тебя посвятил, да не могу – женщина ты. Прости меня.

– Прощаю, великий князь, – ответила темноокая семнадцатилетняя красавица.

– Ну так что, с кем нам еще побороться нынче? – спросил Василий. – Дракона какого не припас для нас, великий князь?

Витовт рассмеялся.

– Хватит на сегодня, – заключил он. – Поехали пировать. Знаю, у многих моих подданных после вчерашнего пира головушка болит – вот и подлечимся. Едем же!.. А ты хорош, княжич Василий, – крепко прихватив юношу за плечо, по дороге сказал московиту коварный Витовт. – Такого жениха я искал для своей дочери – только такого!

– Благодарю тебя, великий князь, – зардевшись, пробормотал Василий. – Я буду тебе верным зятем. Богом клянусь!

– Знаю, что будешь, – кивнул литовец. – Моя Софья – особенная.

– А я только о таком женихе и мечтала, – покачиваясь в седле, сказала княжна Софья, догнавшая мужчин и нарочно подслушавшая их. Она поравнялась с ними, по левую руку от княжича. – И только бы за такого, как Василий Дмитриевич, и пошла бы.

Белоснежный Витязь и рыжая в яблоках Жемина, сдружившись за это время, на редкость смирно шли оба нога в ногу по высокой траве. Софья протянула княжичу руку в перстеньках, и молодой человек благодарно и нежно перехватил ее. Сами-то они уже обо всем договорились, пока, скрываясь от назойливой охраны, летали по лесам да полям и счастливо обнимались в тенистых лесочках назло своим соглядатаям.

– Ты погляди, а? – сказал Добрыня своему товарищу Афанасию Даниловичу, они ехали за спиной княжича и княжны: – Добрый молодец и красна девица. Какими еще словами описать их? И как похожи – и статью, и лицами. Ну красота же?

– Воистину красота, – согласился прозорливый странник Кречет, столько хитрости и сил положивший для блага этой пары.

Витовт, довольный и умиренный, слушал русичей и улыбался. Он даже не сомневался, что молодые все решили сами – свою судьбу решили. Всем на радость. Они с Дмитрием Ивановичем Московским только подтолкнули их к этому шагу.

В кафедральном православном соборе Брест-Литовского шла служба. В этот день вел ее сам митрополит Киприан. Василий и Софья стояли у самого амвона, слушали и крестились, за их спинами полукругом встали великая княжна литовская Анна, мать Софьи, богатырь Добрыня, Митька и Амира, православные литовцы. Поделила литовцев вера в Бога аж на три части. Витовт стоял в отдалении, у стены, где притвор переходил в центральную часть храма. Слушал божественную литургию, воодушевленную речь Киприана, читавшего канонические молитвенные тексты, слушал хор, ласкавшие слух и душу голоса певчих. Трудно ему было и католиком числить себя, и одновременно язычником, каким он родился, и внимать хотя бы частью сердца православию. Путаница, каша! И в голове и в сердце. А с другой стороны – и не очень трудно. Даже легко. Потому что Витовт в первую очередь верил в свою власть и силу, в свой древний литовский род и в свой меч, положивший в землю и множество католиков – поляков и немцев, и православных – русичей, московитов да смоленцев, и свих язычников-литвинов – во время затяжной гражданской войны с двоюродным братом. А еще Витовт верил в то, что кто бы там ни был на небесах, Он позаботится и о нем, и о его дочери, и даст все, что им положено по праву рождения. Оттого и гуляла время от времени по резко очерченным губам Витовта, под его густыми усами, самодовольная улыбка – получит он свое, еще как получит! Рядом с ним стоял его родственник и правая рука – князь Иван Ольгимундович Гольшанский, католик по вероисповеданию.

– Красиво поет православный хор, – заметил князь Иван Гольшанский. – Не хуже католического. Что скажешь, Витовт?

– Ангелы поют, да и только, – откликнулся великий князь. – Поскорее бы уже свершилось. Столько стоять на ногах и без движения – тут и околеть можно. У католиков хоть присесть можно.

– Служба – дело нешуточное в обеих церквах. Все должно быть исполнено и прочтено до последнего слова. Таковы церковные правила.

– Потерплю, стало быть, – миролюбиво заключил Витовт. – Не всякий день такое случается.

– Значит, говоришь, влюбились они друг в друга?

– Как молодая кошка с молодым котом в одной корзинке, – едва не хохотнул Витовт. – Усы к усам. Прямо как я с Анной. И как ты с ее сестрой. С первого взгляда. Клянусь душой, все боги им порукой.

Едва служба подошла к концу и все причастились телу и крови Христовой, служители церкви выставили лишних прихожан вон. Остались только свои, но их набралась половина церкви. Киприан взял двух молодых людей за руки и повел их в притвор. Когда Софья проходила мимо отца, тот подмигнул ей, и девушка не смогла скрыть улыбки. Счастьем светилось ее лицо! И лицо его Анны тоже. О лучшем женихе для своей единственной дочери она, русская княжна от рождения, и не мечтала.

Там, у левой стены, под образом Богоматери, Киприан и поставил двух молодых людей лицом друг к другу, а потом повернул их в сторону алтаря. Василий стоял справа, как и положено, Софья слева.

– Смотрите в глаза друг другу, – сказал он, – и говорите, но про себя, самое сокровенное, что хотели бы сказать. Помните: Бог вас слышит, дети мои. Перед ним вы сейчас слово молвите. А потом повернитесь к алтарю.

С этими словами Киприан удалился.

«Люблю, люблю, люблю…» – светясь глазами, шептала Софья. И те же самые слова говорил сейчас про себя княжич Василий: «Люблю, Софьюшка моя, люблю больше жизни…»

Затем отворились царские врата, и вышел митрополит Киприан, в правой руке он нес крест, в левой Евангелие. Перед Киприаном шел настоятель храма, он нес зажженную свечу. За Киприаном следовал один из помощников, прибывший с ним, он торжественно нес на серебряном подносе два колечка – золотое для жениха и серебряное для невесты.

Киприан положил Евангелие и крест на аналой.

– Зажгите мне две свечи, – попросил он.

Служители немедленно зажгли для него две заранее приготовленных толстых свечи в серебряных подсвечниках. С этими свечами Киприан и проследовал в притвор, протянул свечу из правой руки княжичу Василию, из левой – княжне Софье. Он как бы выходил из царства света к ним, стоявшим пока что в преддверии этого царства, у порога его, и ожидавшим позволения двигаться дальше.

– Помните, дети мои, что свет этих свечей – знак великой радости Господа за вас. Этот огонь, дающий тепло, означает радость встречи двух любящих людей. Этот огонь – символ вашей чистоты и целомудрия. И этот же огонь – испепеляющий, изничтожающий все зло, что могло быть вокруг вас. Этот свет источает свет любви ваших сердец, и выйдя из храма, вас уже будет не двое, вы станете одним существом. А теперь следуйте за мной.

В притворе их предупредили, дали понять, на какой шаг решились они. И теперь они двинулись за Киприаном обратно к амвону. Вокруг них ходил настоятель храма и обильно кадил фимиамом. Со стены на жениха и невесту смотрела древняя константинопольская икона «Благодатное Небо» – Богородица держала на руках ребеночка, будущего Спасителя этого мира. За иконой шла молва, что чудесная она, спасает и выручает всех, кто с открытым сердцем ищет Господа. Хорошо, что встали они именно у нее, думала Софья. Вот им и Бог в помощь во всей своей силе.

Митрополит Киприан лично взялся священнодействовать – стал нараспев читать молитву:

– Благословен Бог наш всегда, ныне и присно, и во веки веков. Миром Господу помолимся…

По традиции митрополит просил Господа о защите душ наших, о мире для всего мира, о благосостоянии Божьих церквей, о здравии Святейшего Патриарха, всех церковнослужителей и всех христиан…

Эхом ему и часто слово в слово вторил скрытый от глаз хор, как хор ангелов горних.

Затем Киприан напевно сказал:

«Господи, помилуй. О рабе Божии, Василии, и рабе Божией, Софии, ныне обручающихся друг другу, и о спасении их, Господу помолимся».

И тут все православные, и русичи и литвины, стали креститься особенно неистово. Забыв, как ему надо креститься в этой церкви, справа налево или слева направо, крестился как мог и великий князь Витовт, так легко в политическую угоду менявший религии. Но за дочку он крестился всем сердцем. Со слезами на глазах за свою любимую дочь крестилась и великая княжна Анна, русская и православная, бывшая мужу всегда опорой.

– О даровании им детей для продолжения рода, – чинно и нараспев говорил Киприан, – о ниспослании им любви совершенной, жизни мирной и помощи Божьей; о сохранении их в твердой вере, о благословении им в непорочном жительстве, Господу помолимся. Яко да Господь Бог наш дарует им брак честен, и ложе нескверное, Господу помолимся.

Пел незримый хор, крестились свидетели великого священного действа, которое где-то впереди только ожидало великое будущее – венчание.

– Благослови, Господи, рабов Твоих, Василия и Софию, наставляя на всякое дело благое, – продолжал Киприан. – Господи Боже наш, благослови обручение сие, и соедини, и сохрани рабов Твоих – Василия и Софию – в мире и единомыслии.

Им поднесли на блюде кольца – золотое и серебряное. Как завороженные, Василий и Софья смотрел на них.

– Судьба, Софьюшка! – прошептал княжич.

– Да, Василек! – шепотком откликнулась она.

Взяв золотое кольцо, Киприан сказал:

– Золотое кольцо символизирует собой солнце, сиянию которого уподобляется муж в брачном союзе, серебряное – луну, меньшего светила, блистающего отраженным солнечным светом, – объявил всем Киприан. – Само же кольцо – знак вечности и непрерывности брачного союза, ибо непрерывна и вечна благодать Святого Духа. Киприан взял твердую руку юноши и одел на его безымянный палец золотое кольцо: – Твое, раб божий Василий, золотое. – Затем взял нежную ручку княжны и одел серебряное. – А твое, раба божья София, серебряное. – Меняетесь кольцами три раза. Помните? – переспросил митрополит.

– Да, отче, – как заклинание, повторил юный княжич.

– Да, отче, – вторила ему Софья.

Митрополит требовательно взглянул на подопечных:

– Меняйтесь кольцами, дети мои. И не оброните – дурная примета. – И у Василия, и у Софьи дрожали от волнения руки. – Давайте же, смелее…

С величайшей осторожностью и трепетом, сняв золотое кольцо, Василий одел его на палец Софьи. То же сделала и она – одела серебряное на его палец.

– Обручается раб Божий, Василий, на рабе Божией, Софье, во имя Отца, и Сына, и Святого Духа, аминь. – Киприан кивнул им обоим: – В конце золотое останется у Софьи, – предупредил он. – Да-да, все так.

И пока они менялись кольцами три раза, Киприан крестил их обоих и горячо читал молитву.

Наконец, обмен кольцами был завершен, и золотое осталось на пальчике Софьи, а на палец жениху было одето серебряное.

И митрополит Киприан сказал:

– Золотое кольцо остается у невесты, да бы ее женские слабости, данные от природы, были поддержаны мужественным духом жениха, который всегда будет ей в помощь.

Митрополит прочитал еще несколько коротких молитв, и все закончилось словами, обращенными к юным:

– Дети мои, людям свойственно ошибаться, сбиваться с истинного пути, и без помощи Божией и Его водительства вам не достичь великой цели – Царства Небесного. – И тотчас возвысил голос: – Поэтому ангел Твой, Господи наш, да пребудет с ними, Василием и Софьей, рабах Божьих, во все дни живота их. Аминь.

Торжественное обручение подошло к концу, но никто не потребовал, чтобы жених поцеловал невесту. Для этого они должны были венчаться. А до этого еще дожить надо было.

Зато Киприан тихонько сказал русской свите:

– Венцы вижу над ними – Рюрика и Гедимина. Милостью Господа история сейчас вершится!

А вот Софья успела шепнуть на ухо суженому:

– Целоваться с тобой хочу, Василек мой!

– И я с тобой, Софьюшка, – тем же горячим шепотом ответил княжич. – Сбежим мы от них. Как вина напьются за здравие наше, а они напьются – теперь уж точно, так и сбежим.

В конце лета большой русско-литовский отряд двигался в северо-восточном направлении от Бреста. Его возглавлял великий князь Витовт, был с ним Иван Ольгимундович Гольшанский, который должен был затем со своими людьми проследовать до Новгорода для переговоров. Отряд сопровождал княжича Василия в родные края, которые он так давно не видел. Ему казалось, что было это в другой жизни – его счастливое детство в Москве, победа отца на поле Куликовом, великая гордость за народ русский, сумевший перебить хребет змею поганому, только вот змеев поганых оказалось чересчур много; затем страшный набег проклятого Тохтамыша, поездка в Орду – и плен, страшный плен, когда отец оставил его, мальчишку, в заложниках на авось да на ближних людей, и на Божью милость. Не думал он, Василий, что выживет в ордынских тисках, так сильно было горе. Если бы не Добрыня, не Митька – высох бы он от тоски и сдох, как щенок, или бы и впрямь превратился в татарчонка – в маленького дикого ордынца, в степного волчонка, а потом и в степного волка. И забыл бы о родной земле – о Руси. Ведь именно этого и добивался ненавистный и беспринципный головорез, кровопийца, убийца тысяч русских людей, спятивший от гордости и безнаказанности – хан Тохтамыш. И что касается пленного княжича, стало получаться у ордынского правителя – приручил он его и степью бескрайней, и военной наукой, и охотами; и любовь Насимы, что тут говорить, отвлекала его, Василия, от воспоминаний о доме. Даже сам дом перестал быть таким уж близким и важным. Не улети Тохтамыш драться с эмиром Тимуром, не сбежал бы он из Сарая, остался бы в ордынском капкане под присмотром хана. Обрастал бы потихоньку волчьей шкурой. Любовь Насимы отвлекла и спасла его. А внезапная смерть ее и безутешное горе, напрочь разбившее сердце, напомнили, что он, Василий, был только пленником в чужом доме, зверушкой в ордынской клетке. И гостеприимный молдавский край Петра Мушаты, православного господаря, его неприступный замок в горах, бесконечные охоты в лесных дебрях, ночевки в деревнях, тоже кстати оказались. Подлечили молодую, но уже измученную душу.

Долетали о Тохтамыше слухи – бился поганый ордынский царь с несокрушимым азиатским правителем Тимурленгом, Железным Хромцом, как прозвали его враги, не на жизнь, а на смерть бился – на радость всему христианскому миру. Нет ничего отраднее, когда два зверя дерут, обливаясь кровью, друг друга, когда кости трещат и шерсть летит по закоулочкам, и не могут остановиться. Один издохнет, другой ослабнет, и всем остальным, кто терпели от них, страшных зверей, невзгоды, продых наконец-то будет.

А еще его спасла Софьюшка, родная душа. «Ради нее ты претерпел все лишения, – пророчествующим голосом сказал митрополит Киприан вскоре после обручения, – Господь тебя испытывал – будешь ли ты достоин такого ангела, как Софья Витовтовна. А ведь она и впрямь ангел, посланный тебе с неба. И ты достойным оказался. Ты – ее, она – тебя. Счастье великое в том, что две земли, Московия и Литва через вас объединиться смогут и противостоять и проклятым католикам, и неразумным язычникам».

Но Софью провожать суженого не пустили, как она ни заливалась слезами. Витовт справедливо решил: слишком велика ее цена! Разговор отца и дочери состоялся при Василии.

– И так северными дорогами поедем, – строго сказал он дочери. – Татар, может, и не встретим, но своих литовцев, посланников Ягайло, да с поляками, очень может быть. А Ягайло, как ты помнишь, ни за кого тебе отдавать не хотел. И тем более, за русского княжича, отца которого он так подло обманул перед всем миром. Или немцев и ливонцев встретим проклятых, с которыми я совсем в разладе. Ясно тебе, плакса? И я себе не прощу, если ты в плен кому попадешь и будут тобой торговать, как брюквой на рынке.

– Я не брюква, – рыдала Софья.

– Вот и я о том же, что ты не брюква, а ты – принцесса, поэтому и сиди в замке под присмотром моих рыцарей; жди великого счастья, ведь судьба твоя уже решена, и по твоему сердцу, что не всегда бывает. Наберись терпения, дочка.

И тут уже заступился за будущего тестя Василий:

– Послушай отца, милая. Моему сердце спокойнее будет во сто крат, если ты дома останешься. Прошу тебя, Софьюшка, пусть так оно и будет.

Голос вразумления будущего мужа внезапно успокоили девичью душу, уже несвободную, уже отданную любимому человеку. Будто они – уже семья, и решали важные вопросы. Но так оно и было.

А потом они остались одни. Так решил Витовт. Еще сказал прислуге: «Пусть дева поплачет вволю на груди у юноши, пусть юноша погорюет всем сердцем, держа ее руки в своих. Пусть помилуются, наконец, ничего в том страшного нет, а напротив – польза одна обоим государствам». Уразумев княжескую волю, в эти последние дни придворные не волновали молодых и не досаждали им, на пятки не наступали, даже не приглядывали за молодыми – Василий и Софья теперь уже почти что принадлежали друг другу. И целоваться могли сколько хотели, выгнав прислугу, и обниматься тоже.

– Когда теперь увидимся, Василек, – положив суженому голову на плечо, в последний день перед его отъездом спросила Софья.

Они сидели в ее покоях, горевали о предстоящей разлуке и мечтали о будущем. Даже лютня замолчала – осталась в сторонке. Не игралось и не пелось юной Софье Витовтовне.

– Как Бог даст, так и увидимся. Как только приеду, как осмотрюсь, с батюшкой и матушкой поговорю, сразу гонцов к тебе пошлю. За тобой пошлю. А потом тебя с колоколами встречать буду.

– Правда? – сквозь слезы улыбнулась она.

– Еще как правда. По всей Московии звонить колокола будут, когда ты, голубка, на мои земли хозяйкой будущей въедешь. Все у нас будет, милая, ни о чем не беспокойся, только о лучшем думай.

Мечтали они об одном – о скорейшем венчании и, разумеется, о той вожделенной плотской любви, которая манит и ждет всех юных и дарит им счастье, заповеданное Богом.

Так и расстались они – в любви, согласии, тревогах и светлых надеждах на будущее.

Позади остались Вильно и Полоцк, затем Витебск, Торопец и Ржев. Витовт, попрощавшись с будущим зятем, к тому времени уже давно оставил их. И оставил Иван Гольшанский, со своими людьми устремившись на север, в Новгород. Смоленск, недавно покоренный литовцами, русско-литовский отряд, заметно сократившийся, обошел стороной – там свирепствовала чума.

В первых днях осени 1397 года княжич Василий с небольшим отрядом русичей и литвинов прошел восточные границы Великого Русско-Литовского княжества, затем пограничные земли Твери и Смоленска и подошел к землям родного Великого княжества Московского. Шумели вокруг березы да осины, гудели листвой на первых осенних ветрах дубы. Навстречу им, по дороге от Москвы, быстро летел отряд воинов – человек в двадцать. Был среди воинов и знаменосец. Лихие люди со знаменами не ездят. Должно быть, за ними. Заранее Добрыня послал вестовых с новостью, что едет княжич Василий, что близко уже. Но кто его знает? А потом отряд приблизился, и они, странники, увидели дорогой сердцу каждого московита стяг, бьющий в полете, на котором красовался на алом поле святой Георгий, пронзающий копьем гада. Великий символ! С ним ходил Дмитрий Иванович на поле Куликово – бить ордынских гадов, обильно сеять их кости по русской земле.

Свои приближались ветром, свои!

– Уже и Никодима, сына Пантелеева, вижу, сотника моего, – широко улыбаясь в бороду, густым баском пропел Добрыня. – И Бориса-северянина, другого сотника, все вместе под знаменем твоего отца бились семь лет назад. Мои ратники! А впереди-то Кручина, братец мой! Ну что, Василий Дмитриевич, – обернулся к подопечному старший товарищ, – сберег я тебя, княжич, довез. Вот ты и дома, Вася! – кивнул он на сбросивших бег, пошедших рысью, московских витязей, с радостью подъезжавших к ним, потому что Добрыню Никитича узнали все. – Вот и земля твоя, и люди твои.

– Слава Тебе, Господи, – широко перекрестился Василий. – Добрался! Воистину дома!

Всадники подъехали. Смотрели и дивились на молодого княжича. Он, не он? Витязь! Добрыня спрыгнул с коня, то же проделал раньше других и предводитель московского отряда – бросились двоюродные братья друг другу в богатырские объятия.

– Ванька, Кручина!

– Добрыня!

А Василий, дрожа от волнения, едва выдохнул:

– Как матушка, батюшка как? Братцы? Иван?! – требовательно окликнул он Кручину.

– С матушкой все слава Богу, – ответил богатырь и воевода великого князя. – И с братцами и сестрицами твоими! Какой ты стал, княжич?! Не узнать же!

– Как батюшка? – только после этого вопроса тень пробежала по лицам москвичей. – Что?! Кручина?!

Иван Кручина потупил взор.

– Уставать стал великий князь Дмитрий Иванович.

– Как это уставать?

– Да как, – разве тот руками. – Дышать неровно стал. Прежде о него молодое дерево переломить можно было, крякнет, поведет плечами и дальше пойдет, а теперь уже не так.

– Толком сказать можешь?

А толком было так: хоть и силен был, почти как и прежде, Дмитрий Иванович Донской, но дышал тяжеловато, ходил вразвалку, отдыхал часто; не осталось в нем былой прыти. Нескончаемые раздоры и битвы, дороги войны источили его пыл. Но та страшная сеча на поле Куликовом, когда тьма застила ему глаза, отняла у него многие силы. Бо́льшую половину. А вид сгоревшей Москвы, Тохтамышем сожженной, и то, что он не успел вовремя на помощь, совсем подрезали великого князя. А тут еще и старшего сына, наследника, пришлось в Орду отдать: куда ни кинь – всюду клин.

Но были и другие тяготы и беды, о которых мало что ведал старший сын Дмитрия Донского…

Еще прежде Дмитрий Иванович ругался с православными иерархами. Они смотрели, как на эталон, на греческую церковь, и на то были причины, а сами желали духовной и светской независимости от великого князя. Но Донской считал, будучи государем властным и дальновидным, что в светских, тем более, в политических делах церковь должна подчиняться только великому князю, потому что двух хозяев на одной земле быть не может. И это даже несмотря на то, что, пока сам он был мал, Москвою правил митрополит Алексий. Но Алексий был исключением из правил – сам великий политик, искусный дипломат и сторонник независимости Московского княжества во всех делах. Эту идею – полной независимости и верховенства над другими княжествами – он и внушил юному Дмитрию, и тот хорошо усвоил ее.

В 1382 году Москву постигло непоправимое горе – нашествие Тохтамыша. Москва была разорена и сожжена. Тохтамыш потребовал восемь тысяч рублей серебром. И это после того, как вырезал десятки тысяч русских людей только в Московском княжестве, и еще десятки – молодых мужчин и женщин, парней и девушек – увел в рабство в свои чертовы степи. Обезлюдела северо-восточная Русь, в кладбище превратилась. Денег для выплаты в Орду у Донского не было.

Зато вспышки моровой язвы губили оставшихся тут и там.

Через три года – еще один крах: сорвалась помолвка старшей дочери Софии с Ягайло, променявшим русскую великую княжну на польско-венгерскую принцессу Ядвигу. Расторжение этой помолвки ударило Дмитрия Ивановича не менее, чем сожженная Москва, но оскорбила куда сильнее: его предательски обманули. И сорвали великий план объединения всех русских земель бывшей Киевской Руси. Гореть за это Ягайло в аду, справедливо решил Дмитрий.

Когда его сын Василий бежал из Орды к Петру Мушате, Дмитрий Донской двинул войска на Новгород. Ушкуйники, новгородские речные пираты, совсем распоясались и набегами разорили многие волжские города. Надо было наказать свободолюбивых новгородцев. Дмитрий Иванович собрал войско с двадцати волостей великого княжества и остановил его в пятнадцати верстах от Господина Великого Новгорода. Контрибуцию он потребовал немалую – все те же восемь тысяч рублей серебром.

Новгородцы поняли, что московский князь в лютом гневе пришел к ним и шутить не будет. Заплатили требуемую сумму, которая вскоре и уплыла в Орду. Но хоть Новгород и выплатил дань, расплатился за разбой своих пиратов, сорвиголов-ушкуйников, но силы великому князю эти мешки с серебром никак не вернули.

Через эти раны, душевные и телесные, тонкими струйками уходила из Дмитрия Донского жизнь…

Об этом и поведал Иван Кручина, Добрыни брат, молодому княжичу. Что заставило Василия Дмитриевича еще пуще заторопиться домой.

Об этой минуте Василий думал с откровенным страхом и великим счастьем, с тяжелым и одновременно летящим сердцем, с горькой печалью и светлой надеждой, и волновался так сильно, что земля уходила из-под ног. Вот он в сопровождении свиты въехал в пределы московских посадов, где потихоньку желтела листва садов, да синели небесной лазурью купола церквушек с золотыми звездами, затем и в кремлевские сторожевые ворота. Сколько раз в тревожных снах он проезжал под сводами этих ворот, как прежде, мальчишкой, проезжал наяву. И как часто рядом с ним поначалу был его отец. Во снах, как и в жизни. И звонили колокола – встречали их, отца и сына, князя и княжича, мужики ломали шапки, кланялись в пояс бабы и красные девы московские. Но потом сны против воли стали меняться. И если отец по-прежнему оказывался рядом с ним, то он, Василий, не блаженствовал более, но дерзко и зло спрашивал: «Зачем ты отдал меня татарам проклятым? Старшего сына – наследника своего? Зачем отдал нехристям, чтобы я каждую минуту в страхе жил, ждал смерти?!» – «Так надо было, – поначалу терпеливо отвечал Дмитрий Иванович. – Ты своим пленом всю Московскую землю спас, родину свою». Но для юноши этого ответа было недостаточно. Предательство оставалось предательством. Словно стена выросла между ним и отцом. «Лучше бы сразу убил!» – говорил он во сне отцу. А где-то рядом горько плакала его мать – Евдокия Дмитриевна. Прошел год, другой, но сыновний вопрос к отцу был все тот же. И со временем отец все чаще молчал, словно сам знал: не хватит его слов, чтобы утешить сына, и не хватит разумения – объяснить. Но размывалось горе разными событиями, а потом даже счастьем было почти что вымыто, когда появилась любовь. И перестал Василий Дмитриевич возвращаться во снах в родной стольный град, будто и не было его вовсе. Пролетал мимо на коне – бывало. Но не въезжал в него. Слышал только отголоски колоколов церквей московских. А может, это уже звонили в его памяти другие колокола – ордынских православных церквей? Ведь слышал он их из дворца каждый божий день. А когда, после бегства и пролитой крови, и Орда осталась позади, и стал он бродягой, странником, перекати-поле, совсем уже новые надежды забрезжили на горизонте. Мечта о прекрасной деве, полу-литовке, полу-русской, всполошенной птицей забилась в его сердце.

А потом и сама дева явилась – той чудо-птицей. Воистину, краше и не придумаешь. И уже только о ней были все мысли юного княжича. О долгожданной земной любви, способной исцелить все раны сердечные до единой.

И вот теперь все те же ворота. Кованые, чугунные. Открытые для него отцовскими богатырями настежь. Василий запрокинул голову – они проезжали через сторожевую башню, под каменными сводами, где и отзвук копыт звучал иначе, очень знакомо. Он даже пару трещин вспомнил, которые знал с детства…

– На отца не серчай, – словно читая мысли юного товарища, предупредил его Добрыня. – Живым и здоровым добрался, слава Богу, и женихом к тому же. С Божьей помощью все выполнил, что отец велел. Он у тебя великий муж русский, таких на один век несколько и рождается: митрополит всея Руси Алексий, царствие ему небесное; отец духовный наш, инок Сергий Радонежский, дай Бог ему здоровья; и твой отец, первый победитель поганых среди русских князей. Оба вы молодцы: он все продумал, ты все сделал, ничего не упустил. Не серчай на отца, – тяжело и назидательно вздохнул матерый богатырь. – Мудрее станешь.

– Постараюсь, – откликнулся княжич. – Видит Бог, изо всех сил постараюсь.

Но сердце-то колотилось – и колотилось бешено.

Проехали через половину кремля; чуя, а то и слыша, кто пожаловал, народ таращился и кланялся, затем Василий подъезжал и к палатам княжеским. Огромный, раздавшийся пристроями, высокий деревянный терем, устремленный расписными крышами башен и башенок, ввысь. Увидев издали отряд и знакомые лица воинов, вскрикнув десятью голосами: «Добрыня, что ли?!», а потом и выглядев незнакомого молодого светлокудрого воина с лицом встревоженным и растерянным, прислуга опрометью бросилась со двора и широкого крыльца в терем и понеслась по коридорам и светелкам с криками: «Княжич Василий приехал! Матушка Евдокия! Слава Господу, живой вернулся! А какой красавец-то!..»

И вот уже бежала по коридорам и расписным анфиладам Евдокия Дмитриевна, подобрав подол долгополого платья, навстречу любимому сыну, о котором столько слез пролила. Было ей в ту пору всего тридцать четыре года – красивая, жизнелюбивая, сильная женщина, как и вся ее северная суздальская княжья порода, умеющая выживать. Евдокия Дмитриевна исправно рожала своему дорогому мужу-воину княжат и княжон и к своим немногим еще летам была уже матерью восьмерых детей, первый из которых, Данила, умер в младенчестве. А другие, слава Богу, так и бесились вокруг нее. «Бежим! Бежим! – крикнула она младшеньким – Андрею, Насте, Ивану, кого успел зацепить глаз. – Ваш братец вернулся!» Ей следом весело заголосили мамки и няньки: «Василек приехал! Свет наш ясный!» И всей гурьбой покатились они по терему и выкатились во двор.

Спрыгнув с коня, тут уже стоял совсем растерянный Василий. Который и не знал, как ему быть. И первым, кого увидел он в этой толпе, конечно, была мать, о которой он тосковал безутешно. Ведь ничто не могло заменить ни тепла ее рук, ни голоса, ни ее сердца.

И знал Василий Дмитриевич, взрослея, что и она убивается по нему, старшему своему сыну. И как переживает эту разлуку – одному Богу ведомо.

А Евдокия Дмитриевна превратилась в соляной столб.

Младшие-то плохо его помнили, а кто и совсем не помнил. Но для матери в ее глазах он остался одиннадцатилетним юнцом, которого она отдала к злодеям косоглазым, и княгиня совсем не была готова увидеть перед собой взрослого юношу, уже мужчину, стройного светлоокого витязя, свою кровь, свою породу.

– Васенька, ты, что ли? – приложив руки к груди, горячо спросила великая княгиня. – Сынок?!

Половина баб во дворе всплеснула руками и заголосила, а потом и вторая половина, что поглупее были: все признали княжича!

– Я, матушка, – с комом в горле, едва пролепетал ее сын.

Он бросился к ней, она к нему. Схватила его что было силы, прижала к себе. Потом, заплаканная, но счастливая, долго покрывала солеными поцелуями его лицо. Он и сам плакал, но по-мужски – не выдавая при всех своих чувств. Просто текли неудержимые слезы по щекам, рвало грудь, дыхание сбивалось, и все.

– Прости меня, прости, – шептала она ему на ухо.

– За что, матушка? – тем же шепотом откликнулся он.

– Иногда ведь думала, что не увижу тебя более. Никогда не увижу…

– Да я и сам так думал, матушка.

– Бог, Он с нами – поэтому все иначе вышло. Как надо вышло. Да какой же ты стал?! – она отстранилась от него, оглядела сына. – Красавец писаный, глаз не отвести. И знала я, что годы прошли, что женихом ты стал, добрым молодцем, а представить тебя таким никак не могла. Теперь привыкать буду…

– И я буду привыкать, матушка, – счастливо кивнул он. – Долго, видать, буду.

– Ну, что вы? – оглянувшись, окликнула она своих детей, единокровных братьев и сестер Василия, – идите же к братцу своему, в ноги ему поклонитесь и обнимите его.

И все это говорилось под всхлипы и радостные завывания прислуги, разного рода людей княжеских, кто помнил Василия с детства и тоже поджидал очереди поклониться наследнику московского престола, ручку поцеловать, ныне – сыну хозяина, в будущем – хозяину своему. Василия облепили мал мала меньше его братья и сестры, которых еще предстояло заучить по именам. Затем на крыльце появилась краса-княжна Мария, которая была всего на год моложе Василия. Его любимая сестренка. Легкая характером, смешливая. Улыбаясь, держась за перила, спустилась, подошла, нежно обняла брата.

– Ну, ты и красавец стал, – тихонько сказала она на ухо брату.

– И от тебя глаз не отвести, – ответил Василий. – Жениха тебе уже приглядели?

– Все глаза проглядели они. Ищут. Днем по углам, по ночам с факелами. Костры по округе жгут – ищут. А я свою судьбу жду. Стало быть, твою невесту Софьей зовут? Литовку твою? Как нашу старшенькую? Тут о твоей невесте только и говорят. Мол, когда он ее привезет?

– Да уж привезу, не думай. А наша Софья, стало быть, в Рязани?

– Ага, чай с пряниками рязанскими пьет. Я ей завидую – и муж оказался и молод и пригож, и по любви сошлись, и рядом с домом поселилась. Да, матушка?

– Именно так, Машенька, – улыбнулась норовистой дочке Евдокия Дмитриевна. – Именно так.

– За три моря ехать не пришлось, – добавила Мария. – И мне бы так.

– Найдешь свою судьбу, Машенька, будет еще время, – заверил ее Василий.

Затем облепили его мамки и няньки, завыли с пущей силой, но зычно и радостно. Василию пришлось морщиться, но остановить их он был не в силах – от счастья выли, ревели, голосили. Так радостно галки кричат в жаркий день над полем с подсолнухами. С другой стороны, чего осуждать? С ревом людей встречали и с ревом провожали, веками повелось, а стало быть, именно так надо.

– Ну все, все, – сказала великая княгиня, отгоняя от старшего сына мамок и нянек, для каждой из которых у него нашлось свое доброе слово. – Не для того он домой вернулся, чтобы вы замяли его до смерти. И других моих детей затопчите. Расходитесь, говорю! – строго прикрикнула она.

– А батюшка здоров? – освободившись от счастливых прилипал, наконец спросил Василий.

– Уже сказали?

– Сказали…

– Недужится ему последнее время, – вздохнула Евдокия Дмитриевна. – После московского пожарища, ада, в который мы угодили, да ты все сам видел, и плена твоего совсем изменился он. А тут еще Новгород с гордыней своей, ушкуйники проклятущие. Все одно к одному. – Евдокия взяла сына за руку: – Идем уже к нему, чего ждать?

– Да вот он сам, – глядя через плечо матери, с трепетом сказал Василий. – Батюшка мой родной… Точно, изменился, да еще как…

Они смотрели друг на друга – отец и сын: великий князь – в просторной подпоясанной кушаком рубахе, с крыльца, и юный княжич – с дворового пятачка, оставленного для него свободным родными и приближенными.

Светлой новостью стала для Донского весть, что сын его благополучно утек из Орды и прячется в Молдавии у господаря Петра Мушаты. Все, как они и придумали с Афанасием Даниловичем Кречетом. И вот, старший сын Василий вернулся домой. После пяти лет скитаний. И смотрел на него, отца своего, и с любовью, и с болью, и с обидой, которую хоть и желал скрыть, но до конца не мог.

Дмитрий Иванович сошел с крыльца. Все расступились, понимая важность и торжественность момента, судьбоносность его. Отступила даже Евдокия Дмитриевна, перехватив двух малых княжичей обеими руками. А кроху княжну перехватила и отошла, уступая батюшке место, красавица Мария. Даже с матерью переглянулась, и та кивнула ей, мол: свершилось! Сколько же он, великий князь, ждал этой встречи!

Дмитрий Ивановичи сильно пополнел за эти годы, отяжелел буквально, лицо его чересчур румянилось, но было это не от торжественности момента и не от избытка здоровья. Василий сразу разглядел незнакомую ему хворь, о которой уже сетовали многие.

Стоял княжич как вкопанный, смотрел на отца и не двигался с места. Великий князь сам подошел к нему, распростер объятия, а слезы уже катились по его зардевшемуся лицу. А потом прихватил сына в медвежьи объятия, да так сдавил, что у того косточки захрустели.

– Батюшка, батюшка! – засмеялся счастливый Василий, тоже плача. – Поломаешь ведь, медведь!

– Господи, сколько я ждал этого дня и часа, – тихо, на ухо сыну проговорил Дмитрий Донской. – Каждый день за тебя Бога молил. И услышал меня Господь – вернул тебя! Из самого ада вытащил. Вернул сына моего дорогого…

Летописец сидел в монастырском дворе, на лавке. Был он свидетелем тех дней былинных, которые давно минули, и почти все, кто жив был тогда, ушли в иной мир. А вот он, чернец седобородый, все еще смотрел по утрам на солнышко и скрипел пером в монастырской библиотеке. Сейчас он отдыхал в тени, глядел на стрижей, что кружили над садом Сергиевой Лавры, слушал божьих птах, таившихся в раскидистых березах и кленах.

Старик закрыл глаза и увидел в тумане прошлого другой ясный летний день. Тоже вечерело, ехали они по коломенской дороге великого московского княжества – сопровождали Дмитрия Ивановича и его сына. Оленья стая метнулась за кустарником справа – надо бы сказать великому князю, тот сам просил.

Монах-летописец улыбнулся, вспомнил голос бородатого наставника-богатыря и старшего товарища:

«Ты погоди, не лезь к ним с оленями, – прихватил бородач его за рукав кафтана, – разговор у них: отец сына учит уму разуму, и правильно учит: каждое слово Дмитрия Ивановича – оно на вес золота для Василия нашего… Будут еще олени, и медведи будут, и единороги…»

Только обрывки фраз долетали до них. Это потом Василий Дмитриевич все ему расскажет, как лучшему другу, о чем говорил многомудрый отец княжичу, чему учил, в чем наставлял.

«Три главных задачи есть и будут у любого князя Московского, – говорил Дмитрий Донской сыну. – Запомни их – это очень важно».

«Запомню, отец», – кивнул тот.

«Первое. Облегчи цепи, возложенные на Русь проклятыми ханами, а лучше – порви их, если Орда переменится, ослабнет, как уже бывало. Как есть сейчас, когда Тохтамыш завяз в битвах с Аксак Тимуром в далекой Азии, и дел ему до нас никаких нет. Думает только об одном, как бы самому голову не сложить в песках адских. Второе. Сдерживай Литву в ее пределах – литовские аппетиты по нашу русскую душу всем известны. И тут уже, говорю тебе, поскорее женись на своей Софье, коли полюбил ты ее, а она тебя, и вы жить друг без друга не можете; ее отец, этот Витовт, хоть и чистый зверь, но в качестве тестя может и полезным оказаться. А если он примет еще и православие назло брату-католику Ягелло и станет воевать с ним, польским королем, то для всей Руси это счастье великое будет. Чем меньше литовцев на нашей земле, тем лучше, и чем подале они, тем спокойнее. Третье. Усиливай наше Великое Княжение Московское – собирай земли всеми силами…»

Великий князь неожиданно замолчал. Шел перестук копыт по лесной дороге. Пели сотнями голосов птицы. И настойчиво долбил клювом дерево невидимый в листве дятел.

«Я слушаю, батюшка…»

Дмитрий Иванович хмурился – собирал слова в крепкий узел, в мертвый, чтобы такой узел и не разорвать никому было.

«Да, Василий, продолжаю… Мы потомки Александра Ярославича Невского от младшего его сына Даниила, который потерял отца в два года, и мало на что могли рассчитывать. Были старшие сыновья, в силе и почете. Мы получили Московский удел, самый малый и самый скудный, «Владимирский угол», как все о Москве говорили, который могли бы захлестнуть другие княжества. Но не захлестнули. Потому что вросли в свою землю и собирали свое княжество по зернышку. Собирать земли – это великий дар! Это хорошо понял внук Александра Ярославича: твой прадед и мой дед – Иван Данилович Калита. И взялся за дело. Отец мой ушел рано, молодым, ничего толком не успел. А вот я старался поступать как дед. Потому что знал: что не возьмешь ты, то возьмут у тебя, из-под носа уведут. Так вот, продолжи наше дело – Калиты и мое. Покупай земли у скаредных, заставляй продавать ленивых и беспечных, кому эта земля и не нужна толком, принуждай опасных гордецов и всеми способами, но расширяй Московское княжество. Год за годом, день за днем. И ставь везде города и крепости. Пока Московская Русь расширяться будет, то и жить будет она и благоденствовать. Остановится, считай, встала на гибельный путь, потому что, повторяю и еще раз повторю, свято место пусто не бывает, и все то, что Москва не взяла, возьмут другие – Тверь, Рязань, Суздаль, Новгород… Поклянись мне, Василий, что исполнишь мою волю.

«Клянусь, батюшка, буду собирать земли. Сколько сил хватит!»

«Хорошо. И ключик для этого есть волшебный, оставленный нам дедом моим Иваном Калитой».

«Ключик волшебный?»

«От волшебного ларца, – улыбнулся Дмитрий Иванович. – Для усиления Великого Княжения Московского есть верная помощь – выход татарский. Еще раз помяни добрым словом прадеда своего – Ивана Калиту, который добился у татар в Орде право самому собирать дань с других русских князей. Из каждых трех собранных монет одна непременно должна попасть в московский кошель».

«Так было?» – нахмурился Василий.

Странствуя по землям, находясь в плену, Василий Дмитриевич и не задумывался до срока, как оно устроено, государство его. То о любви думал, то о татарах злых и грядущих битвах с ними. Но так был он мальчишкой, совсем юн, и сейчас еще молод, о чем еще думать? О подвигах и о любви. А монеты, они как-то сами по себе в кошеле оказывались. Княжич он или не княжич?

Оказывается, были ключики и ларцы…

«А как ты думаешь, сынок, Москва поднялась? Так и поднялась, с третьей монеты. В полный рост встала. А иногда Иван Данилович, когда ханы за ним лишка не следили, и вторую монету в свой кошель опускал, – рассмеялся Дмитрий Иванович. – На третьей монете, золотой или серебряной, Москва и поднялась, ну, и на оружии своем тоже, что тут говорить. Ты это правило на носу заруби, запомни как «Отче Наш». Люди растут, когда кашу едят с маслом, а города растут, когда у них кошелек полон. Тут тебе и храмы поднимутся, и монастыри, и новое войско соберется, и купцы будут отовсюду караванами стекаться, и товары со всего подлунного мира. И вот что еще…»

«Да, батюшка?» – живо откликнулся Василий.

Дмитрий Иванович посуровел лицом.

«Не лезь везде на рожон, как я лез. Будь умнее, хитрее и ловчее любого врага. Как мудрый лесной зверь будь. Осторожным! Такие великаны Москву окружили! Пусть враги перебьют друг друга, пусть союзники подальше друг от друга будут, и тогда наноси удар».

Княжич обернулся на них, своих друзей, ехавших сзади, и он, друг его, уловив момент, тотчас кинул вправо.

«Олени, Василий! – горячо прошипел он. – Отцу скажи!»

«Ох, Митька неугомонный! – крякнул богатырь рядом. – Сбежали уже эти олени от тебя! Только их и видели…»

Инок-летописец сидел на лавке и щурился солнышку, что пробивалось через зеленые ветви березы. Серебрилась в косом луче солнца его борода, покой был на лице умудренного опытом старца…

В ближайшие дни, когда княжич переводил дух с дороги и осматривался, наговорился он с отцом и матерью. И с обоими вместе, и раздельно. Мать все нарадоваться и насмотреться на него не могла, с ходу привыкнуть никак не получалось, ведь отдала одного, а вернулся другой. Мальчик стал мужчиной. Отец тоже не мог насмотреться на сына, юного богатыря, только он смотрел иначе.

– Я теперь тебе всю Москву покажу, вотчину твою. Чтобы увидел ее, полюбил и принял заново. Но как будущий хозяин. Передохнешь только. А еще к удельным нашим князьям нагрянем. Не все приедут честь нам отдать, уверен в этом. Ну так мы сами напомним о себе.

Дмитрий Иванович устроил пир на весь мир. По Москве раскатили бочки с вином и пивом, чтобы пили горожане, люд посадский и гости с окрестностей – за вернувшегося в отчизну княжича Василия. Пирогов и лепешек раздали. А Василий наспех привыкал к своей родной сторонке, к палатам княжеским, которые знал наизусть, учил имена своих родных братишек и сестер, лица их изучал, потискал их вволю, поглядывал на красных девиц из княжеской прислуги, которые пунцовыми становились от его взглядов и глаза тотчас долу опускали; хороши они были, что тут скажешь, но светлый образ Софьи Витовтовны, образ прекрасный, ангельский, родной и близкий, затмевал, разумеется, все остальное.

И он на том пиру, отпивая вино из кубка, глядя на скоморохов в колокольцах, слушая балалайки и дуделки, свистелки и сопелки, счастливо улыбался самому себе.

– О своей думаешь? – встав у него за спиной, положив руки на плечи, хитро спросила у него на ухо во время пира сестра Мария. – Только честно скажи?

– О ней, моей милой, – сжав ее руки, вздохнул Василий. – Я и батюшке и матушке сказал: каждую минуту о Софье моей думаю. Жду нашей встречи.

И сразу вспыхнул в памяти недавний разговор с отцом. В день приезда, когда они остались наедине, Дмитрий Донской спросил напрямую сына:

– Вот что, Василий, литвины меня зло оскорбили, когда нашу Софьюшку отвергли в пользу польки Ядвиги. У той, правда, я слышал, был свой жених, австрияк, ее насильно под литовский венец отдали – поляки и треклятый Ягайло всем жизнь испоганили. Простить им обиду, нанесенную мне, я даже и не пытался – не смогу. Никакого христианского всепрощения на них не хватит – враги они мне до гроба. Твою женитьбу на литовской княжне Софии мне Киприан, большой сторонник Литвы, навязал. Он – мудрец, да мудрец лукавый. Любого убедит, коли захочет. Мы с ним и прежде много копий поломали, ты еще дитём был. Ты мне сам скажи: ты ее любишь, эту Софью? Тебе она нужна?

– Батюшка… – улыбнулся заботливому отцу Василий.

– У Киприана только политика на уме, – не замечая, как преобразилось лицо сына, перебил его великий князь. – По сердцу тебе эта дева? – Брови Донского сдвинулись к переносице: – Потому что если нет, если сомневаешься, я тебя насиловать не стану. Мне-то повезло – мы с твоей матерью сразу полюбили друг друга и любим до сих пор, как отроки, – вдруг и сам очень светло улыбнулся он. И вновь стал серьезным: – После всех твоих испытаний, на которые я тебя обрек, – он мотнул головой, – видит Бог, не по своей воле, я теперь тебе слова поперек не скажу. Живи как знаешь. Расторгну твою помолвку в два счета. Только скажи, сынок.

Глаза Василия засветились. Задорная улыбка упрямо прошла по юным губам:

– По сердцу ли мне Софья Витовтовна? Нужна ли мне она? – он даже брови чуть поднял. – Люблю ли я ее? Жду ли новой встречи с ней?

– Именно так – любишь ли? Ждешь ли?

Василий положил крепкую руку на каменную длань отца.

– По сердцу, батюшка. Нужна она мне, как глоток воздуха спасительного. Жду ее, каждый час думаю о ней, люблю ее, – он сжал правую руку в кулак. – Вот это серебряное колечко, которая она мне во время помолвки одела, для меня дороже любых сундуков со златом и самоцветами. Богом клянусь.

Дмитрий Донской, быстро все поняв, кивнул:

– Вон оно как?

– Именно так, батюшка.

– Эка проняла тебя литовка, дочка Витовта. Кто бы мог подумать? И она тебя, стало быть, любит?

– Как и я ее. Мы созданы друг для друга. Одна душа мы теперь. Господь нас повенчал.

Великий князь умиренно покачал головой:

– А Киприан и впрямь хитер – старый лис! За этот союз ему многое простить можно. И если быть честным, мне Витовт против Ягайло очень даже пригодится.

Теперь же, на пиру, Василий сжал пальцы родной сестренки, поднялся с кресла.

– Голову повело от вина, – признался он. – Пойдем на гульбище, подышим, на звезды поглядим.

– И мне надо, я тоже тайком вина пригубила, – призналась Мария. – Пойдем на осенний воздух – продышимся. Так наша нянька Авдотья говорила, еще нянька отцовская, помнишь? «Продышимся, детки, перед сном?»

– Как не помнить?

Они вышли на широкий теремной балкон. Сладко и остро пахла теплая ночная осень, далекими покосами, рекой, травами, опадающей листвой. Встали у резных деревянных перил на дубовых столбах. В посадах за каменной стеной Кремля мерцали огоньки. Брат и сестра подняли головы – звезды мерцали куда ярче. И манили к себе, манили неприкаянные души человечьи…

– Когда отец из Орды без тебя вернулся, Авдотья все глаза выплакала, – вздохнула Мария, – а через год и померла. На мать страшно было смотреть. Она с отцом месяц не говорила. Не могла простить, что тебя с собой не привез, не отбил. Царю Тохтамышу проклятому оставил на съедение. Так и говорила ведь. Уходила на женскую половину спать. Он ей слова против не сказал: дожидался, пока сама простит. Хватило ей сердца – простила.

– Они – мудрые, оба, – кивнул Василий.

– И мы плакали тоже, когда тебя вспоминали. Тяжелое для нас было все это время.

Василий обнял любимую сестру.

– Ну вот же – вернулся. Стало быть, все по воле Господа было.

Та вздохнула, чуть всколыхнув уже высокую девичью грудь, стянутую платьями.

– Что такое, сестренка?

– Как я тебя понимаю, Василек, – чуть лукаво молвила уже созревшая по-женски Мария. – Я про Софью твою. Как мне тоже хочется о женихе таком повздыхать. Поскорее бы на свадьбе вашей погулять! Так хочется! Посмотреть, как вы целоваться будете.

Василий прихватил ее за плечи, совсем уже горячо шепнул на ухо:

– Мы с ней все леса объездили вокруг их Бреста и во всех целовались. Веришь? Слуг перед тем прогоняли. Покрывала в теньке, на травку, стелили, ложились, обнимались и целовались. Друг от друга не отлипали. А после обручения и в хоромах великого князя не унимались. Часами я ее ласкал!

– Ах ты проказник! – вспыхнув лицом, просияла Мария. Глаза ее так и сверкали: – Завидно мне! До смерти завидно! Красивая она, говорят?

– Чудо, а не девушка, нареченная моя. Ангел! Глаза синие, как небо, кожа белая, как алебастр, так польские кавалеры говорят, волосы почти золотые. На музыкальных инструментах играет, между прочим, и танцует, – убедительно кивнул княжич. – Меня с утра до ночи учила тем фряжским танцам, какие сейчас в Европе рыцари и дамы их танцуют. Я совсем медведем из Молдавии в Литву приехал, разве что не рычал.

Мария хохотнула, прикрыв ладошкой рот.

– Правда-правда, – подтвердил Василий.

– Поглядим на твою невесту, – озорно кивнула младшая сестренка. – Думаю, до того времени меня еще не отошлют к какому-нибудь заморскому жениху. – Мария с досадой хлопнула старшего брата по груди молодецкой: – Ну как мне завидно-то, а, Василек?! – она вскинула голову к ясному ночному небу, усыпанному светлячками. – Любовь найти, это как звезду с неба сорвать!

На пир в честь княжича Василия приехали далеко не все удельные князья обширного Московского княжества. До многих весть долетела, да вовремя не поспела. Но главный гость был – Владимир Андреевич Храбрый, удельный князь Серпуховской, герой Куликовской битвы и герой времен пятилетней давности – Тохтамышева нашествия. Только Владимир Андреевич и сумел под Волоком-Ламским дать отпор одному из больших татарских отрядов – покрошил их, а тех, кто остался, погнал прочь. После этого поражения стал бегло собираться из пожженной русской земли, усыпанной трупами, нахапавший добра и рабов подлый Тохтамыш. Но отходя, Серпухов и Дмитров, принадлежавшие Владимиру Андреевичу, татарин ограбил и сжег.

Владимир Андреевич был двоюродным братом Дмитрия Донского и правнуком Ивана Первого Даниловича Калиты. По завещанию все того же Калиты московские посадские земли были разделены между его сыновьями и их потомками, так что Владимир Андреевич владел и частью Москвы тоже, а именно урочищем Три горы, где у него была своя столичная резиденция. Дмитрий был старше кузена Владимира на три года, оба рано потеряли отцов и оба воспитывались вместе мудрым государственником, митрополитом Киевским и всея Руси Алексием, который учил их, неразлучных друзей детства и юности, всегда держаться вместе, говоря, что только в этом будет их сила.

Но еще сила, и немалая, потому что поддерживалась «седой стариной», «священной традицией», была в «Лествичном праве». Оно жило на Руси испокон веку, пока существовали сами Рюрики, и гласило, что престолонаследие должно передаваться поначалу по горизонтали, то есть от старшего брата, если тот уходил из жизни, к брату младшему. А потом и к другим младшим братьям, если таковые были. И только в третью очередь – вертикально, от отца к сыну. А не дай Бог, с этим сыном или другими сыновьями что случится, эстафету подхватывали сыновья младших братьев, а потом и внуки, на той же престолонаследной лестнице. Одним словом, толчея на этой хитрой и узкой лесенке со множеством ступеней и без перил была адская, и князья падали с нее то и дело за будь здоров. А еще были «обиженные» князья-«изгои», так их прозвали еще со времен Мономаха, кто не уступал по крови старшим, но чьи предки великого княжества не получали. А стало быть, если предки не получали, то и потомки их, даже коли место подворачивалось по родству, не имели права занять великокняжеский трон. И если им достанется кусок с великокняжеского стола, уже хорошо. «Изгои» не любили свою кровную родню – счастливчиков от рождения.

На Любичском съезде в 1097 году, на берегу Днепра, куда после трехлетней войны приехало шесть самых крупных русских удельных князей, они, сильные мира сего, порешили: хватит зариться на чужие города, и «каждый пусть держит отчину свою». Так и записали в историческом документе.

Тем не менее семья Рюриковичей разрасталась. И внутри каждого большого княжества вырастала уже своя собственная лестница без перил. Вот что было непредсказуемо и страшно. В каждой оказались недовольные, в каждой выросли свои изгои. И каждый великий князь на излете жизни, а то и перед смертью думал-гадал, кому из сыновей и внуков отдать тот или иной кусок своего княжества, как никого из кровиночек не обидеть, не обойти. О родне своей они думали крепко, но о земле русской и ее будущем – слабо, если не сказать – плохо, потому что оставались в коконе родовых, мелко-корыстных интересов. Не было у них ни размаха Ярослава Мудрого или Чингисхана, строивших неукоснительно свои империи, ни даже бешеного Тохтамыша или того же гордеца-честолюбца литовца Витовта. Ни к чему хорошему такой порядок-беспорядок на русской стороне привести не мог. И с каждым десятилетием он все крепче трещал по швам. Правда, князья, получавшие небольшие уделы по окраинам того или иного великого княжества, города и городки с деревнями, получали с ними и зыбкие права иного наследования – от отца к сыну, но не были застрахованы от того, что тот или иной великий князь, их сюзерен, будь то киевский, черниговский, владимиро-суздальский или другой не решит отломить у него кусок, а то и совсем по миру пустит всю его семью, если он, вассал, ему чем-то не угодит.

В той или иной форме Лествичное право сохранилось и до великого князя Ивана Даниловича Калиты, его сыновей – Семена Гордого, Ивана Красного и младшего Андрея Серпуховского. Это Семен Гордый, как самый старший, должен был унаследовать великий престол Владимирский и Московский, но умер от чумы в 1353 году в возрасте тридцати пяти лет, а с ним умерли от той же чумы и его сыновья. И та же беспощадная «черная смерть» в том же 1353 году, в возрасте двадцати семи лет, унесла Андрея Ивановича Серпуховского, когда его сыну и наследнику Владимиру, будущему герою Руси, было всего сорок дней от роду – во время поминальной тризны родился он.

Безжалостная коса смерти высекала московский род Ивана Калиты. Но та же коса в те же годы высекала народонаселение и стран Европы, не жалея ни королей, ни простой люд, ни взрослых, ни младенцев.

Престол Владимирский и Московский занял второй сын Калиты – Иван Иванович Красный, у которого в свою очередь было два сына и наследника: первый – Дмитрий, второй – Иван по прозвищу Малый. Сам великий князь Иван Иванович Красный преставился в возрасте тридцати трех лет в 1359 году, второй его сын Иван Малый умер четырьмя годами позже в десятилетнем возрасте.

Воистину, проклятие бушевало в доме Ивана Калиты, и об этом говорили все на Москве. Но о другом не говорили и не могли по неразумению – о том могли рассудить только потомки. Была в этом кошмаре и ужасе, в этом неумолимом горе своя положительная сторона. Да-да, именно положительная, как ни кощунственно это прозвучит. Из-за обилия честолюбивых наследников Москва не оказалась раздроблена между потомками Ивана Калиты, более того, вся власть перешла в руки единственного и сильнейшего из представителей этой ветви Рюриковичей.

Она перешла в руки Дмитрию Ивановичу Донскому, победителю татар на поле Куликовом; увы, старший сын которого, по мнению многих, сгинул в Орде, и надежды на его возвращение почти что не было, а младшие сыновья были еще детьми.

Именно тогда в очередной раз на историческую сцену вышел Владимир Андреевич Серпуховской – внук Ивана Калиты от третьего, младшего сына Андрея. По Лествичному праву он, Владимир Андреевич, должен был занять престол московский в том случае, если Дмитрий Иванович сойдет с этой сцены. А все только и говорили о том, что здоровье великого князя Московского ухудшается с каждым месяцем. Как тяжелеет князь, становится все более малоподвижен, все реже садится в седло или гуляет в окружении своих домашних. Сплетни о его недуге строго запрещались и наказывались, но пауков в горшке не утаишь, если тот горшок опрокинут и открыт – все равно разбегутся. И злые языки работали на славу – сплетни разбегались и катились по всем уделам.

Но тут внезапно пришла счастливая для всей Москвы весть – вернулся Василий Дмитриевич, сбежал из Орды, женихом литовской княжны вернулся, красавцем, богатырем, воином, готовым стать великой порукой своему занедужившему отцу.

Владимир Андреевич помнил Василия даже не отроком – мальчишкой, зеленой порослью, а теперь, на пиру, увидел перед собой и впрямь достойного сына великого государя. Пил Владимир Андреевич вино и брагу за здоровье и счастливое избавление от татар проклятых своего двоюродного племянника – пил исправно и мрачнел на глазах. Тени, пробегавшие по его лицу, не укрылись от многих. Не укрылись они и от Дмитрия Донского, который то и дело косился в сторону своего почетного гостя.

И вот представился момент – Дмитрий тяжело встал из-за стола, покачнулся даже, но его подхватили за локти холопы княжеские, он отмахнулся, вразвалку подошел к брату Владимиру, положил ему руку на плечо.

– Поговорить хочу с тобой, – нагнувшись, сказал великий князь.

Он уже захмелел от вина, хмельным был и Владимир. Тут бы разговор до утра отложить, да куда там. Душа-то рвется. И сердце зовет набатом.

– Коли хочешь, то поговорим, – ответил князь Серпуховской.

И тоже встал с места. Многие наблюдали за ними. В том числе и Василий. Но только один раз он встретился взглядом с двоюродным дядей, и тот сразу отвел глаза. Быстро отвел. Словно он, Василий, обидел его чем-то. А наслышан он был о нем, дяде, с отрочества – герой земли русской. Именно Владимир Андреевич с князем-воеводой Дмитрием Боброком Волынским командовали на пару тем самым засадным полком, который и переломил исход великой битвы на Дону, – и спас русскую землю от татар Мамая. Все говорили в один голос о Владимире: «Герой не хуже нашего Дмитрия». Владимира ведь тоже звали «Донским». Почетное обращение заслужили оба князя. Но чтобы не путать с великим князем, Владимира Андреевича все по привычке звали «Храбрым».

Но сейчас выражение лица Владимира Серпуховского не сулило ничего хорошего ни великому князю, ни его сыну, княжичу. Чужой человек был перед Василием. Чужой и недобрый. Почти злоумышленник. И не хотелось так думать, а думалось.

– Отойдем, – предложил Дмитрий Иванович.

В дорогих расписных рубахах, подпоясанных кушаками, они остро зацепили взгляды друг друга.

– Отойдем, коли просишь, – согласился Владимир Андреевич.

И Донской кивнул в сторону, приглашая друга детства, двоюродного брата и главного соратника проследовать за ним.

Они встали у резной колонны, державшей с другими очередной дворцовый свод.

– Ну? – кивнул Владимир Андреевич: – Говори.

– Видел я, как ты на моего сына смотришь, – сказал Донской, – который чудом от татар ушел, которого сам Господь защищает и кто света белого мне дороже.

– И как же я смотрю на него?

Дмитрий Иванович совсем помрачнел.

– Как на врага смотришь.

– Неправда! – вспыхнул князь Серпуховской.

Но так вспыхнул, словно с поличным его поймали. Рядом проходили вельможи московские, бегала с подносами, полными и пустыми, прислуга. Дмитрий Иванович прорычал на всех:

– Вон пошли! – и все тотчас разлетелись в стороны. – Правда, – сказал Дмитрий Иванович. – И знаю, почему: все думаешь ты о старом лествичном праве. Ты и раньше о нем заговаривал, когда Васька мой совсем малышом был. О том заговаривал, что коли и ты внук Ивана Калиты, то должен успеть поправить на земле Московской. Если я, конечно, издохну раньше срока. А теперь все к тому идет. Нет, скажешь?

– Я тебе всегда порукой был.

Донской согласно кивнул:

– Именно: был. Да времена изменились. Сын у меня подрос – наследник мой. Так что, скажешь, не думал о старом княжеском законе?

– А что, не было такого права? – вдруг с вызовом усмехнулся Владимир Андреевич. – Скажи мне, Дмитрий, не было? Выдумали его наши с тобой предки? Или все по старине, как и впрямь было заведено. Ты скажи.

– Было оно, то право, да прошло, как вчерашние облака уплыли. Мой сын Василий будет наследником моим. А коли против меня пойдешь – пожалеешь.

– А ты не пугай меня, Дмитрий.

– А я и не пугаю – предупреждаю тебя, Владимир.

– Ты свое изрек слово, – остыв разом, кивнул князь Серпуховской. – Наелся я и напился. Пора и честь знать. Да и спать хочу. Хозяйке спасибо скажи. Передай Евдокии привет. Добрая она у тебя жена.

– Добрая, – кивнул великий князь.

– С Богом, – бросил на прощание Владимир Андреевич. – У меня на Москве свои хоромы есть, в них и отосплюсь! – и направился по коридору к парадной дворцовой лестнице. И там уже крикнул своему человеку, стоявшему на страже: – Кафтан мой забери, дурак! И остальных позови! Ждать не буду! Кто не поспеет – прочь выгоню!

Видел Дмитрий Донской: осерчал его друг детства и родственник, правая рука во всех делах. И от правды, брошенной в лицо, осерчал, и от слов великого князя, что не желает он более старину признавать. Как и не было ее. И впрямь – ушли облака, унес их ветер истории.

И едва Владимир Андреевич ушел, как торопливо вынырнула из тени хором к мужу Евдокия Дмитриевна.

– Что хотел наш Владимир? – заботливо спросила она. – Вы как два медведя друг на друга рычали. Мне страшно даже стало. Чего не поделили?

– Подсматривала? – усмехнулся Донской. – Подслушивала?

– Было кому и подсмотреть и подслушать, и мне передать.

Дмитрий Иванович привлек любимую жену, притянул за плечо, поцеловал в темечко.

– Боюсь, что наш Владимир Андреевич Серпуховской скоро не нашим станет.

– Как это? – великая княгиня обратилась лицом к мужу. – Что говоришь такое, свет мой ясный?

– А то и говорю – на мое место он метит, и метит уже давно, потому что имеет на то родовое право. Но я скорее за меч возьмусь, чем отдам Владимиру свою землю – наследство детей наших, Василия наследство в первую очередь.

В середине осени, пока не наступили холода, они объезжали с Василием и города своей московской земли, и уделы московские, чьи князья так или иначе числились вассалами Кремля. Те, кто должен был с оружием в руках выступить против любого врага по первому зову великого князя. Почти все они семь лет назад пришли под знамена московские на Куликово поле.

Исполнили долг, за что им честь и хвала.

Такие объезды входили в обязанность сюзерена – его должны были увидеть, выказать честь, поклониться в пояс, поговорить с ним, торжественный пир устроить, а еще лучше – увидеть и его наследника. Княжича-надёжу. Ведь князь без княжича – худой князь. Такой, коли умрет, кроме раздоров по себе ничего не оставит. А Дмитрию Ивановичу было кого показать – славный молодой витязь ехал рядом с ним. Но Василий был не единственным сыном, поехавшим с отцом по городам да весям. Гордо держался в седле и тринадцатилетний Юрий, в алом кафтане, при мече по своему росту, при луке и кинжале, в шапке соболиной. По-хозяйски смотрел вокруг. Он был не по годам смышлен и уже знал, что и ему достанется немало. Так говорил ему лично отец, вельможи и дворовые тоже много лестного говорили в отсутствие старшего брата, а кто и явно заискивал – вдруг перед ним будущий великий князь?

И славная дружина была у Донского – и впереди, и за спиной. Лучшие из лучших. Командовал дружиной богатырь Добрыня Никитич, который за все свои заслуги, за то, что охранял наследника и привез его здоровым и окрепшим, да еще ловким воином, был возвышен великим князем. Из тысяцкого, кем он сражался на поле Куликовом, закрывая собой великого князя, Добрыня был назначен воеводой и произведен в боярское сословие. Заслужил!

– Может, поохотимся по дороге? – предложил Юрий отцу и брату. – Я каждую стрелу сам отточил.

– Это я его научил, – объяснил Василий. – Чтобы не на кого было пенять, если твоя стрела доспех вражеский не возьмет.

– Мудро, – кивнул великий князь.

– Так поохотимся? – переспросил Юрий.

– Да может, и поохотимся, – согласился отец. Весело прищурил один глаз: – На серого, что ли? На зайца?

Добрыня тихонько хохотнул.

– Да нуу-у! – возмутился Юрий. – На оленя хочу!

– Может, и оленя попробуем взять, – согласился Дмитрий Иванович. – Если время будет.

– А на медведя? – серьезно спросил отрок.

– А ты рогатину с собой взял? – спросил Добрыня. – Да чтобы оба зуба сталью покрыты были?

– И обычной рогатиной обойдемся, – не полез за ответом в карман младший княжич. – Ты мне ее и выточишь, Добрыня, – бросил он свысока. – Ручищи у тебя как медвежьи лапы. И леса у нас вон какие – до края земли! Справимся.

Донской и Добрыня переглянулись: бойкий рос княжич!

Юрий, Юрий! Ничем он не уступал Василию, когда тот был так же юн. Тот же боевой задор. Желание броситься в драку. Частенько Дмитрий Иванович, ох, грешен, как и многие другие, посматривал на младшего Юрия, как на своего возможного наследника, если вдруг с Василием, не дай-то Бог, что случится в Орде. В Орду сына отдать – это как в царство мертвых отправить. Сколько оттуда князей с княжичами не вернулось? Выживет – не выживет. Один Бог знает. Тем более, когда Ордой правит коварный и бешеный волк Тохтамыш, у которого семь пятниц на неделе. Слова не держит, любого готов обмануть, кровопийца. При таком хане зарезать могут в два счета. А каких слёз стоил плен Василия несчастной Евдокии Дмитриевне! Не было дня, чтобы не видел он, Дмитрий Иванович, жену дорогую с припухшими красными глазами. Как она ни утиралась платком, ни пудрила лицо белым порошком и не румянила потом, ни отводила от него истерзанное страданиями лицо. Вдруг отворачивалась, а то убегала и начинала реветь. И ее боль всякий раз отзывалась болью в его сердце. Только ему, великому князю, оставалось одно: оставаться невозмутимым, скрипеть зубами и проклинать поганых.

Дмитрий Донской непроизвольно зарычал.

– Что с тобой, батюшка? – заботливо спросил Василий.

– Да все думаю, сынок…

– О чем?

К ним подъехал ближе и Юрий, и Добрыня Никитич. Дмитрий взглянул на второго сына, потом на друга и воеводу. Перехватив вопрошающий взгляд Василия, Дмитрий Иванович отвел-таки глаза.

– Татарва проклятая, забрать дитя у отца и матери и держать нож у горла мальчишки год за годом. Пугать его, устрашать, мучить юное сердечко. И терзать душу родительскую, вымогая, угрожая, стращая. Что за племя адское пришло к нам? Немытое, скотское, бессердечное. Из-под земли явилось, – управляя конем, утвердительно выдохнул он. – Одно слово: Орда. Ад.

– Это ты верно говоришь, князь, самое что ни на есть адское племя, – подхватил Добрыня. – Мы его разглядели с изнанки. Было у нас времечко. Колючая да вонючая эта изнанка.

– Как же мы Господу насолили, – сокрушаясь, продолжал Дмитрий Иванович, – если такие черти нашу землю в тиски прихватили и пытают. – Он в упор посмотрел на сына. – Вот о чем я думаю, Васенька. Будь они сто раз прокляты – нечисть поганая.

– Ясно, батюшка, – кивнул тот.

Все он понял, переговорив с отцом и матерью, и сам многое передумав, – и с каким горем в сердце они жили, пока он в плену был, и как ждали его возвращения. Молитвы их за него на небесах давно уже отдельной песней стали. Все ангелы ее разучили, наверное.

– Зато в каком горниле закалились мы, а, Василий? – с огоньком спросил Добрыня. – Нам теперь сам черт не страшен. И не какой-нибудь мелкий чертеныш. А самый их главный, самый свирепый, самый рогатый! После Орды-то. – Он благостно вздохнул: – А как вспомню, ну, как голова соглядатая твоего Курчум-мурзы из-под клинка моего вверх взлетела, будто кочан капусты от доброго пинка, так мне это чарку доброго вина заменяет, ей-богу, Василий, – рассмеялся богатырь.

– Весело, стало быть, ушли, – кивнул великий князь. – Уж столько наслышан. Сам посмеялся вволю. Опасно, друг мой Добрыня, но весело.

– Так хлопнули дверью, так шибанули, что весь косяк обвалился, – еще пуще заржал Добрыня. – На головы их агарянские!

Задорно рассмеялся и Юрий, представляя подвиги старшего брата и его боевых товарищей. Как бы ему самому хотелось вот так же! Мечом да по татарской шее! Улыбнулся и Василий, но сразу помрачнел – вспомнил смерть любимой Насимы. А увидев в нем перемену, вздохнул и Добрыня. Ночка была и славной, и горькой, а для Василия так и совсем неутешной. Великому князю о любовной истории, связавшей его старшего сына и персидскую невольницу, рабыню Тохтамышеву, говорить, понятно, не стали – незачем.

Было и было. Позади осталось. Прошло. И быльем уже поросло.

В ту поездку побывали они в разных землях и уделах разросшегося землями Московского княжества. Побывали в Коломне, втором по важности городе московского княжества, его «запасной столице». Всего несколько месяцев, как Коломна вернулась обратно Москве. Когда-то Коломна принадлежала Рязани, но потом была взята Москвой, еще в далеком 1301 году, а именно князем Даниилом Александровичем, младшим сыном Александра Невского и отцом Ивана Калиты, а стало быть – дедом Дмитрия Донского и прадедом Василия Дмитриевича. Именно Даниил Александрович стал первым удельным князем московским, стал по кирпичику и по бревнышку, да по человечку, строить свое царство, и от него пошла эта ветвь – московских Рюриковичей, которые за один век так поднялись, что теперь все русичи Москве кланялись, даже те, кто ненавидел ее.

В Коломне, стоявшей на границе Москвы и Рязани, великие князья московские отстроили мощный деревянный кремль, не хуже московского или рязанского, превратили пограничную крепость в большой торговый город, с княжескими хоромами, епархией и посадами. И сами полюбили Коломну, так она оказалась хороша.

В 1380 году Олег Рязанский не пришел на Куликово поле, более того, как говорили, через два года показал Тохтамышу броды на Оке, чтобы тот поскорее добрался до Москвы. Когда Тохтамыш ушел с обозом и десятками тысяч молодых рабов, Дмитрий Донской в злобе великой набросился на Рязанскую землю и пожег ее, как записали рязанцы: «хуже татар был». Что ж, мстить так мстить.

Тем паче, за предательство всей Русской земли.

Коломна, стоявшая на границе Рязани и Москвы, вновь оказалась «яблоком раздора» между двумя враждующими великими княжествами. В 1385 году рязанцы изгоном захватили Коломну, многих побили, воеводу и бояр пленили. Взбешенный Дмитрий Иванович послал на битву с рязанцами Владимира Ивановича Серпуховского Храброго, но тот весной того же года под Перевитском потерпел поражение, что еще более унизило Москву. Рязанцы не просто скалились и кусались – рвали противника что было силы.

Что же оставалось? Собрать рати великие и устроить великую битву между русичами, да еще соседями, на радость иноземцам-иноверцам?

С враждой, ослабляющей Русь, надо было прекращать, тем более, что на Москву зарились литовцы и немцы с запада, татары – с юга, и Великий Новгород, расположившийся на севере, неизменно желал Москве беды.

Дмитрию Ивановичу хватило мудрости обратиться к самому авторитетному человеку земли Русской – преподобному отцу Сергию Радонежскому. В очередной раз. И тот внял просьбе великого князя, потому что она была справедлива. И, как всегда пешком, отправился преподобный Сергий миротворцем в Рязань. Миссия святого человека удалась на славу. Не просто пришел мир в Москву и Рязань, а княжну Софью Дмитриевну выдали замуж за княжича Федора Олеговича. Это случилось за пару месяцев до того, как Василий вернулся домой.

Ну, а Коломна вернулась обратно Москве, которая вложила в нее много сил и денег. Теперь в Коломне могли и должны были, как и прежде, собираться московские полки, чтобы отбиваться от врагов на южных рубежах молодого государства.

Погостив в Коломне, великий князь сотоварищи двинулся дальше. Приехали во Владимир, город-основоположник княжества Владимиро-Суздальской Руси. Там, в кафедральном соборе, прослушали гости службу, а потом встали на колени и долго молились у иконы Владимирской Богородицы, по преданию, написанной тысячу с лишком лет рукой самого апостола Луки, первого иконописца на земле. Василий смотрел на лик Божьей матери – удивительный, прекрасный, и горячо молился, осеняя себя крестными знамениями. Сколько же было в ней красоты, страдания и покоя. Мороз по коже так и бежал от этого чуда. Будто во время молитвы говорила она с ним. В душу заглядывала. Поверяла тайны. «Все будет у тебя, о чем просишь, наберись только терпения, – как будто говорила она. – Но и страдать приготовься, как страдал Сын Господень, мой Сын, как я страдала за Него, как страдают все люди испокон веку. Такова судьба земная, и ее принять надобно, и благодарить Бога за все». Так слышал Василий, стоя на коленях перед Богородицей.

Потом были Переяславль, Можайск, Галич, Углич, Кострома, Стародуб, Дмитров, Калуга, другие города.

Сполна посмотрел Василий на свои владения и своих подданных. На многих землях сидели свои удельные князья, малые совсем, обязанные быть с Москвой. Эти князья исполняли больше роль наместников, чем самостоятельных государей. Других посадить, в случае чего, не велик труд. С ними и вино было испито, и хлеб преломлен, и молитвы прочитаны в местных церквах.

На далекое Белоозеро, выкупленное Иваном Калитой, уже не поехали – и ветра там северные разгулялись, небось, так решили в свите Дмитрия Донского, да и зима была не за горами. А по болотам тащиться совсем никому не хотелось. Следующим летом навестят самый далекий московский угол на севере.

И в Серпухов не поехали – в удел Владимира Андреевича. Нечего им там было делать. Особенно после того разговора на пиру, произошедшего между двоюродными братьями.

Пора было держать путь домой.

Из поездки Дмитрий Иванович вернулся совсем разбитым. Слег с болью в груди, с тяжелым прерывистым дыханием. Евдокия Дмитриевна, словно предчувствуя худшее, не отходила от него часами.

Весть, что Дмитрий Иванович Донской плох, вылетела стаей галок из княжеских хором и разнеслась мгновенно – слишком велик был этот человек, слишком ценным было его дыхание для земли Русской, чтобы взять и остаться без внимания друзей и врагов, князей и бояр, ратников, ремесленников и крестьян.

Так минул 1387 год. И не сулил новый 1388‑й ничего доброго Русской земле. Потому что нет ничего хуже, когда тяжко болен сильный правитель, который и надежа и опора своим подданным. И без которого сильная власть, как стена без фундамента, может враз покачнуться и упасть. Только надави на нее посильнее.

Все только и делали, что судачили о здоровье великого князя. Мысли Василия в те первые весенние недели нового 1388 года метались между тревожными думами о тяжело больном отце и о далекой невесте, которая ждала вызова в Москву. Сердце Василия так и рвалось в Литву! Но было не до того. Грозный шепот: «Не выживет Дмитрий Иванович, преставится!» – носился тайком по палатам, по двору княжескому, а потом и по Кремлю. Языки хотелось укоротить пустомелям. «Воронье, – в отчаянии думал Василий, особенно глядя, как страдает его мать, – проклятое воронье!..»

Молился о здоровье князя в своем скиту, рядом с монастырем, воздвигнутым его же учениками, преподобный Сергий Радонежский. Забыв былые обиды, которые причинил ему Дмитрий Иванович, возносил молитвы Господу за великого князя и митрополит Киприан, ставший великой опорой для наследника престола – Василия Дмитриевича. Но только возможного наследника!

Потому что хворь великая, овладевшая великим князем Дмитрием, и весть о ней, разнесенная по Московской Руси, не заставила долго ждать самых дурных последствий.

Весной в Кремль въехал Владимир Андреевич Серпуховской, да со своими боярами и ординарцами. А вот отряд его, что целым войском назвать можно было, оставили за воротами. Сказали: «Нынче крестный ход будет, во здоровье князя. Нечего тут оружием громыхать и попов давить. За стеной оставайтесь, – сказал это лично Добрыня Никитич – и в лицо Владимиру Андреевичу. – Так митрополит Киприан повелел». Не осмелился князь-герой перечить воли митрополита.

– А где сам он, митрополит? – спросил князь Серпуховской.

– Где ему и положено быть – священников собирает и наставляет, – ответил богатырь-Добрыня.

Сказал он неправду. Митрополит Киприан был у постели Дмитрия Ивановича. Возносил молитвы. И Евдокия Дмитриевна у постели мужа была, а тот в сознание не приходил. Дети великого князя и совсем потерялись: как быть? Что делать? Кого слушать? Что с батюшкой будет? Плакала тут же и Мария. Василий, обняв сестру, был рядом. А во дворе уже слышались чужие голоса. И все громче.

Не лишь по горячности натуры Владимир Андреевич Серпуховской взлетел на коня и прискакал за справедливостью в Кремль. Бояре его серпуховские, которые московских бояр недолюбливали и завидовали им, настропалили своего князя. Мол, чего это Дмитрий Иванович решил законы отцовские менять? С какой такой стати? Езжай и скажи: все должно по старине быть. Но это и понятно, сделайся их Владимир Андреевич великим князем, по закону, и они поднимутся на глазах – станут первыми боярами Владимирского и Московского княжеств. А не какими-то лишь «серпуховскими»! Лишними в Москве. И над суздальцами поднимутся, и над рязанцами, и над тверичанами. И на бояр новгородских снизу вверх смотреть станут. Так пусть ищет своей правды их удалой князь по прозвищу Храбрый, добивается прав своих, положенных ему от рождения.

Владимир Андреевич в сопровождении первых бояр серпуховских, уже распаленных, поднялся по красному крыльцу княжеского терема, вошел в чертоги, перекрестился пред образами и поднялся по парадной лестнице.

Тут и вышла к нему Евдокия с несчастными глазами.

– Здравствуй, княгиня, – поклонился князь.

– Здравствуй, Владимир, – с достоинством ответила та.

Хоть и гордым, но заплаканным было ее лицо – оно выдавало хозяйку Кремля с головой.

– Слышал я, что плох государь наш, – сказал князь Серпуховской.

– Занедужил он, да выздоровеет, дай срок.

– Прости меня, великая княгиня, но я слышал другое: что Дмитрий Иванович уже и духовную грамоту написал.

– Рано ему духовные грамоты писать, – ответила великая княгиня. – Говорю: занедужил, простыл потому что в дорогах, по землям своим наездился. Оправится великий князь. Тогда и поговорит с тобой.

– Оправится? По Кремлю другие разговоры ходят, – резко сказал Серпуховской. – От меня ничего не укроешь.

– А ты еще галок послушай, Владимир, – зло усмехнулась сквозь слезы Евдокия. – Вон, над Кремлем стаями летают. Они много чего тебя нагалдят.

– Не говори со мной так, – предостерег ее Владимир Андреевич.

За ним стояли десятка два его бояр и охраны – не посмели им преградить дорогу в хоромы княжеские.

– А то что? – с вызовом спросила Евдокия Дмитриевна. – Скажи, Владимир? Ну, скажи? Что ты сделаешь? Руки мне скрутишь и сам по палатам пойдешь?

На такой вопрос он ответить ничего не мог.

– Хватит мне шуток и угроз женских. Ты хоть и великая княгиня, но в первую очередь – раба мужа своего. Я хочу брата увидеть – и увидеть сейчас же, – грозно сказал он. – Тебе в это дело соваться не следует. Я по старшинству, по праву наших предков, его наследник. Как внук Ивана Калиты, Москвы наследник. И я хочу знать, жив еще Дмитрий Иванович или нет. А то, может, таите вы от меня и ото всей Москвы смерть его?

– Да как у тебя язык повернулся сказать такое?! – процедила разом взбешенная наглостью родственника Евдокия. – Отсохнет ведь! Не боишься, Владимир?

– Я ничего не боюсь. И меньше всего боюсь галок.

И в этом споре Владимира Андреевича понять можно было. Он опять рассуждал по старине. По старому закону предков – и по-своему был прав: как наследник, он имел право сидеть у постели больного и за каждым вздохом его следить. И коли один из этих вздохов последним станет, то и его он услышать имеет право. А потом встать у постели покойного и сказать: «Я теперь ваш хозяин». И все поклониться обязаны ему до земли были, а другие и на колени перед ним встать. И клятву верности дать. Ничего князь Серпуховской не просил чужого – только своего. По седой и святой старине.

Владимир Андреевич сделал шаг вперед:

– Видеть хочу Дмитрия – и видеть хочу немедленно.

Тут и открылись двери, за которыми показалась целая расписная анфилада, и много других дверей, ведущих в княжеские покои. К ним вышел княжич Василий. Кивнул двоюродному дяде.

– Будь здоров, князь, – сказал Василий.

– И ты будь здоров, княжич, – ответил гость.

И тут с другой стороны, за спинами бояр и ратников серпуховских, открылись еще одни двери – и вышел мощного телосложения богатырь в кольчуге, с широкой бородой в рыжину, при длинном варяжском мече. А за ним поспешно выдвинулись и еще человек тридцать ратников, вооруженных до зубов, в кольчугах, с копьями и алебардами в руках. Стража кремлевская! А позади, в дальней зале, стояли еще и другие. Эти же стражники рассыпались по гостеприимному залу.

– Здравствуй, Владимир Андреевич, – выходя лицом к лицу к Серпуховскому, густым басом сказал богатырь. – Дай Бог тебе здоровья!

– О-о, Добрыня, – зло усмехнулся Владимир Андреевич, – цепной пес Дмитрия Ивановича. Без тебя никак?

– Никак без меня, – покачал головой богатырь. – Я у нашего великого князя для всякой бочки затычка. Такая вот у меня забота, Владимир Андреевич, не обессудь.

С час назад в покоях великого князя случилось чудо. Видать, и молитвы отца Сергия послужили тому причиной, и молитвы митрополита Киприана, и великой княгини Евдокии, и всех детей хозяина Кремля, что ревели да плакали тут же на все голоса, и близкой прислуги. И многих других людей московских, кто о здоровье великого князя в те дни всей душой и сердцем просил у Бога. Но Дмитрий Донской, весь в жару, открыл глаза, увидел жену и детей, сказал:

– Воды испить мне…

Ему дали чарку. Киприан, отойдя в сторону, неистово стал креститься. Больной отдышался.

– Василий тут? – хрипло спросил он.

Старший сын немедленно вышел вперед, опустился на колени перед отцовской кроватью.

– Слушай меня, – сказал Дмитрий Иванович, – слушай внимательно. Чую сердцем я, что пожалует к нам гость – твой дядя, Владимир Андреевич Серпуховской. И потребует, в случае моей смерти…

В синих глазах Василия полыхнули слезы.

– Батюшка…

– Не перебивай! – так же хрипло воскликнул великий князь.

– Да, батюшка, – склонил голову Василий.

– Что же с тобой, милый? – упав рядом с сыном на колени, вопросила Евдокия Дмитриевна. Ей было не до наказов княжеских – она о жизни мужа родного пеклась. Все остальное – потом. – Расскажи вначале…

Дмитрий Иванович сжал виски ослабевшими руками.

– В голове будто набат тысяч колоколов идет. Разбивают ее на части будто. Бесы словно мучают… Поцелуй меня, милая, и поди, – попросил Дмитрий Иванович. – Я должен Василию все рассказать, пока могу. Так вот, – когда она встала и отошла, продолжал он, – твой дядя, Владимир Андреевич, придет и потребует то, что я должен предоставить ему по старине, по его праву. Слушай внимательно! А должен я ему всю Москву со всеми ее княжествами, где мы с тобой были. Но этого он не получит. То право погубило многих и давно изжило себя. Из-за него все страдания были на земле Русской, вражда между братьями, дядьями и племянниками, сыновьями и правнуками от разных князей. То право посеяло великую сумятицу в нашем роду – в роду Рюриковичей. Хватит уже! Не дам я поломать жизни ни своей семье, ни боярам своим, ни дворовым, ни своей челяди, ни всему народу своему. За который я всегда был в ответе. Я и так перед ним в долгу – не смог защитить людей своих от проклятого Тохтамыша, бросил их на произвол судьбы. Не по воле своей – по случаю. Должен был погибнуть с другими, да не погиб. Перед Господом буду держать ответ за свой проступок. Мой он, этот народ, – он схватил руку сына, – и теперь должен твоим стать, Василий. И Москва твоей должна стать. И ты за них будешь в ответе. Пообещай мне, сейчас пообещай, что не отдашь своего.

– Обещаю, батюшка, – на этот раз голос Василия прозвучал твердо.

Потому что и наставление отца прозвучало и твердо и убедительно. Ни одного напрасного слова. Все в точку.

– Хорошо. А теперь позови ко мне Добрыню – я вам обоим скажу важное, как быть, если все случится так, как я предвижу…

И вот, все случилось именно так, как и предвидел Дмитрий Донской. Пришел князь Серпуховской и потребовал того, что ему полагалось по старине, по седому праву предков. И потому чуть прежде отсекли князя от его рати – та осталась за кремлевскими стенами. А сюда, в гостевую залу с резными расписными колоннами, с одной стороны вышел с матерью княжич Василий, а с другой – Добрыня Никитич с охраной. И было ясно, что рать Дмитрия Ивановича Донского сделает то, что ей повелят.

– Стало быть, ждали меня? – усмехнулся Владимир Андреевич.

– Стало быть, ждали, – ответил за его спиной Добрыня.

– А я не у тебя спрашиваю – у княжича спрашиваю, – даже не обернувшись, глядя в глаза двоюродному племяннику, проговорил Владимир Андреевич.

– Ждали, князь, – кивнул молодой княжич.

– И что же теперь ты сделаешь, Василий? – спросил гость.

– Сделаю то, что батюшка мой повелел. Он в Москве хозяин, и его воля свя́та.

Великая княгиня Евдокия усмехнулась, слезы ее подсохли, с гордостью за сына потянулся вверх подбородок. Услышала она в голосе старшенького своего знакомые нотки – мужа любимого и дорогого – воина, полководца и государя.

– И что он повелел тебе? – спросил Владимир Андреевич.

– Приказываю всем вам именем отца моего, великого князя Владимирского и Московского, разоружиться немедля, – грозно сказал молодой княжич серпуховским боярам и воинам. – Снимите пояса с мечами, положите их на пол, а сами отойдите и встаньте в сторону.

– Не бывать этому! – взревел князь Серпуховской и стремительно положил руку на эфес меча – тот даже чуть вверх поехал из ножен, обнажив обоюдостороннее жало.

Глядя на князя, похватали эфесы и его люди. Но несмело похватали. Не они тут были хозяева. Да и находились незваные гости явно в меньшинстве. А вот рати кремлевской поприбавилось – и все копья в их сторону направили.

– Не советую, – покачал головой Добрыня. – Все тут ляжете. Мы с княжичем вам слово даем – все тут изрубленными останетесь, – сейчас он обращался к боярам и ратникам князя Серпуховского. – И ваших за воротами перебьем, коли волю великого князя ослушаетесь. Что скажешь, Василий Дмитриевич, перебьем?

– Именно так и будет. Вы – слуги великого князя, слуги Москвы, – сказал Василий серпуховским, – и потом уже слуги своего удела, вашего удельного князя, – последнюю фразу проговорил он, глядя в полные гнева глаза Владимира Андреевича. – Так что церемонии разводить с вами не будем – изрубим всех. А кто живым останется, того за ослушание на кол посадим, по-татарски. Я в Орде насмотрелся, как человечки на этих кольях червяками извиваются. Страшно, бояре серпуховские, ой, как страшно! А потом пойдем и выметем все ваше Тригорье, всех там изрубим и в полон возьмем, а потом и на Серпухов пойдем, и там всех полоним, кто сопротивление окажет, и татарве или ушкуйникам продадим в назидание. Потому что воля великокняжеская – первый закон, и кто его ослушается – враг Москве.

– Как же ты вырос-то, а? – негромко изумился Владимир Андреевич. – Великаном-таки стал?

Его изумление было искренним – и вырвалось оно из самой глубины души.

– Вырос я, князь, вырос, и научился многому. И от отца, и от татар, и от воеводы своего, – он кивнул на Добрыню, – и от других мужей ратных и мудрых. Так что еще раз повелеваю вам, серпуховские: всем сложить мечи, кроме вашего князя. Вы теперь – заложники отца моего. Ты же, князь, оставайся при своем. Отправляйся к своим людям за крепостную стену, бери их и езжай с ними в Серпухов. Так хочет великий князь. Все исполнишь, как велено, и людей обратно получишь, – он кивнул на слагающих пояса с мечами бояр и ратников, решивших не рисковать: никому изрубленным быть не хотелось, а на кол тем более, – и милость великокняжескую тоже вернешь. Твои подвиги перед Москвой велики и на весах, даю тебе слово и за себя, и за отца, перетянут твой нынешний бунт. Ни о чем не кручинься. Езжай с Богом. Такова воля князя.

– Послушай сына моего, Володенька, – неожиданно вышла вперед Евдокия. – Не делай ради Христа глупостей. Собирайся и поезжай. Остынь. Все исполнишь – и вернешь все свое, что сейчас имеешь.

– Выполни, князь, – молвил Василий. – Нам и татар, и немцев, и литовцев, и тверичан с нижегородцами хватает, да новгородцев с вятичами, чтобы каждый день настороже быть. Если мы еще друг друга в пределах Москвы рвать на части начнем, совсем худо будет. Так вот татары и переломили князей старой Руси.

– Прошу тебя, выполни, – очень по-доброму молвила Евдокия. – Мой сын хоть и молод, но мудр.

Выбор у князя Владимира Андреевича был невелик.

– Хорошо, – сказал он. И бросил своим: – Выполним волю великого князя.

Именно спокойной голос Евдокии неожиданно умирил его сердце. Он ясно понял, что препятствовать ему не станут, хватать и вязать, и людей его рубить. Нужно просто взять и уйти. Исполнить приказ великого князя, своего брата.

– Прощайте, – бросил он, повернулся и двинулся по красной теремной лестнице вниз.

– Прощай, Владимир Андреевич, – вослед ему сказала Евдокия.

Василий и Добрыня, переглянувшись, промолчали. Теперь оставалось распределить пленных по клетям с добрыми лежанками, дать им хорошей еды и питья, пусть ни о чем не заботятся, коротают время в довольстве, и стражу поставить, чтобы видели серпуховские – пригляд за ними.

И вернуться к постели великого князя. Ведь отдав им важное распоряжение, Дмитрий Иванович вновь впал в забытье.

Тысячи русских людей из разных княжеств и самых отдаленных уголков православной земли приезжали и приходили сюда – испросить милости и узнать, верен ли их земной и духовный путь, Богом ли они ведо́мы или собственной гордыней, и что нужно исправить на этом пути. Был тут восемь лет назад и великий князь Московский Дмитрий Иванович, который вскоре станет «Донским». Но вначале он должен был узнать, правилен ли его выбор – вождя, полководца, созидателя, долгожданного мстителя. Не ждет ли его войско погибель на той далекой земле, куда двинется он навстречу проклятому ворогу? И ему твердо сказали: истинен выбор его, пусть не сомневается, все русские святые будут с ним, и сам Господь Вседержитель будет ему в помощь, когда он, великий князь, устремится в битву с погаными. И даже препоручили ему двух дюжих монахов-ратоборцев на удачу, которым хотелось не только молитвой, но и добрым копьем, мечом и булавой добыть славу для всей Руси.

Дмитрий Иванович превозмог сомнения, послушал великого человека – и победил на далеком Дону.

Бывают люди, которым не сидится в их домах, не коротаются дни в таком вожделенном другими смертными удобстве и уюте. Одних влекут битвы, и они устремляются в них и, если не погибнут, громят полчища неприятелей, завоевывают бескрайние земли и становятся великими царями; других влекут еще неизведанные или даже не открытые земли, они садятся на корабли и, рискуя жизнью, плывут с одного края света на другой, и если пучина не поглотит их, то обретут славу великих первопроходцев. А иных влекут горние берега – их влечет Бог, Его сила и воля. Их увлекает за собой несокрушимое слово Господа, и они также оставляют удобную жизнь и посвящают себя Всевышнему. Одни идут в «белые» священники и проповедуют с алтарей больших соборов и малых церквушек, другие в «черные», и монашествуют, запираются в кельях уже отстроенных монастырей и молятся днями напролет. А третьим и этого мало – они становятся еще и отшельниками, со всеми тяготами, которые к этому духовному подвигу и прилагаются.

Почти за полвека до Куликовской битвы жила в Ростове добропорядочная боярская семья Кирилла и Марии. Но из-за татарской тирании, набегов и поборов исхудали многие дворы, даже самые богатые. Еще хуже стало, когда Ростов попал под влияние московского князя Ивана Даниловича Калиты, который сам, как известно, собирал для Орды дань. Вся ростовская знать претерпела от него и его наместников горе и лишения, многие разорились. Среди них оказались Кирилл и Мария. Позже святой Епифаний Премудрый напишет так: «Собрался раб Божий Кирилл со всем домом своим и со всеми родными и переселился из Ростова в Радонеж». А Радонеж был в пятидесяти верстах севернее Москвы, маленький городишко в лесах и болотах. Старшие сыновья боярина-скитальца Кирилла, юноши-братья Варфоломей и Стефан, не желали светской жизни и, выпросив у отца добро, оставили ее. Они удалились в далекую Радонежскую пустынь на берег дикой речки Кончуры. Там, на склоне обширного холма Маковец, куда и не забредал никто, посреди глухого и едва проходимого Радонежского бора, они построили скит, а потом и воздвигли небольшую деревянную церковь во имя Святой Троицы. Храм был освящен в 1340 году. Чуть позже Стефан, которому одинокая жизнь в диком лесу стала невмоготу, оставил брата и ушел в Хотьковский монастырь. Варфоломей, принявший постриг как Сергий, остался совсем один. Говорили о его встрече с медведем, которого он накормил хлебом, и зверь стал ручным. Но один Сергий был недолго. Неясно как, но весть о молодом отшельнике Сергии, божьем человеке, весь день проводившем в молитвах, пошла вначале по Московской, а потом уже и по всей Русской земле. К нему стали стекаться высокие душой люди – такие же иноки, и строить недалеко от его кельи свои неприхотливые жилища. Это было время татарской деспотии, когда далеко не всем хотелось наживать добра, а вот Богу молиться очень хотелось – и за себя, и за близких, и за всю Русь, оказавшуюся в поганом капкане. И наконец общежитие духоборцев отца Сергия превратилось в иноческий святой монастырь. Сам митрополит Алексий, святитель Руси, благословил его. Архимандрит Симон из Смоленщины пожертвовал монастырю средства на строительство новой большой церкви. Шли годы, обживалась гора Маковец. Росло число послушников, росло число скромных жилищ. Доходила молва о прозорливом отце Сергии и до самых далеких деревень, и до княжеских и боярских хором. Все монахи трудились, никто не бездельничал, Сергий своим примером вдохновлял иноков. Пришло время построить и хлебопекарню, и трапезную, и амбар, и кладовые, и много чего еще, потому что в «святом полку Сергиева» с каждым годом людей прибывало. Но несмотря на пожертвования от разных лиц, в том числе князей и бояр, сам отец Сергий вел жизнь абсолютного аскета, которою даже и нищенской назвать было нельзя. Нищий подаяние просит у людей, Сергий просил только у Бога – и просил милости за Русскую землю. Только божий человек, живя и дыша молитвой, и мог так жить. Спать на циновке, питаться черствым хлебом и водой. Но и Господь таких вот чад видит и щедро отмечает их, дает им особую силу. К Сергию приходили из ближних городов и деревень и приезжали издалека за духовным советом – и ни один совет отшельника не прошел даром. И простому человеку, и князю он указывал, что делать и как быть, куда направить сердце, устремить душевный порыв, и всегда оказывался прав.

Сергием Радонежским стали звать его по имени того леса и места, где поселился он и где стал расти его монастырь, а саму мужскую обитель люди и монахи стали называть Лаврой.

Часто приезжал к отцу Сергию в его Лавру и митрополит Алексий, они были двумя опорами страдающей от татарского ига Руси. Один – отшельник и молитвенник; другой – политик, дипломат, созидатель, воспитатель великого князя Дмитрия и тоже молитвенник в не меньшей степени. Правда, и Сергию с годами пришлось стать дипломатом – ходить пешком, опираясь на посох, по русским княжествам и мирить друг с другом этих гордых, воинственных, честолюбивых князей. А подчас вероломных, тщеславных, чванливых. Но едва появлялся перед ними Сергий, как спесь разом сходила с них. Шелковыми становились. Знали – от имени Господа говорит с ними отшельник и старец. Алексий часто посмеивался, когда до него доходили слухи о деяниях его друга, говаривал: «Вот оно каково, слово Господа в устах истинного проповедника и праведника. Учитесь у отца Сергия – он из волков агнцев созидает!» Сила их, Сергия и Алексия, пока они стояли вместе, воистину была велика. Алексия не стало в том 1378 году, когда Дмитрий Иванович на реке Воже разбил мамаевского мурзу Бегича. Уход Алексия стал великой утратой для всей Русской земли. Сергию предложили стать новым митрополитом всея Руси – он наотрез отказался. На него не обиделись, его поняли: инок он и есть инок. Его дело – молитва ежечасная за свою отчизну, за свой народ.

Счастливое напутствие Сергия великому князю Дмитрию Ивановичу быстро облетело всю Русь. Великий князь Владимирский и Московский разбил Мамая на Дону и вскоре прослыл среди всех русичей «Донским», первым истинным победителем чертей поганых. Пророчество о победе русского оружия над татарским сделало авторитет Радонежского абсолютным. Все знали беспрекословно, что человек он святой, что такие люди рождаются раз в сто, а то и в двести или в триста лет. И уже вся православная Русь молилась за своего заступника перед Господом – отца Сергия и его обитель, которая пополнялась ежемесячно. А поскольку всех разом она уместить не могла, да и не было в том нужды, лучшие ученики Сергия, набравшиеся мудрости, по наставлению учителя своего оставляли отчий дом и уже со своими учениками отправлялись по Русской земле основывать свои монастыри – и встало их уже несколько десятков.

Темные времена беспросветного ордынского гнета понемногу уходили, тут и там через свинцовые тучи пробивались лучи веры и надежды…

И вот теперь, разгребая руками ветви зеленеющих дерев, к скиту Сергия выходил еще один князь. Испросить его слова, узнать его волю, почерпнуть мудрости. Потому что не знал, как ему быть. Оправданное негодование, ослепляющее, желание законной справедливости, которой его лишили, бурлили в нем, тиранили сердце, приводили душу в смятение.

Инок, седобородый старец в черной рясе и скуфье, встретил его у скромного жилища – простой лесной лачуги. За которой, чуть выше на холме, уже высились купола нескольких церквей. Там бурлила монашеская жизнь, сотни людей, как пчелы, строили тут из года в год свое русское священное царство – Троице-Сергиеву лавру. Возводили новые храмы, ширили и ставили новые жилища, поднимали крепостную стену: а вдруг татары проклятые набегут? Недавний изгон вероломного Тохтамыша заставил остеречься всех: на Бога надейся, но и сам не плошай. С радостью смотрел Сергий на этот беспокойный улей, говорил он о том, что людям нужен такой дом, который стал бы воистину «златыми вратами» между жизнию земной и небесной. Лавра и была этим домом, такими связующими вратами.

– Здравствуй, отче, – поклонился в пояс еще моложавый князь.

– Здравствуй, – ответил ему, опираясь на посох, седобородый инок. – Помню тебя, Владимир Андреевич. Я лиц никогда не забываю. – Светлые глаза старца были совсем юными и смотрели на удивление живо. – Восемь лет назад ты приезжал ко мне со своим братом Дмитрием, да больше в стороне стоял и молчал. Супился. Думу свою думал.

– Было, – сказал тот. – Мы тогда все думали: выживем – не выживем. Вытянем Русь из ада или отдадим ее, погибнув.

– Тяжкий был выбор, но славный. Героями вернулись. Молились мы за вас непрестанно.

– Спасибо тебе.

– Бога благодари, князь.

– А теперь между нами вражда – между Дмитрием и мною.

– И об этом знаю, – сказал Сергий. – Молва принесла. И по лицу твоему, и по глазам вижу, что и в этот час битвы идут в сердце твоем, тучи и молнии сшибаются друг с другом, опустошают твою душу.

– Все так, – кивнул князь. – Минуты покоя не знаю, отче.

– Дело у тебя важное, князь, – сказал Сергий Радонежский. – Говори же все толком, с расстановкой, ничего не упусти. Вижу я, от решения твоего многое будет зависеть.

По стечению обстоятельств Радонеж, как и многие другие подмосковные земли, был завещан Иваном Даниловичем Калитой младшему сыну Андрею и потом перешел Владимиру Андреевичу. Так что князь Серпуховской был на своей родовой земле, ему принадлежавшей всецело, но вел себя лишь как подобает гостю. Потому что знал: к посланнику Господа на земле пришел он за советом, и никак иначе.

– Великий князь Дмитрий Иванович плох. Одному Богу ведомо, сколько ему осталось. По древнему родовому праву наших предков, по праву лествицы, старшему брату наследует младший. И только потом дело за сыновьями и внуками, которые между собой должны разбираться, то будет их дело.

– Слышал о вашем княжеском праве, – кивнул старец, – легче во время зимней пурги непроглядной звезды считать, чем разобраться в этом вашем праве. А все потому, что у каждой звезды на небосклоне свое место есть, Богом ей данное. Ученый муж и с закрытыми глазами скажет, где и когда какое светило блещет. А с князьями все иначе – каждый себя первым считает. Князьям всего надобно, и с излишком, и никто ничего упустить не хочет. Дайте мне, нет, мне! А еще, не алчут звезды власти и злата. А у князей все иначе. Утешить гордыню свою надобно, отхватить побольше – земли, злата, а все остальное – потом. И братская любовь потом, и христианские добродетели, и польза для всей земли православной.

Владимир Андреевич непроизвольно насупился. Отец Сергий будто заранее все знал, что он скажет ему, о чем вопрошать станет, и сам подводил его к главному.

Что ж, он скажет!

– Оба мы – внуки Ивана Калиты, – сказал князь Серпуховской. – По праву лествицы, если Дмитрия не станет, я должен на Москве править. А вот если меня не станет, в битве погибну или от недуга преставлюсь, тогда уже Василий, племянник мой. А если его не станет, тогда его младшие братья по очереди, а если их не будет по той или иной причине, тогда мои дети.

Сергий покачал головой, словно просил: остановись, Богом молю! Хватит!

– А что на это Дмитрий Иванович говорит? – спросил инок.

– Хулу наводит на закон предков. Говорит, что право лествицы – дурное право. Что поменять его надо – и власть от отца сыну передавать, и его детям, и никак более, – гнев сверкнул в глазах Серпуховского, – а всех остальных князей, кто родом таков же, по боку. Довольствуйтесь своими уделами! Будет с вас.

– И что же ты хочешь от меня, Владимир Андреевич?

– Справедливости хочу.

Едва заметная улыбка прошла по сухим губам Сергия.

– Да нет у меня такой справедливости, которую ты хочешь, вот в чем все дело. Неужели не понимаешь? У тебя справедливость княжеская, а я могу только Богову справедливость тебе дать.

– И какова она – Богова справедливость?

– Как ты думаешь, князь, если бы я и митрополит Алексий, Царствие ему небесное, – кстати, и Дмитриев, и твой учитель, – в свое время не шли бы рука об руку в возрождении русской церкви, в радении о всем русском народе, а поделили бы церковь напополам – храмы и монастыри поделили бы, утварь и книги, монахов бы и прихожан тоже поделили, а еще одну треть Стефан, епископ Пермский, великий учитель, отхватил бы, и каждый бы за свою часть держался, за свой удел, как пес за лакомую кость, и Бога бы поделили тоже, кстати, лучше бы стало оттого русскому народу?

Грудь под кафтаном князя Серпуховского тяжело вздымалась. Дыхание спирало. Вел его своими тропами Сергий, да только куда?

– Хуже бы стало, – честно ответил князь. – Много хуже.

– Именно – много хуже. Твой раздор с великим князем Дмитрием подобен такому вот раздору, слава Богу, мною вымышленному. Но ваш-то раздор – не измышлен. – Сергий даже худую, но твердую еще руку протянул и длань открыл, а там, непонятно откуда, неприглядный камушек оказался: – Вот он, на ладони лежит, раздор ваш: брат на брата идет! И ума тут много не надо. Так князья веками жили – и через это Русь Святую проворонили, поганым на растерзание отдали. – Он отшвырнул камень в сторону. – И что же, кругом прошлись и вновь в те же ворота уперлись?

– Но права, нашими предками заповеданные?! – вырвалось у князя Владимира.

– Права, заповеданные предками? – сияли глаза отца Сергия особым светом и особым знанием. – Ты Ветхий и Новый Завет читал, князь?

– Конечно, святой отец. От корки до корки, еще в юности. Нам Алексий, твой сподвижник, его и преподавал.

– Вот видишь, о лучшем учителе и мечтать нельзя. Был Богом дан Ветхий Завет иудеям: «око за око и зуб за зуб», и куда он привел? К каким рекам крови? А Ветхий Завет – это тебе не княжеские права, написанные смертными гордецами. К Египетскому плену привел Ветхий Завет, потом к Вавилонскому плену, к великому горю и скитаниям через столетия, а потом и к Римскому плену. Но Богом был дан Новый Завет: «Возлюби ближнего своего как самого себя». И сам владычествующий надо всеми народами Рим подчинился Новому Завету и стал первым его носителем и вестником по миру. Какова сила, а? Да, были и после пролиты реки крови, но только теми владыками, которые не следовали Новому Закону, а по старому жили. А кто жил по-новому, того и Бог принял в свою обитель. Такова правда.

Владимир Андреевич тяжко вздохнул и опустил глаза. Как он мог искать княжеской правды у святого человека? Вот же неразумец-то! За княжеской правдой надо в Орду ехать, на коленках ползать, ярлыки клянчить. Стало быть, за княжеской правдой, исполненной честолюбием и гордыней, в ад надо спускаться? Что ж, так многие русские князья и делали – с дарами приезжали, ползали, клянчили, иногда получали желаемое. Иногда головы в аду оставляли. Тут как повезет. Они же с Дмитрием Ивановичем сами головы ордынцам секли – и еще как, будто по бахче с косой шли.

Он поднял глаза на старца – и теперь уже иначе посмотрел на него князь. И слова, и сияние глаз отца Сергия коснулись его сердца. Дали Владимиру Андреевичу то, за чем он сюда приехал, чего так жадно искал. Сергий увидел это внезапное преображение и был рад, что слова его упали на благодатную почву.

– Что же касается вашей лествицы, то великий князь Дмитрий Иванович прав: кроме дьявольской путаницы в княжеских головах и бед неисчислимых для простого люда, который гоняют как бессловесных животных, за этим правом ничего нет. Хочешь укрепить Русскую землю, делай, Владимир Андреевич, как и прежде: служи великому князю и довольствуйся своим уделом, он у тебя немалый, а слава твоя так и совсем велика, как и прежде, всей Святой Руси служи, сколь сил хватит, а их у тебя много. Ты – великий богатырь этой земли. А если ты из гордыни удумал кровь русскую проливать, то помни: не видать тебе Царствия Небесного, еще при жизни из героя в изгоя превратишься. Но уже я вижу: так ты никогда не поступишь. Имя твое среди имен героев на небесах написано, и Бог наш и любит и верит в тебя.

– Верит и любит?

– Еще как… Ну так что, получил, что хотел? Ты же за советом приезжал? Или так, на досуге словом перемолвиться?

– Да, получил, – кивнул князь Серпуховской. – Все получил, что хотел. Спасибо, отче.

– На здоровье. Езжай в Москву, помирись с братом и племянником. Да пребудет с тобою Бог, Владимир Андреевич, во всякие дни живота твоего. Ступай с миром. Тебя еще ждут великие дела на благо Руси – вижу и знаю это.

Медленно уходил великий князь Дмитрий Иванович. Уходил из великой земной жизни в жизнь вечную. Болезнь затянулась, грызла его неотступно. Весь 1388 год он недужил, но иногда ему становилось лучше, и тогда великий князь выходил на гульбище, где ему устроили добрую лежанку с периной и подушками, и даже гулял по двору своего кремлевского терема. На коня Дмитрий Иванович более не садился. Он сдавал на глазах – силы скорыми ручейками уходили из него. И все грешили на ту страшную сечу 8 сентября 1380 года, на далеком Дону, когда Дмитрию Ивановичу во время битвы стало плохо, темным застило глаза, и он буквально упал с коня на руки своих бойцов, одним из которых и был тысяцкий Добрыня Никитич. Хорошо еще, отнесли под дерево, в тыл, где великий князь и впал в забытье.

В те часы что-то надломилось в нем, и болезнь, позже, то давая о себе знать, то уходя, то усиливаясь вновь, уже до конца никогда не отпускала его. Хватала железной лапой богатырскую княжескую грудь в самое непредсказуемое время, вымучивала легкие, желудок, точила беспощадно сердце.

Отдыхая, великий князь не проводил время впустую – он отдавал распоряжения. Василий буквально не отходил от отца ни на шаг. Всему учился, слушался советов, и хотя ему не верилось, что отца может вдруг не стать, чутьё подсказывало: мотай на ус любой подсказ отцовский – пригодится, и еще как. Конечно, Василию хотелось умчаться в Литву, где ждала его невеста и тоже горевала в разлуке с любимым, но не до того сейчас было. В Литву умчались другие – Митька с Амирой и несколько вельмож под охраной избранных воинов. Василий очень надеялся, что они вернутся к нему с дорогой Софьюшкой. «Без нее не возвращайтесь, – сказал он друзьям, когда те, уже в седлах, готовы были выдвинуться в путь. – Слышишь меня, Митя, Амирушка?» Дева кивнула: «Выполним, княжич. Если надо – если литовского князя Витовта повело в другую сторону, – уточнила она, – похитим ее у отца». Василий улыбнулся: он-то знал, Амира способна и на такое.

На том они и попрощались.

Дмитрий Иванович кое-как помирился с двоюродным братом – Владимиром Андреевичем Серпуховским. Его бояре были отпущены, никому ничего худого московиты не сделали. Только попугали маленько. Зато кормили и поили хорошо, чтобы серпуховские не заскучали. Еще прежде в сердцах Дмитрий отнял у двоюродного брата Дмитров и Галич. Взамен Владимир Андреевич получил половину Волока-Ламского, другой половиной издавна владел Новгород, и получил Ржев. Эти обмены не стоили братоубийственной войны, которую с нетерпением ждали, как жадные зрители – кровавый поединок, и суздальцы, и новгородцы, и немцы, и татары, и Литва. Одним словом, все, кто недолюбливал или ненавидел Москву.

Треть московского посада осталась за князем Серпуховским.

По требованию великого князя, помня завет Сергия Радонежского, Владимир Андреевич признал Дмитрия Донского своим «отцом», а его сыновей – всех Дмитриевичей – «старшими братьями». Клятву при всех дал, и в первую очередь – юному племяннику Василию. Князь Серпуховской обещал «повиноваться княжичу Василию Дмитриевичу как старейшему, ходить с ним на войну, когда тот скажет, вступать в битву или сидеть в осаде, когда тот повелит». А вот сыновья Дмитриевичей, внуки Донского, уже должны были приходиться Владимиру Андреевичу «равными братьями». Таков был регламент при московском великокняжеском дворе. Дмитрий Иванович, в случае своей смерти, также записал князя Серпуховского как наследника двух своих городов – Волока-Ламского и Ржева.

Все это было уже в конце 1388 года.

Пока Дмитрию Ивановичу было лучше, Евдокия Дмитриевна много времени проводила вместе с мужем, веселила его, тешила, делила с ним постель и где-то в октябре, незадолго до дня рождения супруга, понесла от него. Весть о том быстро разнеслась по Кремлю. Все, и бояре, и воины-богатыри, и дворовые, гордо посмеивались, мол: «Во как! Князь у нас хоть и хворый, а дело свое княжеское знает!» Евдокия Дмитриевна, мать целого родовитого выводка, была на седьмом небе от счастья, казался счастливым и сам великий князь, веселились и многочисленные дети его, в том числе радовался за отца и всю их большую семью первый из наследников Василий. Но сам-то замечал, как тяжело дышит отец, как совсем ослабела богатырская рука, ловко владевшая мечом и копьем, как печальны глаза Дмитрия Ивановича.

Было на тот момент великому князю полных тридцать девять лет.

А сам великий князь Владимирский и Московский все чаще вспоминал своего отца, Ивана Ивановича Красного, который ушел из жизни в тридцать три года. Все домашние и прежде говорили, как они удивительны похожи, и ростом, и телосложением, и статью, и даже лицом; одна из нянек-старушек как-то, утирая слезы, призналась: «Не отличить ведь, Димитрий, тебя от отца! Будто он передо мной стоит, как живой! – сказала и заплакала еще пуще. – И голосом даже похожи, родненькие…» Когда-то Дмитрий Иванович гордился этой схожестью, теперь же страшился ее. И думал все чаще о своих предках, сколько им выпало прожить. Прапрадед его, Александр Ярославович Невский, в нескончаемых битвах и политических схватках вытянул сорок два года. Прадед Данила Александрович – те же сорок два года. И ведь все богатырями и силачами были, врага рубили, как лесник топориком старые ветки с пеньков смахивает. Только дед, хитроумный Иван Данилович Калита, и отличился – пятьдесят с лишком прожил, и то, видать, потому что осторожным был и бережливым, и на рожон никогда не лез, по крайней мере сам, не хватался за меч чуть что, как ошалелый варяг, но бойцов посылал всюду. И в Орду ездил, как к себе домой, за ярлыками, чем вызывал большое озлобление других великих князей. Ярлык на Владимирское княжение был самым главным и ценным его приобретением, символичным. Ничего не стыдился Иван Данилович. Нужно было подставить подножку тверичу-родственнику – подставлял, глазом не моргнув. Знал: либо ты, либо тебя. А потом и совсем обнаглел – выбил у ханов право самому собирать с других княжеств по́дать. Убедил татарву, еще тех отпетых хитрецов-душегубов, что так оно лучше будет. Проще. Не надо, мол, баскаков: мы и сами с усами. Соберем, привезем. Кто зажмется – надавим, кто сопротивляться станет – выдавим. А в случае чего вас, басурман, хозяев наших, приведем. Для острастки. Или для резни жестокой. Это как дело пойдет. И с тех пор каждую первую из трех серебряных монет, что получал Иван Данилович, он опускал рачительной княжеской рукой в свой московский кошель, а иногда и вторую, если обстоятельства позволяли, за что и прозвище получил: «Калита». Что означало – «кошель», который, между прочим, он всегда носил у пояса, чтобы подавать мелочь нищим. За что получил от москвичей второе прозвище: «Добрый». В других княжествах он в средствах не стеснялся, гонял людишек как скот, а на своей земле слыл великим созидателем и благотворителем. И впрямь, отстроил же заново Москву, вставшую на перекрестке северо-западной и юго-восточной Руси, укрепил столицу, Кремль дубовый поставил, превратил в завидную город-крепость, и митрополичью кафедру перенес сюда из древнего Владимира.

А «купли Калиты» и совсем вошли в легенду. Он скупал на собранные и не довезенные татарам деньги все новые и новые земли и города. Отдаленные и близкие – неважно. Придет срок – и любая далекая близкой станет. В главных «куплях» его числились княжества Угличское, Галичское, Белозерское, владетели этих княжеств отныне стали должниками и подданными Москвы. Воистину – государь. У него следовало учиться, считал Дмитрий Иванович, у хитрого и дальновидного деда. Отец-то прожил мало – и не успел покняжить вволю. При нем, почуяв ослабление Москвы, усилилась Литва, иные бояре ушли служить рязанским великим князьям. Почуяв близкую кончину, Иван Красный принял монашескую схиму – решил уйти из жизни истинным слугой Бога, отринув все земное, светское.

Но прежний выбор отца не был выбором его ныне умирающего сына. Он решил до последнего оставаться великим князем. Чем больше сделает, тем больше принесет пользы своей земле и хоть чуть-чуть облегчит долю своего молодого наследника. Которому исполнилось всего-то семнадцать лет. И на которого он вот-вот взвалит непосильную для столь юных лет ношу.

Многого не мог простить себе Дмитрий Иванович. Москва была взята и сожжена Тохтамышем в 1382 году, но оказалась спасена армия, оставшаяся после Куликовской битвы. А где есть армия, там есть и надежда на победу. С этой армией Дмитрий Донской даже сумел покорить и сжечь Рязань за коварный обман в пользу татар. Напившись русской крови, угомонился Тохтамыш и на свою беду улетел сражаться в Азию с грозным Тимурленгом. Воистину, благая весть! А еще по Москве и окрестным княжествам теперь ходила ценная «двуименная» монета. На одной стороне изображался лик хана Тохтамыша с арабской подписью «царь», на другой – Дмитрия Ивановича, великого князя Владимирского и Московского.

И получив все это, создав вокруг себя великий мир, приходилось с ним прощаться. «Как же несправедлива земная жизнь! – порой в отчаянии, но не выдавая близким накипевших чувств, думал Дмитрий Иванович. – Как горька ее усмешка!» У людей своя правда, а у Бога своя. Так было и так будет.

Худо становилось великому князю в последние дни холодного января 1389 года с каждой неделей. Голова раскалывалась, дыхание прерывалось, сердце то останавливалось, то выпрыгивало из груди. И вновь горько плакала, прижавшись к нему, жена Евдокия, у которой уже наметился животик.

Лежа на подушках, когда возвращалась бодрость, Дмитрий Иванович говорил своим приближенным и дьякам:

– Уделов у Москвы много, еще больше углов, куда я вовек не заглядывал, и всюду малые князья сидят, дальняя моя родня, все, как один, Рюриковичи, а еще, по тем углам, сыновья их и внуки. Так вот, велю, – пиши, дьяк! – хрипло прикрикнул он, и чернец живо заскрипел пером, – чтобы все удельные князья отныне жили при московском княжеском дворе. Слышишь, Василий, теперича это закон. Писаный закон. Пусть под приглядом великокняжеским пируют, охотятся, с женами любятся, а кому охота, и с полюбовницами, ссорятся и разговоры всякие ведут, тайные и явные, а не по своим родовым закуткам. Так вернее будет. А за хозяйством их найдется кому приглядывать.

Василий кивал, а дьяк торопливо записывал волю князя. Это было нововведение, которое, возможно, многим еще придется не по вкусу. Но поглядев, на что способен даже самый верный и надежный из вассалов отца – князь Серпуховской, его правая рука, молодой княжич Василий уже понял, что новый отцовский закон в случае чего предупредит, а то и надежно обезопасит его и других сыновей Дмитрия Ивановича от бунта или другого какого неповиновения «младших» и «малых» князей.

В апреле Дмитрий Донской продиктовал завещание. Главной строкой, помимо раздач городов и деревень своим многочисленным наследникам, в нем были такие строки:

Но он оставлял не только старшего сына великим князем, устанавливая новое правило династии, но и передавал ему львиную долю земель, потому что знал: раздай он всем наследникам по равному куску, те рано или поздно сцепятся, как было сотни раз, и силы у всех окажутся равными. Кто-то должен быть сильнее – и этим человеком пусть будет именно Василий Дмитриевич.

– Сядь подле, я тебе кое-что скажу, – тихо проговорил он сыну, а нянькам махнул рукой: – Оставьте нас пока.

И те быстро ушли. Жалко было смотреть Василию на отца – изнемог он от недуга. Совсем ослабел.

– Я слушаю, батюшка, – дрогнувшим голосом проговорил княжич.

– Уже говорил, но скажу еще раз: три главных задачи будут у тебя, когда я уйду.

– Батюшка…

– Не перебивай меня, сын. Уйди от татарского гнета, насколько сил хватит. В друзья напросись. В равные! Сладилось у тебя с Тохтамышем, и слава Богу. Он в тебе еще защиты искать будет, помяни мое слово. Не позволяй Литве напирать, хоть и породнишься ты с ней. Не веди волков в овчарню. И помни, Москва нынче, что молодая белуга. От осетра ее пока не отличишь, но расти еще как будет! Реку пополам перегородит. Собирай земли вокруг – всеми силами собирай.

– Буду, отец.

– И в первую очередь на Нижний Новгород смотри – они, злыдни, друг друга клюют нещадно, и всех вокруг, но ослабли давно. А их великие земли к Волге и Оке ведут. Возьмешь Нижний – станешь самым сильным русским князем. И тут тебе ордынский ярлык ой как понадобится.

– Хорошо, отец.

– Я знаю, ты – парень у меня горячий, боец, многое прошел к своим немногим годам. И прятаться за спинами не привык – не так воспитан, не так жил. Потому заклинаю, Василий: не лезь в полымя, как я лез, или как Владимир Андреевич Храбрый. Будь умнее меня. В сто раз умнее будь. Обзаведись добрыми полководцами, верными и надежными, мудрыми в делах воинских, и препоручай битвы им. – Он прихватил руку сына, которая лежала на его постели. – Никогда никому не рассказывал – сейчас тебе поведаю. Я жалею, что кинулся тогда в сечу на Дону, намахался мечом, а ведь много часов бился. Шлем был уже измят от ударов и палицами, и кривыми ордынскими мечами. А потом вдруг и сердце зашлось и в голове помутилось. Чую только – падаю с коня. Поначалу думал – задели-таки меня сильно. Голову разрубили или стрелы во мне. Очнулся только под деревом, куда меня мои люди отнесли и положили в тени. Перед глазами тьма, сердце наружу рвется. Ни одной раны, Василий! Голова цела-целехонька. Надорвался я в те часы. Хорошо еще, переоделся, другому княжеское платье отдал, а сам бился в обычной кольчуге ратника. А так бы увидели меня, великого князя, падающего с коня, да под стягом, тут тебе и беда. Сколько погибших в сечах полководцев потянули за собой в бездну свои армии? И сколько погибших царей обрекли на разрушение свои царства, оставив трон без хозяина? Несть им числа. И несть числа таким вот роковым поражениям. – Дмитрий Иванович, как мог, сжал пальцы сына. – Будь рядом, но укрывайся надежной охраной и никогда не рискуй жизнью. Стой всегда дальше полета стрелы. Из-за гордыни и тщеславия можешь погубить всех, кто тебе нужен и дорог. Княжество свое погубить. Вот о чем помни, Василий.

– Все запомню, батюшка, – княжич в ответ с трепетом сжал руку больного отца. – Ничего не забуду.

– И когда меня не станет, а так будет… – Василий хотел горячо возразить, но отец властно оборвал его порыв, – не прерывай меня, слышишь?

– Да, батюшка.

– Созови бояр московских, что были мне верной опорой, и скажи им: простите, я пока еще молод, но я наберусь опыта, что нужен государственному мужу, дайте срок. А пока что прошу вас Христом Богом быть мне помощью во всем – и советом, и делом, как вы были помощью отцу моему, Дмитрию Ивановичу, я очень надеюсь на вас и на Господа нашего Иисуса Христа.

По лицу Василия уже непроизвольно текли слезы.

– А теперь ступай – я отдохнуть должен. И на слезы твои, прости меня, смотреть не могу. – Он легонько похлопал по руке сына. – Ступай, милый, ступай…

Василий утерся ладонью, потянулся к отцу, поцеловал его в лоб, встал с короткой резной скамьи. Встретив спокойный взгляд Дмитрия Ивановича, он поклонился в пояс великому князю, перекрестился и покинул государеву спальню. И только за дверями уже, не в силах сдерживать себя, горько разрыдался в широкий рукав кафтана.

14 мая Дмитрию Ивановичу, уже не встававшему с постели, сообщили, что в очередной раз стал он отцом. Жена его дорогая, совсем без мук, слава Богу, разрешилась от бремени. А вскоре нянечка внесла в опочивальню великого князя закутанное в пеленки краснолицее ревущее дитя. Словно яркий и теплый солнечный луч, пробив все тучи и крыши палат княжеских, пролетел и коснулся чела Дмитрия Ивановича. Но так ведь и было – вовсю уже гулял месяц май, все расцвело за окнами государева терема, в такую пору только жить да жить.

– Кто? – тихо спросил Дмитрий Иванович.

– Мальчик, – ответила ему повитуха. – Сыночек.

Счастливым был великий князь, увидев свое двенадцатое дитя. Великий подарок от Господа Бога. А еще через пару дней с запеленатым мальчиком к нему пришла и сама Евдокия, присела на край кровати. Сын молчал.

– Спит, – шепнула жена.

– Ты бы отдыхала, – сказал великий князь.

– Насплюсь еще. Хочу, чтобы ты с сыночком побыл. Чтобы мы втроем побыли. – Она привалилась на его высокие подушки. Он не видел ее лица – жена разместилась выше, видел только розовое, упокоенное сном лицо их сына. А по щекам безмолвной Евдокии, закусившей губы, текли слезы – и горше этих слез не было ничего в ее жизни. Даже по первенцу Даниилу, умершему в младенчестве, она не горевала так. Знала: будет рожать еще – станет матерью, и много раз станет, назло судьбе – и так оно и случилось. Но теперь рушилась вся ее жизнь.

Когда отпустило, она нашла в себе силы спросить твердо и даже весело:

– Как назовем его, свет мой Димитрий? Надумал уже?

– Надумал, – неожиданно признался великий князь. – Назовем его Константином. В честь ромейского императора Константина, первого христианского государя мира. – Трудно было говорить Дмитрию Ивановичу, но великое воодушевление помогало: – От него, с Божьей помощью, православие и пошло по всей земле. Если получит наш сынок хоть толику его судьбы, величия и могущества Константина Великого, мудрости, свершений, жизнь его будет для нас с тобой великой наградой.

– Да будет так, свет мой ясный, – сквозь слезы улыбнулась великая княгиня Евдокия. – Назовем сыночка Костей.

19 мая 1389 года великого князя Дмитрия Ивановича Донского не стало. Со всеми он успел попрощаться, всем дал наказ. Но главный наказ уже получил его наследник Василий.

Теперь его забота была – продолжать дело отца.

Великая княжна Евдокия Дмитриевна, стоя на коленях у смертного одра, долго рыдала.

И говорила сквозь слезы:

– Зачем ты умер, жизнь моя, дорогой мой, меня вдовою оставив? Почему я не умерла прежде тебя? Погас свет очей моих. Где ты сейчас, сокровище жизни моей? Почему не посмотришь на меня, не промолвишь мне какого-нибудь слова? На кого ты меня оставил? Солнце мое, рано ты зашло, месяц мой прекрасный, как же рано ты померк![6]

Это был ритуальный плач жены по мужу, более того – по любимому мужу, по своей половинке, по воистину сильнейшему князю, без которого княгиня Евдокия себя не представляла. Как же много сделал этот человек для Московского княжества и всей Руси, которая так или иначе, по своей воле или против нее, но уже смотрела на Москву, как на свой центр – и политический, и религиозный, ведь именно тут концентрировалась и военная мощь, и духовная сила, где была истинная митрополичья кафедра русского первосвященника, а не в далеком Киеве, попавшем под польско-литовскую католическую пяту.

Завывали в тон княгине мамки и няньки, плакала бояре, растирая кулачищами слезы по бородатым лицам. Ревели дети княжеские.

– Если Бог услышит молитву твою, помолись обо мне, княгине твоей, – просила в слезах еще молодая женщина, чуть ли не каждый год, до последнего, рожавшая мужу детей. – Вместе с тобой жила, с тобой и умереть хочу. И юность еще не оставила нас, и старость не настигла. – Это была горькая правда! И тут еще пуще рыдали и выли мамки и няньки, потому что понимали всю невосполнимость потери княгини Евдокии. – На кого оставляешь меня и детей своих? Почему не умерла я прежде тебя? – повторила она древнее заклинание, искренне повторила, потому что оба думали, что проживут они жизнь вместе, не расставаясь, и умрут в один день. – Почему не умерла, чтобы не видеть смерти твоей и своей погибели?!

Плакал Василий, а рядом вытирал слезы со щек бородатый Добрыня, потерявший хозяина и друга. Наконец, видя, что Василий от горя сам не свой, и вой мамок и нянек делал свое пагубное дело, сердце рвал, воевода крепко обнял его за плечо:

– Крепись, Васька, – тихо-тихо сказал он одному только юноше, младшему другу своему, запросто сказал, по-братски: – Теперь ты у нас вся надёжа. Ты – великий князь. – Его шепот стал огненным: – Государь наш!

– Не хочу, – пробормотал княжич.

– Хочу – не хочу – деваться некуда. Бог распорядился тебе старшим сыном великокняжьим родиться, твоя теперь эта ноша. Теперь ты и за мать в ответе, – кивнул он на Евдокию, – и за младшеньких своих. И мы впряжемся. А потом Софьюшка твоя приедет, детишек нарожаете, Дмитрий Иванович будет смотреть на вас с облаков и радоваться. Вот так будет!

Глотая слезы, княжич Василий тяжело-тяжело вздохнул.

– Слышишь ли, мой господин, слова мои печальные? – из последних сил выговаривала Евдокия. – Почему не сжалишься над моими горькими слезами? Звери в норы свои идут, птицы небесные к гнездам летят. Ты же, господин, из дома своего так внезапно уходишь. Кто я теперь? Осталась без своего царя. Старые вдовы – утешьте меня, молодые вдовы – плачьте со мной: вдовья доля – самая горькая…

И ревели в голос и вдовы и не вдовы, и старые и молодые. Скорбели с княгиней-вдовой московские барыни и прислуга, провожали доброго хозяина.

Дмитрия Ивановича Донского хоронили в Архангельском соборе Кремля рядом с гробницами отца, деда и прадеда. Со всеми теми великими князьями, кто сумел из небольшого и неприметного Московского княжества, спрятавшегося в болотах, создать наиболее сильное меж других русских княжеств государство.

Мудростью, хитростью, силой. И милостью Господа.

Храм был в полумраке, трещали тут и там свечи, пел хор, подпевая кадящему настоятелю, читавшему за упокой, но сотни свечей горели вокруг гроба, создавая огненное облако света, в котором лежал, усыпанный цветами, преставившийся великий князь Дмитрий. С лицом лимонно-желтым и умиротворенным, сохранившим все благородство черт и приобретшим покой, которого при жизни у него, вечного воителя, не было. Великий князь, оставивший земную юдоль и предавший себя всецело Суду Божьему. Лоб его стиснул широкий венчик, сплетенный монахинями, с изображением Иисуса Христа, Богородицы и Иоанна Крестителя, и выписанными золотой вязью заветными словами, с которыми любой православный должен был предстать перед Господом своим: «Святый Боже, Святый Крепкий, Святый Бессмертный, помилуй нас».

На отпевание пришел, опираясь на посох, из далекого скита и Сергий Радонежский. Перед ним расступались, ему кланялись. Крестились. Шептались, глядя на него. Для многих он был святой уже при жизни. А Сергий высмотрел цепким взглядом одного только человека, крепкого высокого юношу, тоже оглянувшегося и теперь смотревшего на него с благоговением и надеждой, подошел, встал рядом.

И взяв юношу за руку холодной твердой кистью, узкой и сильной, тихо молвил:

– Твой отец был великим государем. И все, чему он тебя учил, к чему готовил, истинно. Теперь ты, Василий Дмитриевич, наш государь. И государь не только московский. Ничего нет более богоугодного, чем объединение земель русских. И хозяин должен быть только один, дабы не быть смуте, не колебаться земле. Один Бог на небе и один князь на Русской земле, так устроены оба царства. Только тогда мир и покой будет. Одного падшего ангела хватило, чтобы взбаламутить небеса и землю, устроить битву на тысячи лет. А вокруг тебя, княжич, таких баламутов – тьма-тьмущая. Перечислять всех не буду – ты и без меня их всех знаешь. Имя им – легион. Из-за таких баламутов и гордыни их когда-то Русь рабой проклятых агарян стала, пала и была истерзана и растоптана татарвой проклятой. Путь ее, Руси нашей, ввысь только еще начинается, – голос Сергия не просто звучал – пел и смиренно и торжественно. – Только не возгордись избранностью своей – душу погубишь. Помни об этом. Но за это великое место и честь – стать великим князем и быть первым во всем, и Москву поднять над другими, на низвергаемую высоту поднять – тебе еще предстоит побороться.

– Страшно мне, преподобный, – честно признался юноша. – Когда о борьбе этой думаю.

И взор его непроизвольно устремился на огненное облако от свечей, в котором, как в мареве, плавал лик его отца, упокоившегося князя Дмитрия, с золоченым венчиком на лбу.

– Ничего не бойся, великий князь. А я, скромный молитвенник, в помощь тебе буду. С этого дня, с этой минуты. И даже если уйду, куда все уходят, куда отец твой ушел, да хранит Господь его душу, и там стану просить за тебя. И за Русь. Верь мне, Василий Дмитриевич, я свое слово держу.

На излете 1390 года во главе отряда он ждал ее за Костромой, на старой Новгородской дороге, плотно заметенной снегом. Ждал уже несколько дней с тех самых пор, как в Кремль влетел гонец, высланный вперед от продвигающегося отряда невесты. Не забыть Василию, как дворовые завопили: «Гонец из Литвы!» – «Да не из Литвы – наш гонец!» – «Наш он! Наш!» – радостно подхватили другие. Как забухали сапоги его бояр, сотников, стражи. «Великий князь, где ты?! Гонцы из Литвы!»

Василий всех растолкал. Двух бородачей в кафтанах до полу и в медвежьих шапках едва с ног не сшиб. «Заждался! – услышал он заботливый голос в спину. – Пробирает нашего князя!»

Подгоняемый желаниями сердца, Василий сбежал по красной теремной лестнице. Многомесячные муки ожидания изнурили молодого великого князя. Душу вымотали. Сердце источили. Любимую ведь ждал! Часть души и плоти своей. По-другому о Софье он уже и не думал. И как ждал – всем своим естеством!

Увидев его, знакомый гонец из московских ратников, летевший сюда без отдыха и сна, воскликнул:

– Великий князь, едут! Великая княжна едет! Сейчас, наверное, Белоозеро проезжают, а то и проехали уже, с ее литовскими боярами, нашими русичами, священниками, что от католиков сбежать решили, под охраной едут, с Дмитрием и женой его, Амирой нашей! – у гонца в полушубке голос срывался в хрипотцу: – Амира поклялась, что шагу от княжны Софьи не сделает, пока тебе жену не доставит!

Сердце великого князя Василия выпрыгивало из груди от счастья. Ну, коли Амира сказала! А он ведь ей сам наказы давал!

– Девки, что глазами моргаете? – крикнул Василий. – Гонца медовухой напоите с морозу-то, да хлеба дайте ему, а потом уж и за стол!

– Благодарствую, князь, – взмокший, измотанный, но счастливый, поклонился гонец.

Теремные барышни мигом поднесли гонцу чарку вина, да еще целый кувшин вынесли, и с румяным кренделем на блюде, мол: пей-кушай, добрый молодец, с дороги-то, коли князь велит. Надо – еще принесем.

– Благодарствую, девы, – кивнул тот, но прежде, встав на колено, поцеловал руку князя в перстнях и только потом залпом выпил чарку до дна. – Еще хочу!

Ему налили.

– Как она, Софьюшка моя? – с трепетом спросил молодой князь. – Жива ли здорова?

С первых дней возвращения домой, каждый месяц Василий Дмитриевич отправлял гонцов в Литву – разведать, как там его суженая. Она тосковала, но Митька и Амира оказались ей верной опорой. И Василию без милой жизнь была не в радость. С одним крылом только и летел, а лететь, особенно в первый год великого княжения, надо было прямо; одной лишь надеждой на встречу он жил. Власть она хороша, когда сердце спокойно и разделить трон и корону есть с кем. С любимой, нареченной, Богом данной.

Очередные гонцы привезли в Литву черную весть – умер великий князь Московский Дмитрий Донской. Но та весть оказалась не только пронзительно горькой, но и непредсказуемо важной. Не княжич более Василий Дмитриевич, а великий князь Владимирский и Московский. Мурза Шахмат, посол от хана Тохтамыша, приезжал из Орды и пожаловал Василия Дмитриевича ярлыком на великое княжение. И она, Софья Витовтовна, не принцессой теперь пожалует на обширную русско-московскую землю, а великой княгиней.

Самой настоящей государыней. Хозяйкой.

Эта новость поразила Софью – никак она не ожидала, что знаменитый князь Дмитрий Иванович Донской вдруг отдаст Богу душу и предоставит им с Василием княжить. Она и не желала такой скорой участи государыни – хотела резвиться с молодым мужем, по полям скакать, охотиться, любиться часами напролет в палатах или в далеких лесных охотничьих усадьбах. И вдруг – править? Владеть народами? Решать их судьбы?

– Как Василий Дмитриевич перенес смерть батюшки? – спросила литовская княжна у московского гонца, княжеского ординарца.

– Тяжело перенес, ваше высочество. Отец его, владыка наш Дмитрий Иванович, великим был государем. Жаль его – слов нет. А уж как Василия Дмитриевича любил. И как боролся за него. И Василий Дмитриевич, свет наш ясный, тоже молодец – себя в обиду не давал.

– Да что на Москве-то случилось? – вопросил Митька, который был тут же с Амирой. – Что за обида? Откуда?

– Сразу после смерти Дмитрия Ивановича чуть было война не началась…

Митька переглянулся с женой.

– Как так? – удивилась Софья. – С кем?

– С дядей великого князя.

– С Владимиром Андреевичем?! – вырвалось у Митьки.

– С ним, – кивнул гонец.

И это была правда. Не нашли общего языка юный Василий Дмитриевич Московский и Владимир Андреевич Серпуховской. Двоюродные племянник и его знаменитый дядя. Когда не стало Донского, вновь десятки языков стали звенеть в уши князю Серпуховскому: мал еще Василий великим-то князем становиться! Куда ему до тебя, героя русского? А мы тебя хотим, тебя, удальца, князя Храброго, внука Калиты! Но так только серпуховские говорили, да еще, может, какие, а московские бояре, коренные, надо отдать им должное, за своего юного великого князя горой встали. И сказали: «Не отдадим!» Потому что видели в юноше и силу отцовскую, и будущее истинного государя, которому только дай срок встать на ноги, и вырастит из него великий князь, да еще какой. И они при нем будут и при деле, первыми боярами на Руси, и с тугой мошной. Так зачем чужаков пущать в свой огород? Говорите: герой Владимир Андреевич? Никто не спорит: герой. Вот и пусть будет таковым, но под властью великого князя.

Владимир Андреевич открыто не ссорился с Василием, но опасался чего-то, мести ли, опалы, он уже распознал норов племянника и после «немого раздора» уехал в Серпухов, оттуда в Торжок, а потом и еще подалее – в Новгород, где его приняли, как принимали всех беглых князей, кто был врагом Москве, с распростертыми объятиями. Но Владимир Андреевич Серпуховской врагом Москве-то не был, на страже ее стоял год за годом, любил Москву, вырос в ее теремах, вот в чем дело, и сам частью Подмосковья владел. И пожив недолго в Новгороде, где его хотели своим князем и полководцем оставить на страх всем врагам, помучавшись сердцем, вернулся в Москву. Да так ли просто вернулся? Говорили знающие люди о двух письмах, что в предыдущие недели ушли наскоро с иноками из Сергиевой Лавры – одно далеко на север, в Новгород, за сотни верст, другое недалече, на юг, в Москву, прямехонько в Кремль.

И вскоре примирились дядя и племянник, Владимир Андреевич и Василий Дмитриевич, и пообещали вместе держаться вечно. А тут еще после странствий и митрополит Киприан вернулся в Москву. Нагрянул просто. Дмитрий Иванович Донской, что греха таить, не шибко жаловал чужеземца, то ли болгарина, то ли грека, а насильно мил не будешь. Не мог он, светский владыка Москвы, простить назначаемым Константинополем митрополитам, что сгубили они его «ручного» первосвященника Митяя, духовника его, и закопали на далекой византийской земле. А как сгубили, как умирал его Митяй, исповедник, родная душа, никто не расскажет: так оно и кануло в Лету.

А вот Василий Дмитриевич выскочку Митяя, жертву обстоятельств и высокой политики, вполне объяснимой, кстати, и не помнил толком, и не нужен он был ему; напротив, он митрополита Киприана за близкого духовника держал – исповедника и наставника своего, да к тому же еще и свата. Если бы не Киприан, и не встретил бы он свою Софьюшку. Объехал бы ее стороной. Сам Бог, Василий в том не сомневался, направил к нему этого священнослужителя. И не только по этой нужде направил. Надо думать, что и Киприан тоже внес свою лепту в договор между юным великим князем и Владимиром Серпуховским – о дружбе и мире вечном во благо Руси.

Вот такая была политика на русской земле, в отличие от Литвы обошедшаяся без крови. Где, о чудо, все закончилось христианским единением.

– Слава Богу, – прошептал тогда Митька, – что мечей они кровью друг друга не обагрили… Видать, спас обоих от греха смертного, от греха Каина, отец святой Сергий. – И горячо перекрестился. – Так, видать, и было.

А из Литвы, теперь уже в Москву, приходили вести одна хуже другой: Витовт, неугомонный воин, вероломный клятвопреступник и дьявольский авантюрист, будущий тесть, вновь рассорился со своим двоюродным братом Ягайло, ныне польским королем Владиславом Вторым Ягелло. Витовт бежал из Бреста и вновь прячется с семьей у немцев в одном из орденских замков. И что-то замышляет, как и всегда. Как она там, его великая княжна? – издергавшись, думал Василий. – Его бедняжка? Суженая его? Среди проклятых тевтонцев? Настрадалась, небось!

Но если Василий Дмитриевич избежал гражданской войны на Руси, то все иначе случилось в Литве. Витовт сделал роковой шаг. Ну так на то он и Витовт – воплощение бога войны.

Троки у него были отняты, Брест-Литовский и другие города отданы лишь как наместнику, которого можно сместить в любой момент. Витовт не выдержал унижения и решил на свой страх и риск захватить столицу Литвы. Он выпросил у Ягайло разрешение отпраздновать свадьбу сестры в городе их грозного деда Гедимина – в Вильно, где властвовал родной брат Ягайло – Скиргайло.

Разрешение Витовт получил и в январе 1389 года в санных обозах вместе с едой и вином стал переправлять в Вильно своих солдат, спрятавшихся под шкурами. Троянского коня из обоза Витовта не вышло – обман открылся. Солдат Витовта схватили и разоружили. Сам Витовт покаялся в содеянном, а 29 мая 1389 года поклялся устно и в грамоте любить Ягелло и Скиргайло как братьев и служить им. В эти дни в Москве скончался великий князь Дмитрий Иванович, сам полжизни воевавший с Литвой, и с Витовтом в том числе. И по непостижимому стечению обстоятельств дети которых теперь должны были породниться и дать потомство первому из русских княжеств.

Доверия к Витовту у его двоюродных братьев более не было ни на грош, и Ягайло даже стали потихоньку отбирать земли у родни своего вероломного кузена. Хотя вероломства всем литовским князьям было не занимать.

Пора было Витовту вновь подружиться с Орденом!

Туда, в Пруссию, в качестве заложников Витовт потихоньку и отправил многих своих родственников, в том числе жену Анну и ее сестру Рингаллу, а также младшего брата Сигизмунда. Орден тоже не доверял Витовту и хотел получить от него гарантии. И лучше всего живыми душами и высокой кровью. Но только в союзе с грозным и хитроумным Витовтом тевтонцы могли рассчитывать на победу в Литве.

Отряды Витовта, рыцари Ордена и всевозможные наемники в количестве сорока тысяч мечей в конце 1389 года – начале 1390‑го напали на литовские земли. В ответ Ягайло осадил и взял Брест, где еще чуть более года назад Василий Дмитриевич так был счастлив со своей возлюбленной и невестой Софьей. За Брестом Ягайло и Скиргайло захватили Гродно. Военный конфликт между польской короной и Литвой, с одной стороны, и Орденом и Витовтом – с другой, оказался так силен, что в борьбу вмешался сам папа римский Бонифаций Девятый. Но страсти накалились уже с такой силой, что удачного парламентера, увы, даже из папы не вышло. Более того, на помощь Ордену пришли отряды из Европы, в том числе англичане, французы и немцы из разных земель, а также с северо-востока ливонский магистр со своим войском. Авантюристов, владевших мечом, желавших грабить и проливать реками любую кровь, в Европе было с излишком. Победителям была обещана звонкая монета. Войско было жадным и беспощадным.

Скиргайло вышел им навстречу, но был разбит под Ковно. Рыцари вскоре вышли к Вильно и стали готовиться к осаде. Экипированные лучше других, они и осадные машины привезли с собой. Часть укреплений была взята, отрубленную голову одного из комендантов захватчики выставили на пике и долго демонстрировали осажденным. Много было награблено по округе, но литовцы все-таки отбились, сохранив Вильно за собой. Жертв оказалось избыточно с обеих сторон, погиб во время одного из штурмов брат Витовта – Токвиль, в крещении Конрад.

Пока шли все эти битвы весной – летом 1390 года, в столице тевтонского ордена Мариенбурге княжна Софья с великим нетерпением ждала отъезда к любимому – в далекую Русь. Ее неугомонный отец вступал в политические союзы, разрывал их, вступал в другие, клялся в верности одним и тут же нарушал эти клятвы, вчерашние враги становились неожиданно друзьями, а друзья, которых она успевала если не полюбить, то привыкнуть к ним, врагами. Терпение юной Софьи было уже на исходе – хотелось одного: убежать!

У Василия сердце разрывалось, когда он думал, в каком аду живет его любимая. Одна была надежда, что Митька и Амира всегда при ней, всегда утешат и напомнят, что ее ждут и любят.

Летом 1390 года московские послы направились прямехонько в рыцарские земли и 19 августа прибыли в Ригу, одну из тевтонских столиц. Витовт как раз был на очередном витке беспощадной войны с Ягелло. Но отправить лично дочку навстречу судьбе он время нашел. Вырвался из битв и приехал в Мариенбург. Уже вступала в права осень, во дворе обширного орденского замка великий князь спрыгнул с коня, с пылу с жару вошел к наследнице:

– Софьюшка! Пора! – был он в распахнутой котте. – Сюда послы из Московии едут, как мне сказали. – Выпил ковш воды, бросил посудину на руки ординарцам. – Пусть прислуга сундуки собирает. Под венец пора! – радостно похлопал он в ладоши: – К мужу, Софья, к мужу!

Софья выбежала к нему, счастливая, повисла на шее у великого князя.

– Батюшка, а вы со мной? Вы тоже должны на свадьбе быть!

– Должен, – кивнул Витовт. – Но не буду. Никак не могу. Тебя Иван Гольшанский к жениху повезет. Целое войско дам. Мне дома надобно быть. Дела, милая дочка, дела!

Софья вздохнула. Знала она, какие это дела: «тупить мечи и копья», как говорили все вокруг, убиваться до смерти от рассвета до заката, а порой и ночами напролет. И она привыкла к таким делам. Поэтому и вздохнула хоть и печально, но не слишком тяжко. Батюшка занят тем, что умеет лучше других, он счастлив, и ладно.

Наконец, в его успехе – успехи всей их семьи.

Во дворе нарастали крики, ржание лошадей. Софья подошла к узкому окну – замковый рыцарский двор кипел. В стан Ордена и Витовта прибывало.

– Кто все эти рыцари? – спросила она, кивнув вниз.

Витовт подошел сзади, обнял дочку за плечи. С удовольствием устремил взгляд туда же. Там, внизу, было именно рыцарское нашествие – во двор вступали все новые отряды.

– Немцы, французы, англичане, шотландцы. Даже поляки, кто не любит нашего Ягелло. Владислав Опольский, например, с Одера. Пришел Фридрих, маркграф Мисненский, полтысячи солдат привел, граф Шварцбургский пожаловал с большим отрядом, бароны Глихен и Плауен из Саксонии привели своих ландскнехтов. Лорд Дуглас из Шотландии даже прибыл. Это на далеких островах за Северным морем. Поглядишь еще на них, этих шотландцев, – мужики в клетчатых юбках ходят!

– Да ладно вам, батюшка? Шутите ведь?

– Да какие уж тут шутки. И под юбками панталонов нет, – он даже головой отрицательно покачал. – Голышом.

Софья рот прикрыла:

– Как же это?!

– А вот так у них принято. Горцы!

Дочка прыснула:

– Срамота ведь, батюшка.

– А ты к ним под юбки-то не заглядывай, тогда и срамиться нечего будет.

– Да ну вас! – покраснев, отвернулась она.

– Со всей Европы солдаты слетелись на литовский мед. Как пчелы! Много кто пришел поохотиться на Ягайло и на овец его, ты не бери в голову.

– А я и не беру – все равно не запомню.

– Вот и правильно. Тебе скоро своих князей считать придется, – с гордостью сказал отец. – Я тебя в княжны отдавал, в жены княжичу-наследнику, а получу сразу целую великую княгиню Московскую. Это меня очень радует.

– Отчего же? – с легким укором спросила Софья.

Ее-то, юную романтическую душу, смерть великого князя Дмитрия Ивановича никак обрадовать не могла. Она заочно, вместе с будущим мужем, оплакивала свекра, которого так ни разу и не увидела и не увидит уже никогда.

– Оттого, дочка, что никто над тобой более не властен будет. Ни я, ни свекор. Никто, кроме родного мужа, – объяснил отец. – А наш Василий Дмитриевич, дай Бог ему здоровья, тебя любит. Сам видел! – Он сцапал и обнял ее. – Ты – половинка его, Богом данная.

– Изломанная приеду, так обнимать будете.

– Ладно, ладно, – отпустил он ее. – Кошка моя синеглазая.

Софья взглянула на отца, она даже едва заметно улыбнулась: что-то больно расщебетался этот вечный сорвиголова, бог войны, прирожденный убивец, как и все его предки по мужской линии, не считавшийся ни с кем и ни с чем. Ни со своим народом, ни с родней. Слов не державший, готовый обвести вокруг пальца любого. К чему бы это? А причина была! Не смотрела княжна так далеко, потому и не могла увидеть, как видел ее отец, Витовт Кейстутович, великий литовский князь. Не знала многого юная Софья. А вот он-то, батюшка ее, знал хорошо, что теперь смоленские и брянские князья на востоке поостерегутся, коли придет охота нападать на него сзади, зная, что у них самих за спиной великий князь Московский стоит. И чертов Ягайло, будь он проклят, на западе, будет посговорчивее, когда дело коснется передела земель литовских. Только этого и ждал Витовт, только этим и жил, перемирия ждал и нового передела земель – в свою пользу. Знал он: пока его Троки, где вырос Кейстут, отец его, где вырос он сам, Витовт, где родилась и выросла его кровиночка София, не вернутся назад, в его руки, в лапы его львиные, не будет ему, великому князю Литвы, покоя.

– А каким путем мы поедем? – спросила Софья. – В Москву?

– Не поедешь ты, птичка моя, а поплывешь, – ответил ей любящий отец. – Теперь всюду враги, и за тобой охота может начаться. Ты – дорогой приз для короля Польши и Скиргайло. Да-да, представь себе. По Балтии поплывешь, под надзором рыцарей, через Ливонию. Я лично каждого человека подобрал, кто со мной в боях был. И уже оттуда, от северных границ, доберешься до Москвы. В обход, голубушка моя, по дуге, иначе никак.

– Что ж, – пожала она плечами, – как надо, так и поплыву.

– Вот и умница, – на этот раз он прижал ее к себе нежно и чмокнул в золотое темечко. – Собирай платья свои, Софьюшка. Все собирай. Набивай сундуки. Теперь у тебя другой дом будет – настоящий, свой, родной. Как там в вашей Библии сказано? «Да прилепятся муж и жена друг к другу». Учили ведь меня монахи. Точно, до слов, не помню…

– Эх вы, батюшка. «Посему оставит человек отца своего и мать и прилепится к жене своей, и будут двое одна плоть», – поправила она Витовта. – «Книга Бытия».

– Вот, видишь? Умные люди писали. Мудрецы.

– Бог им диктовал, батюшка.

– Тем более. А чтобы Василий к тебе покрепче прилепился, а вместе с ним и весь московский двор, подбирай платья самые красивые. И самоцветы, и жемчуга! Чтобы не просто прилепился, а намертво прирос, – он даже кулак свой страшный, каменный, весь в перстнях, до пунцового цвета сжал. – Вот так чтоб врос в тебя, голубку мою!

Софья уже смеялась – умел рассмешить ее батюшка, которого она любила всем сердцем.

– Батюшка, – вдруг стала она очень серьезной.

– Ну?

– Я хочу икону с собой взять – «Благодатное Небо». Я во сне ее видела. Знаю, веру и надежду она мою преумножит, силы придаст, беды все отведет прочь.

Витовт легко пожал плечами:

– Бери, дочка! Ладно, к рыцарям пойду, к моим гостям, – сказал Витовт. – Теперь я в Мариенбурге и за дворцового распорядителя. Каждому доброе слово скажи. А как иначе? Пока что и тут я гость, как и в Бресте был. Ты бы счастлива оказалась в Московии. Вот что для меня главное.

– Буду счастлива, батюшка, – смело и уверенно кивнула восемнадцатилетняя Софья Витовтовна. – Сердцем чую, что буду.

Дождался он этой минуты. Может быть, самой бесценной в своей жизни до этих самых пор. Богом ему данной. Кругом снега было – не прошагнуть. Серое декабрьское небо нависло серым пологом над походными шатрами. Голые леса с двух сторон окружали дорогу. Уже сутки тут, в лагере, горели костры. Жарили поросят и оленей, кур, грели вино. Ели и пили. Ждали гостей с часу на час. Близился полдень. Василий оглянулся на окрик одного из ординарцев: «Едут! Великий князь, едут!» Оторвался от стола с закусками, откинул шире полог шатра. Проваливаясь в снег, выбежал вперед. Дождался юный великий князь Московский тех счастливых мгновений, о которых мечтал. Увидел он далекий многочисленный кортеж с санями, что окружало столь грозное войско, что к нему и не подступится никто. Можно было подумать, что чья-то армия продвигается по русским землям по старой новгородской дороге. Молодец его тесть! Зверюга зверюгой, поди пойми, что у него на уме, но дело свое военное знает. Сберег для него дочку! Да под стягами двигались гости по заснеженному пути. Там и литовский, кажется, был стяг, и немецкий, и русский.

Василий только что кусок оленины рвал зубами, отер руки и губы расшитым полотенцем, переброшенным через плечо, отшвырнул его в сторону.

– Чарку вина! – бросил он через плечо.

Пар валил изо рта. Ему поднесли. Он выпил залпом.

– Коня моего!

Подвели вороного Зубра. Так он назвал тонконого молодого жеребца в память о житье-бытье в замке Петра Мушаты и ежедневных охотах в молдавских горах. Ногу в стремя, вскочил в седло и полетел навстречу судьбе. Навстречу сборному войску.

– А вдруг не они?! – заревел ему в спину Добрыня, шагая из шатра с ломтем той же оленины в руке, с облитой ароматным жиром рыжеватой в седину бородой. – Подумал?!

Василий, уже отрываясь от своего отряда, где многие садились на лошадей, только отмахнулся от старшего товарища, как от назойливого слепня.

– Вот чумовой! – рявкнул Добрыня. – Гришка, коня моего!

Человек десять бойцов во главе с Добрыней понеслись вослед молодому великому князю.

Но они были это, они! Она это была впереди!..

Василий увидел, как одна из всадниц в длиннополой белой шубе и такой же шапке, на белоснежном коне, отделилась от своего отряда и понеслась ему навстречу. И за ней тоже махнуло с десяток рыцарей. И не только – была там и еще одна всадница, в кафтане и татарской шапке с лисьими хвостами. Расстояние между двумя молодыми всадниками сокращалось стремительно. Они уже видели лица друг друга. Счастливые лица! Взволнованные! Сияющие глаза друг друга видели! И у обоих глаза были синие, как летнее небо, которого нынче, увы, и в помине не увидишь. Под белой молочной завесой летели друг к другу великий князь Московский и литовская княжна. В десяти шагах друг от друга остановили коней, спрыгнули одинаково быстро и ловко – и бросились в объятия друг другу. Не всем в земной жизни достается такой приз. Получить то, что сердце желает более всего на свете. Василий поднял ее и закружил – и она, смеясь, потеряв писцовую шапку, оставшись только в белоснежном пухом платке, смеялась во весь голос от этого счастливого полета. Румяная, веселая, красивая до опьянения…

А потом у обоих закружилась голова – и от круговерти в снегу, которую устроил Василий Дмитриевич, и от долгого ожидания друг друга, и от первого прикосновения, и от любви, и желания, которое так долго приходилось носить им обоим в себе неутоленным.

– Софьюшка…

– Василек мой…

Василий покачал головой:

– Почти два года ждали этого дня.

– Этих мгновений, – добавила она. – Я чуть с ума не сошла, Богом клянусь.

– И я, – он жадно всматривался в ее черты. – А повзрослела-то как, душа моя…

Поднял писцовую шапку, одел на голову любимой.

– И ты стал совсем богатырем, милый мой.

Он обхватил ее по талии, прижал и поцеловал в губы. И целовал долго, не отрываясь, и она обхватила его за шею, за поднятый воротник теплого кафтана. А два отряда, остановившись за их спинами с обеих сторон на расстоянии, немного смущаясь, тоже улыбались счастью влюбленных – князя и княжны – и понимали: как же у них все сложилось на удивление гладко? И ведь бывает такое? Как ловко все придумали Витовт и покойный Дмитрий Иванович? Чудеса, да и только. Разве что о митрополите Киприане мало кто подумал, о его великой роли в этом деле.

– От тебя вином пахнет, – молвила Софья, когда они оторвались друг от друга. – Да крепко же как. И курицей.

– Олениной, – поправил он ее. – Мы тут греемся, как ты думаешь? Сутки почти стоим. А олений окорок горячий еще, на блюде тебя в шатре дожидается.

– Ой! – она даже глаза закрыла в притворной истоме. – Соблазнил, великий князь! – и вдруг стала искренней. – Есть-то как хочется! Только сейчас поняла. И вина хочется тоже! Едем в твой шатер?

– Едем, – кивнул Василий.

Они подошли к своим лошадям, запрыгнули в седла. С одной стороны к ним подъезжал Добрыня Никитич, спешился, раскланялся с литовской княжной, старой знакомой:

– Доброго дня, Софья Витовтовна. Ждали так, как прежде никто никого еще не ждал, – сказал богатырь и положил руку на грудь: – Жизнью клянусь.

– Верю, Добрыня Никитич. Спасибо тебе за жениха моего. Что жив и здоров, – ее глаза лукаво блеснули, – и весел, и что целуется не хуже прежнего.

Все рассмеялись. С другой уже подъехал Иван Гольшанский, а с ним Митька и Амира.

– Здравствуй, князь, – поклонился первому Василий. – Спасибо за Софьюшку мою.

– Как душу свою хранил нашу Софью, – сказал князь Гольшанский. – Великий князь литовский Витовт тебе поклон передает и подарки к свадьбе.

– И великому князю Витовту великая моя благодарность, – ответил Василий. – И я его подарками не обижу. Мечи для него уже приготовил – целый арсенал. Знаю: он оружие любит. Друзья мои, – поклонился он Митьке и Амире, – и вам спасибо, что невесту привезли здоровую и веселую, как и обещали. Я ваш должник навеки. Обниматься потом будем, что скажете? До шатра недалеко.

– Как скажешь, великий князь, – улыбнулся в ответ Митька. – Я что-то про оленину слышал? Нам-то хватит? И вина?

– Всем хватит, – кивнул Василий, – мы дичи по дороге набили вдоволь. – Едем же, Софьюшка?

– Едем, милый, – теперь уже ответила она, повернула удилами конскую морду и ударила шпорами по бокам. – Но, Лебедица моя!

В конце декабря Василий Дмитриевич и Софья Витовтовна въезжали в Московский Кремль. Там они тотчас же спешились, потому их встречал во главе московского священства воистину счастливый митрополит Киприан, благодаря которому эта хитрая церковно-политическая комбинация, скрепленная истинной любовью и воистину Божьей благодатью, только и оказалась возможна.

Первосвященник Руси и Литвы, и Владимирского и Московского великого княжества широко перекрестил молодых и первым что сказал: «Свершилось! Во имя Господа, свершилось!» По договоренности, что была раньше, великий князь и княжна, держась за руки, двинулись в центре крестного хода, впереди которого, за митрополитом, шли литовские православные священники и несли знаменитую константинопольскую икону «Благодатное Небо», привезенную со многими другими иконами княжной Софьей. Весь народ уже знал, что государь и обручен, и влюблен, и благословение на брак получено, и дело осталось за малым и самым важным: обвенчаться! Призвать Бога в свидетели этому союзу. За Василием и литовской княжной шли настоятели московских соборов, торжественно пели дьяки, пел большой сборный хор, кадили священники, падали на колени в растоптанный и расквашенный снег и горячо молились горожане, и вся процессия так и подошла к бурлившему княжескому терему, где сотни дворовых во главе с великой княгиней Евдокией жадно и с трепетом ждали; уже все глаза проглядели: когда же придут?! Когда они увидят ее? Невестку свою, о которой так истосковался их Василий?

И вот – пришли. Явились!

Конечно, самым главным был первый взгляд – свекрови и невестки – глаза в глаза. От первого взгляда, так бывает, много зависит в долгой совместной жизни двух женщин. И когда Евдокия увидела синие, лучистые и счастливые глаза литовской княжны Софьи, в белой шубе, белой шапке и белом платке, будто ангела, то сразу поняла и влюбленность сына, да что там влюбленность – бескрайнюю любовь его, всю его сердечную тоску, ожидание встречи, жажду земной любви и единство душ. И что влюбился он в нее с первого взгляда – там, в далекой Литве – тоже сразу и безоговорочно поверила, потому что у них с Дмитрием Ивановичем было точно так же. Хватило одного взгляда. А как сын-то ее светился! Счастьем ведь светился. Она, мать, и забыла его таким. Нашел, встретил, поймал белое перышко, оброненное с неба. Долго прыгал за ним, летящим по ветру, но поймал. Евдокия Дмитриевна, окруженная переволновавшимся войском родни и теремных и дворовых девок, шагнула вперед, обняла будущую сноху, расцеловала в румяные щеки:

– Добро пожаловать домой, милая дева-краса, – сказала великая княгиня Московская. – Да ты еще лучше, чем я думала. Заждались мы тебя уже.

Совсем уже раскрасневшаяся и от мороза, и от волнения, Софья молвила:

– Я буду доброй женой вашему сыну, Евдокия Дмитриевна.

– Не сомневаюсь в этом, – улыбнулась та, сама еще женщина во цвете лет, только вот безвременно овдовевшая. – Знаю это, Софьюшка. Только такого ангела и мог полюбить мой Василек.

Софья вскинула ресницы, расцвела улыбкой:

– И я его Васильком называю!

Мать вздохнула: ну что тут поделаешь? Все одно к одному. Еще раз поцеловала будущую невестку в щеку, заговорщицки шепнула в ухо:

– Ладно уж, поделим его как-нибудь.

И обе, встретившись взглядами и все поняв с полуслова, засмеялись. Никто не слышал, о чем шепчутся две женщины, едва познакомившись, зрелая и юная, не понимали двух княгинь, только о чем-то смутно догадывались; но тоже расплылись широко в улыбках – господа смеются, стало быть, и слугам будет хорошо.

Тянуть с венчанием не стали – Василий и Софья только и ждали этой минуты. Долгую неделю жених и невеста говели перед таинством бракосочетания – постились, молились, каялись, причащались святых тайн. Виделись каждый день, но вели себя друг с другом очень сдержанно, как того и требовал строгий ритуал. Даже руками старались не касаться друг друга. А так хотелось! За ними следили. Конечно, никто бы им и слова поперек не сказал. Да и кто скажет слово против воли великого князя? Просто молодые сами решили: пусть все будет по правилам. Василий мудро заметил своей ненаглядной Софьюшке: «Два года ждали этого дня – стерпим!» – «Стерпим», – согласилась она. Хотя мысли князя всецело были заняты любимой и первой брачной ночью. С княжной Софьей происходило то же самое, только волновалась она в сто раз сильнее, потому что опыта совсем не было. А когда дамы двора Витовта ее заочно учили потихоньку всем «будущим тонкостям», нашептывали, у нее голова начинала кружиться от волнения и стыда.

И она всех гнала прочь.

В Кремле Софью окружили великой заботой, чтобы литовская княжна не чувствовала себя чужой в мужнином доме. Евдокия Дмитриевна наглядеться на нее не могла – всем нравилась ей невеста, и чистым ликом, и светлой улыбкой, и небесно-синими глазами, и музыкальным голосом, и открытым сердцем. И на лютне Софья играла, и песни рыцарские, непривычные русскому слуху, пела.

– Она еще и певунья у нас, – сказала великая княгиня дворовым. – Скучать Васеньке не даст!

Вечером, после молитвы, к матери зашел шестнадцатилетний Юрий. В Московском Кремле был он уже гостем. Потому что по духовной грамоте получил от отца в наследство города Звенигород и Галич, Рузу и силой покоренную Вятку. И был назначен отцом, в случае смерти старшего брата Василия, великим князем Московским. Это вынужденное и справедливое решение покойный ныне Дмитрий Иванович принял еще в те годы, когда Василий оставался заложником в Орде.

В синем кафтане, расшитом золотым узором, подпоясанный широким алым кушаком, Юрий деловито подбоченился:

– Матушка?

– Аюшки? – откликнулась та, глядя в задорное лицо очень бойкого сына. – Что, Юрочка?

– Я тоже, матушка, такую же красавицу-жену хочу, – с веселой улыбкой сказал ее отпрыск. – Чем я хуже Васьки?

Будучи удельным Звенигородским князем, владетелем огромных земель вокруг Москвы, Юрий в свои шестнадцать, конечно, уже был искушен в любовных делах, как и все молодые аристократы, но красавица-литовка, чуть постарше его самого, и впрямь поразила юного князя до глубины сердца. Смотрел на Софью и слюнки глотал! Она вызвала и живую зависть, и чувство старого соревнования со старшим братом, которого считали «пострадавшим» за всю Москву и чье имя произносилось с глубочайшим трепетом. Юрий, взрослевший в княжеском тереме «за старшего», пока Василий был пленником в Орде и его судьба часто была неясна, привык к тому, чтобы ему, княжичу, кланялись как наследнику. Что греха таить, избаловали его излишним вниманием некоторые бояре.

– Хватит его «Васькой» называть, – с притворным негодованием нахмурилась мать. – Что он тебе, кот теремной? – Юрий хохотнул. – Вот-вот. Он великий князь Московский.

– А для меня – Васька. – Он прищурил глаза на княгиню. – Ну, хорошо: свет-наш-Василий!

Мать милостиво вздохнула:

– Будет тебе такая же краса-невеста, поверь мне, найдем.

– Ловлю на слове, матушка. И чтобы родом была также хороша.

– Все тебе надо разом, да?

– А вы как думали? Чем я Васьки хуже?

– Опять?

– Ой, матушка, запамятовал.

Шутил он, конечно, но шутил с большой долей врожденной дерзости. И тут уже дело было в характере. Юрий заговорил тоже притворно повелительным тоном:

– И чтобы волосы были такие же золотисто-русые, матушка, у невесты моей, это я к тому, когда искать будете, чтобы не забыли, и глаза – синие, как озера. И улыбалась так же, как и Софья. И стройна была тоже, как березка.

– Стало быть, нравится тебе Софья?

– Стало быть, матушка.

– Говорю же: найдем. – Евдокия Дмитриевна призывно махнула сыну рукой: – Идем ко мне, ёжик.

Она-то, мать, любила всех детей одинаково. Тем более, сыновей. Тем более, оставшись молодой еще вдовой. Юрий послушно сел на край топчана. Княгиня обняла сына, прижав к себе и чмокнув в темечко, стала гладить по русой голове.

– Найдем тебе деву-красу, Юрочка, не хуже нашей Софьюшки будет.

За последние дни, и сама того не заметив, она стала называть невестку исключительно «нашей Софьюшкой» или «нашей красавицей». Как сердце подсказывало, так и звала деву-литовку, от которой и впрямь глаз было не отвести.

Не ведала Евдокия Дмитриевна о том, что женой Юрия через девять лет станет двоюродная сестра Софьи по матери, смоленской княжне Анне, – Анастасия, она же – внучка грозного великого князя рязанского Олега Ивановича, который не пришел на Куликовскую битву, земли которого сжег после того предательства во гневе Дмитрий Иванович Донской, и с которым Евдокия Дмитриевна, благодаря вмешательству все того же Сергия Радонежского, уже успела породниться, отдав за Олегова сына Федора старшую дочь Софью, от которой отказался проклятущий литовец Ягайло, ныне польский король.

Гладила Евдокия Дмитриевна сына Юрия, притихшего в руках любящей матери, по русой голове и мечтала о мире в княжеском доме – о вечном мире. И не знала Евдокия Дмитриевна, еще молодая вдова Дмитрия Ивановича Донского, что сейчас гладит по голове, покачивает и целует в темечко будущего великого смутьяна и отца трех еще более страшных смутьянов, что начнут на Руси спустя много-много лет, далеко в другом столетии, беспощадную и долгую гражданскую войну, кровопролитную и мучительную для всего Московского великого княжества, и что нынешняя ее невестка Софья, жена Василия, уже княгиней в летах, сыграет в этой распре и страшной войне, поколебавшей сам московский трон, самую что ни на есть роковую роль. И вины ее, Софьи, в том не будет – она бросится львицей на защиту своего сына Василия, наследника престола, у которого двоюродные братья захотят отнять власть.

Так что не будет, увы, никакого согласия в их великокняжьей семье. А войны и муки будут, и самого что ни на есть библейского накала.

Но пока что мир и радость царили в их доме и все готовились к венчанию и славному пиру.

Утром 9 января 1391 года молодой великий князь Московский и литовская княжна поднялись по ступеням Успенского собора, воздвигнутого еще Иваном Калитой в 1327 году, отстояли службу, которую в этот день вел сам митрополит Киприан. А потом, ближе к полудню, под оглушительный колокольный звон, что шел от десятков церквей, первосвященник Руси при огромном скоплении родни, съехавшейся со всего Московского княжества, бояр и воевод, придворных всех мастей приступил к венчанию счастливой молодой пары.

Венчали их по обычаю двумя иконами из родительских домов – иконой Спасителя из Московского княжеского дома и образом Божьей матери – иконой «Благодатное Небо» – из литовского дома невесты.

– Две великих крови Господь нынче в одной чаше смешивает, – тихонько сказал Добрыня окружавшим его княжьим богатырям. – Рюрика и Гедимина! Такое во славу будущего княжения только и бывает!

Митрополит Киприан говорил нараспев Псалом 127‑й из Ветхого Завета, который читали всем, кто вступает в брак. Это были слова царя и пророка Давида, его «Песнь восхождения», прославляющая благословленное Богом супружество.

– Блажен всякий боящийся Господа, ходящий путями Его! Ты будешь есть от трудов рук твоих: блажен ты, и благо тебе! Жена твоя, как плодовитая лоза, в доме твоем; сыновья твои, как масличные ветви, вокруг трапезы твоей: так благословится человек, боящийся Господа!

Хор непрерывно пел: «Слава Тебе, Боже наш, слава Тебе!» Над головами молодых крепкие дьяки в богатырских руках держали золотые царские короны.

– Благословит тебя Господь с Сиона, – продолжал митрополит Киприан, – и увидишь благоденствие Иерусалима во все дни жизни твоей; увидишь сыновей у сыновей твоих. Мир на Израиля!

И вновь молодые обменялись кольцами, но на этот раз золотыми, и слились в долгожданном поцелуе, так много обещавшем. Много и скоро! Это тебе не скромное обручение, после которого еще как судьба сложится. Их в ближайшие часы ожидала райская поляна – ложе для влюбленных, соединенных святым церковным союзом перед лицом Создателя мира. И перины и подушки уже были взбиты на той поляне заботливой прислугой.

– Долго вы шли к этому дню, и терпение ваше было велико, – сразу после венчания сказал митрополит счастливым Василию и Софье, – но если ваш путь самим Господом уготован, то вот он и результат – оба вы у престола Божьего оказались, мужем и женой, двумя половинками плода священного, во веки веков. Будьте счастливы, живите долго, плодитесь и размножайтесь, как в Писании самим Господом сказано.

Потом все вышли на паперть. Не протиснуться было. Стража в два ряда отгоняла любопытных московитов подалее от своих господ, тут надавить и от восторга затоптать недолго.

– Ну вот, теперь вы и владыки наши, – возвышенно сказал позади молодых митрополит Киприан. – Великий князь и великая княгиня Московские. Станьте же несокрушимым оплотом земле вашей, а мы за вас молиться будем всякий день.

Потом говорили, что видели в этой толпе и отца Сергия, что пришел, опираясь на клюку, пешком из Лавры, но в стороне остался. Издалека наблюдал за князем и княгиней и тоже горячо молился за них.

На брачном пиру вино и мед лились обильными реками, бочки с брагой расставили по всему Кремлю и за его пределами, вся Москва гуляла и поднимала чарки за счастье молодых. Выплясывали на пиру скоморохи к неудовольствию священников, дудели в дуды, гремели бубнами, гусляры ублажали слух пирующих.

А сами молодые, не выдержав долгого застолья, сбежали в самом разгаре торжества и унеслись в спальню. Еще прежде великий князь строго наказал слугам не лезть к ним ни под каким предлогом. Чистая постель, горячая вода, полотенца, еда, питье, ночные горшки – и больше ничего. Никаких музыкантов в эту ночь, в ушах от них звенит! Чтобы никто не тревожил его невесту, которая и так уже переволновалась сильнее обычного. Всегда смелая, дрожала в эту ночь, как осиновый лист. Он видел, как вдруг подрагивали ее алые губы, какими несмелыми были ее глаза, как пролетало в них мимолетное отчаяние, и не знала она порой, куда ей деть руки, – ну дева, что тут скажешь! Это ему, уже немало испытавшему, многое было нипочем. Поэтому вон всех свидетелей, прочь слуг! Придет время, освоится молодая княгиня, еще наслушаются они и смелых ее речей, и увидят ее полные веселого огня глаза.

Увидев целый отряд московской прислуги, по обычаю увязавшийся за молодыми, так было положено испокон веку – сопроводить, помочь раздеться, искупать, обтереть, уложить, на гуслях побренчать, – Василий сказал:

– Вон подите.

И тут, хоть и несмело, началось:

«А искупать княжну? А в чистую одежу облачить? – перед ними распахнули двери спальни. – Так положено, великий князь!»

Василий подсек ойкнувшую Софью и поднял, счастливую, на руки.

– Сам искупаю! Только зачем она мне в одежде, дурни?

Заливаясь смехом, Софья ткнулась лицом в высокий расстегнутый воротник мужниного кафтана.

– Ну, с Богом! – тихонько сказал он.

Василий перенес жену через порог княжеской спальни, через плечо дал указ осторожно шедшим за ними и не смевшим исчезнуть служанкам-литовкам:

– Вилте, Иева, разденьте вашу госпожу.

Эти были нужны. Платье княгини – не кафтан княжеский. Муки – одеть, муки – раздеть. Искусство! Две молодые служанки, приехавшие с Софьей на Русь, немедленно взялись распускать шнуровки на хитром и дорогом платье. Наконец, дело было сделано: свадебное платье, усыпанное драгоценными каменьями, и оттого тяжелое, как доспех, оказалось снято и уложено.

– Ступайте, девы, – сказал Василий Дмитриевич.

Служанки ушли. Василий предупредительно запер дверь.

– Фу, – с облегчением вздохнула Софья. – Как гора с плеч. Носила это платье и думала: упаду – не упаду?

Василий подошел к юной жене. Софья осталась только в одной шелковой нижней рубахе на голое тело. И вся будто бы светилась из-под легкого материала. Или так только казалось ему, истосковавшемуся жениху?

– Сколько я ждал этого, – беря ее за плечи, хрипло проговорил великий князь. – Сколько томился, Софьюшка…

Вот когда засияли глаза Софьи, совсем по-прежнему, когда носились они верхом по литовским зеленым лугам полтора года назад, а потом целовались в тени кустов, сбежав от преследователей.

– И я ждала – думала: умру с тоски.

Он привлек ее за тонкую талию, поцеловал в губы, а затем руки его жадно сгребли полупрозрачный шелк рубашки и потащили его наверх. И вот уже осталась она перед ним нагая, розовая лицом от стеснения и желания быть с любимым.

– Скажи мне, что я самая прекрасная женщина на земле, – очень серьезно попросила Софья. – Сейчас прямо скажи, Василек.

Но сама, еще стесняясь его, прикрывала девичью грудь и светлый куст между ног.

– Ты самая прекрасная, самая дорогая, самая любимая, единственная моя, до последнего вздоха моего…

Он отнял ее руки от тела, поцеловал ладони, обхватив за бедра, вновь привлек ее к себе.

– Раздеваться будешь, великий князь? – спросила она. – Исколешь ведь меня пряжками и пуговицами.

– Буду, – сбрасывая кафтан и жарко целуя ее в губы и щеки, в шею, ключицы, в юную, уже призывно округлившуюся грудь, приговаривал великий князь. А потом, сам оставшись в исподнем, опустился перед ней на колени, прижал ее к себе за бедра и долго не отрывал губ от ее нежного девичьего живота, от начала буйно разросшегося светлого куста между ног.

Запустив пальцы в его шевелюру, Софья прошептала:

– О таком счастье, мой Василек, я только и мечтала, как взрослеть начала. Как женщиной себя ощутила. И верила в него, в это счастье, назло всему; скитаясь по чужбинам, верила всем сердцем. Только им жила, будущим своим – тобой жила, мой Василек…

Он тоже мечтал именно о таком счастье, но все думал: сорвется, уплывет удача! Сколько сам скитался по чужбинам, в рабстве был, цепями только что не гремел. Но нет же – все сошлось! Все удалось на славу! Все пришло к нему в руки, вошло в сердце, в душу. Счастье вошло в такой полноте, что тут и берегов не сыщешь. И хорошо, что не было этих берегов, и не нужны они. Более говорить юный Василий Дмитриевич уже не мог – дыхание перехватило, сердце набатом шло в груди. И от желания мутилось в глазах. Потянулся к ней, сжал ее в руках – нагую, хрупкую. Какие тут слова? Оставалось только одно – любить жену свою ненаглядную, желанную, Богом данную.

Ближайшие два месяца были наполнены упоительным счастьем для обоих молодых супругов. Ну что может быть радостнее? Юные, здоровые, слава Богу, и оба – красавцы, и повелители большого народа, самые богатые и сильные изо всех русских князей, да еще Господом Богом и церковью православной благословленные на брак, любовь и княжение, ну как тут не жить и не радоваться? Что помешать может такому счастью? Конечно, и прежде так радовались многие, а придет тебе холера или чума, не приведи Господи, и станет брать всех без разбору, хоть мужика от сохи или бабу, хоть доблестного воина, а хоть и князя с княгиней, и детишек их, только вчера в церковной купели побывавших. Бывало, и не раз. Такой вот злой волей и поредела четверть века назад княжеская семья потомков Калиты.

Но так не всякое же десятилетие напасти терпеть?

Нынче и болезней на Москве, к счастью, серьезных не было, и никто не грозил войной, потому что всем еще Дмитрий Иванович Донской тумаков надавал, и с татарами, будь они прокляты во веки веков, стоял мир, и убивец хан Тохтамыш благоволил Москве, и новгородцы помалкивали со своими вольностями, и с рязанским князем московская княжеская семья брачным союзом объединилась, и Суздаль и Нижний угомонились, и Тверь с ними, и Литва была спокойна, потому что молодая великая княгиня сама была из этой самой воинственной Литвы, а батюшка ее, Софьи, этот вепрь, бог войны князь Витовт, теперь московского великого князя в дорогих зятьях держал.

Теперь молодым только пировать оставалось, охотиться в подмосковных, коломенских или костромских лесах и любиться с утра до ночи на больших княжеских кроватях, в теремах за крепостными стенами, чтобы деток поскорее Софья рожать начала, – вот и все заботы; одно удовольствие, по-другому и не скажешь. Эту радость девятнадцатилетние Василий и Софья и одиночеством сердечным, и разлукой и тоской друг о друге выстрадали.

Но человек предполагает, а Бог располагает. Так народ давно уразумел. Правда звучит еще печальнее: «Хочешь посмешить Господа, расскажи Ему, как решил жизнь скоротать». Одним словом, все чудесное может оборваться быстрее некуда.

Миловались Василий и Софья недолго, до конца зимы 1391 года. А когда февраль был на исходе, в Кремль ворвался мурза Шахмат, тот самый, из рук которого – от имени хана Тохтамыша – Василий Дмитриевич и принял великокняжеский ярлык.

Шахмат не приехал, а буквально влетел в Кремль со своим отрядом. С некоторых пор отвыкли москвитяне видеть такими бешеными татар на своих улицах. К хорошему-то быстро привыкаешь. Баскаков давно отменили, косоглазые попусту плетьми не махали, девок молодых не арканили. Великий князь сам в Орду съездит, коли с ханом потолковать надобно будет, и все вопросы перетрет-разрешит.

А тут – смерч из поганых. И полетели все к великокняжескому терему. Как на пожар созывать. И не знали москвитяне, что был уже этот пожар, что горели далекие от Москвы города и земли, древние государства, видевшие библейских пророков, погибали в этом пожаре, в сравнении с которыми Московское великое княжество – малый ребенок, едва на свет вылупившийся.

Под теплым стеганым одеялом, нагие, тесно сплетясь телами, молодые князь и княгиня лежали и целовались.

– Знаешь, чего больше на свете хочу? – спросила Софья. – И жду чего?

– Говори.

– Когда у меня под сердцем наш ребеночек забьется. Вот когда я буду так счастлива, мой Василек, как никто и никогда не был.

Юная Софья Витовтовна знала, что говорила. Одной любви для князей мало. У них потомство должно быть. Много потомства. Не как у Витовта – одна только дочка ненаглядная, а как у Дмитрия Ивановича и Евдокии Дмитриевны – двенадцать светлых душ. И это без первенца, который умер в младенчестве.

– Хочу, чтобы как у твоих батюшки и матушки было, – именно поэтому и добавила Софья.

– Хочешь все время с животом ходить? Ковылять хочешь?

– Ага, – рассмеялась она и ткнулась ему носом в плечо.

Огромная супружеская постель, на которой можно было пиры закатывать, что молодожены и делали, кстати, уложенная десятком перин и подушек, изголовьем была обращена к оконцу. Василий потянулся через подушки и отдернул занавесь – ему открылся княжеский двор. И сразу утреннее зимнее солнце потянулось в их натопленную спальню через двойное узкое оконце, золотом окрасив распущенные волосы молодой княжны, расплесканные по белой подушке.

– Утречко! – потягиваясь, пропела Софья.

А Василий подумал, что он – самый счастливый человек на свете. И влюблен, и любим, и жена его – ангел небесный. Но без крылышек. Зачем на земле крылышки? Очень телесный ангел. Он ее многому научил, что да как жена должна делать в постели; Софья науку любви схватывала на лету. От природы ей все было дано. И так хороша была, так хороша во всем… Василий откинул одеяло, обнял ее. Веселая, нагая, Софья вновь потянулась под его горячими ладонями, в струну вытянулась, занежилась в лучах солнца.

– Так что, с животом разонравлюсь? – спросила она.

Василий еще теснее прижал ее к себе, хотя куда можно теснее, снисходительно вздохнул:

– Ты срок-то дай. Мы с тобой любимся-то всего ничего.

– Это верно. Рано пока еще. Я и с матушкой твоей о том говорила, и с бабками повитухами. Не могла же я не спросить, они-то ведают.

– И чего тебе наговорили матушка и бабки повитухи? Чего спрашивала-то?

– Важное спрашивала.

– Так что? Сознавайся, жена.

– А то, что нутро женское к мужскому нутру еще привыкнуть должно, прежде чем ребеночку в животе появиться.

– Матушка тебе много порасскажет. Ей тринадцать было, когда ее за батюшку, царствие ему небесное, выдали. А батюшке – пятнадцать. Вот кому долго привыкать пришлось. Матушка в семнадцать Данилу родила, и ему царствие небесное. Три года привыкала.

– Зато уж как привыкла так привыкла, – засмеялась Софья. – Вот сколько вас нарожала. Первенца хочу – мальчика. А ты, Василек? Будешь счастлив, коли первенец мальчик будет?

Князь Василий нежно поцеловал ее.

– А ты как думаешь, свет мой Софьюшка?

– Да я-то знаю, от мужа хочу услышать.

– Так буду счастлив, что и словами не описать. Дай Бог, сыночек будет. Дай Бог.

– Мы с тобой каждый день любимся, – прошептала она ему на ухо, – и не один раз, а я потом живот поглаживаю и говорю: родись, воин мой, будь как батюшка – и красив, и умен, и силен, и храбр.

– Да ты умница моя, – он поцеловал ее в нос.

– Ай! – засмеялась она.

Тут в двери и постучали – настойчиво и громко. Софья потянулась и набросила на них одеяло.

– Кто? – оторвал голову от подушки Василий. – Кому шею намылить? Так бьетесь в княжескую опочивальню, пожар будто!

– Мне шею намыль, князь, – отозвался из-за двери Добрыня. – Одеты хоть?

– Раздеты. Да что случилось? – уже иным голосом спросил Василий.

– Просто так не пришел бы, уж поверь мне.

Нехорошее предчувствие укололо Василия. И у Софьи было то же самое – она с тревогой взяла его за руку.

– Входи! – повелел великий князь.

Широко открыв двери, вошел Добрыня Никитич – и тотчас закрыл двери за собой. Коротко поклонился:

– Прости, великий князь. Прости, великая княжна.

– Что ж ты врываешься, как тать-то, а? – укорил старшего товарища Василий. – Жену пугаешь.

– Еще как пугаешь, Добрыня, – согласилась с мужем Софья.

– Недалек ты от истины, – признался Добрыня. – Пожар у твоих ворот, великий князь. Вернее, уже в тереме. Тати к тебе пожаловали, и я им слова поперек сказать не посмел… – он даже головой покачал.

– Да чего случилось-то?

Добрыня Никитич тяжело вздохнул.

– Послы к тебе от хана Тохтамыша. Мурза Шахмат лично пожаловал. Смотреть на него страшно – как ошпаренный. На взмыленном коне прилетел. Ждет тебя.

– Так чего ему надо?

Софья еще крепче сжала под одеялом руку мужа.

– Переговорить нам с тобой надобно – мне и тебе, и с глазу на глаз, – взглянув на Софью, сказал Добрыня. – Прости, княгиня.

– Говори при ней, – приказал Василий.

– Говори, – кивнула Софья. – Все равно же узнаю.

Богатырь кивнул.

– Будь по-вашему. Дурные вести, великий князь. Война у нас на пороге.

– Какая война, Василек? – затрепетала Софья.

– Какая еще война? – тоже спросил Василий. – С кем?

– Сам оставил женку слушать, – мрачно сказал Добрыня. – Теперь слушайте оба. Ты же знаешь, что хан Тохтамыш, за тридевять земель от Москвы, слава Богу, устроил великую войну с Железным Хромцом, тем самым, что башни из голов людей строит по всей басурманской земле. И уже не один год они грызут друг друга.

– Как это можно, башни из голов? – спросила у мужа Софья.

– У Добрыни спроси.

– Можно, княгиня, в Азии все можно, – кивнул воевода. – Отсекут пятьдесят тысяч голов, мужчин, женщин, деток их, изваляют в глине – и друг на дружку положат. И по всем улицам города башни поставят. Поглядите, агаряне, нравится вам? Будете еще бунтовать?

– Врешь ведь? – нахмурив брови, испуганно вопросила Софья.

– Сам жену оставил на разговор, – с укором кивнул Добрыня своему князю и другу. – А Шахмат не шутки приехал шутить.

– Говори, – приказал Василий воеводе, – а ты, Софьюшка, будь любезна, только слушай, и ни слова больше.

– Хорошо, – смирилась она.

Добрыня вздохнул еще тяжелее.

– Ну так вот, великий князь, битва у них близится – великая битва. Не на жизнь, а на смерть. А мы – подданные хана Тохтамыша. Такой вот пожар, Василий Дмитриевич. В пору к Москве-реке с ведрами бежать и тушить его. Да так оно и выходит, коли Шахмат здесь.

Это была правда, и беда приходит порой с той стороны, откуда ее и ждать не приходится. Выступает, как тать с ножиком из-за угла.

Вот как теперь, в конце зимы 1391 года…

Летописец и монах Лавры подошел к сложной части своей летописи. Она повествовала о жестоких азиатских правителях и татарских ханах, владетелях Руси. Об их непримиримой схватке. Но без жизнеописания этих людей невозможно было понять поступки русских князей, находившихся в зависимости от своих проклятых поработителей.

Он позвал одного из послушников и кивнул тому на стол. Тот, в подпоясанной бечевой рясе, сел и приготовился к работе.

Старый монах подошел к открытому окну, где заливались птицы. Ему предстояло перенестись из благословенного замоскворецкого лета в землю диких и кровожадных степняков, а потом в испепеляющую жару Азии, где в цветущих городах завоеватель Тимур Аксак в устрашение всем строил башни из отрубленных человеческих голов. То был другой мир – малопонятный русскому человеку.

«Пиши, – сказал он юноше. – Тохтамыш был Чингизидом и вел свой род от тринадцатого сына Джучи – Тука-Тимура, которому немного досталось в наследство. Их родовым уделом помимо прочего стал полуостров в Каспийском море – Мангышлак. Им и управлял отец Тохтамыша – Оглан Туй-Ходжи, служивший своему двоюродному брату, хозяину Белой Орды – Урус-хану. Последний славился тяжелейшим нравом, вспышками гнева, был подозрителен и мстителен, страшил ближних изуверской жестокостью. Он вы́резал почти всех своих родственников Чингизидов из рода Тука-Тимура, кто мог бы оспорить его права на правление родовым уделом. Даже собственные сыновья до смерти боялись злобного Урус-хана. Это воспитало в них политическое слабоволие, полное нежелание думать о престолонаследии, они ни во что не вникали, только бы отец чего не подумал, не заподозрил бы в чем.

Однажды Туй-Ходжи ослушался Урус-хана и был казнен. В отместку молодой Тохтамыш, который не уступал в мстительности своему дяде, зарезал своего ровесника и двоюродного брата – старшего сына Урус-хана. На Тохтамыша устроили охоту, и он, нищим, бросил родину и бежал в соседнее государство – к Амиру Тимуру. Он много слышал об этом правителе, каждый шаг которого был шагом победителя. Когда владыке Турана доложили, кто прилетел к нему без гроша в кармане, надеясь на спасение и защиту, он велел дать беглецу не только убежище, но состояние, богатое жилище и гарем наложниц. Чингизид должен был чувствовать себя достойно и не заниматься попрошайничеством. К тому же у великого эмира Тимура сразу нашлись на молодого Оглана свои далеко идущие планы.

Двадцать лет длилась Великая замятня в Золотой Орде. Чингизиды с такой свирепостью вырезали друг друга, что отдаленный потомок тринадцатого сына Джучи – Тохтамыш – неожиданно оказался самым достойным претендентом на ордынский престол. А Тимуру очень хотелось избавиться от такого непредсказуемого и грозного соседа, как Урус-хан. Тут, как из-под земли, и вылетел на него молодой принц из рода повелителей мира, который мог бы, при должных усилиях, сесть на трон Белой Орды с Сыгнаке.

Тем более, что Тохтамыш люто ненавидел Урус-хана.

Дав Тохтамышу перевести дух, Тимур пригласил его к себе в Самарканд…»

А ведь все так и было, думал летописец, пока юноша-послушник скрипел пером, едва поспевая за наставником. Тохтамыш любил делиться теми переживаниями – и не раз пересказывал эту историю своему заложнику княжичу Василию, а заодно и его друзьям и подручным, за чаркой вина. И он, старик-монах, когда-то безусым юнцом слышал этот рассказ от самого хана. А Тохтамыш рассказывать умел – со всей данной ему страстью…

Летописцу сейчас уже едва верилось, что это когда-то было с ним!..

Тимур увидел перед собой злого волка-подростка, у которого ненавистью горели глаза и желваки ходили по скулам, едва речь заходила об Урус-хане и убитом отце. Но завтра, понимал Тимур, его новый союзник превратится в молодого свирепого волка, готового неистово рвать клыками своих врагов, и вот ему-то он с радостью и поможет. А Тохтамыш увидел перед собой могучего льва, который без труда ломает хребты своим врагам, у которого можно многому научиться и от которого можно многое взять. Как правители, они идеально подошли друг другу. Тем более, что Тимур недавно потерял любимого старшего сына Джахангира, тот умер своей смертью от болезни, это стало великим горем для правителя Турана. Много дней и ночей он спрашивал Всевышнего, за что ему такое наказание? И вот Аллах посылает ему ровесника покойного Джахангира, молодого Оглана, словно говоря: помоги ему, как родному сыну, возьми под свое крыло, защити, и ты сделаешь благое дело.

Более всего Тимуру понравилось то, что Тохтамышу были безразличны золото, пиршества, наложницы. Его интересовало только одно: месть хану Урусу. И неодолимое желание, если на то будет воля Аллаха, занять его трон.

Уже на третий день они выехали на конную прогулку по окрестностям Самарканда.

«Я помогу тебе, Оглан Тохтамыш, – после искренней беседы сказал молодому союзнику Амир Тимур. – Я дам тебе войско и ты сможешь расплатиться за смерть своего отца».

Как же вспыхнули глаза молодого Оглана! Благодарности Тохтамыша не было границ. Это все, чего он хотел: жестокой мести!

И пленительного торжества победы. Но ни мести, ни победы, увы, не выходило. Три раза Тимур давал Тохтамышу свои войска, и всякий раз тот, ничего не смысля в тактике и стратегии битв, терпел поражения. Оказалось, быть Чингизидом мало, в первую очередь нужно обладать талантом полководца. Два раза Тохтамыш чудом ушел от погони и неминуемой расплаты. Бросал свою армию и уносился к своему спасителю в Самарканд. Но по-прежнему рвался в бой! А, как известно, огонь в сердце – это уже полдела. На четвертый раз Тимур решил: хватит самодеятельности. Он послал своих полководцев решать судьбу битвы. Невиданной прежде пургой заволокло степи вокруг Сырдарьи, и окоченевшие от холода крупные отряды разведчиков с обеих сторон бились почти вслепую. В эти суровые зимние дни 1377 года Урус-хан умер своей смертью в военном лагере под Сыгнаком. Его сыновья еще прежде стали сходить с исторической сцены. Последний, наследник, ушел с армией туда, где было теплее, и Тимур короновал везунчика Тохтамыша в Сыгнаке как хана Белой Орды. Беки, еще недавно служившие Урус-хану и его сыновьям, потянулись с обозами к новому правителю, за спиной которого грозной тенью стоял сам Амир Тимур. Отныне восточная половина Золотой Орды принадлежала законному потомку Чингисхана. Вторую, западную, половину контролировал хитрый старый волк, опасный и вероломный интриган, опытный воин – темник Мамай. Рано или поздно им суждено было столкнуться в битве. В 1380 году самозванец Мамай был разбит на поле Куликовом великим Московским князем Дмитрием Ивановичем Донским, как прозвали его русские воины, в сентябре того же года Тохтамыш сошелся с Мамаем еще в одной битве, но все полководцы бросили хозяина-самозванца и перешли на сторону законного хана. Мамай бежал в Крым, в Кафу, где его зарезали генуэзцы и завладели его несметными богатствами. И совершенно неожиданно для всех Оглан Тохтамыш, еще недавно отщепенец и беглец, на которого охотились как на зверя, стал ханом всей Золотой Орды. Именно этого желал Амир Тимур, рисуя в своем воображении двух владык двух великих государств, северного и южного, между которыми вечная дружба и договор о помощи, и особое отношение друг к другу, какое бывает только между отцом и сыном. Север Евразии принадлежит Тохтамышу, юг – Тимуру, а вместе они – скала, о которую разобьются все вражьи стаи, если таковые окажутся. Да кто рискнет напасть на таких союзников? Разве что лишенный разума.

Но подлунный мир несовершенен, и между двумя владыками оказалось брошено яблоко раздора…

Полный дум, монах-летописец кивал самому себе, а юноша-послушник, застывший с гусиным пером в руке, не смел нарушить его молчания. О чем думал седобородый старик, глядя в окно, на пестрое жаркое лето и молниеносных стрижей? О том, что благодаря битвам Тохтамыша и Тимура им когда-то удалось сбежать из Орды и отправиться к Петру Мушате в Молдавию. Только таким вот образом Тохтамыш и забыл на время о существовании великого княжича Василия, позволил себе упустить ценного заложника. Но только для того, чтобы спустя несколько лет вновь выманить его железной ханской рукой из дома – на этот раз для смертного боя на далекой ордынской реке Итиль. Только до этого нужно было еще дожить…

Империя обязана воевать и расширяться, иначе у нее самой начнут отрывать куски жадные и мстительные соседи. Упиваясь кровью соседей-врагов, империя должна каждый день раздвигать границы, пока не окажется у берегов Последнего моря. У берегов Всемирного Океана, что омывает землю. Но до Океана всегда далеко. И всегда есть другие влекущие дороги и тысячи богатых городов на пути.

Именно так рассуждал Тохтамыш, помня заветы предка Чингисхана, именно так рассуждали и его родственники Огланы и другие степные аристократы помельче.

Расправившись с Урус-ханом и Мамаем, став полновластным хозяином Золотой Орды, молодой хан Тохтамыш возгордился победами и баснословной удачей, у которой он ходил в заядлых любимчиках.

В далекой Азии, за Кавказом и Каспийским морем, начинались огромные владения, некогда принадлежавшие Хулагу, внуку Чингисхана. Это были Иран – Персия, Ирак, часть Турции, Арран и Ширван в Закавказье, Афганистан, Курдистан; еще с десяток стран числились вассалами и данниками Хулагуидов. И все эти благодатные земли вдруг оказались без единого хозяина – полновластного хана. Один из четырех великих улусов оказался разрозненным и раздробленным на многие десятки княжеств и султанств, враждовавших друг с другом. Одним словом, лакомый кусок для любого могучего государя. Например, такого, каким был Амир Тимур, правитель Турана, или хан Тохтамыш, хозяин вновь объединенной Золотой Орды, простиравшейся от Каспия и Понта Эвксинского до озера Байкал, на берегах которого когда-то родился покоритель земли Тимучин, названный Чингисханом.

Только между Тимуром и Тохтамышем была огромная разница. Кровь! Амир Тимур был обыкновенным беком из рода Барласов, живших в Междуречье, под городком Кеш, а Тохтамыш – прямым потомком Джучи, старшего сына Чингисхана, и сыном Туй-Ходжи, государя Мангышлака.

А Тимур уже не просто смотрел в сторону бывших земель Хулагуидов – он шел по ним. Широко шагал! Гремела его поступь на всю Азию. Текли реки крови. Из голов непокорных вырастали башни на улицах древних городов. Начал Амир Тимур с Закавказья, потом взялся за обширную Персию. А еще покорял раз за разом Хорезм и Могулистан. За очередной бунт древний Гургандж – жемчужину Хорезма – опустошил, жителей увел в окрестности Самарканда, а сам Гургандж разрушил стенобитными машинами и засеял руины овсом. Это означало: смотрите и бойтесь! Ни в чем не хотел отставать от Чингисхана – только что превзойти его.

И все Огланы соседней Золотой Орды, выжившие после Великой замятни, после родовой резни, длившейся двадцать лет и обескровившей Орду, говорили новому хану Тохтамышу:

– Почему мы терпим этого безродного выскочку – Хромца? Ты должен владеть этими землями! Мы должны владеть ими! Мы желаем получить новые райские сады и моря, новые гаремы с тысячами прекрасных наложниц, с покорными рабами, с золотом и драгоценными камнями в сокровищницах, которых в тех землях не сосчитать. Это в родных степях Дешт-и-Кипчак нет ничего, кроме вольного ветра, чистых рек и древнего простора, кобылиц и терпкого кумыса, а в городах Азии – самоцветы хрустят под ногами, как грецкая скорлупа!

И хан Тохтамыш понял: не шутят Огланы! И если не он поднимет их под знамена Орды и не направит в Азию, к новым битвам, они найдут того Чингизида, кто сделает это. Выберут из своих рядов. А его будет ждать известная участь – сотни принцев Чингизидов за последние десятилетия сгинули таким вот образом в безымянных могилах.

В 1385 году Тохтамыш, собрав девяноста туменов, вторгся в земли, соседние Чагатайскому улусу, завоевал Дербент, Ширван и Тебриз. Отсутствие Тохтамыша в Золотой Орде, занятого покорением мира, и дало возможность юному Василию Дмитриевичу бежать с товарищами из Сарая. Пока Тимур был в Иране, Тохтамыш смерчем ворвался и в Мавераннахр – на родину Тимура, его кровную землю, и стал разорять его города. Самарканд и Бухара мужественно выстояли, все Междуречье было разорено. Тимур спешно выдвинулся назад, домой, выгнал ордынцев, жестоко покарал их союзников – Хорезм и Могулистан. Но Тимуру и Тохтамышу было ясно – великая битва только еще впереди, и она не за горами.

В конце 1390 года Амир Тимур собрал огромную армию и придумал стратегию похода – он поведет воинов в обход сожженных и разрушенных войной городов Хорезма – поведет их будущей весной через Голодную степь[7], чтобы зайти ордынцам в тыл. До срока об этом никто ничего не знал. Но чтобы весной оказаться в далекой бескрайней степи, готовой прокормить более полумиллиона лошадей, уже в январе нужно было поднимать войска и выдвигаться из Ташкента.

В Кара-Самане, под древним городом Отраром, к нему и прибыли послы Тохтамыша. Хан узнал о готовящемся походе Хромца, но долго не мог поверить в тактический маневр противника. Тимуру привезли подарки – девять белоснежных лошадей и дивного сокола, а еще письмо от хана, напитанное хитростью и ложью, деланным трепетом и смирением, в котором Тохтамыш «сердечно» просил своего «названого отца» решить их споры мирным путем, ссылаясь на то, что разграбление Мавераннахра было всего лишь политическим недопониманием друг друга соперничающих сторон.

Тимур был в бешенстве. Он сказал: «Это я напал на земли вашего хана? Я разорил и ограбил их? Мои солдаты убивали ваших мужчин и насиловали женщин? Я увел тысячи пленных в свои края? Нет! Я много раз спасал вашему хану жизнь, и вот чем он ответил мне!» Послы тряслись от страха. Тимур был оскорблен до глубины души. Ничего, кроме неблагодарности, вероломства и подлости он и не мог ожидать от лживого насквозь Тохтамыша.

Послов Тимур задержал при себе и спешно созвал курултай. Все его полководцы решили: войне быть. Тохтамыш не успокоится, только затаится на время. Тимур решил: необходимо нанести упреждающий удар.

Когда послы не вернулись, Тохтамыш понял, что великой войне и впрямь быть, хочет он того или нет, и быть очень скоро. И стал спешно собирать армию для похода. Но если армия Амира Тимура состояла из его верных наемников, профессиональных головорезов, которые всегда были готовы к новой войне, за которую они получали щедрую плату и которой в сущности кормились, Тохтамыш должен был созывать на битву всех своих подданных – Огланов и нойонов с их армиями, разноплеменных князей, мурз и влиятельных беков, предводителей больших отрядов. Среди прочих его гонцы понеслись и на Русь – звать князей русичей на битву с Тимуром-Хромцом. Одним из таких вот «разноплеменных князей» и был Василий Дмитриевич, молодой великий князь Московский…

Именно с этой черной вестью мурза Шахмат и прилетел в далекую северную окраину Золотой Орды – Москву.

– Так что, великий князь, сказать мурзе Шахмату? – спросил Добрыня. – Ждет подлец. Места себе не находит.

– Скажи, что скоро буду. Угости его вином, что ли. Пусть успокоится.

– Шахмат верный мусульманин, забыл? Вина не пьет. Даже от медовухи отказался, когда тебе ярлык на великое княжение вручал. Кумыса еще потребовал.

– Кумыса у меня нет и не было, пусть извинит, – вздохнул Василий. – Как баскаки из Москвы убрались, так и пропал кумыс. – Простокваша есть. Отменная простокваша, кстати.

– Насмешил, – кивнул Добрыня. – Шахмат решит: отравить его хотят.

– Клюквенной воды дай ему на меду и бублики послаще. Ладно, позволь мне одеться. Наги мы с княгиней, – не слишком весело улыбнулся князь, а Софья и совсем скрылась под одеялом. – Скоро буду.

– Напою и накормлю нехристя, – уходя, кивнул Добрыня.

Когда богатырь ушел, Василий отбросил край теплого стеганого одеяла, заглянул в тревожные глаза юной жены, свернувшейся, как кошка, не знавшей, что и думать, поцеловал любимую в голое плечо.

– Отговорюсь как-нибудь, милая. Не ехать же мне за тридевять земель сражаться с врагом Тохтамыша? С этим людоедом Тимурленгом? С какой такой стати? Не белены ж я объелся, в самом-то деле?

Василий вошел в Посольскую залу княжеского терема в сопровождении двух приближенных: по правую руку шагал старший воевода Иван Иванович Кручина, по левую – его двоюродный брат, стольник и младший воевода Добрыня Никитич.

Все успели заметить измученное доро́гой лицо мурзы Шахмата, который тупо смотрел в пол – серьезные думы, видать, терзали незваного татарского воина. Тут же расположились на топчанах, разбросав ноги, и его охранники, по-хозяйски расположились. Кругом были разбросаны их полушубки. С морозца влетели они в натопленный Кремль.

– Фу, а воняет-то как, – поморщился Иван Кручина. – Не моются ведь, сволочи.

– А предложи им баню, еще за саблю схватятся, – подхватил Добрыня.

– Тише вы, балаболы, – урезонил своих воевод Василий.

Но и ему мерзко было смотреть на своих волжских гостей. А ведь очень может быть, что половина из них, этих татар, кто постарше, девять лет назад ворвались в Москву с Тохтамышем, прямо сюда, в Кремль, жгли и убивали, секли саблями мужчин, детей и стариков, насиловали русских женщин, тащили их в полон вместе с выжившими детьми. Видел все эти картины Василий – стояли они у него перед глазами. Одиннадцать лет ему в ту пору было, а как будто вчера. И запах горелой человеческой плоти навсегда остался в памяти. Татары и пожарища. Татары и унижение и неизбывное горе. Татары и лютая смерть. Как пришли они вместе полтора века назад на Русь, так в сцепке и двигались вперед. Когда же Господь выметет это чертово племя из русской земли? – глядя на прокопченные злые и наглые рожи с узкими щелками глаз, думал любой русский человек. Сколько еще терпеть от них? Но память о подвиге Дмитрия Донского вдохновляла, вселяла уверенность, что этот час однажды настанет. И особенно отрадно было думать о том подвиге Василию Дмитриевичу, потому что был он сыном и наследником великого князя Московского, истинного героя русской земли. И вот этого наследства опозорить он никак не мог. Лучше бы умер.

Увидев князя, один из татар что-то бросил начальнику, Шахмат встрепенулся, встал, коротко поклонился хозяину Москвы. Ответил ему поклоном и Василий Дмитриевич с воеводами.

– Здравствуй, великий князь! – быстро сказал Шахмат. – Рад видеть тебя здоровым. Все только и говорят о том, что прав был великий хан Тохтамыш, что именно тебя наделил ярлыком на великое княжение. Потому что ты достойный слуга и добрый друг великого хана, – свысока добавил он. – Но ждать некогда, мы коней до тебя загнали десяток, до болот твоих. Буду говорить сразу, – он вытащил из халата свернутый свиток. – Твоему воеводе я уже рассказал, что нас всех ждет война с проклятым Хромцом. Большая война. Поэтому меня к тебе лично великий хан Тохтамыш послал.

– Что хочет от меня великий хан? – спросил Василий Дмитриевич.

– Исполнения долга. Хан Тохтамыш великое войско собирает против эмира Тимура, который уже двинулся в земли Золотой Орды через восточные пределы, через землю древних монголов. Сейчас со всех границ Золотой Орды союзники к нам идут. Собирай и ты свое войско, и поспешно собирай, бери всех, кто в руках меч держать может, и спеши к нам. – Шахмат протянул свиток. – Сам прочти слово великого хана. За его печатью.

– В огонь бы его, свиток-то, – молвил Кручина. – И собак этих туда же. Ан-нет, нельзя.

Шахмат почтительно, как и положено, отошел в сторону. Пусть читает князь! Василий Дмитриевич распечатал свиток. Хорошо все было написано, ясно. По-русски. В Сарае русских грамотных писарей было не счесть – как правило, это были украденные и увезенные в рабство монахи. Воевода Иван Кручина поглядывал на текст из-за правого плеча великого князя, Добрыня косил глаз из-за левого.

А Василий читал и мрачнел на глазах.

– Все так, ждет меня хан, – тихо выговорил он, – с войском ждет.

– Слушай, – положил ему руку на плечо Добрыня, – отпусти меня к хану. У Кручины семеро детей, у тебя жена – молодка, не стерпит такого горя, коли уедешь. А я, сам знаешь, многолюб, оттого и холост. В этом деле я татар-то, нехристей поганых, понять могу. – Добрыня Никитич недобро взглянул на гостей московских. – Ну, что скажешь?

А ведь нужно было решать – и быстро. От Василия Дмитриевича требовали того, что он обязался дать хану при первой необходимости.

– Что делать думаешь, великий князь? – спросил Кручина.

И словно читая мысли всех без исключения, спросил и мурза Шахмат:

– Каков будет ответ, великий князь? Мне гостить некогда. Свежих коней возьму – и назад полечу.

Василий Дмитриевич перехватил взгляд своих воевод, вздохнул:

– А что мне остается делать? Я помню Москву девять лет назад – до того, как меня в Орду уволокли – пепелище это хорошо помню. Тохтамыш всегда вернуться может. Мы – вассалы его, и волю его должны исполнить.

– Давай, я пойду, а? – отодвигая Добрыню на правах старшего брата и первого московского воеводы, требовательно сказал Иван Иванович Кручина. – Моя жена привыкла к моим битвам. И детки подождут – терпеливые. А у тебя и впрямь женка скоро понесет, глазом не успеешь моргнуть, как и на сносях будет. Куда тебе?

Это замечание взбодрило князя. Он взглянул на татарина.

– Я войско соберу за неделю и одного из своих воевод тебе дам, – сказал князь Шахмату. – Идет, мурза?

– Не идет, – тот отрицательно покачал головой. – Хан Тохтамыш тебя лично просит быть у него в ставке.

– Да у него жена скоро с животом будет, – заступился за князя Добрыня. – Я пойду – ты меня знаешь. Чем я плох, Шахмат?

– Всем ты хорош, Добрынька, богатур, спору нет, но ты не великий князь, – покачал головой татарин. – А хану Тохтамышу, да продлит Аллах его дни, сам великий князь нужен в ставке. И если князя не будет, стало быть, ослушался он слова господина своего.

Василий покачал головой:

– Вот и решил хан еще разок мою судьбу. Каково, а?

– Эх, великий князь, нельзя тебе туда, – сказал Иван Кручина. – Этот Тимурленг хана Тохтамыша уже раз пять бил, – шепотом говорил он, – и в этот раз побьет, можно не сомневаться. Хромец точно заговоренный, все так судачат.

– Это верно, – поддакнул Добрыня. – А с Тохтамышем побьет и всех, кто с ним придет.

Шахмат нетерпеливо засопел.

– Долго думаешь, великий князь.

– Не на свадьбу зовешь, Шахмат, – огрызнулся Василий.

– Не на свадьбу, верно. На великую битву. А потому и время дорого – Тимурленг ждать не будет. И хан Тохтамыш тоже привык получать ответы сразу, как только вопрос задан, а тебе он задан самим ханом. Я – только посланник его. Ну так что, великий князь?

– А что? Буду собирать войско, – просто ответил московский князь. – Коли великий хан так приказал, значит, так и надо.

Шахмат расплылся в улыбке: сразу бы так! Хорошо они наказали русичей девять лет назад, пожгли, порезали, помучили, все рынки наполнили молодыми светловолосыми рабами и юными белокожими рабынями. Шелковыми теперь московиты стали! Князья в том числе. А может, и князья в первую очередь. Есть что терять.

– Другой разговор, – кивнул татарин. – Когда тебя ждать, великий князь? Что передать хану Тохтамышу?

– Передай, что потороплюсь, – ответил Василий. – Как только уедешь, брошу клич по своим ратям.

Шахмат улыбнулся:

– Говорю же: другой разговор.

Посольское дело было сделано. Результат получен. Шахмат наскоро попрощался с князем и спешно двинулся со своими людьми, похватавшими полушубки и шапки хвостатые, к дверям.

Когда они ушли, Добрыня поморщился:

– Провоняли, черти, всю Посольскую залу. Я уж и отвык от их духа проклятущего – и вот на тебе. Ты что, Василий, и впрямь в Сарай поедешь?

– Поеду, – ответил тот. – Тохтамыш от меня этой жертвы требует.

На княжеском дворе заржали кони – там садились в седла татарские гонцы. Им уже приготовили свежих лошадей.

Теперь уже вздохнул Кручина:

– И что же ты, пресветлый князь, всех русичей поволочешь туда, с Москвы да окрестных княжеств? Под мечи Хромца?

– Нет, не поволоку, – подумав, ответил Василий. – Москва должна крепко стоять. У нас тихо, пока пригляд за всеми. Пока рати сильные по всем землям московским. А не будет их? Господин Великий Новгород старых вольностей потребует, Тверь зарычит аки зверь, и Нижний Новгород на нож возьмется.

– Это верно, – согласился Иван Кручина. – Родственники твои дальние, князья, смертушки твоей еще как желают, а еще пуще унижения. Гореть им в аду.

– Я вот как поступлю, – сказал Василий. – Возьму самых отважных, но только тех, у кого за спиной семей не останется. Вот как у Добрыни нашего. Полюбовницы не в счет. И детки на стороне тоже, – он похлопал по широченной груди товарища в дорогом кафтане. – Точно, Добрынька? – поневоле усмехнулся. – Так тебя Шахмат называет? У нас таких богатырей немало, Кручина. А из них возьму тех, кто сам вызовется пойти со мной. И поведу их к Тохтамышу.

– Мудро, – вновь вздохнул Кручина. – Что касается одиноких богатырей. Но не что касается твоей жизни, великий князь. Она дороже для Москвы любого золота.

– Хотелось бы верить, – кивнул Василий.

– Это так, – подтвердил Добрыня. – Тебя потерять Москва не в праве.

Василий взглянул на старшего воеводу:

– А ты за главного останешься, Кручина. За Софьей моей приглядывай. Она сейчас ранимая совсем. Слезами заливаться будет, когда я уеду.

– Еще как будет.

– Даже говорить ей страшно.

– Понимаю.

– Вот и стань ей отцом и братом.

Кручина кивнул:

– Стану, великий князь.

– И Москву готовь – укрепляй. Не ровен час, Тохтамыш, коли мной недоволен будет, сюда заявится. Если его Хромец из своей железной лапы выпустит, конечно. Хуже будет, если они договорятся. Но это вряд ли. Бешенству и жадности Тохтамыша нет преград. И всей его волчьей степной своре. Так что, все сделаешь, Кручина?

– Все сделаю, пресветлый князь, – пообещал воевода Иван Кручина. – Все исполню.

– И коли что со мной случится…

– Да как же о таком помыслить можно-то, а? – с великим укором поневоле взорвался Кручина. – Если что с тобой случится – беда великая Москве будет. Владимир Андреевич Серпуховской, дядя твой, истинный герой, схлестнется с братом твоим меньшим – Юрием Дмитриевичем Звенигородским, еще тем задирой. У обоих права на великое княжение есть, между прочим. Москва напополам расколется и сгинет, если тебя не станет.

– Да что ж ты сам раскаркался-то, а? – совсем опечалился Василий. – И так на душе худо.

– Не раскаркался я, – объяснил Кручина. – Предупреждаю тебя, великий князь: ты живым должен быть. Живым не только ради себя самого, Софьи твоей ненаглядной, деток ваших будущих, пока еще не родившихся, а ради Москвы и всей земли Русской.

– Передо мной будто не Иван Кручина, богатырь и воевода, а митрополит Киприан стоит, – пошутил Василий.

– А ты не язви – от Киприана это и слышал. Он умен и прозорлив. А Киприан сознался, что они в Лавре так решили вместе с отцом Сергием. Тебе погибать никак нельзя. Ты за Русь перед Господом в ответе. Добрыня подтвердит – вместе были.

– Воистину так, – кивнул богатырь. – Сильные заступники у тебя, великий князь, у всей Москвы и Руси.

– Сильные, – согласился Василий.

– Я за ним пригляжу, не впервой, – пообещал старшему брату Добрыня. – Да, Вася? Будешь слушаться меня во всем, любую беду сдюжим.

Панибратство Добрыни тешило князя Василия Дмитриевича.

– Ладно, – махнул он рукой. – Пойду к жене, скажу, что на великую битву собираюсь. А так день хорошо начинался – с любви и неги, – тяжко вздохнул Василий, – и солнца зимнего за окошком…

Софья долго не могла понять, о чем идет речь. Сердце отказывалось, ум прочь гнал те слова, что она слышала, вся юная женская природа отрекалась от злого искушения – поверить. Так человек не хочет верить в предательство близких, когда уже предан и покинут ими. До последнего не желает. А ее Василек, держа любимую за руки, говорил и говорил.

А потом море сразу выходит из берегов – и оно вышло. Синие глаза его Софьюшки стремительно наполнились слезами, губы предательски задрожали, она задохнулась от волнения и непреодолимого страха. И как тут не бояться? Полтора месяца им было дано любиться друг с другом, просыпаться в одной постели, вновь и вновь наслаждаться долгожданной близостью, которую они вымолили у судьбы и выстрадали, – и вот она, роковая весть. Разлука! С непредсказуемым концом. С возможным крахом всех надежд. С ужасом возможной потери.

Слезы сами собой брызнули из ее глаз, Софья зарыдала, тяжело всхлипывая, сотрясаясь плечами, всем телом.

Но силы через этот вопль нашла в себе сказать:

– Не пущу, свет мой Василий! – сползла с топчана, встала перед мужем на колени, ткнулась в него лицом. – Не пущу, Васенька!

Великий князь только мрачно покачал головой:

– Выбора нет, Софья.

– Выбор всегда есть – пусть Кручина едет! Или кто другой!

Но Василий качал и качал отрицательно головой:

– Не могу. Хан меня вызывает. Кручину он со зла и зарезать может. Или кого другого. Добрыню того же. Или еще какого воеводу. Тохтамыш – бешеный, с него станется. А потом сюда придет – жечь и убивать. Нет выбора, милая.

Но жена еще теснее обхватила его ноги.

– Не пущу, муж мой родной! – она захлебывалась рыданиями. – Не пущу, не пущу!..

Василий поднял ее с колен.

– Привезла с собой из Литвы великий образ? Говори, привезла? Икону «Благодатное Небо»?

– Привезла, – едва выговорила жена.

– Вот и молись за меня перед ней. Икона твоя – чудесная. Каждый день молись. Это теперь твоя работа будет – молиться за суженого своего, Богом данного, – он не шутил. Сейчас не до шуток было. И жизнь их решалась, и детей их будущих, коли Бог даст, и всего Московского княжества. – Говори – исполнишь?

Софья хлюпала носом, не хотела отвечать. Ответ – это согласие с тем, во что она верить не желала.

– Говори, милая, все исполнишь, как я велю?

– Все исполню, Василек. Буду молиться, буду…

– За меня и за всех наших братьев, кто на эту битву пойдет, – он тесно прижал ее к себе. – Но за меня больше других. Слышишь, милая?

Софья кивнула:

– Слышу, Васенька, слышу.

– Вот и ладно. А мне и впрямь пора собирать войско. По всему княжеству ехать. Тянуть некуда.

Софья прижалась к мужу, обхватила его что есть силы.

– Давай постоим вот так еще немного, Василек мой.

– Хорошо, милая, – он гладил ее по русой голове, – давай постоим.

– Проклятущий хан Тохтамыш, проклятущий Хромец, что головы каждый день рубит, – шептала она ему в плечо. – Изверги проклятущие…

Василий долго гладил ее по голове и плечам, затем совсем по-отечески поцеловал в теплое светлое темечко. Права была Софья: чертовы азиаты затягивали его в свой вихрь. Москву опять затягивали в свой водоворот. А как ему-то не хотелось расставаться с женой! Еще утром любовью занимались, обнимались, мечтали, как день проведут. Дальше и не заглядывали. А куда дальше? В любви и времени нет никакого. В самой сердцевинке вечности счастливо коротаешь часы и минуты. В райских кущах, у Бога под боком. Какое тут может быть время.

Наконец великий князь взял лицо юной жены в ладони и стал целовать в заплаканные глаза. Говорить уже не мог – самому плакать хотелось.

– Пост возьму, – уже куда серьезнее всхлипнула Софья, пришла-таки в себя юная великая княгиня, вспомнила о своем предназначении, кто она – перед Богом, перед людьми и перед мужем, – каждую минуту молиться буду у «Благодатного Неба», любимый мой… Должен тебя спасти Господь, должен…

Но быстро сделать дело не получилось. Нужно было объездить все московские земли, и личные великокняжеские, как ту же Кострому или Коломну, что отстояли далеко друг от друга, и уделы, принадлежавшие родным братьям, тот же Звенигород и Галич, отданные Юрию, или Можайск, оставленный девятилетнему Андрею, который был при матери, или Углич и Дмитров, где должен был сесть, повзрослев, ныне шестилетний Петр, тоже крепко пока что за юбку Евдокии Дмитриевны цеплявшийся в Московском Кремле, объездить еще десятки городов, переговорить с князьями и наместниками их, воеводами, отобрать самых лучших, и чтобы при этом они и свободными были от семейных уз и по своей воле пошли на смертный бой за чужие интересы, что особенно несправедливо, только из любви и уважению к великому князю Василию Дмитриевичу. Одним словом, задача была не из легких. Даже в Серпухов воевода Иван Кручина заглянул, к Владимиру Андреевичу, тот сказал, если великий князь прикажет, он поедет с ним в Сарай. Но Василий Дмитриевич от компании властного и авторитетного дяди отказался. Пусть лучше с Кручиной Москву охраняет, решил Василий. Да и детей у тридцативосьмилетнего Владимира Андреевича Храброго было аж четверо. И говорили, пятого он ждет. И Митьку он тоже оставил – Амира была на сносях. И как ни рвался его друг, Василий сказал: нет.

Нечего оставлять малолеток сиротками.

Лучшие кузнецы-латники выковали для великого князя самый надежный доспех из самой крутой стали, и шлем островерхий, варяжский, сплели самую крепкую кольчугу. Весь он с головы до ног теперь был закован в броню. Добрыня лично осмотрел каждую пряжку, каждый ремешок, каждую пластину. Таким государя и застала жена Софья, примеряющим на себя тяжеленное железо, которое должны были везти оруженосцы великого князя до места битвы.

Увидела, привалилась спиной на косяк, приложила руку к сердцу, прошептала:

– Василек мой дорогой, витязь мой в сияющих доспехах, – и разрыдалась еще пуще, взахлеб.

Потому что одно дело говорить о будущих битвах и совсем другое – увидеть мужа в таком вот устрашающем обличье. Готового и гибель врагам сеять, и удары получать, и смертушку принять, – тут уж как Господь решит.

В конце марта 1391 года Василий Дмитриевич и воевода Добрыня Никитич, взяв полтысячи самых лучших и бесстрашных воинов, после молебна уезжали под прощальные песни из Москвы. И скоморохи провожали их, дудели и сопели, и балагурили как могли, веселили народ, и пироги раздавали, и чарки подносили, а горько было всем. Главное видели москвитяне: князь их, надёжа, уезжает в неведомые дали за горькой воинской судьбой. Не по своей воле – по ханской. Чтобы им не страшно было жить дальше за стенами Кремля. Тысячи горожан крестились и крестили своего князя и его воинов, проезжавших через раскисающий весенний снег по «живому коридору» из опечаленного народа, ломившего перед героями шапки. Вернулся-то всего ничего их князь Василий, два года прошло, отца великого Богу отдал, сам великим князем стал, только что оженился, жить бы да жить теперь, и вот такое несчастье. Никто бы из горожан и медной монеты не дал за то, что он точно увидит еще раз своего ненаглядного молодого князя, старшего сына Дмитрия Ивановича Донского. Живым увидит.

Заливаясь слезами, отпустили две женщины одного дорогого им мужчину. Одна – сына, другая – мужа. Евдокия Дмитриевна, едва не до смерти измотавшаяся душой, исстрадавшаяся сердцем, недавно схоронившая молодого еще мужа, обняла невестку, расцеловала в мокрые щеки, сказала: «Крепись, Софьюшка», – и ушла мучиться к себе. Софья Витовтовна, девятнадцати лет от роду, на людях еще держалась, высоко держала подбородок, как и положено государыне, – а теперь именно она была государыней Московской, – а когда добрела до спальни, тоже всех прогнав, рухнула на осиротевшую огромную супружескую кровать и завыла так, как никогда в жизни не выла. По-взрослому, по-женски. Белугой! Забилась от скорби, горя и страха. От нее в эти часы будто живую половину отрезали и забрали, и может быть, уже навсегда. Почти два года ожидания им было дано: этого упоительного чувства близкой встречи, надежды на нее, скорого нежного единения. И счастье было дано: и всего ничего – полтора месяца! И теперь всё злым татарским ветром унесло в два счета.

Вот так они с Василием накупались и в родниках счастья, и в омутах бед, и на какой берег выбраться им предстоит, только Господь и ведал. А когда нарыдалась, сползла с постели Софья Витовтовна и, пошатываясь от бессилия, опустилась на колени у привезенной из Литвы иконы «Благодатное Небо». И взялась за молитву. За великий труд женщины, отправившей мужа на смертную сечу. Как и обещала любимому и ненаглядному – светлоокому своему Васильку.

Василий Дмитриевич с отрядом уже приближался к Сараю, когда встречные татарские мурзы из кочевий ему сказали, что хан давно ушел с великим войском навстречу восходящему солнцу. А стало быть, на восток. Туда следовало направиться и русскому великому князю.

Все так и было. Не дождавшись послов из Отрара, Тохтамыш понял, что его лукавое предложение о мире отвергнуто. Причем отвергнуто молча, а значит – на самом деле – в громах и молниях, которые проносились через властное сердце его былого заступника и благодетеля. Амир Тимур желал мести за предательство – мести тому, кого так опрометчиво и долго величал «названым сыном». Еще более Тохтамыша удивило, когда он узнал, что Хромец двинулся не коротким путем на Сарай, через Кавказ или через земли Хорезма, а ушел со всей лавиной войска на восток – через солончаки и древние монгольские степи. Тохтамыш был хоть и вспыльчив и бешен, беспощаден и жаден, но не глуп, и понимал, что такой мощный военный стратег, как Амир Тимур, ничего не делает просто так – и точно не станет гонять великую армию по одной своей прихоти. У Хромца был план, и этот план он, Тохтамыш, обязан был узнать и понять, чтобы достойно встретить врага, а повезет, то и предупредить встречным ударом.

Князь Василий устремился вдоль великой и древней реки Итиль, еще именуемой Волгой, так ее звали булгары, когда-то сами попавшие под мечи полководцев Чингисхана, а после влившиеся в ряды общей бесчисленной татаро-монгольской орды.

Неделями шли они по неизведанной прежде местности, боясь переходить великую реку – тут и там уже темнели полыньи. «Увязнем и потонем, – говорили бывалые витязи, с благоговением оглядывая невиданный прежде заснеженный покров, под которым простирался лед и черная смертоносная бездна водяной стужи. – Это ж не река, а море!». И только слухи долетали до них от разных людишек из кочевий, что тут видели хвост невиданной прежде великой армии, там видели, но армия эта, все съедая и сметая на своем пути, как туча саранчи, текла бурлящим потоком, не оставляя по себе никого и ничего. Все живое – медведи, олени, кабаны, лоси, птицы, зайцы – уходили в солдатские котлы, мужчин забирали с собой, а часто забирали и женщин. Немногие уцелевшие, разбежавшиеся от топота полутора миллионов коней, а потом вернувшиеся на пепелище, говорили еще о том, что армия эта тащит с собой несметное количество гаремных жен, наложниц, пленниц, танцовщиц, тьмы рабынь – и этих женщин не меньше чем воинов. Будто идут они на великий праздник жизни – тешить душу и плоть, и тешить без всякой меры, а никак не на кровавую битву.

– Что думаешь, Добрыня, врут они? – спросил после очередного такого рассказа Василий у своего воеводы. – Степняки эти?

Они покачивались в седлах, ехали вдвоем под теплым апрельским солнышком, впереди войска, по волжской степи в проталинах, которая скоро, дай срок, напитавшись растопленным снегом, возродится и оживёт веселым зеленым ковром.

– Думаю, правду они говорят. Ты пойми, великий князь, пока ты мало́й был в Орде и все горевал день и ночь, и обиды копил, да-да, копил, и думал, как тебе в Москву живым вернуться, к матушке любимой, я к татарам, отродью этому бесовскому, хорошо присмотрелся. Крепость их – чертов Сарай – из глины, пни ее хорошенько – она сама развалится. Смех да и только, а не крепость. Разве что внутри все золотом и глазурью обложено, и коврами устелено персидскими. Да что толку? Все добро татарское – украдено у других, силой взято. И что им этот глиняный вонючий хлев, Сараем именуемый? Их же хлебом не корми, дай в степи, в шатре пожить, с дырой в потолке, куда от казана гарь поднимается, да не помыться подольше дай, чтобы кожа, как сажей труба печная, коростой обросла. Они ж так испокон веку жили, бродяжничали, им так Чингисхан их завещал: дома нет, земли родной нет, сегодня тут, завтра там, а послезавтра – за тридевять земель. Вот они баб своих за собой и таскают всюду, как их прадеды таскали, и прадеды прадедов.

– Думаешь, какими они были, такими и остались? Волками степными? Дикой сворой? Стаей бездомной? Даже Сарай им впрок не пошел?

– Ну так! Это мы своих баб дома держим, в теремах, холим и лелеем, за высокими крепостными стенами бережем. Было чтобы куда вернуться. В тепло, в дом родной. А эти что? Дикари они; прав ты – волки они степные. Поэтому вместо Бога у них в душе – шиш, – Добрыня Никитич красноречиво сложил огромную фигу. – А заместо сердца, – на этот раз пунцовый кулак показал, – камень придорожный. Все мы не без греха, конечно; но у нас даже тать, что готов на дороге глотку бедняге за кошель перерезать, да хоть за одну монету, знает, подлюка, что грех он вершит смертный, что отвратен он Богу своему, что ждет его ад, и сам себе он отвратен. И князь, что идет брата убивать и жечь его имение, тоже знает, что его ждет. Что не будет ему и гордыне его прощения. Потому что христиане мы. Хоть и плохие, но христиане. А этим хоть десять людей зарезать, хоть сотню, хоть тысячу – все без разницы. Узким глазом своим не моргнут. Эти хуже зверей лесных. Вот что я уразумел, пока глядел на них. И оттого с особой радостью вспоминаю, как взлетела башка проклятого Курчум-мурзы под моим мечом. Воистину, ордынцы – наказание нашему роду православному, русскому, за вечное братоубийство. Пережить нам их надо, только временем их возьмем. Сами сойдут, как парша с тела болезного человека, который на поправку пошел. Здоровьечка нам надо поболее. Вот и весь разговор.

– Ты мудрецом просто стал, а, Добрынька?

– Ничего, Вася, поживешь с мое, поглядишь на мир, тоже помудреешь.

– Не Вася я тебе, а великий князь.

– Вот и я говорю, Вася-великий князь, пройдет еще годков десять, ой как переменишься. Себя не узнал бы, коли мог бы вперед заглянуть.

– Десять годков, – с горечью усмехнулся Василий Дмитриевич. – Их еще прожить надо суметь. А надежды на то все меньше. – Он оглянулся на своих воинов. – Сколько нас вернется из этой сечи? И вернется ли кто?

– С именем Господа как-нибудь да сможем, – ободрил его старший друг и воевода Добрыня. – И сколько заповедано Господом, столько и вернется наших. Это у отца Сергия я ума-разума набрался, когда мы Московию объезжали и в Лавре были. Уловил я минутку – перемолвился с ним с глазу на глаз. Вот откуда моя мудрость.

– Ясно, – улыбнулся Василий. – И обо мне, небось, спрашивал?

– Ага.

– И что сказал игумен Сергий?

– Что сказал, то и сказал. Это наша с ним тайна.

– Ну-ну.

– А тем, кто не вернется, сразу дорога на небеса. Будь покоен. Так мне святой человек сказал, и я верю ему.

В одну из ночей, кутаясь у костров, кто спал, кто нет, они услышали страшный гром, будто эти самые небеса разверзлись и обрушили на них все жестокие свои грозы. Всполошились сторожевые, подскочили все ратники до единого, стали оглядываться, а затем, не сговариваясь, побежали к реке, которая была неподалеку. Начался весенний ледоход! Трещал лед по всей Волге, во всю едва обозримую ширину реки, да так, будто земля расколоться решила. Кто-то крестился с замирающим сердцем, а кто-то смеялся с восторгом: когда еще такое увидишь? С такой Господней стихией ни один земной царь не поспорит. Огромные льдины врезались друг в друга, ломались на части. Вылетали вместе с льдинами из черной воды серебристые рыбы, яркие при свете луны, бились отчаянно и бухались назад, в бурлящую пучину. И все это двигалось вниз по течению, в ледяном крошеве, и быстро шло, будто торопилось успеть куда-то, по чьей-то великой воле.

– Ну вот, – сказал позади великого князя Добрыня, – сейчас лед сойдет, найдем переправу, плоты и уйдем на ту сторону. Тохтамыш тебя уже заждался, наверное.

– Еще как заждался – зубами скрежещет, – откликнулся великий князь. – Отсюда скрежет его слышу.

Две армии, как два огромных дракона, искали друг друга на великих просторах Евразии. Останавливались, замирали, прислушивались к запахам и звукам, к трепету и дрожи земли, и вновь двигались вперед. Одна шла от предгорий Улытау на запад, переходя по зыбким понтонным мостам через бесконечные речки, другая – от Каспия на восток, вверх по Волге, то отходя от нее в сторону Яика, то вновь приближаясь, и тоже преодолевая целую сеть малых рек и речушек.

Амир Тимур все продумал заранее. Его давними врагами были могулы, в прежние времена терзавшие родной Мавераннахр; как мог, он их уничтожил в ряде походов в предыдущие несколько лет, оставшихся кочевников рассеял по бескрайним пространствам Азии. Один из вождей Могулистана, чтобы остаться в живых, схитрил – прислал в подарок великому полководцу шестнадцатилетнюю дочь Чолпан-Мульк, она так поразила Тимура верховой ездой, меткой стрельбой из лука и, конечно, юностью и красотой, что он взял ее в жены. И не просто женился на ней пятидесятипятилетний полководец, но когда двинулся на Тохтамыша, оставил весь свой гарем, где вечно шли склоки и сплетни, в Ташкенте, а с собой взял в поход только одну юную красотку Чолпан, радовавшую его и при свете солнца, и при блеске луны.

Переход через Голодную солончаковую степь, зазеленевшую весной, едва не стоил гибели всему его войску. Еда практически закончилась, в день на воина приходилась одна плошка мучной похлебки. Тимура терзала одна только мысль: неужели он ошибся в своих просчетах? Он может погубить двести тысяч отборных солдат и весь обоз, в котором были десятки тысяч женщин. Каждый воин Тимура имел право за счет казны взять с собой в поход одну жену, за других нужно было платить самому. Но ладно – женщины, их в этом мире не счесть, но как же его верные бойцы? Они не роптали, но лица их становились все мрачнее, а в глазах появилась обреченность. И что еще хуже – сомнение. В правоте действий своего полководца. В том, что они выживут – не сдохнут на проклятом солончаке. И только строжайшая дисциплина, не хуже чем в армии Чингисхана, всем солдатам крепко запечатала рты.

Тем не менее армия тащилась из последних сил. Вся степная дичь – звери и птицы, бросая малых детенышей и гнезда с птенцами, – уносилась на север от топота грозной лавины, от все того же миллиона лошадей, людского гула, скрипа повозок. Охотники, уходившие далеко вперед, приносили немного еды – ее бы не хватило прокормить и сотую долю верных солдат Тимура. Армия кое-как дотянула до речки Сарысу, где утолила жажду, переправилась на другой берег и вдруг через пару переходов увидела, что сама природа стала меняться. Заканчивался проклятый солончак, начиналась плодоносная почва, появилась зелень и дичь. Много дичи! Которая, увы, все равно уносилась вперед от того же топота ползущего на север дракона. И армия все равно голодала. Но Тимур потому и был великим полководцем, что в его голову приходили великие идеи. Степные аристократы часто использовали облавную охоту. Завидев стадо сайгаков, они растягивали своих людей, вооруженных луками, в огромный круг. Кольцо замыкалось и начинало сужаться. Животным некуда было деться, они метались в разные стороны, пока не падали под стрелами охотников. Но тут кольцо должно было стать очень большим. Великим! Прежде невиданным! И Тимур устроил первую в историю облавную охоту, в которой оказались задействованы двести тысяч охотников – все его воины. Они сделали круг на многие десятки йигачей пути. Круг сомкнулся только через трое суток и тогда начал сжиматься. Сотни тысяч животных и птиц попались в него. Оленей и сайгаков было так много, что самых молодых и неокрепших отпускали через «живые коридоры» охотников. Пусть бегут, они еще понадобятся на обратном пути! Так Тимур спас свою армию. Его бахадуры наелись и запаслись провиантом, засолив его, на многие недели вперед.

Потом был дан тщательный смотр войску – он шел два дня. Армия выстроилась в степи туменами, в каждом тумене отдельно стояли тысячи бахадуров, в каждой тысяче – сотни. Всюду поднимались вверх знамена подразделений. Тимур объехал принцев – сыновей и внуков, стоявших во главе своих войск, и первых командиров, с которыми воевал долгие годы. Испытанные в боях вожди уже проверили своих солдат, но Тимур мог сам вызвать любого воина из строя и проверить его оружие и амуницию, вплоть до портной иглы и суровой нитки, которые должны быть у каждого солдата, чтобы зашить свою порванную или рассеченную в бою одежду. Успешное окончание смотра было отмечено оглушительным воем гигантских боевых труб и звоном литавр.

Еще два перехода, и армия Тимура оказалась в предгорьях Улытау. Тут простиралась древняя священная земля монголов, одним из которых был предок Тимура из рода Барласов, прошедший с Чингисханом все поля войны и осевший в благословенном оазисе Междуречья. С великим почтением воины-чагатаи Тимура тысячами проезжали мимо каменного мавзолея Джучи-хану, основателю империи, против которой они теперь шли. Но Тимур не собирался мстить народам Золотой Орды, подвластным Тохтамышу, его интересовала только победа на поле боя над самим ханом, олицетворением вероломства, предательства, черной неблагодарности. Скулы сводило у Тимура от гнева, когда он думал о проклятом ордынце и о том, какой будет его месть подлецу.

Именно тут, у мавзолея Джучи, Амир Тимур и повелел взять каждому воину по камню и бросить его у священного родника – и так выросла великая гора в несколько человеческих ростов. А затем он приказал найти прочный камень и выбить на нем заветные слова, чтобы все знали, кто проходил тут и когда и по какой причине. Тимур созвал писцов и продиктовал текст. Его сердце диктовало эти слова! Войско уже двигалось на север, а искусники каменотесы и переводчики делали свое дело.

Так в предгорьях Улытау появилась надпись на двух языках – древнем уйгурском и арабском.

Она красноречиво гласила:

«В стране семисот черных токмак[8] в год овцы, в средний весенний месяц султан Турана Тимур-бек шел с двумястами тысяч войска, имени своего ради, по кровь Тохтамыш хана. Достигнув этой местности, он воздвиг этот курган, дабы он был знаком. Бог да окажет правосудие! Если Богу будет угодно! Бог да окажет милосердие людям! Да вспомнит о нас с благословением!»[9]

Войско Амира Тимура прошло южнее предгорий Камня – величайшей горной гряды, уходившей на далекий север. Какими же густыми здесь были леса – сосны, пихты, кедры. Впереди шли многочисленные отряды разведчиков, затем авангард армии. Шли, плутая, выискивая языков, пересекая все новые речки: Кумак, Орь, Буртя-Томасы, Зай, Куль, Ик. Все эти переходы по рекам сильно тормозили движение гигантского войска. Весна подходила к концу, изредка стали попадаться пленные, из тех, кто бежал из армии Тохтамыша, они рассказали много интересного, например, что женщин в армии хана не меньше, чем мужчин. Это обрадовало и развеселило полководцев Тимура. Женщины – всегда долгожданный приз для победителя. Затем по понтонным мостам чагатаи пересекли неглубокую, но широкую речку Яик, рыжую от глинистого дна, переправа проходила с 1 по 4 июня 1391 года. И скоро Тимуру стало ясно, что неприятель уже близко. Второй дракон тоже плутал в этих краях, но это были его края: Тохтамыш двигался по своей земле – Золотой Орды. То и дело на открытых степных пространствах стали появляться разъезды татар. Увидев чагатаев, они немедленно поворачивали коней и уносились прочь. А угнаться за татарами было непросто. Редкие стычки ни к чему не приводили. Самое главное было понять, что же на уме у непредсказуемого, бешеного Тохтамыша, настолько самовлюбленного и уверенного в своем превосходстве, что он мог совершить любой сумасшедший поступок.

Тимур пересек реку Сакмару, а потом и Самару в ее верховьях, по слухам впадавшую в великую реку Итиль, столь полноводную, что второй такой реки нет на белом свете. Наконец разведка донесла Тимуру, что его враг стоит на слиянии рек Кундузча и Суок[10]. Войско, уставшее от переходов, отдыхает на привольных берегах и, как видно, уходить пока никуда не собирается.

Весть обрадовала Тимура: охота за призраком утомила его! Но почему именно эти реки – Кундузча и Суок? Ему ответили, что для хана Тохтамыша это условленное место встречи. Хан ждет своего подданного – московского великого князя. Это северный вассал хана Тохтамыша, сын того самого князя Дмитрия, который одиннадцать лет назад разбил эмира Мамая на реке Дон и тем самым открыл Тохтамышу путь к власти в Белой Орде.

Новость не понравилась Тимуру. По всей видимости, московский князь был очень силен, если Тохтамыш, имея такое же огромное войско, как и чагатаи, все равно ждал его. Не знал Тимур другого: что именно в те дни, когда ему донесли, где остановился Тохтамыш, в ставку хана прибыл тот самый великий князь Московский – Василий Дмитриевич. И с ним было всего полтысячи воинов – капля в море для хана Тохтамыша.

Была ночь. Уже летняя, теплая, с ярким широким полумесяцем на синем звездном небосводе.

Князя пригласили к шатер Тохтамыша. Василий Дмитриевич вошел взволнованный, в кольчуге, без шлема, низко поклонился сюзерену. Вид у него был виноватый.

– Ты подрос, князь Василий, – оглядев его, холодно сказал Тохтамыш. – Ой как подрос. Был отрок, стал мужчина. Простил я тебе твое бегство из Сарая, не стал искать тебя, кликать по всей вашей Руси, звать обратно. Помнишь об этом?

– Помню, великий хан, – поклонился Василий, – как не помнить добра-то. – Он руку на грудь положил. – Домой уж больно хотелось. По матушке я стосковался и по батюшке, по братцам и по сестрицам своим. Разве это преступление – скучать по родным? – нарочито простовато вздохнул Василий Дмитриевич. – Я ведь без них рос – один-одинешенек. В Сарае-то.

Они говорили на татарском – у Василия было время выучить чужой, ненавистный язык.

– Охрану мою побил, когда бежал, а?

Глаза князя Василия бешено округлились, он даже задохнулся от злого навета:

– Да как я мог твою охрану побить?! Откуда у меня силы такие? Сбежали мы – только нас и видели. А что, зарезали их? Курчум-мурзу?

– Без головы его нашли, представляешь, великий князь?

– Вот бедняга-то, – вздохнул великий князь. – Он мне нравился. Не во всем мы с ним сходились, из-за веры часто спорили, но язык общий находили. Особенно, что касалось соколиной охоты. Добрый был Курчум-мурза, в глубине души.

– Хорошо песни поешь. Пой дальше.

– Так я про бегство свое. Хоть ты и принял меня, как родного, и опекал, а все равно хотелось до дому.

– В болота свои московские хотелось, верно?

– На родной стороне и болото в радость. Гнилью пахнет, а хорошо. Камыш ветер качает – сердце радуется. Кувшинки цветут – плакать хочется.

Сидя скрестив ноги, Тохтамыш пил из пиалы терпкий кумыс, пенный и бодрящий, лучший, какой только мог быть на белом свете, и посмеивался.

– Хорошо поешь! А глаза все те же – хитрые, – кивнул на Василия хан. – Как и у всех москвитян, сородичей твоих.

– Да не хитрые у меня глаза – осторожные, – русский князь в доказательство даже развел руками: – Я ж пред очами великого хана стою. Как тут без осторожности? – Он вновь положил руку на грудь, растопырив пальцы: – Сердцем я чист перед тобой, великий хан.

– Вот я и говорю – хитрец ты, князь. Вся ваша порода такова – лукавцы-московиты. – Тохтамыш вдруг вспомнил о тяжелой утрате мальчишки и немного унялся. – Отца твоего жалко, Аллахом клянусь, великий был воин. Если хоть десятую часть от него унаследуешь, считай, Всевышний был к тебе милостив.

– Знаю об этом. Трудно было потерять его. Долго не верил, что батюшки нет больше. А ведь где надорвался-то, а? Когда с Мамаем бился. Уж прости, что напоминаю, но за тебя он бился, великий хан. А потом ты Москву нашу пожег – еще один удар. Вот и не сдюжил батюшка.

– Ясак надо вовремя платить.

– Так платим же.

– Теперь платите. И о воле поменьше думать. О воле от Орды.

– Так пред тобой я, – убедительно изрек Василий. – Весь в твоей власти. Что ж еще нужно?

– Вижу, что предо мной – не слепой я, князь. Испей кумысу.

Василию Дмитриевичу наполнили большую пиалу, он выпил ее с истинной радостью, после дороги-то.

– Хорош у тебя кумыс, великий хан.

– Хорош, хорош, – кивнул Тохтамыш.

– Сразу Сарай вспомнился, – кивнул Василий. – Гостеприимство твое. – Все это были присказки, понимал он, по узким щелкам Тохтамышевых глаз видел, как в них медленно кипела злоба. – Степи твои привольные… А коли б не сбежал я из Орды, то и батюшку бы в живых не увидел. – На этот раз он вздохнул со всей искренностью, которой и сам не ожидал от себя: – Мы с ним всего ничего вместе-то и побыли. Он хоть наставить меня успел: что и как. По землям нашим проехались. И все-таки поверить я не мог, когда он на моих глазах умирал…

Тема отца и сына, которая была для Тохтамыша еще болезненнее, тронула хана за живое.

– Я тоже не верил, когда моего отца Урус-хан приказал, как барана, зарезать. Брата своего! Аллах все видит: сдох как последний шакал Урус-хан в снегах у Сырдарьи, а потом передохли и все его щенки, двоюродные мои братцы. Один дурнее другого. А вот мне Всевышний завещал всю Золотую Орду во всей ее прежней силе восстановить. И ты, великий князь Московский, часть моей Орды – северный ее рубеж. Мой вассал и слуга. Думаю, ты помнишь об этом.

Великому князю Московскому и Владимирскому Василию Дмитриевичу было в пору того разговора в ханском шатре девятнадцать с половиной лет. Но, видит Бог, и повидал он уже многое, и многое умел. Жизнь она быстро учит, особенно, когда ты – хозяин государства и забот у тебя полон рот. И сражаться умел, и к смерти был готов. Только одна была загвоздка: война с малопонятным русскому человеку азиатским владыкой Тимурленгом, эмиром-хромцом, который строил башни из человеческих голов и запросто оставлял от цветущих городов пепелища, никак не входила в его планы. Так и хотелось крикнуть: Господи, зачем я здесь?! Меня дома Софьюшка ждет, с тоски умирает. От горя и от страха. И я от тоски по ней подыхаю в степи вашей!

Тохтамыш будто мысли его читал:

– И жену себе какую нашел, а? Софью, дочь Витовта литовского. А не попади ты в Орду, не сбежал бы и в Литву, и судьбу свою бы не встретил. Не думал об этом, князь Василий? Что я вел тебя по судьбе?

– Думал, – честно ответил князь.

– Отчего же ты меня так подвел?! – вдруг взорвался хан. – А, великий князь? Чист он сердцем! Говори!

– Подвел? – изумился Василий.

Деланно изумился, но хорошо скрыл свои истинные мысли и чувства. Тохтамыш только до времени скрывал свой гнев. Отпивал свой терпкий кумыс и зло поглядывал на князя Василия. И вот – метнул первую молнию.

– Я рассчитывал получить от великого князя Московского, которому дал ярлык на русское княжение, большую армию, а вместо этого увидел отряд. Почему? Где твои воины, князь Василий?! – в бешенстве вопросил Тохтамыш.

Рано или поздно хан должен был задать этот вопрос. А Василий Дмитриевич, ничтоже сумняшеся, ответить на него. И как можно скорее, пока небо не раскололось над его головой и не поразило сотней молний.

– Всюду ложь, обман и предательство, великий хан! – горячо сказал молодой князь. – Нижегородцы, будь они неладны, не пожелали пропустить через свои земли мое войско. Решили, что я иду войной на них. Я же в кругу врагов живу. Ты и сам знаешь, как тверичане ненавидят Москву, как еще больше ее ненавидят суздальцы. Если бы я вступил с ними в битву, то мог уже быть мертвым и не привел бы даже этих людей.

Это была отчасти правда. Хитрая политика русских княжеств внутри одного дома Рюриковичей могла утомить даже таких прожженных политиков, как ордынцев. Тверь всегда ненавидела выскочку-Москву, суздальско-нижегородский князь Дмитрий Константинович помог Дмитрию Ивановичу разбить на Куликовом поле Мамая, но когда узнал о походе Тохтамыша на Москву, встал на сторону хана Золотой Орды и послал ему в помощь двух своих сыновей. Это они, Василий и Симеон, по слухам, сами обманутые Тохтамышем, убедили москвичей открыть татарам ворота, а потом наблюдали за чудовищной резней, какую прежде устраивал только Батый на русской земле. А нижегородцы и новый князь Борис Константинович просто ненавидели Москву, потому что та хотела не мытьем, так катаньем присоединить их земли к великокняжескому уделу, что, несомненно, усилило бы Русь, но, конечно, в ущерб интересам Нижнего Новгорода и уж точно на исчезновение нижегородской династии.

Тохтамыш смотрел на молодого русского князя, которого знал с детства, и думал: а не зарезать ли его за эту изворотливость, как раньше резали в Сарае русских князей? Но что он от этого получит – пять сотен трупов? И не в Сарае он был, увы! А на диких просторах, и где-то рядом искал его очень сильный и опытный в битвах враг. А Василию Дмитриевичу, который знал всю ордынскую хитрость и коварство, тупую кровожадность татар, очень не хотелось умирать – дома его ждала любимая Софья, с которой он должен был еще деток наделать, и поболее. Она ждала его в родной Москве и молилась перед иконой «Благодатное Небо», он знал это, сердцем чувствовал! А он, Василий Дмитриевич, стоял пред очами одного из самых лживых и вероломных правителей своего времени, от которого ничего хорошего ждать не приходилось. Никогда и никому. И Тохтамыш еще упрекал его в хитрости и лукавстве! Уже полтора века русским людям приходилось быть хитрыми и лукавыми, и лгать напропалую, ужами изворачиваться, чтобы как-то выжить среди злых и жестоких азиатов.

– Ступай, князь, мои люди покажут тебе твои шатры. А еще ты получишь свежих боевых коней. Я думаю, твои лошади едва волочат ноги после перехода. А битва не за горами, князь.

– Спасибо, великий хан, – поклонился Василий Дмитриевич. – Да хранит тебя Бог.

– Какой именно Бог, а, князь Василий? – мрачно спросил Тохтамыш. – У нас разные боги.

– Бог един, ты же знаешь это, великий хан.

– Ступай, хитрец, – кивнул тот.

Выходя из ханского шатра, Василий Дмитриевич не был до конца уверен, что их не перебьют за дерзость и самовольство. Тем более, что Тохтамыш вслед ему, едва закрылись пологи шатра, прорычал: «Московиты! Дерзкие, лукавые! Словно и не жег я их, и не резал!»

Хотел было сплюнуть Василий Дмитриевич, да охрана кругом стояла – нельзя, точно донесут и тогда прирежут.

Василий и впрямь был умен и находчив. И учился он этому в первую очередь в Орде. Кровожадные татары – отменные учителя! Из тех, кто плетью азбуку вбивают. И память у молодого великого князя была отменная – дымились перед глазами руины сожженной Москвы, и было это всего девять лет назад. Как вчера! Только закроешь глаза – и увидишь сгоревшую столицу. Когда возвращался он домой с отцом, и тысячи порубленных и обгоревших трупов лежали вокруг, а это зрелище было не для детских глаз, но сполна досталось ему. Будто сам Господь говорил ему: «Смотри, княжич, и запоминай!» Конечно, он, Василий Дмитриевич, мог привести войско значительно большее, и плевать ему было на нижегородцев, но не захотел он рисковать своими людьми. Не захотел, чтобы русичи сложили головы за татарского хана на далекой чужой земле. Хватит потакать Тохтамышу! И будь что будет.

– Ну, что там? – спросил Добрыня, у которого рука не сползала с рукояти меча.

Готов был в любую секунду броситься в шатер на помощь своему князю и погибнуть вместе с ним.

– Кумыс пил.

Добрыня усмехнулся:

– А еще что было? Чего ждать от поганцев?

– Кажись, сегодня нас не убьют. Я так думаю. По крайней мере, люди Тохтамыша. Хотя попробуй загляни в татарскую душу.

– Верно, только черта и увидишь, – кивнул Добрыня.

Князь Василий кивнул:

– Правильно я поступил – все как надо сделал.

– О чем ты?

– Что бобылей привел, – он усмехнулся, – ну, таких как ты. Бродяг, драчунов, бабников и кутил. Или монашествующих богатырей, таких у нас тоже десятка три наберется.

Добрыня прищурил один глаз, нахмурился, словно вел подсчет:

– А то и пять!

– Верно, – кивнул князь.

Добрыня Никитич не сдержался – рассмеялся, чем привлек внимание татарской охраны, стоявшей у ханского шатра. Пошутить перед смертным боем – самое то, сердцу покойнее становится.

– И хорошо, что никого неволить не стал, – признался Василий, – каждый сам, по воле души и сердца, в смертники записался. В ангелы Господни.

Но и впрямь, так и было: Василий привел на Волгу самых храбрых, самых отчаянных и самых свободных – в первую очередь от семей: от жен, детей и стариков. И лично возглавил своих богатырей. Пример князя – лучший пример. И, конечно, Василий Дмитриевич во всем положился на Господа, в руках которого были все живущие на земле люди. Но не только он полагался на милость Царя Небесного…

В эти самые дни в далекой Москве, в великокняжеском тереме, на своей половине стояла на коленях перед чудотворной иконой «Благодатное Небо» юная великая княжна Софья. Горели десятки свечей. Крепко пахло ладаном. Софья всех отослала – осталась одна. Темные лики святых смотрели на юную литовку с десятков старинных московских икон, смотрел и сам Спаситель, уже взрослый, готовый к страданиям, но выбрала она именно эту икону, привезенную с родины, рядом с которой на ее палец одел золотое обручальное колечко муж ее дорогой. Тогда только муж будущий, но уже избранный для нее Господом. А теперь – муж настоящий, без которого она и не мыслила своей жизни. И мать, и младенец на руках Богородицы были в золотых коронах царей небесных, но мать была в черной тоге траура по будущему, что еще предстоит перенести им, а младенец в красно-золотой рубашке, с иконой в руках, и держал поднятой крохотную ручку с двумя выставленными перстами, а другими тремя прижатыми к ладошке, словно благословляя этот мир. А за их спинами ярко горело золотое овальное солнце с десятками жарких и острых языков на фоне кроваво-красного овала. В эти дни, словно предчувствуя великие беды, тысячи смертей, Софья Витовтовна заново открывала для себя эту удивительную икону, написанную неизвестным мастером, которую по совету Киприана она привезла на Русь.

Зареванная, с припухшими от слез глазами, Софья крестилась и говорила всем сердцем, всем своим женским существом маленькому мальчику на руках матери:

– Господи благодатный, помоги мужу моему, сохрани его от вражьего меча, от копья и от стрелы, верни его ко мне целым и невредимым…

Она то и дело всхлипывала, но собиралась, сжимала что есть силы губы, смахивала ладонями слезы с лица и крестилась вновь. А потом со всей страстью стала читать самую главную молитву всех христиан:

– Отче наш, сущий на небесах, да приидет царствие Твое, да будет воля Твоя, яко на небеси и на земли. Хлеб наш насущный дашь нам днесь, и остави нам долги наши, яко же мы оставляем должникам нашим, и не введи нас во искушение, но избави нас от лукавого…

Не знала она, что стоит сейчас в арке дверей Евдокия Дмитриевна, смотрит на нее и плачет, закрывая платком рот. Как же больно им было сейчас обеим – больно и страшно. И заступниками могли быть в такие роковые часы только они – Мать и Сын. Больше никто. Никакие армии, никакая земная сила. Только небесная.

Пришло время обратиться Софье и к матери величайшего младенца на земле:

– Как Тебя назовем, о Благодатная? Небом? Потому что на Тебе взошло Солнце Правды. Раем? Потому что Ты произрастила бессмертный Цветок. Девой? Потому что осталась непорочна. Чистой Матерью? Потому что держала в святых Твоих объятьях Сына и Бога для всех. – Она читала строки, которые были сочинены безымянным автором именно для этой иконы – «Благодатное Небо». – Его же моли о спасении душ наших. Не имеем иной помощи, не имеем иной надежды, кроме Тебя, Владычица. Ты нам помоги, на Тебя надеемся и Тобою гордимся, потому что мы – Твои рабы, да не будем ничего опасаться.

Софья не выдержала – из ее груди вырвался стон, плечи затряслись, горькие слезы вновь брызнули из глаз, горячо покатились по щекам; спрятав лицо в ладонях, она зашлась глухим плачем.

И тут ее плеча коснулись – она обернулась. Над ней стояла Евдокия Дмитриевна, с таким же зареванным лицом. Вдовая великая княжна встала рядом на колени с невесткой, обняла ее, горячо зашептала на ухо:

– Милая, милая моя Софьюшка, крепись, родная… Крепись и молись.

– Да, матушка, – всхлипнув, ответила та, впервые так назвав свекровь.

Сильна была Евдокия Дмитриевна, многое испытавшая, потерявшая любимого мужа, первого сына, все знала о страданиях.

– Богородица Дева, радуйся, – четко произнесла первую строку второй великой христианской молитвы Евдокия Дмитриевна, широко перекрестив себя. – Благодатная Мария, Господь с тобою. Благословенная ты в женах и благословен плод чрева твоего, яко Спаса родила еси душ наших… Спаси сына моего, Василия, убереги его, заступница!

Сила свекрови на мгновения передалась Софье. Она тоже широко осенила себя крестом:

– Матерь Божья, заступница, сохрани моего любимого, верни его в родной дом! Верни его, заступница! – Софья тоже старалась говорить четко, но, обливаясь слезами, не сдерживала рыданий, не могла сдержать. – К нам верни, к нам!..

18 июня 1391 года два войска вытянулись на волжских просторах друг против друга на долгие версты. Два азиатских дракона глядели с ненавистью друг на друга, у каждого глаза были налиты кровью от предвкушения битвы, из пасти вырывались клубы огня. Они были одинаково сильны и страшны; окажись они вместе перед воротами европейских городов – сама европейская цивилизация бы рухнула в одночасье. Только Аттила и ходил по землям Европы с такой вот армией и занимал одно государство за другим, пока не занял полмира.

Но тут, по прихоти судьбы, два азиатских дракона решили помериться силами друг с другом – по двести тысяч воинов с каждой стороны.

В шести-семи йигачах от Волги, спиной к великой реке, стояло войско Тохтамыша. На расстоянии в полверсты, уже лицом к Волге и врагу, растянулась армия чагатаев Амира Тимура. Два противника готовы были в любую минуту вступить в схватку. Оба войска поставили впереди чапары – деревянные щиты в человеческий рост, за которыми прятались воины, и туры – невысокие деревянные башни, в них засели лучники. Перед каждым войском были наспех, за ночь, прорыты рвы, чтобы наступавшая вражеская конница не могла преодолеть последнее расстояние до противника. Между чапарами и турами, в этой срубленной из деревьев подвижной крепости, были оставлены коридоры, через которые должна была пролететь и вступить в схватку конница и пройти пехота.

В сущности, оба войска походили друг на друга – и азиатским лицом, и великолепным вооружением, и тактикой ведения боя. Великое боевое наследие Чингисхана! Для своего времени и те и другие экипировались лучшим образом. Воинов и коней татар и чагатаев покрывали пластинчатые доспехи, которые еще поди разруби мечом или пробей стрелой. На головах и тех и других были высоко-остроконечные шлемы с широкими пластинчатыми наушами, расходившимися по плечам, с лисьими и соболиными хвостами. Копья, луки, топоры, булавы, кривые мечи и кинжалы. У многих гвардейцев, экипированных особенно богато, лица закрывали золоченые маски. И все эти массы войск едва сдерживали своих хрипящих коней, которые хорошо предчувствовали скорую битву.

Не походили они только одним – составом войска.

Армия властителя Турана Амира Тимура состояла исключительно из верных ему наемников, которые делали только одно дело в своей жизни – воевали. Захватывали города, преследовали, карали непослушных, из отсеченных голов складывали башни. Со своими солдатами Тимур щедро расплачивался после каждой битвы, не забывая никого, многих воинов зная по именам, потому что они прошли с ним долгими дорогами побед по землям Азии. Беспрекословное подчинение – было одним из правил армии Тимура.

Армия хана Тохтамыша собралась из подвластных ему татарских племен, которые возглавляли Огланы, принцы рода Чингисхана, нойоны и мурзы – именитые аристократы, и многочисленные беки, степные вожди со своими небольшими отрядами. Также в армии Тохтамыша было много и тех воинов, которых заставили прийти на эту битву – тех же русов или жителей Кавказа – аланов. Все они с превеликим удовольствием остались бы дома, но их звал вассальный долг и жестокая расправа в случае неподчинения.

А ведь этой битвы могло и не произойти на берегах Волги, на слиянии трех рек! Тохтамыш, хозяин своих безграничных земель, выбрал тактику выматывания противника долгими переходами по лесам и полям, малым и крупным речкам. Отряды, большие и малые, ища противника, давно сшибались друг с другом, теряя бойцов и командиров. Но Тохтамыш продолжал ускользать и заставлял гоняться за ним. Тимур свирепел от этой тактики монголов и татар, которую он хорошо знал. Но в какой-то момент на берегах реки Суок и Кундузча, недалеко от Волги, ордынская армия внезапно и необдуманно открылась, и Тимур воспользовался этой остановкой – его сын Умаршах с двадцатью тысячами войска ударил Тохтамышу в бок и заставил армию врага остановиться и повернуться к чагатаям лицом.

Месяцы переходов, лукавства, игры с противником разом остались позади. Теперь стоило быстро подготовиться и вступить в битву. Выставить туры и чапары, окопаться, построить войска в должном порядке. Тимур построил свою армию в семь кулов – гигантских отрядов, каждый из которых сам представлял целую армию. Три кула встали по центру друг за другом, два огромных кула растянулись по флангам, чтобы противник не обошел с боку, и еще две канбулы, малые кулы из самых лучших бойцов, встали по краям флангов, чтобы наверняка не дать обойти себя противнику. Между каждым из кулов оставались огромные «коридоры» – в них ждали своего черёда тысячи опытных воинов из отдельных отрядов, готовые в любой момент не дать прорваться через эти «живые коридоры» врагу.

Тохтамыш построил свои войска по тому же принципу – три кула друг за другом в середине, вытянутые правое и левое крыло с каждой стороны от среднего кула, и отряды быстрого реагирования со стороны каждого из флангов. Выучка у обоих полководцев была одна, как-никак, а обе армии вышли на историческую сцену наследницами великой армии Чингисхана, и полководцы и стратеги мыслили в одном ключе и выбирали оптимальное построение войска.

Хан Орды решил оставить князя Василия при себе, сказал ему:

– Привел бы настоящее войско, дал бы тебе целый кул. Но ты привел отряд. Я простил тебя. Знаю, твои воины хороши, отчаянны, сильны, а ты предан мне. Будешь рядом со мной.

– Почту за честь, великий хан, – ответил Василий, которого эта перспектива совсем не обрадовала – за ханом Тохтамышем, если он даст слабину, могла в любой момент начаться охота, и тогда не поздоровится никому, кто станет его щитом.

И вот два гигантских дракона стояли и смотрели друг на друга. Но лагерь Тимура, великий полководец так подгадал, оказался на высоком холме. И тут случилось чудо. Вернее, великая неожиданность, которая покоробила всех татар и многочисленных разноплеменных союзников, кто стал свидетелем произошедшего действа. Чагатаи развернули на холме знатный пир, будто и не было впереди никакой битвы. Коврами укрылся холм, золотой и серебряной посудой был уставлен гигантский стол. Полководцы поднимали кубки с вином или кумысом, кто знает, прислуга сновала и угодливо наполняла сосуды, а еще – десятки полуголых танцовщиц в газе пустились вокруг пирующих под громкий восточный оркестр. До татар даже доносился складный ритм танца – раскатистые удары барабанов и громкий звон бубнов.

– Что они делают?! – прорычал Тохтамыш, взглянув на князя Василия так, словно требовал ответа от молодого русича. – Пьют вино?! Веселятся?! Почему?!

Те же возгласы уже летели по всему центральному стану татарского войска, кто имел удовольствие наблюдать за наглой выходкой непрошеных гостей. Но Василий и сам был озадачен – такое он видел впервые. И не слышал о таком ни от Дмитрия Ивановича, отца своего, ни от кого из отцовских полководцев, чтобы витязи русские выставили столы на глазах у неприятеля, завалили их пирогами и баранками, медовухой чарки наполнили и стали пить-закусывать, да песни горланить.

Добрыня приблизил коня и встал рядом с хозяином.

– Я бы тоже сейчас от сахарного пряника не отказался, – сказал княжеский воевода.

– И я от бублика с маком, – кивнул великий князь.

– А коли серьезно, чуешь, к чему Хромец это диво устроил?

– Говори – не темни.

– Эти черти, пресветлый князь, будь они неладны, празднуют победу над нами.

Василий изумленно уставился на воеводу и друга.

– Ладно тебе?

– Угу, – кивнул тот. – Нам хотят показать, что презирают, мол, нас, что уже взяли над нами верх. Истинно говорю – перекрестился бы, да среди татарвы неохота.

Но скоро истина дошла и до всех остальных и мгновенно стала распространяться по татарскому войску. Вначале осторожно, потом явно, и с ненавистью и праведным гневом. У вот уже у тысяч изумленных и взбешенных татар вырывалось из уст: «Чагатаи празднуют победу!» Какая наглость, самонадеянность! Какой плевок в лицо неприятелю!

– Шайтан, – все поняв, вновь озлобленно прорычал Тохтамыш. – Проклятый Хромец! Мы еще поглядим, кто будет завтра праздновать победу! Еще поглядим…

Но и Тимур в эти минуты, отойдя от пирующих, смотрел с холма в сторону своего названого сына, столько раз предававшего своего спасителя, заменившего ему отца. Смотрел и с ненавистью, как заклинание, повторял:

– Шакал! Ехидна! – Он цедил сквозь зубы те слова, которые не должны были услышать даже самые близкие люди. – Как же ты осмелился пойти против меня, своего благодетеля?! Возгордившийся, потерявший разум Тохтамыш! Я полюбил тебя почти как сына, Аллах свидетель, а ты предал меня! – Тимур сжал обезображенный правый кулак с двумя ополовиненными пальцами – мизинцем и безымянным: – Как ты мог, проклятый ордынский волк?!

А после, разом остыв, махнул рукой – и танцовщицы и музыканты тотчас скрылись с глаз долой, как их и не было. Встали его полководцы. Тимур отыскал глазами одного только приближенного и с уважением попросил:

– Скажи свое слово, святой человек.

Чего не могли знать татары, так это того, что всю дорогу Тимура сопровождал Сейид Барак, потомок Мухаммеда, один из святых людей Мекки, прибывший однажды к Тимуру в Самарканд. Святой человек сказал, что Амир Тимур выбран Аллахом для защиты правоверных, так решили старейшины Мекки, тоже потомки Мухаммеда, чем несказанно обрадовал хозяина Мавераннахра. Ведь Амир Тимур всем сердцем хотел показать себя истинным верующим, и вот – добился своего. С тех пор Сейид Барак не оставлял Тимура, везде следовал за ним, стал идеологом его завоеваний. Ему приписывали дар пророчества. Правда, легко быть пророком при гениальном военачальнике, который практически не знал поражений и всегда ставил на колени любого противника.

Вот и теперь Сейид Барак воздел руки к небу, щурясь на солнце, горячо помолился перед разом затихшими полководцами и воинами, прося у Господа победу для своего государя. Потом он огляделся по сторонам, нагнулся и зачерпнул горсть камней. Гневно посмотрел в сторону беснующихся татар и с усмешкой провидца, которому известно все наперед, швырнул камни в сторону армии Тохтамыша.

– Враг, беги! – бросил он.

У обеих азиатских армий, выросших из древней монгольской армии Тимучина, были одинаковые военные музыкальные инструменты – двухметровые в диаметре барабаны с натянутой воловьей кожей. Ударь по такому барабану длинной палкой с толстой кожаной оконечностью – и гул понесется далеко за горизонт. И вот уже дюжие барабанщики выбивали тяжелый устрашающий ритм. Тысячи штандартов и бунчуков колыхались в обеих армиях. Протяжно завыли в сторону врага длинные трубы, гулко и грозно оглушая округу. Это был и зов победы, и зов смерти. Для кого как. И первыми смертниками стали отчаянные йигиты – воины-смельчаки, которые вызвались столкнуться лоб в лоб небольшим числом – по полтысячи с каждой стороны. Это тоже была своеобразная азиатская традиция. И великая честь для бойцов! Они вылетели из-за чапар и тур с каждой из сторон и столкнулись на центральной территории, между армиями. Никто не уступил друг другу ни в храбрости, ни в ратном умении, и почти все полегли на том срединном участке. А затем над обеими армиями взлетели «поющие» стрелы – от тысячи к тысяче, от тумена к тумену, от кула к кулу. Под оглушительный барабанный бой и вой труб они предупреждали армии, растянувшиеся полосами на необозримые расстояния, о начале схватки. Хрипели кони, призывно били копытами в землю, лица всадников стали каменными.

– Ну все, началось светопреставление, – выдохнул Добрыня.

Они переглянулись с князем и, не сговариваясь, перекрестились. Глядя на них, Тохтамыш снисходительно усмехнулся:

– Молись, князь Василий, молись. Нынче защита любого из богов не будет лишней.

– Бог один на всех, великий хан, – как заклинание, упрямо повторил московский великий князь.

Но Тохтамыш лишь скривил губы в нервной улыбке – не ответил – не до того уже было.

Десятки тысяч лучников с каждой стороны подняли вверх и натянули свои крепкие тугие луки – и десятки тысяч стрел взвились ввысь, на секунды затмив солнце, и пролетев дугой расстояние, черными тучами посыпались на врага. Так часто поступали две армии, особенно степняков, перед тем как столкнуться лоб в лоб. Но щиты и пластинчатые доспехи надежно укрыли и татар, и чагатаев, а также их закованных в броню лошадей. Мало было убитых и раненых. Слабые уколы для двух гигантских драконов. Теперь монстрам оставалось только броситься друг на друга и вступить в настоящую схватку, из которой только один сможет выйти живым.

К битве со своими многотысячными отрядами приготовились дальние родственники Тохтамыша – Огланы – принцы из рода Джучи, которому и досталась от его отца Чингисхана Золотая Орда, а также сотни других родовитых нойонов и беков улуса, которые привели под стяги хана свои войска, большие и малые, со всех необозримых просторов Дешт-и-Кипчака, или – Кипчакской степи.

Тактика вероломных татар была всегда одинакова и на нее из веку в век неизменно попадались даже самые опытные полководцы разных народов. Татары до поры до времени крепко держали центр, а затем сами «проваливали» его, изображая паническое бегство. Противник бросался за ними в погоню. В это самое время татары широко расходились по флангам и окружали своего врага, но противник не замечал этого. Его целью был долгожданный центр врага и уязвимый хан, который прятался где-то там, за щитами своих бахадуров. Когда основные части неприятеля уходили глубоко на территорию татарского войска, те неожиданно оборачивались лицом к врагу, превращаясь в непробиваемую стену. О них разбивались самые сильные воины противника – их встречали стрелы, а потом копья и мечи татар. Другие татары замыкали за противником кольцо и начинали уничтожать преследователей, приготовившихся к легкой победе, со всех сторон. А за первым кольцом сжималось и второе – из тех, кто на больших расстояниях обходил фланги – они окружали и уничтожали уже всю армию противника. Из этих двух колец вырваться было практически невозможно – так погибли многие армии мира, столкнувшиеся с татарами.

В этот раз случилось все то же самое – ловушка была готова. Но не все пошло по задумке татарского хана. Мухаммад Султан, внук Тимура, выпросивший у деда центральный кул, ударил со своими туменами в центр врага и стал теснить его. И в какой-то момент татары дрогнули – но не ложно, не притворно, а на самом деле. Они и сами такого не ожидали! Фланги татар разошлись так широко, что ими можно было охватить целый большой край, но взять чагатаев в кольцо у них никак не получалось, потому что новые и новые подразделения бахадуров Амира Тимура выходили из далекого арьергарда, и каждая новая волна была крепче первой – этот прием тоже придумал сам Тимур. Лучшие и самые испытанные воины должны были встречать хитрых, но уже уставших израненных татар на дальних рубежах, на флангах, и в свою очередь безжалостно перемалывать их. Смотревшему с высоты холма на битву Тимуру то и дело докладывали: «Эмир Хаджи Сайф ад-Дин расстроил левое крыло врага!», «Джахан-шах отбил нападение и повернул врага вспять!», «Царевич Мираншах держит удар, слава Аллаху! Он оттеснил врага и укрепился на своем месте!». Рядом с мужем сидела, сжавшись комочком, заплаканная и до смерти перепуганная веселая наездница Чолпан Мульк, юная жена государя. Не ожидала она такого страшного зрелища! Десятки тысяч бахадуров с обеих сторон погибали на ее глазах. Но Тимур ждал главного известия – от внука, бросившегося со своим войском в разверстую волчью Тохтамышеву пасть – в самый центр врага.

Ему донесли: «Царевич Умаршах сломил сопротивление левого крыла татар и преследует их!» Отважный Умаршах был вторым его сыном, упрямый Мираншах – третьим. Но Мухаммад Султан был его внуком от первого и самого любимого сына – Джахангира, который умер в двадцатилетнем возрасте. Именно он, Джахангир, должен был стать наследником Тимурова царства. И два его сына – внуки Тимура – были особенно дороги правителю Мавераннахра; именно Мухаммаду Султану он, владыка Турана, должен был отдать свою корону. Жизнь первого внука была самой великой ценностью для Тимура.

И вот очередной вестовой, взлетев на холм и спрыгнув с коня, принес ему новость:

– Сахибкиран! Мухаммад Султан со своими бахадурами рассыпал центр вражеского войска и гонит их по полям!

Эта новость в первые мгновения заставила Тимура ликовать: его внук не просто показал себя – он проломил центр! А вдруг – обман?!

– А это не уловка татар?! – грозно спросил государь. Только бы его внука, пылкого юношу, не засосало в эту воронку, откуда можно и не вернуться! Но ведь с ним были лучшие полководцы! – Где сейчас Мухаммад Султан? Он вернулся назад?!

– Этого мы не знаем, повелитель! – поклонился вестовой. – Я передаю только то, что мне сказали!

Но вскоре пришли новые вести: отступление ордынского центра – не уловка! Мухаммад Султан, окруженный самыми надежными полководцами Тимура, и впрямь разнес его! Он гонит врага. И сам он жив и здоров и под защитой своих самых отважных беков! И еще была одна весть, достойная ликования: татарские Огланы отступают по всему фронту, им все сложнее удерживать натиск неприятеля. А чагатаи неотступно преследуют их, сея среди татар ужас и смерть.

– А где Тохтамыш? – спросил Тимур у очередного вестового. – Что говорят? Где проклятый хан?

– Это неизвестно, – ответил гонец, с позволения государя повернул коня и полетел к своему кулу.

Князь Василий давно разлетелся с Тохтамышем в разные стороны, как это бывает во время битвы. Молодой князь видел, как под мечами чагатаев падают его воины – один за другим, десятками, как его верные друзья-витязи, по своей воле прибывшие за князем на смертный бой, остаются лежать на чужой земле, в этой проклятой дикой лесостепи, и чужие кони нещадно топчут их. Никогда им не быть похороненными на родной стороне, не увидеть дорогую сердцу Москву. Князь Василий без страха влетал в самую гущу битвы, со своими людьми он сумел прорезать целый коридор в рядах чагатаев, пробиваясь к холму, с которого сейчас наблюдал за происходящим Амир Тимур. Но тщетно! Новые линии чагатаев вырастали перед ним, появлялись как из-под земли, а его отряд таял на глазах. Хорошо, если из пятисот людей у него осталось полсотни. Кто неизменно был рядом с ним, так это Добрыня, уже несколько раз он спасал своего князя и друга от смерти – отбивал удары мечей, прикрывал его щитом. Они оба сплошь были залиты кровью, но, слава Богу, кровью врага.

Князь и его боярин оставались невредимы.

– Вот что, Василий Дмитрич, – в пылу битвы крикнул в сторону хозяина Добрыня, – у нас людей осталось всего ничего. Тохтамыш исчез, может, и сгинул вовсе! Мы сами живы лишь чудом! Если не хочешь остаться в этой земле, кости тут сложить, поворачивай, и будем пробиваться назад. Вспомни: тебе еще деток мастерить для московского престола! Погибнешь – тебе Тохтамыш своего кукушонка и подбросит!

– Чтоб язык у тебя отсох! – огрызнулся Василий Дмитриевич.

– Мой язык, Вася, дорогого стоит! Я твоего отца из битвы на поле Куликовом вытащил! Достучался до разума и сердца его! И до твоего хочу достучаться! Уходим, Васька!

– Не Васькай мне! – вновь огрызнулся великий князь.

Воистину, устами Добрыни говорила сама судьба. Потому что вспомнил со всей остротой великий князь и Софью свою – как это сладко просыпаться на зорьке с любимой женой на брачном ложе, подолгу любиться, говорить с ней, ветрами сердец переплетясь, вспомнил, что и впрямь им еще наследников плодить. У хана своя судьба, у него – своя. И все решил разом Василий Дмитриевич.

Хватит потакать Тохтамышу! Будь что будет!

– Поворачиваем коней, Добрыня! Да кликни людей наших! Уходим! И Бог нам в помощь!

– Бог нам в помощь! – повторил, как заклинание, воевода.

Но Тохтамыш не сгинул, не таков он был, его звезда продолжала сиять на небесах к великому несчастью всего его племени.

Новый гонец, влетевший на холм Тимура, сообщил:

– Государь! Хан Тохтамыш прорвался с нашего правого фланга всего с пятью кошунами и сейчас ударил нам в тыл!

– С пятью кошунами?! – нахмурился Тимур.

Всего пять сотен?!

– Так говорят, повелитель. По дороге он потерял пол-тумена!

– Я сам возьму его! – прорычал Тимур. – Сейчас будет охота! – И тотчас приказал своим командирам: – Мою лучшую тысячу! И моих знаменосцев, чтобы все расступались передо мной!

И с тысячью самых отборных бахадуров, которые ходили с ним в походы и были верны ему беспредельно, он устремился в том направлении, где должен был искать свою судьбу неблагодарный хан Тохтамыш.

В этой мясорубке трудно было что-то разглядеть, но люди ордынского хана увидели то, что должны были увидеть. Штандарты Амира Тимура! А еще – острые золотые всполохи. Это сверкали на закатном солнце устрашающие золотые маски гвардейцев Тимура. Похожие на бездушных ангелов смерти, они тесной лавиной двигались сюда по открывшемуся коридору.

– Великий хан, – донесли ему, – к нам приближаются стяги и бунчуки эмира Тимура!

– Это верная новость? – спросил Тохтамыш.

– Да, великий хан, – ответили ему.

Когда опасность была близка, ордынец соображал стремительно, как дикий зверь. Другой бы раздумывал и был бы съеден. Но не Тохтамыш! Из стольких роковых передряг выходил он – и все благодаря звериной интуиции. Чуял, знал, что, задержись он хоть на час, хоть на минуту, и не сносить ему головы. А тут хромой Тимур сполз с горы и сам пришел за ним! Не поленился! Плохая новость – хуже некуда!

– Задержите Хромца! – сказал хан своим командирам, взял два десятка самых преданных людей и рванул в не известном никому направлении.

Пятью минутами спустя Тимур с тысячью бойцов пробился на тот участок, где еще недавно дрался Тохтамыш. Когда полководец увидел стяги врага, его ликованию не было предела: сейчас он отомстит за многократные предательства! Насладится унижением Тохтамыша! Он уже дал приказ – хана брать только живым! Одних татар посекли, другие сдались на милость победителя, но тут оказалось, что стяги Тохтамыша были, а вот его самого и след простыл. Так Амиру Тимуру сообщили пленные. Гневу государя не было предела.

– Всех казнить, – глядя на татар, приказал Тимур.

Пленных тотчас поставили на колени и отсекли им головы. А Тохтамыш летел сейчас прочь с поля битвы. Кругом он видел бегущих ордынцев. Он мог бы остановить часть их, вдохнуть в них надежду на победу. Мог бы! Но он уже почувствовал, что это бессмысленно. Бежали татары, кипчаки и аланы. Бежали Огланы и мурзы, эмиры и бахадуры. Наконец, он привел пестрое войско, многие не понимали даже речи друг друга. С таким войском хорошо, когда на горизонте победа, но когда поражение близко, такое войско рассыпается во все стороны, как опрокинутый из мешка горох. Не соберешь! Но сейчас можно было рассыпаться только в одну сторону – в сторону великой и самой полноводной в мире реки Итиль. Только теперь, вонзая шпоры в бока коня и то и дело оглядываясь назад, Тохтамыш полностью осознал, как хитро заставил его биться на своих условиях коварный эмир Тимур. И как же неосмотрительно с его стороны было принять бой в этом месте! Как глупо! Но ведь он, Тохтамыш, верил в победу. Как и его Огланы! И пришли они на эти берега с великими гаремами и такими богатыми обозами, как будто возвращались с рынков Шираза или Хорасана. Жены! – вспомнил Тохтамыш. – Его жены! Они ждали его на одной из этих рек, в лодках, укрытых шелковыми пологами, ждали и верили в него, потому что он так приказал им. Но до них сейчас было не добраться. Он уже ничем не мог им помочь. Главное – спастись, а жен можно было найти много. Но Земфиру, как жалко было ее отдавать врагу!

Но и красавица Земфира не стоила его священной жизни.

Десятки тысячи жен, наложниц, рабынь и слуг сейчас дожидались в укромных местах своих принцев, эмиров и беков. А те – с раскроенными черепами, изрешеченные стрелами – лежали между Кундузчей, Суоком и Волгой.

Отряд Тохтамыша поредел – во время бегства хан уже потерял с десяток человек. Лучшие ордынские нукеры стойко защищали его, хрипя, бросались на противника, принимали на себя каждый по десять врагов. Знали наверняка, что погибнут. И бились, как в последний раз, и погибали за хана.

А он бежал и от них. И проклинал Тимура. Как же он ненавидел Хромца! Лютой ненавистью! Роковой ненавистью!

Жаркая лесостепь вокруг полнилась криками, ржанием лошадей. Но все это постепенно уходило назад. Вот лесок. Они стремительно направили коней вдоль леса к опушке. Не так быстры воины Тимура, как степняки. Да еще их останавливает расправа над бегущими. Вот и край леса. Совсем близко. И тотчас ордынцы вылетели на другой отряд. Обнажили мечи, сейчас – схватка! Нукеры кольцом окружили хана.

– Стойте! – крикнул хан.

Нукеры вовремя удержали коней. Как и воины другого отряда. Не сшиблись.

– Князь, ты?! – воскликнул Тохтамыш.

Это был молодой великий князь московский и владимирский Василий Дмитриевич. Его кольчуга, лицо, шлем и плащ – все было покрыто кровью. В руке держал меч, готов был к схватке. С ним осталось тоже всего человек десять.

– Хан?! – едва узнал князь своего сюзерена.

– Он самый. Хозяин твой.

– Бежишь, стало быть, хозяин?

– Как и ты, князь.

– Так что, все кончено, великий хан?

– Пока я жив, ничего не кончено! А где твои люди? – кивнул он на крошечный отряд.

– Мертвы, да хранит Господь их души.

– Бог оказался не на нашей стороне. Ни твой, ни мой.

– Бог один на всех, – в очередной раз повторил свою фразу молодой князь.

– Я видел, как ты бился, – пропустив колкость мимо ушей, кивнул Тохтамыш. – Видел, как ты преградил дорогу той тысяче и зарубил Аргуншаха-бахадура! Я ошибался, что не всегда доверял тебе. Ты настоящий бахадур, князь! Как и твой отец!

– Рад был услужить моему хану, – усмехнулся Василий.

– Пойдешь со мной? – спросил Тохтамыш.

– Не пойду, – честно ответил Василий Дмитриевич. – Меня дома ждет молодая жена, она мне детей родить должна. А с тобой пойду – быть ей точно вдовой. Прости, великий хан, ушла от тебя удача!

– Дерзок ты! – усмехнулся Тохтамыш. – Что ж, поступай, как знаешь! Ты свое послужил. – Он, повернув коня, усмехнулся: – Слишком вы, русичи, привязаны к вашим бабам! Взял бы пятьдесят жен, так и не жалко было бы! Прощай, великий князь!

– Прощай, великий хан! – кивнул ему Василий Дмитриевич. А потом, уже вслед Тохтамышу, но для своих, добавил: – Басурманин, что с него взять? – Зло блеснули глаза молодого витязя. – Нехристь ордынский, будь ты проклят, сколько людей погубил – и прежде, и нынче!

Как Василий мог забыть сожженную Тохтамышем Москву? Десятки тысяч изрубленных единоверцев, и не только воинов, но женщин, детей, стариков. И десятки тысяч уведенных в полон, кого сразу не погубили. И как он мог забыть свой плен в Орде? И как было испросить прощения у Бога за витязей, которых сам он, русский князь, привел нынче на бессмысленную татарскую бойню и погубил ни за что? А ведь не привел бы – живы бы остались, и разбитый на голову Тохтамыш за ним бы вдогонку не бросился. Еще одна жертва, брошенная в алчную татарскую пасть.

А с Тохтамыша всё как с гуся вода. Правильно Добрыня сказал: вместо сердца – камень придорожный.

Они разлетелись в разные стороны. Князь все время уходил влево, его отряд гнал коней что есть силы. Василий Дмитриевич надеялся, что уйдет из-под левого крыла Тимурова войска. Твердил молитвы! То и дело он видел бегущих с поля брани. Это были воины разношерстной татарской армии. Они толком и не знали, куда им бежать. Чужой край, проводников нет! На место отваги в сердце пришел тупой страх. И почти все гнали коней к Волге. Проклинали хана Тохтамыша и бежали к своей гибели.

А вот князь знал, куда уходить ему. Что есть силы он торопился к реке Самаре, ближе к ее низовьям, где его ждали лодки и татарские проводники, которые верно служили ему не первый год.

Молитва помогла великому князю. И страстное желание увидеть любимую жену, в которой он души не чаял, без которой жизни себе не представлял. Его отряд ушел из-под левого Тимурова крыла, миновал татарских беглецов, подгоняемых неистовым страхом, и спустя полусуток, к рассвету, долетел до реки Самары. Еще верст пятнадцать они вели коней вдоль реки, вдоль зарослей, все оглядывались на поле. Но волна беглецов и преследователей еще не докатила сюда.

– Как у нас в народе говорят: тишком да нишком, ползком да бочком, глядишь, и выберешься, – молвил князь. – Нянька меня так учила, пока татары не забрали. Плохо будет, если сбежали наши проводники. Да не должны!

Русичи отыскали свой флот. Слава Богу, он был цел и невредим. Но проводники глазам своим не поверили.

– А где твои люди, хозяин? – спросили они.

– Все со мной, – ответил молодой князь. – А что, мало? – Он был очень зол. – Больше никого не будет. Проиграл хан Тохтамыш битву – начисто проиграл. Нам хватит несколько стругов – остальные пробейте да затопите, и поскорее.

Проводники сникли – весть была угнетающей. Лишние струги пробили и затопили у берега в камышах.

Василий Дмитриевич спешился, как и его ратники.

– Хороши лошадки, жаль расставаться, – князь притянул за морду серого в яблоках жеребца, такого сильного и легкого в беге, породистого степного красавца, поцеловал его на прощание, хлопнул по шее, мол: послужил, друже!

– Ступай теперь, – бросил он, – ищи другого хозяина!

Ордынских лошадей оставили на берегу, сели в струги и осторожно двинулись вниз по реке. Насколько же они опередили Тимурленга? – думал Василий Дмитриевич, глядя на тихие зеленые берега чудесной летней реки, над которой тучами летали стрекозы и порхали бабочки. А от берега так и шли полусонные лягушачьи трели, и плотва рассыпалась от лодки и от весел. И птицы беззаботно пели в деревьях, что склонялись над рекой. Завтра утром эта земля задрожит, как перед концом света, знал молодой князь, завтра сюда придут орды победителя Тимурленга.

На рассвете они увидели впереди устье Самары, вливавшейся в Волгу, и крепость справа по берегу. Василий Дмитриевич уже знал, что крепость-порт называется, как и река, Самар. Это был перевалочный пункт Золотой Орды, таких по Волге стояло много. При впадении в Волгу всякой другой судоходной реки, далеко руслом уходящей в материк, вырастала такая вот крепостица, или поменьше. Тут останавливались корабли, идущие из Булгар в Сарай и Хаджи-Тархан – и обратно. Великий торговый путь! Самая северная нить Великого шелкового пути. Так рассказали ему купцы.

Князь приказал остановиться у берега. Струги причалили, князь спрыгнул в песок. Тут было много татар, купцов и русских, и персидских, и все были всполошены. И вопрос был у всех один:

– Говорят, тут битва где-то рядом была? Так ли это?

– Позовите старшину, – приказал Василий Дмитриевич. – Бека вашего позовите! И соберитесь все на берегу! Говорить буду!

К нему вышел широченный пузатый старшина крепости-порта, бритый налысо татарин, в халате и кожаных сапожках, с широким поясом, при кривом мече и таком же, как серп, кинжале. Узкоглазый, самодовольный, с лоснящимся от жира лицом.

– Хан Золотой Орды Тохтамыш, наш с вами владыка, был вчера разбит недалеко отсюда, на реке Кундузча, – молвил князь. – За нами по пятам идут тумены проклятого Тимурленга – он чистый дьявол.

– Да как такое может быть, князь? – спросил недоверчиво старшина. – Чтобы хан Тохтамыш отдал победу этому чужаку?

И даже руку положил на рукоять меча. Князь переглянулся со своими.

– Видишь латы наши посеченные, басурманин? – спросил Василий Дмитриевич. – Кровь видишь на наших платьях? – Его задел недоверчивый тон старшины-татарина. – Я пришел с пятьюстами воинами, осталось десять. Скоро Волга наполнится кровью, а мимо этой крепости будут плыть тысячи трупов. Сегодня вечером вашу крепость Самар сожгут дотла, слово даю вам княжеское, что так будет… Мужики! – окликнул он русских купцов, столпившихся на берегу. Широко, с поклоном, перекрестился. – Богом клянусь, слово даю великокняжеское, если тотчас же не уплывете на правый берег, сегодня к ночи мертвыми будете. По-христиански прошу – бегите без оглядки.

– Да как же так, пресветлый князь, у нас торги! – пролепетал один из купцов. – Я тут меда привез двести бочек. Как же так?

– Тьфу, – сплюнул Василий Дмитриевич. – Хоть кол на башке теши! – он вернулся к стругу, забрался на борт. – Перебьют вас, дурачье торговое! И мед ваш выпьют. А головы ваши Хромец в бочках заквасит – он, говорят, большой любитель отрубленных голов! Дьявол за вами пришел – всё бросайте и уходите за нами. Кораблей у вас на всех хватит! – Его струг отошел от берега, бойко заработали весла. – Тимурленг на правый берег не пойдет – ему там делать нечего! Там – степи да леса! Ему бы с ханским добром разобраться! А на этом берегу ад будет! – Великий князь сокрушенно махнул рукой: – Храни вас Бог, мужики!

В то самое время, когда Василий Дмитриевич переправлялся через Волгу в районе реки Самары, великую реку пересекал и хитрый везунчик хан Тохтамыш – успел и уйти от преследователей, и найти лодки. Вот кому фортила судьба! К тому времени у него осталось только два спутника. Но на правом берегу Волги их дороги, хана и князя, уже не сошлись. Напротив – разошлись в разные стороны. Тохтамыш ушел вправо – к предгорьям Камня, в свои самые отдаленные земли, сибирские, куда бы вряд ли пошел Тимур, а Василий Дмитриевич взял курс на запад – он должен был обойти золотоордынские степи, которые вот-вот закипят после поражения, завоют и заголосят от горя, потеряв сыновей своих и дочерей, и добраться до Литвы, до своего тестя.

И уже оттуда, коли все ладно выйдет, податься в родную Москву…

Василий Дмитриевич не соврал, и русские купцы, бросившие свои товары и переплывшие на другой берег Волги, к вечеру того же дня увидели, как запылала на оставленном левом берегу крепость-порт Самар. В те дни пылали все булгарские городки-порты и по Волге, и по малым ее притокам левобережья. Угли от них только и остались и кости обожженные человеческие. И пылали все селения, и булгарские, и русские, по всем ближайшим рекам и речушкам. Основная масса бежавшего татарского войска оказалась на берегу Волги. Прижата к воде. Широта реки изумила многих. Вот подивились они перед смертью! Большинство ордынцев плавать не умели. Боялись воды. Они толком и не мылись. Салом все натирали себя – помнили заветы Колебателя мира Чингисхана: кто моется, тот доблесть с себя смывает! Так что любая река – чужая сторонка. Да и лодок у Волги не было – откуда? А сзади уже работали мечами воины беспощадного Тимурленга. Бахадуры получили приказ: никого из татар не жалеть!

Летописец Амира Тимура зафиксировал избиение татар очень красноречиво:

«Бахадуры, сев на коней, преследуя, настигли тех злодеев. Впереди них была река Итиль, глубокая и широкая, как море, а позади – сабля размером в сапог. Им некуда было бежать и негде было стоять. Они остались между двумя бедами. И многие из них утонули в море бренности – и лишь немногие уцелели. Их дети, жены и дочери стали добычей, взяли также и их имущества».

Великая армия Тохтамыша была уничтожена на берегах Волги. Десятки тысяч трупов плыли вниз по реке, другие десятки тысяч, иссеченные, лежали по всей округе. Каждому воину-чагатаю достался целый табун лошадей противника. Был полонен огромный гарем Тохтамыша, где только жен насчитали более сотни. Женский трофей оказался так велик, что летописец отметил: только одному Сахибкирану досталось пять тысяч юных дев. А ведь у него были сотни полководцев и командиров на такую армию, и все знали – Амир Тимур не жаден, он щедро делится добычей, живым товаром в том числе. Жен Тохтамыша, красавиц, дочерей самых важных нойонов Золотой Орды, ждала адская участь. Наказание им придумал мстительный Амир Тимур – так он решил посчитаться с Тохтамышем, которого ему не удалось изловить. Ханские жены были отданы лучшим его бахадурам: нагими, лишь в драгоценностях, молодые женщины прислуживали на ежедневных пирах победителям, а те, напившись, пользовали их тут же, на глазах у всех, когда была нужда. Позже их продадут на рынках востока, как обыкновенных рабынь, чтобы ни одна не вернулась в Орду. Эта судьба досталась и любимой жене Тохтамыша – Земфире.

Вакханалия на берегах Итиля – Волги – длилась двадцать четыре дня. Затем ополовиненная армия Тимура, которой тоже пришлось несладко, нагруженная добром, с миллионным табуном только лошадей, десятками тысяч повозок, двинулась на восток. Но уже по дороге, получив известие из Самарканда, что в Иране бунты, Амир Тимур оставил армию и с несколькими туменами быстрым маршем двинулся на родину. Его ждали новые битвы, которые не прекращались в жизни великого завоевателя никогда. Подобно Чингисхану он был азиатским богом войны, и эта участь его полностью устраивала.

…В середине осени 1391 года, когда русские леса щедро окрасились густой желтизной и багрянцем, в открытые ворота Москвы влетел десяток всадников. Торговый люд поспешно расходился в стороны – тут враз сшибут и затопчут. Кони были взмылены, что означало – торопились гонцы. Впереди на белом ретивом коне, в красном кафтане литовского шитья, сидел молодой человек с русой бородкой. Отряд приближался к великокняжескому терему. У ворот стража хотела было скрестить бердыши, да молодой предводитель отряда, вздернув коня на дыбы, живо бросил:

– Что, лопухи, не узнали?! Хозяина своего не признали? Отвыкли, черти? Хозяйку-то хоть мою сберегли? Обеих хозяек?

– Господи, – пробормотал первый из стражников и наспех перекрестился.

Второй, оттолкнув бердыш, медленно опустился на колени и стал креститься:

– Батюшка наш вернулся! Батюшка родной!

– Как не сберечь, – едва промолвил первый. – Каждый из нас, дворовых, за обеими княгинями приглядывал. И за великую княжну, и за матушку великую княжну жизни бы отдали, коли бы надо было.

– То-то же, – довольный, бросил молодой воин. – Открывай ворота! Ох, Добрыня, добрались-таки с Божьей помощью!

– Воистину так, великий князь! – отозвался бородатый воевода.

Ворота тотчас распахнули. С той же прытью всадники ворвались и на княжеский двор. Едва признав хозяина, попадала на колени вся дворня, что была тут, и вот уже заливались слезами мамки и няньки, вся прислуга, что гурьбой вывалила из терема. Такие вести в мгновение ока разносятся.

А потом на красное крыльцо выбежала и Софья, увидев гостя, покачнулась, схватилась за деревянный резной разукрашенный столб. Великий князь спрыгнул с коня, влетел по ступеням на крыльцо.

– Живой, живой, – заливаясь слезами, только и твердила Софья, едва справляясь с речью, а глаза уже горели счастьем.

Василий бухнулся на колени, обнял ее ноги. Как он мечтал об этих мгновениях!

– Софья, Софьюшка, – только и твердил он.

– Где же ты был все это время?

– У твоего батюшки, дай Бог ему здоровья, едва добрался до него, окружными дорогами шли – дабы врагам не попасться. Софьюшка, милая, – голос его предательски задрожал.

Василий прижался лицом к ногами жены, но отвернулся, чтобы никто не видел его таким – негоже на людях-то плакать великим князьям. Тут выскочила на порог и Евдокия Дмитриевна, увидев сына, обнимающего жену, задохнулась от чувств, мигом заревела, но тоже счастливо и тихо.

– Вернулся наш Васенька, – только и пробормотала вдова великого князя московского Дмитрия Донского. – Вернулся сыночек…

– Помогла икона «Благодатное Небо», Василек мой, – горячо шептала Софья. – Слышите, матушка, помогла?!

– Помогла Богородица, – утираясь ладонью, кивала Евдокия Дмитриевна. – Я знала, Софьюшка, что так будет, все наперед знала…

В те же дни и хан Тохтамыш возвращался домой, в Сарай, и тоже окольными путями, но только из Сибири, самой дальней окраины своего почти безбрежного царства. С великой оглядкой возвращался из-за Камня Тохтамыш, везде ждал предательства. Побитый хан-беглец! Он еще не знал, как его встретят. Простят ли ему погубленную армию? Простят ли ему отважных степных бахадуров из родовитых семейств? Простят ли важные беки красавиц-дочерей, отданных хану в жены? Но Тохтамышу вновь крупно повезло. Удача не оставляла его. Что думали о поражении в Орде? Великая беда! Но все уже знали, что многие храбрые воины бежали с того поля битвы, а противник, Тимур-Хромец, был очень силен и коварен, это мог подтвердить любой татарин, ходивший в походы в Азию. Так стоит ли винить одного только хана в этой беде? Битва была честной. Долго готовились, месяцами искали друг друга, выбрали-таки место битвы. Сшиблись лоб в лоб – кто сильнее.

Оказался сильнее и удачливее проклятый эмир Тимур.

И теперь родовитые татары желали только одного – отмщения. За славных бахадуров-сыновей, утонувших на далеких реках, за их обесчещенных сестер. До Сарая уже дошли слухи, как поступил Тимур с ханскими женами – их превратили в рабынь и продали в гаремы Мавераннахра, Хорасана, Ирана, Фарса и Багдада.

Но подрастали другие сыновья, они уже держали в юношеских руках кривые сабли и, услышав о семейных потерях, о навсегда утраченных старших братьях и сестрах, готовы были мстить.

Поэтому, когда Тохтамыш вернулся в Сарай, ему неожиданно поклонились и потребовали возмездия. Через год или два, или три, как Орда наберется силы. И возмездия – страшного!

Настроение золотоордынских беков полностью соответствовало настроению хана. Когда страх за свою жизнь прошел, Тохтамыш сумел оценить потерю. Ярость душила его, когда он думал, что его любимая красавица жена Земфира ходила по рукам бахадуров ненавистного Хромца, а потом была продана в рабство и сгинула в неволе.

– Мы отомстим за наших братьев и отцов, наших сестер и жен, – появившись в Сарае, сказал хан перед ордынской знатью. – Я клянусь вам – день этот не за горами.

Но прежде он решил заручиться дружбой верных союзников. Тохтамыш послал гонцов в Египет, к мамлюкскому султану Баркуку, с предложением заключить стратегический военный союз против разрастающейся державы Тимурленга. А во вторую очередь отослал гонца в Литву, с тем же предложением. Тохтамыш всем настоятельно твердил, что из Азии идет страшная сила, с которой надо бороться сообща, не жалея сил. И конечно, он отправил гонца в Москву, к Василию Дмитриевичу, чтобы тот не забывал, что на Кундузчу пришел с малым отрядом и тем самым подвел его, своего владыку. Дело не закончено – и решающая битва впереди. Ведь рано или поздно, только дай время, чертов Хромец доберется и до Московии, ордынского севера. И все это были дела самого ближайшего будущего, и всем стоило поторопиться укрепить силы.

Василий с великой честью принял ордынского посла и сказал ему, что хочет лично посетить хана в Сарае. Разумеется, просто так Василия Дмитриевича и волшебным калачом было не заманить в ненавистный Сарай, где он провел пленником три года. Но пришла нужда, да еще какая, а тут и предлог нашелся – с дарами приехать к «родному» хану и поклониться тому в ноги.

А нужда возникла и впрямь серьезная. Уже не один десяток лет быстро растущий Нижний Новгород, богатый торговый город на Волге, оспаривал великое княжение у Москвы. Русские города активно перетасовывались в жадных руках князей, потомков Рюрика. Когда-то Суздаль подчинялась Владимиру, но потом все изменилось, и в первую очередь с ростом Москвы. В середине четырнадцатого века образовалось мощное Суздальско-Нижегородское великое княжество. Но древняя Суздаль понемногу хирела, отдав первенство молодому Нижнему Новгороду, который вырос на самых активных торговых путях. Туда перенес столицу великий князь Константин Васильевич, вышедший из того же корня Ярославичей, что и князья Московские. Константин даже пытался в 1353 году вырвать в Орде ярлык на великое русское Владимирское княжение у Ивана Красного, отца будущего Дмитрия Донского, но хан Джанибек поостерегся чрезмерного усиления у себя под боком столь амбициозного Нижнего Новгорода, который вел не только обширную торговлю, но и деятельную внешнюю политику, военную в том числе, и оставил ярлык за более отдаленной Москвой. Пусть еще поспорят друг с другом, пусть за ножи схватятся, а Сарай им в очередной раз судьей будет. Одним словом, Нижний Новгород и Москва стали главными соперниками среди русских княжеств, а ярлык на великое княжение Владимирское стал яблоком раздора между ними. До тех самых пор, пока Дмитрий Константинович, великий князь Суздальский, не отдал в 1366 году свою красавицу-дочку тринадцати лет Евдокию за пятнадцатилетнего Дмитрия, сына Ивана Ивановича Красного, великого Московского князя. И наступила с тех пор тишь да благодать меж двух семейств Рюриковичей.

Но после смерти Дмитрия Константиновича в 1383 году в Суздальско-Нижегородском княжестве все изменилось. Братья и внуки сцепились друг с другом, то и дело обращаясь за помощью и к Орде, и к первопрестольной Москве. В разное время и великий митрополит Алексий мирил их, и Сергий Радонежский, и даже Дмитрий Иванович Донской. Нижегородские бояре видели слабость своих правителей и все чаще посматривали в сторону крепнущей Москвы. Дело сложилось так, что в Нижнем Новгороде даже образовалась промосковская боярская партия. И купцам Нижнего тоже хотелось мира и безопасной торговли, и они завидовали великокняжеской Москве, номинальной хозяйке всех русских северо-восточных княжеств от древнего Великого Новгорода до границ Литовского государства на юго-западе.

В 1392 году ладьи Василия Дмитриевича, великого князя Московского, причалили у южных волжских берегов, перед самым Каспием, откуда до Сарая было рукой подать. Корабли были гружены-перегружены, и в первую очередь – подарками хану Тохтамышу. С князем вернулся и недавний ордынский посол в Москву, которому Василий Дмитриевич много добрых слов сказал о своем хане. Будто не было между ними ни разногласий, ни сожженных городов русских, ни смерти тьмы русских людей. Путешественники-дипломаты купили в окрестностях Сарая сотни лошадей и верблюдов, повозок, все богатства сгрузили и двинулись в путь.

Давняя тоска вернулась и теперь будоражила Василия Дмитриевича – когда-то по этим степям они носились вчетвером: он, его друг Митька, Насима и Амира. Вот было время! Горячий степной ветер гулял в юных сердцах, трепал волосы, наполнял души мечтами о скорой свободе и великих подвигах. О долгожданном возвращении домой. И любовь тоже была, ослепительная любовь, и окрыляла пуще всего остального. И сейчас была любовь, самая главная в его жизни, но великие заботы легли на плечи молодого князя, заставили его превратиться и в опытного воина, и в хитрого и осторожного политика, как завещал ему отец, великий герой Руси, незабвенный Дмитрий Иванович, прозванный всем русским миром Донским.

Вскоре богатый караван въехал в ворота столицы Золотой Орды.

Они не виделись год – сюзерен и его вассал – с тех самых пор, как столкнулись на опушке леса и едва не сшиблись в схватке, в пылу не признав друг друга, потому что оба во всю прыть удирали от чагатаев грозного Тимурленга. И давний плен Василия, когда он был заложником в Орде, и битва на далекой Кундузче, и бегство от всесильного Амира Тимура сблизили их. Скрывать друг от друга было нечего – отважно сражались, и бежали, сверкая пятками, тоже всем на зависть.

Весть о приезде опередила великого князя – посол прибыл в Сарай первым, рассказал, как его приняли в Москве, какие песни великий князь пел во славу великого хана и сколько добра привезли щедрые русичи.

Тохтамыш был рад этой встрече.

– Князь Василий! – вставая с подушек, воскликнул он, когда знатный москвитянин вошел в залу, увешанную коврами и оружием.

Всюду стояла охрана. Василий Дмитриевич опустился на колени перед сюзереном и невольно оглядел залу. Когда-то здесь, на глазах всего ордынского двора, он продемонстрировал свое воинское искусство – победил в «дружеском» поединке зарвавшегося родовитого хвальбушу татарина. Теперь же осиротел Сарай. Более половины вельмож сложили головы на далекой Кундузче, Суоке, утонули в Волге. И канул в Лету весь гарем Тохтамыша, как рассказали князю Василию, и в первую очередь ослепительная красавица, любимая жена хана – Земфира.

Тохтамыш сам подошел к московскому князю, за широкие плечи поднял его с колен, обнял как родного сына. Хану было далеко за сорок. Вся его жизнь сложилась из дикой вражды с подобными себе, лютой мести, вероломных предательств, неуемных желаний и страстей, из яростных попыток забраться на самую верхушку горы, растолкав всех руками и ногами и оставив внизу океан крови, пролитой им, океан, который омывал эту самую гору. Но надо отдать ему должное – он добрался до вершины своей горы и теперь оглядывал с нее подлунный мир и пил вино и кумыс за свое здоровье – ничье здоровье более и ничья жизнь его не интересовали. В этом князь Василий был уверен наверняка. Хан оглядывал горизонт хитрым татарским глазом и строил планы – один мрачнее другого.

И об этом русич знал тоже.

– Здравствуй, великий хан, вот и встретились, – сказал Василий Дмитриевич.

– Истинно так, слава Аллаху.

Василий отметил: Тохтамыш сильно изменился лицом. Так бывает: жив и здоров человек, бодр и весел, и вдруг стареет – разом. Новые морщинки прорезают его лицо, тускнеют глаза, меняется взгляд. Это все великие заботы, которые бьют нещадно, тенью ложатся на весь облик человека. Василию Дмитриевичу рассказали, с каким тяжелым сердцем побитый Тохтамыш возвращался в свою столицу, всё думал: убьют – не убьют за поражение? А то ведь зарежут как барана – и дело с концом. Но и сам он, Василий, тоже переменился за этот год. И душой, и лицом.

– Ты изменился, – словно читая его мысли, заметил вдруг проницательный Тохтамыш.

– Заботы, великий хан, куда от них деться?

– Твоя правда. Говорят, подарки привез своему господину? И другу, конечно, другу! – радушно добавил он.

– А как же без подарков? – удивился московский великий князь. – Мы, русичи, щедрые, особенно к дорогому великому хану, нашему царю и покровителю.

Долго Тохтамыш осматривал привезенные богатства, где роскошные меха были первым и лучшим подарком. Не считая сундуков с каменьями, золотом и серебром. Недаром же Москва была первопрестольной и собирала за татар дань со своих же князей, недаром одну из трех монет, по завету Калиты, его праправнук откладывал в свою кубышку.

– Хороши подарки – угодил господину! Щедр ты, князь Василий! – довольный, рассмеялся Тохтамыш. – Для такого гостя и великий пир устроить не грех, что скажешь?

– От пира да на весь мир не откажусь, великий хан, – сразу ответил Василий. – Мы, русичи, пировать тоже любим.

– Добро говоришь, сегодня и устроим. Я тебя наложницами, подобными райским гуриям, награжу – и лучшими из лучших! – любись с ними сколько хочешь. И бери сколько хочешь.

– Нет, великий хан, – замотал головой Василий. – У меня дома жена.

– Знаю, что жена, знаю, что Софьей зовут. Дочь великого князя Витовта. Ну так она дома, а ты в Орде, в Сарае. Что не так?

– Нет, великий хан, выпью столько, сколько ты скажешь. Вернее, – он приложил руку к груди, – сколько душа и нутро позволят. Но жену я люблю и греховодничать не стану. Таков наш закон. Русский. Мой Бог все видит. И потом, Софья моя – цвет моей жизни. И счастье мое. Выйду за ворота Кремля – и уже по жёнке своей скучаю. Вот и сейчас сердце ноет. Так что не обессудь. Отец мой, Дмитрий Иванович, таким же верным был.

– Ладно, подшутил я над тобой, – снисходительно рассмеялся Тохтамыш. – Знаю, как вы привязаны к своим бабам. Не понять мне этого, – развел он руками. – Но твой закон я уважаю. И тебя, его исполняющего, уважаю еще больше.

– Благодарю тебя, великий хан, – поклонился князь Василий. – Однажды ты мне уже сделал подарок – и я буду благодарен тебе за него всю жизнь.

Тохтамыш усмехнулся:

– Насима…

– Она самая.

– Я так и не спросил тебя – что стало с ней? Где ты ее потерял?

– Простудилась в дороге и умерла, – глазом не моргнув, соврал Василий Дмитриевич. – Еле пережил ее смерть, Богом клянусь, – а тут уже не врал! – Первая любовь. Никогда ее не забуду.

Что ж, он мог солгать. Все преследователи-татары легли той ночью в степи, порубленные русскими богатырями. И никто бы не донес Тохтамышу о той стреле, которая поразила Насиму в самое сердце, когда она закрыла собой любимого юного князя, отданного ей, послушной рабыне, на попечение.

Во время пира, когда все были пьяны и веселы, когда завывала и бренчала на один лад музыка бескрайних татарских степей, когда полуголые танцовщицы в газе извивались змеями перед ханом, его приближенными и знатными гостями, умело завлекая их и распаляя желание, Тохтамыш спросил:

– А теперь скажи мне, князь Василий, но только честно скажи. К чему столько подарков? Ты превзошел всех предыдущих дарителей из русских княжеств. Что ты попросишь у меня завтра? А ведь ты попросишь…

– Так давай отложим до завтра этот разговор?

– Я изведусь от любопытства, клянусь Аллахом. Говори сейчас – это не просьба – приказ.

– Хорошо, коли так, – держа кубок в руке, кивнул Василий. – Подарки я от чистого сердца привез, чтобы тебе приятное сделать, уважение выказать.

– Говори, лукавец-московит, – рассмеявшись, потребовал Тохтамыш. – Говори.

– Твоя воля. К разговору я готов. – Он и впрямь не один день готовил эту речь. – Наследники нижегородских князей переругались друг с другом, покоя от них соседям нет. Друг другу в глотки вцепились. – Василий Дмитриевич опрокинул кубок – махом выпил до дна. – Нижний делят, Суздаль делят, Городец делят – все свои вотчины, одним словом. Не поймешь, что завтра выкинут. Был у них серьезный правитель – Константин Васильевич, князь Суздальский и Нижегородский, прадед мой по матери. Андрей был старшим его сыном, да умер быстро бездетным. Трон занял второй сын – Дмитрий Константинович, дед мой, он тоже правитель был хоть куда. Все с дедом моим другим, великим князем Московским, воевал, пока не породнился с Москвой. Были сильные нижегородские князья, да вышли все. Борис, третий сын, у тебя Нижний долго выпрашивал, в ногах валялся, за тобой таскался повсюду, да слишком он слабовольный для правителя, ни рыба ни мясо, а сыновья Дмитрия Константиновича – Семен и Василий Кирдяпа, дядья мои – Суздалем одним не наелись, всё большего хотят. Дядю своего Бориса ненавидят, да и друг друга тоже. Городец до крови делят. Вот-вот войной друг на друга пойдут. Иметь таких соседей – как через уголья босиком ходить. А Москва покоя хочет и мира. Торговли безбоязненной. И нас они, изверги нижегородские, издергали: то один помощи просит, то другой, а коли надо – предадут в любой день и час, потому что ненавидят Москву и боятся пуще всех остальных.

Тохтамыш отпивал вино и кивал:

– Знаю, князь Василий, все дела нижегородские. Должен знать. И я от них устал. Хотя поначалу весело с ними было, с проказниками.

– Вот и я о том же, только мне с ними совсем невесело, – кивнул Василий Дмитриевич. – А как от них свои бояре-то устали! И купечество. И крестьяне тоже маются да молятся, чтобы жизнь спокойная наступила, чтобы пахать, сеять и убирать урожай спокойно можно было. А главное, чтобы хозяин был один. И с твердой рукой, – Василий сжал крепкий молодецкий кулак: – Вот как у меня, к примеру.

– Так чего ты хочешь, князь Василий?

– Отдай мне Нижегородскую землю, великий хан, я там быстро порядок наведу. И будет в Нижнем спокойно как в Москве. И для тебя я двойной ясак с них соберу – за спокойствие как не расплатиться?

– Ну и хитер ты, князь Василий! – рассмеялся хан Тохтамыш. – Сколько раз я тебе говорил о том, а? И когда мальчишкой ты был, рос у меня на глазах, и когда юношей стал, и когда в отважного бахадура превратился. И теперь от своих слов не откажусь! Ой, князь Василий, развеселил ты меня…

– Только отдай в потомственное наследство, – как ни в чем не бывало продолжал Василий Дмитриевич, – чтобы власть Москвы узаконена была в Нижнем Новгороде, чтобы никто косо на меня и моих людей там не посмотрел. Чтобы ни бунтов не было, ни войн.

– Так у князя Бориса двое сыновей есть – Иван и Данила, твои, Василий, ровесники и твоя кровная родня. Куда их денешь?

– Найду куда. Они такие же, как и отец их. Мало что могут сейчас и что смогут потом. Семен и Василий Кирдяпа, их двоюродные братья и первые по старшинству – вот кто ненавидит и презирает этих двух лбов, а Иван и Данила – Семена и Василия. Грызть они будут друг друга до смерти, годами и десятилетиями, рати друг на друга водить, земли разорять. Уже вижу пепелище и черный дым над Суздальско-Нижегородскими землями.

Это была чистая правда. Не сказал только Василий Дмитриевич, кого ненавидел он и кому бы глотку своими руками перерезал – Семену и Василию Кирдяпе. Своим родным дядьям по матери. Это они десять лет назад убедили москвичей открыть ворота проклятому вероломному хану, который сейчас сидел перед ним, и тот устроил великую и страшную московскую резню. Его мать, Евдокия Дмитриевна, сестра их, едва ноги унесла из Москвы.

– Да, взаимной ненависти в вашем княжеском роду хватает, – усмехнулся Тохтамыш. – Такого я наслушался от ваших князей друг о друге! Как песни слушал – усладу для татарского сердца! Но вечно их слушать дело дурное – отрава.

– Вот и я о том же, великий хан. И к тебе эти супостаты на поклон ездить по десять раз в году будут – клеветать друг на друга. Тебе их даже звать не придется. Они тут свои шатры поставят. В Сарае. Спать у твоего шатра улягутся, а с утречка да с лыка на мочало. Умучают еще.

– Ну так я прикажу их зарезать, коли устану от них, – отпивая вино, усмехнулся Тохтамыш. – Чего мне стоит?

– Дай мне ярлык, великий хан, я сам с ними справлюсь. А самое главное, все миром сделаю. Скажу тебе честно, – он даже голос понизил, – у меня много своих людей в Нижнем. И прикормленных, и верных сердцем. Потому и знаю, чем дышит и о чем мечтает город. Нижегородцы и Семена с Василием Кирдяпой, то есть Дмитриевичей, терпеть не могут, и Данилу с Иваном, то бишь Борисовичей, не любят и тоже презирают, потому что те не на своем месте оказались. Здоровые, мордатые, да глупые. Все, у кого голова на плечах, мечтают о том, как бы им под Москву попасть, чтобы в мире жить, детей рожать и царю Ордынскому вовремя дань платить. – Василий для убедительности кивнул: – Слово даю: мир принесу на землю нижегородскую. Все супостаты заткнутся. И при мне супротив Орды никто не пойдет. Только послы с мешками серебра и сундуками с золотом приезжать будут, тебе кланяться.

– Славно говоришь, князь Василий. Язык твой сам как золото.

Вдохновленный своей же речью, Василий поднял вновь наполненный заботливой прислугой кубок и разом выпил его:

– Фу! – выдохнул он. – Так что скажешь, великий хан?

Тохтамыш поглаживал острую, тронутую сединой бородку.

– Подумать я должен, князь Василий. Завтра разговор продолжим. А подумать, клянусь Аллахом, есть над чем.

Через месяц Василий Дмитриевич, великий князь Московский, возвращался домой еще и наследственным хозяином Нижнего Новгорода, а с ним Городца, Мещеры, Торусы и Мурома. Расщедрился хан Тохтамыш, растопил его сердце московский вассал и друг. А ведь Торуса и Муром никогда и не принадлежали потомкам Мономаха, а были уделом князей Черниговских. Но хан рассудил так: на князя Василия Дмитриевича он может положиться, а вот на остальных в полной мере нет, а на кого и совсем не сможет в роковой-то час. Впереди была новая война с Тимурленгом, и кто ведает, как повернут те русские князья, которых он толком и не знает, которым в душу не успел заглянуть. Что от них ждать? А вот князь Василий, – хоть и молодой, но мудрый не по годам, – как ни крути, был свой человек.

Корабли шли тяжело, на веслах, противоборствуя сильному течению Волги, устремленной всей мощью к далекому Каспию, оставшемуся за спиной. Но и гребцы княжеские были хоть куда – богатыри-молодцы. В таких руках, после двухнедельного плаванья, и мечи пушинками станут. Еще и петь успевали – вот какая сила в груди бурлила у молодцов.

Красота стояла повсюду упоительная. Желтели волжские леса по обеим берегам Волги. Осень вступала в свои права. Плескались темно-свинцовые волны с короткими белыми загривками, разбивались о борта головной княжеской ладьи с резной птицей Феникс на горбатом носу. Задувал пронзительно свежий ветер, трепал шевелюры гребцов.

– А Улану-то я завидую, прости Господи, – хитро молвил Добрыня, стоявший у борта со своим князем. Он кивнул назад: – Тешится подлец!

На втором струге плыл татарский царевич Улан – Тохтамыш дал его князю Василию с тем, чтобы Оглан по всем правилам возвел Василия Дмитриевича на великокняжеский Нижегородский стол. А то московский великий князь на самозванца будет похож: мол, ты, Борис Константинович, вон пошел с трона-то, теперь я тут хозяин. Нет, потомок Чингизида должен был лично созвать всех бояр нижегородских и прочитать перед ними волю хана Тохтамыша. Все должны были сакральную печать увидеть, где написано: «Царь».

А завидовал Добрыня принцу потому, что тот на свой личный струг целый десяток невольниц затащил, небольшой гарем, и сейчас рабыни ублажали его как могли, а могли они многое; да еще музыкантов Улан прихватил. От нытья их инструментов у любого порядочного русского в животе ныло, они в Орде москвитянам надоели хуже смерти, а татарину вот нравилось: родные всхлипы!

– Ты бы тоже мог пару-тройку персиянок и татарок взять, – не менее хитро заметил князь Василий. – А то и пяток. В дорогу-то? Чего не взял? Тохтамыш и полсотни отдал бы – добрым был хан.

– Ну да, наших молодцов смущать? – возмутился Добрыня. – Что я, изверг что ли? Превратить корабль в похабное место? Да и ты бы не позволил, хитрец… Не позволил бы?

– Не позволил бы, – весело и серьезно одновременно покачал головой Василий Дмитриевич. – Не в бровь, а в глаз попал.

– Ну вот, так чего дразнишь?

Василий весело оглянулся на него.

– Посмотреть, как у тебя слюни потекут.

Добрыня Никитич покачал головой:

– Жестокий ты, князь.

– Очень жестокий. Тебе и Орды хватило для этого дела. Красотой берегов наслаждайся, да вином, его у нас – бочек сто или двести.

– Хорошо, что напомнил. Вот пойду щас и напьюсь вволю.

– Ну-ну.

Гребцы пели. Василий Дмитриевич задумался, и дум этих была добрая сотня. Вернее, злая. Тохтамыш верил ему, это хорошо. Но погибни хан в битве, или что другое случись с ним, Орда к Москве враз перемениться может. И встанут все нынешние враги против первопрестольной стеной.

Тем временем оборвался сосновый лес, тянувшийся вдоль песчаного обрыва, и открылся широкий приток Волги по правому от ладьи, идущей вверх против течения, берегу.

Добрыня кивнул на устье реки, разрезанное длинным лесистым островом:

– Помнишь, Василий, речку-то? Как мы по ней уходили? И остров этот?

– Она самая? – отвлекся от своих мыслей Василий Дмитриевич. – Самара? – нахмурился он. – Так, кажется, зовут ее?

– Ага, – отозвался богатырь. – А вон и пепелище – все, что от крепости осталось. От порта булгарского. Как ты их уговаривал бежать на другой берег, купчишек-то, а? – Добрыня рассмеялся: – Помню я того рыжебородого. У меня, говорит, торги, я сто бочек меда привез. Чуть не плачет. А ты ему: вот Хромец твой мед и выпьет, а голову твою дурную в бочке заквасит.

– Помню его, – отозвался князь. – Интересно, выжил купчишка-то? Не всем ведь ума хватило перебраться на другой берег.

А этот берег смотрелся голым и одиноким. Сожженный год назад булгарский порт выглядел удручающе: черные остовы крепости только и остались.

– Никто тут строиться больше не хочет, – вздохнул Добрыня. – Весь этот берег Волги кладбищем стал. Слава татарская тут и угомонилась. Но мы от этого только в выгоде.

– Да только насколько угомонилась? Вот ты Хромца-душегуба вспомнил. Мне Тохтамыш сказал после всех пиров и своих дарственных: помни, князь Василий, придет год и месяц, день и час, когда я потребую тебя под свои бунчуки и стяги – пойдем на Тимурленга. Пойдем и порвем его. Голос Тохтамыша до сих пор в ушах стоит. Не шутил хан. Ой, не шутил.

– Видать, мало ему. Ну так с гордыней Тохтамыша никто не поспорит. Тут он у дьявола в первом ряду.

– Точно, – усмехнулся Василий Дмитриевич. – И ведь придется идти, коли позовет нехристь. Не просто же так он мне ярлык дал на Нижний. И теперь полутысячей воинов я уже точно не обойдусь.

– Ну, до этого еще дожить надобно. Когда позовет, тогда и будем думать.

– Тоже верно. Сейчас другие заботы – сердце от них заходится, восторг душит. – Князь Василий ударил кулаком в перстнях по широкому борту ладьи. – Только бы все вышло!

– Постараемся, Василий Дмитрич. На то мы и москвитяне – самый умный и хитрый народ. Помимо хазар, конечно. А среди русичей самый-самый. Нас в двери не пустят – в окошко залезем. В окошко не пустят – в печную трубу ужом проползем. Печь затворят – мышью через подпол проскребемся. Но свое получим.

Великий князь Василий Дмитриевич уже смеялся шутке друга. Гребцы-витязи поглядывали на них, улыбались. Умел Добрыня Никитич поднять дух. И впрямь, теперь у них была особая и сложная забота – утвердиться на земле Нижнего Новгорода. Это была бы великая победа! Отец смог бы гордиться им. Как и все предки. Раздвинуть пределы Москвы до отдаленных волжских берегов! О таком потомки Калиты прежде и не мечтали! Если он сумеет все сделать быстро и четко, то не успеют баламуты нижегородцы и глазом моргнуть, как попадут под власть великого Московского княжества. Но тут без хитрости и коварства обойтись никак не получится.

Через несколько дней княжеские ладьи вошли из Волги в устье самого широкого ее притока – величавой Оки – и, налегая на весла, тоже двинулись против течения; и сразу им открылся красивый обширный город с деревянной крепостью, одной белокаменной башней и посадами с богатыми теремами – это и был Нижний Новгород, куда ему, московскому князю Василию, скоро придется вернуться, но уже хозяином, ставленником Орды. На противоположном берегу решили отдохнуть и заночевать. Осетров с икоркой отведать, вина испить. Причалили. На закате отправили на городской берег пару лодок – добытчики и осетров привезли, и стерляди, и раков, кому охота будет, да несколько человек не вернулось. Так задумал Василий Дмитриевич. В Нижнем очень ждали вестей от московского князя – добрых для себя и своих единомышленников, но и опасных, не без этого.

У костра, запивая печеную рыбу вином, вдыхал Василий упоительную речную свежесть. Слушая тихие накаты волн и распевы сверчков за спиной, молодой великий князь смотрел на ту сторону Оки. Там, прямо за лунной дорожкой, сверкавшей на воде, высился на фоне синего неба черный кремль и горели редкие огни. В нижегородском великокняжеском тереме, мог предположить Василий Дмитриевич, пребывал сейчас в тревожных раздумьях князь Борис, его родственник. Тяжело достался родственнику этот престол, отдавать еще тяжелее будет. Но уже один раз отдал – опыт есть. Но он, великий князь Василий Дмитриевич, должен в первую очередь о Москве заботиться и о спокойствии на Руси, коли хан ему благоволит, и не мучиться совестью. Тем более, что он сам имеет все права занять нижегородский трон, как правнук того грозного князя, который этот трон и воздвиг на Волге. Рядом, под теплым покрывалом, мерно похрапывал у огня Добрыня. И все-то во сне тянулся к теплу.

– Эй, – окликнул Василий Дмитриевич сторожевого. – Проследи, чтобы Никитич во сне бороду не опалил. С тебя спрошу.

– Да, великий князь, – весело отозвался молодец и широко зевнул.

Пора и ему спать, подумал Василий Дмитриевич, тревожные думы о будущем совсем измотали его.

Спали часов шесть, хватило, и перед самым рассветом флот князя Василия снялся с места и на веслах пошел вверх по реке.

На левом берегу Оки, в Коломне, пограничной столице великого Московского княжества, в своем неприступном каменном тереме, готовом к любой осаде, Василий Дмитриевич собрал военный совет. Он говорил долго и убедительно, слушали его с величайшим вниманием. И как же иначе – они задумали военный переворот. Но переворот, одобренный Ордой, а это самое главное. Сейчас в Нижнем их многочисленные сторонники готовили на всякий случай мечи и топоры, кинжалы и луки.

– Дай Бог, все обойдется без крови, – сказал Василий Дмитриевич. – Я не хочу бойни. А для такого крутого поворота дела внезапность нужна – стремительный бросок.

– Ничего, великий князь, коли надо, то в волков обратимся, – подхватил Добрыня Никитич. – Не впервой.

– Вся надежда на тебя, принц Улан, – Василий уважительно поклонился Чингизиду, и тот ответил поклоном: знал, что хозяин ценит молодого русского князя. – И грамоте нашего великого хана, да благословит его Бог. Когда она прочтена будет, никто уже не помыслит руку на меч положить.

– Это правда, воля хана неоспорима, – согласился Оглан. – А кто помыслит чего, того мы страшной смертью накажем. Кожу заживо сдерем, чтобы неповадно было Сараю перечить.

Василий Дмитриевич переглянулся с Добрыней – принц Улан был настроен серьезно. Сейчас это было им на руку.

Такие вести разносятся по земле с удивительной быстротой. Видели нижегородцы, как мимо них четыре месяца назад проплывала флотилия великого князя Московского. Грозно смотрелась! Князю Суздальско-Нижегородскому Борису Константиновичу о том донесли.

– Куда может плыть великий князь? Там одних ладей больше двадцати! – восклицал пожилой монах-духовник князя Патрикей, заведовавший многими делами хозяина, и светскими, и духовными. Был он худ, темен лицом, в черной рясе до пят, с длинной седой бородой. Зато глаза как горели – истово! – в любом греховоднике дыру бы прожгли. – Только в Орду! А почему столько ладей, да все в щитах, и такая охрана? Дары везут! Золото и серебро! И меха, небось. Москва мехами богата! – Патрикей как в воду смотрел. – А зачем такие дары? Да чтобы хана умаслить.

– Далеко смотришь, – с усмешкой покачал головой стоявший тут же первый из вельмож князя – боярин Василий Румянец, в красном кафтане, дородный, хитрый взглядом. – Зоркий ты, Патрикей! Аки сокол.

Священник отмахнулся от боярина, имел такое право при дворе.

– А зачем его умасливать? – продолжал Патрикей. – Они не враждуют. Всем известно, что хан Тохтамыш благоволит этому мальчишке – князю Василию. Твоему племяннику, кстати.

– Седьмая вода на киселе он мне, – мрачно проговорил князь, сидевший на троне, доставшемся ему и впрямь случайно, да после многих унижений в Орде.

Первый раз он выпросил ярлык на княжение, но потом племянники, сыновья его старшего брата Дмитрия – Семен и Василий Кирдяпа, отбили тот желанный приз. Те еще хитрецы! Борису достался Городец. Но мало ему было. И он по второму разу пустился во все тяжкие – поехал в Орду, но там узнал, что хан Тохтамыш ушел биться с Хромцом Тимуром в дальние дали, куда-то в Персию, нагнал его спустя месяц, ходил с ним еще целый месяц и клянчил ярлык – и получил его. Вернулся домой униженный, но князем Нижегородским. И было это всего два года назад. И тут вдруг на горизонте, заслонив солнце, черной тучей явился старший сын знаменитого полководца Дмитрия Ивановича Донского, чей авторитет среди русских князей был непререкаем, даже среди тех, кто ненавидел московского князя и боролся с ним всю жизнь. Сердце ныло от всех этих неприятностей! Ныло и ныло… Чертов Василий Дмитриевич!

– Да какая ж она седьмая? – гневно всплеснул руками всегда сдержанный монах Патрикей. – Московская княгиня Евдокия – мать Василия – дочка твоего родного брата Димитрия. Но брата старшего. Их линия по родословной – Дмитриевичей – вперед твоей стоит.

– Да кто ж по бабе родословную ведет? – грозно спросил князь. – И по Лествичному праву, Патрикей, мне должен трон перейти! Я старшим остался после смерти Андрея и Димитрия! Значит, мой Нижний Новгород! Скажи ему, Румянец.

– Конечно, твой, – поторопился успокоить князя дородный боярин. – Нагородил ты, святой человек, – с укором в сторону Патрикея покачал головой Румянец. – Выдумал! Тебе сказителем стоило быть, как Баяну.

– Молчи, смехач! – прервал его Патрикей. – Тебе бы все поржать, зубы поскалить.

За троном князя Нижегородского стояли его сыновья – Иван и Данила, обоим было двадцать с небольшим лет. Здоровые, полные сил, только девать их было некуда. На лицах молодцов закипала ярость – и обращена она была в первую очередь на чересчур говорливого монаха.

– Да прав наш Румянец, батюшка! – выпалил старший Данила. – Кто ж так считать будет? По бабе-то?

– Пусть только сунутся! – рявкнул младший Иван. – Надаем тумаков и обратно в Московию отправим.

– Вы, княжата, мало что в этом смыслите, – очень серьезно оборвал их Патрикей. – Князь, свет наш Борис Константинович, ты сам подумай: для проклятой Орды нет никакого русского права. Она, Орда, как решит, так и будет. Кто по нраву хану, того он вперед и выдвинет. Ясно тебе, Румянец? И вам, княжата, ясно? – И вновь обратился к своему владыке. – Если великий князь Московский Василий захочет, то сможет убедить хана Тохтамыша передать ему ярлык на княжение. Кровь у вас одна, но Москва – стольный град, так уж вышло, и Тохтамыш подозрительно благоволит мальчишке – Василию Дмитриевичу. А если тот еще золото и меха повез, а Москва побогаче Нижнего будет раз этак в десять, тогда держись. Она дань собирает со всех нас. Обирает как липку!

– Это верно. Будь она неладна, эта Москва, – процедил князь Борис Константинович. – Еще как обирает. И никакого тебе ответа, сколько в Орду ушло, а сколько они, московские выскочки, себе в карман положили. Прихлопнуть бы ее, эту Москву…

Этот разговор состоялся в начале лета 1392 года. А уже осенью выставленные дозорные, которых обязали глаза проглядеть, но с утра до ночи высматривать все корабли, проплывавшие мимо, поспешно донесли: к вечеру, когда темнеть стало, флотилия великого князя вошла в Оку!

– Вернулась, стало быть, – в том же княжеском тереме, в той же тронной зале, говорил в спину князю монах Патрикей.

Борис Константинович смотрел в окно терема на черную реку: там сейчас, под покровом ночи, причалила к противоположному берегу и отдыхала флотилия ненавистного племянника. Точно нарочно глаз мозолила. Сердце изводила. Горели в серебряных подсвечниках толстые восковые свечи, потрескивали на все лады, будто предупреждали: «Будь осторожен, князь! Будь начеку!» Пламя дрожало, то срывалось от порыва ночного ветра в распахнутое окно, то возвращалось вновь. И горели костры путешественников на том берегу.

В зале ожидали слова княжеского все те же самые близкие – и боярин Румянец, и Данила с Иваном.

– Собрать бы рать, батюшка, да махнуть за Оку – и перебить их всех, – выдвинул предложение старший Данила. – Руки так и чешутся!

– Точно! – поддакнул ему младший Иван. – Утопить с кораблями на середине Оки – и будто и не было.

– Умно, – рассмеялся боярин Румянец. – Святой человек, скажи, хорош совет? Христианский, верно?

– Устами младенца! Не будь я святым человеком, как ты меня называешь, так бы и поступил, – неожиданно поразил всех ответом монах Патрикей. – Ей-богу.

Все уставились на него. Даже князь обернулся – такого он прежде не слышал. А как горели глаза монаха – огнем истовым!

– Господи, прости, – перекрестился Румянец. – Я этого не слышал, – предупредил он.

Неожиданно кольнуло в груди у князя, он даже сердце прихватил широкой рукой.

– Батюшка, что с тобой?! – вырвалось у Данилы.

– Да, батюшка? – подхватил Иван.

Оба метнулись к нему.

– Фу! – выдохнул еле-еле Борис Константинович. – Отступило. Неведение – самое дурное дело.

– А что тут не ведать-то? – поинтересовался Патрикей. – Дорога в Орду по течению – недели две, обратно – три. Князя не было почти четыре месяца. Вот и считай, что в Сарае он провел месяца два. Сколько они с Тохтамышем во время пиров дел-то обсудили, а? Тут можно весь подлунный мир поделить, а не пару-тройку русских земель.

– Хватит каркать, Патрикей, – гневно бросил князь. – Хватит!

Монах обиженно отвернулся:

– Коли так решил, буду молчать. Немым стану, князь. Да только вести долго ждать себя не заставят. Уж поверь мне.

И он оказался прав. У всех государей есть шпионы. Были шпионы и у нижегородского князя. А вернее, у его советника и духовника – отца Патрикея. Из священников, конечно, которые свободно странствовали всюду, в Орде в том числе, ведь ханы были веротерпимы, и в Сарае находилась своя православная кафедра и церкви.

И спустя несколько дней, как флотилия московская уплыла, прибыл в Нижний гонец, тоже чернорясочник, только молодой был монах, расторопный.

После разговора с ним, наспех благословив гонца, Патрикей поспешил к своему хозяину. На этот раз они говорили наедине.

– Гонец мой из Орды прибыл – плыл по пятам князя московского, – сообщил Патрикей. – Василий Дмитриевич привез в Орду несметные сокровища, – прав я был, прав! – а с собой из Орды – царевича Улана, Чингизида, а такое, князь, неспроста только может быть. И гонцу моему сообщили, что на пирах, где князь московский Василий сидел всегда рядом с ханом Тохтамышем, как его друг и наперсник, не раз звучало… что бы ты думал?

– Говори же, – стоявший у окна, мрачно кивнул Борис Константинович.

– Имя нашего города. Вот так вот, пресветлый князь.

– Спасибо тебе за труд, святой человек. За великую заботу обо мне и городе нашем. Так чего нам теперь остается, ну?

– Ждать остается, если ты войной на Москву не собираешься.

– Будем ждать, – согласился князь.

И совсем без сил опустился в тронное кресло. Которое теперь буквально горело под ним.

Но ждали они недолго. В середине осени к воротам Нижнего Новгорода подъехало небольшое войско – московиты и татары. Его возглавляли татарский принц Улан и московские бояре. Нижний не ладил с Москвой и потому тотчас запер ворота, но гонца впустили, и тот поведал, что из Орды пожаловал важный посол с грамотой от хана Тохтамыша. В чем суть грамоты? Посол, принц Улан, сам зачитает грамоту перед князем Борисом и его вельможами. Но нижегородцам стоит поторопиться – Оглан Улан долго ждать не намерен и любую задержку примет за оскорбление.

Немедленно был созван боярский совет.

– Что думаете, мои верные подданные? – в тронной зале, сидя в княжеском кресле, спросил Борис Константинович. – Чего ждать от этих гостей? Стоит ли их впускать? Московитов мы любим точно так же, как и они нас.

– А вместе с татарами они хуже смерти, – вставил стоявший тут же за троном монах Патрикей. – Отчего не говорят сразу, что им надобно? Огорошить хотят? Как обухом по голове?

– Прогнать их, и все тут, – сорвалось с уст княжича Данилы.

– Поганой метлой, – добавил княжич Иван.

– Разреши слово молвить, князь, – встал со своего почетного места первый из бояр нижегородских – дородный Румянец.

– Позволяю, Василий Степанович, – кивнул князь. – Говори.

– Негоже так поступать с гостями, – стал рассуждать боярин. – Если бы это одни московиты были, тогда другое дело. Могли бы отправить супостатов на все четыре стороны. Зады бы оголили и в бойницы, на крепостных стенах, им бы выставили. – Половина бояр дружно заржала – разухабистая шутка понравилась радетелям своей земли. Только не Патрикею, зло поморщившемуся. – Но с татарами так нельзя, да еще с принцем их, да еще направленным с грамотой самим ханом Тохтамышем. Хан обидчивый, мы это все знаем, – Румянец оглядел бояр, и теперь многие, но уже другие, согласно закивали: ссориться с грозным Сараем никому не хотелось. – С другой стороны, ты, пресветлый князь, окружен друзьями своими и верными слугами, отважными защитниками города, и опасаться тебе, как и всем нам, нечего. Стоит впустить их и не обижать ложным подозрением, не кликать лихо. Татарская обида боком нам выйдет, тут и гадать не стоит.

Тяжелой была дума князя Бориса Константиновича, и вновь предательски заныло в груди.

– Патрикей, что скажешь? – вполоборота спросил князь.

– А что тут сказать? Первый раз соглашусь и с твоими сыновьями, и с Румянцем, хоть и говорят они разное. Теперь либо гнать взашей гостей непрошеных и ждать, когда к нам осиный татарской рой из Сарая пожалует – жечь посады, а то и сам город с кремлем и твоим теремом, или настежь открывать ворота. Третьего не дано.

– Так что ты думаешь, святой человек? Подскажи – ты же мой советник и никогда еще не ошибался. Что одно из двух выбрать? Прогнать или впустить?

– Сам решай, князь, – впервые так ответил Патрикей, главный мудрец при дворе князя Нижегородского, предоставив хозяину решать их общую судьбу. – Теперь это твоя забота.

Наступило тягостное молчание.

– Открывайте ворота, – сказал князь. – Выслушаем посла.

И ворота открыли. Чинно въехали и татары и московиты. Но двинулись они не к терему княжескому, а прямиком к соборной площади, где стоял вечевой колокол, собиравший нижегородский народ в случае войн и катастроф, великих событий и перемен, как то смена одного князя другим. И забил вечевой колокол во всю мощь, и потянулся народ на площадь. Подбежал к окну князь Борис, монах Патрикей и часть бояр, не понимая, что же случилось? Только догадываясь – что-то черное пришло сюда с этой ратью и татарским послом. А другая часть бояр, которую возглавил Василий Румянец, уже торопилась на соборную площадь.

И когда тысячи людей сбежались, как на пожар, глашатай, развернув широкий свиток, раскатисто объявил:

– Нижегородцы! Слушайте! Слушайте! Слушайте! Пишет вам царь Ордынский – хан Тохтамыш! Принц Улан лично прибыл к вам, чтобы доставить эту грамоту. – Оглан еще выше и горделивее поднял подбородок, который подпирал высокий твердый воротник. – Князь ваш, Борис Константинович, больше вам не князь! Новый ваш правитель по воле Сарая и хана Тохтамыша – великий князь Московский, сын Дмитрия Ивановича Донского, Василий Дмитриевич! Нижний Новгород отдается ему в удел пожизненно и детям его. Примите это как должное и будьте верными слугами князю Василию! И он отплатит вам отеческой добротой! Нынче же для вас объявляется праздник и раздача каждому жителю по пять рублей серебром! Нынче будете пить и гулять за здоровье князя Василия! Грамота заверена личной печатью хана Тохтамыша, да благословит Бог его дни! Это все!

На последних словах князь Борис Константинович и пробился через толпу на то самое место, откуда читал глашатай ханскую грамоту.

– Дружина! – завопил князь. – Дружина моя! Измена! – И тотчас столкнулся лицом к лицу с боярином Василием Румянцем. – Румянец, что ты стоишь как вкопанный?! Ты что, оглох?

Дородный боярин Румянец стал еще больше, так показалось князю Борису. И румянее. И улыбался нагло, с вызовом! И улыбались другие бояре, что окружали Румянца. И дружинники, кто был здесь, не двигались с места. В соляные столбы превратились. Потому что все знали: если Сарай решил, так и случится. И еще знали, что их князю больше князем не быть. А умирать запросто кому охота? Только дуракам. А в такие минуты дураков поди поищи.

– Румянец! – взревел князь, требуя решительных действий от своего слуги. – Румянец?! – он осекся.

Тут его первый боярин и сказал фразу, которая позже войдет в русские летописи:

– Прости, князь, но мы уже не твои.

Боярин Румянец и был главным и самым коварным и вероломным заговорщиком, который понял, что будущее за Москвой, а никак не за его неудачником-князем.

– Ах, Васька, ах, подлец, – хрипло процедил князь Борис. – И вы, бояре? Как могли?

Но все молчали, кто-то с вызовом улыбался ему в лицо и жалил взглядом, а кто-то опустил глаза. Но все были заодно.

– Что ж только пять рублей серебром-то? – язвительно и зло вопросил князь Борис. – Отчего не тридцать серебреников, а?

– Взять князя под стражу, – повелительно распорядился Румянец, – и всех близких его. Данилку и Ваньку, княжичей, в первую голову! И Патрикея не забудьте, чтобы где за амвоном не спрятался. Так приказал новый наш князь – Василий Дмитриевич Московский. Он прибудет в Нижний сегодня вечером и будет пировать с нами.

Тут схватили и самого князя, и двух его княжичей изловили, которые хотели деру дать, и племянников, и жену князя, и многих прочих людей его дома – и развели всех по палатам и приставили к ним надежную стражу из московитов, татар и самых надежных заговорщиков-нижегородцев.

К вечеру с небольшим отрядом в Нижний Новгород въехал новый князь – Василий Дмитриевич. Переменился он и лицом и норовом в эти часы. Как менялся его отец Дмитрий Иванович, с виду благонравный великий князь, поборник веры христианской, когда нужно было показать силу и наказать бунтовщиков. Как он мог наказать тех же рязанцев, которые помогли татарам и не пришли на помощь к нему на поле Куликово. Огнем и мечом пройтись по их землям. Но до такого в Нижнем дело не должно было дойти.

Василий Дмитриевич спрыгнул с коня, поклонился и сказал народу:

– Мне царь наш и хан Тохтамыш строго наказал, чтобы я заботился о вас, как отец должен заботиться о детях своих, чтобы никому порухи не чинил, никого не преследовал. Ни боярина, ни горожанина, ни крестьянина. Чтобы мир вам принес. Это я и сделаю. А сегодня пировать будем! Всю ночь! Вино и снедь за мой счет!

И все оказались рады такому повороту дела. Или почти все. Сразу было видно: этот хозяин своё дело знает.

Объезжая город, Василий бросил своему бородатому спутнику-богатырю:

– Видишь, Добрыня, без крови обошлось. Без единой капли.

– Вижу, Василий Дмитрич, еще как вижу. А еще вижу, что теперича твой удел удвоился. Лепота! Еще бы удержать такое богатство.

– Удержим, – успокоил его великий князь Василий. – Я Нижний Новгород наместнику оставлю – Дмитрию Александровичу Всеволожу.

– Мудро, – кивнул Добрыня. – Он – кремень.

Без крови обошлось, но со слезами, и с большими слезами. Всю семью князя Бориса, и с домочадцами, и с самыми верными приверженцами, в ту же ночь, пока все пировали, отправили из Нижнего Новгорода подальше, чтобы потом развезти их по разным городкам великого Московского княжества. Увозимый стражниками в один из таких вот далеких уголков ненавистной Москвы, монах Патрикей, советник князя Бориса, зло и сокрушенно шептал: «Прав был Данилка! Прав был Ванька! Надо было потопить княжеский флот посередке Оки, пока туточки стоял! Чтобы и следа от него не осталось! С князем-то вместе да на корм рыбам! А потом сказали бы: «И не было его!» Надо было! Надо!..»

Пока Тохтамыш зализывал раны, вел дипломатическую переписку, набирал в новый гарем родовитых юных красавиц, Амир Тимур покорил бесконечно богатый обширный Иран. Реки крови текли по улицам захваченных городов, на их улицах вырастали башни из отсеченных голов и глины.

А нечего сопротивляться великому завоевателю!

Зато Тимур не скупился для своих земляков. Он ценил их расположение. После каждого похода люди государя ездили по городам Междуречья и разбрасывали дождем серебряные монеты. Летописец о том оставил памятные строки: «Бедным и нищим дарили столько добра, что те сравнялись с господами». Больше всего злата и серебра доставалось столице Самарканду и городу, где родился Тимур – Шахризабу.

Свой поход Амир Тимур назвал пятилетним – именно в эти сроки он решил уложиться, завоевывая все новые земли Азии. Целью были Ирак и Фарс, по ходу – Курдистан, Луристан, Хузистан, богатейшие Исфахан и Шираз. Тимуру преградил дорогу отважный Шах Мансур из арабо-персидской династии Музаффаридов. Битва с ним оказалась неожиданно опасной – Шах Мансур с отрядом пробился в центр Тимурова войска и едва сам не зарубил вождя чагатаев – один из охранников вовремя прикрыл господина щитом. Но в последний момент удача оставила Шах Мансура, он был убит, его голову принес деду младший сын Тимура – Шахрух. Но глядя на отрубленную голову врага, Тимур решил избавиться от всех свободолюбивых Музаффаридов. Он издал знаменитый и страшный фирман: «Истребить под корень весь род Музаффаридов». Подобные приказы касались всех представителей мужского пола, включая младенцев. Вот когда началось жесточайшее избиение обширного и гордого арабо-персидского рода. Резня Библейского масштаба. Тимур решил более не оставлять хозяевами завоеванных земель их законных правителей, якобы смирившихся с его властью, а на деле только и мечтавших поднять бунт. Он решил сажать на троны своих детей, внуков, племянников и ближних родственников. Начинать новые династии правителей. Так будет надежнее.

Всю область Фарса со столицей в Ширазе Амир Тимур отдал в наследство второму по счету сыну и беспримерному витязю – Умаршаху. Исфахан отдал любимому внуку – сыну старшего и покойного сына Джахангира – Мухаммаду Султану.

Из Ирана Тимур ушел в Ирак, где захватил Багдад. Налог пощады он вытряс с каждого жителя «первого города мира». Султан Багдада, еще и поэт, Ахмад Джелаир-стихотворец, предусмотрительно бежал к мамлюкскому султану Баркуку. Это раздосадовало Тимура. На западе правили два владыки, не уступающие ему по силе, – этот мамлюкский султан из Каира и турецкий султан Баязид Молниеносный. Оба, как говорила о них молва, не потерпели ни одного поражения. Но что больше всего разгневало Тимура – слухи о подлеце и везунчике Тохтамыше. Он не просто вновь забрался на свой золотоордынский трон, но вступил в сговор с обоими султанами – Баркуком и Баязидом, решив создать военную коалицию, направленную против него, Амира Тимура.

Сто тридцать лет назад язычники-монголы Хулагу, внука Чингисхана, утопили в Тигре всю багдадскую мусульманскую библиотеку, собиравшуюся столетиями. Говорят, книг хватило, чтобы устроить плотину. Реку можно было перейти как по мосту. Тимур был ревностным мусульманином и уважал книги. Но узнав, что заносчивые багдадцы живут чересчур богато и оттого пьют слишком много доброго вина, Тимур приказал все вино, что есть в Багдаде, слить в тот же Тигр. Местные потом долго вспоминали, что можно было зайти в Тигр, напиться воды и быть пьяным. Оставил хитрый Тимур вино только для своего двухмесячного пира – ровно столько он оставался в Багдаде.

Из Багдада Тимур отрядил послов в Каир, в Египет, желая наладить политические контакты с Баркуком. Но вести о тысячах голов, закатанных с глиной в башни, уже распространились по миру, как и весть о вырезанной династии Музаффаридов, и о несчастной судьбе жен Тохтамыша. А посол Тимура все нахваливал перед султаном Баркуком своего господина, более другого отмечая, что он гурган – «муж Чингизидки»! И большинство его внуков тоже Чингизиды. Но для просвещенного Баркука не было худшей рекомендации. Именно о воинственных мамлюков, на границе Сирии, разбилась последняя волна монгольского нашествия. Напрасно Тимур ждал назад своих посланников – их и след простыл. Ахмад Джелаир-стихотворец умолял Баркука избавиться от них – прогнать вон, но Баркук решил поступить жестче. Он вырезал посольство Тимура и сделал так, будто бы гостей из Багдада от хромого живодера и не было вовсе.

Тимур продолжал свое завоевание, захватывая неприступные горные крепости Азии, тем же занимался и Умаршах. Стрела одного из защитников крепостей, выпущенная с башни, пронзила горло Умаршаха, и тот истек кровью в течение считанных секунд на глазах своего десятилетнего сына. Крепость сровняли с землей, всех, кто там был, вырезали, включая женщин и детей. О страшной трагедии Тимуру решили доложить целой толпой вельмож, чтобы не было крайнего, над которым владыка мог бы расправиться в лютом гневе и горе.

Тимур принял весть стойко, но смотреть на него было страшно всем. Никто не поднимал глаз. В то же самое время у младшего сына Тимура – Шахруха – родился сын. Его назвали Улугбек. Он станет одним из великих астрономов всех времен и народов и погибнет в междоусобной войне после смерти деда Амира Тимура.

Аллах отнял у Сахибкирана многих жен, отца, учителя, любимую дочь, двух старших сыновей. Что-то он делает не так. И Тимур решил идти на Кавказ, в Гурджистан, со священной войной – устроить местным христианам-грузинам беспощадный газават, или по-другому – джихад.

И когда он уже подошел к вершинам Кавказа с юга, то узнал, что на него с великим войском с Северного Кавказа идет через ущелья неугомонный и мстительный хан Золотой Орды – Тохтамыш.

Заканчивался 1394 год – история семилетней давности повторялась…

Спустя некоторое время, когда хан Тохтамыш перешел большой Кавказский хребет, прошел Дербент и вторично разграбил Ширван, ему в лагерь доставили письмо от владетеля Мавераннахра.

– Читай, – приказал послу Тохтамыш.

– Не смею, – с трепетом ответил тот.

– Дай сюда, – приказал хан, сорвал печать и прочитал послание.

Там были следующие слова, от которых кровь прилила к лицу хана, и даже сами черты его исказились от ярости и гнева:

«Во имя Всемогущего Бога спрашиваю тебя: с каким намерением ты, хан кыпчакский, управляемый демоном гордости, вновь взялся за оружие? Разве ты забыл нашу последнюю войну, когда рука моя обратила в прах твои силы, богатства и власть? Образумься, неблагодарный! Вспомни, сколь многим ты мне обязан. Но есть еще время, ты можешь уйти от возмездия. Хочешь ли ты мира, хочешь ли войны? Избирай. Я же готов идти на то и на другое. Но помни, что на этот раз тебе не будет пощады».

Тохтамыш в гневе взглянул на посла:

– Ты ведь не знал, что было в этом письме?

– Нет, великий хан, – честно ответил посол.

– Если бы ты сам прочитал мне это послание, то был бы уже мертв. Письмо вашего хозяина смертельно оскорбило меня и моих подданных. Это эмир Тимур прошлый раз пришел на мои земли и напал на меня! Я же всего лишь хотел, чтобы он поклонился законному хану. Но, как видно, яса великого Чингисхана, моего предка, написана была не для него. А теперь возьмите халаты, ведь я почитаю закон гостеприимства, и уходите подобру-поздорову. Уносите ноги, послы, пока я добр и не готов нарушить законы предков!

Поклонившись, послы Тимура тотчас покинули лагерь взбешенного хана.

Хозяину Золотой Орды Тохтамышу не спалось. Задыхаясь от гнева и смертельных тревог, он пил вино. Строки из письма Тимура звучали в его ушах: «Разве ты забыл нашу последнюю войну, когда рука моя обратила в прах твои силы, богатства и власть?» Нет, он этого не забыл! Как такое забудешь? Десять раз в тот день он прощался с жизнью. И на поле битвы, и во время бегства, и переправляясь на лодке рыбака через Итиль, и дальше уходя во весь опор к спасительному Камню, и глядя в глаза своих нукеров: а не захотят ли они сдать его чагатаю? Дорого бы заплатил Тимур за его голову! И вновь резали его сознание оскорбительные строки: «Образумься, неблагодарный! Вспомни, сколь многим ты мне обязан. Но есть еще время, ты можешь уйти от возмездия». И вновь его, как щенка, тыкали носом в собственное дерьмо. Как же он ненавидел Тимура! С какой страстью желал ему смерти! «Хочешь ли ты мира, хочешь ли войны? Избирай. Я же готов идти на то и на другое. Но помни, что на этот раз тебе не будет пощады». Задыхаясь от бешенства, Тохтамыш пил вино. Теперь уже Тимур, бывший его благодетель, наверняка не шутил…

Новая битва была неминуема, Тохтамыш знал это. Ордынская знать на волнах ненависти привела его сюда – мстить за сыновей и дочерей. Тем более, что подросли новые сыновья – из юношей они за три года превратились в воинов. Помолодевшее войско Тохтамыша готово было пролить свою кровь и кровь врага. Но что думал он сам, хан Золотой Орды, о будущей битве? Так ли он хотел испытать судьбу еще раз? Что подсказывала ему интуиция вождя народа и полководца? Она подсказывала ему, что не стоит искать новой войны с эмиром Тимуром. Тохтамыш знал, как стремительно Тимур продвигается по всей Азии на запад, как захватывает одну крепость за другой. Правитель Мавераннахра был как заговоренный – ничто не могло остановить его.

Нет, обжившись в Орде за эти три года, Тохтамыш вдруг осознал, что мог бы спокойно править на великих просторах Дешт-и-Кипчака, – от Каспийского моря до Байкала, – где не было ему соперников. Где он был абсолютно волен делать то, что захочет. И никакой Тимур не сунулся бы в его степь, потому что она даром была ему не нужна – азиатскому льву подавай крепости и города, у него непочатый край работы у себя дома. Там османы и мамлюки, а на востоке – индийцы и китайцы, и все преступно богаты! Тохтамыш понимал, что именно эти земли привлекают ненавистного Хромца, а не раздольная и бескрайняя Половецкая степь.

Тохтамыш уже набрал новый гарем, у него стали рождаться новые дети. Гнев и ярость, так мучившие его в первые месяцы после позорного поражения на Волге, прошли. Русские князья поклонились ему, литовский князь Витовт тоже не был ему враждебен. Кажется, живи и радуйся! Но если бы он сказал своим бекам: забудем о Кундузче и Волге, плюнем в сторону Азии, и хватит об этом, его бы очень скоро убили, потому что посчитали бы слабым и никчемным правителем, и на его место быстро выбрали бы такого хана, кто пошел бы войной на Тимура. Поэтому войной на Хромца, собрав еще одно огромное войско, оставалось идти ему самому. Только на этот раз с минимальным обозом и небольшим количеством женщин.

Тохтамыш знал наверняка: теперь все должен решить меч.

Но где и когда должны были сойтись два титана своего времени?

Дожидаясь битвы с ханом Золотой Орды, Амир Тимур, уж коли он оказался на земле неверных, решил не терять времени впустую. Двигаясь по горам Кавказа, Тимур уничтожал христиан, которые номинально подчинялись Золотой Орде, и просто уничтожал всех, кто сочувствовал Тохтамышу.

Так вступил в права 1395 год.

Повсюду летели вперед отряды авангарда Тимура – его лучшие воины – и почти всюду расправлялись с авангардами хана. Тохтамыш целенаправленно уходил от лобового столкновения с армией Тимура: что-то ему подсказывало – еще не время! Но узкие тропы Кавказа – это не волжские просторы Дешт-и-Кипчака, долго играть в прятки не получится. Об этом все чаще ему говорили недовольные его нерешительностью полководцы.

«Пора отомстить, великий хан!» – настаивали они.

Глядя на уставших воинов, Тохтамыш нервничал все сильнее. Месть Тимуру много раз загоняла его в угол. И все повторялось – погоня, внезапный удар, вынужденная битва. Пора было врастать в землю. Но решающее сражение, как оказалось, было только еще впереди. Тимур вышел к Тереку, и две армии оказалась в виду друг друга. Тохтамыш не выдержал этого зрелища, снялся с места и ушел к реке Куре. Но только ли из-за нерешительности? К армии Тимура вовремя не подоспел обоз, он застрял где-то в горах, и войско чагатаев оказалось на краю повального голода. Прокормить в горах двести тысяч человек! Тут никаких баранов не хватит. Тохтамышу донесли об этом. Неделя-другая, догадывался хан, и солдат Тимура уже ничто не будет волновать, кроме их пустого желудка. Он убедил своих полководцев, что стоит помотать Хромца по горам!

Так оно и случилось – Тимуру пришлось развернуть армию и бросить ее на разграбление местных золотоордынских городков и селений, разросшихся по горам и долинам Дагестана, чтобы получить провиант. Но местность была изрезана сотнями хребтов и тысячами рек и речушек. Тимур был тем более зол, что его третий сын Мираншах, прекрасный наездник и воин, завидный полководец, каким его и растил отец, упал с лошади на одной из горных дорог и сильно разбил голову. Теперь его везли в повозке, Мираншах то и дело бредил. Тимур извелся, переживая за сына. И все это накануне великой битвы.

Шли дни и недели, началась весна.

Наконец, обе армии вновь подошли к Тереку – нужно было ежедневно поить почти полмиллиона человек и полтора миллиона лошадей и вьючного скота. Куда тут уйдешь от большой реки?

Но теперь уже оба знали: битва будет здесь.

Тохтамыш объезжал свою разношерстную армию, в которой было невесть сколько народов. Одних только кавказских племен, входивших в Золотую Орду, насчитывались десятки. Сюда, на Кавказ, пришли и русские полки – и в первую очередь от Москвы. На этот раз много. Но сам Василий Дмитриевич не пришел. Он, как писал в челобитной своему царю, хану и другу, воевал одновременно с новгородцами, непокорными северными русами, и всякий раз с переменным успехом, отвоевывая и теряя города, с пиратской Вяткой, куда даже татары Батыя не доходили, и со своими родичами-соперниками, что год назад перехватили у него Нижний Новгород, ставший разменной монетой в хаосе княжеских распрей, но князь Василий отбил город. Ничто из этого донесения не могло удивить Тохтамыша – он сам вел именно такую жизнь сколько помнил себя мужчиной. Иногда правитель не может оставить свою землю – он должен быть всегда на глазах, с мечом в руке. Именно таким верным союзником князь Василий и должен оставаться у себя в Москве, быть оплотом своему хану на дальних рубежах Орды. Тем паче, у князя Василия родился сын, а теперь жена, его литовка Софья, вновь была на сносях. Главное – Василий Дмитриевич прислал войско, и немалое, с воеводами, а значит, выполнил свой вассальный долг.

Противники нашли великую равнину, где можно было развернуться обеим армиям, и расположились недалеко друг от друга. Встав лагерями, окопались, поставили окопные щиты – чапары. Каждые день и ночь обе армии ждали нападения противника. На этот раз Тимур опоздал, и первым совершил набег Тохтамыш. Это был стремительный ночной налет его авангарда. Татары умели нападать ночью – стародавний прием кочевников. Уже на близком расстоянии, пытаясь испугать врага, они отчаянно забили в барабаны и литавры. Бой был долгий, кровопролитный, полегло много воинов с обеих сторон, но бахадуры чагатаи выстояли.

Наступил рассвет 15 апреля 1395 года. Кавказские горы, чьи вершины скрывались в пелене туманов, понемногу обретали ясность. Воины обеих армий смотрели на эти высоты – никому из них они не были родными. Татары привыкли к вольным, бескрайним, ковыльным степям, чагатаи – к пустыням и благословенным оазисам.

Теперь уже никто не сомневался – решающее сражение состоится в ближайшие часы. Оба вождя сердцем чувствовали: хватит горных дорог и перевалов, хватит опостылевшей игры в прятки. Каждый призывал Аллаха на свою сторону. Тысячи знамен и бунчуков поднимались с каждой стороны.

Летописец оставил свидетельство о том дне:

«Наутро, когда царь небесный взошел и своим ликом осветил мир, в среду, оба войска пришли в волнение и приготовились. Забили в барабаны и литавры, затрубили в трубы и двинулись друг на друга».

Настроение у двух армий было разным. Чагатаи просто пришли биться – это был еще один великий поход их великого государя. Ничего необычного. Разве что Кавказские горы, которые уже окрашивала весенняя зелень, казались куда приветливее скалистых гор Ирана, где они воевали последние годы. Татары были злее чагатаев во сто крат. Они пришли мстить за своих братьев и сестер, убитых и опозоренных четыре года назад, на Кундузче. Они готовы были лечь костьми в этих проклятых горах и долинах, только бы достойно ответить врагу.

Обозревая округу, полнившуюся десятками тысяч воинов, Тохтамыш сказал своим командирам – первым нойонам и бекам Золотой Орды:

– Вы просили у меня этой войны, и вы получили ее. Бейтесь так, как должно биться последний раз в жизни. Для многих из вас этот день и станет последним. – Он вдруг осознал, что этот день может стать и его последним днем, конечной точкой в его судьбе. – Но пусть перед вашими лицами стоят лица ваших опозоренных сестер, отданных Хромым шайтаном в рабство, убитых братьев и отцов, чьих могил вы никогда не найдете. Отомстите за них, отомстите во имя Аллаха!

Воинственными криками ордынцы приветствовали своего хана, и каждый поклялся отомстить проклятом Хромцу.

В лагере Тимура видели этот подъем в сердцах врага. Бахадуры слышали эти вопли и понимали – их ждет жестокая сеча. Но для этой сечи они и родились. Смерть не страшила их. А в случае победы – они уже знали это, по войску давно ходили слухи – государь поведет их на север – в благословенные земли Дешт-и-Кипчак, где их ждут прекрасные и богатые татарские города, золото и кони, рабы и пленницы. Ради этого стоило жить и сражаться!

Первые шли отстаивать честь, вторые – сполна получить земные блага.

Как всегда, пехотинцы Тимура придвинулись к передовой линии, закрываясь чапарами и турами. Тысячи стрел готовы были вылететь в сторону врага из этих укреплений. Для конных соединений оставили проходы, но если понадобится, их сразу могли закрыть те же пехотинцы с деревянными щитами в полтора человеческих роста. Внук Тимура, старший сын Джахангира, Мухаммад Султан, наследник Тимурова царства, уже много раз показавший себя отличным полководцем, в этот раз получил большой центральный кул. Сам государь взял двадцать пять кошунов лучших бахадуров-ветеранов и готов был с ними прийти на помощь любому из своих полководцев.

Битва для Тимура началась с обидного поражения. Правое крыло ордынцев ударило по левому крылу чагатаев, но само не сдюжило атаки – получило достойный отпор и стало стремительно отступать. В числе преследователей оказался и сам Тимур, так ему хотелось поскорее наказать Тохтамыша! Но это был все тот же старый татарский прием ложного отступления. Но как мог попасться на него такой опытный воитель, как Тимур? Уже у своих позиций отступающие татары повернули коней, к ним присоединились другие, стоявшие в резерве, и все они сообща ударили по преследователям. Многие ветераны эмира Тимура погибли в этой схватке, сам он едва ушел от погони. Он поверить не мог, что его так просто обманули! Обвели вокруг пальца как мальчишку! Но мало того, татары, возбужденные удачей, сами стали преследовать чагатаев, те едва успели долететь до своего лагеря. Все спешились и, укрывшись за щитами и телегами, взялись за луки. Татар встретил шквал стрел. Но часть ордынцев ворвалась в лагерь. Тимура окружили его лучшие воины, он не мог погибнуть или, еще хуже, попасть в плен. Вокруг него кружили сотни татар и пускали тысячи стрелы в живую стену. И если бы не Мухаммад Султан, успевший подойти сам с кошунами лучших воинов, все могло бы закончиться трагедией для Тимура. Татары были отброшены, но великой ценой!

Левый фланг татар тоже удачно ударил по правому чагатаев, которым командовал Сайф ад-Дин. И тут пришлось спешиться и, встав за щиты, обороняться со всей свирепостью, на какую только были способны бахадуры Тимура. Летописец так описал защиту воинов Сайф ад-Дина в те часы: «Они взяли в руки щиты и, твердо поставив ноги на землю, стояли вкопанные, как горы».

Одним словом, армия Тимура оказалась на краю гибели. Первый день закончился и моральным, и физическим превосходством татар. Они были отчаянно храбры, они отомстили, и они ликовали! И ждали второго дня, потому что ночью можно сделать вылазку, но не более того. Большому сражению нужен ясный день. Ждали, чтобы победить.

Тохтамыш гордо смотрел на своих полководцев, когда открыл в ту ночь военный совет. Распределив их роли в грядущей битве, он сказал:

– Этого дня ждал каждый из нас – завтра мы должны победить!

Все татары были полны уверенности, что так оно и будет. Тимур на своем военном совете в ту же ночь был мрачен. Умаршах, на которого он всегда мог положиться, лежал в родовой усыпальнице, Мираншах выбыл из строя. Сами они едва выдержали натиск татар. Если бы не Сайф ад-Дин и Мухаммад Султан, они были бы уже разбиты.

Неужели Аллах отвернулся от него? Что он вновь сделал не так?

И тут вышел вперед четырнадцатилетний внук Тимура – царевич Рустам Умаршах, сын убитого Умаршаха. Десятилетним мальчишкой он наблюдал вместе с Тимуром за битвой на Кундузче. Рустам был не по годам сообразителен, учился на ходу, все схватывал, сражался как настоящий молодой лев. В нем, в повадках юноши, Тимур видел своего второго сына.

– Деда, прошу тебя именем Аллаха, дай мне завтра тумен лучших твоих бойцов – я отомщу проклятым татарам за наших бахадуров.

Тимур переглянулся с Сайф ад-Дином, усмехнулся:

– Завтра ты получишь свой тумен, Рустам.

Молодой принц зарделся от гордости – как же ему хотелось поскорее вступить в битву!

Второй день начался с поединка двух именитых беков и знатных бахадуров. Оглан Йаглибий, один из командиров хана Тохтамыша, Чингизид, выехал вперед и заносчиво вызвал на поединок чагатайского командира Усмана Бахадура. Татары почувствовали близкую победу – и это ослепило их. В разгар поединка Усман срезал Йаглибию голову и та покатилась по прибрежным камням Терека. Это было плохое предзнаменование – оно укололо Тохтамыша в самое сердце.

Через считаные минуты обе армии вновь двинулись друг на друга.

Недаром ночью Рустам Умаршах выпросил у деда тумен из лучших воинов. Рустам провел показательную атаку – его десять тысяч врезались в центр ордынцев, вошли, как нож в масло, поражая всех вокруг. Татары за ночь настолько уверились в победе, что не ожидали такого стремительного и яростного нападения. Как же Тимур, наблюдавший за этой атакой, гордился внуком! Увидев, как храбро и удачливо рубит врага Рустам Умаршах, что нет ему преград в бою, что сам Аллах ведет его, и другие чагатайские полководцы с новым пылом ударили по ордынцам. Татары, не ожидавшие такого напора, дрогнули.

Но все решило предательство.

Войско Тохтамыша было племенное. Огланы и беки со своими войсками приходили под стяги хана Золотой Орды. Как потом говорили, у вождя племени Актау были разногласия с Тохтамышем. Но может быть, он, этот вождь, был заранее подговорен и подкуплен разведчиками Тимура? Этот вождь стоял на правом фланге и был одной из опор хана. В самый разгар битвы он взял своих людей и увел с поля боя. В армии Тохтамыша образовалась брешь, которую с ходу закрыть не представлялось возможным. Правый фланг был обрушен напором чагатаев, а потом они зашли ордынцам в тыл. Еще вчера не сомневавшиеся в своей победе, татары, охваченные паникой, повернули коней и полетели назад. Отступление в ближайшие часы обратилось повальным бегством.

Тохтамыш не верил своим глаза. Он тоже грезил победой, за ночь свято уверовал в нее. Диким восторгом кипело его сердце! И вот, Тимур, эта черная туча на всё небо, вновь навис над его головой. Закрыл солнце, отнял победу! Глядя на катастрофу, которая стремительно разворачивалась перед его глазами и которой он уже не мог помешать, Тохтамыш бросил свите:

– Бог отвернулся от нас. Уходим!

И с избранными нукерами повернул коня и помчался с поля битвы на север – туда, где пока еще не было врага. Настигающие татар чагатаи, весело и грозно играя саблями, покрывали берега Терека трупами врагов. Десятки тысяч тел лежали повсюду. Эта битва началась на истребление и такой заканчивалась.

Но преследование хана на этот раз возглавил сам Тимур. Он только и успел сказать Сайф ад-Дину:

– Я буду идти за ним, пока не схвачу. Хоть на край света!

Воистину, Тимур более не шутил. Он двигался по пятам за Тохтамышем, но на этот раз по правому берегу Волги. С победителем был молодой Кайричак Оглан, сын Урус-хана, и вот на него Тимур имел огромные планы. Именно Кайричак должен был занять место Тохтамыша на троне Золотой Орды. Тимур прекрасно понимал, что новую армию Тохтамышу не собрать, что теперь от него отвернутся почти все беки Орды, а немногие сторонники закроют рты или сбегут далеко в степь. В местности Увек, неподалеку от золотоордынского города Сары-Тау (Нынешний Саратов. – Авт.), Тимур настиг беглецов, но Тохтамыша среди пойманных не оказалось. Хан поступил как всегда хитро – он заранее ушел с небольшим отрядом в другую сторону, предоставив Тимуру думать, что тот гонится именно за ним. Тимур в очередной раз рассвирепел, допрашивая недавних спутников хана, но они ничего не знали о планах своего вождя, и в конце концов он перебил их.

Стоя в степи, на берегу Волги, Тимур смотрел на все стороны света. Где искать этого подлеца? Тохтамыш оказался в своей среде – привольных и бескрайних, как море, кыпчакских степях! Они оба были словно заговоренные – и он, владыка половины Азии, и ордынский хан. Он, Тимур, неизменно побеждал в битвах с Тохтамышем, а тот неизменно ловко, подобно хитрой лисе, в последний момент скрывался от него. Спустя время Тимур, наконец, получил сведения, что Тохтамыш ушел в булгарские леса. Он последовал за ним, разоряя все вокруг. В прошлый раз, четыре года назад, он не доходил так далеко – теперь же другое дело. Чагатаи шли по обеим сторонам Итиля, все громили и сжигали на своем пути.

Великий эмир Тимур походил на взбешенного зверя – все было у него! Добыча, победа, рабы и рабыни, все покорялись ему, кто успевал просить пощады, а кто не успевал, ложился под мечами его бахадуров. Всё правобережье Итиля было залито кровью татар. Одного не было – Тохтамыша. Но теперь уже Тимур задался иной целью. Чингисхан, согласуясь с ясой, поделил свое государство на четыре улуса. Каждый улус был гигантским военным лагерем на территории Евразии. Но и каждый из четырех улусов был в свою очередь поделен на два военных лагеря – так было легче собирать и подати, и войска. Чагатайский улус был поделен на Мавераннахр и Могулистан, улус Джучи на левобережье Волги и правобережье. Когда Тимур разбил Тохтамыша на Кундузче, он завоевал левое, восточное крыло улуса Джучи, теперь же он взялся за правое. Его мобильное многотысячное войско позволило ему это сделать, тем более что татары уже не могли оказать ему хоть малейшего достойного сопротивления. Могли только уносить ноги, иногда оставляя свои гаремы, жен и детей на милость победителя. Так были разграблены и сожжены древний город Булгар и прочие города некогда великого волжского царства.

Тимур вернулся из Булгар, дошел до реки Узи, всех побил и покорил там, затем прошелся по берегам реки Тона и повторил то же самое[11]. Тут ему оказали сопротивление татары, еще не знавшие его меча, но были сломлены и рассеяны.

У беглеца Тохтамыша не должно было остаться ни одного верного и сильного союзника: все обречены были лечь костьми в бескрайних степях Дешт-и-Кипчака – великой Половецкой степи.

Тимур знал, что на севере улуса Джучи есть Орда Залесская, страна Рус. Столица ее Москва прячется в холоде за густыми лесами и болотами, и дойти до нее не так-то просто. Сам хан Бату едва нашел ее! Она воинственна, эта Орда, там много хороших воинов! Это они разбили темника Мамая пятнадцать лет назад и погнали его на юг, в лапы Тохтамыша. Это их князь сражался с ним, Тимуром, как ему донесли, на реке Кундузче четыре года назад. Как видно, он был верным другом хана Тохтамыша, а потому с этой Ордой Залесской, хоть и жила она в холоде и пряталась за болотами и лесами, надо было кончать. Зачем оставлять норовистого врага в своем тылу? Тем более что наступило лето, и стоило воспользоваться моментом. Зимой в страну Рус его бахадурам, привыкшим к знойной Средней Азии, было не сунуться.

И Тимур, взяв с собой внука Мухаммад Султана в качества второго полководца, с несколькими туменами двинулся на север…

В Москве тревожно звонили колокола. Сердце стыло от этого многоголосья, в животе ныло у всего люда. Так звонят только тогда, когда лютый враг на подходе. Хана Тохтамыша москвичи вспоминали с ужасом, его жестокую резню, устроенную в столице тринадцать лет назад. Но Тохтамыш был своим ханом, своим царем, который пришел наказать за неуплату дани, за своевольство, да и вошел в Москву только хитростью. Так еще поди, возьми каменный город! Это был свой хан, предсказуемый, как злой отчим: и не любит шибко, и в кровь изобьет, коли пьян будет, но жить с ним можно. Самый обыкновенный жестокий татарин, проклятущий басурманин, нехристь, что с него взять? Хотя, с князем он вроде как дружил, и хоть Москву сжег, а великого князя Дмитрия Ивановича на своем месте оставил, вот загадка, и сына его, Василия, жаловал.

Другое дело – страшный Хромец, о котором уже по всей земле Русской ползли самые жуткие слухи. О том, что отрезает тысячам людей головы и складывает из них башни, строит стены из живых людей, кладя их друг на друга вперемешку с глиной, никого не жалеет. Новорожденных ест на завтрак, обед и ужин! Этот был подобен чуме и проказе, библейским Гоге и Магоге, адским племенам, вышедшим из дьявольского пламени, которые не оставляют по себе ничего живого. И более всего ненавидит христиан, потому что сам по вере истый агарянин. Впрочем, именно так же худо когда-то думали и о Чингисхане, который не дошел до Московской Руси, и о Батые, который до Руси дошел и всю ее пожег, а что не пожег, то пленил и обложил данью. Но за последнее столетие татарских ханов стали воспринимать как своих повелителей, Богом данных, и на монетах было написано «Царь Тохтамыш», как тут не поверить? Ведь новые русичи рождались уже при них, татарских царях, с ними сжились, с тяжелой душой, но приняли. А что самое главное, не были татары гонителями на христианскую веру, дозволяли церкви отцов иметь и молиться своему Богу сколь душе угодно. Даже десятинную подать с церкви отменили, только пой, русский поп, хвалу царю татарскому, призывай к смирению холопов, и будет с тебя.

С Тимурленгом все было иначе, он христиан вырезал как племя, оттого и звонила тревожно Москва, и пост наложили строжайший на всех жителей княжества, вдруг поможет? А Василий Дмитриевич, повидавший победоносное войско среднеазиатского правителя на берегах Волги, наскоро собирал дружину. Но был невесел и мрачнел день ото дня. И не мог скрыть этого чувства. Немалую часть хороших воинов он недавно отправил на Кавказ – в помощь Тохтамышу, как и обещал, но хан погубил еще одну армию, и русских богатырей в том числе. Страшен был Хромец – воистину страшен. Как о скалу – волны, разбивались о его армию многие армии народов Азии и Европы.

– Ну что ты, витязь мой, – говорила ему Софья, когда они укладывались спать. – Ты же у меня самый сильный, самый умный, сумеешь победить этого нехристя. – Она поглаживала огромный живот и улыбалась. – И богатыри у тебя самые лучшие. Осилишь его, если придет. Нет, разве?

– Конечно, осилю, Софьюшка, – целовал он любимую жену. – Осилю и утоплю в наших московских болотах. Только болот бы хватило и поглубже бы они оказались. За Хромцом, говорят, половина Азии идет.

Как было сказать его милой Софье, что сколько ни собери дружинников по земле Москвы и Владимира, да Нижнего Новгорода и Суздаля, да хоть рязанцев и тверичан возьми, а всё мало будет.

Василий Дмитриевич, которому исполнилось двадцать четыре года, объезжал Москву со своей свитой. Жарким был август. Ехали в рубахах, при мечах. Слава Богу, белокаменный кремль стоял: опора и защита! Скала! Впервые отстроил каменную крепость отец Василия – Дмитрий Иванович по прозвищу Донской. Было это тридцать лет назад. Прежний деревянный кремль, доставшийся еще от Ивана Калиты, горел слишком часто, и татары тому были причиной, и свои же, русичи, тверичи да рязанцы, да суздальцы, что в разное время точили мечи на Москву. Но спасет ли белокаменная свой народ от такого-то злодея?

– О чем думу думаешь, пресветлый князь? – спросил его воевода Иван Кручина, из ближнего круга, что вел коня рядом, по правую руку от Василия.

По левую руку от великого князя вел коня Добрыня Никитич – младший двоюродный брат Кручины.

– Думаю о том, что этот антихрист великие крепости берет, в горах стоящие, к которым и просто подойти нельзя, – вздохнул Василий. – А он их как орехи колет. Так о нем говорят. А наша Москва, хоть и окружена болотами, да лежит как на ладони. Вот он ее другой ладонью-то и прихлопнет.

– Так уж и ладонью, князь? – с укором в тоне спросил воевода.

– А ты как думал, Кручина? Тебя со мной на Волге не было.

– Сам дома оставил, князь, приглядывать за соседями.

– Вот и я о том же – не видел ты его в деле. Он тебе не злобный тверской князек-соседушка, который спит и видит, как бы Москве сгореть, или жадный нижегородец, еще один сосед, что всё одеяло на свою сторону перетягивает. Этот Тимурленг – великий воин. Сам видел его орду – знаю! И бахадуры его – один к одному, и все – палачи.

Добрыня мрачно добавил:

– Князь дело говорит: адское племя. Хуже татар во сто крат. А хуже татар, сам знаешь, никого нет.

– Христиан режут без разбору, за одну только веру, – заканчивал мысль Василий Дмитриевич. – Даже с Ордой проклятущей мы породнились, но тут – не быть дружбе. Не быть договору. Даже откупиться не сможем. Только смерти и быть.

– Стало быть, плохо дело? Сам как думаешь, князь?

– Очень плохо, Кручина, очень. Ну, если, конечно, мы в магометанство пообещаем Тимурленгу обратиться и всю русскую землю заодно с нами обратить, может, и помилует.

– Тьфу! – зло сплюнул воевода. – Сказал!

– Вот и я о том же, – вздохнул великий князь Василий и посмотрел на друга. – Что скажешь, Добрыня?

– Верно говоришь, Василий Дмитрич. Только так и можно спастись. Вот только Господь на небесах, боюсь, не поймет нас. На жаровенку всех отправит. Всех на одну, да на самую раскаленную.

Хорошо было в московских лесах, рядом со столицей. Особенно к вечеру. Птичьи трели, веселые песни, девичьи хороводы, ауканья в березовых рощах. Только не теперь – нынче будто вновь чума у порога. Но ведь так оно и было!

«Это тебе не с пятьюстами бобылями-богатырями отправиться в далекие края на верную смерть, – думал, управляя конем, Василий Дмитриевич, – чтобы издали отвести беду от родного дома и честь кровью защитить. Тут – Москва за спиной. Софьюшка, детки и многострадальный народ». Конечно, жену он в случае неминуемой опасности мгновенно отправит к отцу в Литву, но куда всех москвичей девать, как им жизнь спасти?

И вновь Василий Дмитриевич вспоминал Тохтамыша. Еще вчера он думал, что Тохтамыш-хан дан им навеки, и терпи его до смерти, все его капризы и выверты, а теперь беглеца и след простыл. Как сказали: вновь растворился в степях. Утек в поле. Что ж, это он умел! И с его исчезновением мир изменился. Одно радовало, что успел Тохтамыш отблагодарить его, Василия Дмитриевича, за верность: дал ярлык на Нижегородское княжение. Что ж, спасибо Тохтамышу за оказанную милость! Теперь княжество Московское воистину великим стало. За месяц не объедешь. Да только насколько дал? Сейчас заявится сюда хромой дьявол и сожжет родную Московскую Русь, о которой так пеклись его, Василия Дмитриевича, предки.

Они выехали на дорогу, ведущую к центральным воротам Москвы. За ними неспешно вели коней добрые княжеские ратники.

– Вот что, едем-ка в Успенский собор, к митрополиту Киприану, – молвил Василий. – Есть у меня одна мысля. Поговорить с владыкой надобно.

– Так обедня сейчас.

– Вот он обедню дослужит, а мы постоим в сторонке, сами помолимся и за город наш, и за Русь матушку. Теперича Москва за нее в ответе. Подождем Киприана, пусть слово Божье доскажет людям, оно сейчас им ой как надобно!

Они спешились у церковного двора. Все, кто тут был, кланялись князю в ноги. Подали милостыню убогим. Молчком поднялись на паперть, тихонько вошли в храм. Встали позади. На хорах особенно трепетно в эти дни пели юноши. Жалобно, словно добрую судьбу у Бога вымаливали. Но ведь так оно и было! Послушали князь и воевода, помолились. От сердца, от всей души. За себя, за родных и близких, за други своя и весь русский народ. Их узнали, зашептались. Когда служба была окончена, митрополит Киприан подошел к хозяину Москвы, поклонился. И Василий поклонился, поцеловал священнику руку, что было не всегда.

– Пришла мне одна мысль, святой отец, – заговорил он. – Поделиться хочу.

– Говори, пресветлый князь.

– Есть во Владимире икона древняя. Божья Матерь. Якобы более тысячи лет ей, едва ли не от Рождества Христова она…

Киприан со знанием дела кивнул:

– Есть такая, пресветлый князь. Сам евангелист Лука ее писал, таково предание. Он-то видел Богородицу. Чудесная икона.

– Стоит нам ее в Москву привезти.

– Зачем это? – строго поинтересовался Киприан.

И воевода Кручина уставился на молодого князя. И Добрыня вопросительно взглянул: к чему бы это?

– Надо, – сказал тот.

– Владимирцев благодати лишать, да еще на краю гибели? – вопросил митрополит.

– Мне сейчас до их благодати дела нету. А гибель у нас общая будет, если этот людоед сюда пожалует. Надобно привезти икону и устроить многодневный молебен.

– Вон оно что! – тихонько воскликнул Кручина, только теперь смекнув, какое дело задумал князь. – Стало быть, так беду заговорить хочешь, а, Василий Дмитриевич?

– Хочу, – честно признался тот. И вновь посмотрел на митрополита. – Именем Господа заговорить. Он нам всем судия, но и Спаситель тоже Он.

– Добрая мысль, пресветлый князь, – задумался Киприан. – Очень добрая. Икона может помочь, если в сердцах вера будет.

– Вот и проверим сердца наши, – сказал князь. – И с иконой этой вокруг Москвы объехать раза три. – Задумался. – А то и поболее. Не верю я в свои рати, а в Бога верю, оттого и решил так поступить. Сегодня дам тебе дружину – сам поезжай во Владимир, с тобой они спорить не станут. Добрыню возьми для надежи, – кивнул он на богатыря-товарища. – Всё от моего имени делай. И от имени Господа нашего.

– Все сделаю, князь, – поклонился митрополит Киевский и всея Руси. – Привезу Матерь Божью, заступницу нашу. Устроим великий крестный ход!

Сидя на коне, Тимур смотрел на пылающий город. Хорошо горят деревянные города! Словно их строят только для того, чтобы бросить в пасть огню! Праведному огню! Ведь город пылал языческий, неверный! Стоявший среди густых лесов, словно спрятавшийся от Господа! Тут отрицали Аллаха, вот и результат! И пылали жители его, изрубленные мечами чагатаев. Мужчины, женщины, дети, все! Город звался Елец, стоял на пути к Москве, столице русов. Тимур сжег уже много их городов. Но поначалу он входил в деревянные храмы, и гнев подступал и душил его. Он и прежде видел подобные храмы, но каменные, в горах – в Гурджистане и Армении! Что же он видел на стенах этих «храмов»? Лики! Русы именовали их «ликами божьими»! Воистину – еретики! Как можно изображать Бога? Кто осмелится на такое? Только те, кому самая дорога в ад. Вот он и посылал их в ад – один город за другим. Отправлял в геенну. Сначала кавказских христиан, теперь ордынцев залесских, этих бородатых русов.

А как бедны они были! Какими нищими оказались их деревянные города! В сравнении с востоком, где каждый город, только войди в него и оглядись, был похож на открытый сундук с золотом и самоцветами, города русов походили на тощие кошельки с медяками. Брать в этом краю было нечего! С них ордынцы всё уже взяли! Строители русы ему тоже были без надобности – они все по дереву больше, а не по камню, а дерево уж больно горит хорошо, в жарком Самарканде что от него толку? Художники их, рисующие «лики», так их самих сразу в огонь! Только руки вначале отсечь и ослепить, чтобы другим не повадно было следовать их примеру! Оглядывая их деревянные крепости, стоявшие на лесных перепутьях, Тимур мрачнел, становился грозовой тучей, полной огненных молний. Чужой, враждебный край! И если пройтись по нему, то лишь во славу Аллаха, со знаменем газавата, более он ни к чему. Только женщины у них и были ценны – красивы и необычны, белокожи, со светлыми волосами и светлыми глазами. Засмотришься! Залюбишься с такими рабынями! И ведь послушные – ордынцы за полтораста лет научили их смирению. Во имя Аллаха, вырезать всех мужчин, забрать женщин и детей в рабство и уйти назад.

Оставить позади пепелище, чтобы никто уже и никогда не поселился тут! Только дикие звери чтобы остались памятью о неверных.

Когда город Елец догорал, глубокой ночью, Тимур спал в своем шатре. Его грели наложницы, уложенные со всех сторон. Так он распорядился. И ордынки, и русские невольницы. Жен его в этом стремительном походе не было, и он мог поступать так, как ему заблагорассудится. Но неспокоен был в эту ночь сон Тимура. Тревожило его что-то. Мучило. Он стоял посреди темного поля, под ногами хрустело что-то. Он взглянул вниз – это были кости и черепки. Человеческие останки. Сколько сотен тысяч трупов он уже оставил позади себя? Никому не счесть. И не мучился он никогда тем, что делал, всегда считал, что следует воле Аллаха, а в этот раз было не так. И мучения были, и трепет был, которого он не испытывал уже долгие годы. И тогда он увидел, как по черному выгоревшему полю к нему движется свет. Тимур замер. Что это было? Кто это был?! И увидел он женщину, выходящую к нему из света. Она строго смотрела на него. От ее одежд исходило сияние, и над ее головой светился круг. Она встала напротив и не сводила с него глаз. От ее взгляда ему стало душно, хоть рви на себе залитую кровью кольчугу.

«Кто ты?» – спросил он.

Но она не ответила. В другой бы ситуации он приказал убить ее, да не волен был над ней. Она смотрела на него с презрением.

«Кто ты?» – повторил он вопрос.

«Уходи из этой земли, – вдруг сказала она. – Это мой народ. Я его заступница. Не гневи Господа – уходи прочь».

А потом повернулась и сама двинулась прочь от него.

«Кто ты?!» – третий раз крикнул он ей в спину.

Но она не обернулась, не удостоила его ответом. А потом под ним задрожала земля, дала трещины, и языки пламени стали прорываться через них. Тимур проснулся. По его лицу тек пот. Он дышал тяжело, словно на его груди только что лежал огромный камень и всею силой давил его. По плечам и груди Тимура тоже струился пот. Жар объял все его тело. Словно адским пламенем обожгло великого завоевателя. В первую очередь – изнутри.

Женщины, которые спали с ним, перепугались и теперь сидели на ложе. Тимур взглянул на них, и гнев стал душить его. Захотелось перебить их всех.

– Прочь! – взревел он. – Подите прочь! Все – прочь!

Они тотчас убежали. Кто-то схватил рубаху, кто-то не успел. Как и были, убежали голышом.

– Эй, охрана! – позвал он. – Позовите ко мне шейхов!

Минут через десять, отвернув полог шатра, к нему торопливо вошли заспанные шейхи. Его священнослужители, духовные наставники и спутники в кровавых походах.

Он рассказал им то, что увидел во сне. О женщине в светящихся одеждах. И о том, что она поведала ему.

Шейхи долго думали. И один из них вдруг сказал:

– Я знаю, кого ты видел, государь. Кто приходил к тебе.

– Говори, – потребовал Тимур.

– Это мать Исы – Марьям.

– Пророка Исы? – нахмурился Тимур.

– Да, повелитель, – ответил шейх. – Русы считают Его своим Богом, ты знаешь об этом, сыном Аллаха. К тебе приходила Марьям, она защитница всех русов. Она для них дороже родной матери. И они верят ей не меньше, чем самому Исе.

– Она говорила со мной свысока, – молвил Тимур. – Как вы посоветуете мне поступить?

– Марьям очень сильна, – сказал самый старый шейх. – Испытывать ее терпение – плохое занятие. Это все, что мы можем сказать.

Тимур кивнул:

– Ступайте.

Шейхи удалились. Он задумался. Потом закрыл глаза. Тимур вновь увидел ее, Марьям, в светящихся одеждах, ее пронзительный враждебный взгляд, и почувствовал жар пламени, которое обжигало его во сне со всех сторон. Тимур потребовал чашу вина, ему осторожно поднесли, и он выпил ее до дна. Но что это было за пламя, которое опалило его? Откуда оно? Адское пламя! Но почему? Разве он поступал не так, как требовал от него Аллах? Безжалостно убивал неверных, как собак, строил мечети, уважал шейхов, везде насаждал ислам. А если и убивал и мучил своих единоверцев целыми народами, то лишь тех, кто мешал ему строить его собственную империю, его великий султанат на земле.

Где-то рядом догорал город Елец, где-то за пологом шатра звучала под перезвон струн печальная песня азиатского пастуха. Тимур вновь и вновь думал: все ли он делал так, как было должно? Он не успел заметить, как стало светать, и птицы запели в деревьях, которых так было много в этом диковинном зеленом краю, именуемом Русью…

В коломенских лесах, да на зорьке, стоял с войском и ждал ворога великий князь Василий Дмитриевич. На этой южной дороге в любой день и час могли появиться первые разъезды туменов хромого живодера. Но свои разведчики должны были опередить их и сообщить о приближении неприятеля. Тяжелые думы одолевали молодого великого князя. Отцу его, Дмитрию Ивановичу, выпала сеча с жадным и коварным темником Мамаем, узурпатором ханской власти, а ему? С самим дьяволом! Но Донской был великим полководцем, а он только сыном его, наскоро успевшим перехватить толику опыта и государственной мудрости, едва вернувшись на родину. И вдруг такая обуза? Так может, перепутал что-то Господь, и не он, Василий, должен был встречать Хромца на старой коломенской дороге?

«Батюшка, батюшка, вот когда нужен ты земле русской! – сокрушенно думал Василий, едва не выдавая себя горячим шепотом. – Но если видишь ты нас с небес, упроси Господа дать мне и людям моим силы и мужества отстоять Русь!» Только обликом не мог выдать своих чувств Василий Дмитриевич, не имел права. Все его ратники должны были твердо знать: кремень их молодой государь.

– Ты совсем скис, великий князь, – вздохнул рядом с ним подъехавший богатырь в тяжелом доспехе.

– Так заметно?

Молодой хозяин Москвы упрямо смотрел на дорогу.

– Есть чуток. Знаешь, Василий, о ком я с тоской нынче вспоминаю?

– Об отце Сергии, молитвеннике земли Русской?

Ушел три года назад великий человек из земной жизни и теперь молился у престола Господа, с небес, за свой народ. Так думали все без исключения русские люди.

– О святом человеке я всегда помню, – нахмурился Добрыня. – Его благословение у меня в сердце.

– Об отце моем, Дмитрии Ивановиче? Полководце великом, друге твоем?

– И о нем я ни на час не забываю.

– Так о ком же? – обернулся Василий. – Скажи, не томи.

– О Тохтамыше – и тоскую, и переживаю, и плачу горькими слезами.

Молодой великий князь недоуменно уставился на товарища, но улыбка вдруг коснулась его губ:

– А-а, понял тебя.

– Понял? Хорошо. Даже ругаю себя за это, мол, ведь собака собакой, черт басурманский, – продолжал Добрыня, – но когда на весы два зла положишь, тут все ясно и становится. Хоть и сволочью он был, вероломным и жестоким злодеем, но своим злодеем-то. Знали мы его, басурманина, как свои пять пальцев. Бросай золотишко в его пасть, кланяйся, и жив останешься.

– Верно ты говоришь, – согласился Василий. – Свой был царь, злыдень, но свой; договориться можно было, откупиться.

– Вот-вот. Не жилось спокойно степному волку в Орде. Не буди лихо, пока тихо. Так ведь нет, разбудил! А сам утек. Где он сейчас? Ищи – свищи! – и тотчас прервал плач по хану: – Слышь, Василий? – Добрыня кивнул вперед. – Копыта стучат на дороге!

– Ага, слышу, – подхватил Василий Дмитриевич.

И оба уставились на быстро нарастающий звук.

– Ты бы назад подался, на всякий-то случай, – посоветовал Добрыня. – Вдруг не наши – их разведчики?

Но Василий с места не двинулся. Вперед выехал и Кручина, а за ним и охрана княжеская потянулась. Все положили руки на эфесы мечей. И тотчас на дороге показался разъезд. Засвистели соловьями – свои! Скорый топот копыт уже несся по лесу. Подлетели.

– Ну что, близко он, Хромец? – спросил воевода Кручина.

Разведчики, скакавшие долго, сутки, а то и поболее, дышали тяжело, хлопали глазами.

– Чего молчите? – поторопил своих молодой князь. – Языки вам, что ли, подсекли по дороге?

– Да свистели-то хорошо, как соловьи-разбойники, – заметил Добрыня. – Говори уже, Артамон! – обратился он к старшему.

Но лица разведчиков на самом деле сияли. Хоть и молчали они. Слова искали! Переглядывались.

– Великий князь, – переведя дух, наконец вымолвил старший. – Дело-то – невидаль!

– Да что такое, говорите толком! – потребовал Василий.

– Уходит Хромец-то!

– Куда уходит? – вопросил князь.

– Да прочь уходит! – взволнованно сообщил второй.

– Сами видели! – подтвердил третий. – Повернул войско у Ельца – и прочь полки его пошли с пепелища, и не в нашу сторону.

Новость ошеломила всех. К ним подходили воины.

– Может, обманом хочет взять? – не веря ушам, нахмурился Кручина. – Задурить? Обойти? Он ведь хитер, этот Хромец!

– Да чего им с нами играть-то? – поинтересовался князь Василий Дмитриевич. – С какого такого перепугу? – строго взглянул на разведчика: – Точно не обман?

– Да какой тут обман?! – воскликнул первый разведчик. – С обозом уходят! Великой толпой! От Москвы прочь!

Их уже тесно обступили ратники. Все задавали один и тот же вопрос: «Хромец от Москвы уходит? Как же так? Не будет битвы?» А то все уже к смерти приготовились, а тут – радость, кому помирать-то хочется?

Василий Дмитриевич взглянул на Кручину.

– Что, князь? – вопросительно кивнул тот.

– А ты еще не понял, воевода?

– Я понял, великий князь, – покачал головой Добрыня Никитич. – Подумал, и аж сердце зашлось.

Наконец-то и Кручина смекнул.

– Да будет тебе?! – сам захлопал глазами. – Пресветлый князь?! Чудо, стало быть, свершилось?!

Василий Дмитриевич кивнул:

– Богородица помогла. Владимирская Божья Матерь. Недаром же крестный ход устроили – сколько раз Москву обошли в эти дни! Сколько людей просили у Богородицы прощения и благодати, сколько молитв было в слезах прочитано, сколько жен просили у нее заступиться перед Господом, Сыном своим, за народ русский, за отцов, мужей и сыновей своих. Услышала Пречистая молитвы наши! А что еще может быть, воевода? Почему людоед вдруг ушел? Сам думай!

Многие думали об этом. Десятилетиями и столетиями будут головы ломать мудрецы: отчего ушел кровожадный Тимурленг из-под Ельца, почему не дошел до Москвы, не истребил всех, кто попался ему под руку? Богородица помогла? Или грабить в стране русов было толком нечего? Как бы там ни было, но русские летописи оставляют красноречивое воспоминание о завоевателе: «Вельми нежалостлив и зело немилостив, и лют мучитель, и зол гонитель, и жесток томитель». И обрывают поход Тимурленга на несчастном Ельце, сгоревшем дотла, и на пророческом сне, который привиделся завоевателю: в нем явилась к азиатскому правителю женщина в сияющих белых одеждах и повелела уходить прочь. И сказали ему мудрецы-шейхи, толкователи снов, что видел он Мириам, мать Исы, Сына русского Бога. И ушел Тимурленг с армией, которая могла бы при ее многочисленности, жестокости и военном умении стереть Москву и подвластные ей княжества с лица земли.

А вот в Сарае, ожидавшем расправы, в отличие от страны русов, пограбить что было. И с избытком! Потому что все добро стекалось со всех уголков Золотой Орды в ее столицу – один из самых многолюдных и богатых городов мира.

Тимур и его полководцы, практически не встречая препятствий, прошли все западное крыло Дешт-и-Кипчак, убивая всех татар, служивших Тохтамышу, и всех неверных, иначе говоря христиан, без разбора, кому бы они ни служили. Для последних было только одно – «беспощадные стрелы джихада». Чагатаи захватили и разграбили Сарай, потом прокатились разорительной и убийственной волной вдоль Волги и Дона, захватили и разграбили Хаджи-Тархан (Астрахань. – Авт.), который на правах второй – морской, международной, торговой – столицы был не менее богат, чем Сарай, прошли Азов, Кубань и через Кавказ, с грабежами и резней, перевалили через его Большой хребет. С несметными богатством, рабами и рабынями чагатаи ушли в свою родную Среднюю Азию – страну испепеляющего солнца, благословенных оазисов и богатейших городов Междуречья, на родину Амира Тимура, в Самарканд.

Поход закончился в 1396 году. Подводя ему итог, летописец с гордостью перечисляет все занятые страны и народы и в конце замечает: «Выжившие и бежавшие, кто еще остался в стране Дешт-и-Кипчак, изничтоженные, блуждали, странствовали в степях и весях».

Дело было сделано: от государства хана Тохтамыша, от Золотой Орды, не осталось и следа. Теперь весь Дешт-и-Кипчак, все Половецкое поле принадлежало Хромцу. Во главе улуса для вида он поставил кукольного хана Кайричак Оглана, которого мог сместить в один момент. Чингисхан мог негодовать, на небе ли, в аду ли, на простого эмира из Кеша, но этот амбициозный эмир перевернул весь существующий порядок вещей. Он презрел и растоптал Ясу Чингисхана, его священный закон, по которому только Чингизиды могли становиться правителями великих государств, остальные должны безропотно прислуживать им. Новый завоеватель сказал всему миру: «Теперь я хозяин на этой земле. Да будет так!»

В 1392 году Витовт Кейстутович стал великим князем Литовским. Этот титул он получил от ненавистного двоюродного брата, польского короля Ягайло. Чтобы закончить бесконечную войну, забравшую столько сил и средств, Ягайло сделал этот шаг – оторвал от сердца титул и отдал его Витовту. Наконец, братья были равны перед литовским народом, а Ягайло был еще и королем.

Ягайло понимал: обкраденный кузен, отца и мать которого он убил, не успокоится, пока ему не бросят жирную кость.

И кость была брошена. Кузены встретились 4 июля 1392 года в замке Остров, там и было подписано знаменитое «Островское соглашение». По нему Витовт, номинально подчиняясь Польше, становился хозяином Литвы, но без передачи княжества по наследству. После его смерти Литва возвращалась Польше и потомкам Ягайло и Ядвиги, если таковые появятся. Этого только Витовту было и нужно. Он хорошо знал: иного человека только впусти в дом – там он и останется. И попробуй, прогони. Костей не соберешь. Он был именно таким человеком. Что особенно радовало сердце Витовту, так это вернувшееся ему родовое Трокское княжество, нагло у него отобранное, по которому он всегда тосковал.

Хищный и вероломный, точно такой же, как и Ягайло, великий князь Витовт был куда более амбициозным и талантливым политиком и полководцем. Он знал, что застрял в гражданских войнах, потерял в их кровавой пучине более десяти лет, сражаясь за литовскую корону. Но она была для него только началом! Его устремления неслись куда дальше! Он все так же то дружил, то враждовал с Тевтонским орденом, часто обманывая рыцарей и в душе смеясь над ними, старался держаться ровно с Польшей, но планы вынашивал поистине великие. Все чаще он смотрел на восток, куда в прежние времена то и дело устремлялся с ратями его дядя Ольгерд, отец Ягайло, пока Кейстут оборонял родину от Ордена. Витовт зарился на Смоленское княжество, но это было только начало, он жадно приглядывался ко Пскову и Великому Новгороду, богатым торговым северным городам, бросал взгляд на Рязанское княжество. А в самом центре этих земель было великое княжество Московское, принадлежавшее его зятю и родной дочери, а значит и его, Витовта, будущим внукам.

Восточная Русь и Литва враждовали десятками лет. Дмитрий Донской, мальчишкой, прятался за стенами Москвы, когда ее то и дело штурмовали литовские полки Ольгерда. Так не стоит ли и ему, великому князю Витовту, раздвинуть свои границы пошире? Потому что он знал, умом понимал и чуял сердцем, что в будущем Литве и Руси не быть ни друзьями, ни братьями. Что одно государство рано или поздно должно поглотить другое. Загони двух волков в одну яму – они будут рычать и скалиться, а потом – рвать друг друга на части. Литва и Московия были именно такими хищниками. И рвали они друг друга уже давно, и Литва всегда была сильнее. Но времена менялись. И Русь крепла – на глазах, год от года, месяц за месяцем. В том самом году, когда он, Витовт, получил Литву, князь Василий, который еще несколько лет назад был беглецом из Орды, никем, мальчишкой, сыном великого отца, не более, вдруг стал и другом татарского хана и его союзником, и раздвинул свое княжество вплоть до Волги, отхватив обширные нижегородские земли. Да он не просто широко шагал, этот двадцатилетний князь Василий, дорогой зятюшка, он ястребом летел вперед на зависть всем недругам, клювом и лапами перебивая шеи другим хищникам. А Витовт был завистливым, чужая удача не просто настораживала его, но мешала ему свободно дышать. Даже если это был твой родной зять, отец твоих нынешних и будущих внуков.

Таким уж он родился человеком, грозный и лукавый Витовт Кейстутович, нынешний хозяин Литвы.

Незатихающие гражданские войны, гибель братьев и родни заставили Витовта поверить, что и один – в поле воин. Но как любому одинокому волку, лишенному стаи, Витовту нужно было действовать с осторожностью.

Нападать только тогда, когда придет его время.

В 1395 году, во время поражения Тохтамыша на Кавказе и похода победителя Амира Тимура в Дешт-и-Кипчак, а потом и на Русь, земля стала уходить из-под ног многих государей, кто прежде стоял на ней уверенно и твердо. Но Литва была в стороне от происходивших событий, не было ей большого дела ни до страшного Тимурленга, ни до хана Тохтамыша. Пусть дерутся, пусть режут друг друга – на здоровье. Витовт решил воспользоваться моментом и напал на Смоленское княжество, которое оказалось стиснуто между Литвой и Москвой, желало свободы и оттого всегда находилось под ударом одного из двух сильных великих княжеств. 28 сентября Смоленск был взят, Витовт оставил там своего наместника и теперь решал, как ему быть дальше. Решал он недолго. Его рать двинулась на Рязань. И предлог нашелся – рязанский князь Олег скрывал у себя одного из смоленских князей – Юрия Святославича. Правда, Юрий был женат на сестре Олега, и дать крышу над головой свояку дело богоугодное, но для Витовта отговорок не было. Литва и Рязань вступили в затяжную войну с переменным успехом. Как всегда, за феодальные распри расплачивались в первую очередь мирные горожане и особенно незащищенные крепостными стенами крестьяне Рязанского княжества.

Василий Дмитриевич наблюдал со стороны за этой соседской сварой и думал о том, что его дорогой тесть похож на сорвавшегося с цепи бешеного пса. На буйного, лишенного разума человека. Но Витовт таковым не был, напротив – расчетливости и ловкости его ума мог позавидовать любой другой государь. А значит, война тестя носила осмысленный характер и далеко идущие планы. Наделенный природой наитием, прошедший уже огонь и воды, двадцатипятилетний русский великий князь чувствовал, что литовская петля рано или поздно может быть накинута и на его шею, даже несмотря на то, что два правителя – Московского княжества и Литовского – волей случая оказались ближайшими родственниками.

Несмотря ни на что, в те дни Василий Дмитриевич был на седьмом небе от счастья. У него родился второй ребенок – Юрочка. Младший брат Юрий Дмитриевич Звенигородский и Галицкий упрашивал старшего назвать сына в его честь, и Василий Дмитриевич с радостью выполнил просьбу. Тем более, что оба они, Василий и Юрий, были в седьмом колене правнуками князя Ростово-Суздальского и Великого Киевского Юрия Долгорукого, знатного воителя и приобретателя земель, при котором впервые в летописях упоминалась ныне процветающая и грозная Москва. А ведь была-то чухонской деревней на болотах! Вот поди пойми, как говорят в народе, «из какого яйца да что вылупится».

– Как ты думаешь, что замышляет батюшка твой? – спросил, укладываясь на ложе, Василий Дмитриевич у супруги.

Она как раз на том же ложе кормила грудью кроху-Юрочку. Грудь у молодой княгини налилась, молока было много, и в кормилицах зачастую она не нуждалась. Самой хотелось и понянькаться с малышом, и покормить его родными соками. Софья лежала на подушках в открытой ночной рубашке, золотые волосы волнами расплескались вокруг головы, серо-голубые глаза светились, с губ не сходила улыбка. Она немного пополнела после вторых родов той полнотой, какой временно награждает Бог всех плодоносных кормящих женщин. Коли должна много отдать ребенку, то пусть и возьмет себе про запас поболее. Дурак Тохтамыш, думал Василий Дмитриевич, никогда не понять многоженцу-татарину, рабовладельцу по сути, что такое быть одним целым с любимой женщиной. Вот и бросил он там, на Волге, свою красавицу-Земфиру, которую якобы так любил, со всем гаремом в руки жадных чагатаев. А любой русский князь, христианин по вере, умер бы с мечом в руках, оберегая свою вторую половинку. Иначе бы не был он ни мужчиной, ни мужем, ни витязем исповедующим Христа.

Лежа рядом с любимой женой и сыном, легко было думать о таких простых истинах. Юрочка крепко присосался к материнской груди и даже глаза зажмурил от удовольствия. Легонько прихватив малыша за большой палец крошечной ступни, улыбался и Василий Дмитриевич.

– А что он замышляет, батюшка мой? – беззаботно спросила Софья.

– Воюет батюшка твой, Софья Витовтовна, – заметил как бы между делом князь Василий. – С утра до ночи.

– Так он всегда воюет с утра до ночи, дело у него такое – княжеское. Или у тебя другое? – хитро улыбнулась она.

– Я за меч берусь, когда нужда есть, а он как с цепи сорвался, – повторил он то, что уже давно рвалось с языка.

– Ну что ж ты так о моем батюшке и тесте своем? – с укором спросила Софья.

– Прости, милая. Но сама подумай, на западе у нас Литва, где отныне твой батюшка господин полновластный, Смоленское княжество бок в бок к нам примыкает, его твой батюшка уже прихватил, на юге у нас Рязанское княжество, землю которого сейчас кони твоего батюшки топчут.

– И что с того? Его кони все время что-нибудь да топчут. Я уже давно и думать об этом перестала.

– А вот меня это заботит, милая моя, тяготит.

– Не ты ли Нижний Новгород присоединил к нам, а когда его татары и бунтовщик Семен назад забрали, не ты ли Юрия послал вышибить их? И Юрий, твой родной младший брат, наказал татей.

Это была правда. Свергнутый нижегородский князь Борис Константинович умер в Суздале в 1394 году от разрыва сердца. Умер в почетной неволе. Хотя никто ничего дурного ему не делал. Отпереживался свергнутый нижегородский князь. А вот Василий Кирдяпа и Семен Дмитриевичи, бойкие племянники его и ненавистники, получили от московского князя Шую, небольшую землицу, и стали князьями Шуйскими. Зарились на Нижний и Суздаль, а получили болото?[12] Бросили они свое липовое княжество в 1394 году и бежали в Орду, за справедливостью. За ними полетела погоня, но не успела. У Тохтамыша два братца попытались было испросить назад Нижний, Суздаль и Городец. Они ведь хану когда-то великую услугу оказали – отдали в его руки Москву. Но разгневанный Тохтамыш развернул их и вон послал. Кирдяпа поутих, смирился с неверной судьбой, но только не Семен. Последний рванул на Среднюю Волгу, подговорил казанского царевича Ектяка напасть на Нижний, что они и сделали всего с тысячью воинов. В Нижнем московской стражи осталось мало – никто не ждал нападения ни с чьей стороны. Город находился под опекой Москвы и Орды, кто полезет? Три дня воеводы сбивали один штурм за другим, но потом выдохлись и открыли ворота, но с условием, что поруху Семен с татарами чинить жителям не будут. Те слово, конечно, дали. Да как татарину можно верить? Ворвались в город, резни не учинили, но всех ограбили, обобрали до нитки, девок попортили. Две недели Семен и татары куражились в Нижнем, но сбежали в Казань тотчас же, как прознали, что из Москвы идет на них рать под командованием Юрия Дмитриевича Звенигородского. А приказ у него был от великого князя строгий: перебить всех подлецов до единого. Увидели московиты поруганный Нижний и рванули вниз по Волге – в сторону Казани, и вот тут уже татарам мало не показалось. Юрий взял и Булгар, и Жукотин, и Казань, по волжским и по камским берегам искал Семена, да не нашел. Тот с царевичем Ектяком скрывался в отдаленных татарских кочевьях. Зато нашел его жену и детей – и вот их-то и привез в качестве пленников в Москву. Ничего Семену не оставалось делать, как ползком на брюхе приползти в первопрестольную и пасть в ноги великому князю Василию Дмитриевичу.

В тот день Василий испытал великое искушение, так захотелось стать палачом! Именно проклятый Семен, его двоюродный дядя, вместе с Василием Кирдяпой привели Тохтамыша к Московским воротам и заверили москвичей, что татарам нужен только князь Дмитрий Иванович, а простой люд и не нужен вовсе. И перепившиеся лопухи открыли ворота, в очередной раз поверив татарам. И была страшная резня, и полон, и пожар, и десятки тысяч москвичей, мужчин и женщин, детей и стариков, взывали к Богу и не были услышаны, а зарезаны и сожжены были. Хотелось Василию зарубить вероломного дядю, своей рукой порешить, но так ведь Семена и Кирдяпу отец их послал, а избиение устроил Тохтамыш, хан золотоордынский, который ныне благоволил Василию. «Прости, прости!» – целуя его сапоги, со слезами на глазах просил сорокапятилетний дядя. «Конечно, – глядя на него, размышлял Василий, – приполз ты вслед за женой и детьми, иуда. Если бы не они, опять бы стал заговорщиком и мечтал бы только о мести». Но как случилось, так случилось. Подумав, московский владыка остыл и простил вероломного родственника, но «посадил на цепь», и цепь выбрал покрепче. Он отправил Семена под строгий надзор в Вятку, входившую в княжеский удел Юрия Дмитриевича Звенигородского.

– Вот что я думаю, – погладив жену по голове, проговорил Василий Дмитриевич. – Съезжу-ка я в Смоленск, к своему тестю, и митрополита Киприана с собой возьму – у него дело до Витовта Кейстутовича есть, чтобы тот не только о католиках радел, но и о православных на земле своей, которых вроде как притесняют. Что скажешь?

– А меня не хочешь с собой взять?

– Взял бы, да с ребеночком нечего тебе в карете трястись.

– А я бы съездила.

– Да успеешь еще. Повзрослеет Юрочка, и съездим вместе. – Он хотел было добавить: «Может, твой батюшка сам еще к нам пожалует», – но вовремя остановился, не сорвалось с языка, подумалось: «Упаси Господи от таких гостей, как Витовт! Это как волка пригласить к себе на блины».

Пасху 1396 года великий князь Московский Василий Дмитриевич и митрополит Киевский и Московский Киприан праздновали с городе Смоленске, в гостях у великого князя Литовского Витовта. Литовец встретил зятя и русского первосвященника как самых дорогих гостей. Митрополит Киприан просил у Витовта помощи православному населению своего государства, чтобы не притесняли тех, чьим пастырем он, Киприан, является, и гостеприимный Витовт, душа человек, дал на то слово. Дела церкви его касались мало, он сам несколько раз менял веру, и совсем другое – дела светские. В беседах с тестем князь Василий, несмотря на возраст – опытный дипломат, много раз пытался выведать о планах Витовта, и тот вдруг открылся ему, сказал:

– Хотел бы я в Орду наведаться, дорогой мой князь Василий… Да-да, – подтвердил он свое желание, глядя, как нахмурились брови зятя. Они попивали вино в рыцарской зале литовского владыки, увешанной оружием и доспехами, и беседовали с глазу на глаз, отослав слуг. – Но не с подарками, а с мечом. Теперь, когда Тохтамыш низвергнут Хромцом, там сидит эта кукла Кайричак Оглан, говорят – пустое место, вот по его землям и хотел бы пройтись смертной косой. А потом и в Крым наведаться с тем же интересом. Как, зятюшка, составишь мне компанию? Вместе оно веселее будет, а?

Предложение застало Василия Дмитриевича врасплох. Да не просто застало, а заставило забыть о всех вопросах, с которыми он подошел к тестю вначале. Так что, шутил Витовт или нет? Разыгрывал его, пробуя на зуб, как золотую монету, или взаправду решил покорять чужие страны, которые еще вчера были неприступны и от которых исходила смертельная угроза?

– Тут подумать надо, – только и нашелся что ответить московский князь.

– Подумай, подумай, – хищно улыбаясь, остро поглядел зятю в глаза Витовт. – Это дело полезное – думать. Особливо о том, кто твой друг и кто твой враг. Кто тебе нож в спину воткнуть собирается по рукоять и кого ты с этим опередить должен. Это я к примеру, зятюшка. Порой добрая догадка засадного полка стоит.

Но серьезно размышлять о походе в Орду им не дали обстоятельства. Очень скоро доложили: Олег Рязанский внезапно пришел мстить за набег Витовта на свои земли. Рязанец осадил город Любутск, желая проделать с ним то же, что проделывал Витовт с рязанскими городами.

– Окажи мне честь, попроси его убраться с моей земли, – сказал Витовт зятю, да так сказал, будто давал указ. Не был бы литовец тестем его, Василий бы обиделся, вознегодовал. – Иначе ему худо будет, и всем его людишкам, где бы они ни были. Ни женщин, ни деток не пожалею. И еще добавь, слово даю: коли уйдет подобру-поздорову, мстить не буду.

Василий поверил: этот вепрь никого не пожалеет. И направил посла в стан Олега с грамотой от великого князя Московского. Письмо неожиданно сыграло свою положительную роль – Олег ушел из-под стен Любутска. Хотя была и другая причина: жители города отважно сражались и не желали сдаваться. Но по дороге к Литве князь Рязанский много чего натворил, и рассвирепевший Витовт не смог удержаться – тотчас же двинулся вслед за Олегом Рязанским, прошелся еще раз огнем и мечом по его земле, о чем свидетельствовал позже современник-летописец: «Он пошел в Рязанскую землю на Покров 1 октября и жестоко расправился с жителями посещенных им местностей: проливал кровь как воду».

«Не сдержал своего слова великий князь Литовский Витовт, тестюшка мой драгоценный, – думал Василий Дмитриевич, когда слухи о резне докатились до Москвы. – Вот и мне будет улыбаться в глаза, а потом воткнет нож в спину и скажет: а так оно и было».

Тем не менее, опустошение рязанских земель не помешало пригласить Василию дорогого тестюшку в Коломну на хлеб да соль, разумеется, к великой радости супруги – Софьи Витовтовны, которая соскучилась по живодеру-батюшке. Да и вепрь тоже по ней стосковался. А как иначе: единственная она у него была голубка. И деток литовец тоже хотел понянчить. «С великой честью принял зять тестя, – позже оставил воспоминание летописец, – и богато одарил».

Но у этой встречи была важная причина.

Еще прежде новгородцы подписали с немцами, с Тевтонским орденом, «крепкий мир». Тут их интересы – тестя и зятя – полностью совпадали. Для Витовта это было неприемлемо – он желал, чтобы Господин Великий Новгород считал его своим господином, а для Василия союз вечно бунтующего и обособленного от общего русского мира непокорного Новгорода с псами-рыцарями представлял собой ядовитую смесь. Василий отправил в Новгород посольство и скоро получил хитрый ответ: «Великий князь! У нас с тобой один мир, с Витовтом другой, с немцами – третий». Это была пощечина великому князю. Не хотели сдаваться новгородцы, вечные неприятели Москвы. Говорили ему: «Проходи стороной, князь! Не твоего ума дела, что у нас и как». На немцев понадеялись, понимал Василий. Порвав «крестоцеловальную грамоту», которой прежде обменялся с новгородцами, весной 1398 года он забрал у Новгорода спорный Волок-Ламский, Торжок с волостями, Бежецкий верх, дальнюю Двинскую землю и Вологду. Той же весной новгородцы поспешно собрали вече, наскоро все обсудили, быстро собрали войско и двинулись отбивать свои города и брать московские земли.

Вот тогда и началось очередное затяжное и выматывающее обе стороны противостояние Москвы и Новгорода.

По воле случая или целенаправленно, но именно Витовт подтолкнул зятя к этой войне. Литве она была только на руку. Пусть подерутся, пусть поослабнут, а там он поглядит, как быть дальше. Впрочем, великий князь Витовт всегда готов был ударить немцам в спину, если те придут на помощь новгородцам.

Но случилось все иначе, как и сам Витовт не мог ожидать…

Шел проливной майский дождь, ночной, освежающий, обновляющий землю, смывающий все ее грехи. После таких дождей нужно рождаться заново, новым человеком, готовым стать истинным рабом Божьим. Кротким, смиренным, счастливым, готовым к вечной жизни.

Князь Витовт стоял у окна одной из самых высоких башен Виленского замка. Слушая шум дождя, он вдыхал пронзительный запах свежести. Мечты о новых завоеваниях пленяли и волновали его, как волнует юного любовника скорое обещанное свидание. Великому князю недавно исполнилось сорок восемь лет: возраст силы и мудрости. Самое время идти вперед. Конечно, Литва была родным краем, сердцем его, которое он заполучил после стольких поражений и побед, страшных горестей, безвозвратных утрат, но такому, как он, Витовт, всегда хотелось куда большего.

Внезапно нечто заставило его потянуться вперед и присмотреться. Из башни хорошо была видна дорога, ведущая к центральным воротам замка. На этой дороге через пелену дождя сейчас мерцали огоньки, не более десяти. Луна не могла осветить дорогу – она практически скрылась за непогодой, только бледное желтое пятно и проглядывало из-за туч. А мерцающие огоньки становились все больше – они приближались. Несомненно это был конный отряд, вооруженный факелами, и шел он быстрой рысью к сторожевой башне, подъемному мосту и воротам.

Кто бы это мог быть?

Внизу на сторожевой башне началось движение – и там заметили всадников. Отряд подъехал. Начались переговоры. Затем опустился мост, отряд сдержанно проехал по нему и оказался у ворот замка. Но ворота стража открывать не торопилась.

Очень скоро в башню поднялся офицер охраны.

– Государь, к тебе хан Тохтамыш – он просит милости быть твоим гостем и просит твоей защиты. Открыть ворота?

– Конечно, открыть, – поспешно бросил Витовт.

Офицер удалился. Великий князь вновь посмотрел в окно, через дождь: ночным гостям открыли ворота, и отряд оказался в замковом дворе. Надо же! Прибыл его старый знакомец, еще вчера – хозяин великих просторов от Понта Эвксинского до Камня и дальше. А ныне беглец, как говорили о нем. Многие даже не знали, жив ли еще совсем недавно могущественный правитель Орды. «Вот уж кто глупо распорядился своей жизнью, – спускаясь по лестнице, думал Витовт. – Вот кто позволил спеси и гордыне затмить голос рассудка!» Он, Витовт, и сам частенько позволял вспышкам ярости руководить собой, но холодный расчет в конечном итоге всегда брал верх. Иначе бы он давно погиб. Но знал Витовт и другое: Тохтамыш стал заложником не только своих бешеных аппетитов, но и жадности татарской родни, горделивых Чингизидов, желавших завладеть всем миром, а еще хан стал жертвой опаснейшего завоевателя в подлунном мире – азиатского эмира-Хромца, о котором рассказывали страшные истории. Его, Витовта, дорогой зять три года назад едва не попал в пасть кровожадному азиату. Только фортуна, или Божья милость, кому как угодно думать, и спасли молодого русского князя.

Вскоре великий князь Витовт спустился по узким лестницам и вошел в залу. В середине ее, промокший насквозь, уже стоял его знаменитый гость, дожидаясь хозяина. С него стекала дождевая вода. Даже при свете факелов и свечей можно было различить нервное, издергавшееся лицо Тохтамыша, непохожего на себя. Но зато похожего на затравленного зверя. Витовт хорошо знал: именно так выглядят беглецы, месяцами и годами убегающие от врагов и злой судьбы. Всякий день шагающие по краю над бездонной пропастью. Сам был таким – истерзанным бедами озлобленным странником.

– Здравствуй, хан! – радушно воскликнул Витовт.

– Здравствуй, великий князь.

Чужим стал и голос бродяги-хана. Звучал он глухо, мрачно и хрипло. Витовт распахнул гостю широкие объятия и по-дружески, по-бычьи сильно, обнял его.

– Откуда ты? Теперь, ночью? Вина гостю и его спутникам! – крикнул Витовт многочисленной охране, остававшейся стоять в стороне, и прислуге. – Тебя трудно узнать, прости меня…

– Знаю, что трудно, – кивнул Тохтамыш. – Но это я, великий князь.

– Вижу, что ты. Переоденься в сухое, – попросил хозяин замка.

– Благодарю тебя.

Тохтамышу подали новую одежду и он переоделся в европейское платье. Им поднесли кресла с высокими спинками, к самому гигантскому камину, на столик между креслами поставили кувшин с вином и два серебряных кубка. Положили блюдо с нехитрой снедью – мяса, сыров и хлеба, овощей.

Тохтамыш жадно выпил кубок вина, и пока прислуга наполняла кубок вновь, не менее жадно взялся за хлеб и сыр. И хотел он сдержаться, выглядеть достойным ханом, одним из самых главных царей подлунной, но не удалось.

– Не свинина? – кивнул хан на ломти мяса.

– Господь с тобою, – улыбнулся Витовт, – разве бы я предложил мусульманину подлую свинью? – он даже коротко хохотнул собственной грубой шутке. – Телятина – сегодня зарезали – пальчики оближешь.

– Что мои люди? – спросил хан.

– О твоих людях позаботятся, – успокоил Витовт гостя. – Накормят и напоят. Рассказывай же, рассказывай… Умираю от любопытства! Но вначале, разумеется, утоли голод, дорогой гость. А потом – говори…

Хан выпил еще кубок вина, затем третий, проглотил попутно два ломтя мяса и добрый кусок сыра, и только затем, уже чуть разомлев, уставился в огонь, в живые языки пламени, рвущиеся из дров и жадно лижущие друг друга…

Несладким выдались три года для хана Тохтамыша, потерпевшего поражение на далеком Кавказе, на реке Терек. Все его сторонники оказались либо убиты, либо сами превратились в беглецов. И мало кто захотел бы встать на сторону неудачника-хана, вторично проигравшего и свою жизнь, и жизнь своего государства. Но Тохтамыш был не из тех правителей, которые сдаются. Он нашел прибежище в Крыму, где когда-то генуэзцы зарезали Мамая и завладели его сокровищами и где местные беки стойко ненавидели Амира Тимура, гонителя всех татар. И вскоре Тохтамыш, благодаря высокой крови и недавнему титулу, сел на зыбкий трон правителя легендарного древнего полуострова.

Но вечно всем недовольный, властный, беспринципный, умеющий приобретать врагов с величайшей легкостью, Тохтамыш стал устанавливать свои порядки, а еще вступил в конфликт с теми же генуэзцами и приступил к осаде Кафы, но итальянские торговцы-воины удержали свой город.

В ближайшем окружении спесивого Тохтамыша все более находилось враждебных ему вассалов.

Тем временем в Сарае, от которого в 1395 году осталось одно пепелище, воцарился ставленник Тимура – хан Койричак Оглан, последний сын Урус-хана. Дикая неразбериха и сумятица бушевали в столице еще недавно столь могущественной Золотой Орды. А грозный Амир Тимур ушел через Кавказ домой – в Мавераннахр. Этим и решили воспользоваться Идигу-мангыт (Едигей. – Авт.) и его ставленник – Тимур-Кутлуг, внук Урус-хана, племянник Койричак-хана.

У Идигу амбиций было не меньше, чем у самого Амира Тимура. Когда-то Идигу бежал из Золотой Орды от мести старшего брата в Мавераннахр и стал надежным полководцем Амира Тимура. Евразийский мир на тот момент был поделен строго надвое – либо ты с татарскими ханами и их союзниками, такими, как мамлюкский султан Баркук или османский султан Баязид, как русские князья или кавказские, либо ты с незнающим поражений Амиром Тимуром, властелином-одиночкой, живодером Тимурленгом, грозой Азии, львом во плоти, который преодолевал любые препятствия, поглощал все новые земли и не ведал пощады. Третьего было не дано. После победы Тимура на Кондурче в 1391 году темник Идигу, честно воевавший на стороне чагатаев, отпросился у Тимура домой, сказал: «Хочу в родные степи, великий государь!» И Тимур, голова которого уже была занята бунтами в Персии, отпустил отважного полководца и великого хитреца. Хочет в степи? Аллах ему в помощь! С Идигу ушел в родные просторы Дешт-и-Кипчак и юный Тимур-Кутлуг. Идигу-мангыт сделал на него ставку, решив возвести Тимур-Кутлуга на ханский трон Золотой Орды и от его имени управлять великим государством.

Именно так поступал Амир Тимур и так же действовал Мамай. Если ты не Чингизид, но рожден повелевать народами, посади на свое место куклу высокой крови и управляй от ее имени.

Но с троном Золотой Орды не вышло. Внезапно, как ни в чем не бывало, в том же 1391 году вернулся на свое место везунчик и законный хан Тохтамыш. И его приняли. И поверили ему! И вновь доверили ему жизни своих потомков, потребовав мести Хромцу.

Идигу и Тимур-Кутлуг затаились до времени.

Не было ничего странного в том, что после разорения Орды в 1395 году Амир Тимур посадил на трон в Сарае того, кто оставался с ним все эти годы – Койричак Оглана, сделав его ханом. Но в Орде оказалось не так много татарских беков, которые желали видеть своим ханом приспешника проклятого Тимурленга. Подавляющее большинство степной аристократии ненавидело Тимура, разорившего их государство, перебившего их сыновей и забравшего в рабыни их жен и дочерей. Этим и воспользовался Идигу-мангыт. Нашел сторонников, плеснул масла в огонь ненависти, пообещал золотые горы всем, кто встанет на его сторону. И вскоре, вместе с Тимур-Кутлугом, они победителями въехали в Сарай, а Койричак Оглан бежал на восток, где воцарился в качестве хана Белой Орды. Не убили – уже хорошо. Великая редкость в подлунном мире!

И тут на историческую сцену в Поволжье вновь решил выйти опальный хан Тохтамыш. Он мог бы оставаться хозяином Крыма, но, как гласит старая восточная мудрость: «Единожды побывавший на небе разве захочет удовольствоваться вершиной даже самой высокой горы?» Прекрасного Крыма хану Тохтамышу оказалось мало: Крым был горой, Сарай на Волге и вся Орда от Каспия до Байкала – благословенным небом. Тем более, Тохтамыша никто не свергал – просто он бежал от более сильного полководца. Беки и нойоны Сарая думали: с кем же им быть? Все понимали, что молодой Тимур-Кутлуг станет игрушкой в руках коварного и опасного Идигу-мангыта, безродного выскочки, который сразу потащит одеяло на себя. Все одеяла потащит, как это делал когда-то безродный Мамай! Тохтамыш тоже был зол и коварен, но он – Чингизид. Законный правитель. И Сарай вновь принял Тохтамыша. Но ненадолго. Более умелый полководец Идигу-мангыт в 1397 году выбил из Сарая гневливого и мстительного Тохтамыша. Хан был настолько обескуражен, подавлен, что даже послал к рязанскому князю Олегу, прося у того помощи. Нет, Сарай был для него потерян! Быстрый, как молния, Тохтамыш вновь метнулся в Крым, но теперь уже враги его решили идти за ним до победного конца. Генуэзцы прикончили Мамая – они прикончат и Тохтамыша, так решили все, кто ненавидел хана-беглеца. И тот вновь бежал куда глаза глядят, на этот раз решив трезво обдумать ближайшие планы по столь вожделенному порабощению мира.

Никогда еще Тохтамыш не видел в тактическом поражении крах для себя и своих великих планов. Он мыслил как истинный стратег – заглядывая на долгие годы вперед. Это и придавало ему великой силы. А главное, он все еще не мог избавиться от того призрака, который был когда-то его воплощением на земле, и днем и ночью терзавшим его душу. Стать главным правителем в подлунной – и только так! – было его неумолимым и болезненным желанием, источающим разум, сердце и душу.

Но податься было не к кому. Великий князь Московский Василий Дмитриевич, которому он так много помогал и у которого отнял столько лет жизни, подвергая его опасности и возможной гибели, дал понять хану, что у него у самого полон рот забот, и пусть неуемный и неугомонный хан сам разбирается со своими делами.

Оставалось только одно направление – запад. А именно – Литва. И великий князь Литовский – Витовт.

…Они много выпили в ту ночь – Витовт и Тохтамыш. И о многом переговорили. Но самое главное – нашли точки соприкосновения в своих взглядах. Столь плотные, что оба вершителя мира удивились такому откровению.

– Вот что я предлагаю, великий князь, – когда свет в оплавленных свечах едва трепетал, сказал под утро сильно охмелевший Тохтамыш, – мы поделим землю надвое – ты и я. – Темнота все еще окутывала замок, и никто из вельмож не смел вмешаться в разговор между великими государями, один из которых все потерял, а другой – многое приобрел. Но в сердце каждого из которых горел безумный огонь желания власти и победы любой ценой. – Только мы вдвоем, Витовт, будем править. Орда слаба – мы разобьем ее. Я сяду на трон в Сарае, а ты возьмешь себе то, что так долго хотели взять твои отец и дядя, – Тохтамыш был умен и знал, как устроен этот мир и кто чего в этом мире хочет, – ты, Витовт, возьмешь Москву и все русские княжества. Мои родовые владения, – он ткнул себя кулаком в грудь, – Орды!

– Уверен, мой дорогой друг? – спросил Витовт.

Но именно этого он и желал всем своим диким и жадным сердцем! Взять наконец-то соседнюю Москву, которая разрасталась на глазах и все чаще вставала у него на пути, скрутить в бараний рог и сделать своей провинцией. Как тот же Смоленск! А потом и Рязань присовокупить к своей империи. И Древний Новгород, и Псков! Но ничем Витовт не выдал своих эмоций. Держал в себе безудержную страсть.

– Да, великий князь, – кивнул разгоряченный вином Тохтамыш. – Мои законные владения я предлагаю тебе! А ты поможешь мне вернуть Сарай, Хаджи-тархан и Крым, весь Азов, Заяицкую Орду, именуемую Ногайской, и Булгарию. Как все просто, не так ли? Мы выжмем из них все соки, великий князь литовский, – он добела сжал кулак с куском теплого сыра, и белые жирные струйки потекли у него между пальцами. – Мир напополам! Скажи, что будет так?

– Так и будет! – весело и дико расхохотался хмельной Витовт, зараженный неутомимой энергией ордынского беглеца. – Аминь! – Тем более, что по части страстей он и сам мог бы дать фору любому государю. – Воистину, ты не перестаешь удивлять меня, великий хан, – литовец прищурил один глаз. – А скажи мне, ты не боишься, что твой враг Тимурленг вернется за твоей жизнью?

– Не боюсь. Его помыслы далеки от Дешт-и-Кипчак. Тут он взял все, что ему было нужно. Тимурленг отправляется воевать на самый край света – в Индию. Кто знает, вернется ли он оттуда живым? Говорят, там вместо воинов в бой идут огромные чудовища с клыками – их сотни. Если не вернется, туда ему и дорога. А если вернется, он будет так богат, ведь Индия – самая богатая страна на земле, то мои степи покажутся ему пустым колодцем, из которого и глотка воды не возьмешь.

– Умно, – кивал Витовт, – очень умно. По нраву мне твои планы, хан, ой как по нраву!..

Но был и камень преткновения в этом договоре. Великий князь Московский Василий. Зять. И его дети – внуки Витовта. И прекрасная княжна София – дочь одного и жена другого. Оба любили ее без памяти и жизнь готовы были отдать за нее. И она любила обоих – дорогого батюшку и дорогого мужа, половинку свою перед Богом. Как с этим быть? Когда литовцы влетят в Москву и почувствуют себя ее хозяевами. Кого убьют, кого живыми оставят? Проницательный Тохтамыш долго смотрел на собеседника, а потом лукаво спросил:

– И не жалко тебе дочь свою, а, великий князь? Коли ты владыкой войдешь в Москву, унизив мужа ее?

Витовт стремительно побледнел.

– Жалко, хан! Очень жалко! Я же не бездушная жаба! Да куда деваться? Мир делим с тобой!

– И то правда, – кивнул в ответ на откровение хан.

Но Витовта уже укололи, и он должен был ответить тем же.

– А тебе не жалко князя Василия? Вассала своего? Что-то больно легко ты отдаешь его мне? Или давняя обида говорит в тебе?

Глаза Тохтамыша сверкнули мстительно и страшно.

– Я просил князя Василия дать мне войско! – зло прорычал опальный хан. – Просил помочь вернуть то, что принадлежит мне по праву! Но он отказал. А ведь я наградил его своей милостью и новыми землями, во всем потакал ему. Хочешь Москву? – бери! Хочешь Нижний Новгород? – бери! Только будь мне верным слугою и другом. Об ином и не прошу. – Опальный хан упрямо уставился на Витовта. – Поэтому и отдаю тебе своего вассала – и поступай с ним, как хочешь. Надо – казни, надо – помилуй. А вся русская земля отныне – твоя. Бери и властвуй.

– Да будет так, – неожиданно спокойно сказал Витовт. Они выпили по кубку вина. – Идем в мою любимую башню, хан. Покажу тебе округу и ночь над литовской землей. Возьмем вина, прогоним слуг, – добавил он.

– Идем, князь, – ответил Тохтамыш. – Хотя и не люблю я ваших башен и крепостей. Теснят они. Степь люблю.

Литовец усмехнулся:

– Идем же, тебе по нраву будет все, что увидишь.

Они прошли по винтовым лестницам и вскоре оказались в башне, из окна которой совсем недавно Витовт и разглядел приближавшийся отряд Тохтамыша, вооруженный мерцающими факелами.

Витовт, как и несколько часов назад, вдохнул полной грудью свежий воздух.

– Хорошо! – зажмурив глаза, сладострастно выдохнул он. – Видишь, хан, земля лежит под нами, а мы на нее с облаков смотрим?

– Вижу, – кивнул Тохтамыш. – Клянусь Аллахом, мне нравится смотреть на нее с облаков.

– Добро! Ну так что, хан, ты и впрямь готов идти на Орду? На недругов своих? Отбивать свой родной дом?

– Готов, великий князь.

– А потом на Крым.

– Да! А потом и за твою Москву возьмемся, князь.

– А готов ты пойти со мной уже завтра? – не оборачиваясь, глядя в ночь, спросил Витовт.

– Я готов пойти с тобой уже сегодня, – вспыхнув, как это с ним бывало, ответил Тохтамыш. – Сегодня, этой ночью, сейчас! Всевышним клянусь!

Но Витовт заранее знал ответ. Не открывая глаз, он жадно кивнул:

– Я же сказал: да будет так!

Он был счастлив своими планами. И все-таки что-то мучило Витовта, даже под ложечкой сосало, словно настойчиво говорило: остерегись, великий князь! Остуди голову! Прислушайся к сердцу! Послушай внутренний голос свой! Но о чем он говорил, этот голос? И он услышал его: «Тохтамыш приносит неудачу! Только поначалу он, как молодой кумыс, готов пениться в чашах и утолять жажду. С ним нельзя затевать ни одно дело. Все, что задумано с ханом Тохтамышем, обречено на провал. А еще на предательство в самую роковую минуту!..» Но Витовт, опытный зверь, всегда полагавшийся на интуицию, не захотел внять этому голосу.

Летописец-монах Сергиевой Лавры, сидя за столом монастырской библиотеки, полной свитков, выводил строки на пергаменте:

«Несокрушимой волной пронеслись великий князь Витовт и его соратник Тохтамыш по землям Орды, а потом и по Крыму. Многие тысячи татар Витовт вывел рабами с их родных земель и поселил в Литве. Зная аппетиты литовца, хан Тимур-Кутлуг сам предложил Витовту владеть всеми русскими землями, но просил отдать ему взамен вероломного беглеца Тохтамыша. Но Витовт не согласился предать дружбу. Только в Тохтамыше он видел своего союзника и будущего хана Орды. А еще он хорошо знал, кто стоит за спиной Тимур-Кутлуга – хитрый и вероломный темник Едигей. Главный хищник на просторах Дешт-и-Кипчак.

Его отказ означал, что главная битва была впереди.

В начале августа 1399 года от Рождества Христова к реке Ворскле, к двум противоположным берегам, подошли два несметных войска. С запада – литовцы и их союзники – поляки и немцы, русские князья, подчинившиеся Литве, а еще сам Дмитрий Боброк, герой Куликова поля, с большим полком. С юго-востока, навстречу неприятелю, под стягами Тимур-Кутлуга пришли волжские и крымские татары. У Витовта войско было больше, и оттого говорил он с ханом свысока. Он потребовал у Тимур-Кутлуга на правах старшего именовать себя «отцом» и чеканить монету со своим ликом. А Тимур-Кутлуг вновь просил выдать ему предателя и беглеца Тохтамыша. Татары были заинтересованы в том, чтобы переговоры тянулись как можно дольше, потому что сейчас сюда торопился со своим войском темник Едигей. И когда полководец пришел и встал на стороне молодого татарского хана, ордынцев стало поболее, чем воинов Витовта. И хитрый Едигей сразу же вступил в диалог с литовцем. Он сказал, что согласен, пусть хан зовет Витовта своим отцом, печатает монеты с его ликом, но поскольку сам Едигей постарше Витовта, то пусть и Витовт завет его, Едигея, своим отцом и печатает монеты с его ликом. Этого оскорбления Витовт не выдержал, тем более, что воины его давно уже рвались в бой.

И битва началась. Двигаясь вдоль реки, Егидей выманил основное войско Витовта из лагеря и заставил далеко уйти в сторону. В бродах Едигей пересек реку и ударил по литовцам. Татар не остановили даже литовские и немецкие пушки. А когда битва уже шла далеко от обоих станов, бродами Ворсклу пересек хан Тимур-Кутлуг и ударил по лагерю Витовта, который охраняли татары Тохтамыша. Чуя любую опасность, а еще зная, какая ждет его расправа в случае плена, Тохтамыш совершил свое последнее, самое гнусное и роковое предательство в жизни – он бросил лагерь Витовта на разграбление, сам пограбил его прежде, зная, что прощения ему не будет, и бежал с поля боя теперь уже ото всех и раз и навсегда.

Витовт и трети людей своих не привел к лагерю, где его уже поджидали враги – татары хана Тимур-Кутлуга. Говорят, не было проклятий, которые бы не обрушил на голову изменника Тохтамыша разъяренный и уязвленный до глубины души великий князь Витовт. А ведь мог бы пойти на соглашение с Тимур-Кутлугом и заполучить все русские княжества без рокового боя с татарами!

И вновь бежал Витовт, теперь уже в сторону Киева, и бежали за ним всего его вельможи, рыцари и солдаты. А татары гнались за ними аж пятьсот верст и осыпали изрубленными телами литовцев, немцев, поляков и русских древнюю землю некогда славной Киевской Руси. Из семидесяти четырех князей пятьдесят было убито, среди них Андрей Полоцкий, Дмитрий Брянский, Глеб Смоленский, Михаил Заславский, Андрей Друцкий, Дмитрий Боброк Волынский, Иван Бельский и другие пресветлые князья.

Сам хитрый и коварный Едигей после разгрома на Ворскле ушел в Крым, а разъяренный Тимур-Кутлуг преследовал Витовта до стен Киева, но штурмовать город не решился. Город откупился тремя тысячами рублей, и пятьдесят рублей заплатил Печерский монастырь. Только после этого татары повернули коней и ушли в свои степи. Так бесславно и трагично закончился поход великого князя литовского Витовта и хана Тохтамыша на татар Едигея и Тимур-Кутлуга.

Но это поражение Витовта избавило великое княжество Московское от посягательств на него дикой и враждебной Литвы, и великий князь Московский Василий Дмитриевич хоть и смотрел с печалью на кручинившуюся по батюшке свою чудесную жену княгиню Софью Витовтовну, но знал, что избежали они страшного нашествия, которое могло сделать всех москвитян слугами и рабами Литвы.

Ушел из-под Витовта Смоленск, окрепла Рязань и стала теснить Витовта в Полоцке, и вновь Витовт запросил мира и дружбы у своего брата и лютого врага Ягайло, по-новому польского короля Владислава. И вовремя, потому что ливонский Орден со всей мощью напал на Литву. Но Витовт не был бы самим собой – удачливым богом войны, если бы не находил выхода из самых роковых ситуаций. Отдав немцам восточную Жемайтию, он напал на Смоленск и захватил его, а затем вступил в войну со Псковом и Новгородом, тысячами уводя людей в полон, и более того – упросил недавних врагов немцев помочь ему в этой войне, и немцы вновь пошли у него на поводу.

И уже скоро Витовт, окрепший и вновь восхотевший многого, оказался лицом к лицу со своим зятем – великим князем Московским Василием Дмитриевичем, которому и смоленцы уже поклонились, и новгородцы и псковичи предпочли дела иметь лучше с православной Москвой, нежели с католиками литовцами да немцами, которые видели в них только еретиков и будущих холопов. Да и было им что вспомнить – тестю и зятю, и не самое лучшее. Ведь как ни крути, две великие силы никуда не делись, и две противоположности вновь потянулись друг к другу, желая победы. Витовт вспомнил о том, что не так давно мог властью ордынских ханов стать хозяином Москвы, укрыв русскую землю трупами, а Василий Дмитриевич вспомнил, как отец ему велел всеми силами уберечься от влияния Литвы, волчья пасть которой может быть поопаснее ордынской.

Впрочем, и не забывал никогда об этом великий князь Московский…

Несколько раз русские и литовцы сходились в коротких стычках, пока весной 1409 года две армии не подошли к берегам речки Угры. С востока – русские, с запада – литовцы. Первыми командовал сам великий князь Московский – Василий Дмитриевич, вторыми – Витовт Кейстутович, великий князь литовский.

Сражение намечалось грозное, кровопролитное, страшное. Которое могло бы потрясти до основания оба обширных государства, а одно из них уничтожить. Уже тут и там на бродах сталкивались друг с другом отряды русских и литовцев, и ждали армии только приказа – вступить в решающую битву. Уже стояли на двух противоположных берегах в окружении свиты великий князь Витовт и великий князь Василий. В седлах боевых коней, они смотрели издали друг на друга, пытая противника, испытывая себя. Василий умел сражаться, и лучше многих, но сердцем не любил кровопролития, Витовт жил кровавыми побоищами, желал быть заводилой, стольником и певцом любого кровавого пира. Но обстоятельства сильнее нас, и мудрый Василий вспоминал слова отца: «Сдерживай Литву в ее пределах – литовские аппетиты по нашу русскую душу всем известны. Чем меньше литовцев на нашей земле, тем лучше, и чем подале они, тем спокойнее». Стало быть, вот и пришло время исполнить волю отца. Прав был Дмитрий Иванович, во всем прав!..

Неожиданно Витовту доставили письмо. Глядя на ту сторону реки, он взял листок, сорвал, почти не глядя, печать, и только потом развернул послание и устремил взор на строки. Все вскипело и затрепетало в нем – он знал этот почерк!

В письме было:

«Батюшка! Если я Вам дорога, если Вами дороги Ваши внуки, если Вы хотите мне счастья, а не горя лютого, остановитесь! Оставьте в покое моего суженого, моего любимого, Богом данного мне мужа! Он не знает, что я пишу Вам, из гордости он не позволил бы этому письму найти Вас. Но я – женщина, и мне не до ваших злых игр. Я люблю вас обоих – отца и мужа. И не хочу выбирать между вами. Поэтому именем Господа заклинаю Вас, поверните коней и найдите себе других врагов, если они Вам так необходимы. Потому что выбирая во враги моего Василия, Вы и меня выбираете во враги свои, и ваших внуков.

Всегда любящая Вас дочь Софья».

К счастью для двух народов, битвы на Угре не состоялось. Витовт послал гонцов на ту сторону реки в стан князя Василия. Еще через несколько часов они встретились с небольшими отрядами на удобной для переговоров переправе. Витовт первым предложил закончить дело миром и провести границы между их государствами по этой самой реке Угре, начиная с того самого места, где стояли их армии. Василий Дмитриевич, понимая, что милостью Божьей избежал страшного кровопролития, с благодарностью принял предложение мира…»

Летописец улыбнулся заходящему солнцу, бросившему золотисто-алые лучи на белокаменный монастырский подоконник. Ему ли не знать, как это было! Он, тридцати девяти лет от роду, сидел в седле рыжего скакуна за спиной своего князя и лучшего друга, положа руку на эфес меча, и слышал каждое слово мира, изреченное в тот день обоими великими государями…

«Ты наш подданный, великий князь Московский, мы отвечаем за тебя, и мы видим, как Литва оскорбила тебя своим недавним нашествием. Оттого идет Царь Булат с Великою Ордою наказать литовского врага за все обиды, нанесенные и Руси, и еще прежде Орде, когда Литва дала приют нашему врагу изменнику Тохтамышу, проклятому всеми во веки веков, и с ним вторглась на наши земли…»

Этот свиток читал великому князю лично Добрыня Никитич, перехватив его у гонца. И вдруг прервался. Глядя на строки, Добрыня качал головой, улыбаясь в побитую серебром широкую бороду и усы.

– Чего замолчал?

– А дальше-то – песня, великий князь. Только бубенцов, дуделок и сопелок не хватает.

– Ну, читай.

– Читаю: «Спеши, великий князь, изъявить Царю благодарность, если не лично, то пришли хотя бы сына, или брата, или вельможу какого, уважаемого тобою».

– Это все?

– Ага.

Теперь головой покачал Василий:

– Ну что, Добрыня, поедешь в нехристям? Как более других уважаемый мною вельможа?

– Поищи другого дурака, великий князь. Вон, от боярина Юрия ни слуха ни духа. Так и пропал в Орде.

В Орду был отправлен послом боярин Юрий с большим отрядом, на разведку в том числе, но татары, как видно, задержали всех московитов.

– То-то и оно, что молчок, – кивнул Василий. – Жив, нет.

– Вина выпьем? За всех страстотерпцев, от агарян хлебнувших?

– Выпьем, дружище.

Молодец в расшитой рубахе, стоявший в отдалении, наполнил князю и воеводе кубки. Они выпили до дна за упокой всех мучеников, сгинувших в Орде, закусили преломленным на двоих кренделем, попросили налить еще. И вновь отпили, но теперь уже за здоровье тех, кто сейчас томился в неволе.

– Грамота – не шутка, – утирая усы широченной ладонью, сказал Добрыня. – Юрия томить будут столько, сколько им вздумается. Только бы не зарезали. Хорошо еще, Кречет успел своего человека с дурными новостями отправить – предупредить.

– Спасибо Афанасию Даниловичу – воистину кречет, – кивнул Василий.

Человек от Кречета прилетел в Москву в один день с ордынским послом, и теперь было над чем поразмыслить.

– Арьергард Едигея только собирается, – мрачно изрек Добрыня, – авангард уже по дорогам летит. Так изгоном берут чужие земли. Что на это скажешь, великий князь?

Поговорить было о чем. В Орде произошло опасное движение – Едигей стал собирать огромную армию. Везде и всем рассказал, что собирается воевать с недавним обидчиком Витовтом, на которого он якобы осерчал. Да только что ему на Витовта было обижаться? Это он, Едигей, десять лет назад побил Витовта на Ворскле, да страшно побил, а Тимур-Кутлуг гнал литовца до стен Киева. Это Витовту в пору было со злобы ложки серебряные гнуть и рукава кафтана рвать зубами.

Армия Едигея уже двигалась по старой Рязанской дороге, которая прямиком вела из Орды на Москву. Темник Едигей подбирал по пути все новые отряды. Там – тысячу, тут – две. А вот куда шел лукавый старый полководец? Вопрос. Точно ли на Литву? Мог он свернуть на запад где-нибудь под Ельцом? Конечно, мог, до поры до времени дорога-то была одна; мог и чуть подальше повернуть, под Козельском, к примеру, и сразу на Смоленск, а там прямиком на Литву.

А мог и по прямой пойти старый дьявол. Чего бы ему тогда сам великий князь в гости понадобился? Или брат великого князя – в заложники, или вельможа какой? Темнил Едигей.

– А сам что скажешь, Добрыня? – спросил Василий.

Было заметно – в легком смятении великий князь. Только что от нашествия Витовта избавились – спасли Русь от разорения и погрома. И вдруг снова здорово – бешеная и жадная татарва как с цепи сорвалась.

– Скажу, что хитрее и опаснее Едигея никого не сыскать на белом свете, – отпивая вина, молвил богатырь. – Он тестя твоего, великого хитреца, зверюгу лесную, как мальчишку вокруг пальца обвел. И побил его, как пса нерадивого. И нас обведет, коли захочет. С него станется.

– Вот и я так думаю, – сделав глоток из кубка, кивнул Василий.

Темник Едигей и впрямь, как прежде темник Мамай, показал и волчью пасть истинного вожака стаи, и мертвую звериную хватку неутомимого бойца. Он полностью завладел Ордой и держал ее в кулаке. Молодой хан Тимур-Кутлуг, с которым они вместе разбили Витовта и Тохтамыша на Ворскле, сразу после этой битвы решил поднять голову – хан он или не хан? Чингизид или нет? Да еще в такой славе победителя! Зачем ему нужен какой-то темник-соправитель? И зря это сделал – не дальновидным оказался молодой хан. Едигей приказал зарезать Тимур-Кутлуга и в том же 1399 году посадил на трон его младшего брата – Шадибека. Это они, Едигей и Шадибек, боролись на дальних рубежах Тюменского юрта с бежавшим туда неугомонным Тохтамышем, ставшим хозяином Сибирской орды. После ряда поражений уже постаревший Тохтамыш слезно умолял своего названого отца Амира Тимура, которого предавал бессчетное количество раз, помочь ему. Тимур обещал, когда вернется из Китая, вернуть Тохтамышу вожделенный Дешт-и-Кипчак, и непременно помог бы, но умер еще по дороге на восток. Эта весть стала приговором для Тохтамыша. Он ушел еще дальше в сибирские степи, но и там в 1406 году его нашли люди Едигея и Шадибека – и зарезали измученного старого беглеца. Так закончил свою жизнь невероятный везунчик Тохтамыш, жестокий и бесчестный хан, ради собственной выгоды предававший всех и вся на каждом шагу, бездумно проливший на земле реки крови. Повзрослев и набравшись силы, Шадибек тоже решил править единолично, как и его старший брат, без выскочки-темника Едигея, но головы не лишился – только трона. За ним тоже пришли наемные убийцы, но он вовремя убежал от гнева темника в Дербент, к Ширваншахам, где в гордыне выпускал монеты со своим ликом и до конца жизни считал себя законными правителем Золотой Орды. Первое время Едигей еще требовал у кавказских князей выдать ему беглого хана, а потом плюнул. Тем более, что на трон Орды нашелся новый законный кукольный хан – старший сын бежавшего Шадибека – послушный Пулад, или Булат Салтан, как его звали русичи, с радостью занявший отцовское место и давший слово Едигею быть во всем ему покорным. Наконец, лучше пить вино, резвиться с наложницами и в ус не дуть, чем сдохнуть с ножом в боку. Утвердив марионетку на троне, Едигей резонно решил, что пора действовать. Он старел, а завоевать хотелось полмира как минимум.

И теперь он шел, ежедневно прирастая войском, по старой Рязанской дороге из Орды ровнехонько на север…

Василий Дмитриевич хлопнул руками в перстнях по рукоятям кресла-трона.

– Скоро Владимир Андреевич Храбрый пожалует, братья мои и другие князья и воеводы, вот и поговорим. Нам не дни – часы считать надобно. И вот что, Добрыня, пусть наши разведчики не выпускают из вида не только авангарда Едигея, но и основные его силы. – Василий Дмитриевич разочарованно вздохнул: – Говорили мне осторожные наши бояре: плати в Орду выход, великий князь, как и прежде мы делали. Забудь о гордыне. Едигей теперь в силе – и после Ворсклы, где он крови напился, новую жертву искать будет. Любую причину найдет. – Василий посмотрел на друга и вельможу. – Неужели так? Неужели прав я? И ко мне решил пожаловать старый ордынский черт? Его адская татарва прямо сейчас, пока мы говорим с тобой, идет по нашим русским дорогам. Добрыня?

– Сам же сказал: ближайшие часы все и решат, – кивнул Добрыня Никитич. – Подождем.

Тоска подступала к горлу Василия, круто накатывала. Батюшки не было давным-давно на белом свете. Год назад упокоилась с миром матушка Евдокия Дмитриевна, незадолго до того приняв постриг и удалившись в монастырь под именем Евфросинии. Решила, что мирская жизнь ее окончена. Великая была государыня. Достойная супруга своего мужа. Но как же не хватало сыну родной матушки! Мудрых советов и теплоты ее рук. Молитв за него, дорогого Василия, помощи ее духовной. Не было великих людей и советчиков – Сергия Радонежского и митрополита Киприана. А ведь в их лице какую помощь ему Господь дал! Рыдать хотелось от одиночества и предчувствия близкой черной беды. Спасибо судьбе, Добрыню Никитича, верного друга и мудрого советчика, она подле трона великокняжеского оставила. И любезных сердцу Митьку с Амирой. Великая подмога.

Владимир Андреевич Серпуховской по прозвищу Храбрый прибыл первым – он немного постарел за эти годы, седина обильно побила его шевелюру. Пятьдесят шесть лет ему исполнилось, но крепок он был и телом и духом. С ним прибыли и многочисленные бояре его двора. За Серпуховским пожаловали родные братья Василия Дмитриевича – двадцатишестилетний Андрей Дмитриевич, князь Можайский, и двадцатитрехлетний Петр Дмитриевич, князь Дмитровский и Углицкий. И скоро посольская зала Кремля была заполнена на две трети – гудела доброй сотней встревоженных голосов. Еще ничего не успели обсудить, как сюда же ворвался запыхавшийся гонец, перед которым торопливо расступились.

Он вылетел к самому княжескому трону, поклонился в пояс, но все еще не мог выдохнуть как следует. Бледный, измученный дорогой, бешеной скачкой, вот-вот и рухнет без сил. Даже за грудь держался, чтобы сердце не выскочило.

– Дайте вина человеку, – приказал Василий Дмитриевич. – И поскорее! Выпей, отдышись и говори.

Гонцу поднесли кубок. Тот осушил его, отер губы, перевел дух, кивнул:

– Великий князь, дурные вести! Ордынцы прошли поворот и на Елец, и на Козельск прошли, и на Пронск. Идут по Рязанской дороге к Москве! Уже и грабят, и жгут, и бьют наших людишек повсюду.

– Мы этого ждали, – мрачно сказал Василий Дмитриевич своим князьям и вельможам. – Опасались и ждали…

– Великий князь, забирай семью и уезжай в Кострому, и немедленно, – сказал Владимир Андреевич. – А мы тут как-нибудь разберемся. Не дети малые. – Вся посольская зала уже одобрительно шумела. – Ты – великий князь, господин наш, ты нам живой и здоровый нужен, а мы сдюжим, – это он уже говорил, встав рядом с князем, всем собравшимся князьям и боярам. – Не в первой от татар отбиваться – и в этот раз отобьемся с Божьей помощью. – И вновь обратился к московскому владыке: – Нисколько не усомнюсь, был бы жив митрополит Киприан, он бы посоветовал тебе сделать так же. Не посоветовал – настоял бы. Будут люди твердо знать, что у них есть князь, и биться стойче станут в десять раз.

Слухи разносятся быстро. И не только в Орде были свои люди у великого князя, но и в окружении Василия Дмитриевича служили такие, кто доносил татарам о делах московских. И скоро те слухи дошли до летевшего вперед по Рязанской дороге татарского авангарда. Мол, в Кремле собирается княжеский поезд со всеми домочадцами – уходить будут, только вот куда – пока неведомо.

Но поговаривают – в Кострому!

Татарский авангард возглавлял сам Едигей. Конечно, хитрый темник и не думал идти на Литву, по крайней мере сейчас. И разумеется, он лукавил, что хотел отомстить литовцам за разграбленную Русь. Хоть и не будучи Чингизидом, Едигей был полноправным правителем Золотой Орды и действовал по ее стародавним правилам – Орде должны подчиниться все, а кто не захочет – будет наказан. Русь, холопская окраина, развальяжилась при Тохтамыше, перестала платить дань – так наказать ее. Ограбить, поставить на колени, вывести всех молодых людишек обоих полов и обложить такой данью, чтобы еще сто лет не думала поднимать головы. А потом и за Литву взяться можно. Ее покорять никто не будет, а вот обобрать как липку – обязательно. Но вначале – Русь. И в первую голову – изловить главного заложника – ее великого князя со всеми его домочадцами. Чтобы под занесенной татарской саблей сам приказал открыть ворота всех городов и крепостей и ждать милости ордынской.

Вот так размышлял темник Едигей, правитель Золотой Орды. С ним шли четыре царевича-полководца из рода Чингисхана, во всем ему послушные, и многие родовитые татарские князья и мурзы. На Русь они привели новую тьму врагов, какую водил Батый, а потом и Тохтамыш, и сладить с которой, не собрав великого войска, было просто невозможно.

Для такого подвига нужен был новый Дмитрий Донской, а главное – неукротимая энергия молодого русского государства, желание объединиться и, пусть ценой великих потерь, но отстоять независимость. Увы, за последние десятилетия русские княжества больше занимались внутренними делами, горячо делили земли и власть, а в ослабшую Орду ездили только за ярлыками или не ездили вовсе, как московский князь.

Татары решили рассыпаться и охватить железными рукавами всю Московскую Русь, широко разросшуюся к тому времени во все стороны света. Отдельные отряды ушли в стороны и взяли Нижний Новгород, Городец, Серпухов, Дмитров, Ростов, Переславль Залесский, другие города и крепости. Враг был так многочислен и страшен, что сопротивления нигде не встретил.

Вот какие трагические строки оставил русский летописец об этом избиении:

«Татары не встретили на пути ни малейшего отпора. Русские оказались стадом овец, терзаемых хищными волками. Жители городов и крестьяне падали ниц перед варварами и ждали своей судьбы. А монголы отсекали им головы или расстреливали из луков забавы ради. Брали в невольники одних, а других раздевали донага и бросали замерзать на морозе. Пленников связывали друг с другом и вели как псов, многие умирали по дороге. Иногда один татарин гнал перед собою сорок человек. Счастлив был тот, кто мог в те дни спастись бегством».

Для русских вековой ад вернулся. Он вернулся как страшный сон, о котором большинство только слышали. Ведь жили еще те, кто помнил нашествие Тохтамыша двадцатишестилетней давности – и теперь все повторилось заново.

Люди или погибали, или прятались по болотам, или покорно уходили в плен. Страх перед Ордой, который передавался из поколения в поколение, из сердца в сердце, с молоком матери, сделал свое черное дело.

Свидригайло, противник Витовта, милостиво посаженный Василием во Владимире и других русских городах и на которого великий князь имел большие надежды, обманул пригревшего его московского государя – позорно бежал в Литву, сам перед тем обобрав свою русскую вотчину.

Едигей остановился в Коломенском и отправил отряд самых быстрых воинов в тридцать тысяч человек за бежавшим из Москвы великим князем Василием Дмитриевичем. Татары должны были облазить все дороги, но отыскать князя и его домочадцев. Другие отряды рассыпались, чтобы пограбить посад и подмосковные села. Но не тут-то было. Владимир Андреевич Серпуховской приказал сжечь все дома в округе Москвы, чтобы не оставить татарам пристанища. Люди с воплями и рыданиями смотрели, как люди князя поджигают их жилища, а потом торопились с пожитками под защиту кремлевских стен. Но и в Кремле не всем хватило места – иным приходилось просто уходить восвояси. Это были жестокие и страшные дни.

Москвичи с ужасом смотрели со стен на татарву, нахлынувшую и тесно взявшую в кольцо столицу великого княжества. Ордынцы дико кричали, пускали стрелы, носилась вдоль стен. Митька и Амира отдали двух своих детей в княжеский поезд, а сами, как и Добрыня, остались в столице – защищать город. Как и другие опытные воины-лучники, они поставили перед собой огромные корзины со стрелами и пускали их в приблизившихся татар. Уже на второй день среди ордынцев пошел слух, что на стене есть лучник, возможно, женщина, из татарок, которая бьет без промаха. Если приблизишься и станешь ее мишенью – считай, мертвец. На нее объявили охоту и золото в награду, но все охотники ложились трупами под той кремлевской стеной, откуда била защитница Москвы.

Едигей не просто стоял и ждал, когда ему откроют ворота. Он точно знал: не откроют! Второй раз Тохтамышева хитрость не пройдет – некому в этот раз заболтать московитов, как это сделали подлые суздальцы Семен и Василий Кирдяпа. Стрелы не возьмут каменный Кремль. И кипятка и смолы хватит для штурмующих. Едигей дожидался князя тверского Ивана Михайловича с артиллерией. Едигей намеревался разбить кремлевскую стену, развалить ее, ворваться в столицу и учинить резню пострашнее той, которую устроил четверть века назад Тохтамыш.

Это желание стало еще сильнее, когда его огромный отряд, высланный по следам великого князя, вернулся с награбленной добычей, но без Василия Дмитриевича. Тот успел добраться до Костромы и захлопнуть за собой ворота. А костромской кремль мало чем уступал московскому и тоже мог выдержать многомесячную осаду. Но и до Костромы не дошли татары – дорогу к ней закрывал Ярославль. И уже по всем этим городам и весям собирались русские ратники, чтобы идти на защиту Москвы.

А тверских пушек все не было. Великий князь тверской Иван Михайлович, вечный противник Москвы, пообещал, да не сделал. И не думал делать – не захотел стать иудой земли Русской. Повернул тверичанин на полдороги и отправился на свой страх и риск обратно. Тем паче, что до его северной Твери жадным татарам еще добраться надо было, и путь этот вел через Москву.

А тут Едигею доставили послание от хана Пулада – Булат Салтана. Хорошо умевший развлекаться, тот не желал вступать в битвы, на то у него был Едигей. Это устраивало обоих, пока грозный темник пребывал в ставке. И пока в ставке было войско. Но Едигей собрал почти всех воинов, чтобы идти на Русь. Именно его отсутствием и отсутствием армии воспользовался еще один принц Чингизид, мало кому известный, но очень ретивой. Этот Оглан собрал отряд обиженных и оскорбленных беков, давних противников выскочки Едигея, не желавших мириться с его узурпаторской властью, и двинулся на Сарай. Булат Салтан умолял своего патрона оставить Русь, как можно скорее вернуться назад в Сарай и наказать обидчика. Поздно бы не было!

– Шайтаны! – топча снег у шатра, хрипел от гнева Едигей и бросал яростные взоры в сторону московского кремля. Он перебрался из Коломенского сюда и готов был в любой день и час лично возглавить штурм Москвы. – Клянусь Аллахом, мне осталось всего два шага, чтобы стереть этого проклятый город с лица земли. Разрушить стены до основания, как этот делал мой старый друг и наставник Амир Тимур на землях своего Турана и Персии. Только не переселять проклятых московитов в другие края, а вырезать их и построить башни из их голов, как это делал великий Хромец с самыми непокорными врагами. И тогда бы уже никому не пришло в голову посягать на власть Орды. Все падали бы ниц и ползали бы на брюхе перед нами! Слышите?! – обращался он к своим нукерам. – Надо только стереть с лица земли Москву!

Но военный совет решил все иначе, и умному Едигею пришлось согласиться. В Кострому съезжались русские князья со своими дружинами, тверской князь Иван Михайлович так и не доставил пушки, а выжженное Подмосковье и окрестные села никак не могли долго кормить огромную татарскую армию. Из ворованных окладов, сбитых с икон, парчи и кафтанов щи да кашу не сваришь. Но самое главное – нельзя было потерять Сарай. Тут не успеешь оглянуться, как Степь присягнет новому хану, или тот же Витовт войдет в союз со своим зятем и вновь нагрянет на ордынские земли.

Пора было уходить!

– Москвитяне мне заплатят, если не кровью, то золотом, – сказал на военном совете Едигей. – Выверну я их кошели!

Злоба и гнев кипели в старом темнике, восхотевшем заполучить полмира, и сразу после совета, в шатре, он стал обдумывать письмо московскому князю. Его губы кривились и ломались, путая слова и будущие строки. А так хотелось вместо этого взяться за меч! И сечь русские головы, сечь! Ничего, на обратном пути он еще развлечется!

– Пиши! – созрев, наконец сказал он своему человеку.

И тот быстро обмакнул перо в чернила.

«От Едигея поклон к Василию, по думе с Царевичами и Князьями, – голос его изменился, это был шипящий голос змея, который слово за словом превращался в рык дракона. – Великий Хан послал меня на тебя с войском, узнав, что дети Тохтамышевы нашли убежище в земле твоей. Ведаем также происходящее в областях Московского Княжения: вы ругаетесь не только над купцами нашими, не только всячески тесните их, но и самых Послов Царских осмеиваете. Так ли водилось прежде? Спроси у старцев: земля Русская была нашим верным Улусом; держала страх, платила дань, чтила послов и гостей ордынских. Ты не хочешь знать того – и что же делаешь? Когда Тимур-Кутлуг сел на царство, ты не видал его в глаза, не прислал к нему ни князя, ни боярина. Минуло царство Тимур-Кутлуга. Шадибек восемь лет властвовал: ты не был у него! Ныне царствует Булат уже третий год: ты, старейший Князь в Улусе Русском, не являешься в Орду! Все дела твои не добры, князь Василий, злы дела твои!..»

Через несколько дней Василий Дмитриевич слушал это письмо в Костроме – и с тем же гневом, но и с великим облегчением.

– Этот убивец мне еще о злых делах говорит! Дальше! – приказал он своем гонцу.

И русский воин, спешно кивнув, продолжал:

– «Были у вас нравы и дела добрые, когда жил Боярин Феодор Кошка и напоминал тебе о ханских благотворениях…» Не смею далее, государь, – сказал он.

– Давай сюда, – махнул рукой Василий Дмитриевич на свиток.

Гонец протянул пергамент. Василий развернул его и стал читать, но про себя. Позади него, из-за трона, ловил острым взглядом строки и Добрыня Никитич.

«Ныне сын его недостойный, Ванька, казначей и друг твой. Что он скажет, тому ты и веришь, а думы старцев земских не слушаешь. Что из этого вышло, скажи, Василий? Разорение твоему Улусу! Хочешь ли княжить мирно? Призови в совет бояр старейших, кто научит тебя, как с Ордою говорить пристало. Пришли к нам одного из тех бояр, кому мы верим, и с древними оброками, какие вы платили царю Чанибеку. Тогда не погибнет вконец держава твоя. Всё, писанное тобою к ханам о бедности народа русского, есть ложь. Не бедны вы! Мы ныне сами видели Улус твой и сведали, что ты собираешь в нем по рублю с двух сох: куда ж идет серебро? Земля христианская осталась бы цела и невредима, когда бы ты исправно платил ханскую дань. А ныне бегаешь как раб! Размысли о том, что говорю, и научись, как жить и править дальше!»[13]

– Учить меня жить собрался, старый татарский тать, – вздохнул великий князь и встал с трона. – Уже одно хорошо: уходят они, татары поганые. Триста рублей золотом требуют ради ухода – соберем ради такого случая и отдадим татарве. Черт бы с ней. Что скажешь, Добрыня?

– Скажу, что мудрым ты стал, – из-за правого плеча откликнулся богатырь. – Осторожным, дальновидным и мудрым, как и хотел Дмитрий Иванович. Он бы тебя поддержал, ей-богу.

– Спасибо тебе, мой друг. Хватит уже резни на русской земле. Будет! И силами нам разбрасываться никак нельзя. Орда – не единственный наш враг.

Великого князя поддержали все – никому не хотелось отдавать душу за поганых. И так опустела русская земля после нашествия, тут годы нужны, чтобы восстановиться. А еще умный и предусмотрительный Василий Дмитриевич знал хорошо другое: лобовое столкновение с татарами под Москвой так бы ослабило великое княжество, что оно после того стало бы легкой добычей и литовцев, и немецких рыцарей. И те и другие с превеликим удовольствием прокатились бы по Руси и взял бы все то, чего еще не взяли татары.

Новой войны нужно было избежать всеми силами.

Узнав, что скоро уходят, татары под Москвой точно взбесились – они уже разбередили себя, настроились на штурм, на смерть, на победу и расправу в Москве, на реки крови, которые вскоре прольют победители и которой напьются досыта. На десятки тысяч новых рабов и главное – рабынь, которыми будут обладать, а потом заберут с собой в Орду. И вдруг – назад…

Оттого они и метались вдоль стен московского кремля и на всем скаку пускали стрелы в бойницы – и часто пускали метко. Им тоже отвечали – и тоже хорошенько выбивали из седел. Защитники Москвы еще не знали, что скоро их ждет свобода, хоть и за монету, но ждет прежняя жизнь, мир, не пепелища и страдания, а синее небо над головой. Уйдет еще гарь от испепеленного Подмосковья, развеется весенними ветрами, и будет солнце – много солнца. Поэтому бешенство татар под стенами казалось роковым, что еще немного, и пойдут они на приступ с лестницами, которые возьмутся как по щучьему веленью. Но лестниц не было – никто не сбивал их за это время. А сотни татар, метавшиеся под стенами, были. Амира укладывала одного за другим, иногда переходила от одного места на крепостной стене к другому, когда расчищала тот или иной участок и к нему боялись приблизиться татары. Так она и оказалась рядом с мужем, плечом к плечу, который тоже вытаскивал одну стрелу из корзины за другой, накладывал зубцом на тетиву, тянул ее крепко, быстро целился и, выступив в проем бойницы, отпускал во врага. И тот быстро слетал с лошади.

– Молодец, Митя! – восклицала Амира. – Недаром я тебя учила столько лет! Стал лучшим лучником на всей московской земле. После меня, конечно!

Он улыбался ее похвалам – было приятно. Но и прятаться от стрел тоже надо было стремительно. Сколько их цокало о каменные башенки бойницы, густо царапая камень, сколько уходило рикошетом перед самым носом, или в молоко, в город, а ведь другие ратники, кто только шагнул в проем, получив стрелу в шею, лицо или грудь, захлебываясь кровью и хрипом, отступали и падали – кто замертво, а кто еще корчился тут же, на крепостной стене, пока его не забирала заботливая прислуга.

Зоркая, как ястреб, Амира увидела этого хищного татарина в богатом кафтане, в седле скакуна, так ясно, что сердце перехватило – и оттого выпустила стрелу не сразу. И только когда стрела ушла, она поняла – это был Курдибек, ее старший брат, великий лучник. Постаревший, высохший лицом, но это был он! Тот, кто учил ее стрелять, когда он был молод, а она совсем юна! Но целился он не в нее, а в того, кто был рядом с ней – в двух шагах. И Амира, поддавшись порыву, сделала эти два шага в сторону – и вскрикнула что есть силы. Она уже не увидела, как корчился на земле татарин, сраженный ее стрелой, как ее мастерство сразило брата, смертью обернувшись против него; она только увидела над собой своего Митю, мужа родного, и поняла, что он держит ее на руках.

– Амира! Амира! – звал он ее.

А над ней, на фоне зимнего солнца, кроваво золотилось оперение стрелы, попавшей точно ей в сердце.

Она только и успела выдохнуть:

– Митенька, любимый, прощай…

Его губ на своих губах она уже не почувствовала. И не услышала, как ее Митя, схватив тонкую безжизненную руку, мял ее и ошалело звал жену по имени. Ушла она – стремительно появилась в его жизни – и стремительно ушла прямиком в зимнее небо.

Через неделю, когда татар и след простыл, санный обоз великого князя с большим ополчением возвращался в Москву. Насмотрелся Василий Дмитриевич по дороге на сгоревшие деревни и села, на выгоревший посад, от которого только обугленные печные трубы и глядели печальными воронками вверх, и обгорелые бревна торчали кольями. Ничего, лесов под Москвой много, отстроится люд. И тянулись в столицу люди, выходили из лесов испуганные и затравленные, а челядь Василия раздавала им деньги на пропитание. Всем придется худо, холодно и голодно, но все лучше, чем под татарской саблей сгинуть.

Печальным возвращался Василий Дмитриевич в родной Кремль. Помнил он свое возвращение с отцом после Тохтамышева набега – и вот все повторилось. Еще два или три поколения москвитян попробовали на своей шкуре татарскую саблю. Хватит! – все кипело в нем. – Более такого он не допустит! «Хватит!..»

– Чего «хватит», Василий? – окликнул его Добрыня.

Думал, что сказал про себя, а вышло-то вслух! Накипело потому что, душу на части рвало…

– Буду платить татарам дань, – сказал великий князь. – Сколько скажут, столько и буду. Поторгуюсь, конечно. Но перечить не стану. Не хочу больше свой народ губить. По мне так его покой и счастье куда важнее, чем гордыня. Не три бублика он съест, а два – и ладно. Да хоть один. Сколько награбили поганые в этот раз? Сколько городов и монастырей разорили? Сколько деревень и крепостей сожгли? В десять раз больше увезли добра, чем я заплатил бы им положенный выход. А сколько десятков тысяч людей полегло, а скольких в полон увели? Сколько горя причинили поганые тем, за кого я перед Богом в ответе? Кто из моих потомков будет в силе, тот пусть и обрубит эту чертову цепь. Я честно пробовал – не вышло. Вот о чем я говорю, Добрыня.

– Ясно, – кивнул его вельможа и друг.

Рядом в санях Софья привалилась на подушки, держала на руках закутанную в одеяла маленькую Василису, названную в честь отца. А в других санях уже и другие детки были, и взрослые, в том числе Митьки и Амиры. Ждали встречи с родителями.

Митька в первом ряду встречал князя. Княжеские сани остановились. Василий Дмитриевич первым спрыгнул на снег, за ним и Добрыня.

– Живы?! – вырвалось у князя. – Как вы тут?

– Здравствуй, Василий, – сказал Митька.

– А где Амира? – спросил великий князь, даже сердце екнуло. – Митька?

– Овдовел я, так вот получилось, – сказал тот.

– Что?!

Добрыня головой покачал:

– Не верю.

– Уже отпели и схоронили. Не дождались тебя. Быстро погибла красавица моя – стрела в сердце попала. – Митька понизил голос. – Многих едигейских молодцов положила. Меня она заслонила собой, Вася, как тебя когда-то другая любимая заслонила.

Василий Дмитриевич и Добрыня стянули шапки с голов. Они долго молчали.

– Великий воин погиб, – сказал Добрыня Никитич. – До смерти ее помнить буду и печалиться о ней буду до самой смерти.

– А где Амира? – наконец выбравшись из саней, спросила румяная от мороза Софья.

Но так на нее муж посмотрел, а за ним Добрыня и Митька, что Софья закрыла варежкой рот. А глаза тотчас наполнились слезами:

– Господи, Господи…

– Деток моих сберегли? – спросил Митька.

– Слава Господу, – сказал великий князь, – живы и здоровы.

Вечером, в церкви, во время молебна Митька сказал великому князю:

– Не хочу больше сражаться, Василий Дмитриевич. Коли войны не будет, в монастырь уйду. Ничего не хочу более от светской жизни. Устала душа. Света хочу и покоя, Божьего угла хочу…

Орда не избежала новой замятни. И вновь за грехи свои – за жадность, за жестокость и дикость, за тупую гордыню и ложь, за поруганных русских женщин, за гибель мужчин и детей, за разграбление церквей православных и оскорбление святынь. Некто принц Темир сверг Булат Салтана и прогнал самого Едигея, потерявшего вес в Орде, в пределы Черного моря и Крыма. А едва сделал он свое дело, как этого Темира сверг с престола сын Тохтамыша – принц Зелени-Салтан, на которого делал ставку Витовт и готов был помогать ему против всех и вся. В том числе и Руси.

Звездный час пришел к Витовту в 1410 году. Вместе с ненавистным братом Ягайло, возглавив польских и литовских рыцарей, взяв в помощь русских богатырей из западных княжеств, Королевство Польское и Великое княжество Литовское 15 июля означенного года под деревенькой Грюнвальд на голову разбили рыцарей Тевтонского ордена. С обеих сторон сражалось до ста тысяч человек. Погиб цвет рыцарства с обеих сторон, но главное свершилось – Орден был повержен, унижен, растоптан. С псами-рыцарями, как вечной угрозой Литве и Польше, было покончено раз и навсегда. Пройдет еще сто с небольшим лет, и Орден исчезнет, а на его месте возникнет светское государство, протестантское герцогство Пруссия.

Грюнвальдская победа позволила великому князю Витовту забыть о позорном поражении на Ворскле и вновь оказаться одним из первых и самых грозных государей Восточной Европы.

В то же самое время быстрым набегом ордынцы вновь напали на Русь, разорили Владимир, новый митрополит Фотий едва успел убежать и прятался от агарян на далеких непроходимых болотах. Успенский кафедральный собор татарва ободрала как липку, сбила золотые иконостасы. А вот ключарю Патрикею повезло меньше, чем митрополиту. Он убежать не успел. Его долго пытали прямо в храме, желая дознаться, куда Фотий спрятал церковные сокровища, но Патрикей не выдал. И тогда ему свинцом залили глотку, чтобы он замолчал навеки. И вновь татары грабили палаты, грабили церкви. А потом Зелени-Салтан прислал в Москву грамоту, где грозил, что решил восстановить удельное нижегородское княжение, и первым князем будет Юрий Шуйский – сын проклятого всеми русскими Васьки Кирдяпы.

Вот уж плевок в сторону Москвы, так плевок.

В 1412 году Василия Дмитриевича вызвал к себе в ставку Зелени-Салтан. Дела были плохи. Созрел новый опасный союз, да сколько земель охватил он! Во-первых, хан ордынский Зелени-Салтан, во-вторых, великий князь литовский Витовт, – он хоть и замирился с зятем, но сколько волка ни корми, ясно куда смотрит, – в-третьих, нижегородские князья – Кирдяпы отпрыски, ненавидевшие Москву, и в-четвертых, тверской князь Иван Михайлович.

Четыре врага – и у каждого Москва как бельмо в глазу. В кольцо первопрестольную взяли!

Великого князя отговаривали – засада будет. Зарежут его, как зарезали в Орде десятки доблестных русских князей прошлых лет. Софья ревела. Но Василий сказал: «Поеду». Не хотел он, чтобы новый поганый царь ордынский оказался у его порога еще с одним черным войском. Его народ только отстроился по Москве и по ее княжествам. Только едва затянулись сердечные раны по погибшим отцам, мужьям и сыновьям, сложившим голову во время похода Едигея. А кому-то с этими ранами так и жить приходилось, когда русский человек вспоминал, что его дочь или молодая жена, уведенные в плен, сейчас в наложницах у какого-нибудь ордынского бека. Так и жить с этим все оставшиеся дни, Богом отпущенные, а кому-то и не жениться заново, потому что как жениться-то, если жива твоя суженая? Разве можно христианину двоеженцем быть? Проклятые татары – сколько бед они причинили Руси, сколько изломанных судеб оставили позади себя. Вот этого повторения Василий Дмитриевич никак не хотел.

Все что угодно, только не новое нашествие.

Сел и поплыл с небольшой дружиной в Орду. На авось, с надеждой на одного только Бога. И Добрыня Никитич, конечно, поплыл вместе с ним – как он своего ученика, друга и великого князя отпустит? На кого оставит? Кому его судьбу препоручит?

– Небось, сейчас рядятся, кто нас резать будет, – поглядывая на берега, шутил у борта ладьи Добрыня. – Нижегородцы, бесы Кирдяпины, вопят: мы! мы! Подайте московитов! Уже и ножи наточили! Витовт, твой тестюшка, длинный свой охотничий кинжал приготовил и ждет расправы. Тихонько ждет. Иван Тверской за былые распри тоже меч в руках держит. Мол, я первым их и зарублю. А Зелени-Салтан им всем поперек: татарская сабля должна московитам головы снести! Ко мне они в гости едут. А вам – что достанется. Мослы, хрящи да жилы.

– Господи, Добрыня, не терзай ты душу. Накаркаешь ведь.

– А что тут каркать, Василий? Я уж и причастился перед отъездом.

– И я тоже. Ничего, даров набрали – несть им числа. Если не убьют, то откупимся точно. Татары, они до подарков жадные. Только бы успеть. Сразу головы не сложить.

Они вышли в низовьях Волги, на берегах Сарая, которые так хорошо знал великий князь Московский Василий Дмитриевич еще в прежние времена. Все помнил, и как носился тут на лошадях, с Митькой, Насимой и Амирой, и как счастлив был. Сколько с тех пор жизней-то прошло? Трех деток уже успел потерять за это время: Юрочку, Даниила и Семена. Трех мальчиков – трех наследников. После таких потерь счастливым себя уже вовек не назовешь. У Софьюшки его от этого горя давно уже седых волос не сосчитать.

Вот с такими мыслями они и плыли в Сарай, где когда-то мальчишкой, пленником Тохтамышевым, жил Василий.

Потом предстала им столица, сильно запустевшая и обедневшая после Тимурова нашествия, так до былой славы уже и не поднявшаяся. А ведь когда-то была центром половины мира!

А потом и царский дворец открыл им высокие и резные свои двери…

Его и Добрыню провели в посольскую залу. За ними тащили дары несметные. И вдруг оно – чудо. Встретил гостя не злобный Зелени-Салтан, а совсем другой государь.

– Здравствуй, великий князь Василий! – воскликнул он, прогоняя менестрелей и танцовщиц и протягивая вперед руки. – Здравствуй, дорогой друг!

– Здравствуй, хан! – глазам не мог поверить Василий Дмитриевич.

Это был Керимбердей! Еще один сын Тохтамыша. Он прятался у Василия в московских пределах от своих врагов, от Едигея в первую очередь, а спрятаться было где. Москва спасла ему жизнь. Оказывается, совсем недавно Керимбердей на охоте лично застрелил из лука своего брата Зелени-Салтана, приказал перебить его нукеров и быстро сел на отцовский трон. Прогнал мстительных нижегородцев, отпугнул тверского князя, послал сказать Витовту, что в его услугах и дружбе он не нуждается. Старый друг – лучше новых трех. И у него уже есть этот друг – московский великий князь. Подаркам Керимбердей был рад, ни от чего не отказался, устроил пир московскому князю, но просил выход не задерживать, чтобы во всем порядок был, и чтобы на выход князь не скупился. Ну а если кто на князя с мечом пойдет, пусть Василий только скажет, он, грозный Керимбердей, как господин ордынский, лично придет и разберется с негодяем. Всех на куски порубит.

– Я Москву люблю! – говорил на пиру уже веселый хан. – Москва – добрый улус Орды, мне жизнь спасла, хоть и чересчур холодный улус. Медвежий угол! Брр! – передернул он, слывший большим шутником, плечами, и все его вельможи радостно и весело засмеялись, во всем поддакивая хану.

На своей шкуре Керимбердей испытал злые погоды – прятался от врагов где-то у Волока-Ламского, в каких-то избах, да еще той памятной лютой зимой времен нашествия.

Плыли домой русский князь и его свита с легким сердцем – и смерти избежали, и поели-попили на славу, и с будущего Москвы грозная ордынская тень ушла. Только бы подольше этот весельчак Керимбердей продержался, думал и Василий Дмитриевич, и Добрыня, не дал бы себя порешить по скорому, как его близкие неосмотрительные гордецы-родственники.

Более никакие войны не грозили княжеской судьбе московского государя Василия Дмитриевича. Почти все недруги оказались слабее его. В Орду он исправно платили выход, и татар это устраивало. Да, не три бублика съедят его москвитяне, а полтора, но ничего, с голода не помрут, зато живыми останутся и смогут расти в мире детей.

В 1415 году в семье великого князя случилось великое счастье – сорокачетырехлетняя Софья Витовтовна родила сына – его назвали в честь святого Василия Кесарийского, одного из отцов Церкви, вошедшего в историю под именем Василий Великий. Нечего и говорить, что после смерти трех мальчиков в семье на это дитя смотрели как на чудо, окружили воистину царской заботой и молились за него круглые сутки во всех церквах Московского княжества. Никаким нянькам его не отдавали – мальчик рос исключительно под присмотром матери, которая просто умерла бы на месте, случись с ним что плохое.

Но Бог миловал – и мальчик рос здоровым и веселым.

Темник Едигей, правивший в Крыму, еще пытался воевать то ордынские земли, то литовские, и далеко залетал на них, жег церкви, дошел до Киева, все разорил вокруг, но в конце концов его выбили отовсюду.

В 1416 году он прислал Витовту подарки – трех верблюдов под красной попоной, двадцать семь скакунов и воистину философское письмо. Вот его текст:

«Князь знаменитый! В трудах и подвигах честолюбия застигла нас обоих унылая старость, так посвятим миру остаток жизни. Кровь, пролитая нами в битвах взаимной ненависти, уже поглощена землею; слова бранные, коими мы друг друга огорчали, развеяны ветром; пламя войны очистило сердца наши от злобы; вода угасила пламя. Заключим же долгий и добрый мир?»

Обоим было за шестьдесят лет. Витовт пошел на это соглашение – ему нужно было разбираться с западными и северными соседями. Еще через три года в битве близ Сарайчика темника Едигея убил один из сыновей Тохтамыша. Керимбердей тоже не долго правил в Орде – его убил родной брат, сын Тохтамыша, Кебек, ставший следующим ханом. Московская Русь исправно платила татарам дань, числилась ее северным улусом и тем была спокойна за свое мирное существование.

Самым главным врагом оказалась вновь моровая язва. Еще с четырнадцатого века чума свирепствовала по всей Европе и унесла жизней гораздо больше, чем самые кровавые битвы. Русь не была исключением. Когда-то именно чума, выкашивая род Рюриковичей, позволила линии Дмитрия Донского выдвинуться вперед. Еще прежде двух маленьких сыновей – годовалых Данилы и Семена – лишился Василий Дмитриевич из-за проклятой чумы.

Теперь же за полгода небывалой прежде вспышки смертоносной болезни новгородцы потеряли в городе, посадах и окрестных селах восемьдесят тысяч жителей. В Пскове даже сожгли живьем двенадцать женщин, обвиненных в колдовстве, но чума не уходила, требуя все новых жертв. Ко всему прибавились еще и природные катаклизмы – страшные пожары летом, разрушительные половодья весной и лютые зимы. Во время паводка 1421 года весь Новгород затопило – люди жили на крышах, затопило и девятнадцать монастырей.

По Москве ходил блаженный в лохмотьях и выкрикивал:

– Люди добрые! Поглядите, что творится?! Говорил Иисус Христос, что в последние дни будут великие знамения Небесные! Будут глад и язвы моровые, брани и неустройства! Восстанет язык на язык и Царство на Царство! Всё мы видим ныне. Татары, турки, фряги, немцы, ляхи, литва – все воюют Вселенную! Что делается в нашем православном отечестве? Князь восстает на Князя, брат точит меч на брата! Покайтесь, грядет последнее время![14]

Люди в Москве и во всем подлунном мире жили предощущением близкого конца света. На фоне ужасов моровой язвы пытался выстраивать самостийную жизнь Господин Великий Новгород, насколько Москва позволяла ему это делать. Свободолюбивая Вятка, как дитя Новгорода и его продолжение, бунтовала и желала вольностей, но и тут московские полки делали свое дело, отнимая одну свободу за другой у некогда разудалой волжской пиратской республики. Нижний Новгород великий князь Василий Дмитриевич уже считал своим безраздельно. Лично ему принадлежала треть Москвы, Коломна, Муром, другие волости. Все это он должен был оставить в наследство своему малолетнему преемнику Василию Васильевичу, под опекунством матери, Софьи Витовтовны. Вторым опекуном он выбрал, как это ни странно, своего тестя – великого князя Литовского Витовта, с которым ссорился и мирился и едва не вступил в роковую битву на Угре. Просто Василий догадывался, что литовец постарается и за свою единственную дочь, и за своего единственного малолетнего внука. Кровь – великое дело. Постарается в том случае, если многочисленные могущественные дядья крохи Василия, будущего Василия Второго, решат отжать у него первопрестольную власть.

И об этом думал способный заглянуть за полог будущего мудрый великий князь.

Все дело в том, что после пятидесяти лет здоровье Василия Дмитриевича стало резко ухудшаться – стремительно уходили силы. Он хорошо помнил, как рано умирали мужчины в его роду, и дотянуть до сорока лет – уже считалось большой удачей. А он, по меркам своего времени и своего рода, прожил долгую и очень насыщенную жизнь.

Часто он оставался в тени великих событий, хотя полноправно руководил ими, прослыл крайне осторожным политиком и полководцем, даже великим хитрецом, но так Орда сделала из него великого политика и хитреца, и Литва приложила к этому руку, но когда нужно было – он бросался с мечом в руке в любую битву и не жалел ни сил, ни жизни. Просто он хорошо помнил заветы и отца, Дмитрия Донского, рано сломавшегося в битвах, и наставника митрополита Киприана, готовившего его, Василия, для долгого княжения.

Мудрый первосвященник русский однажды сказал ему:

«Смелость бывает разная, великий князь, и оправдывается только успехом. Смелость не ко времени, неудачная, смелость ради гордости способна погубить и тебя, и твой народ, всю державу. И судить будут по плодам дел твоих, а не по вспышкам отваги. Часто благодарность отечества принадлежит тому, кто без крайней нужды не был дерзок, не лез на рожон, не пытался во что бы то ни стало возвеличить имя свое. А думал о будущем, о пользе дел своих и о счастии тех, кого препоручил твоим заботам Господь».

Именно так жил и действовал Василий Дмитриевич – старший и самый мудрый из сыновей великого князя Дмитрия Донского. Княжил он долго, тридцать шесть лет, и за это время широко раздвинул границы Москвы, укрепил ее уже на иных рубежах, чем отец, стал по силе равным Орде и Литве и не страшился никого. И если исправно платил ордынцам дань, то лишь чтобы не допустить еще одного нападения дикарей на свою землю.

«Два нашествия мы видели своими глазами, Тохтамыша и Едигея, ты свидетель тому, – однажды сказал он своему другу и наставнику богатырю Добрыне Никитичу, – третьему нашествию при мне не бывать, Богом клянусь. А дети и внуки мои сами разберутся, как им быть с нашими врагами».

Зимой, в конце 1424 года, Василий диктовал грамоту дьяку Тимофею Ачкасову. При том были митрополит Фотий, заплаканная великая княгиня, к ногам которой привалился затихший малыш Василий, самые ближние люди – братья родные и двоюродные, самые доверенные бояре.

Немного исхудавший, Василий лежал на постели и диктовал:

– «Во имя Отца и Сына и Святого Духа, по благословлению отца нашего Фотия, митрополита Киевского и всея Руси, я, грешный раб Божий Василий, при своем здоровье, пишу грамоту духовную.

Отдаю своего сына, князя Василия, заботам моей княгини. А ты, сын мой, князь Василий, чти мать свою и слушай ее, когда рядом не будет отца твоего…»

– Буду чтить, батюшка, – откликнулся десятилетний мальчик. – А почему тебя рядом не будет? Отчего так, батюшка? – он взглянул на мать, на дядьев и бояр, но никто не дал ему ответа.

– Тише, – княгиня еще теснее прижала его к себе. – Тише, милый, – она тихонько всхлипнула, – батюшка говорит.

Василий Дмитриевич продолжал, дьяк записывал:

– «Оставляю по благословению своему сыну, князю Василию, свою вотчину, треть Москвы со всеми селами и деревнями…»

Далее шло долгое перечисление волостей, сел и деревень на тех или иных подмосковных реках, лугов и лесов, мельниц и бортнических хозяйств, прикупы и примыслы.

– «А княгине своей даю волости Коломенские…»

И вновь шло длинное перечисление подмосковных сел, костромских, переяславских и прочих, пошлины с Новгорода и Мурома, стада кобыльи, но на равных с сыном Василием, и холопов оттуда и отсюда, и тоже пополам с малолетним сыном.

Но вот, замолчал великий князь – выдержал паузу. Точно такую же паузу выдержал когда-то, диктуя свое завещание, и Дмитрий Донской, зная, что не всем понравятся эти строки.

И повторил слово в слово наказ своего отца:

– «А сына своего, князя Василия, благословляю своею отчиною, великим княженьем, чем и меня благословил мой отец».

Речь шла о наследственном праве на всю русскую землю, поклонившуюся Москве. И дьяк Тимофей Ачкасов четко прописал эту строку в грамоте. Так четко, чтобы ни к одной букве никто не придрался, коли бы охота у кого нашлась. Наследственное по отцу «великое княжение»! Василий Дмитриевич знал, что диктуя эти строки, он, возможно, бросает искру огня в сухой хворост гордыни самых близких ему по крови людей, но так было надо. Не продиктуй он эти строки, было бы еще хуже. Факел бросил бы в стог сена. И пойди тогда – уйми тот огонь.

– Братья мои родные, сыны Дмитриевы, скажите мне, никто не станет оспаривать моего решения? – спросил он с высокой княжеской постели у стоявших в отдалении родных младших братьев. – Андрей? Петр? Константин?

Не было тут лишь одного брата – Юрия Дмитриевича Звенигородского, второго по старшинству сына Дмитрия Донского. Сказался больным. Может быть, так оно и было. А может, и нет. Кто знает.

– Ты – великий князь, твоя воля – закон, – сказал за троих Андрей.

– Добро, – кивнул Василий.

– А вы, двоюродные мои братья, Семен и Ярослав? Будете ли соблюдать закон Дмитриев?

Это были сыновья Владимира Андреевича Храброго, который в свое время так горячо оспаривал наследство Дмитрия Донского, решив занять по древнему лествичному праву московский стол, но был образумлен и Сергием Радонежским, и самыми мудрыми боярами, но в первую очередь своей совестью. Ведь был он всегда порукой и брату Дмитрию Ивановичу, и оплотом своей родины, и когда страсти поутихли и возобладал разум, стал оплотом и Василию Дмитриевичу, племяннику своему. По матери, Ульяне Тверской, Семен и Ярослав Владимировичи были внуками литовского великого князя Ольгерда, так долго терзавшего набегами Москву, и племянниками Витовта.

– Можешь на нас положиться, великий князь, – ответил за двоих старший из братьев, сорокалетний Семён.

– Рад это слышать, – честно признался Василий. – А посему, дьяк, пиши дальше.

Тимофей Ачкасов кивнул: мол, слушаю, великий князь.

– Препоручаю заботу о моем сыне, князе Василии, и о моей княгине, и о моих детях брату моему и тестю, великому князю Витовту, а также моим братьям младшим, князю Андрею Дмитриевичу, князю Петру Дмитриевичу и князю Константину Дмитриевичу, а также князьям Семену Владимировичу и князю Ярославу Владимировичу, пока силы у них будут защищать моих близких. Кто сию грамоту нарушит, судить его будет Бог, и не будет на нем моего благословения ни в этом веке, ни в будущем». А теперь, святой отец, ты первым поставь свою подпись на сем документе, – попросил Василий у митрополита.

И Фотий, взяв из руки писца гусиное перо, аккуратно поставил свой росчерк. А за ним потянулись и удельные князья, закрепляя документ своими именными печатями, коих было пять: родных братьев Андрея, Петра и Константина, и двоюродных – Семена и Ярослава.

– А теперь ступайте, я отдохнуть должен, – сказал Василий. – Вечером пир будет, тогда и свидимся.

Ушли все, остались только Добрыня, София с малолетним Василием и митрополит Фотий. Они подошли к постели великого князя. И друг, и жена, и пастырь то и дело поглядывали на грамоту, на которой сейчас застывал блестящий кирпичного цвета сургуч.

– Пустоват документ без печати твоего брата Юрия, – заметил Добрыня Никитич.

– Думаешь?

– Уверен в этом, Василий.

– Добрыня прав, – крепко прижав к себе сына, строго кивнула София Витовтовна. – Юрий должен принести клятву верности. Обязан принести ее. И пока этой клятвы не будет, я не буду спокойна за своего сына. За нашего сына, Василий, Богом нам данного после всего того горя и ужаса, что мы пережили.

Горе и ужас – это была потеря детей.

– А что скажешь ты, святой отец? – спросил Василий у митрополита.

Не было Киприана, вот бы кто все поставил на свои места. Но и Фотий был и справедлив, и скромен, и чист сердцем. И мудр, как и положено быть священнику такого ранга.

– Юрий Дмитриевич – той же крови, что и ты, великий князь, и подвигов за ним немало числится. Ты сам его посылал во все самые опасные битвы на границы твоего княжества. Верен он был и тебе, и московскому престолу. Оттого люди его любят, уважают и ценят, – священник непроизвольно взглянул на малыша. – И заслуженно, великий князь, заслуженно, – последняя фраза означала, что маленького Василия уважать и ценить пока что не за что, дитя он пока, а любят его отец и мать, мамки да няньки теремные, и этого достаточно. А в князе хотят видеть в первую очередь силу и мощь. – И если твой брат Юрий клич бросит, то всякое может случиться…

Кивнул и Добрыня Никитич:

– Юрий Дмитриевич – князь еще тот. Удалец.

Стоя за сыном, Софья положила руки ему на плечи. А десятилетний мальчишка, наслушавшись взрослых, уже все понимал. Сейчас говорят о важном, и это важное касается всей его жизни, которая едва началась.

– Он твой наследник, и никто более, – ледяным голосом произнесла Софья, у которой в такие мгновения характер прорезался отцовский. – А кто решит иначе, тот станет первым врагом и мне, и Василию, сыну моему, и отцу моему Витовту, и боярам нашего двора, и всей Москве.

Великий князь вновь согласно кивнул:

– Я вызову Юрия и поговорю с ним, клянусь вам.

Софья обернулась на Фотия и Добрыню:

– А теперь подите, прошу вас. И Васеньку возьмите с собой.

Митрополит перекрестил великого князя и поклонился. Добрыня положил руку на плечо юному княжонку:

– Идем, богатырь, дай мамке и тятьке перемолвиться.

Втроем, они вышли. Софья стащила платок, бочком прилегла к Василию, обняла его, положила голову мужу на грудь. Он гладил ее по волосам и ничего не говорил. Как же он любил ее – все жизнь любил! Как и его отец – его мать. Повезло перед Богом так повезло…

Она подняла голову, посмотрела ему в глаза. У самой глаза были полны слез, сверкали мольбой и болью, дрожали губы. Наконец сказала:

– Васенька, прошу тебя, не уходи так рано…

– А если Господь зовет, Софьюшка? – слабо улыбнулся он в ответ. – Как тогда быть, любимая моя?..

Из Звенигорода по московской дороге поспешал скорой рысцой отряд всадников на северо-восток, в сторону первопрестольной. В дорогих теплых кафтанах, в медвежьих шапках. При мечах и саблях, с копьями и луками. Полсотни человек. Стояли первые дни марта – едва повеяло ранней весной. Холодное полуденное солнце ослепительно искрилось на снежных заносах. Ехали по проторенной старой дороге – поведи лошадь в сторону, и провалишься по пояс, а то и с головой, коли овраг внизу. Леса, поля, перелески. В середине отряда на черном рысаке ехал пятидесятилетний князь Юрий Дмитриевич.

Вчера ему доставили черную весть, что скончался его старший брат, великий князь Московский Василий.

Господь свидетель, он, Юрий, любил и уважал брата, тот был ему примером с малолетства. А какие легенды о нем ходили и в семье, и при дворе, когда Василий заложником находился в Орде. Мальчишкой попал в плен Тохтамышу! Ему даже завидовали: вот они, испытания Господа! Маленьким Иовом называл его митрополит Киприан. А потом вернулся их Василий и показал себя истинным князем – будто его в Орде готовили к этой стезе. Умным и ловким, хитрым и смелым, и очень дальновидным. Любой бы татарский хан от зависти поперхнулся! И какую невесту привез – литовку-Софью! Первую красавицу на русской стороне, разве что после матушки Евдокии Дмитриевны. И сына в честь него, брата Юрия, назвал Василий Дмитриевич, только умер тот мальчишка рано, бедный племянник его.

Да вот только не все так просто было: многие не верили, что Василий живым из Орды вернется. И все чаще смотрели на него, взрослеющего Юрия Дмитриевича, как на будущего великого князя Московского. И он, никогда о такой судьбе не думавший, тоже стал размышлять о том, за что потом во искупление много молитв прочитал. Какой ведь соблазн был! Какая гордыня вдруг одолела! Но Василий вернулся живым, обрученным на литовской княжне, опытным воином вернулся, и счастливый их отец, великий русский князь Дмитрий Донской, стал посвящать старшего отпрыска во все хитрости княжеского дела. Как мудро властвовать над людьми, как уметь управлять ими и направлять Божьей стезей во благо родины и рода. Всему учил его, что должен был знать наследник государя.

А ему, Юрию, как второму по старшинству брату, выпала своя судьба – быть полководцем при великом князе. Двадцати четырех лет от роду он повел войско на волжских татар – взял Казань, Булгар, Жукотин, всего четырнадцать басурманских городов. Нечего было то и дело нападать на русские земли! Хорошо отомстили. Своих пленных вернули, добычу привезли несметную, татар притащили в колодках тоже не счесть. О нем, Юрии Дмитриевиче, тогда заговорили по всей Московской Руси, и не только. Десять лет назад он совершил большой поход на Нижний Новгород и вернул его под московскую руку – в удел великого князя. Не единожды ходил на Вятку – наказывать разбойников, за что и получил от брата вольную Вятку уже в свой княжеский удел. Сказал ему тогда Василий: «Поладил ты с татями – вот и бери их себе на поруки». Посмеялись они от души. А еще ходил со старшим братом на Древний Новгород, то и дело бунтовавший против Москвы. Всю свою жизнь он преданно служил первопрестольной, в которой и у него самого были земли.

И вот – старшего брата не стало. Но остался вместо него сын – десятилетний Василий. Так неужто это князь? В чем прок от такого князя? Руси нужен защитник – истинный, крепкий, о которого любой враг переломится, как сухая ветка о полено. Таким был их отец Дмитрий Иванович, таким был осторожный и мудрый Василий. И таким является он – Юрий Дмитриевич, князь Звенигородский и Галицкий.

Но уж точно не сопляк – десятилетний Василий, который еще за подол мамки держится. Так справедливо ли это? Богоугодно ли? Ведь это их отец Дмитрий Иванович придумал – от отца сыну наследство передавать. И только лишь потому, что князь серпуховской претендовал на Москву. Если бы не отцовское завещание, если бы все по-дедовски было, то это он, Юрий Дмитриевич, сейчас бы в Москву ехал принимать первопрестольную, на трон садиться, как о том и написано в лествичном праве еще их предками. Так может, погорячился их отец, великий полководец Дмитрий Донской? И пока не поздно, стоит все переиграть? Потому что ножом резали строчки из завещания старшего брата: «А сына своего, князя Василия, благословляю своею вотчиною, великим княженьем, чем и меня благословил мой отец».

«Неверно это, неверно! – все кричало в князе Юрии. – Напутала судьба, все впопыхах переиначила!» Потому что и другие помнил он строки, но уже из отцовского завещания, Дмитрием Ивановичем Донским продиктованное: «А если из-за грехов отнимет Бог сына моего князя Василия, то мой удел пусть достанется следующему моему сыну». Вот оно, вот! Есть же отцовские строки! И не кто-нибудь это завещание рукой своей заверил, а сам преподобный Сергий Радонежский, крестивший его, Юрия! «Следующий сын» – «следующий!» Так как же такую волю батюшки не исполнить?!

Впереди была опушка, от нее уходила влево другая дорога – уходила в обход Москвы в заснеженную даль…

– Стой, братцы! Стойте! – у самой опушки взревел князь. – Тпру!

Юрий натянул удила, и вороной его от неожиданности и рывка встал на дыбы.

Отряд поспешно остановил коней, кавалькада вросла в снег. Пар валил от лошадиных морд. Глаза отчаянно сверкали. Трясли лошади головами. Княжеская ватага смотрела на своего вождя. Что надумал хозяин? Ехал чернее тучи, а теперь и совсем глядит так, будто перед ним кабан лесной явился и хрипит и землю роет и вот-вот бросится. Но князь Звенигородский упрямо молчал. Смотрел вперед – на рукав дороги слева, – но глаза слепыми казались. Что он видел в этой заснеженной дали? Только струйки пара выходили изо рта и вились по седеющим усам князя.

– Ты чего, батюшка? – подъехав, заботливо спросил двадцатипятилетний сын Василий, самый старший. – Не в груди прихватило? Не сердце?

Знали все, что жаловался хозяин их на тяжесть в груди, редко, но было. Знали, что отвары пил, но чаще вино, что покой князю надобен, а не беды и несчастья в юдоли земной.

– Сердце, Вася, сердце, – кивнул Юрий. – Болит оно у меня от несправедливости, которая на белом свете творится. Рвется сердце мое! И по моей судьбе и по твоей тоже, и по судьбе Димитрия, – кивнул он за спину княжича.

– О чем ты?

Подъехал и второй сын – двадцатидвухлетний Дмитрий.

– Может, сойдешь с коня и посидишь, батюшка? – спросил младший из двух сыновей. – Мы и шубы раскинем.

– Ничего, сынок, так отдышусь. Дайте флягу с вином!

Князя и наследников окружила охрана и люди двора.

Один из ординарцев немедленно достал из седельной сумки флягу, открыл зубами пробку и протянул князю. Тот принял и выпил всю – до дна. И глаза оттого загорелись, и лицом еще пуще вспыхнул князь.

В стороне, в седле, осталось только три человека – им был Акинф Ослебятев, боярин митрополита Фотия, и двое из его охраны. Подозрительно и с легкой опаской смотрел московский боярин в сторону князя Звенигородского, сейчас диким зверем глядевшего на заснеженную округу. Словно требовал он у сверкающего снега, укрывшего поля, и лесов в отдалении, но главное – у заметенной дороги – ответы на самые главные вопросы в своей жизни.

У Акинфа и дыхание перехватило, и сердце засбоило от княжеского молчания. Не к добру оно! Пыткой для него стали эти два дня, пока он был с Юрием Дмитриевичем в его богатой столице и с нетерпением ждал отъезда. А тот вся тянул и тянул. Угощал вином и сам много пил. За упокой души великого князя как не выпить? Это он, Акинф, привез в Звенигород весть о смерти великого князя Василия Дмитриевича и самое последнее его завещание. Копию доставил, наскоро сделанную по требованию митрополита Фотия. Хотя все при дворе давно знали, кому и что полагается по смерти великого князя, если таковая случится. Но одно дело знать, и другое – прочесть ту грамоту с подписями и печатями. Ведь она и есть – закон.

И вот, Юрий Дмитриевич прочел. Скрежеща зубами. Едва гася в себе вспышки гнева. Опрокинув три кубка вина. Жадно ища глазами самые важные строки. И теперь, уже в дороге, не сдержался – сколько терпел!..

– А ведь это дорога на Галич, – кивнул в сторону Юрий Дмитриевич.

– Самая близкая, – ответили ему. – В обход Москвы.

Галич передал в удел второму сыну отец – Дмитрий Донской. До враждебной и желанной Москвы дорога была коротка, до Галича – длинна. Звенигород, близко расположенный к первопрестольной, с богатыми храмами и двором, стал светской столицей большого Юрьева удела, Галич был городом-крепостью на отшибе, на северо-востоке, и окружен он был крепкими стенами, к которым просто так и не подступишься. Тут большое войско собирай – орду, не меньше.

– Добро, – Юрий Дмитриевич весело вытряхнул последние капли вина на язык. – Акинф! – отдавая флягу ординарцу, громко позвал князь.

– Да, пресветлый князь? – откликнулся боярин и тут же нарочито заботливо спросил: – Ты здоров?

– Как никогда здоров, Акинф. Как никогда. Ты вот что, Акинф, поезжай один в Москву.

– Как же это так, пресветлый князь? – нахмурился боярин, сдерживая белого рысака. – Ждут тебя – и митрополит ждет, и великая княгиня Софья Витовтовна, и наследник – Василий Васильевич.

– Сам Василий Васильевич ждет меня? – дерзко и весело усмехнулся князь Звенигородский. – Да разве он о моем существовании знает?

– Зря ты так, пресветлый князь, о тебе все знают.

– Представляю, сколько ему напели обо мне при дворе великокняжеском. И великая княгиня, и Фотий, и Добрыня Никитич ваш, и бояре. Верно?

– Только правду говорили, великий князь.

– Что я в холопах у него должен ходить, так?

Вино и гнев сделали свое дело – развязали князю язык. Но более всего сделало свое дело решение, которое уже принял Юрий Звенигородский.

– Обижаешь ты нас, великий князь.

– Что он знает о власти, Василий ваш? – взъярился Юрий Дмитриевич. – О великом княжении? Он в деревянных солдат играет – в русских богатырей и поганых татар, которых мой отец на поле Куликовом рубал.

– И его дед, храни Господь душу Дмитрия Ивановича, – на свой страх и риск добавил Акинф Ослебятев. – Твой отец – он и дед Василия Васильевича. Разве забыл?

– Ну, мой отец меня-то знал, и верил мне, а про внука Василия и не слышал.

– Но ведь ждал он внуков – и от тебя, пресветлый князь, и от твоего старшего брата. Особенно от Василия Дмитриевича. Трое сыновей его умерло, четвертый будто самим Богом был дан, чтобы выполнить и волю деда, Дмитрия Ивановича, и отца, Василия Дмитриевича.

– Не было у Дмитрия Ивановича такой воли, не было! – взревел князь Звенигородский, под которым конь уже ходуном ходил. – Коли Василий представится прежде времени, Богу душу отдаст, меня Дмитрий Донской хотел видеть в наследниках! Меня, Акинф!

Боярин Акинф Ослебятев и двое его спутников не смели более возражать разгневанному князю Звенигородскому. Он хоть и не был по натуре бешеным, но мог стать таковым – так всё в нем перевернуло завещание старшего брата.

– И ведь младшенькие мои, Андрюшка, Петрушка да Костя-малолетка, все на поводу у Софьи и ее волчонка пошли! – более в выражениях он не стеснялся. – А ты, боярин Акинф, скажи спасибо, что твой предок Ослябя хорошо послужил моему отцу, голову за него сложил и назван был им героем. И Господу скажи спасибо, что милостив я! Прощай, Акинф! Да, и передай князю своему: по старине теперь все будет! По старине! – крикнул, повел уздой налево, подстегнул плетью коня и пустил его по заснеженной дороге в даль белую, снежную, искрящуюся на солнце. И весь отряд, бросив трех москвичей на дороге, разве что уколов гостей взглядами, полетел вослед князю.

– Господи милостивый, – глядя на уходивший по снегу отряд звенигородцев, прошептал Акинф Ослебятев и перекрестился. – Спаси нас грешных – худшее началось…

И сам не ведал боярин Акинф Ослебятев, как он оказался прав.

Прибыв в Галич, князь Юрий Дмитриевич бросил клич по всей отчине, всем своим вассалам – собирать войско, чтобы воевать Москву. В первопрестольной о том узнали и тоже стали собирать полки. Следуя грамоте, дядья Васильевы, князья Андрей, Петр и Константин, сразу встали на сторону малолетнего великого князя. И слово давали, и властолюбивого старшего брата знали хорошо. Понимали младшие сыновья Дмитрия Донского, в какой омут тащит их гордыня Юрия. Митрополит Фотий с этих дней взялся курсировать от Москвы до Галича и обратно, пытаясь вразумить Юрия Дмитриевича и, увещевая, вернуть его в семейное гнездо. В конце концов регенты Василия Второго, вступившего на престол под таким именем, и Юрий Звенигородский договорились о перемирии. Но, как оказалось, это перемирие необходимо было Юрию только для одного, чтобы в уделе своем собрать как можно больше сил, а самому поехать в Орду и доказать очередному хану, что именно он, Юрий Дмитриевич, нужен татарам на престоле Москвы. Когда переговорщик митрополит Фотий понял, что его водят за нос, то «в гневе и досаде» покинул вотчину Юрия.

И тут разразилась новая вспышка чумы – вернулась она, как наказание за грехи людские. На время чума распугала обе враждебные стороны, заставила князей бежать от повального мора куда глаза глядят, в самые отдаленные русские уголки и глухие монастыри.

Свидетель гибели людей оставил о той чуме следующую запись:

«Во всех городах русских и волостях и селах мало людей осталось, мёрли они прыщом». Чума вызывала на теле человека страшные язвы. Увидев, что на московском престоле разлад, Витовт напал на Псковскую землю. Все как будто начиналось заново: раздоры, кровопролития, беды. В феврале 1426 года от чумы умер в городе Дмитрове князь Петр Дмитриевич, младший брат Юрия и дядя Василия Второго. Временное перемирие закончилось быстро – дядя и племянник схватились из-за удела покойного. Только через два года пришло новое примирение – дядя признал верховенство племянника. Так решили в Орде. Но признал, конечно, опять же временно.

Глядя, что русские князья бросили свои северные земли на произвол судьбы, великий князь литовский Витовт напал теперь уже на Новгород. Сколько заботились о мире Дмитрий Донской, а потом его старший сын Василий? Как долго добывали его? Отец прокладывал эту дорогу мечом и союзом, сын – мудрыми политическими договорами. Отец разбил Орду, сын умирил ее. Отец отбил Литву, сын породнился с ней. Теперь оказалось, что и Орда может быть в стороне, и Литва может делать что захочет, а русские князья и дружины будут сами истязать друг друга. Чужие не нужны – все сами сделают. Но тут и казанские татары разохотились, глядя на враждующих русских. Изгоном налетели и взяли Кострому, разграбили земли Галича, Плёс и Лух. И с поживой убрались восвояси. Бросились за ними русские князья – Андрей и Константин Дмитриевичи, да не успели. Утекли татары. У Нижнего оставили погоню. А вот их воеводы, князь Федор Палецкий и боярин Федор Добрынский, дальше за татарами пошли. Грабители расслабились по дороге, отдохнуть решили с гигантским обозом, с изловленными русскими девками. Тут два воеводы и настигли татар – покромсали, полон отбили и добро назад забрали. Доказали, что идти за татями надо до последнего, настигнуть и наказать примерно. С тех пор казанцы затихли надолго.

Восьмидесятилетний Витовт решил на старости лет короноваться. Мало ему было престола великокняжеского – захотел он стать королем. И папа Римский согласился, и смастерили ему корону в Риме, и повезли ее в Литву, но проезжать надо было через Польшу. А польский король Ягайло, тоже восьмидесяти лет, с которым и враждовал Витовт, и немецких рыцарей побил, перехватил посольство и сказал: езжайте, но без короны. Я ее себе на память оставлю. Так на пороге смерти один старик показал козу другому старику. И умер бог войны Витовт, увы, не коронованным, в 1430 году. Проклиная подлого кузена – польского короля.

Долго в Москве обливалась слезами по батюшке София Витовтовна – теперь вдвойне осиротела. Но оттого единственный сын в десять раз дороже стал.

В следующем, 1431 году умер и митрополит Фотий, возглавлявший и русскую церковь, и правительство московское при малолетнем великом князе, и выполнявший роль миротворца. Той работой занимался, какую делал когда-то митрополит Алексий при малолетнем Дмитрии Ивановиче, будущем Донском. Без Фотия опустели и кафедра церковная, и самое авторитетное кресло в думе боярской. В том же году в очередной раз устремились в Орду Василий Второй с дарами и Юрий Дмитриевич с подарками – выбивать у хана Улу-Мухаммеда ярлык на великое княжение московское.

С Василием Вторым в Орду отправился и новый фаворит Москвы, политик, великий хитрец и опытный интриган боярин Иван Дмитриевич Всеволож. Он достиг при регентстве великой княжны Софьи и малолетнем Василии небывалых высот, без его совета не обходилось ни одно важное решение. При нем многие бывшие друзья княжеского дома ушли в тень, в том числе и Добрыня Никитич. Впрочем, что стареющему богатырю было делать в Кремле без любезного друга Василия Дмитриевича? Митька монахом стал в Лавре, и Добрыня на покой ушел, в имение свое отъехал. Теперь при новом великом князе новые люди появились и всем воеводил боярин Иван Всеволож. Это он приложил немало усилий в Орде, чтобы ярлык на великое княжение достался именно Василию Васильевичу. Заговорил хана: мол, вернее юнца тому подданного не сыскать, в отца весь пошел, тихий, умеренный, готовый хану челом бить, миром все готов решать, а Юрий-то иной! Юрий в отца пошел – в Донского! Он многих ордынцев в землю положил за свою жизнь, чуть что бунтовать станет. Хитрый татарский хан, зная о том, как поступали его предшественники, после долгих споров, устав от русичей, от их брани, отдал ярлык юноше – потому что мальчишка, как вождь своего народа, был слабее. Сильный Юрий и без того возьмет свое. Так в свое время ордынские правители решали спор между Москвой и Тверью. Москва была слабее – ей и давали ярлык, а потом смотрели, как тверичане нападают на москвичей, а те яростно отбиваются и сами нападают, потому что это им Орда дала первенство, как тут не взять свое? Они должны быть впереди! Но и жирный кусок хан Улу-Мухаммед не забыл бросить проигравшей стороне – Юрий Дмитриевич получил ярлык на Дмитровское княжение. А Василий Васильевич, получив московский ярлык, обязывался собирать со всех русских княжеств дань и платить Орде ее законный выход.

Разумеется, в лютой ненависти друг к другу возвращались на родную землю дядя и племянник. А тут еще, сразу по приезде, забыв о воле Орды, Василий изгнал из Дмитрова наместника дяди. Отнял у Юрия Дмитриевича подаренный ему ханом город.

Заперев ворота Галича, с этого дня Юрий Дмитриевич придумывал для жадной и коварной Москвы самые лютые кары. Вопрос о том, когда между ними, племянником и дядей, начнется война, был только вопросом времени.

Великому князю Московскому Василию Васильевичу исполнилось восемнадцать лет – самое время под венец. Но повзрослел и возмужал он куда раньше. Впрочем, как и положено принцу. В десять лет он потерял любимого отца, и сразу его с головой окунули в политические интриги, распри, опасные противостояния и схватки, заставили стать подозрительным, озлобленным, живущим с оглядкой на собственную тень; дважды отправляться в Орду за милостью ханов, откуда, еще неизвестно, вернешься живым или нет, научили во всем видеть предательство, люто ненавидеть близкую родню, доказав, что именно она, эта самая близкая родня, и может оказаться главным вражьем корнем.

Но что-то должно было произойти и хорошего в жизнь юноши. Невеста нашлась – загляденье, прекрасная дева, правда, совсем юная, тринадцати лет от роду, да к тому же близкая родственница – Мария Ярославна, внучка Владимира Андреевича Серпуховского Храброго. Ничего, и Евдокии Дмитриевне, невесте Дмитрия Донского, когда их венчали, было тринадцать, а самому Дмитрию – пятнадцать. Так говорили при дворе Васильевом. А тут, внуку великого героя, полные восемнадцать лет. Взрослый муж! Его отец Василий Дмитриевич к этим годам уже и сожженную Москву видел, и в плену татарском жил у Тохтамыша, и в далекой Молдавии обретался, и в Литве влюбиться успел в юную деву, матушку Василия Второго, и вернуться домой под крыло батюшки и власть в руки взять. Что до свадьбы, главное, как опять же судили при московском дворе, два самых сильных дома – первопрестольный и серпуховской – теперича потомство дадут и вместе пойдут рука об руку супротив всех врагов. Новый митрополит Киевский и всея Руси Герасим, то ли по дороге в Константинополь, то ли назад, согласие дал на женитьбу, но сам в Москву пока не торопился – междоусобия княжеские на Руси отвращали его.

Свадьба была назначена на 8 февраля 1433 года. В Кремле зашел разговор о том, как быть с Юрием Дмитриевичем. И разговор серьезный. Не пригласить в дом Юрия означало бы смертельно оскорбить князей Звенигородских и Галичских и прямиком вызвать их уже на войну. Даже при взаимной ненависти этого не хотел никто.

– Матушка, – в запале говорил юный великий князь. – Да будь они прокляты! Сколько крови из нас попили! Из тебя, милая матушка! Сколько унижений я из-за них в Орде вытерпел! И я, и треклятый Всеволож ужами вились, только чтобы обойти Звенигородских! Не хочу звать их! Не буду!

Но мудрая Софья была непреклонна:

– Надо их позвать, Василий, надо. Твой батюшка, покойный мой муж Василий Дмитриевич не одобрил бы нас, если бы мы так поступили с его братом Юрием. Не позвать их – лучше сразу собирать войско и вести его на Галич. Ничего, Василек мой, правители должны быть и терпеливы, и милостивы даже с врагами своими. Была бы честь предложена. Вот если не приедут, тогда и собирай войско прямиком на следующий день после брачной ночи. А коли приедут… Тогда и поглядим на них, что они в себе держат, что у них на уме. По глазам все видно будет. Я, женщина, повидала на своем веку многих государей и полководцев, сама дочь бога войны, по их глазам, Юрьевичей, все увижу.

Приглашение привезли гонцы и в Звенигород, и в отдаленный Галич, где сейчас гнездились ненавистники Москвы – Юрьевичи.

Отец семейства Юрий Дмитриевич, расхворавшийся сердцем, лежа в постели и глотая снадобья, сказал сыновьям:

– Мне отлежаться надо, а вы езжайте. Но во-первых и в десятых помните, кто вы такие. Вы – наследники московского трона. Не Васька юнец-змееныш, а вы! Знаете не хуже меня, что мой отец отписал: коли старший мой сын Василий преставится, то следующий по старшинству занять его место должен. Этот старший – я. Я! – приподнялся он на подушках. – Юрий Дмитриевич! – князь даже закашлялся от гнева и напряжения. – Я должен быть великим московским князем. А вы – мои наследники, и должны унаследовать после меня этот трон. Поэтому смотрите на всех бояр хозяевами – милостиво и грозно одновременно. Придет час, и вы въедете в Кремль на белых лошадях под пурпурно-золотой попоной. По-княжески въедете!

– Пресветлые князья, – из отдаления подал вкрадчивый голос очень знатный вельможа, – простите, что осмелюсь давать вам советы, но эти – необходимы. Если батюшка ваш разрешит мне, конечно.

– Говори, Иван Дмитриевич, – попросил князь Юрий.

Это был все тот же недавний фаворит Москвы, хитрый политикан, а ныне изменник – Иван Всеволож. Когда Василий вернулся из Орды с ярлыком на великое княжение, для чего Всеволож хорошо постарался, тут и открыл боярин свою преданность, истоки ее. Предложил свою дочь в жены молодому великому князю. Но брак такой был бы неравным, и боярину резонно отказали. Софья отказала ему – еще и громы и молнии в наглеца метнула. Не много ли берет на себя боярин? Без него она что ли невесту сыну не отыщет? Осерчал Всеволож и затаился. А потом испарился боярин-временщик, чтобы вскоре оказаться во враждебном лагере – при дворе Юрия Дмитриевича в Галиче. И теперь уже ему давал советы, как быть и что делать, и его сыновьям. Оттого и называли его теперь в Московском Кремле не иначе, как «треклятым змеем». Занедуживший Юрий Дмитриевич ехать не собирался, и здоровый бы не поехал, да еще сказал: «Глаза бы мои их не видели до конца жизни моей!» – и сам не знал, что накаркает себе будущее. Младший сын его Иван Красный тоже был занят своими делами, Москва его не тянула никаким боком. Зато Василий Юрьевич и Дмитрий Юрьевич по прозвищу Шемяка на поездку решились.

– С Васькой, щенком, будьте ласковы, – сказал им Всеволож, – в разговоре глазом не моргните, мол, ста лет жизни ему желаете на княжеском троне, со змеей Софьей тем более. Вот кто вас ненавидит еще пуще Васьки – она-то знает, какая вы угроза для ее дома. И умна Софья Витовтовна, и хитра, и коварна, как и ее отец.

– А не зарежут вас, братцы? – весело спросил молодой Иван Красный, младший из Юрьевичей. – В Московии-то? Не для того ли приглашают? Может, и свадьбы никакой нет, все ради вас придумано? Батюшка, сыновей не жалко в пасть звериною посылать?

– Не гневи Бога, Ванька, словами такими! – осек младшого с постели Юрий Дмитриевич. – Не посмеют они тронуть моих сыновей. Не в Орду, наконец, едете. Но если не хотите – не надо. Никто вас силком не тянет.

– Мы поедем! – за обоих сказал старший Василий Юрьевич. – За девками, дочками княжескими и боярскими поглядим, со всей Руси пожалуют красавицы. А? Не веселье ли?

– Мы поедем, батюшка, и смотреть на всех будем, как ты нам велишь, милостиво и свысока, – заверил его младший Дмитрий. – Как господа Москвы законные.

– Молодцы, – кивнул Юрий Дмитриевич.

– Я тут у тебя, князь, видел пояс один золотой в дорогих каменьях, – вдруг заговорил Всеволож. – Слышал я, история у этого пояса есть. Будто бы когда-то он твоему отцу принадлежал – Дмитрию Ивановичу.

– Есть такой пояс, отцовский, мы его в семье «великокняжеским» зовем, – ответил Юрий Дмитриевич. – Этот пояс привезли из Византии в подарок Дмитрию Константиновичу, моему деду по матушке, от самого греческого императора, так говорили. Был он в качестве приданого Евдокии Дмитриевны, когда мои батюшка и матушка поженились, как подарок от тестя зятю. Знаю, отец его и надевал-то всего несколько раз – на большие праздники – все берег.

– «Великокняжеский», говоришь? – прищурил глаза Всеволож. – Даже императорский? А как он к тебе попал, пресветлый князь, в обход старшего-то, Василия?

– Да так и попал, когда мой старший брат в Орде был, – Юрий взглянул на прислугу, – подушки взбейте! – те выполнили; князь подтянулся и сел на подушках, усмехнулся воспоминаниям. – Отец между нами разницы большой не делал, и на меня, чего греха таить, часто смотрел как на своего преемника. Василий, царство ему небесное, все время под угрозой меча татарского ходил. Вернется, не вернется? Если бы не вражда Тохтамыша и Тимурленга, не беспокойство в Орде, то и не сбежал бы Василий из плена. Вот мне Дмитрий Иванович, которому уже тогда хуже стало, и показал этот пояс. А я попросил одеть его – и он разрешил. Отец завещал пояс Василию, но я так и не вернул его. А потом отца не стало. Так с тех пор пояс и был у меня. Почему не отдал – сам не знаю. Впрочем, – вздохнул он, – знаю. Память об отце и о том, что в иные часы видел он меня своим преемником – великим князем. И я бы ничем не посрамил его, Богом клянусь.

– А хорошо ли его знают при дворе – пояс этот? – спросил боярин Всеволож.

– Иные, кто батюшку помнит, еще как хорошо.

– Стало быть, в самый раз, – довольный княжеским ответом, задумчиво кивнул боярин. – Если, конечно, у твоих сыновей духу на то хватит…

– Что в самый раз? – хмурясь, спросил Юрий Дмитриевич.

Молодые князья тоже вопросительно посмотрели на боярина – о них говорили, о смелости их.

– Пощечину Москве влепить, – усмехнулся Всеволож. – Затрещину.

– Затрещину? – переспросил Юрий Дмитриевич.

– Точно. Пусть твой старший сын Василий, – Всеволож поклонился молодому князю, – и оденет этот пояс на свадьбу великого князя Василия Васильевича. Все, кто увидит, сразу поймет: вот кто должен быть великим князем! И другим расскажет, а те – остальным. Так и пойдет молва по Москве, полетит: мол, пояс великого князя Дмитрия Донского на Юрьевичах, истинных наследниках, как тому на небесах написано было!

– А что – хорошо! – кивнул Василий Юрьевич.

Молодой Иван Красный усмехнулся:

– А не боишься, что за пояс и впрямь зарезать могут? Теперь без шуток, братец?

– Я ничего не боюсь, – ответил Василий.

– И я не боюсь, – вторил ему Дмитрий Шемяка. – Я и сам могу одеть его.

– Нет уж – я одену, – твердо сказал старший брат.

– Уверены? – переспросил Юрий Дмитриевич.

– Уверены, – сказали братья.

– Отвагой в отца пошли, – довольный опасной шуткой, унизительной для Софьи и ее «щенка», кивнул Всеволож.

– Что ж, добро, – усмехнулся с постели Юрий Дмитриевич. – Эй, люди, вина принесите – выпьем за будущую свадьбу моего племянника-щенка! Будь он неладен со своей матерью вместе. Если бы не она, чертова литовка, и не митрополит Фотий, я бы уже восемь лет сидел в Кремле Московском и правил бы Русью. – Им спешно налили в кубки вино. – А вы бы, дети мои, за троном бы моим стояли и ждали бы своей очереди править. А не в Галиче, как изгои, отсиживались!

К началу февраля в Москву потянулись целые караваны гостей со всех княжеств. Прибыли за неделю до праздника Василий Юрьевич и Дмитрий Юрьевич. Пожаловали во главе большого отряда. Разместиться было где – еще Дмитрий Донской оставил немало московской земли своим детям. Старший его сын Василий по завещанию владел только третью Москвы. Еще треть принадлежала князьям Серпуховским. Никто не должен был остаться в обиде из гнезда Ивана Калиты.

В первый же день Василий и Дмитрий пришли и поклонились – Софье и великому князю. Взаимная ненависть, как быстрая хворь, временно испарилась. Не из душ, конечно, сердца пылали мщением, а с лиц и уст. Два молодых князя были учтивы, улыбались хозяевам Кремля, говорили льстивые речи. Иногда чересчур льстивые. Если кто мало что и понимал в этой придворной лжи, так это тринадцатилетняя Мария, невеста-цветочек в богатом золотом сарафане и таком же кокошнике, усыпанном драгоценными каменьями. Только хлопала глазами и смущенно улыбалась – столько свалилось на бедняжку, а ей бы пока в куклы играть.

– Краса-невеста, – в пояс поклонился ей Василий Юрьевич.

– Завидуем мы великому князю, – вторил ему Дмитрий Юрьевич. – Где бы нам таких суженых найти.

Девочка так покраснела, что никаких румян уже было не надо.

Поклонились звенигородцы, испили по кубку вина и удалились до самого праздника. Юный Василий Васильевич метал глазами молнии и шипел им вслед: «Чтоб вас дьявол взял!» И так сейчас думали многие. Все знали – притворство тут одно. «Две змеи звенигородские!» – цедила сквозь зубы Софья Витовтовна вслед князьям-молодцам. Но и те, когда вышли из палат на морозный воздух, выдохнули: «Проклятущая семейка! Дух сперт в Кремле от ехидны Софьи! Гадюка литовская! И выкормыш ее – проклятый волчонок…»

Всю эту неделю братья звенигородцы-галичане пировали в своих теремах, и утром, в торжественный день, въезжали в Москву задорными и веселыми.

В день бракосочетания шел долгий молебен, затем венчание, а потом за дудки и пищалки взялись скоморохи. Валялись в снегу, кубарем катались, подняли такой шум, что все птицы взмыли над Кремлем и, боясь опуститься, устроили на небе свой галдеж и потеху.

Свадебный пир княгиня-мать Софья Витовтовна устроила воистину на весь мир. Все русские князья прибыли; даже те, кто давно «неровно» дышал к Москве и держал по ее душу нож за пазухой, забыли о разногласиях. Много было нижегородцев и суздальцев, хотелось им или нет, но теперь они под Москвой ходили. И татары из Орды были – понаблюдать, каким князьком подрастает наследник Василий, и литовцы прибыли, кто был верен Витовту. Даже бояре новгородские подтянулись в небольшом количестве. Конечно, была бы их воля, провалилась бы Москва на месте, но коли этому не бывать так скоро, можно и выпить за великого князя и его жену.

Звенигородцы-галичане, старший Василий и младший Дмитрий, разодетые в роскошные византийские кафтаны-далматики и выглядевшие так, словно это они виновники торжества, на пиру вели себя очень смело. После всех раздоров и стычек, жалоб друг на друга в Орде, в первопрестольном Кремле на них смотрели косо, но два молодых князя и бровью не вели. Они вельможи самой высокой крови и ничем не уступали великому князю, были такими же внуками Дмитрия Донского. Тем более, что в душе себя первыми считали. По завещанию!

Пожилой боярин Иван Федорович Кошкин, приближенный еще покойного великого князя Василия Дмитриевича, хорошо знавший его отца Дмитрия Ивановича, то и дело присматривался к Василию Юрьевичу Звенигородскому. А именно – к его поясу. Пока все пили да ели, и зал гудел на все голоса, Иван Федорович поймал взгляд бойкого сына, присосавшегося к кубку с вином, и кивнул ему, мол: иди-ка сюда, шельмец.

И когда тот подошел, утираясь рукавом, боярин сказал:

– Вишь, Захарка, какой пояс на Василии Звенигородском?

– Золотой с каменьями, – послушно ответил сын. – Красивый пояс. Мне бы такой!

– Ага, щас! Это пояс Дмитрия Ивановича Донского. Знаю, что Софья Витовтовна искала его, да не нашла. Дорогущий, но это не главное. Это императорский пояс – его из самого Царьграда привезли. И цена его не золотой монетой исчисляется, а смыслом великим. Кто его носит, тот и есть истинный владыка – может, царь, может, король, а может, и великий князь. Стало быть Юрий Дмитриевич прикарманил его у отца, когда тот помирал, царствие ему небесное, – перекрестился Кошкин-старший. – Поди скажи великой княгине, что нашлась великокняжья пропажа. Только аккуратно скажи, чтобы не вспыхнула она. У Софьи, матушки нашей, характер. Поясок-то Дмитриев не на ком-нибудь, а на дородном теле Васьки Звенигородского, а это плохо. Ступай, пусть сама поглядит.

– Сделаю, батюшка, – охотно кивнул Захарий.

И пошел пробираться через толпу гостей, что то и дело вставали из-за стола, лобызались, тискали друг друга в дружеских объятиях. Но пробился все-таки, поклонился, глазами привлек внимание, нагнулся и стал шептать что-то на ухо. Иван Федорович Кошкин, следивший за ними, едва не поперхнулся куском осетра, когда увидел, как перекосило лицо шестидесятитрехлетней княгини-матери Софьи Витовтовны – гневом, злобой, ненавистью. Захарий сам отпрянул от нее, едва не опрокинулся назад. Она же рывком встала и принялась искать глазами того, на кого ей только что указал молодой боярин.

– Да вон, вон! – прошипел у нее за спиной Захарий Кошкин. – Как раз сейчас поясок-то и виден!

Да, и она увидела золотой пояс на красном парчовом кафтане Василия Звенигородского. Сверкал он и широкой золотой пряжкой, и алмазами, и рубинами, и другими самоцветами. Красив был византийский пояс! Императорский поясок!

Как завороженная, Софья Витовтовна двинулась к Василию Юрьевичу. Она раздвигала людей руками в перстнях, кто пил и балаболил, размахивал руками, а кто видел ее – тот первым сразу отступал перед великой княгиней-матерью. Так она и дошла до Василия, который высокопарно рассказывал что-то боярам из истории своего великого деда. На Софью поначалу и не обратили внимания – просто не заметили. Она же обхватила сзади руками молодого княжича, вцепилась в него, и когда тот обернулся и воскликнул: «Матушка Софья?! Чего это вы удумали?» – она только и сказала ему тихонько: «Ах, Васенька, сейчас ты у меня попляшешь!»

И, ловкими пальцами расстегнув пряжку, сорвала с него пояс Дмитрия Донского. А сорвав, отступила так, чтобы тот не успел и не смог до нее дотянуться.

– Вор! – вскинув руку вверх с поясом, что есть силы вскричала Софья. – Воры вы, князья Звенигородские и Галицкие! Подлые воры! – Тут и музыка стихла, и гусли, дуделки и сопелки умолкли, и гул голосов быстро стал спадать. – Смотрите! Все смотрите! – на всю трапезную залу вскричала великая княгиня. – Это пояс тестя моего – Дмитрия Ивановича Донского! И принадлежать он должен был моему мужу, Василию Дмитриевичу, да украли его! Увели! Они увели, – она указала свободной рукой на бледного и мигом протрезвевшего Василия. – Они – Звенигородские! Тати! Присвоили императорский пояс! Им бы только воровать – хоть престол великокняжеский, хоть пояс императора! В темницу вас и вашего отца посадить надобно было бы!

В зале, где пировали человек двести, стояло уже гробовое молчание. Потом встал молодой великий князь Василий Васильевич, да так, словно хотел крикнуть немедленно: «Стража, взять их!» Да молчал. За ним поднялись или вскочили и многие другие князья и бояре. Насторожилась охрана. Кто-то положил руку на меч. Перешептывались, и все слышнее. «Пояс! Пояс!» – неслось по залу. А иные из высоких гостей, кто постарше, уже говорили в голос: «Он это, пояс князя Дмитрия Донского! Помним мы его! Подарок Дмитрия Константиновича Суздальско-Нижегородского к свадьбе…»

– Змея, – негромко твердил сквозь зубы Василий Юрьевич в адрес Софьи. – Змея подколодная…

– Чего шипишь, гаденыш?! – вопросила княгиня Софья и потрясла поясом над головой. – Отобрать хочешь?! Так иди, возьми! Или испугался, тать?!

К старшему брату незаметно пробился младший – Дмитрий Шемяка.

– Уходим, Василий, – тихонько сказал он. – А то порвут нас на части. Плюнь на пояс – его уже не вернуть. Теперь не вернуть. А вот мы вернемся – с мечами вернемся, – очень тихо увещевал он. – А теперь уходим, Вася, уходим!

И Василий понял: младший прав, пора уносить ноги. Раздвигая гостей локтями, они вместе двинулись к выходу. За ними поспешили и несколько бояр их двора. Никто не остановил Юрьевичей, да и зачем? Их опозорили на веки вечные, пояс отобрали. Что еще? Только следили за ними, пока два княжича и люди их дома не вышли из пиршественной залы. Все держали руки на эфесах мечей.

– Нет погони? – уже на темной лестнице терема, где только горели факела и торопливые тени метались по стенам, спросил Василий.

– Кажись, нет, – то и дело оглядываясь, ответил Дмитрий. – Сейчас в шубы, на лошадей – и прочь отсюда.

Охрана недоуменно смотрела, как убегали из великокняжеского терема гости. Кто это? Звенигородцы! Ну и ладно, пусть бегут!

Еще через десять минут отряд в несколько десятков человек галопом проскакал к воротам Кремля и вырвался на волю.

– Свободны! – завопил что есть мочи Василий, хватая ртом морозный февральский воздух. – Вернемся, Митя, еще как вернемся!

– Вернемся, Васька! – горланил тот. – Крепко вернемся!

А в пиршественной зале Кремля сейчас никому кусок в глотку не лез. Иные гости тоже поспешили на выход. Кто больным сказался, кто еще что-то придумал. Теперь уже никто не сомневался, что между Москвой и Галичем – война. И теперь не на жизнь, а на смерть. Прятал глаза в расписную миску бледный как смерть боярин Иван Федорович Кошкин, бездумно накладывал в рот квашеную капусту. А рядом дрожал как осиновый лист его сын Захарий. «Ой, тятенька, как нескладно-то вышло! Ой, кажись, лихо мы разбудили!» – «Молчи, дурак, молчи, – отвечал ему отец, – авось пронесет, и забудут про нас. Ты, во-первы́х, сам забудь про этот пояс проклятый, а там сладится…»

По дороге на северо-восток отряд князей Юрьевичей изгоном взял Ярославль и дерзко ограбил его. Ярославские князья, дружественные Москве, как раз были сейчас на свадьбе с лучшей дружиной. Незнакомцам сдуру открыли ворота – приняли за своих. А те с мечами и в город. Летописец так и записал: «По дороге казну всех ярославских князей разграбили». И дальше без остановки понеслись на Галич. Когда еще дойдет слух об этом набеге!

Через пару дней отряд Юрьевичей влетел в ворота хорошо укрепленного Галича. И тотчас два сына взбежали по лестнице в покои отца и бухнулись перед ним на колени. «Обидели нас, тятя! Смертельно обидели! Поизмывались над нами! Едва не убили! И обокрали! Софья, змеюка, забрала пояс дедовский!» – вот что говорили они о проклятой Москве и ее князьях отцу. А тот, положив руку на сердце, только скрипел зубами и повторял: «Отомстим, дети мои! Отомстим подлецам!»

И потирал руки боярин-временщик Всеволож: теперь и он отомстит – и великой княгине Софье, и ее сыну, которого видел в зятьях своих, а себя на вершине мира. Сам на вершину не забрался, так других сбросит в самый ад, даже если и самому придется рухнуть туда. Но так и случится – попадется он молодому великому князю Василию Васильевичу со всеми своими грехами, и тот в запале прикажет ослепить предателя, а имения его и богатства забрать в казну.

С проклятого византийского пояса все и началось для тогдашней Руси. Беды и горе. Разруха и обнищание. Голод, болезни и мор. В 1433 году, со свадьбы великого князя Василия, начиналась великая гражданская война русского Средневековья. Знал бы Дмитрий Донской, в каких волков по отношению друг к другу превратятся его потомки, не поверил бы. Казнил бы того, кто принес бы ему такую черную весть.

Битв, больших и малых, будет не счесть в ту пору. Татары станут удивляться, как режут друг друга русичи. Литовцы дивиться будут, что и без них кровь рекой льется по соседней земле. И всякий иноземец на русской беде свою игру сыграет. Юрий Дмитриевич не вынесет этой беды – скончается от сердца уже скоро, в 1434 году.

Ему унаследует Василий Юрьевич.

Во время войны попадет он в плен к племяннику – Василию Васильевичу. Нет хуже врага, чем отщепенец в своем лагере. Особенно в родовом. Выжгут один глаз Василию Юрьевичу. И будет он с тех пор зваться Василием Косым. А потом в плен к Юрьевичам попадет великий князь Василий Васильевич – ему выжгут оба глаза. И войдет он в историю как московский великий князь Василий Темный. И Софья Витовтовна окажется на старости лет в плену у Юрьевичей. Но те отпустят старуху.

Юрьевичи въедут еще в Москву, станут великими князьями, сбудется их желание, но ненадолго. Не примут их москвитяне, скажут: «Не хотим звенигородцев-галичан! Не хотим Ваську да Митьку! Нам своего Василия Васильевича, хоть и Темного, подавай!»

Гражданская война на Руси продлится долгих двадцать пять лет, унесет множество народа с обеих сторон, озлобит русичей, ослабит все княжества и сделает Русь легкой мишенью для иноземцев.

Иногда враги – московиты и галичане – будут мириться и даже совместно действовать против общих врагов, но только для того, чтобы на новом витке истории вступать друг с другом в еще более кровавые схватки.

В конце концов победит Москва. Попав в плен, Василий Косой скончается в заточении в первопрестольной. Постаревший Дмитрий Шемяка позже ударится в бега, до Новгорода, но настигнет его гнев и месть московского государя. Ослепленный Василий Васильевич, которому будет уже за сорок лет, прикажет отравить родственника-смутьяна.

А вот сын Василия Васильевича – Иван Васильевич Третий, войдет в историю как великий собиратель земель русских. Это он создаст государственным умом, твердой волей и беспощадным норовом воистину могучее государство. Женившись на Софье Палеолог, племяннице последнего византийского императора, он первым будет ставить на документах, пока еще скромно, подпись «царь» и выпустит знаменитый «Судебник». Это Иван Третий в ходе затяжной московско-новгородской войны страшно побьет противника на речке Шелони, а позже покорит древний Новгород, уничтожив боярскую республику, и увезет вечевой колокол в Москву.

Наконец, это он, Иван Третий, в 1480 году будет стоять на речке Угре против татар Большой орды хана Ахмата, на той самой реке, где когда-то стояли друг против друга великий князь Московский Василий Дмитриевич, его, Ивана, дед, против литовского великого князя Витовта, его прадеда.

И вновь на заколдованной речке Угре битвы не случится – проклятые татары уйдут восвояси в свои прикаспийские степи. И с этого года Русь перестанет платить дань Орде, которая к тому времени уже распадется на ряд отдельных государств.

И не за горой будет шестнадцатый век от Рождества Христова, когда Русь станет стряхивать с себя одно ханство за другим – Астраханское, Казанское, Сибирское, Ногайскую орду – и безжалостно добивать азиатского дракона. Но это уже совсем другая история…

Седой летописец-монах смотрел на чудесную икону. Многие приходили в Лавру подивиться на нее. Покрылась за эти годы она сетью морщин, лак потрескался, но оттого стала еще прекраснее. Три ангела сидят за столом у жертвенной чаши. Во всем царит божественное умиротворение. Такое может быть только в раю, но эти ангелы на земле. Они принесли то, что человек так хотел испокон веку – покоя и единения с Богом. Позади ангелов – дом из белого камня, гора и крепкое зеленое дерево с узловатыми ветвями…

Почти двадцать лет назад он впервые увидел эту икону – она как раз была в работе. Художник только-только взялся как следует писать ее по своему подмалевку. Его работа чем-то напоминала горячую молитву. Впрочем, так оно и было.

«Это Троица?» – спросил тогда летописец-монах у художника.

Длинноволосый, худой, с впалыми щеками от аскетического образа жизни, сам похожий более на монаха, чем на живописца, художник прибыл из Владимира. С утра до ночи он трудился в Лавре. Говорили – большой мастер.

«Да, святой отец, – ответил богомаз. – Отец, Сын и Святой Дух».

«А что это за дом слева, за крыльями Ангела?»

«Может быть, это дом пророка Авраама, – ответил художник. – А может быть, это вечный дом, который строит Господь на земле для всех живущих…»

Летописец улыбнулся этой мысли.

«А гора за правым Ангелом? Синай? Или Фавор? Или гора Елеонская?»

Теперь улыбнулся художник – он был доволен вопросом.

«А ты мудр – это все три названные горы сразу. На Синае Моисей получил скрижали Завета. На Фаворе случилось преображение Господнее. Вознесение – на горе Елеонской. Ведь любая гора – лучшее место для пророка. Она – это стремление к высоте и Богу».

«Стало быть, дерево в середине, над средним Ангелом, это дуб Мамврийский?»

«Именно так. «И явился ему Господь у дубравы Мамре, когда он сидел при входе в шатер во время зноя дневного», – процитировал художник Писание.

«Господь явился Аврааму в образе трех путников. Так это они? Те самые путники?.. Эти ангелы?..»

«Да, святой отец. Он возвел очи свои и взглянул, и вот, три мужа стоят против него. Увидев, он побежал навстречу им от входа в шатер и поклонился до земли». Авраам сказал им: «Отдохните под этим деревом, а я принесу хлеба…»

«И вы подкрепите сердца ваши…» – договорил за него летописец.

«Все так. Вот и я хочу, святой отец, чтобы перед этой иконой каждый смертный почувствовал себя Авраамом, – художник наносил кистью тонкие мазки на небесно-синем плаще среднего Ангела – Отца Небесного. – Богом избранным человеком ощутил себя, Его сыном возлюбленным, который сможет найти утешение в истинной вере».

«Так и будет», – ответил монах-летописец. – Как зовут тебя?»

«Андрей Рублев, Иванов сын», – просто ответил тот.

«Я буду заходить к тебе, если ты не против, – сказал летописец. – Посмотрел на твою икону – и сердцем ожил…»

«Заходи, святой отец, – весь погруженный в работу, откликнулся тот. – Когда захочешь. Меня тут молодые иноки все время донимают – то расскажи им да это. Но если кому-то чуток света перепадет от моей иконы, я счастлив буду и буду знать, что не просто так прожил свою жизнь».

Старик-летописец улыбнулся этому воспоминанию и, опираясь на посох, двинулся к дверям. Вскоре он вышел из Лавры, а потом и за ворота ее, потому что ждал таких гостей, которых в мужской монастырь никак бы не впустили. Вчера весточку в монастырь доставили – встречай, мол, завтра к заходу солнца.

И едва вышел на дорогу, оставив за спиной утопающий в летней зелени монастырь Сергия Радонежского, его церкви и жилые палаты, то сразу увидел их. Трех всадников. Под теплым июньским солнцем.

Разглядев старика с посохом, идущего от Лавры, все трое пришпорили коней.

И вот уже они остановились перед ним. Кряжистый старик, похожий на старого медведя, был в середине; сутулый, в красном кафтане, с окладистой седой бородой и при мече. Он посмеивался. «Этого и в гроб с оружием положат», – с улыбкой подумал летописец. Старика сопровождали молодой мужчина и девушка. Она – темноволосая, смуглая, с чуть раскосыми глазами, в вышивной ермолке, с луком за спиной и кинжалом у пояса. У седла – несколько куропаток и заяц. Охотница! Молодой мужчина – русоволосый и улыбчивый, тоже при мече и кинжале. Все как и положено воинам.

Девушка, едва подъехав, спрыгнула с коня, бросилась к старику, крепко обняла:

– Деда! – расцеловала его. – Милый мой! Год же не виделись!

Уже со слезами на глазах, он взял ее за плечи, прижал нежно и горячо, отстранил, оглядел с восхищением.

– Краса моя, Машенька! Ой, краса! И грозная какая!

– Да какая всегда, – засмущалась та.

Уже спрыгнул с коня молодой воин и, дождавшись очереди, тоже обнял старика:

– Дедушка, дорогой, – троекратно поцеловал он летописца. – Вижу, жив и здоров. Как же рад видеть тебя…

– Здравствуй, Иван, – весело сказал монах-летописец, – хорош! Воин! – и перевел хитрый взгляд на мощного старика: – Ну, а ты, великий богатырь? Сходить с коня будешь? Или так в седле и останешься?

Кряжистый старик на рыжем скакуне покачал головой:

– Да слезу, слезу, не думай… Тяжеловато садился, но сумею…

Похлопав коня по шее, мол, тихо стой, не рыпайся, он аккуратно спешился.

– Спина только ноет, как деревянная, а так я молодец молодцом. Хоть завтра в бой пойду. Или с девками в баню!

Они обнялись с монахом-летописцем.

– Здравствуй, Добрыня Никитич, как же рад видеть тебя…

Летописцу исполнилось шестьдесят пять, старому воину – восемьдесят. Но он и впрямь, если забыть о хворой спине, держался молодцом.

– А как я-то рад, Митька, – усмехнулся старик. – Прости: святой отец! Вывезли меня из имения моего внуки твои, выманили, спасибо им.

– А свои-то внуки, Добрыня, есть у тебя? Девок-то у греховодника прорва была.

– Ты чего при юных-то, а? – с укором кивнул он на Ивана и Марию, которые глаза долу опустили, но едва сдерживали смех. – А еще чернец!

Все были наслышаны о богатыре Добрыне Никитиче. Молва о нем далеко расплескалась, никаких берегов не хватит.

– Я хоть и чернец, но в доброй памяти, – ответствовал летописец. – Ну да ладно, богатырь, пристыдил!

– Мои внуки, точно зайцы, по всей Руси бегают, и несть им числа, – со знанием дела заметил Добрыня. – И у татарвы, и у молдаван, и в Литве тоже – прыг-скок. Так-то. Ну а чтобы тебе спокойнее было, скажу: живут у меня в имении десятка полтора внучат, только по именем я их запомнить уже не возьмусь. Разве что первую пятерку, кто постарше. Так что, Митька, можешь скалиться, если хочешь, но оставил я потомство на белом свете.

– И то хорошо, – рассмеялся летописец. – Будет кому Русь защищать. С гостинцами, как я погляжу? – взглянул он на поклажу.

– Ну так? В седельных сумках у нас и вино и снедь. Так что попируем на пригорке, да? Позволит ради такого случая тебе Господь Бог побаловаться немного?

– Ради такого случая позволит, – кивнул монах-летописец.

Добрыня кивнул:

– Василия Дмитриевича, великого князя, помянем. Десять лет, как его нет. И всех остальных, кто был нам люб и дорог.

– Обязательно помянем, – согласился летописец. – Идемте, есть тут хороший пригорок, недалеко, я там частенько сиживаю, когда думу думаю и былое вспоминаю. Там вяз особенный, так похожий на дерево Авраама.

И они двинулись, ведя лошадей, вправо от дороги, по высокой зеленой траве.

– Что нынче в Божьем мире-то происходит? – спросил летописец. – До нас только слухи доходят. И всяк на свой лад доносит.

– Да что происходит, – вздохнул Добрыня Никитич. – Великий князь Василий Васильевич с князем Василием Юрьевичем уже два года дерут друга, как разбешенные коты. То Васька Галицкий Москву возьмет, то его из Москвы выбьют, то он в Вологду убежит и оттуда с новыми ратями явится и вновь по лбу получит. Уже два года эта чехарда тянется с того дня, как наша великая княгиня пояс Дмитрия Ивановича с Васьки сорвала. Не видел я этого – и слава Богу. – Добрыня мрачно усмехнулся: – Василия Васильевича вконец озлобили. А всего двадцать годков ему! Говорят, норовом переменился совсем. Только о мести и крови мечтает. А такой смирный мальчишка при отце-то рос. Тихий. И ни конца этому не видно ни края.

– Об этом мне еще только предстоит написать, – кивнул монах-летописец. – Больно будет, но куда деваться.

– В прежние бы времена и мы не упустили случая вмешаться, а, святой отец?

– Именно – в прежние. Дай Бог, теперь и без нас разберутся.

– А как Ванька на тебя-то похож, – сменил тему старик богатырь. – Все дивлюсь: как две капли воды. Ну, когда ты молод и красив еще был, пока на старую седобородую кочерыгу не стал похож.

И вновь все засмеялись – остер был Добрыня Никитич на язык.

– А Мария на бабушку похожа, – кивнул на внучку летописец.

– Ее кровь, степная, – согласился Добрыня. – Тоже смотрю и дивлюсь. А как бьет из лука-то! Сам видел: белку в глаз со ста шагов.

– Да, это кровь, – кивнул монах-летописец.

Внучка оглянулась на деда – смуглая, тонкая и сильная. Улыбчивая. А как сверкали яхонтами черные раскосые глаза! Сколько раз, когда она подрастала, он называл ее другим именем. С языка срывалось. И часть крови и сердца взяла внучка от бабушки, и часть ее души. И назвали ее в честь бабушки, которая в те же семнадцать лет получила при крещении в далекой Литве второе имя.

– Что, деда, так смотришь? – весело хмурясь, спросила она.

– Хочу и смотрю, милая.

– Ладно, – опустила Мария глаза.

– «Положи меня, как печать, на сердце твое, как перстень, на руку твою: ибо крепка, как смерть, любовь», – нараспев произнес летописец. – «Она пламени сильнее, и стрелы ее огненные. Никакие воды не потушат любви и реки не зальют ее. И если бы кто давал все богатство дома своего за любовь, то он был бы отвергнут с презрением».

– «Песнь песней царя Соломона», – сказал начитанный Иван. – Верно, дедушка?

– Верно, милый, верно… Машенька?

– Да, деда?

– Смотрю я на тебя так внимательно, потому что жизнь ты моя. Потому что насмотреться не могу. И я смотрю на тебя, и Господь смотрит, и бабушка твоя смотрит с небес – только смотрит она на тебя, милая, а ждет меня. Давно ждет.

– И печально и радостно от слов твоих, дедушка, – сказала лучница. – Но больше печально.

– Знаю, внучка, знаю…

Солнце медленно катилось в зеленому косогору и тесным изумрудным лесам за ним. Подступала долгожданная прохлада. А впереди, видный как на ладони, уже дожидался низкий вяз с узловатыми ветвями, так похожий на легендарный Мамврийский дуб, под которым пророк услышал слова Создателя мира, Отца своего Небесного…