Алексей Житьев сидел в зале ожидания во Внуково и спокойно ожидал вылета. Вылет задерживался, но Алексей никуда особо и не спешил. Отпуск у него был большой. Алексей намеревался проведать старуху-мать в деревне и далее махнуть на горячие источники Камчатки, где его родной дядька по отцу командовал санаторием.

Ни во времени, ни в деньгах Алексей Житьев не был ограничен. Еще бы! Капитан Советской Армии, студент-заочник института Лесгафта, мастер спорта, известный спортсмен, неоднократный победитель лыжных гонок на первенство вооруженных сил…

Он был одет в тонкое кожаное пальто на меху, пыжиковую шапку, замшевые ботинки, сразу выдававшие в нем человека, который не вылезает из-за границы и имеет возможность покупать дорогую заграничную одежду.

Но погода уравняла всех. Депутатов и колхозников, профессоров и студентов, дворников и директоров, спортсменов и ботаников, красавиц и простушек… Все одинаково ждали, когда расчистится над аэропортом небо.

Василий сидел уже часа три, и неизвестно было, когда еще улетит. От скуки он осмотрелся, выглядывая, с кем бы из присутствующих дам завести легкое дорожное знакомство.

Познакомиться с женщиной для Алексея не составляло труда. Хорошо одет, образован, атлетически сложен. Горячие глаза, скуластое мужественное лицо, приятная улыбка. Что еще нужно?

Но он сам почувствовал на себе пристальный взгляд. На него смотрела девчонка лет восемнадцати – двадцати.

Конечно, Алексей привык к вниманию женщин. Скрытая в нем до поры энергия легко переходила в бурную страсть. Любовниц у него не сказать, что было много, но были. Были. Есть, что и кого вспомнить.

Но тут было что-то другое. Взгляд у девчонки был иной. Испытующий, строгий.

Алексей даже встал, прошелся, попил газировки. Вернулся, сел… И опять тот же взгляд, внимательный, изучающий и строгий.

– Может, какая-нибудь спортивная фанатка втюрилась? – подумал он. И улыбнулся девчонке. И даже головой кивнул. И тут она поднялась.

Теперь Алексей смог оценить ее стать, фигуру, сложение. Все выдавало породу и внутреннюю силу.

– Спортсменка, что ли? Пожалуй, я не прочь бы закрутить с ней легкий роман. Конечно, я ее старше лет на десять-двенадцать, но какое это имеет значение сейчас…

Житьев даже опешил немного. В то время девушки еще не проявляли инициативы при знакомстве.

– Здравствуйте, – сказала девушка, с волнением. Ей трудно давались слова. – Вы меня, конечно, не знаете, но я вас знаю…

Алексей почувствовал, как его начала распирать гордость. Он не хотел, но эта гордыня перла откуда-то изнутри.

– Это не беда, – сказал он игриво. – Нас, спортсменов, многие знают заочно, но у меня сейчас счастливый случай лично познакомиться с болельщицей. Вы ведь любите биатлон?

– Нет! – твердо отвечала девушка. – Вы мой…

И замолчала, словно поперхнулась.

– Кумир? – помог Алексей девчонке.

– Да нет же, – нашла в себе силы девчонка. – Вы мой брат!

И сказала она это так решительно и твердо, при этом словно просверлила его глазами насквозь.

…Стоял июль-грозник, самая макушка лета. Солнце хоть и жарило, но не было того испепеляющего зноя, поскольку то и дело за речкой над боровыми кряжами вспухали грозовые перевалы и шли, грузно и грозно, на лесные поселки, разгоняя деревенскую живность по дворам, а покосников – по шалашам. Шли короткие грозы с неистовым сверканием молний, ворчанием и грохотом, веселыми ливнями, после которых дышалось легко и вольно…

Лешка вернулся из леса, где собирал морошку. Мать уже целую бочку этой волшебной ягоды, стоявшую в чулане, залила студеной ключевой водой. Зима все приберет…

Он искупался в реке и, отобедав, вышел на улицу погулять. Лешке тогда было лет двенадцать. Сталин еще был в силе и правил страной мудро и бережно. Так, по крайней мере, рассказывали по радио и в газетах. Да и в самом деле лесные поселки благоденствовали.

Пережили войну, ребятишек на улицах порхало, что воробьев.

Лешка выбрался за околицу к конюшне, где вокруг лошадей всегда крутилась ребятня. Он тоже хотел взять коня, чтобы искупать его на омуте.

На берегу речки паслось поселковое стадо. Здесь были овцы с ягнятами, козы с козлятами, тут паслись и телята. Коровы паслись отдельно. У них был свой взрослый пастух. А мелко-рогатую скотину обычно пасли ребятишки.

Нынешним летом на весь сезон была подряжена Любашка Лесникова, девчонка из большой многодетной семьи, которая осталась без кормильца – отец погиб на фронте.

Старшие братья Любашки уже подросли, примеряли на себя мужскую работу в лесу, но нужда все-таки заставила отдать девчонку в пастушки.

Почему-то Лешка давно выделил эту девчонку среди всех остальных.

Они жили по соседству. Зачастую Любашка, заигравшись, ужинала у них, вместе со всеми спала на широкой печи, баловалась вместе со всеми…

Но было в ней что-то такое, чего Лешка не мог объяснить. Она была года на три старше Лешки. И когда они баловались на печи, она вдруг затихала, замирала, и Васька ощущал на себе ее внимательный, испытующий взгляд, от которого непонятно почему у Лешки начинало обносить голову.

Ему уже не хотелось больше шалить, бороться, смеяться… Вслед за ней и Лешка замирал, прислушиваясь к себе. Любашка смотрела на него, и он смотрел на нее и не мог отвести взгляда, хотя ему хотелось в это время сбежать, спрятаться куда-нибудь, чтобы никто не заметил его смущения и замешательства, чтобы одному пережить непонятное томление в груди.

Кое-что Лешка уже понимал в этой жизни. Он знал, что между мужчинами и женщинами существует любовь. Что все обитающее на земле живет парами, и от этой совместной жизни заводится потомство.

Лешка знал и как это происходит. Но все это было так примитивно и тупо, некрасиво, что он не мог перенести это действо на себя…

Он представлял, что любовь между людьми должна свершаться где-то в поднебесье, в цветущих кущах одним лишь сплетением рук, движением губ и блеском глаз…

Любашка лежала на берегу, закрыв платком от солнца лицо. У него перехватило дыхание. Платье у нее было задрано, почти целиком обнажая крепкие загорелые ноги.

Лешка остолбенел и стоял недвижимо над девчонкой, которую знал уже несколько лет, с которой ели из одного блюда, с которой делили одеяло на печи… А тут, на его глазах, девчонка превращалась в девушку, как будто это был цветок, раскрывавший свои лепестки под солнцем.

Любашка почувствовала присутствие человека, поправила платье и стащила платок.

– Ты, Леша, не на конюшню? Возьми на меня Звездку или Челку. Вместе в омуте искупаем их.

Звездка и Челка, хорошо знакомые и любимые детьми лошади, на которых возили из лесу бревна на складку, которых они кормили кусочками хлеба и купали в реке, сегодня уже не были прежними Звездкой и Челкой. Сегодня их крыли…

– Звездка! Челка! – кричали дети, протягивая кусочки хлеба. – На-на-на!

Но лошади не отзывались, даже ушами не прядали, они словно погрузились в какие-то неведомые людям раздумья, далекие от мирской суеты, и только иногда под кожей у них пробегали нервные импульсы. Они покорно дали завести себя в деревянные станки для случки и терпеливо стояли в ожидании судьбы, изредка поглядывая на тесовые ворота конюшни…

Там, где в темной утробе конюшни, в отдельном кабинете стоял племенной жеребец Маяк, слышались глухие удары и нетерпеливый стук копыт, ржание, схожее с раскатами грозы.

Звездка и Челка отвечали на этот любовный призыв кротко и скромно…

Конюшней заведовала Лешкина мать, и все, что происходило с лошадьми, чтобы они были не только вовремя накормлены и напоены, но и покрыты вовремя жеребцом, чтобы приносить здоровое потомство, все было ее заботой.

…Было уже около полудня. У изгороди стояли несколько человек, пришедших поглазеть, как будут крыть лошадей. Тут были и мужики, и бабы, и ребятишки, словно воробьи, облепившие изгородь.

Похоже, и люди вместе с лошадьми испытывали какое-то внутреннее напряжение и нервную дрожь.

Тут, внутри конюшни, раздались крики:

– Открывай, давай! Не удержим!

Ворота распахнулись, и на яркий солнечный свет, хрипя и сотрясая ржанием пространство, вылетел Маяк. Он весь был как один сплошной мускул. Шея, ноги, круп… каждым движением показывали его неукротимую мощь и силу. Шерсть его лоснилась на солнце, грива и хвост струились тягучей волной.

Жеребца держали на веревках два мужика. При каждом движении коня железная узда врезалась в бархат губ и удерживала его на месте.

Казалось, с выходом Маяка мир незримо изменился. Его обволокло каким-то невидимым тягучим мороком, под который попали все: и смиренные лошади, и пришедшие поглядеть на случку мужики и бабы, и дети, облепившие изгородь…

Маяк, увидев лошадей, ожидавших его выхода, презрев боль, взвился на дыбы, оглашая окрестность торжествующим любовным призывом…

И тут Ваську кто-то дернул за порточину. Это был новый начальник лесоучастка.

– Вот что, Леша, – сказал он, прищурившись, оглядывая фигуру парнишки. – Завтра чуть свет отправляйся-ка ты в Усолье в банк за деньгами. Больше послать некого.

– Ладно, – тут же согласился Лешка, радуясь возможности совершить увлекательную прогулку и побывать в райцентре.

– Тогда пошли в контору, дадим тебе записку в банк. Котомка у тебя как-небутная есть под деньги?

Начальник еще раз оглядел Лешку с ног до головы.

– Денег много будет. На весь лесопункт зарплата, и еще с Барсуков придут к нам, да с Медвежьей… Донесешь? Сдюжишь?

– Сдюжу! Я, дядя Ваня, с мужиками бревна катал и не уступал им.

– Верю, – согласился начальник.

Наутро чуть свет Лешка был уже в пути. До Усолья было километров тридцать пять лесными дорогами да сенокосными тропами.

Нужно было торопиться, чтобы до обеда успеть в банк. За спиной болтался рюкзак с подорожниками, мать успела испечь калитки с картошкой, выдала бутылку молока. Отец повесил на плечо парнишке одностволку и дал три патрона, заряженные дробью, что сразу подняло Лешку в собственных глазах.

Он буквально летел по дорогам и тропам. Вокруг был уютный и обжитой мир, лесные поселки переходили в огороды, за огородами начинались покосы, уставленные душистыми стогами. Все вокруг было выкошено до последнего кустика и клочка травы, отчего пожни и луга казались искусственно подстриженными лужайками и манили пробежать по ним босиком и поваляться, вдыхая запахи замирающего под солнцем разнотравья.

Лешка шел тропами вдоль реки, в которой среди кувшинок гуляли стаи язей и голавлей, снова погружался в сень сосновых боров, не чувствуя усталости. К середине дня он был уже в райцентре. Он подал кассирше в банке записку и мешок.

– Поди, погуляй пока, – сказала она. – А с обеда приходи, я приготовлю деньги.

Гордый своей значимостью, Лешка, закинув на плечо ружье, пошел бродить улицами почти пустынного райцентра. Люди были или в лесу, или на сенокосе.

Он зашел в столовую, нашарил в кармане мелочь, которую дала в дорогу мать, и заказал полную тарелку щей.

Напившись чаю, Лешка снова пошел в банк. Кассирша выдала ему рюкзак, набитый пачками денег.

– Тут сто девяносто пять тысяч, – буднично сказала она. – Понесешь, так отдыхай почаще. В лесоучасток к вам я позвоню. Когда думаешь придешь домой-то? Ночевать где будешь? Может, в Барсуках попросишься в контору поспать либо в Медвежьем?

– Да я добегу сегодня, – гордо сказал Лешка.

– Смотри, – сказала кассирша и закрыла окошко…

Лешка пошел в обратный путь. Не доходя до Барсуков, попался почтальон на велосипеде, мужичок лет пятидесяти.

– Я тебя узнал, – сказал он, поправляя сумку. – В Барсуках говорят, что парень из Соснового деньги несет. Люди зарплату ждут.

К вечеру Лешка был уже на середине пути. Он еще только подходил к Барсукам, как почувствовал запах жареных котлет с чесноком. И тут голод дал себя знать. Столовая еще работала.

Радостный, он взбежал по ступеням и открыл дверь.

– Заходи! Ждем тебя, – заворковали молодые поварихи. – Звонили из Соснового. Говорили, что деньги понесешь, так просили накормить.

Лешка бросил в угол мешок с деньгами и сел за стол. Тетки поставили на стол тарелку со щами и котлетами с пюре.

– Поди в контору ночевать, – сказали молодухи, когда Лешка управился с угощением. – Там, в кондейке, тулуп есть, кинешь его на лавку и спи.

Лешка прошел уже километров около шестидесяти. Оставалось еще километров пятнадцать. И хотя усталость уже давила на плечи, он похвалился перед поварихами.

– Добегу, – сказал он. – Не впервой…

– Силен, – удивились поварихи.

Лешка закинул за плечи мешок, повесил на шею ружье и пошел дальше. Он даже себе не признался бы, почему он так торопится. Там, в Сосновом, осталось у него одно неисполненное дело.

Он обещал Любашке взять коней и покупаться вместе с ней на омуте. Он представлял это совместное купание, и его обжигало и торопило какое-то неизведанное ранее чувство…

Скоро стало темнеть.

– Все знают, что я с деньгами иду. А вдруг какой-нибудь вербованный захочет ограбить меня… Не пойду дорогами, пойду вдоль реки тропами.

И он спустился к реке. Но не прошел и пяти километров, как почувствовал, что мысли его путаются, и время от времени Лешка словно проваливался в пустоту. Несколько раз он умывался в реке, но сонливость продолжала одолевать. И вот, переходя по бревну, брошенному через высохший ручей, он покачнулся, ноги его соскользнули с бревна, и Лешка упал в траву.

…Проснулся уже утром следующего дня.

Его голова лежала на коленях у Любашки, и она гладила его волосы рукой.

– Проснулся, – ласково сказала она.

Душа Лешкина взмыла под небеса от счастья.

– Это ты одним днем, выходит, обернулся? – спросила она Лешку. – Надо было в Барсуках ночевать. Зачем в канаве-то? Мало ли чего? Коровы пойдут, наступят…

Лешка хотел сказать, что он торопился на свидание к ней. Но не сказал, постеснялся.

– Пойдем, – предложил он Любашке, – искупаемся. Вода классная!

– Нельзя мне с тобой купаться, Лешенька, – сказала Любашка.

– Это почему? – удивился Лешка. – Всегда можно было, а теперь нельзя. Я отвернусь, а ты зайдешь в воду…

– Нет, Леша. Все равно нельзя.

Она глянула на него ласково и выдохнула:

– Я, Леша, папу твоего люблю.

– Так я его тоже люблю…

– Нет, Леша, я по-настоящему люблю. Как женщина.

Лешка замер, пытаясь осознать сказанное. Казалось, что сияющий солнцем день рухнул на землю. В глазах стало темно.

– Ты только никому не говори. А то мамка и братья меня со свету сживут…

Лешка сидел молча, не в силах выдавить из себя ни слова. Он все понял. Понял, почему уходил по вечерам отец, почему он среди рабочего дня появлялся на берегу реки с удочкой, почему так весел и радостен был в последнее время…

– Ты иди, Леша, тебя ждут! – сказала Любашка и слегка подтолкнула его.

Он подхватил ружье, мешок с деньгами и побрел дальше к видневшемуся на высоком берегу поселку. Слезы бежали по его лицу, и Лешка, не стесняясь, размазывал их по щекам.

Несколько раз встречные лесорубы и покосники спрашивали его:

– Чего, Васька, несешь ли деньги-то?

– Несу.

– Много ли несешь-то?

– Сто девяносто пять тысяч! – машинально отвечал Лешка.

– Ого! С премиальными, значит, нынче…

– А чего плачешь?

– Устал сильно…

К началу рабочего дня он был уже в Сосновом. Начальник лесопункта, увидев Лешку, все же спросил:

– Пришел, значит?

– Пришел…

– Ну, так вот поставь мешок в кондейку к кассиру. Иди, умойся. Да приходи к вечеру за зарплатой. Тридцать рублей выпишу тебе.

Чтобы рассказать историю этого лесного поселения, мне надо начинать повествование с тысяча девятьсот шестнадцатого года. С села Уваровки.

Данила Андреянович Житьев вернулся с германского фронта.

Он пришел при Георгиевском кресте. Во время обстрела они ушли на сторону противника и вытащили из блиндажа какого-то важного австрияка и приволокли на себе в свое расположение.

Был ему в ту пору двадцать лет. Он был красавцем писаным, чернооким, черноволосым, кучерявым, дерзким и бойким: в кулачных делах не было его сильнее и ловчее. Да и на фронте он себя показал.

Но тут пришло ему от войны освобождение. В деревне умерли родители, не оставив после себя на хозяйстве никого…

И вот знакомый доктор в полковом медсанбате сделал ему «белый билет»: «Ты, Данила, больше на земле нужен, чем под землей… Тебе крестьянский род продолжать надобно… Иди-ка ты восвояси».

И он пошел. А дома от родительских могил да разоренного хозяйства едва с катушек не съехал.

Вокруг царила настоящая анархия. Власти не стало. Но народ плодился, пахал свои наделы, гулял праздники…

Ждали передела земли. И это ожидание, видимо, открывало в народной стихии какую-то потаенную нездоровую энергию, которая вот-вот должна была прийти в движение. Та энергия, которую даже война не могла по-настоящему разбудить.

…Три ближайших деревни: Уваровка, Врагово и Жидовиново жили немирно. Обязательно на каждом празднике затевалась буза.

Уваровские считались самыми отчаянными.

С понедельника парни вырубали колы и замачивали их в бочках с водой, чтобы в субботу с этими колами идти на гулянку к соседям. Так старики рассказывали, по крайней мере. Так это было или нет, кто теперь подтвердит, все давно к праотцам ушли.

И вот вчерашний разведчик Данила Житьев, отчаянная головушка, то ли от безделья, то ли от одиночества попал в шайку отчаянных парней, с которыми и ходил на гулянки озоровать.

Видимо, войны ему не хватило удаль свою растратить. Бывало, врывались они с разбойничьим посвистом в избы, где пировал народ, и учиняли дебош: вышибали окна и выбрасывали на улицу парней и мужиков.

Этот боевой клич гремел на праздничных улицах. И некому было унять распоясавшуюся молодежь.

Правой рукой у Данилы был Иван Базлеев, человек без роду и племени. Родители у него тоже померли, родни не было, женой не обзавелся. Базлеев и прежде держал в страхе всю округу. Он в одиночку мог разогнать любую гулянку.

Он ходил в мягких сапогах, голенища которых собирались в гармошку. Широкие штаны напуском закрывали половину голенищ, за голенищем торчала костяная рукоять финского ножа.

На нем всегда были белые рубахи тонкого фабричного полотна, которые стирали ему вдовые солдатки-любовницы, на плечи он накидывал незастегнутый пиджак…

И вот когда этот красавец появлялся в каком-нибудь доме во время гулянки или беседы, все вокруг замирало. Смолкали девичьи голоса, стихали гармошки, и парни старались не проронить лишнего слова.

Базлеев выходил в круг, который тут же становился широким, оглядывал гулянку орлиным взором и кивал гармонисту кучерявой русой головой:

– Валяй!

Гармонист неуверенно трогал голоса.

Иван сбрасывал с плеч пиджак, быстрым движением выхватывал из-за голенища финский нож и вонзал его в половицу посредине круга.

Это было зрелище не для слабонервных.

Нож еще продолжал вибрировать, а Иван, согнувшись почти пополам, вытянув вперед руки, начинал ломаться вокруг ножа, выписывая ногами замысловатые вензеля. Гармошка набирала темп, движения плясуна становились все быстрее и замысловатее, и вдруг он выпрямлялся, вскинув руки, и тогда воздух сотрясался от рева, исторгнутого из его глотки. Это был рев дикого вепря, дикого быка или медведя, выходящего на смертный бой с соперником…

Люди буквально растекались по стенам. И не было желающих выйти ему соперником на круг:

ревел Базлеев.

И только Леша Муранов, второй товарищ Житьева по шайке, имел право плясать в кругу с Базлеевым:

Третьим в шайке был прибылой. Его сослали сюда откуда-то с городов. Он был не политическим, а скорее уголовным. Зайков фамилия ему была. Он был похож на цыгана, кучерявый, на гармошке с колокольчиками играл.

У него даже наган был. А сила в нем была немереная.

Эта частушка была любимая у Зайкова.

И вот они и разъезжали на базлеевской лошади по деревням и учиняли там разбои да драки.

…Чем бы все эти похождения кончились для Данилы Андреяновича, один бог знает, если бы он не встретил однажды на празднике девчонку и не влюбился на раз.

Скоро уж дело к свадьбе, а такому ухорезу кто девку отдаст? Пришлось Даниле остепениться, гулянки прекратить, за ум взяться.

А уж как женился, так уж по гулянкам стало недосуг ходить, да и не солидно с парнями женатому хороводиться.

А эта троица осталась колобродить по округе.

Наконец, жидовиновские мужики, они постарше были, видят, что уваровская шайка атамана лишилась, собрались: «Да сколько можно этих уваровских терпеть!»

И вот однажды поехали Зайков с Базлеевым и Мурановым в Жидовиново. Луна светит, хоть иголки собирай.

Данила Андреянович в это время с молодой женой на перине тешится, о будущем печется, а друговья его силушку тешить едут.

В Жидовинове в одной избе был пивной праздник, в гармонь играют, пляшут.

Базлеев говорит:

– Вот тут и попробуем пивка. А худо поднесут, без окон останутся.

Уваровские заваливаются, как всегда, с грохотом. В сенях ведра попинали, коромысла. Дверь так рванули, что чуть с петель не сняли. А их не звали, но ждали уже.

Первым Зайков завалился. А ему сразу топором по хребтине. И вместе с полушубком, видно, разрубили позвоночник. Упал, застонал. У него тут же наган выхватили, чтобы пальбу не открыл. Ноги-то отказали, а руки действовали.

А следом Базлеев залетает. Видит, неладно. У него гирька двухфунтовая была в платке завязана. Он как гирькой махнул, кому-то приложил, кровь брызнула, а с боку мужик с топором и хлестанул его. И перерубил ему переносицу. Кровь фонтаном брызнула. Он рукой зажался, кричит:

– Я отлежусь, так всех вас передавлю, как клопов…

Муранов его подхватил и потащил на улицу. Там, на краю деревни, вдова жила. Муж в войну сгинул. Так Базлеев порой с нею ночи коротал.

Так вот тащит Муранов Базлеева к ней, а след кровавый по улице тянется.

Муранов товарищу говорит:

– Ты, Серега, кровь глотай в себя, так, может, и не истечешь кровью-то.

Муранов товарища в дом к этой вдове затащил. Глянули в окно, а по кровавому следу мужики жидовиновские пробираются, в руках поленья. Добивать идут.

Базлеев сунулся было в печь, да там такая жара, что тут же выскочил обратно. А мужики тем временем двери с петель сорвали – и уже в избе. И на глазах Муранова забили товарища его насмерть. А самого не тронули.

Вытащили Базлеева мертвого уже, кинули в сани, поставили лошадь на дорогу в Уваровку, настегали:

– Иди, откуда пришла.

Утром уваровские видят, что лошадь к ним труп привезла. Лошадь выставили на дорогу в Жидовиново. Настегали:

– Иди, откуда пришла.

А жидовиновским передали:

– Вы убили, вы и хороните!

Целый день лошадь между Брюховым и Жидовиновым туда-сюда ходила, пока, наконец, не пошли к Житьеву:

– Может, ты товарища своего приберешь?

…А с Зайковым, которому позвоночник перерубили, вот какая история вышла.

У него в Жидовинове тоже была любовница. Вдова. Когда его выкинули на снег помирать, она подогнала лошадь, подхватила цыгана этого в сани и повезла в земскую больницу. Там врачей не было тогда, всем занимался фельдшер Люсков. Вот она к нему и привезла своего дружка.

Люсков потом, время спустя, и рассказывал:

– В ту ночь была полная и невероятно яркая луна. И вот привезли травмированного человека. Мы подняли его на второй этаж, обработали, положили на кровать. И в это время на улице раздался шум. Подъехали в розвальнях мужики и стали подниматься в стационар.

Я пытался остановить их, но они меня оттолкнули, прошли в палату и выволокли за ноги этого Зайкова. Нижняя часть туловища у него не действовала. Но он зацепился руками за балясины лестничных перил, и, видимо, в его руках была такая сила, что несколько человек не могли его оторвать, он так и собрал эти балясины сверху донизу в одну кучу.

Зайкова и Базлеева, несмотря на злодейства, учинявшиеся ими, отпели в церкви по христианскому обычаю и похоронили под одним крестом.

Остались на белом свете всего двое из друговей-ухорезов: Житьев с Мурановым. Вслед за Данилой и Муранов женился, дети пошли безостановочно. Один за другим.

А тут начались такие события, что удальство свое пришлось позабыть.

По-другому запела деревня:

Было это уже в 1931 году. Комитет бедноты заседал в Уваровке весь день. Из района пришла разнарядка на переселение из Уваровки в северные края двадцати восьми семей из трехсот проживающих в селе.

Выбирали тех, кто побогаче, чтобы не мешали коллективизации, да тех, в чьих семьях было побольше мужиков. Молодой Стране Советов нужны были в малолюдных, но богатых ресурсами районах молодые сильные руки…

Спорили до посинения, накурили, наматюкались, прихватили и ночи. Все-таки непросто было разрывать веками сложившиеся отношения в хуторе. Тут уж не разберешь, кто сват, кто брат, кто деверь, кто свояк… Считай, весь хутор родственными связями переплетен.

Однако зависть да жадность не признают никаких уз: ни кровных, ни дружеских, ни соседских. А соседских – тем более. Нет ничего тягостнее межевых споров, сколько страстей кипело всегда на межах? И косами секлись, и топорами махались…

Когда это было еще?

Может быть, накануне Гражданской, когда жаждали и ждали передела земли… Вот тогда ожесточение друг против друга, кажется, достигло предела… И покатилась колесница Гражданской войны из конца в конец бескрайней матушки России. Умылась она кровью людской и не только умылась, по колена зашла в эту кровавую Лету…

Но только разделились, только продотряды вышли из деревень и хуторов, как пришел НЭП. Новая экономическая политика, открывшая ворота народной инициативе и предприимчивости.

У Данилы Андреяновича с Авдотьей Ивановной наплодилось пятеро сыновей да дочь. Данила Андреянович сумел хорошо подняться во время НЭПа. В хозяйстве – пасека на пятьдесят семей, водяная мельница на ручье, три лошади, пять коров, сад, приличный запас пшеницы… Но и трудиться приходилось с утра до ночи. Не разгибаясь…

И вот Данила Андреянович со своей семьей попал в списки выселенцев. Он еще не знал этого. Ночь провели, хоть и тревожную, но все же не верилось, что их многодетную семью тронут с места.

…На следующее утро хутор потрясла страшная весть. Ночью неизвестные порубали комбедовцев шашками и сбросили в колодец.

А еще через день хутор огласили душераздирающие вопли женщин. В хутор вошли чекисты с тачанками и пулеметами. Началось выселение.

У чекистов были на руках списки на выселение. Видимо, комбедовцы успели передать их в район с нарочными.

И вот ранним утром к дому Житьевых подкатила тачанка с чекистами и подвода, предназначенная для перевозки семьи на железнодорожную станцию.

Вся семья была в сборе, кроме старшего сына, которому уже минуло пятнадцать годков. Николай был в соседнем хуторе на беседке. У него даже зазноба была – поповская дочь.

Чекисты не церемонились. Зачитали решение несчастного комбеда, нашедшего свой конец на дне заброшенного колодца, о переселении семьи Данилы Житьева в северные края. И смело вошли в хату.

– Возьмите с собой только все необходимое, – сказал жестко чекист из города. – Там, на месте размещения, вам выдадут все, что потребуется. Ваши вещи, инструмент, предметы обихода, все будет описано и отправлено на хранение до востребования.

– А животин куда? Подыхать оставим? – хмуро спросил Житьев.

– Скот, мельницу, пасеку советская власть у вас реквизирует, о чем также будет составлен соответствующий документ.

…Да, не тот уже стал Данила Андреянович, георгиевский кавалер, атаман уваровской шайки. Засосало его в болотину хозяйственных забот, пятнадцать лет копеечку к копеечке собирал, свое хозяйство поднимал, о детях пекся, жену голубил…

И только бы все на лад пошло, как новая беда свалилась на крестьянские головы: коллективизация, переселение…

Нет больше у Житьева воли сопротивляться обстоятельствам. Не бодаться теленку с дубом. Себя бы сохранить для того, чтобы сохранить семью и ребятишек. Поэтому опустил он некогда буйную головушку, принял покорно судьбинушку.

А вот Авдотья Ивановна подчиниться приказу не пожелала, напялила на себя шубу, коты, полушалок. А жара стояла неимоверная.

Выкатилась она с ребятишками и узлами на двор, а в узлах увязаны уже самовар, посуда, постельные принадлежности, перина и подушки…

Тут на нее чекист налетел.

– Куда-ты, баба дурная, прешься с этим скарбом. Сказано: только необходимое.

Ухватил он Авдотью Ивановну за рукав и принялся стаскивать шубу. Не выдержала Авдотья такой бесцеремонности, оттолкнула чекиста.

А тот снова налетает коршуном, за рукав стягивает шубу. Видно, самому поглянулась шуба-то.

– Люди добрые! Грабят среди бела дня! – заголосила она от отчаянья. – Кто-нибудь, помогите!!!

Некому прийти на помощь Авдотье Ивановне. По всему хутору то тут, то там плач бабий волнами плещется из конца в конец, а вслед за ним и дети от страха ревут.

Свои Житьевы принялись рыдать:

– Мамка! Боимся, мамка! Куда нас?

Данила Андреянович в хате сидит, бумаги подписывает, белый, как мел, так зубы сжал, что зубы крошиться начали…

А тут во двор старший сын Никола забегает. С гулянки пришел. Парень уж в пору вошел, в плечах – косая сажень, уже наработался по хозяйству, силы набрал. А характер, что сам Данила Андреянович в молодости. Бедовый.

Видит Николай, что чекист его мамку треплет, налетел на него, сбил с ног и пинать принялся.

– Убью, за мамку убью, гада! – заорал он в ярости.

На него навалились чекисты, но Никола раскидал их, как снопы кидал на гумне.

Выскочил на крыльцо Данила, да одумавшаяся Авдотья бросилась на него и связала своими руками его руки, вздувшиеся каменными буграми мышц.

– Данила! Остановись! Дети у нас.

Чекисты заломали, наконец, Николу, связали веревками.

– Вывези его в лог и пристрели, как собаку, за сопротивление властям, – сказал старший чекист вознице.

Николу подтащили к повозке и опрокинули навзничь в телегу.

Авдотья рухнула без чувств. Вновь дети заголосили так, что тошно небесам стало. Телега, заскрипев, выехала со двора.

– Мамка, тятя! – прокричал Никола. – Не поминайте лихом!

И снова окрестность огласилась рыданиями.

Немного времени спустя в логу сухо лопнул выстрел.

– Все, дети, потеряли мы Николу, – выдохнул горько Данила Андреянович и отвернулся, чтобы дети не видели его слез…

Набралось десятка три подвод с несчастными переселенцами. Они скорбно ехали по тракту под конвоем чекистов. Пулеметы хищно нацеливались на людей, которые потеряли волю сопротивляться. Даже дети перестали плакать.

В полном молчании прибыли на станцию, где их ожидал эшелон с телячьими вагонами, разместились и под конвоем, опять же, тронулись в путь.

– Скорей, скорей, – стучали колеса.

Мелькали полустанки, станции, плакаты на зданиях: «Даешь индустрию!», котлованы будущих заводов, вереницы людей с тачками в непрерывном движении. Страна напоминала разворошенный муравейник.

Сталин торопился: война вот-вот придет на порог. Это будет война моторов и машин… Страшная война на уничтожение.

Через несколько дней эшелон пришел в старинный городок, на краю которого стоял величественный монастырь за высокими каменными стенами, превращенный в пересыльный лагерь.

Еще через день к монастырю подошла баржа с буксиром, и Житьевых вместе с другими выселенными уваровцами погнали на баржу.

…Все еще стоял июль. Было тепло и красиво. Ночью звезды отражались в реке, и казалось, что это спасительный ковчег Ноя плывет Млечным Путем в бездонном космосе.

Туманными утрами слышно было, как в заливах бьется рыба, гогочут гуси и крякают утки.

С рассветом переселенцы увидели, что баржа плывет в высоких берегах, обрамленных золотыми сосновыми борами. Время от времени леса расступались и взору являлись северные деревни с огромными, рубленными в лапу домами в два этажа с мезонинами по двенадцать и более окон по переду.

Такое богачество трудно представить степному человеку. Под одной крышей были тут и хозяйственные постройки, и скотный двор, и сеновал…

Часто к хозяйственным постройкам примыкал еще один точно такой же дом. Зимовки, бани, амбары, поленницы дров, сложенных шатрами, стога сена окружали жилища. В реке по грудь в воде стояли коровы и лениво жевали жвачку, равнодушно разглядывая переселенцев. Стада овец ходили по берегу, ребятишки с радостным гомоном плескались в реке.

И постепенно тревога и отчаянье стали уходить из сердец степных крестьян.

– Вот это жизнь! – вздыхали уваровцы. – Ишь как основательно здесь крестьяне живут.

– А за счет чего? Говорят, земли здесь не больно плодородные.

Сопровождавший их комендант будущего поселения, он из учителей, направлен был на эту работу, погордился:

– Здесь никогда не было крепостного права. Здесь люди вольные жили. Раньше как было: уберут урожай, реки встанут, сбиваются в артели и – за Урал, в Сибирь, соболя ловить. А соболь – он покруче золота ценился.

– Вот как, – дивился народ.

– Да так всю Сибирь и прошли до Тихого океана. А потом и океан не преграда, перебрались на Аляску, в Калифорнию.

– Это ж надо характер иметь за десять тысяч верст харабродить вдали от дома… Что за дивный народ? А свои богатства не тронуты.

– Здесь – Север, граждане переселенные. Климат суровый. Здесь выжить можно только сообща. И землю у леса отвоевать, и дома построить, от ворога борониться. Все обществом, соборно, артельно.

…На третий день буксир притащил баржу в еще более древний городок, в котором, казалось, церквей было больше, чем домов.

Переселенцев перегрузили на этот раз в маленькие карбасы и бечевой потащили дальше по маленькой речке Дороманке.

С одной стороны над рекой нависали могучие сосны, порой берега ее осыпались и корни деревьев обнажали свою державную суть… Иная сосна не выдерживала и падала с высоты береговой кручи, почти перегораживая реку. На другом берегу буйствовали многоцветьем заливные луга. Пчелы сновали над рекой, нагруженные тяжелыми взятками нектара. Прежде, рассказывал комендант, эти луга были монастырскими огородами и местом для рыбной ловли, о чем свидетельствовали перекопи, ведущие из реки к потаённым луговым озерам.

– Теперь монастырь закрыли, – рассказывал комендант. – Ценности его реквизировали на нужды индустриализации, а монахов отправили строить социализм.

Через несколько километров переселенцев высадили на небольшой полянке среди дремучего сосняка, которому было никак не меньше трехсот лет.

Охрана куда-то исчезла. Ночевали в шалашах. Готовили на кострах. Купались в реке.

Впервые за все это время Данила услышал детский смех.

Наутро приплыли на лодках местные мужики, комендант, привезли топоры, пилы, инструменты. И тайга огласилась визгом пил, звоном топоров и треском поваленных сосен. Хотя многим степнякам пришлось учиться плотницкому и лесному делу.

– Здесь, – сказал веселый улыбчивый комендант, – будет поселок лесоучастка, в котором и предстоит жить вам – будущим лесорубам. Вы, верно, и леса еще настоящего не видывали. Назовем этот поселок Сосновым. Здесь на десятки километров нетронутая тайга. В тайге зверя полно, в реке – рыбы.

Не какой-нибудь, а стерляди. Огороды разобьете, покосы расчистите, скотиной обзаведетесь. Так что не пропадете. Еще вам государство и деньги будет платить за работу. Хорошие деньги! Будете, как сыр в масле…

Люди, собравшиеся вокруг улыбчивого коменданта, слушали и не верили в счастливое будущее. Сомневались. Насильно нельзя сделать людей счастливыми.

Но пространство будущего поселка преображалось на глазах. В первую очередь срубили просторную баню.

На понтоне притащили дизельную электростанцию, поставили столбы, протянули провода, запустили лесопилку.

Бараки уже стояли под крышами, когда из-за Медвежьего болота через гать пришли местные кирпичники, отец с двумя сыновьями. Они подрядились сделать кирпич для печей. Им выделили помощников из переселенцев, поставили задачу: к сентябрю кирпич должен быть готов.

Старик кирпичник обошел с лопатой берег и забил в одном месте колышек.

– Здесь глина та!

Сыновья с помощниками сняли дерн, под которым лежали пласты красной глины. В эту глину возили бочками воду, с пилорамы доставляли опилки, по всей вскрытой площади водили лошадей, которые перемешивали глину с водой и опилками.

Тем временем изготовили рамки для формовки кирпичей и стеллажи для сушки.

На обжиг собралось все будущее население. Вкруг просохших кирпичей были выложены дрова и подожжены. Пламя лизало небо, видно было через сгорающие дрова, как кирпичи становятся красными, алыми, розовыми…

Наутро приступили к кладке печей.

Года через два, дождливой осенней порой, семейство Житьевых, отужинав, расползлось кто на печь, кто на родительскую кровать, кто на полати.

Данила Андреянович, вернувшись из леса, точил свой инструмент – пилу-лучковку. Это большое искусство – наточить пилу и сделать меж зубьев ее такой развод, чтобы иголка, положенная в самом начале полотна, проскользнула до конца его без помех.

Зато и пила шла в древесину, как нож в теплое масло. Очень скоро он стал выполнять две нормы за смену, потом три…

Его портрет вывесили на Доске почета в районе, о нем писали в газетах, как о стахановце.

Прав оказался комендант. Деньги в лесной отрасли, в отличие от сельского хозяйства, работники получали очень даже неплохие. Разбили переселенцы огороды, на которых всё на удивление росло в большом изобилии. А уж на рыбалке Данило Андреянович собаку съел. Никакой выходной без рыбников со стерлядкой не обходился. Корова в хозяйстве появилась – что не жить?

А между тем на родине свирепствовал голод. Приходили какие-то мрачные отрывочные слухи. И порой у переселенных уваровцев рождалась мысль, что это переселение спасло их и их детей.

А у Житьевых уже сыновья поднялись. Трое в лесу с отцом пробовали силы сучкорубами. Одно плохо, школы нет.

Младший Егор ушел в город учиться, прижился у брата Данилы Андреяновича Петра Андреяновича, который жил одиноко, работал на запани, составлял плоты для буксировки по рекам и в этом деле проявил себя большим мастером. А вслед за Жоркой ушли и другие Житьевы за образованием да женихами.

А тут были каникулы, все у родителей собрались. Дочка читала книжку былин про богатырей:

– Здравствуй и ты, крёстный батюшка, славный пахарь Микула Селянинович, – отвечал Илья Муромец и поведал-рассказал о кончине Святогора-богатыря.

Подошёл Микула Селянинович к малой сумочке перемётной, взялся одной рукой, поднял котомочку от сырой земли, руки в лямки продел, закинул сумочку на плечи, подошёл к Илье Муромцу да и вымолвил:

– В этой сумочке вся тяга земная. В этой сумочке я ношу и тягость пахаря-оратая, и хоть какой богатырь ни будь – не поднять ему этой сумочки.

Данила Андреянович даже свой инструмент отставил. Это откровение поразило его.

– Вот как правильно сказано-то. Никому этой земной тяготы не поднять, кроме крестьянина. На нем вся тяжесть нынешняя. Он страдает… Мы-то что? Раскрестьянили нас. Пролетарии. Пролетариям – почет и уважение. А с крестьян три шкуры дерут… Со свету сживают. Скоро некому будет земные тяготы нести.

Авдотья Ивановна перекрестилась на красный угол и поправила свечку перед Николаем Угодником, вспоминая старшего своего, безвинно погибшего Николу Даниловича.

– А ты, Авдотья, погоди убиваться, – сказал, понизив голос, Данила Андреянович, чтобы не слышали дети. – Думается мне, жив он.

– Как жив? – вскинулась Авдотья.

– А так. Пуля, которой стреляли в него, ушла ветер искать. Уж я-то знаю, как пуля в человека входит. Тут совсем другой звук был в логу-то. Жив Николай. Дай срок. Объявится.

– Так уж два года минуло.

– Объявится.

И верно, Данила Андреянович оказался провидцем. То ли какая существует связь между родственными людьми, невидимая и не осязаемая, но все эти годы жила в его сердце уверенность, что старший его, Никола, жив и соединится рано или поздно с семьей.

Не говорил никому, боялся, что чекисты примутся искать воскресшего человека.

…Прошло еще немного времени, и поздним вечером в окошко Житьевым постучали.

Замирая сердцем, Авдотья отодвинула занавеску и тут же села на лавку.

– Микола! – прошептала она, лишаясь чувств.

Это и в самом деле был их старший Николай.

Он пришел из городка, куда добирался несколько суток, ночуя по деревням. Пароходы уже не ходили.

– Да как хоть ты нашел-то нас. Мы никому не писали, да и некому особо писать. Всех родных из Уваровки выгребли, – хлопотала мать, собирая на стол.

– Вас теперь искать нетрудно, – отвечал Никола. – Вот газеты про батьку пишут: ударник. – И он вытащил из нагрудного кармана сложенную газету. – Как прочитал, так сразу и поехал в вашу глухомань…

– Да где был-то?

– В Воронеж от голода бежал, сначала на мясокомбинат взяли бойцом, потом в Тулу перебрался. Я бы у вас остался, так по вашим спискам меня, поди, уж и в живых нет.

– Да, Микола, – сказал отец. – Мы тебя числили потерянным. И в списках переселенческих тебя чекисты вычеркнули, как расстрелянного. Но я-то чувствовал, что ты жив, в тебе не одна жизнь заложена.

– Да как хоть, скажи, спасся? Ведь на расстрел, тебя, голубчика, повезли. И я тебя грудью заслонить не смогла, – заплакала мать.

– Да я вознице сапоги свои предложил, если отпустит. А тот и говорит: «Зачем мне тебя отпускать? Ты – враг народа. А сапоги я с тебя и с мертвого стащу».

– Ой, и злодей! – всплеснула Авдотья руками. – Сколько зла на земле Бог попустил. – И она начала истово креститься на иконы.

– Ну, и как договорились? – Данила Андреянович включился.

– А я ему, вознице, и говорю: «Да как ты будешь потом жить с этим. Ночью сапоги поставишь под кровать, а я и мертвый за ними приду… Схвачу тебя за бороду. Верни… Не тобой нажито…»

Тот подумал, подумал: «Сымай сапоги. И тикай по логу. А для верности я пульну в овраг, а ты тикай». Вот так, мамка, тятя я и втик.

А потом голод! Это, мамка, представить трудно, что было. Люди, как мухи по осени, мерли, дети, старики… Счет, говорят, на миллионы шел. Хоронить не успевали.

Все, что было у колхозов в закромах, выгребли силой, оставили на произвол судьбы.

Отряды с винтовками и пулеметами в каждой станице, в каждом хуторе. Колхозников били, ставили к стенке, жгли пятки, чтобы выведать, не запрятана ли где у них пшеница…

В одном хуторе двух колхозниц после ночного допроса вывезли за три километра в степь, раздели на снегу догола и пустили бежать к хутору рысью.

В соседнем с ним колхозе людей били шашками, раскрывали колхозниками крыши и разваливали печи, как у саботажников.

Я все переживал за вас: как вы там с такой оравой… Нашел, слава Богу!

– Ну, теперь-то вместе. Чего-нибудь да придумаем, – сказал успокоенно Данила Андреянович. – Комендант у нас – человек.

За темными окнами начинался снегопад, скоро выбеливший и обновивший хмурый осенний мир.

Санко Ястребов, простой деревенский мужик, плотник, единственный на всю округу строитель мостов и устроитель плотин, был приговорен к расстрелу.

За год же до того события у Санка умерла жена, оставив на его попечение двоих детей, одного четырех лет, а второго – шести.

Санко стал присматривать себе жену.

А и смотреть было нечего, у него в батрачках работала соседка, Платонида. Скотину Санкову обряжала, коров доила, огород вела, за детишками присматривала, пока Санко на своих мостах и плотинах пропадал.

А надо сказать, что красы Платонида в свои шестнадцать лет была неописуемой, парни из-за нее с ума сходили и бились смертным боем.

Да и мужики мимо не могли без вздоха пройти. Вот какая была Платонида – Платошенька, русокосая, голубоглазая настолько, что можно подумать, что ее мать подобрала в цветущем льне.

И вот когда Санко свободен стал и жениться замыслил, то лучше Платониды жены себе не увидал. Хоть и молода была Платошенька, хоть и в батрачках числилась и за любую грязную работу бралась, но строга была и независима. Пройдет, бывало, с ведрами мимо королевой, да так пройдет, что у Санка дух займется.

И вот когда стало невмоготу, когда понял, что на четвертом десятке влюбился напрочь, не вздохнуть, ни выдохнуть, пал в ноги батрачке своей:

– Платошенька, свет мой ясный! Люблю и век любить буду. Пойди за меня.

Это было в пору коллективизации. Санко справно жил, для кого-то и завидно. Какой еще доли искать батрачке безземельной. И мать натакала: иди, дочка, не сумлевайся.

Так вот Санко Ястребов, зажиточный мужик, устроитель мостов и плотин, справлял с юной Платонидой Егоровной свадьбу.

Всего у него было в достатке. И денег, и коров пяток, и лошадей пара, и земля.

Позвали гостей, наварили пива, напекли, нажарили всего. Свадьбу смотреть, была такая традиция, собралось народу с нескольких деревень.

Гости за столами сидят, а зрители в избе, в сенях, на печи, на полатях, на завалинах, в окна пялятся.

Богатая свадьба. Две десятилинейные керосиновые лампы под абажурами сияют.

Это же какое богачество: десятилинейные! Завидки берут. Семилинейных-то в деревне не было…

Вот свадьба идет чин-чином. Гости пьют и закусывают, смотрящие – глядят.

И были в сенях при раскрытых дверях среди смотрящих братья Харины.

Эти были в деревне активистами новой власти, агитировали народ в колхозы вступать, и к Санку Ястребову относились с недоверием. Тот как-то уклонялся от разговоров о колхозной жизни.

И вот этих братьев стали завидки забирать от сияния десятилинейных. Один из Хариных, Ванька Кривой, стал подбивать Колесенка, придурковатый малый такой был на деревне: все время рот на огород и сопля на щеке:

– Мол, чего они тут разгулялись! Ни пива не поднесли, ни пирогов. Щелкни-ка ты им по лампам батогом!

Колесенок с дурной головы и выскочил, лампы у Санка побил. Все заорали, заскакали.

А Санко схватил ножик, столы перепрыгнул. Платонида метнулась перехватить его, да схватилась за лезвие рукою и всю ладонь разрезала. Кровь так и брызнула!

А Колесенок видит, что неладно сделал, бросился бежать, прятаться.

А Санко нагнал его в сеновале, повалил. Слышали только, как Колесенок вскричал: «Не губи, Санко, прости!» Потом захрипел.

Санко его на раз, как поросенка, завалил.

…Свадьба распалась. Завязалась драка. Кто за Санка, кто против его… Зеваки меж собой схватились. И пошло, и пошло, как пожар полыхать. Кто с кем бился, за какую правду, не знают. Эта драка на соседние деревни перекинулась. И там пошло противоборство.

Кто победней – на колхозы смотрел с надеждой – одну сторону взял, кто побогаче – другую.

Надо сказать, что напарник Санка по строительству мостов, Василий Егорович Долгоусов, в драке не участвовал, отошел в сторонку и глядел только, как народ друг другу носы квасит. Но куда от судьбы? Оказался едва ли не главным ответчиком, когда началось судебное разбирательство.

…Вот через неделю едут уполномоченные представители для разбирательства. Три человека. Собрали сельский сход.

Братья Харины – активисты стараются вовсю. Посадили на скамейку Санку Ястребова.

– Он против колхозов агитировал! – Ванька Харин поднялся. – Даю показания… Он и Колесёнка, бедняка, убил по классовым соображениям. Да он не один тут воду мутил. У них тут целая банда кулацкая.

– Назовите поименно, – из президиума просят.

– А вот Василий Егорович Долгоусов.

Василий Егорович сидел как раз в первом ряду. Его также кормило ремесло мостостроителя и в колхоз не собирался.

– Долгоусов тоже от колхозной жизни уклоняется.

И еще какого-то мужика приплели.

– Агитация против колхозов – преступление. Только враги народа могут против коллективизации выступать, – сказали из президиума.

И пошло-поехало. Про Колесёнка забыли уже. Кто-то обиженный в драке из зала кричит:

– Расстрелять их!

Еще синяки да ссадины от минувшей драки не сошли, отмщения требуют.

И постановили: к расстрелу всех троих. И Санка, который свадьбу справлял, Колесёнка убил и драку учинил. И Василия Егоровича ни за что ни про что, и третьего мужика, смутьяна якобы.

В зале аплодисменты. Уж кто там аплодировал, кто голосовал – неизвестно. И голосовал ли кто…

И вот кричат из зала:

– Правильно. По душе! Так и надо.

Осужденных – под конвой и повели на выход из деревни.

Полдеревни провожать пошли. И Платонида с ребятишками Саньковыми. То ли жена, то ли невеста, то ли и вовсе батрачка… Не верилось, что вот так возьмут и расстреляют.

Вот сели на околице и конвоиры, и приговоренные, закурили… Чего делать, никто не знает, И в самом деле не расстреливать же теперь их. Поорали на суде и хватит…

И тут нашелся один поумней среди уполномоченных:

– Расходитесь, товарищи. Надо их в уезд вести и судить по закону. У нас сейчас – мирное время. Военно-полевых судов нет.

Тут все, кто провожал и горевал и кто жаждал расстрела – обрадовались. Жалко мужиков-то, хоть и кричали некоторые: «К расстрелу!»

И повели их в уезд на суд. А до города сорок километров.

Никто не дал подводы везти осужденных. Скоро конвоиры устали, осужденным винтовки передали, чтобы те дальше сами несли свое расстрельное оружие.

К утру пришли в уезд. Вот суд начался.

– В чем вина этих людей? – спрашивает судья.

– Агитировали против колхоза. Сход решил требовать расстрела.

А про убитого Колесёнка и забыли все.

– Агитация против колхозов – серьезное преступление, – сказал судья. – Только какие они агитаторы. Они и расписаться не умеют. Дадим им по пять лет каждому и довольно…

…В тридцать втором уже Василий Егорович вернулся в деревню с лесоповалов. Колхозы уже были созданы. А он остался помимо колхоза, не вступал. Да не особо и звали.

Санко Ястребова с лесоповала перегнали в Сибирь за дерзость. Ни письма, ни вестиночки. И только в сорок втором кто-то из фронтовиков принес в деревню весть: погиб Санко в Синявинских болотах, защищая родину от врага.

А Василия Егоровича Долгоусова на фронт не взяли. Не дал председатель колхоза. «Если вы его заберете, нам никуда не бывать!»

Он остался единственным на всю округу мастером по строительству и починке мостов. Вот у него-то в северной вологодской деревне и нашел Никола Житьев работу и пристанище.

Хорошо живет Василий Егорович Долгоусов.

И скотинка во дворе мычит да блеет, петух кричит. Сад-огород. Специалист единственный на всю округу. Устроитель мостов. И Никола Житьев при нем в подмастерьях. Есть чему поучиться.

И тут однажды приходит к Долгоусову молодая женщина. И такая она красавица, что у Николы Житьева поплыла голова. Чувствует, еще немного и вовсе себя потеряет.

Что за чары такие невидимые распространяют вокруг себя эти женщины? Попадется навстречу такой красавице мужик либо парень – атаман, ухорез, забубенная головушка, который сроду никому ни в шапочку, от одного взгляда которого соперники ниже травы, тише воды становятся, а красавица только бровью поведет – и нет больше атамана и ухореза. Есть послушная покорная овечка.

– Нет ли тебе, Василий Егорович, вестей каких от сотоварища твоего Ястребова? – спрашивает она удрученно.

– Нет, Платошенька, ни единой вестиночки. Как угнали его из Архангельской тайги в Сибирь так, как в воду канул. Трудно ему с таким характером выжить в лагере. Ой, Платошенька, трудно. Где бы голову склонить, он ее подымает…

– А мне-то куда, Василий Егорович, деться? Ни жена, ни вдова, ни невеста. Из-за свадебного стола да в кутузку. Как была батрачкой в его хозяйстве, так и осталась батрачкой. Детей в детский дом прибрали.

– Вот уж не знаю, Платошенька, – отвечает Василий Егорович. – А ты замуж выходи. Я бы тебя взял, да стар уж я для тебя. Вот разве помощника моего завлечешь?

А чего завлекать, коли вот рядом за столом сидит Никола Житьев уже завлеченный? С языком деревянным.

– Мне бы, Василий Егорович, поросенка забить надо, – говорит Платонида.

– Шкуру сдавать надо, да и налог заплатить. Надо так делать, чтобы никто не спроведал. Иначе фининспекторы тут же припрутся.

– Завизжит поросенок-то, все-равно услышат.

И тут Никола язык во рту отмочил:

– Я зарежу. У меня не пикнет.

Посмотрела Платонида на Николая оценивающе и говорит:

– Я не знаю, как вы это сделаете. Но пойдемте ко мне на двор, покажу поросенка.

…Поросенок был невелик. Николай наносил в бочку воды, окунул в воду поросенка и в воде перерезал ему горло. Без единого звука прошла все эта операция.

Платонида отрезала хороший кусок мяса Житьеву за старания. И потом всю жизнь почему-то сожалела, что мало мяса дала.

Хотя Долгоусов с Житьевым не успели это мясо на щи переварить, как любовь установила свои порядки.

Николай перебрался на жительство к Платониде. Но проблема осталась: кто такой этот Житьев? В переселенцах не числится, никогда в этих краях не жил, в общем, неизвестно откуда взявшийся человек.

То и дело прихватят его «органы» – и в каталажку. Кто такой, откуда взялся. Так они его бы пристроили: в России много мест, где рабочие руки нужны. Или в Сибирь, или в Архангельск на лесопильный комбинат…

Но тут же Платонида бежит выручать его. Придет к начальнику милиции и в слезы:

– Это хозяин мой, ребенка жду от него!

Отпустят.

Потом другой начальник приходит: «Кто? Откуда?»

Опять Николу схватят и – в каталажку.

Опять Платонида бежит спасать. А к Платониде особое доверие. У нее в документах написано, что она «батрачка». А ради батраков и рабочих вся революция сделана.

Долго разбирались, пока не внесли Николая Житьева в списки спецпереселенцев и не отправили работать в лес в Сосновое.

А вслед за ним и Платонида оставила дом Санки Ястребова и за Житьевым потянулась в поселок спецпереселенцев.

Зажили хорошо, не богато, но хорошо. У всех огороды, все переженились, живут дружно, из поселка в поселок в гости ходят. Молодые, когда и порадоваться жизни, как не в молодости.

Работать от души и плясать от сердца…

Появился богатырь в Сосновом, земляк из Уваровки, Иван Васильченко, который по 24 кубометра древесины в день заготовлял. Это восемь дневных норм! Это в два раза больше самого Данилы Андреяновича.

Как этот Васильченко лес рубил! Приезжали с Москвы записывать и снимать передовика, опередившего далеко всех остальных стахановцев.

Очень хороший лес тогда был. Этот Васильченко делал завал, потом брал здоровенный кол, и до середины дерева он колом сшибал сучки. И уж потом только брал топор.

Сильный был человек. Их не сразу приняли в здешний леспромхоз.

В 31-м году привезли пароходом на Выползово. Директор леспромхоза вышел: «Это кто? Украинцы? Украинцев нам не надо, они работать не будут», – сказал.

– Да русские мы, русские.

– Все одно хохлы.

Ну, и повезли их в Костромскую. А когда по газетам стали узнавать, что они стахановцы, перевыполняют нормы, нынешние стали возмущаться: «Костромичи забрали наших людей. Верните их. Они по разнарядке нам назначались».

Ну, а костромичи не отдают. Вербовщика посылают туда, в Костромскую область:

«Вот, дескать, – вы наши. Мы вас хотим забрать, у нас все есть. А здесь у вас школы нет, а у нас школа рядом. Дети в школу будут ходить».

Наши говорят: «А как же мы с сундуками?»

«Да мы дадим вам сколько угодно подвод. Проблем нет, привезем».

И вот Иван Васильченко принял решение о переезде на Вологодчину. Считай, вся Уваровка воссоединилась.

– Жизнь пришла очень красивая, – рассказывают нынешние старики. – Народ целомудренный был… Все работали с радостью и в лесу, и дома: кто сарай рубил, кто хлев, кто погреб… Собирались жить долго и счастливо.

Пошло взрастать родовое древо Житьевых, ветви выбрасывать в разные стороны и края матушки России.

А кто еще малым листочком этого древа трепетал на ветру. От Андреянова корня сколько уже наплодилось Житьевых? Не счесть. Не зря враг говорил, что из русской деревни народ не вычерпать никогда.

У Николая с Пдатонидой первенцем стала Клавдия, потом Алексей, потом народился Николай, за ним Катюшка. Успели расплодиться…

Лешка впервые ощутил себя на этой вот речке Дороманке. Он помнит яркий солнечный свет, блики на воде, прыгающие тени. Люди ловят из реки рыбу и бросают ее в ведро. И все смеются и радуются. Лешка еще не мог по-настоящему ходить. Но он помнит, как полз по галечнику. Галечник был теплый и манил разноцветьем. А потом Лешка ухватился руками за ведро и приподнялся. В ведре, играя солнечными бликами, плескалась рыба. Лешка наклонил ведро, и оно опрокинулось. Вода, сверкая, побежала к реке и рыба, она была пятнистая, упругая и сильная, тоже устремилась к реке.

И Лешка рассмеялся. И все, кто был вокруг, засмеялись.

И более он ничего не помнит из этой истории.

А потом уже отпечаталась в сознании другая картина. Лешка уже одетый, стоит на берегу реки, а с той стороны через брод идут его родители с полными корзинами ягод. Это была черника и малина. И они переходят по сверкающей бликам реке и угощают детей ягодами.

– Кушайте, дети, ягодки, сколько сможете. Это вам подарок из леса от зайчат и лисички.

…Река, она как живое существо, работное, строгое, ласковое, обильное, присутствует во всей жизни. Батька прислал ему с фронта моток лески и крючки в конверте. Где он взял их на Ленинградском фронте? Уму непостижимо. Они стояли на Вороньей Горе.

До сих пор в Интернете можно найти хронику, рассказывающую об артиллерийском расчете братьев Житьевых, умело бьющих врагов. Их было пятеро. В числе их и отец Лешкин. Он уходил весной сорок второго вместе со всеми мужиками Соснового, прежними уваровцами.

Много лет спустя в эти края приехала бригада кинодокументалистов во главе с известной тогда журналисткой Светланой Сорокиной. Они снимали фильм «Не поднятая целина», который должен был подготовить политическую почву к введению земельного рынка. Проще сказать, земля в России должна была стать предметом купли-продажи и далее перейти в собственность олигархического капитала.

И вот съемочная группа искала свидетельства ужасного сталинского режима и раскулачивания. Приехали они и в Сосновое. Пришли к Алексею Житьеву в его крестьянское хозяйство.

И какое же у них было потрясение, когда с порога приходящие люди, переселенцы и их потомки заявляли, что они все сплошь сталинисты.

До сих пор потомки этих спецпереселенцев благодарят Сталина, его политику переселения, которая спасла их сначала от голода 30‑х в южных регионах, потом от оккупации. Те территории, на которых жили вчерашние уваровцы, стали местом ужасных боев, потом от мясорубки первого года войны, перемоловшей регулярную армию, а спецпереселенцев начали брать на фронт только в 42-м году, потом от голода 48-го года.

И верно. Какие замечательные росли в Сосновом овощи на огородах! Никаких вредителей не было: ни тли, ни бабочек-капустниц, потому что лес сосновый кругом, а сосна обладает особыми бактерицидными свойствами. Репа росла удивительная! Сорняков тоже мало было, потом уж, прошли десятилетия, и сорняки развелись.

…И вот война словно подкосила всех. Затихли на улицах песни, не стало гуляющей молодежи, резвящихся детей. Печаль и озабоченность легла на лица людей.

Весной 25 апреля 1942 года на фронт пошли уваровцы. Лешка помнит: это был удивительный день. Яркий, солнечный, радостный…

По реке Дороманке весной, по большой воде, сплавляли лес. Зимой его заготовляли, складывали по берегам в бунты. Потом бунты спускали в воду, и расходился лес в плотах по всей России. Старались сплавить так, чтобы на реке не было заторов.

Но случались и заторы.

Васька видел такие заторы: от устья Дороманки на десятки километров вверх.

Бывало, столько леса зажмет на реке, что река становилась сплошь деревянной. Страшное дело!

Весь поселок на заторе стоит день и ночь, разбирает его, пропускает бревна к большой реке, в запань. И ребятишки тоже на заторе. Весело прыгать с бревна на бревно, выглядывать зажатую лесом рыбу, которую легко поймать в это время.

Огромные бревна, отборный сосняк стоит почти вровень с берегами недвижно. И вот где-то ниже по течению люди разбирают преграду, и вся это махина, треща и звеня неохватными бревнами, устремляется все быстрее и стремительнее вниз по течению. Успевай уносить ноги!

…И вот весна сорок второго. Только что закончили сплав. А сплавщикам и лесорубам на фронт надо. И Даниле Андреяновичу – на фронт, уже третью войну одолевать, и сыновьям его, и Ивану Васильченко, и всем, всем, всем, кто может в руках держать оружие. Не сегодня, так завтра. Готовься. Враг подступает к Москве…

Васька отчетливо помнит эти проводы 25 апреля.

Их было в первой партии тридцать человек. Все пришли, как на праздник, на берег в хороших одеждах, белых рубашках, с гармошками, кто умел играть. Нужно было попадать в райцентр – село Усолье.

Уставшая от сплава река уже входила в свои берега, но изредка по ней проплывали молью одинокие бревна. А вот лодки не было. Какой-то раздолбай угнал ее на ту сторону реки и оставил там.

Надо переправляться.

И тут по реке поплыла пачка бревен, собравшаяся крест-накрест. Видимо, слишком много леса спускали из бунтов. Вот она и задержалась.

Игнат Скрипченко был уже признанным специалистом по сплаву. Он схватил багор, зацепил эту пачку, прыгнул на нее и перебрался на ту сторону.

Река все еще играла, течение было быстрое, и Игната снесло метров на двести.

И весь поселок стоял на берегу и переживал за Игната: сумеет ли добыть лодку, не пропадет ли в бурной реке…

Николай вместе с мужиками стоял внизу у уреза воды, ожидая Игната с лодкой. А на берегу, на самом высоком месте, отдельно от всех, стоял, как памятник, вороной конь со всадником. На коне восседал новый начальник лесопункта, присланный откуда-то издалека, Михаил Травин.

Он по-хозяйски окидывал взором поселок, реку, баб и детей, провожавших на фронт мужей, и ноздри его хищно раздувались. На сердце у Николая стало еще тревожнее. И тут же тревога эта стала закипать яростью:

– Ну, ладно, – сказал он сам себе. – Мы обязательно вернемся и подведем итоги. Кто и чем помог стране?

И вот, наконец, Игнат поднялся, пригнал лодку и принялся перевозить мужиков через реку.

Как в иной мир, из которого нет возврата. По крайней мере нет возврата прежнего мужа, отца, сына… Потому как война, если не убьет, то покалечит, не покалечит, так искорежит душу…

Всех мужиков перевез Игнат, одна баба с последним рейсом туда уплыла с ним, чтобы вернуть лодку.

А мужики пошли по дороге наверх, в сосновый бор. Шли друг за другом, не оглядываясь. На войну пошли.

Так и остались в глазах у Лешки эти сосновские мужики, идущие спасать отечество по той стороне Дороманки.

А на этом берегу – горе, плач и рев непрерывный. Бабы плачут одна перед другой целыми днями.

И платки в слезах, и платки валяются на земле по улице. Ревет-ревет иная, платок потеряет. Да как не рыдать, если в соседних деревнях, на русских-то, местных, которые первыми на войну ушли, уже прислали похоронки. Причем в подробностях описано было: ваш отец, муж убит так-то и где, ранен смертельно так-то…

Теперь и их мужики ушли на погибель туда. А кто и вернулся, то калекой: без рук, без ног, без глаз…

И потом проходит какое-то время, где-то в 43‑м году, к осени ближе, поднимаются из большой реки по малой два карбаса-полуторатонника. И на них горы старых шинелей, бывших в употреблении, и все шинели в крови. Видимо, они с убитых солдат. С фронта.

И тут началось невообразимое. Жуткая сцена: стали разбирать бабы эти шинели. Их приказано было отстирать и привести в порядок, ушить, заштопать.

Одна баба берет шинель, а она вся в крови. То ли с убитого, то ли с раненного жестоко. Зарыдала в голос.

Это отпечаталось в памяти на всю жизнь.

У Кати Скрипченко в похоронке на Игната было написано: «Ранение в живот».

И она увидела шинель:

– Это его шинель!

Рев и стон стоял над рекой и лесом неимоверный. Рыдали все. Стали искать в этих окровавленных шинелях свои, зная, кто и как из мужей или сыновей ранен был…

Многих женщин без чувств дети домой уводили.

…Николай оставил на плечах Платониды четырех нахлебников. Расставались когда, плакал…

– Как же ты, Платоша, справишься?

И вот леску прислал. Немецкую. Крючков. А до речки пятнадцать метров от порога. Утром Васька поднимется рано, мать закажет:

– Много не лови. Хватит и одной щуки.

А она уж хлеба творит. Щук на противне запекали. Если же ничего не говорит, тащит и двух или трех. С первого заброса редко когда не схватит щука. Второй раз, бывает, сорвется, кинет Лешка еще раз. И все равно, наловит столько, сколько нужно.

Стали ту войну переживать… Грибами, ягодами, рыбой, дичью лесной…

Первым в Сосновое поселение возвратился с войны Павел Иванович Филин. У него был позвоночник перебит. Он был в Мясном бору в армии Власова.

Власов армию сдал. Бойцам объявили так:

– Кто хочет домой – идите, а кто желает сражаться за свободу – идите с Власовым.

Дядя Паша рассказывал потом:

– Многие пошли с Власовым, а мы собрались и начали выходить из этого окружения. И я оказался раненым, перебило мне позвоночник при переправе Волхова.

…Ранение было серьезным. У него ноги отнялись и ничего не чувствовали. И вот приходит письмо его жене Лидии Петровне:

– Ваш муж находится в Алма-Ате в госпитале. Он тяжело ранен, инвалид первой группы, на всю жизнь будет прикован к постели. Сообщите: какое будет ваше решение? Желаете ли вы забрать его домой или согласитесь на помещение его в дом инвалидов? Ответьте».

Лидия Петровна пишет: «Везите его ко мне, какой есть».

Спустя время в Сосновое пришла из города санитарная машина, и две медсестры из госпиталя привезли его Лидии Петровне, принесли на руках, буквально.

Павел Иванович был весельчаком, замечательным гармонистом. Без него ни один праздник не обходился, ни одна посиделка.

Встречать его буквально все Сосновое собралось, кто не был в лесу.

– Ну, здравствуйте, товарищи переселенцы! Каково вам тут без меня жилось? Вот погодите, поднимусь на ноги, я вам еще сыграю!

Многие бабы потихоньку утирали глаза.

И вот Лидия Петровна стала его выхаживать. Добросовестно выхаживать. Постепенно он стал вставать на ноги, стал косить, да и не худо косил, такой крепкий на руки-то был, заездки забивал, рыбы много ловил.

Когда его привезли, у него фуражка армейская была, форма, ремни, портупея…

Ребятишки, любопытный народ, к нему приперлись. А он и рад. Так этот детсад от него с утра до ночи не выходил. Ребятишки даже за вином для него в лавку бегали.

А вино он любил выпивать с Иваном Ивановичем, учителем местной школы.

У Ивана Ивановича было шесть классов образования. Вот его списали из армии и направили в Сосновое. Ребятишек там было много, и все болтались неучами, про школу и учителей не слышали еще.

И вот слух прошел, что в Сосновое едет учитель. А кто такой учитель – никто из детей не понимал даже.

Как-то дети прибежали к Павлу Ивановичу, видят, сидит у него старик. Точная копия Мичурина. А Мичурина тогда знали все. По портретам в газетах. Бородка, шляпа, и в шляпе как гнездышко сверху провалено.

Обступили этого Мичурина, глазеют на него. Он и говорит:

– Ребята, наберите-ка мне черники.

Дети вскочили, побежали. Тут до черники сто метров буквально было. Набрали черники, кто во что. Приносят, он шляпу поставил, чтобы сверху туда, в это гнездышко, чернику положить. Ребята ему туда кладут, а он ест.

…И вот начались занятия. Лешке тогда было шесть лет, по возрасту он не подходил для школы.

Но как же, все идут: и Люська Резниченко, и Клавка Житьева, Васильченко ребята… все уже в классе. А Алексея Житьева там нет? И он пробился к ним силой, хотя его и не пускали.

Иван Иванович говорит ему:

– Пошел вон отсюда.

Он ни в какую. Потом ломится еще в дверь Вовка, брат двоюродный. Он опоздал к уроку.

Иван Иванович:

– Опоздавших не пускаем…

И пока он с Вовкой занимался, выталкивал его, а Вовка лезет и лезет, Лешка между ног у него и – на печку. Печка посреди класса стояла. Уж, думает, с печки-то он его никак не сгонит.

А у Вовки – охапка моркови с собой. Дети тогда любили морковью похрустеть. И вот он эту морковь учителю сует, чтобы тот пропустил его. Взятка!

Иван Иванович морковь взял, а не пускает, но Вовка все равно прорвался. Сильный был, хоть и маленький. И Лешку он также не смог выгнать с печи.

Лешка на печке разлегся, смотрит, как учитель урок ведет.

Смотрит Лешка, а учитель начал какую-то ерунду городить. Какие-то палочки, крючочки, кубики, кружочки показывать. Потом до цифр дело дошло.

Стал он спрашивать у Клавки Житьевой да Люськи Резниченко, а они уже переростки, им по 8 лет, а в школе не бывали: «Какая это цифра?»

А они не знают, не могут запомнить. Дошло до девяти. Ну, не знают и все.

А Лешка сверху смотрит и думает: да чего тут не знать? Ему эта наука легко дается. Вот он и говорит с печки:

– Девять это!

Учитель посмотрел на Лешку, подумал и говорит:

– Верно, слезай, садись за стол.

Лешка, как воробей, слетел с печки, сел рядом с Вовкой, слушает, что дальше будет.

Учитель морковь со стола убрал и говорит:

– Сейчас, дети, будет урок пения.

Все оживились. Все частушек много знали и других песен, которые на гулянках пели родители: «Шумел камыш…», «Хас-Булат удалой…»

– Ну, давай ты, Люся!

– Достаточно, – сказал учитель. – Ну, вот ты, Володя, руку тянешь. Какие песни ты знаешь?

– Выхожу и начинаю, – запел Вовка противным козлиным голосом, – а в кармане молоток, неужели не заступится двоюродный браток…

– Нет, – говорит учитель, – неправильно вы поете. Нахватались всякого мусора. Нужно песни петь настоящие.

А никто хороших-то настоящих песен не знает… Да, видимо, он и сам петь не умел. Но поставил в дневнике девчонкам, которые пели, как комары зудели: «Хорошо поют».

А напротив этого класса жил Павел Иванович Филин. Лидия Петровна купит Павлу Ивановичу от большой любви граненую бутылочку водки. Павел Иванович Ивана Ивановича зовет в гости, и дети за ним – весь выводок.

Вот они сядут за стол, начнут свои разговоры, а ребятам газет на пол настелют, они и ползают по ним, знакомые буквы ищут. А особенно ищут карикатуры на Гитлера, Геббельса… Геббельса и Гитлера тогда рисовали в виде обезьян. Найдут ребятишки карикатуру и катаются по полу, ухохатываются:

– Вот такие они и есть, образины.

А Иван Иванович с Павлом Ивановичем зашибают. А у Павла Ивановича хороший голос был, пел очень громко. Выпьет рюмку-другую, запоет «По долинам и по взгорьям».

– А ну, орлы, становись!

Ребята скорее строиться и маршировать. Всем охота фуражку его на себя водрузить. Но фуражку он свою отдает тому, у кого отец погиб на фронте.

Дальше построит детей в колонну:

– Равняйсь! Смирно! Марш!

Учителя только улыбаются, глядя на новобранцев таких. Кто в соплях, кто в рваных штанах, кто босиком и ноги в ципках…

Павел Иванович кричит:

– А ну, запевай.

Тут дети и рады глотки драть.

Так вот и учились в Сосновом. Весной Иван Иванович говорит: «Первый класс вы закончили, я вас перевожу…»

И все стали думать: куда это он нас переводит? И вообще, что это такое «перевожу»?

– Вот задачка. А… во второй класс.

А понятия, что это такое – второй класс, ни у кого нет. Никто ни писать, ни читать не умеет.

И вот лето прошло. Иван Иванович после летних каникул приезжает, сообщает, что все во втором классе. И он опять начал попивать с Павлом Ивановичем, а дети – одни, брошены.

Им уже скучно стало бездельничать, неинтересно.

Но скоро Иван Иванович помер – бедолага, похоронили его. И осталась сосновская школа без учителя.

В школу уже не надо ходить, ну, и ладно. Все поняли, что школа – это бог знает что. Это неинтересно.

И тут присылают в Сосновое настоящую молодую учительницу Ольгу Ивановну. Вот она-то и стала для Васьки и всех остальных детей Соснового первым учителем на всю жизнь.

– Вы, говорит, во втором классе, а никто читать и писать не умеет?

И начала она с нуля обучать детей. И тут образовались кружки и секции, гимнастические пирамиды стали делать, гимнастику показывать.

И она начала ставить пьески, песни учить, даже по соседним участкам стали с концертами ездить. Вот так и выучила детей военного времени, беспризорных воробьев, в люди вывела.

– Колька, хватит дрыхнуть! – Лешка тряс за плечо своего братишку, спавшего на печи. – Вишь, сколько снегу намело. И солнышко светит. Айда кататься с гор.

– Сначала за стол, самовар вскипел, – остановила их мать. – Я сейчас пироги доставать стану. Они хоть и ржаные, а все же пироги. Да позовите дядьку Катырю завтракать. Тошно, поди, ему одному.

За Катырей не нужно было бежать. Его квартирка начиналась сразу за житьевской печкой. Можно было через переборку заглянуть в жилище катырино.

А можно было попросту спрыгнуть в его комнатку.

Григорий Александрович – мастер на все руки. Человек добрый, старательный.

В Сосновом летами работает на запани, лес принимает да в плоты сбивает. Зимой ледяную дорогу содержит в порядке. Это он сработал Ваське и Кольке лыжи, которые хоть на охоту, хоть с гор кататься годятся. Легкие, прочные, широкие.

Не успела Платонида распоряжение дать, как Колька заборку перемахнул и уже у Катыри гармошку терзает.

– Нет, Платонида Ивановна, не приду чаевничать, – отвечает Григорий Васькиной маме. – Надо ледянку ехать чистить. Занесло. Уж вечером, ежели, почаевничаем.

…Сосновские мужики уходили на фронт лесной дорогой. Это был дремучий сосновый лес. Сосны лет под двести-триста: в два обхвата. Вершины небо подпирали.

Этот лес до пятидесятых нависал над речкой Дороманкой.

Белых грибов в нем росло – неоглядные плантации. Брусники, черники в нем – никогда не выбрать…

И этот лес кормил наш поселок и давал каждому работу, и давал стране древесину.

Мастер леса – человек в поселке уважаемый. Прежде чем нарезать участок, мастер определял, как выгоднее подвезти древесину к реке. Возили всё на лошадях.

Летом возили на специальных тележках, у них были маленькие колеса, похожие на ролики. А зимой было проще, лес везли просеками по ледяным дорогам. Эта ледянка прямая, как стрела. Ночью ее подметали голиками. А если заносило снегом, то откапывали лопатами специальные рабочие. И еще ее все время поливали водой.

И так здорово было выйти зимой на ледянку. Красота невероятная. Над тобой кроны могучих сосен в снеговых шапках, на сугробах следы зверей, в ветвях птицы посвистывают…

Днем на ледянке движение, как на Невском проспекте. Идут лошади-тяжеловозы. Некоторые везли сразу по 14 кубометров леса. Тут уж возница решал, сколько его лошадь может взять леса. В выходные ледянка пустовала, и на ней можно было кататься хоть на коньках. Вот на эту ледянку и собирался дядька Гриша Катыря.

Лешка и Колька, напившись чаю с пирогами, встали на лыжи и отправились обзирать владения. Реку, сосновые боры по обе стороны реки, монастырские огороды, заснеженные и безмолвные.

Еще немного, и река упиралась в запань, устроенную в большой реке. Запань отделяла бревенчатыми бонами несколько сот метров побережья. И в этом пространстве, куда по весне загоняли сплавленный лес, формировали плоты или ерши, которые таскали по рекам специальные буксиры.

Сейчас запань замерла, покрылась снегом, и только следы выдавали присутствие здесь человека.

Лешка поднял голову, на высоком речном берегу стоял домик Егора Лахова, смотрителя запани. Из трубы валил дымок.

Вот на крыльцо домика вышел хромоногий человек, пригляделся:

– Лешка? – спросил человек. – Ты, что ли, будешь?

– Это мы с Колькой! Катаемся, – отвечал Лешка.

– Ну, коли так, вытряси там на Дороманке вершу да принеси рыбу. Мешок я тебе сейчас сброшу. А то у меня сегодня нога к непогоде разболелась.

Человек скрылся в домике и через минуту появился вновь со свернутым в рулончик мешком.

– Пешню найдешь там рядом. А мы пока со старухой буржуйку растопим.

– Кто это? – спросил Колька.

– Батькин друг, дядя Жора Лахов. Батька с ним рыбачил прежде часто.

Ребята подняли из заезка[1] вершу[2]. В ней было несколько востроносых стерлядок да две щуки, разевающие пасти, похожие на чемодан, а еще окуньки и сорожки.

Васька покидал в мешок рыбу, они оставили свои великолепные лыжи под берегом и полезли по тропке в кручу к домику.

У Лаховых было тепло и даже жарко. Гудела буржуйка, через все комнату тянулась раскрасневшаяся труба, волнами распространяя жар по избушке.

– Вот мы сейчас обедать станем. Давайте-ка щуки изжарим. Стерлядь снесете домой, – говорил без остановки дядя Коля. – Стерляди нынче мало. Потому как лесу в запани нет. Некому в лесу сосняк валить да сплавлять. Много ли бабы да девки навалят. Тут сила мужицкая нужна.

Веришь ли, этой стерляди под плотами набивалось столько, что плоты шевелились. Это она на бревнах собирает рачков. Эти рачки у нее любимый корм. И чем больше его, тем стерляди больше. Было до войны я эту стерлядь поросенку кормил. А нынче уж и поросенка нет. Нечем кормить.

– Вот батьке вашему на фронт рыбешки бы вяленой либо мороженой послать, вот они бы порадовались, так не дойдет… – сменил Лахов тему. – Скажите, пишет хоть чего? Скоро ли война эта проклятая кончится?

– Батька мне с фронта леску послал и крючков немецких, – сказал Васька.

– Эва, как! Это, значит, они в разведку ходили, по немецким окопам шарили. Батька у тебя отчаянный. Да все братья Житьевы – не промах.

– Про их артиллерийский расчет и в газетах пишут, мол, братья Житьевы все. Батька вырезку присылал. Пишут, что стреляют метко.

Жена Лахова разделала щуку и уже жарила на сковородке. Сам Лахов принес с коридора кусок соленого сала с розовыми прожилками, нарезал ломтями хлеб.

– Последнее, – сказал он с сожалением. – Надо как-то выживать.

У Васьки с Колькой, давно не видевших такого богатства, ноздри раздулись и рот забило слюной.

– Садитесь, чем Бог послал, а остальную рыбу отнесите домой, пусть Платонида Ивановна пирогов напечет.

– Она и сегодня пекла рыбники. С таком.

– Это как?

– Говорит, садитесь, ребята, за рыбники. А сама тесто посолит, луку положит, загнет – и в печь. Мы спрашиваем: «Мамка, а рыба-то где?» А рыба, ребята, настяла и убежала…

Лешка с Колькой принялись уписывать угощение за обе щеки.

– Не знаю, как это она с этакой оравой справляется. Ведь это надо каждый день накормить, напоить, одеть, обуть. – Лахов вздохнул тяжко.

Когда уходили, дядька Жора сказал Ваське:

– Ты следующий раз батькин адрес принеси. Номер полевой почты. Письмецо напишу, порадую. Хорошие, скажу, у тебя ребята растут.

Платонида Ивановна работала конюхом. С одной стороны дороги, сбегающей к реке, была конюшня, а с другой – домик, в котором Житьевы жили в войну. С Житьева крылечка было до конюшни десять метров.

Платонида была очень жалостливой к скотине. Если кобыла жеребится, ей жалко кобылу на морозе держать. Так она заводила ее прямо в избу. Вправо у них дверь была, где жили Житьевы, слева стояло точило, огромное колесо – топоры точили. Вот туда она и заводила кобылу. Мама сена ей постелет, жеребеночек родится, обсохнет, начинает по дому бродить. И к детям забредет в комнату. Дети проснутся утром, а им в лицо дышит новорожденный жеребенок.

А оклемаются от родов чуть-чуть, Платонида их на конюшню ведет.

…Лешка просыпался чуть свет и бежал на конюшню. Любил коней. Они знали его и всегда встречали радостным ржанием.

– Как жизнь, скоромные герои лесозаготовок? – спрашивал Лешка, и лошади отвечали ему.

Лешке казалось, что он понимает лошадиный язык. А когда приходил он в лес, то, казалось, понимает птичий язык.

– Витьку видел? – спрашивали его любопытные синицы.

– Сдался вам этот Витька, – отвечал Лешка. – Крошки-то хлебные у меня. Налетай!

А за стенкой у них жил плотник, печник, пчеловод Григорий Катыря. Лешка многому от него научился полезному. Это был замечательный, добрейший одинокий человек.

У него был один глаз, поэтому на войну его не брали. У него была гармошка, на которой он играл, кто ни попросит.

Житьевы жили с Катырей как одна семья. Он уйдет на работу, дети к нему пробираются, чтобы потерзать гармошку. И как разведут меха, из нее сыплются монеты.

Это он, чтобы ребятишки не баловались с гармошкой, закладки делал. Нет монет, значит, надо меры принимать. Жалко гармошки, истреплют.

Или Павел Иванович к нему придет. Двери-то в поселке и моды не было закрывать. Павел Иванович тоже любитель на гармошке поиграть. Берет эту «мамку», Катыря звал гармошку «мамкой». Как разведет ее – посыпались деньги. Павел Иванович захохочет:

«Хитер! Заметил, чтобы мы не играли».

А потом Григорий Александрович купил баян. Эту «мамку»-гармошку продал и стал учиться на баяне. А таланта музыкального нет никакого, у него ни слуха, ни чувства ритма. А все равно играл. И девкам, и парням в клубе. А тем даром какая игра. Лишь бы потискаться.

Вечерами все – в клуб. И мелюзга и подростки. Катыря играет, девки с парнями обжимаются. Кто в сенях, кто в коридоре, кто в клубе дроби бьет…

А за печкой идет неустанная борьба. Мальчишки между собой сражаются. Чего еще делать мальчишкам, пока не подросли? Бороться…

И вот пластаются они часами. Обессилеют, а русская печь огромная. Повалятся на печь, да и переночуют.

Интересно было в клубе.

Лешка с Колькой домой добрались уж в сумерках. Кинули у печки мешок с рыбой.

– Мамка! Тебе Лахов привет послал с запани. Испеки рыбнички-то.

– Пироги с утра печены. Мы эту рыбку побережем к празднику. Может, белой муки привезут. Будут у нас настоящие пироги… Воложные.

Николай Гуськов частенько хвалил Платониду:

– У этой хозяйки вкруг каждой ноги – пироги.

Живо подтопила стружками печь, разделала рыбину, утрешний пирог раскрыла, рыбку уложила на него и на противень воды брызнула, и вот за полчаса готов настоящий рыбник.

Тут и Катыря на пороге.

– Проходи сосед, садись за стол, вот тебе чай кипрейский, вот тебе печево стерляжье, – запела Платонида. – Спасибо тебе за мед. Сколько уж ты нам меду переносил, что не знаю, как с тобой и рассчитываться.

– После войны сочтемся, – улыбнулся Катыря.

Катыря с детства любил пчел, особенно любил шмелей. Когда жил в Белоруссии, разводил шмелей. У шмелей мед особого вкуса, шмели его упаковывают в капсулы, похожие на горшочки. Очень хороший мед.

И в Сосновом Катыря пасеку держал да еще дикий мед собирал. Катыре было уже около пятидесяти. Но на вид он был гораздо моложе. Мирный Катыря человек. Добрый.

– Расскажи, дядя Гриша, – просили дети. – Про Первую мировую. Как там было, на войне…

– Ой, ребята, лучше бы вам не знать этого. Но раз уж не отступаетесь, расскажу. Забрали меня на фронт в артиллерию, потому что образование у меня было восемь классов. По тем временам, в царское время – очень высокое образование считалось. Стал я заряжающим, откатчиком, шнур который дергает.

И вот однажды нам были координаты заданы, по которым нужно было вести огонь, а обстановка поменялась. И оказалось так, что там, где были немцы, уже наши. Они немцев вышибли. А мы все продолжаем бить…

Жар от орудия уже, а мы все бьем и бьем. А там уже наши!

Тут в сознание вошло: «Катыря, да ты своих побил!»

А эти наши, которые только что рубеж взяли, поняли, что по ним свои же бьют. Тут они развернулись, да обратно… Бегут озверелые, сейчас всю дивизию раскромсают.

И, понимаешь, при таком случае артиллеристам пришлось уничтожать своих, чтобы не погибнуть от своих же. Война, все по правилам военного времени.

И они положили все это подразделение, которое шло на них в атаку. Все.

И вот приезжает на позиции «черный ворон».

Это был военно-полевой суд. Выстроили нас, стали разбирать. Я ничего не слышу, ничего не понимаю. Оглох от канонады.

А полевой суд – несколько минут идет. А выставили нас уже к стенке для расстрела. Человек в погонах выходит с револьвером в руках:

– Петров, шаг вперед!

Бах – и падает.

– Иванов!

Бах – и падает.

Настает моя очередь.

– Катыря! Шаг вперед.

Я хочу сдвинуться с места и не могу шагнуть. Жду, а выстрела все нет и нет. И тут слышу:

– Ты, Катыря, оправдан, ты не виноват.

…Тут Платонида Ивановна встала:

– Все, ребята, спать, спать.

Дети – на печку, на полоти, а Катыря остался.

– Верно говоришь, Григорий Иванович, детям все про войну ни к чему знать. А ты мне расскажи, я сильная…

– Ну, слушай тогда, Платонидушка, – снова погрузился Катыря в воспоминания. – Дальше воюем. А чувствую: со мной что-то не так. В блиндаже сидим, кашу едим, и вдруг команда: «Батарея к бою!»

Командир батареи крикнул: «К бою!» и из блиндажа выскочил по лестнице наверх. И вдруг обратно валится к нам. Уже без головы. Голову оторвало. Он еще дергается, кровища хлещет.

Артиллеристы выскочили, а я испугался. Я со страху забрался под лавку и начал из котелка в карман кашу совать. Я сам не знаю почему.

Сижу под лавкой, а наверху: «Бу-бух, бу-бух…» Бой идет. Рядом со мной командир валяется без головы…

Я сам себе кричу: «Катыря, выходи, тебя расстреляют за трусость!»

Я выскакиваю туда, ползу-ползу к орудию. А снаряды кругом воют, землю роют…

А командир орудия только снаряд за снарядом подает. А тут, вижу, ящики со снарядами горят.

Я их плащ-палаткой накрыл и думаю, как в бой вклиниться, чтобы меня заметили.

Начинаю снаряды подносить, этого командира орудия толкаю. Он на меня посмотрел, как зверь. Когда идет бой, у всех глаза навыкате, все страшные. Командир посмотрел в мою сторону, и я снаряд подал и сам встал на свое место.

Потом бой затих, кто живой, кто раненый, кто стонет: «Братцы, добейте!» И тут же, как попритихло, раненых убрали, построили, кто, остался живой.

И тут зачитали, кому ордена, кому медали, а мне ничего не дали, одного меня не наградили за тот бой.

Потом начались газовые атаки, побывал под газами. Потом стали брататься с немцами, кто-то кричит: «Все, царя долой!»

И тут началось непонятно что. То не было обмундирования, были голодные, босые, без снарядов, оборванные, во вшах. А тут все есть: и снарядов, и хлеба, и только воюй. И все есть, а никто воевать не хочет.

Вот пошли по домам. И я ушел. Приехал в Белоруссию к себе.

Ну, там меня в комитет бедноты назначили, как особо грамотного начальником или председателем каким-то. И начались жестокие земельные споры.

Делили, делили, но оказалось много недовольных. И среди них мой брат. И случилось так, что в ссоре я застрелил своего брата. И сестра тут замешана была. И меня осудили и отправили в Сибирь по уголовке.

В Сибири – стройка. Я косяки вставляю, печи кладу. Тогда у меня еще оба глаза были. И тут подвернулся начальник геологического отряда: «Ты грамотный, артиллерист, азимут знаешь… Я забираю тебя к себе».

А геология имела тогда большую власть. Вот меня и забрали. И я по Сибири, по Ледовитому океану с этими геологами разъезжаю, разведку ископаемых и нефти веду. И окопались мы на острове Вайгач.

И вдруг заболел я. Какая болезнь была – не помню. Пришел лекарь, а у меня температура 42 градуса.

Лекарь и говорит: «Да он уже не дышит, унесите его в кладовку. Помер». И меня унесли в кладовку.

В кладовке лежу, долго пролежал. Потом приходят хоронить. А хоронили там как – в море опускали. Потому что там камень один – не разбить его.

Пришли хоронить, а один и говорит: «Да он гнется, он, вроде, живой».

Второй: «Точно живой!»

Занесли в тепло. И тут у меня начались галлюцинации, как будто меня куда-то задвигают на тот свет или еще куда-то. И оклемался.

Когда оклемался Катыря, его геологическая партия уже ушла. Так оказался он в Архангельске.

Веселое было время на Белом море. Лес идет, стройки шумят, пилорамы работают. Строительство огромное, дома ставят и ставят, народу, что муравьев. Это было время спецпереселенцев, раскулаченных. И все были при деле.

Там Катыря стал плотником. Спрашивают: «Есть специалисты косяки вставлять?»

И оказалось, что никто, кроме него, не умеет.

Дали ему помощников-учеников, и стал он дома окосячивать.

Однажды возник спор между плотниками: «Кто одним ударом гвоздь забьет в сучок?» Глупый спор, взрослые вроде бы люди, а вот стали упражняться.

Ну, забивали-забивали – никто не смог.

А тут Катыря подошел: «Давай, я забью одним ударом». Как шарахнул, гвоздь отлетел в глаз. И глаз вон.

Врачиха говорит: «Глаз нужно удалять, глаза нет». Сделала операцию и сказала: «Если бы промедлили, то и второй бы глаз быстро ослеп».

Ну, и все, с одним глазом отпустили: «Иди, куда хочешь».

И пошел он вверх по Двине. Поработает у одних, у других, но тянет все туда, где теплее. И так до Котласа дошел. В Котласе поработал, затем в Устюг перебрался. Холодно и в Устюге.

Добрался до Вологды, в Вологде еще поработал. И в Вологде – не климат. Пошел обратно. В лес. Добрался до Дороманки.

Смотрит – пчелки летают: значит, и медок будет, здесь и осяду.

И пошел он в лесных участках нарасхват: строит, косячит, печки кладет. А в свободное время рои ищет.

Наловил роев, наделал дуплянок, домиков, столяр он хороший был. И заложил пасеку в деревне Медведице.

Катыря везде нужен: всюду его работа ждет…

Везде: «Давай, Катыря».

А он везде пчелок ищет да ловит.

Возьмет немножко медку, выйдет на луговину и ждет.

Скоро прилетит пчела, возьмет у него медку и полетела. А Катыря в этом направлении идет метров триста. И опять ждет. Опять пчелка прилетит. Он опять за ней. И опять ждет… И вот таким образом пчелки его к дуплянке подведут.

…Как-то Житьевы у конюшни работали. Платонида и говорит: «Смотрите, ребята, Катыря в лес пошел».

А у него – поперечная пила, топор, и ведра какая-то баба сзади несет, семенит.

Мать и говорит: «Ребята, собирайтесь быстрее, Катыря мед нашел».

Смотрят, куда Катыря пошел. И они по лесной дороге в сторону ручья Перовки.

Житьевы кто с чем будто бы за ягодами пошли. Прошли километра полтора, стали ягоды брать, слышат: «Бу-бух!» Дерево большое упало. Все ясно.

Платонида детей поднимает, и они всем курятником туда, где дерево упало.

А уже начались сумерки. Подошли, а там костер разведен, и Катыря куски дерева отпиливает. Там, где леток, метра четыре откомлевал. Простукал, чтобы пчел не перехватить, тут надо с предупреждением отпиливать.

Ага, отпилили они вместе с этой бабой кусок дерева, Катыря посмотрел в дупло, еще кряж отпилил.

И начал доставать соты и складывать в ведра. А тут и Житьевы обозначились. Пчелы гудят, а не кусаются.

Темно и дымом окурены. Только одна Лешку укусила. Наверное, меда больше всех хотел.

И начал Катыря в ведра соты складывать. Как с этого куска дерева достал, дальше пилит. Откряжует около метра, кряж раскалывает, мед достает.

А меду там в этом кряже! Все ведра заполнил, Житьевым отделил…

И когда уже дело все управилось, он оставил там еще неубранного меду. Не весь стал убирать.

Назавтра, когда матка в этот кряж ушла, он придет, дупло закрывает платком, откряжует, и – на плечи, с кем-нибудь вдвоем несут на пасеку.

А если не нужен рой ему, так оставляет его, но мед забирает.

Так Житьевы дети и на другой день ходили, этот мед там лизали.

А потом Житьевы уже сами нашли пчел в осиновом дупле совсем рядом, ниже своего дома, наверное, метров семьсот на той стороне.

Тут-то пчелки их покусали. Но четыре или пять ведер меду взяли. Колоду вынесли на другой день, поставили возле дома. Ну, и пчелы здесь стали работать. Ребята колоду, бывало, перевернут, а там языки свежие уже, пчелы вытянули новые соты. Посмотрят и опять поставят. Работайте, пчелки!

А Катыря один раз двенадцать ведер меда в дуплянке взял.

Очень добрый был. Раздавал много меду. И только иногда менял на что-нибудь нужное ему.

Катыря у начальника лесоучастка как ценный работник проходил. Потому что, кроме всяких умений, еще и медом снабжал начальника и его семью.

Семья у Травина жила в райцентре и на участке не появлялась. Знали, что есть у него жена Зара, которая мед сильно любит.

– Ты, Григорий Александрович, не переживай. На фронт тебя не отправят. Ты у меня на брони.

У Катыри страх, что его заберут на фронт, непреодолимым был. А носил он искусственный глаз. И так по виду не видно было, что калечный. И в военкомате этих подробностей никто не знал.

Он пришел на медкомиссию, они глянули: «Ага, здоровый. На фронт».

Он видит, что забирают уже. Достал глаз и в карман спрятал. Врач говорит: «Подождите, а что у вас с глазом? Ах, так у вас глаза нет? Ну, все, не годен».

Катыря выйдет, глаз вставит и опять как полноценный человек…

Следующая комиссия – опять забирают. Говорит: «Я был вынужден тогда этот глаз выбросить, без глаза ходить».

Он себя считал гармонистом. Музыкантом считал и любил этим блеснуть. Приедут в участок начальство или уполномоченный какой, все к нему: послушать гармошку да медовухи выпить.

И девки его – нарасхват. Вечером ему дома не давали отдохнуть: «Иди нам поиграй в Красном уголке».

Он любил, когда его просят. Играет с напрягом, сопит, глазом сверкает. Нет девкам женихов. Девки Катырю затискают, зацелуют, а какой толк от Катыри…

Так и завяли они без женихов. Война кончилась, разъехались по городам.

А в деревне на берегу большой реки, где Лахов в избушке жил, была у Катыри пасека.

Там была запань, в которую ловили сплавляемый лес и вязали из него плоты. От камня был протянут к берегу трос и привязан к ершам или быкам, вкопанным в землю. А в устье сплавной реки трос вязали к огромным соснам. И вот это сооружение держало запань, ловушку из бревен, опять же, которую удерживали этими тросами. Леса набьется, трос натянет так, что он гудит: «Ду-ду-ду…»

Порой давление такое соберется, все эти крепления с корнями вырывало из земли.

Катыря в сплавном деле специалист был. Его держали там вроде наставника, чтобы молодежь обучать.

– Работаем с утра до ночи, – рассказывал Катыря. – Слышим: «Цак, цак, цак». Это значит либо начальник лесоучастка, либо военком едет из района на коне. Военком уже повоевал, был ранен, без руки вернулся, капитан…

И вот он встанет на горе перед камнем на лошади. Как памятник стоит. Выглядывает молодежь. А те уже бледные от волнения. Их черед на войну идти…

Вызывает: «Петров, Иванов, Сидоров, выходи строиться!» И повел их в город на отправку.

Парней в поселке не стало, мужики еще раньше ушли. Один начальник участка на коне да Катыря с гармошкой, от которого толку нет.

…Бабы в войну тосковали сильно. Особенно те, которые вдовы, которые перестарками остались.

А Катыря сложен был хорошо. И мужские достоинства при нем были в порядке. Только на женщин он, как мужик, внимания не обращал. И даже прятался, рассказывал, от них, то на чердаке, то в кладовке.

Бывало, выглянет в окошко одним глазом: «Ой, опять идут эти волосатые!»

И на чердак!

– Это потому у меня к женщинам интересу нет, что я на фронте газов хватанул. А кто газ схватил, тот наполовину только мужик.

А может, и на нервной почве у него такая беда приключилась. Постой-ка у расстрельной стенки!

Так и не женился Катыря, хотя баб к нему бегало много. Пошарит иную, посопит, а толку нет. Медку в плошку положит: «Ешь, милая! Это все, что могу…»

А вот начальник лесоучастка, тот ни одну более-менее красивую бабенку или девку не пропустит мимо.

Этого Травина прислали в тот же день, как мужики ушли на войну.

Верхом на коне, в гимнастерке, в портупее, он носился вдоль сплавной реки и кричал на баб так, что на другом конце поселка слышно было. Ему бы на фронте полком командовать, а он пристроился в лесу бабами управлять.

Бывало, загонит девок в воду с баграми затор разбирать. Вода ледяная, ноги сводит, а он кричит на них, на берег не выпускает.

Все знали: хочешь работу полегче получить, расценки повыше – ложись под начальника. Не ляжешь, загнобит, загонит к черту на кулички и там силой возьмет. Или вовсе без работы оставит, без заработка, подыхай с голоду.

Не зря тревожился Николай Житьев, отправляясь на фронт. Не зря. Платониде в ту пору тридцать лет исполнилось. В девках была красавицей, а в бабах еще, кажется, краше стала. Не смотри, что четверых родила и выкормила, что тяготы солдатки на плечи легли, не сломалась, не завяла.

Стать природная осталась, грудь высокая, шея лебединая… Оденет в праздники платье крепдышиновое, обтечет ее материя, прильнет к стану, к бедрам, ногам, волнуется на ветру, сердца мужские волнует…

Но пришла и Платониде очередь ложиться под разгулявшегося, потерявшего все моральные границы начальника участка Травина.

Однажды по весне пришел он за лошадью в конюшню.

Платонида кормила лошадей.

– Хочу предложить тебе новые условия, – сказал Травин, хищно оскалясь. – Добавить тебе еще единицу в штат. Все тебе полегче.

Платонида насторожилась.

– А от меня тебе лично премия будет. Тут у тебя никого больше нет? – сказал он, оглядываясь. – Веди на сеновал, пообщаемся. Исстрадалась, поди, без мужика-то.

И Травин игриво хлопнул ее по заду.

– Давай, давай, поторапливайся! Замаялся я с вами, бабы…

– Это что такое? – вспыхнула Платонида. – Нашел подружку для утех. Мало тебе, что ты девок портишь, на баб переключился?

– Давай, не ерепенься, – жестко сказал Травин. – Некогда мне.

– Вот и проваливай, – понесло Платониду. – А не то как возьму скребок.

– Скребок? – спросил Травин с угрозой. – Кошка скребет на свой хребет. Кто ты есть, чтобы со мной так разговаривать? Ты бы лучше за порядком следила в конюшне. Запустила тут все…

Он вывел коня во двор, вскочил на него и, уезжая, сказал как бы между прочим:

– Завтра можешь не выходить на работу. Приказ я подпишу вечером. В конторе расчет получишь.

– Да что же это такое делается? – охнула Платонида. – Куда же я с ребятами-то?

– Думать надо лучше. Как одумаешься, можешь найти меня. Я пока оставляю дверь открытой.

…Жаловаться было некому. Никто не мог подтвердить домогательства начальника к солдатке Гуськовой, да и на люди выносить этот сор она бы не посмела.

А вот приказ, который написал Травин на увольнение, изобиловал недостатками в ее работе. И было трудно возразить на то, что лошади недополучали до нормы сена, что не хватало овса, что крыша прохудилась и текла, что в конюшне было холодно…

На все лето Платонида осталась без работы. Лето они еще пережили благополучно: грибы, ягоды, овощи, рыба, а в зиму вошли с тревогами.

Пришла Авдотье Ивановне похоронка на мужа. Погиб Данила Андреянович, георгиевский кавалер, кавалер ордена Красной Звезды, под Курском сложил голову уварский ухорез и атаман. Вслед за этой бедой пришла другая: убралась на кладбище и сама Авдотья Ивановна.

Совсем стало грустно. И с Ленинградского фронта идут вести невеселые. Затяжные оборонительные бои, голодаюший город, голодающие защитники. И в ларе с мукой у Житьевых запас истощился.

…Уже в конце октября это было, снежок кое-где выпадал и не таял, пришел с запани взволнованный Катыря.

– Я, девка, сегодня едва в штаны не напустил. Натерпелся страху, – рассказывал он Платониде. Зашел на болото посмотреть, не осталось ли клюквы, чтобы знать по весне, где журавлиху брать. И вижу – лось задранный лежит. Видимо, только-только эта драма случилась. Хотел было отрезать от ляжки кусок, да только наклонился, а в кустах рев страшенный, и медведь встает…

Рявкнул на меня, и только кусты стрещали, убежал.

А я не посмел дальше хозяйничать. Поскорее убрался восвояси.

Платонида не стала жалеть Катырю, а ушла домой, ни слова не говоря, взяла большой берестяной заплечный пестерь, нож, которым муж бил скот, острый, как бритва, и почти в пробеги побежала на указанное Катырей место.

Катыря говорил правду. На небольшом верховом болотечке, который в народе именовали Лакомцем, нашла она задранного лося, около которого валялся брошенный Катырей нож.

Было тихо. Только сорока, усевшаяся на чахлую березу, докладывала затаившимся птицам и зверью лесные новости.

Платонида огляделась. Если медведь сторожит добычу, то, верно он здесь, в этих кустах.

Унимая страх и нервную дрожь, Платонида обратилась к воображаемому медведю:

– Михайло Потапыч, медведь-батюшка, не гони меня, бабу несчастную, поделись со мной добычей твоей, не себе прошу, малым детушкам…

Платонида прислушалась, в какой-то момент показалось ей, что в чащобе будто бы вздохнул кто-то.

Она поставила пестерь и быстро напластала с лосиной ляжки полный короб мяса.

Потом она встала осторожно, поклонилась до земли:

– Спокойного сна тебе, Потапович, в берлоге твоей.

Продела руки в лямки ставшего тяжелым пестеря и побежала рысью домой. Не доходя до дому, она прикинула, что успеет еще сбегать в лес, еще нарежет пестерь мяса… Глядишь, и одолеют зиму.

И она снова побежала в лес, и на следующий день бегала. Она слышала, как ходил вокруг оставленной добычи медведь, как урчал и хоркал, но не прогнал ее грозным ревом и страшным видом своим.

…Платониде удалось пристроиться на малые деньги истопницей в школе. Но этой зарплаты не хватало и на хлеб. Искать поддержки было не у кого. Катыря съехал от них в деревню на запань. Лахов сам едва волочил покалеченные ноги…

К апрелю кончилась и картошка, и мясо, рыба в реке не ловилась, слишком низким был уровень воды. Скатилась рыба в большую реку.

По утрам Платонида делила между детьми последнюю картошку, по картошине на каждого. В школу дать уже было нечего.

Еще бы месяц, полтора прожить до первой крапивы, до весенней рыбы…

Выход у Платониды был: поклониться Травину. Но сама мысль об этом загоняла ее в депрессию. Порой она сидела на табуретке, сложив на коленях руки, и глядела бессмысленно в окно. Без дум, без желаний, без воли.

Однажды прибежал из школы перепуганный Васька:

– Мамка! Там, в школе, Надька наша упала, говорят: голодный обморок. Дай чего-нибудь сладкого… Говорят, ее надо чаем сладким отпаивать.

Платонида встрепенулась, хотела было бежать спасать дитя, но спасать было нечем. Ни хлеба горбушки, ни сахара куска.

А Надьку уже вели из школы под руки Колька и старшая Клавка.

И эта беда брела снова к ней. И никто, кроме ее самой, не мог развести эту беду.

– Ждите! – сказала она детям. – Я скоро вернусь.

И она прошла, тяжело шагая по дороге в контору, стоявшую на горе.

– Чего тебе? – Травин даже не поднял головы от стола, когда в дверях появилась Платонида.

– Работа нужна! – выдавила она из себя хрипло. – Дети голодают.

– Что, поубыло спеси? – На этот раз Травин уже посмотрел на Платониду.

Платок свалился с ее головы, щеки горели нездоровым румянцем, а глаза были полны тоски. И все равно даже в фуфайке, разношенных подшитых валенках, была хороша.

– Или ты все еще со скребком ходишь?

Платонида молчала.

– Так что же молчишь?

– Я готова на все, – тихо сказала она. Но Травин услышал.

– Ну, так давно бы. А то брыкаешься, как необъезженная кобыла. Завтра утром детей отправишь в школу, я к тебе приду. Подготовься. Поняла?

– Поняла, – ответила Платонида, едва справившись со спазмами в горле. – Мне аванс нужен. Дети голодают.

– Ладно. Иди в кассу, я скажу.

Травин откинулся на стуле и постучал в стенку.

– Марья, выдай Гуськовой аванса сто рублей и талон на муку. Она с понедельника в лес выходит.

…Травин пришел не таясь. Белым днем. Он овладевал женщинами и девушками участка, как щелкал орехи.

Он закрыл на крючок дверь и, не говоря ни слова, опрокинул Платониду на кровать.

И она не оказала ему никакого сопротивления. Только слезы потекли по зардевшимся щекам.

– Завтра приду снова, – сказал он. – В это же время. Мне понравилось.

Это произошло в середине марта. Это было ужасно. И вот-вот должны были вернуться фронтовики. Война заканчивала свою страду.

Война, унесшая миллионы жизней, наконец, выдохлась и умерла сама с переломленным хребтом. С цветением черемух, яблонь, сирени вернулся мир.

Пароходы, полные фронтовиками, приходили чуть ли не каждый день… Через одного, через двух на третьего, но возвращались битые, стреляные, калеченные, радостные фронтовики.

Женщины окрыленно летали по поселку, ребятня хвасталась обновками и подарками, привезенными отцами и братьями с войны. И только Платонида ждала мужа со страхом и немыслимыми страданиями.

Порой у нее возникало желание дождаться мужа, передать на его руки детей и покончить с собой.

Не она одна, не первая и не последняя с этим горем… Сколько в округе девок, принужденных к сожительству, не вынесло позора и наложило на себя руки…

Платонида написала мужу все, как есть:

«Я грешна, Николай, перед тобой. Но выхода у меня не было. Согрешила перед тобой по принуждению с человеком мне ненавистным. И только ради того, чтобы спасти детей от голодной смерти.

Как ни трудно, но я написала тебе эту правду. Лучше сама, чем кто-то поведает ее тебе со стороны.

Если сможешь – прости, приму покорно твой гнев, буду любить и холить тебя. Нет – в мире много дорог, много женщин, которые лучше меня, честнее и станут любить тебя больше, чем любила я. А детей сберегу и воспитаю, раз сберегла их в лихой час даже такой ценой…»

Ответа от Николая не пришло.

…Начальник участка, бабский командир Травин уже давно готовился покинуть свой боевой пост. Он еще зимой ездил в область, хлопотал о переводе, и говорили, что скупал в городке золотые монеты. Их было здесь много в черном обороте. Продавали за бесценок. То там, то тут пробивались слухи о найденном кувшине с золотыми или серебряными монетами, а то про целый таз золота, который нашли якобы под яблонями монастырского сада. Надо тебе золотые зубы, только скажи нужному человеку и тут же предложат царских монет на целый рот.

Похоже, и Травин решал в области с помощью золотых монет из монастырского сада свои проблемы.

Это была его последняя поездка. Травин возвращался на пароходе, чтобы забрать свою жену. Это был шумный веселый пароход, на котором возвращались фронтовики. Играла гармошка, звенели песни, стучали каблуки…

И вот, наконец, вернувшиеся с очередным пароходом фронтовики принесли Житьевым радостную весть: Николай вернулся. Но задержался в городке у друзей.

Весь поселок замер: как-то встретятся Николай с Платонидой. В деревне вся твоя жизнь на виду, захочешь скрыть, да не скроешь.

Рады ребятишки, прыгают чуть не до потолка, визжат, «ура» кричат.

– Что же ты, мамка, не рада папке?

– Рада, Вася, рада! Еще как рада, – а у самой слезы на глазах.

Ждут Житьевы отца день, второй, третий. Нет батьки.

Неделю нет.

Платонида взяла лодку, погрузила детишек в нее, от берега отпихнула:

– Плывите, ребята, к папке, найдете его в городе. На мельнице он, вся-ко у Миши Костягина. Зовите домой. А я вас тут дожидаться стану.

Поплыл стружок по Дороманке. А в нем Клавка, Лешка, Колька, Катька… Три года батьки не видели…

Скатился стружок по быстрой реке. Причалил Лешка его у мельницы. Ждут, пождут: не покажется ли их батька на берегу… Какой он? Узнают ли его?

И вдруг видят, идет человек. Батька?!

Выскочили все из лодки, бегут навстречу.

– Папка! Папка! Вернулся!

И верно, не ошиблись дети. Папка их родной идет. Схватил их всех в охапку и заплакал.

Уходил – плакал и пришел – плачет. Радоваться надо!

– Папка! Домой поехали! Мамка ждет!

А батька стоит молча, держит ребятишек руками и плачет.

– Едем папка, едем скорее.

– Погодите, я за вещами схожу…

…Погрузили дети его поклажу в лодку и вверх по реке. Где на шесте, где веслами. Вода еще большая стояла в реке.

Николай за весла сел. Раз веслом махнет, лодка стрелой летит.

Дети «Катюшу» поют.

И тут видят, Катыря идет с запани в поселок.

Кричат:

– Дядя Гриша! У нас папка вернулся! Садись к нам в лодку.

Николай лодку к берегу подогнал. Обнялись они с Катырей.

Слышат дети, Катыря говорит отцу: «На одном берегу праздники справляют, на другом – похороны. Вот она наша жизнь».

– Что такое случилось, сосед? – насторожился батька.

– Да вот, говорю, начальник нашего участка Травин повесился на сосне.

– Как повесился?

– А говорят, ехал из Вологды, деньги вез, да не довез. Прогулял, растратил на девок деньги-то. Вот со страху и повесился…

Батька только плечами повел.

– Писали мне на фронт. Напакостил тут много…

…Платонида на берегу извелась вся, ожидаючи мужа. Вся с лица спала, одни глаза остались.

И вот в сумерках уже едут.

Высыпали из лодки радостные дети. За ними отец. Молчаливый, неулыбчивый. Хотела Платонида на грудь ему упасть. Да где там. Холодом от мужа за версту подает.

– Ну, вот и свиделись, – сказала горько Платонида. – Что ж, не хочешь меня принять такую?

– Трудно принять. Время нужно. Я тебя судить не могу. А твой начальник, слышала, верно, на сосне качается…

Платонида зарыдала в голос:

– Господи, Николай!

Надо бы радоваться, а тут слезы и горе.

А чего ж не радоваться Житьевым! Вся пятеро братьев вернулись с войны, хоть и израненными, но живыми.

Ночью, когда дети уже спали, Николай достал из кармана пачку денег, кинул на стол.

– Это вам мои аттестаты, мать. Возьми на конюшне лошадь, поезжайте в город. Детей приодень, сама себе купи платье. Продуктов. Надо справить мое возвращение.

Целое лето фронтовики рыбачили на реке, готовились к охоте на крупного зверя, бражничали у костра с ушицей, рассказывая друг другу о своих любовных подвигах.

И действительно, немытые, обовшивевшие в окопах, истосковавшиеся по любви и ласкам, они сделали на какое-то время эту тему главной в своей жизни. Надо ли было судить их за это?

Сколько драм разворачивалось здесь летом сорок пятого. Они, фронтовики, порой казалось, готовы были перешагнуть любые нравственные законы и традиции, чтобы добиться своего. А женщин и уговаривать много не надо было.

Возвращение Житьевых праздновали всем поселком.

…Гуляли дня три. Катыря умаялся, играя на баяне фронтовые, застольные. Над поселком неумолчно гремело:

Лешка любовался отцом. В новом темно-синем костюме, на котором сияли ордена Великой Отечественной войны и Красной Звезды. В белой рубашке, с рассыпанными темными кудрями на высоком лбу, он выделялся среди всего застолья и в пляске на кругу, и в танцах. Статный, широкоплечий, сильный, стремительный, как сжатая пружина…

Не один Лешка любовался Николаем Житьевым. Сколько влюбленных девичьих глаз внимательно следили за героем! И пуще всего любила его до сердечной дрожи в груди, до невольного вздоха, до страстного обожания Любашка Лесникова, еще только-только входящая в девичью пору.

Семья Лесниковых в соседях жила. Отца на фронте убило, а мать Лесникова поднимала пятерых сыновей и дочку.

Парни уже под потолок, дружные, крепкие, дерзкие. Часто они приходили гулять к Житьевым, в карты поиграть вечерами, вместе с Лешкой и Колькой на рыбалку, на охоту бродили.

Любашка Лесникова и была пятым ребенком у Лесниковых, хотя и было ей лет пятнадцать, но уже красавица была несказанная.

Вот она-то и влюбилась без памяти во фронтовика Житьева.

Лешка детской любовью к Любашке пылал. И ничего с собой не мог поделать.

Как-то под вечер он удочкой ловил рыбу в Дороманке, а Любашка со стадом рядом была. Все ближе и ближе к Лешке. Села рядышком, в глаза заглядывает:

– Ты не сердишься, Леша, что я папу твоего люблю? Веришь ли, сил нет, как люблю… Кажется, отними у меня эту любовь, и я умру, Леша. Ты ведь не хочешь, чтобы я умерла?

– Скажешь тоже. Умрешь… У батьки мамка есть. Ей-то каково, узнает?

– А она не узнает. Ты ведь не скажешь ей? А потом у твоей мамки ты есть, Колька, Клавка, Катюшка… Она вас любит, и вы ее любите. А меня любить некому, – прошептала она и опустила голову.

– А мамка твоя, братья…

– Мамка? Она только ругается да пилит меня, а братьям я вроде прислуги. Под ногами путаюсь. – И по лицу ее покатились слезы.

– Не надо, – сказал Лешка. – Я тебя люблю. Так сильно, что и сказать не могу.

– Я знаю, Леша. Но и я ничего не могу с собой поделать. Давай, я тебя поцелую. Только я все равно буду думать, что целую его.

Она обхватила руками Лешкину шею и прильнула неумело своими горячими губами к Лешкиным потрескавшимся за знойное лето губам. Губы Любашки пахли земляникой. У Лешки поплыла голова…

И тут над их головами раздался голос:

– Не помешал?

Лешка вскинул голову. Рядом стоял отец с удочкой.

– А я пошел тебя поискать, – сказал он ласково. – Мамка тебя ищет. Твой черед огород поливать…

Любашка, увидев Житьева-старшего, вспыхнула, как маков цвет.

– Сынок, мамка тебя дожидается, – повторил Житьев.

Смущенный Лешка поднялся, взял удочки и нехотя поплелся в гору.

– А что, Любашка, – спросил Николай, – придешь ли сегодня с братанами к нам?

Любашка не ответила. Она смотрела влюбленными глазами на Житьева и молчала.

Батька в тот день вернулся с реки уже затемно. У Лешки замирало сердце от ревности и нехороших предчувствий.

Никто не видел и не знал про тайный роман Лесниковой Любашки с фронтовиком Николаем Житьевым, кроме Лешки. Где они встречались, когда… А Васька умел хранить тайну, хотя и не остыла в его сердце любовь к Любашке.

Да у Платониды сердце-вещун подсказывало, что неладно с Николаем, чужой он. Как пришел чужой, так чужой и остался. Не мог смириться с жениным грехом.

И только год спустя вскрылись эти любовные дела. Мать Лесникова увидела, что девка у нее ходит беременная. Что уже живот у нее обозначился, что рвет ее и мутит.

Стала Лесникова мать пытать дочь с пристрастием. Таскала за волосы, била, уговаривала повиниться, сказать: кто?

Братья включились:

– Говори кто, иначе не жить тебе. Прибьем!

Избитая, морально униженная, она, наконец, созналась в своем позоре. Рассказала, что любит его, рассказала, как ушли они на Мокеиху за реку, и как там случилась у них первый раз любовь.

Три брата Лесниковых уже вечером пришли к Житьевым и вызвали Николая на улицу.

– Пойдем, прогуляемся, друг! – сказал с угрозой старший. Он него несло перегаром. – Пойдем на Мокеиху сходим, поговорим.

Николай понял, о чем будет разговор, но пошел, словно обреченный.

Он пропустил первый удар, от которого помутилось сознание. Тут же его догнал второй, третий. А дальше он уже потерял способность сопротивляться.

– Что, молодого тела захотел? Любку нашу обрюхатил? Куда она теперь с ребенком? – хрипел старший Лесников.

– Повесить бы тебя, как ты худую собаку, – добавил второй.

– Да мы тебя и так прикончим…

И они принялись пинать лежачего Житьева. И верно, запинали бы в слепой ярости, если бы Житьев в какой-то момент не пришел в себя:

– Остановитесь, – прохрипел он. – Золотом откуплюсь.

Чуть живой, Житьев приполз к дому. Брякнул в двери.

Выскочила Платонида.

– Господи! Николай! Что с тобой!

– Не шуми. Отлежусь. Складка раскатилась, бревнами меня помяло.

Через месяц Николай поднялся.

Любаши в поселке уже не было. Говорили, что мать с братьями отправили ее лечиться в психиатрическую больницу. Скорее всего, ее отправили в город рожать, чтобы избавиться от пересудов.

После больницы она приезжала в Сосновое на пару дней. Ходила по малину.

Лешка тоже в тот день собирал малину и увидел Любашу. Потом они сидели у костра. Любаша выглядела поникшей, словно цветок, который забыли полить. Их было у костра несколько человек.

Любаша все пыталась подвинуться поближе к Лешке, что-то сказать ему. Но так и не решилась сказать или не дали ей. Кто-то говорил потом, что ее увезли в Ленинград.

В это время приехал на участок директор леспромхоза проводить собрание. После пошли к Житьеву обедать. Платонида готовила великолепные борщи.

Ну, выпивают они под борщ, закусывают грибами.

Житьев и говорит:

– Я завтра выхожу в лес.

– Да как же, у тебя ранение плеча? – удивился директор.

– Ранение ранением, а норму я дам.

Директор обрадовался:

– Норму дашь? И этого достаточно.

Уже на другой день Житьев три кубометра нарубил – норму, но устал. Но спустя день свалил, откряжевал четыре кубометра, потом пять… И очень быстро вышел на десять, а потом и на пятнадцать кубов в смену.

Тогда была сталинская прогресивная оплата. Норму сделал – получаешь за норму, скажем, двадцать рублей, две сделал, за первую норму – двадцать рублей, но за вторую уже расценка двойная – сорок рублей, итого уже шестьдесят. За три нормы – уже сто двадцать рублей… А Житьев делал по пять, шесть норм в день. Деньги сумасшедшие получал.

А денег почему-то все время не хватало.

Бывало, в выходной соберет Житьев-старший детей на кровать, обнимет, мамка у печки шебуршит, пироги печет, а он говорит:

– Надо бы проведать дядю Сашу в Лениграде.

– Ой, надо его проведать, надо, – радуется Платонида.

Саша, ее брат, в Ленинграде живет.

– О, там так интересно, музеи, зоопарки, кино, – говорит отец. – Если с огородом управитесь быстро, сенокос поставите, повезу вас в Ленинград.

Платонида от печи:

– Вы уж без меня поезжайте. С Васькой. Не на кого оставить огород, скотину. Я уж если зимой съезжу с кем-нибудь из ребят.

Лад и согласие в доме Житьевых. Тепло, самовар шумит, пирогами из печки пахнет…

Теперь вот мечта появилась: в Ленинград поехать летом.

Дядя Саша в Ленинграде был большим специалистом по водоснабжению. Всю подземку ленинградскую знал, у него было 36 каптерок по Ленинграду. Это – краны, олово, трубы всевозможные, задвижки, гидранты – все у него.

Им очень дорожили в Ленинграде. Он был читающий, умный, грамотный мужик. Он и в институтах налаживал механизмы. А сколько на его руках профессоров умерло в блокаду.

А на Литейном тоже матери двоюродный брат работал в органах. Он был сержантом до войны и поймал шпионку. Она преподавала офицерам немецкий язык. И он ее поймал с какими-то уликами.

Его сразу произвели в офицеры. Так вот, этот двоюродный брат, когда немцы наступали на Ленинград, ехал мимо дяди Саши. Заходит к нему и говорит:

– Сашка, будет страшный голод, вот что я успел для тебя сделать: пятнадцать лошадиных голов оставляю и полмешка риса. Больше я сделать тебе ничего не могу.

Это была осень уже, подмораживало. Дядя Саша эти головы как-то сохранил. Потом по полкружечки тянул каждый день рис. Этот рис помог выживать ему продолжительное время.

Потом он обслуживал военные столовые и сошелся с директором столовой. И, поскольку он обслуживал здесь водоснабжение, ему перепадала иногда какая-то порция похлебки.

А потом он нашел на свалке лошадиную шкуру. И эту шкуру он просушил сначала, потом обработал, потом скоблил, потом резал тоненькой соломкой, долго-долго вываривал, мешая со столярным клеем.

И все это ел. Страшное дело было. Говорит, зубы все вылетели, в голове сплошной шум.

…И вот приезжают Житьевы в Ленинград. Николай берет Лешку и ведет в «Пассаж» примерять костюмы.

Продавщицы вокруг их вьются, тогда продавщицы были настоящие, ленинградские, культурные. Костюмы выносят один за одним. Николай выбирает бостоновый костюм «тройку».

И сапоги у него с немецкого генерала. Тончайшей выделки хром.

Идут Житьевы отец с сыном по Невскому. У старшего сапоги скрипят и сияют, костюм бостоновый «тройка», рубаха белейшая новая. А рядом Лешка в бостоновой тройке, кожаных ботинках.

Идут они, два щеголя по Питеру, прохожие оглядываются на них.

– Хороши!

Идут они прежде в Зоологический музей, где другой двоюродный брат мамкин столяром работает.

– Вот, – говорит отец, – оставляю тебя на попечение родственника. Изучай флору и фауну. А я дня на три отправляюсь по местам боевой славы с однополчанами. – И исчез…

Лишь время спустя понял Лешка, с какими однополчанами встречался отец. Кому возил деньги.

Кто-то рассказал знающий, что Любаша Лесникова жила в Ленинграде, работала крановщицей в порту, дочку воспитывала. Замуж не выходила. Верность хранила единственному, любимому.

– Любовь не картошка, не выкинешь в окошко! – говаривала не раз Платонида Ивановна, которую летел проведывать в деревню Алексей Николаевич Житьев, мастер спорта, призер вооруженных сил, капитан Советской Армии, урожденный поселка Сосновое.

Валька лежал на траве, смотрел на высоко плывущие облака и размышлял. О многом думалось ему. Вот, например, смог ли бы он выжить на природе. Один. Без помощи взрослых.

Валька представил себя сильным и взрослым, представил, как он воюет на фронте вместе с отцом, как они вместе идут в бой, как самолет отца прошивает вражеский снаряд и как Валька спасает его, вытаскивая с немецкой стороны через линию фронта… Потом вместе с отцом возвращаются они в родной дом на берегу полноводной реки, умываются вместе, фыркая под умывальником, и как мама подает им большое махровое полотенце. А рядом с мамой… В этом месте сердце Валькино наполнилось щемящей радостью…

Рядом с мамой была она – Валькина невысказанная любовь – девочка Лариса с распахнутыми небесной голубизны глазами, тяжелой русой косой до пояса и ласковым мягким голосом…

Она жила с Валькой в этом детдоме, они вместе ходили в школу, вместе сидели за обеденным столом, вместе работали на огороде…

Когда она проходила мимо, Валькино сердечко замирало в сладостной истоме. Вальке казалось, что ради нее, ради этой воздушной, неземной девочки он готов совершить самый отчаянный, самый безрассудный поступок вплоть до самопожертвования.

Но об этом не знал никто, тем более сама девочка Лариса. Признаться в любви было выше Валькиных сил.

Но однажды стояли они рядом на школьной линейке, и нечаянно руки их коснулись. Вальку словно пронзило всего электрическим током. Но он не убрал руку. Не убрала и Лариса. Больше того, пальцы их сплелись и согрелись общим теплом.

Всю линейку простояли они рука в руку, словно бы слившись воедино. Валька был на седьмом небе от счастья. Но вот слова у Вальки застревали в горле, когда он пытался поговорить с Ларисой. Так и жил он в своих сладостных мучениях невысказанных чувств. И лишь один человек знал о Валькиных страданиях, и этого человека Валька ждал сегодня у своего костра.

…На угоре в детском доме началось движение, зазвенели голоса, и утренний прохладный воздух наполнился энергичными чудными звуками трофейного немецкого аккордеона. Это играл Виктор Акимович и, вторя голосу аккордеона, пел весь их детдом:

«Ну-ка солнце ярче брызни, Золотыми лучами обжигай! Эй, товарищ, больше жизни! Поспевай, не задерживай, шагай».

Песня звучала согласно и дружно. Валька тоже не удержался, вскочил и принялся маршировать, подхватив песню, которую пели его друзья:

«Чтобы тело и душа были молоды, были молоды! Ты не бойся ни жары и ни холода! Закаляйся, как сталь!»

Козы, овцы, телята и коровы, пасшиеся на лугу, бросили есть траву и недоуменно уставились на своего командира, весело марширующего на лугу и поющего задорную песню. Они тоже, может быть, подхватили бы ее, если бы умели говорить и петь. А с угора катилось дружное:

«Физкультура ура и будь здоров! Когда настанет час бить врагов, Со всех сторон ты их отбивай! Левый край, правый край! Не зевай!»

Скоро зарядка кончилась, дети ушли с улицы, а Валька, приложив козырьком руку ко лбу, стал выглядывать: не бежит ли кто в его сторону от детского дома. И верно, с угора к реке вприпрыжку бежал мальчишка, направляясь в его сторону.

– Колька! Покачев! Я тут! Беги сюда скорее! – Валька радостно запрыгал и замахал призывно руками.

Колька Покачев – ровесник Валькин. Только росточком поменьше, волосы потемнее, глаза с прищуром… Мальчишки, подхватив Валькину котомку, припустили бегом, только засверкали пятки, туда, где к высокому берегу реки подступали густые заросли ивняка.

Валька первым скатился по откосу к реке. Прямо над ним темнел в песчаном берегу вход в землянку, прикрытый спускающимися ветками ивняка, так что постороннему вряд ли можно было отыскать эту ребячью ухоронку.

Отодвинув ветки, ребята проникли внутрь просторной землянки. Если стоять в ней надо было согнувшись, то сидеть и лежать было хорошо и свободно. Стены и потолок были зашиты разнокалиберными досками. По бокам землянки были сделаны лавки и стол, у входа стояла прогоревшая в нескольких местах, но все еще пригодная к делу железная печь буржуйка, должно быть выброшенная рыбаками с катера. Ребята зажгли лучину и уселись на лавки.

Дел в мальчишеском хозяйстве не переделать.

Коля извлек из-под лавки вышитый зеленой каймой кожаный мешок, перетянутый сыромятной кожей, развязал его. Родовой бубен был в его мешке сверху. Коля поднял его над головой, ударил в тугую кожу рукой. Бубен отозвался, но голос его был глухим и неясным.

– Однако отсырел! Вот когда этот бубен согреет женщина в красном халате, тогда он заговорит. Шаман с бубном любую хворь из человека выгонит. Я сам видел.

– Женщина? В красном халате? – удивился Валька, непроизвольно оглядываясь.

– Так у нас огонь называется. Он живой. К нему надо бережно, уважительно относиться, иначе может беда случиться, – отвечал Покачев.

Бубен лег на стол. Вслед за ним из мешка появился на свет охотничий вогульский нож в кожаных ножнах. Коля вытащил сверкнувшую в неверном свете лучины сталь и вздохнул глубоко.

– Этот нож из поколения в поколение передается. Теперь он мой, а я его своему сыну должен передать. Этот нож во всем помощник. И на охоте, и на рыбалке, и в хозяйстве. Но им нельзя пролить кровь другого человека.

– Даже если другой человек хочет тебя убить? – Васька был поражен. – Даже если это Гитлер?

Покачев задумался.

– У нас нет между людьми вражды. У нас всего всем хватает: и земли, и тайги, и оленей. И рыбы в озерах, и муксуна в реках… Надо помогать друг другу, зачем убивать? Так всегда в нашем роду Щуки делалось.

Теперь Валька был озадачен словами друга. Если бы все любили друг друга, помогали, друг другу, то откуда же тогда взялась бы смертельная вражда? Тогда бы не было ни Гитлера, ни Муссолини, тогда бы отцу Валькиному в страшном бою не пришлось бы сложить голову за Родину, за Вальку и маму его, за миллионы таких вот детей, которые сами не в силах себя защитить…

Может быть, вогулы какой-то совершенно другой народ. Не такой, как все?

– Так что же, получается, если ваш род произошел от Щуки, так ваши предки из озера, что ли, вышли? – спросил обескураженный Валька. – Мы же проходили в школе, что все люди от обезьян произошли.

– Так мне дедушка говорил. Мы много, много лет, этого уже никто и не помнит, живем на берегу своего родового озера. Он говорил, что щука нашему роду жизнь дает.

– А разве не олень? – удивился Валька. – Вогулов всегда с оленями изображают. Да еще с собаками.

– Одни рода от горностая произошли, другие от оленя, третьи от куропатки. Наш – от щуки. А вот ты когда-нибудь наш хлеб пробовал?

– Эка невидаль, хлеб он хлеб и есть.

– Не, Валька. Наш хлеб особенный. Он из щучьей икры делается. Я тебя как-нибудь по весне таким хлебом угощу. И щукой нашего приготовления. У нас ведь все без соли готовится.

– Без соли? Без соли невкусно, – усомнился Валька.

– А вот увидишь! – возразил горячо Колька. – Пальчики оближешь! – Он вытряхнул содержимое мешка на стол.

Тут были в основном рыбацкие снасти: лески, крючки, поплавки, поводки.

– Ты меня ухой угостил, я тебя угощу щукой. Я видел, здесь в устье ручья щука мелочь гоняет. Сейчас только снасть сделаю.

Коля принялся терпеливо привязывать к лесам поводки и крючки.

– Я, Валька, все равно вернусь к себе на озеро. Мне сон был, что надо на озеро возвращаться. Родственники ждут. Они пришли на озеро, а там никого. Говорят, ты, Николай, главный теперь в роде Щуки, тебе за озеро ответ держать.

Вот только припасы соберу и пойду. Сначала на лодке поплыву, потом тайгой пойду. Нельзя, чтобы наше озеро осталось без хозяина. Я чум поставлю, олешек заведу, собак. Потом женюсь, детей стану растить… Хочешь, пойдем со мной! Два чума рядом будет. Вместе станем рыбу ловить, куницу добывать, соболя… Тебе жену высватаем, – совсем как взрослый заговорил маленький Покачев.

– Мне, Коля, навсегда нельзя. Я маму жду, – удрученно отвечал Валька, опустив русую головушку. – И еще почему, ты знаешь!

– Я тебя понимаю, тебе насовсем нельзя. Но ты ко мне будешь приезжать в гости!

– На оленях, – оживился Валька. – Или на собаках.

– Я тебя на собачьей упряжке приеду встречать.

– А как ты узнаешь, что я еду? Ведь в стойбище почты нет. Кто телеграмму доставит?

– К тому времени у нас будут рации. Я видел у геологов. В такую черную трубочку говоришь, а слышно за сто километров…

Теперь Валька вытащил из-под своей лавки деревянную шкатулку. Здесь хранилось самое сокровенное его достояние. Фотокарточка отца с фронта. Валькин отец. Высокий, плечистый, в кожаной летной куртке, кожаном шлеме с летными очками и планшетом в руках. Глаза с веселым прищуром. Знакомые ямочки на щеках. На обратной стороне надпись: «Моим дорогим и любимым: сыну Вальке и жене Надюше. Вернусь с Победой!»

На другой фотокарточке они были сняты все вместе: Валька в валенках с блестящими калошами, матросском костюмчике сидел на руках у отца и рядом мама – коса короной, глаза лучатся счастьем и теплом. Здесь было несколько писем отца с фронта и письмо мамы с казенным фиолетовым штампом «Проверено цензурой». Валька развернул последнее: «Здравствуй, дорогой сыночек! Верю, что ты у меня сильный и самостоятельный мальчик, что ты достойно перенесешь эту вынужденную разлуку.

Я верю, что справедливость восторжествует, и скоро мы будем вместе. Главное в нашей жизни, милый Валенька, не утратить веру в добро и справедливость. Ради этого наш папа, как и миллионы других отцов, сложил свою голову на этой жестокой войне…

Учись лучше, будь твердым и смелым и не бойся смотреть правде в глаза…» Валькина мама жила с отцом всего каких-то три года. Но каких! Это время было для них счастливым, определившим всю дальнейшую судьбу.

Надежда Петровна Уралова пронесла любовь к своему мужу через всю жизнь и всю жизнь хранила верность ему. В последнее время она работала заведующей детским садом поселка лесопромышленников. Она по-прежнему была стройна и красива, и многие мужчины подолгу останавливали на ней взгляды.

Валька видел, что к ним в дом не раз приходил человек в полувоенной форме с недобрыми вороватыми глазами. Мальчишка слышал, что они о чем-то напряженно разговаривают с мамой в прихожей, и каждый раз этот недобрый мужчина уходил раздосадованный, громко хлопая дверями.

Однажды летом они выехали вместе со всем детским садом на дачу. Место было прекрасное: река, сосновый бор с целительным воздухом, парное молоко прямо с фермы. Детишки хорошели на глазах. И тут произошла досадная история. Некоторых ребятишек, видимо от перемены питания, пронесло.

Дня два поили их рисовым отваром, и напасть эта отступила. Что тут скажешь? Дело-то обычное. Однако не все так думали. Поздно вечером к воротам лагеря приехала машина «черный ворон», и Валькину мать увели хмурые люди в черных плащах.

Васька даже не успел сказать ей слова. А потом всю ночь в кабинете Надежды Ураловой был обыск. Искали, как прошел слух, отраву, с помощью которой враг народа Уралова пыталась отравить пролетарских детей.

Вот уже год живет Валька в Погореловском детском доме, веря и надеясь на скорую встречу с мамой. А ее все нет и нет.

…Валька бережно уложил на дно коробки письма, достал со дна ее чистый тетрадный лист, деревянную ручку с пером и чернильницу непроливайку, переменил лучину и задумался. «Надо быть твердым и смелым», надо защищать маму, надо отстаивать справедливость. Но как? Он прикусил от старания язык и вывел на листе первую строчку:

«Дорогой товарищ Сталин! Пишет Вам пионер Валентин Уралов».

Дальше пошло легче.

«Я живу сейчас в Погореловском детском доме, мы живем хорошо, но я сильно скучаю, потому что мою маму Уралову Надежду Петровну забрали в тюрьму, потому что она хотела отравить детей. Товарищ Сталин! Я даю вам честное пионерское слово, что это неправда. Просто ребята наелись зеленых ягод и запоносили. Я им не давал ягоды есть, но разве за всеми уследишь. Моя мама самая добрая и самая лучшая. Во время войны она едва не умерла с голода, потому что делила свой паек с детьми, которых привезли в Сибирь из блокадного Ленинграда. Пожалуйста, помогите мне, товарищ Сталин, добиться правды и вернуть домой маму. Валентин Уралов, пионер».

Валька свернул листок вдвое, заложил его в конверт, на котором четко вывел адрес: «Москва. Кремль. Товарищу Сталину».

Васька достал второй лист и, собравшись с духом, написал: «Погореловский детский дом. Ларисе Жарковой».

Как не хватает Вальке сейчас смелости хотя бы на бумаге рассказать о том, как влечет его к этой девочке. Как начинает сладко волноваться сердце, лишь заслышит он ее шаги на лестнице, как не в силах он отвести глаз от нее, как страдает, когда не видит ее долго. Зашел с улицы Колька Покачев, сел на лавку и с сочувствием посмотрел на друга.

– Хочешь я тебе помогу. Чтобы девушка на тебя обратила внимание, нужно попросить об этом между кочек живущую.

– Кого-кого? – не понял Валька.

– Вот ее. – Колька вытащил из кармана тряпицу и развернул. На ладони сидела лягушка. Самая обыкновенная лягушка.

– И как ее надо просить? – опешил Валька.

– «Между кочек живущая» считается у нас священным существом. Она всегда влюбленным помогает. Ее косточки нужно зашить в рукав и коснуться рукавом любимого человека.

– Нет, Колька. У нас в этом деле лягушка не помогает. В наших сказках на лягушках женятся… – ответил Валька с сожалением. – Уж я попробую сам.

…Покачев ушел, а Валька терпеливо склонился над тетрадным листом, шмыгая носом и поправляя лучину, пока не появились на листе эти три волшебные слова, давшиеся Вальке с таким трудом:

«Я люблю тебя, Лара!»

Мальчик бережно свернул листок в трубочку, достал из-под лавки заготовленную бутылку и опустил в нее письмо. Потом он залил горлышко прихваченным на почте сургучом. Первый конверт с письмом товарищу Сталину Валька отнесет на почту. А это послание, где открыты самые сокровенные чувства, про которые знает лишь он да его друг Покачев, будет хранить зеленая бутылка, которая отправится по реке, может быть, до самого Северного Ледовитого океана, где плавают на льдинах усатые моржи да бродят в снегах белые медведи.

Там, под сиянием сумрачных небес, будет замерзать во льдах его чувство, а, может быть, оно станет таким сильным, что растопит льды, и здесь, на диком Севере, зацветут сады и вырастут новые сказочные города, где не будет места человеческой несправедливости, злу и насилию. Где только дружба и любовь, где только верность и взаимовыручка будут жить в человеческом сообществе.

Валька вывалился из землянки на приплесок реки. Она катила поток, теряясь в мареве жаркого дня. Колька Покачев рыбачил с лодки, привязав ее к шестам, воткнутым глубоко в илистое дно. Высоко в небе кружили черные вороны, распластав крылья. Воздушным потоком, поднимавшимся от реки, их выносило все выше и выше в безбрежную синеву неба.

Валька размахнулся и бросил в темную рябь реки заветную бутылку. Бутылку подхватило течением, и скоро пропала она вдали, слившись с водами великой реки. Вальке сразу стало легко на душе. Он поднялся по обрыву на берег и припустил догонять ушедшее далеко по берегу стадо.

Четверг – день политической грамотности. Все воспитанники детдома собирались в актовом зале, и кто-то один делал доклад о текущей политической обстановке. Сегодня докладчиком был Покачев.

Накануне он целый день сидел в библиотеке, читая газеты.

– Ну, что, Коля, вы скажете нам о событиях в мире? – спрашивал Виктор Акимович.

– Империалисты бряцают оружием, Виктор Акимович. Очень сильно бряцают. – Озабоченно доложил Покачев. – Американцы взорвали водородную бомбу. Они хотят запугать всех, чтобы народы мира поступали так, как захотят того американцы. Но народы мира не хотят танцевать под американскую дудку. Растет освободительное движение в Африке.

– Молодец, Коля, – похвалил Покачева Виктор Акимович, и мальчик расцвел.

– Ты хорошо подготовился к политзанятиям. Продолжай.

– Народ Северной Кореи дает отпор американским агрессорам. Корейские летчики с помощью своих китайских братьев сбили пять американских летающих крепостей Б-52. Очень метко стреляют наши корейские товарищи, Виктор Акимович!

– Хорошо, Коля. Садись, – ласково посадил Покачева Виктор Акимович.

– А теперь давайте-ка подумаем, ребята, почему в мире столько зла. Почему одни стремятся все время пугать других, да и не только пугать, но применять насилие: стрелять, бомбить, готовить такое ужасное оружие, которое способно уничтожить все живое на планете? – Ребята задумались.

– Они хотят завладеть всеми богатствами мира! – догадался Валька.

– Правильно, Уралов. В том мире, где на нас точат ножи, там царит власть золота, денег, наживы. Все, что там ни делается, всем заправляет этот желтый дьявол – золото. И он лишает людей смысла жизни, потому что деньги, материальные богатства не могут человека сделать счастливым.

– Но как же без денег жить? – спросил Валька.

– Правильно, Валентин. Без денег пока нельзя. Деньги – это кровь экономики, инструмент для организации производства и всего государственного механизма.

Если деньги используются как инструмент для организации производства, жизни общества – это благородная задача денег. Если они удовлетворяют потребности человека, кормят, одевают его – это тоже хорошо, но если деньги становятся основной целью человеческой жизни – это беда.

– Так в чем тогда счастье-то? – спросил кто-то.

– Счастье, ребята, в том, чтобы быть свободным от жадности, зависти, корыстолюбия. Эти страшные качества разрушают человека, делают его глубоко несчастным, хотя он этого может и не замечать.

А счастье, ребята, в общении и любви друг к другу, взаимопомощи и поддержке. Счастье в том, что мы живем в такой стране, где для вас открыты все пути. Где деньги не играют решающей роли. Если ты заболел – тебя будут лечить бесплатно, если ты хочешь учиться – учись, никто с тебя за это не спросит денег.

– Вот кем ты хочешь стать, Уралов?

– Я хочу быть инженером в деревне, чтобы облегчить труд на земле.

– Я рад за тебя, Валя. А ты, Коля Покачев?

– Я хочу стать доктором. Хочу лечить зверей, птиц, рыб. Хочу, чтобы не только люди, но все, кто живет с нами рядом, никогда не болели. А еще хочу быть учителем, чтобы учить детей в стойбищах. Я еще окончательно не решил.

– Это очень благородное занятие, Коля. И то и другое. И мы поможем тебе стать таким либо доктором, либо учителем…

Ребята расходились в приподнятом настроении. Мечталось высоко и радостно…

…До ужина было еще время, в хорошем расположении духа отправился Валька погулять и заглянул на задворки детского дома. Там слышно было сдержанное сопение и звон монет. Не все были на занятиях, кто-то из старших затеял игру в деньги.

…На кону стояло больше рубля. Кон – черта, отведенная на земле. На черте стопкой монеты. Кто больше поставит, тот первым и бьет. Бить надо свинцовой лепешкой с расстояния метра в три.

Когда Ленька Кропачев, долговязый конопатый парень лет пятнадцати, наклонялся с битой в руке, то казалось, что он чуть-чуть не дотягивается рукой до кона. Такому бить полдела, промахнуться трудно.

Раз! И стопка монет опрокинута. Один десятюнчик лежит кверху орлом. Ленька тут же его в карман отправил. Ударил битой по остальным, сразу несколько монет перевернулось. Так до остальных очередь и не дошла, все деньги у Леньки в кармане.

– Ну что, пацаны, – загоготал Ленька. – Есть еще желающие поддержать голодающих… – Денег больше ни у кого, кто играл, не было. Да и откуда возьмутся они у безотцовщины… Все, что было заработано на сдаче макулатуры и металлолома, или проиграно Леньке, или потрачено на сладости.

Ленька Кропачев по прозвищу Клоп с дружком своим Андрюшкой Чеканом держат в детдоме негласное первенство. Андрюха кидал двухпудовые гири, как резиновые мячики.

Но, несмотря на свою силу, Андрюха у Кропачева был в подручных. Они уже и в деревню ходили на гулянки, и курили тайком от взрослых, не стесняясь малышни.

– О, почти трояк! – пересчитал куражисто Ленька выигранную мелочь. Маленькие игроки понуро хлюпали носами. Все же жалко было проигранных денег, добытых с таким трудом. А Ленька все не унимался.

– Хватит на папиросы и на пряники. Вот пойдем мы с Андрюхой на беседу в деревню, папиросы в зубы, кепки на ухо, пряники в кульке – все девчонки наши будут.

– А зачем вам девок пряниками кормить, дали бы лучше нам! На наши деньги-то, – промолвил кто-то из салажат.

– Были ваши, стали наши. А насчет девок-то вам, салапетам, не понять. Вам еще об этом и думать рано.

Валька участия в игре не принимал. На задворки забрел ради любопытства, да и засмотрелся, как играют другие.

Леньку Кропачева он не любил. Какой-то он был не настоящий, в разговорах и поступках подленький. С младшими разговаривал сквозь зубы, пренебрежительно. Андрюху Чекана на словах хвалил и возносил, а за его спиной плевался. Перед учителями и старшими заискивал…

Валька знал, что Кропачев заглядывается на Ларису Жаркову, что и пряниками ее угощал, и пытался по дороге из школы остаться с Ларисой наедине. Только вот Лариса, это знали все, от Леньки всякий раз отворачивалась, убегала. И это обстоятельство, видимо, Ленькиному самолюбию не давало покоя.

И язык у Леньки был поганый. Мог обидеть ни за что ни про что.

Ленька окинул взглядом ребятишек, заметил Вальку и вдруг дурашливо оскалился.

– Вот Лариска Жаркова и та за пряники не откажет. Любого полюбить согласна. Валька знает!

Кровь ударила Вальке в голову. Словно пружина сработала внутри его тела. Он в полете ударил головой в Ленькин живот и поверг наглеца на землю. В следующее мгновение он уже сидел верхом на извивающемся противнике и лупил его кулаками.

– Гад! Фашист проклятый! – хрипел Валька. – Я тебе язык вырву!

Испуг парализовал Леньку. В глазах его был ужас. И Ленька завизжал, как поросенок, которого собрались резать. Этот истошный визг отрезвил Вальку. Он хотел было оставить поверженного врага, как тут почувствовал, что сильная рука оторвала его от противника, подняла в воздух.

Валька уже не хватал ногами землю, его, словно нашкодившего щенка, трепали за шиворот из стороны в сторону. Но Валька сумел зацепиться ногами за невидимого противника и вырваться из его клешней.

Перед ним стоял ухмыляющийся Андрюха Чекан. Валька опустил голову и бросился на нового врага. Однако силы были слишком неравные. Андрюха перехватил парнишку и бросил на землю… Что творилось в этот миг в груди у Вальки, передать невозможно.

Валька вскочил и бросился бежать, куда глядят глаза. Он летел во весь опор, боясь, что сердце его сейчас выскочит из груди, но не от напряжения, а от жестокой обиды. И нужно было как-то унять эту боль, охватившую все Валькино существо, убежать, умчаться от нее, или совершить сейчас что-то такое, что бы смыло с него и со всего окружающего мира эту ужасающую несправедливость, невозможность защитить и отстоять самое для него дорогое…

Дети сразу поняли, что с их товарищем произошло что-то из ряда вон выходящее и что дальше может случиться непоправимое. Они бросились за Валькой вдогонку, пытаясь остановить его, удержать. Но догнать Вальку было невозможно.

Тут небо над миром раскололось, блеснули молнии такие огромные и страшные, что казались они корнями гигантских деревьев, выдернутых невиданной силой из земли. Следом ударил оглушающий, раскатистый гром, тут же на землю обрушился ливень, и в потоках его скрылся мир: и белая церковь, похожая на Ноев ковчег, наполненный перепуганными детьми, и берег реки, и дальние кряжи вековой тайги, и белая рубашонка мальчишки, для которого в один миг ушла из-под ног земля.

Кто-то из ребятишек бросился в деревянный флигелек директора. Виктор Акимович понял все без лишних слов. Превозмогая себя, он не шагал, а буквально летел к скотному двору, не чувствуя бьющих по телу плетей дождя.

Он быстро оседлал Серка и помчался во весь опор по речному наволоку, пытаясь оглядеть в темных лугах белую рубашонку мальчишки. Какое-то время показалось ему, что видит он в бурунах взыгравшей стремительно реки белое пятно. Кинулся было к берегу, но пропало виденье за пеленой дождя.

…Гроза, ворча и громыхая, медленно уходила за таежные кряжи. В парке у церкви меж стволами деревьев летали, как призраки, светящиеся неземным светом шаровые молнии. Глядя в окна, дети видели, как взрываются они словно бомбы, и долго после каждого взрыва плыло в глазах негативное отражение мира.

А в доме том, забившись в темный уголок, тихо плакала голубоглазая девочка Лариса.

Всю ночь в окнах директора не гас свет. Виктор Акимович не спал, ходил по комнате, время от времени останавливаясь у буфета, наливая из графина в стакан водки, и снова мерил покалеченной ногой пространство…

Наутро выяснилось, что еще одного человека недосчитался детдом. На утреннем построении не оказалось и Коли Покачева.

Только к ночи успокоилась река, взбаламученная небывалой грозой. Усмирились ее буруны, спрятали под воду белые бараньи шапки, вышла на небо полночная луна и осветила мир призрачным неживым светом.

Где-то на разливах кричала с протяжной тоской, леденя душу, тревожная птица выпь, утки крякали настороженно, прислушиваясь в полудреме, не пробирается ли болотными кочками в поисках добычи лисовин. Глубоко по ямам забилась рыба, напуганная бурей и грозой, не вышел на разбой даже ночной хищник невозмутимый сом. А в землянке, вырытой ребятами в обрыве, метался в горячечном бреду Валька.

И виделось ему, что бредет он тайными тропами, преодолевает непроходимые болота, горные перевалы, укрытые снегами, и оказывается наконец в удивительной стране, наполненной ласковым теплым светом, где цветут удивительные деревья, а на ветвях их порхают радужные птицы, поющие нежными голосами. Звонкие ручьи там полны меда, а говорливые реки полны парного молока…

Валька шагает этим чудным цветущим садом, вздыхая ароматы невиданных цветов. И вдруг останавливает его голос такой родной и близкий.

– Валя! Валенька! Иди скорее сюда! – Валька оборачивается и видит, что к нему протягивает руки его мама, а рядом с нею отец, радостный и улыбчивый с веселым прищуром глаз… А рядом с ними его девочка, любимая его девочка, голубоглазая Лара. Она берет его за руку, и все они устремляются по воздушным дорогам этой чудесной страны…

– Это страна счастья, сынок, – говорит ему ласково отец. – Здесь нет вражды, нет злобы и обид, здесь все любят и уважают друг друга. Здесь царство мира, согласия и дружбы…

…Коля Покачев знал, что Уралов должен быть в их землянке. Кому-то постороннему найти друга будет невозможно.

Как только стемнело, он отправился к Иртышу. Его не пугали ни леденящий хохот филина в парке, ни крики тревожной птицы выпи, ни холод сырой травы. Колька привык жить в природе, так же как человек привыкает к своему дому или квартире.

Лунный свет, проникавший в землянку, закрыла тень маленького человека, но Валька уже не увидел спешащего на помощь друга. Он был уже весь в этом волшебном горячечном полете. Губы его были сухи, на лбу выступила холодная испарина, руки нервно теребили ворот рубахи на груди.

Валька задыхался.

Колька действовал быстро. Он затопил буржуйку, сразу же наполнившую теплом их маленькое убежище, достал из мешка бубен и стал греть его. Скоро бубен подсох, и туго натянутая кожа его загудела.

Колька, как заправский шаман, поднял бубен над головой и ударил в него пальцами, извлекая рокочущие звуки. И в унисон этому рокочущему звуку бубна горловым голосом Колька затянул заунывную древнюю песню без слов.

Все быстрее выбивали пальцы рокочущий звуки бубна, все быстрее вторило ему горловое пение Кольки, словно и не мальчик был это, а великий шаман из рода Щуки, который знает такие сокровенные таинства бытия и космоса, которые даны лишь очень немногим на этой земле.

Все быстрее ритм, все быстрее движения Колькиного худого тельца, все выше и пронзительнее звуки, клокочущие в горле маленького человека.

Казалось, что душа и тело разделились, нет преград и расстояний, нет невозможного. И только звук бубна, ставший уже таким далеким, что рокот его еле слышен и тоньше комариного писка, но голос тот волнует, зовет вернуться обратно на землю, напоминая о незавершенных на земле делах…

…Утро было светлым, промытым дождями, очищенным грозой.

Валька открыл глаза, чувствуя в теле необычайную легкость. Он словно забыл весь ужас вчерашнего дня, свершившейся драмы на задворках детдома. Он вскочил на ноги, но его кинуло к стенке, ноги были слабы и предательски дрожали.

В это время в проеме землянки появился Колька с дымящимся котелком в руке.

– Сейчас я тебя буду поить травами, чтобы к тебе вернулись силы. Меня этому учил дедушка. Он много знал всяких целебных трав, и я от него учился.

Валька с благодарностью принял из рук товарища кружку с зельем. Напиток был горьким и противным, но с каждым глотком по телу разливалась волнами энергия, и кровь закипала по жилам. Валька остановился, перевел дыхание, взглянул на Покачева и твердо сказал:

– Ты как хочешь, Колька, но я обратно не вернусь. И если вернусь, то не сейчас, а когда стану сильным и смелым, как отец. Я уйду с тобой на поиски твоего родового озера! Ты-то не передумал?

– Я готов хоть сейчас, – отвечал Колька, и лицо его озарилось на мгновение радостью, но тут же забота пролегла складкой меж бровей…

– Нужно оставить ребятам и Виктору Акимовичу письмо, что мы живы и что мы обязательно вернемся. Они переживают за нас, Виктор Акимович, тот всю ночь не спал, а с утра опять оседлал Серка и отправился на поиски. Я слышал, он рыбакам в колхоз звонил, будут неводом тралить, нас искать…

Валька при этих словах встрепенулся, и на глаза его навернулись непрошеные слезы. Но он пересилил себя.

– Решено так решено! Достань, Коля, мою коробку из-под лавки, я напишу им. А ты незаметно отнесешь и бросишь в почтовый ящик.

Не прошло и полутора часов, как письмо было написано и доставлено, вещи собраны и уложены в лодке. Колька принес еще и железную буржуйку из землянки и тоже примостил ее на железном листе, оборудовав камбуз.

Мальчишки налегли дружно на весла, отталкиваясь от берега, и скоро их утлый челн, возвращенный к жизни трудами из брошенной плотоводами прохудившейся лодки, качался на волнах. До свидания, детдом! До свидания, дорогой Виктор Акимович! Прощайте, ребята, с которыми сдружились и сроднились за эти два года. Прощайте, тетка Окулина, кормилица и поилица…

Прощай, мерин Серко и все обитатели детдомовского подворья… Прощай, невысказанная Валькина любовь, неземная девочка Лариса! Валька вернется к тебе сильным и непобедимым!

– Глянь, мужики, к нам подмога прибилась! – крикнул высокий костистый мужик, вышедший из рыбного склада и увидевший уткнувшуюся в берег лодку, на которой крепко спали мальчишки.

Неспешно вываливались из рыбацкого домика заспанные мужики, закуривали папиросы, разглядывая нежданных гостей.

Утро выпало с тихим дождичком и густым туманом. Река была рядом, но ее не было видно – весь утренний мир поглотил этот молочный туман. И только вытащенный на берег красный бакен, рыбацкий стол под навесом с приклеившимися перламутровыми рыбьими чешуйками, да керосиновый фонарь под железным абажуром придавали миру некоторую реальность. Да слышно было, как дышит река неуловимым движением вод.

Валька и Колька спали сладким сном. Они плыли уже третьи сутки и сильно устали. Картины проплывающих мимо берегов не отличалась большим разнообразием.

Редкие убогие поселения, склады древесины с затонами, где формировали сплавщики длинные плоты для транспортировки их по реке.

Однажды, ближе к ночи, попался им встречный пассажирский теплоход весь в сиянии огней, из радиорубки его неслась музыка, а на верхней палубе парень с девушкой танцевали вальс. Пароход, шлепая плицами по воде, исчез, как видение, за излучиной реки, и ребята долго еще завороженно глядели ему вслед, думая каждый о своем. Ждали слияния рек. По их расчетам это место должно было появиться с часу на час.

Все ближе подступали к берегам с правого борта густые кедрачи, с левого простирались широко заливные поймы, «соры», на которых нагуливала к зиме жир сорная рыба: язь, плотва, щука… Потом природа стала зримо менять свой характер, лиственные леса уступали место хвойным, все чаще степные просторы сменялись гигантскими болотами с чахлой растительностью…

Малые реки, впадающие в реку, несли с собою темные болотные воды. Менялись краски ночного неба, оно уже не было похоже на темный бархат, на котором зажигались яркие крупные звезды. Небо теперь и самой глухой ночью было сумеречно светло.

Однажды ночью почувствовали ребята дыхание самого Ледовитого океана, лодка ночью покрылась инеем, который растаял только по утру… Этой ночью ребята не сомкнули глаз, стараясь как можно дальше продвинуться по намеченному маршруту.

Покачев считал, что после слияния рек нужно пройти еще километров пятьдесят, а потом уже углубляться по правому берегу в тайгу, чтобы выйти к своему родовому озеру.

Первым открыл глаза Колька. Он увидел проступивший в тумане ветхий сарай на берегу, где ютилась рыбацкая артель, горы деревянных ящиков, залепленных рыбьей чешуей, большие просмоленные лодки на берегу, развешанные на колах вдоль реки неводы с большими деревянными поплавками.

– Давайте, гости дорогие, к нашему шалашу! – У лодки стоял высокий, заросший щетиной мужик и приветливо улыбался.

Горел костер на берегу, фыркал на огне большой закопченный чайник, на стол, сколоченный из нестроганных досок, принесли огромное блюдо с холодной вечерней ухой, уже схватившейся, как студень. Колька растолкал друга, и они с опаской сошли на берег.

Рыбаки выдали им ложки, усадили за стол, но есть не начинали.

– Где-то там Костюшка с девками хороводится? С вечера – гармошку в рюкзак и ускакал верхами в деревню, – озабоченно проговорил старый рыбак с лицом, похожим на печеную картошку.

– Вернется твой Костюшка. Это настоящий рыбак. И погулять не промах, и порядок знает, – успокоил его высокий рыбак, как поняли ребята, главный в артели.

В тумане послышался глухой стук копыт и тихое ржание.

– Во, что я говорил, – довольно подытожил артельщик.

Из тумана выплыла сначала голова гнедой кобылы, потом над нею показалось довольное лицо Костюшки с запутавшейся в русых кудрях сенной трухой.

Рыбаки понимающе хохотнули и принялись хлебать уху, держа под ложками ломти ржаного хлеба.

…Уха была необычайно вкусна, но все же артельщики хлебали ее без особого аппетита, видимо, уже приелась за сезон, но чай со смородиновым листом пили с чувством. Скоро задымились папиросы и самокрутки, и старший артельщик по фамилии Вихрев поинтересовался деликатно:

– Куда, ребятки, путь держите?

Отвечал Валька.

– Плывем на каникулы на озеро Шаман. Слыхали, небось? Там у Кольки Покачева родовое озеро.

– Шаман? Далеко, однако. Надо тайгой да болотами недели две идти. Глухое место. Не зная троп, долго ли заблудиться?

Артельщики качали головами.

– Оставайтесь-ка лучше с нами, – предложил старший артельщик Вихрев. – А то у нас хозяйство некому вести. Да скоро уж и путина, муксун пойдет, заработать можно хорошо. Вся-ко и денежка к школе пригодится…

Колька глянул на друга и уверенно отвечал:

– Спасибо вам, дяденьки. Однако нельзя нам оставаться. Озеро ждет.

Рыбаки уважительно посмотрели на Кольку.

– Ну, тогда погостите, припасы в дорогу сделайте. Вот сегодня туман рассеется, так с нами на тоню сходите, рыбки хорошей в дорогу возьмете, – рассудил старший артельщик.

Ребята с радостью согласились.

– А до слияния рек далеко? – взволнованно спросил Валька.

– Рукой подать. Сегодня туда и пойдем. Особое это, ребятки, место, былинное, сколько про него легенд да сказок в народе живет – не переслушать.

Костюшка, молчавший до сих пор, оставил кружку и кивнул на старого рыбака с лицом, похожим на печеную картошку.

– Вы Каева вечером попросите, он вам расскажет. И мы послушаем за компанию.

Каев согласно склонил голову.

– Ну, с Богом! – подал решительный голос бригадир. Артельщики поднялись из-за стола, раскатывая голенища сапог. Туман все еще укрывал мир. Но рыбаки погрузились в лодки и поплыли от берега в сплошном молоке. Как они угадывали направление, понять было трудно. Но артельщики гребли уверенно, и лодки ходко скользили по воде. Через час подул легкий ветерок, и туман начал рассеиваться.

– Подходим, – сообщил доверительно Костюшка ребятам. – Смотрите внимательно. Вот чудо, так чудо.

Ветерок окончательно сорвал с реки туманную занавесь, и взору детей открылась величественная картина. Две могучие реки несли свои потоки навстречу друг другу. Одна несла желтые воды, другая – голубые.

Вот берега распахнулись, разбежались по сторонам, и два потока, ударившись друг о друга по касательной, подняли бурун и еще какое-то время бежали рядом, не желая уступать друг другу главенства. И уже в одной реке, в одних берегах бежали не смешиваясь два потока – желтый и голубой.

– Ничего, обнюхаются, приноровятся друг к дружке и скоро станут одной рекой, – сказал раздумчиво Каев. – Так вот и в семейной жизни бывает. Муж да жена – одна сатана!

И тут Колька взволнованно ахнул:

– Валька, смотри сюда! – Покачев даже привстал от волнения. – Рыбий Дед!

– Где, где, Колька?

– Да вот же. На высоком-то берегу. С носом.

И верно, на высоком берегу стояла высеченная из дерева фигура старика с неестественно длинным носом. Таким длинным, что нос этот скорее походил на хобот. Вальку рассмешил деревянный идол. Но Покачев не заметил иронии.

– Это у него потому такой нос, что этим носом он рыбу к берегу притягивает. Теперь-то уж точно будет удача.

…Невод выметывали на противоположную сторону. Он охватил едва ли не полкилометра русла и речной поймы. Одну сторону невода тащили веревками с помощью артельной кобылы, на которой приехал к берегу рыбак, другую – осиливали сами.

– Навались! – командовал старший артельщик Вихрев.

– Раз-два, взяли!

Жилы на шеях у рыбаков напряглись, лица покраснели, упиралась артель во все человеческие и одну лошадиную силу, и невод, обозначенный цепочкой пляшущих на воде поплавков, нехотя стал продвигаться к берегу.

– А ну, ребятушки, взяли, – подбадривал Вихрев. – Идет родимый, идет.

Каев, сидевший в лодке на чупе невода, заволновался.

– Стенки, стенки держите, не дайте уйти! С рыбой будем!

Веревки вышли на берег, теперь выводили крылья невода. Уже сейчас видно было, что рыбы попало изрядно, еще до берега было далеко, а чупа уже вскипала бурунами, и поплавки бешено плясали на воде и вовсе уходили под воду. Валька с Колькой тащили невод наравне со всеми, загораясь все больше и больше рыбацким азартом и предчувствием небывалого улова.

Вот уже вышли на берег и стенки невода, в воде оставалась одна чупа, буквально кипевшая рыбой. Лошадь перезапрягли в телегу, подогнали к самой воде. Два рыбака с черпаками на длинных ручках зашли в воду и стали вычерпывать добычу, сгружая в телегу.

Пятнистые щуки извивались, как змеи, бронзовые крупные караси с тяжелым стуком падали на дно телеги, серебристые с синим отливом благородные муксуны мощно бились в сетках черпаков, тут же были и стерлядки, похожие хребтами на плотницкие пилы. Радостный подъем царил среди артельщиков. Скоро телега была полна.

Стали заполнять и привезенные со склада ящики, одну лодку завалили рыбой чуть ли не вровень бортов, а рыбы, казалось, в чупе все не убывало. В самом конце ее билось что-то несуразно большое, и азарт разжигал рыбаков.

Наконец, Костюшка не выдержал и коршуном бросился прямо в разверзнутую пасть чупы. Вода вскипела, завязалась борьба между молодым и сильным рыбаком и кем-то, пока еще невидимым и лишь угадываемым по силе, с какой свивал он рыбацкую снасть.

Костюшка все же не устоял на ногах, в какое-то мгновение он ушел под воду с головой, но тут же вынырнул и выдохнул хрипло:

– Держу! – Он уперся ногами в дно, подтаскивая к берегу добычу, но через мгновение полетел с ног. В воздухе мелькнул огромный косой хвост.

– Осетр! – Несколько человек выкрикнули разом это слово, как заклинание, и повалились на Костюшку и бьющуюся под ним огромную рыбину.

…Домой возвращались уставшие и тихие. Часть рыбаков ушла пешком. Покачев шептал слова благодарности Обскому Деду, пославшему богатый улов. Вихрев рассказывал:

– Был у нас в прежние времена, когда я на Мариинке служил, это на реке Шексне, что в Волгу впадает, один рыбак. Как звали-то по-христиански, так я уж не помню. А прозвище зацепилось: Пузырь. Тот Пузырь промышлял белугой. А знаете, какая это рыба? Бывало, по тонне весом попадалась.

Ребята слушали и не знали: верить рыбаку или нет. Как такую рыбу представить? Она, наверное, с лодку будет.

– Так вот, ребята. Изымает он белугу, пропустит ей под жабры веревку и катит на ней, как на самоходном катере аж до города Череповца… Да и продаст там ее по большой цене. Потом до дому на тройке прикатит пьяный, с дорогим вином, в обновах. За неделю спустит заработок и снова на ловлю едет.

Одинова такую поймал, что она дорогой задурила, да и разнесла Пузыреву лодку в щепки. А у него веревка к ноге привязана была и утянула, сказывали, белужина Пузыря к себе в пучину. С тех пор никто его и не видывал.

Ребята не нашлись, что ответить. Молчали до самого рыбацкого стана, переживая впечатления дня. Вечером варили стерляжью уху, готовили малосолого муксуна.

Старший артельщик Алексей Вихрев принес из сарая припрятанную бутылку спирта.

– Давайте-ка выпьем мы за нашу артель, – сказал он, поднимая кружку. – Не зря говорят: «Дружно – не грузно, а врозь – хоть брось!» Этакую работу сегодня свернули.

– Да уж, – поддержал Каев. – Артельная каша гуще кипит.

– Выпьем, братцы, и за наших гостей, – продолжал бригадир. – Это они нам удачу такую принесли. Пол месячного плана взяли. Один осетр на два пуда потянул… Так пусть же и им во всем сопутствует удача!

Стукнулись кружками, крякнули и долго, до седьмого пота стучали ложками по блюду, вылавливая расплавленное золото стерляжьего жира. После чая, разморенно закурив, повернулись к Каеву.

– Ну, что, дедко, скажи-ко ребятишкам сказку. Мы тоже давно уж от тебя сказок-то не слушали.

Каев не отказывался. Наоборот, видимо, ему нравилось сказывать истории рыбакам.

– Ну, что, – откашлявшись начал он, – расскажу про наши великие реки… Сказки сказывать – не дрова рубить. Слушайте.

У каждой птицы свое гнездо, у каждого человека своя малая родина. А как же без родины реке быть? Не бывает без родины даже больших рек…

…Тихо над рыбацким станом. Чайки, накричавшись за день, угомонились в речных протоках, лишь изредка доносились с реки глухие удары, то крупная рыба выходила на промысел, ударами хвоста глушила задремавшую молодь. Стреноженная рыбацкая лошадь топала в росных лугах да хрустела травою.

Старик замолчал. Полночные звезды густо сияли на небе, пора было ночевать… Мальчишки, убаюканные красивой сказкой, уже клевали носами. Рыбаки потянулись в сарай, только за столом под навесом оставались еще старший артельщик Вихрев да старый рыбак Каев. Уже засыпая, Валька слышал, как старший артельщик рассказывал Каеву.

– Разведка боем, дядя Саша, – это когда тебя посылают на верную смерть. У тебя отбирают все документы, награды, знаки различия. И ты идешь в открытую, а тебя противник изо всех огневых средств лупит, так, что небесам тошно. Вот мы и пошли. Нас было двести человек отобрано, а вернулось только семь…

– А про родину ты хорошо сказал, Каев, – помолчав, добавил Вихрев. – Тоскую я по нашей Шексне. Вольно тут, богато промыслом, а вот тянет домой. Изба у меня там родительская брошена. На острове.

…Собирали припасы в дорогу. Вихрев положил ребятам пяток больших присоленных муксунов, связку вяленых чебаков.

– А можно я, дядя Леша, возьму муксуньей икры хантыйского хлеба сделать, да щук небольших.

– Бери, бери. У нас этого добра не убудет, – согласился старший артельщик. – А мы у тебя поучимся.

Колька раскочегарил железную печку, попросил у рыбаков большую сковороду. Насыпал из своих припасов на сковороду кедровых орешков и принялся давить плоским камешком, пока на сковороде не выступило ароматное таежное масло. Потом он взбил в большом блюде муксунью икру, выкинул из нее пленки и стал примешивать в нее муку. Получилось тягучее, пахнущее сырой рыбой тесто. Колька выложил его на разогретую сковороду, и скоро вогульский хлеб спекся в тугую лепешку.

Первую лепешку Колька разломил на всех. Рыбаки с интересом пробовали, деликатно хвалили Колькину стряпню, обещали перенять опыт. Тем временем Валька выпотрошил несколько небольших щук, нарезал в прибрежных кустах палочек, очистил их, заострив концы. Принесли из сарая плошку клюквы. Покачев ловко разворачивал на столе щук, натирал их с внутренней стороны давленой клюквой и осторожно протыкал их палочками, так, чтобы заостренный конец палочки оставался в щучьем теле.

– Так всегда в нашем роду делали. Нельзя, чтобы палочка насквозь проходила, иначе щука на человека обидится, и вся сила из нее уйдет.

Рыбаки удивленно качали головами.

– Теперь я поставлю щук к стенкам печки, и пусть они сохнут, – рассказывал Колька увлеченно. – Как высохнут, можно их в мешок складывать и – в дорогу с собой брать. Все ханты в дорогу сушеную щуку берут. Бросишь в котелок с водой, вот тебе и еда. Щука много сил дает.

…Пополнив запасы, ребята погрузились в лодку и поплыли дальше. Рыбаки провожали их всем станом.

– На обратном пути приворачивайте! Будем ждать!

Не успели они доплыть до слияния рек, как услышали перестук копыт. Следом за ними скакал верхами Костюшка. Ребята заволновались и направили лодку к берегу.

– В деревне был, – сказал, отдышавшись, Костюшка. – Я уж при всех не стал говорить. Ищут двух мальчишек. Из детдома сбежали. Участковый в клуб приходил, наказывал, что если объявятся, то ему сообщить.

Костюшка замолчал, а ребята повесили головы.

– Ну, чего засмурели? Рассказывайте, куда путь держите? Я не выдам, а, может быть, подскажу чего или помогу.

– Нам, Костя, обратно никак нельзя. Нам на Шаман надо, – отвечал Колька. – Нам надо родственников найти. Там, на Шамане, наши чумы стоят.

– А точно найдете? – засомневался Костюшка. – Про Шаман-то я слыхал. Богатые места, но нехоженые. Там где-то, говорят, в старину раскольники скрывались от царских властей. Это надо вверх по Кондасу подниматься.

– Я, Костя, дорогу найду. Не сомневайся. Я ведь вогул. В тайге вырос.

– Ну, коли так, больше задерживать не стану. Зверя в тайге берегитесь. – Он подошел к лошади и вытащил из-за седла старенькую берданку. – Держите. В тайге без ружья нельзя. Вот и патроны к ней. – Костюшка протянул ребятам туго набитый кожаный подсумок. – Обратно пойдете, вернете.

…Костя забрел в воду, сильно оттолкнул лодку. Скоро ее вынесло на течение.

Все те же черные птицы кружили над рекой и утлой лодчонкой, на которой два юных существа отправились в безрассудное путешествие в поисках земли, где царят добро и справедливость, любовь и добросердечие, в страну Живого Огня. И если посмотреть сверху, с той высоты, где кружат черные птицы, то увидеть можно, как великая река рассекает гигантские пространства бесконечных озер и болот, разъединенных узкими перешейками лесов. Небольшие гривы кедрача – и снова озера и болота, болота и озера, насколько видит глаз.

Малопригодная для жизни земля, доставшаяся людям, рыбам, птице и зверю в наследство от великого потопа, вызванного растаявшим в древние времена ледником. Для случайного, пришлого покажется она сумрачной, неприютной. Только случайных людей здесь не случается…

Лодку спрятали в устье Кондаса, под нависшими над водой ветвями ив. Дальше путь их лежал через тайгу и болота. Но ребят не страшила дорога. Колька хорошо ориентировался в тайге по солнцу, по свету звезд, по лишайнику, нараставшему на елках с северной стороны.

Первый день прошли без приключений. Ночевали на сухой гриве под вековыми кедрами. Разожгли костер, наелись отварной щуки, напились чаю с брусничным листом. Дым от костра отгонял надоедливых комаров и мошку, было хорошо и покойно. Постепенно отступала, уходила прочь горечь обиды и смятение, царившие в Валькиной душе в первые дни после побега. Колька подкидывал в костер сухие ветки и, глядя на огонь, рассказывал:

– Однажды муж с женой ночевали у костра. Выскочил из костра уголек и попал на ладонь мужу. Больно ему стало. Он рассердился, схватил топор и стал рубить топором кострище. Огонь и угас.

Наутро встали, никак жена не может развести костер, сколько ни билась. Муж разжигал – нет огня. Обиделся огонь. А люди уж совсем замерзать стали, только тут появился крохотный такой огонечек и говорит:

– Отдайте мне вашу дочку, тогда я и появлюсь. Поставьте ее в костер и ничего не бойтесь, ей не будет больно.

Чего делать-то? Поставили девочку в кострище, тут охватило ее пламя, а она стоит и улыбается. Потом пропала совсем, как будто ее и не было. А огонь разгорелся, сильным стал и жарким.

– Ну, это сказка! – засмеялся Валька.

– Наши люди верят, что нельзя огонь обижать. Нельзя в костер мусор бросать, плевать нельзя… Огонь защищает человека от злых духов, очищает…

– А в кого еще ваши люди верят? – спросил с интересом Валька.

– Есть такой большой человек, он объезжает свет на белом коне, наблюдает за миром. Зовут его Мув-керты-ху.

Но он не вмешивается в людские дела, а вот бог Торум и его сын Медведь, его еще лесным человеком зовут, они с людьми рядом.

– И чего они делают? Чем медведь может человеку помочь?

– Медведь охраняет людей от болезней, стережет их жилище, разрешает споры, даже судит. Вот если кто у кого чего-нибудь украдет, и на этого человека покажут, то ему дают в руки медвежью лапу, ставят под медвежьим черепом и спрашивают: виновен он или нет?

– И что, человек уже не может соврать?

– Никак нельзя. Иначе лесной человек накажет лгуна.

– А почему же геологи говорили, что на ваше стойбище напал разъяренный медведь.

– Я не знаю, но у нас так бывает: если охотники убили медведя, то они должны задобрить его душу. В стойбище устраивают медвежий праздник.

– А если только ранят, и он уйдет разгневанный?

– Тогда говорят, что в медведя может вселиться злой дух Тарен. Это очень опасно.

…Тихо в вековой тайге. Чуть слышно потрескивает костер. Да изредка налетевший с севера ветер-полуночник качнет вершины кедров, скрипнет где-нибудь сухая деревина и опять тишина. Смолкли в чаще птичьи голоса, с севера наползли тучи, укрыли небо сплошным серым одеялом, и сразу стало тепло. Но что это? Замерли ребята, затаили дыхание. Будто хрустнула ветка под чьей-то тяжелой ногой, одна, вторая. И вот за деревьями в непроглядной темноте явственно было слышно, как раздался тяжелый утробный вздох.

Ребята напряглись, а Валька подтащил в себе берданку. Стало заметно светлее. Видимо, взошла луна и через облака осветила ночной мир. Тревожно вскрикнула ночная птица и стихла. И тут внутренним чутьем оба мальчишки ощутили в окружающем их пространстве появление кого-то еще. Его присутствие словно разливалось в воздухе, заполняло пространство, подчиняло себе всякую другую живую волю, от мелкой птахи до человека.

Мороз пополз за ворот, сердце застучало часто-часто. Прошло несколько минут, и снова такой же тяжелый, но уже полный страдания вздох прозвучал в ночной тайге. Васька передернул затвор берданки. Стало слышно, как осторожные вкрадчивые шаги удалялись вглубь леса.

– Это он! – прошептал Колька. – Лесной человек.

– Мне кажется, не с добром он пожаловал. Может быть, это тот самый, что ваше стойбище разорил, – отвечал ему шепотом Валька. – Может, шатун какой. Я читал. Если его ранить, то он будет людям мстить, пока его не убьют.

– Давай побольше кинем в костер дров, чтобы он не вернулся… Мы попросим огонь, чтобы он нас защитил.

Языки пламени поднялись к ночному небу, но в тайге оставалось все так же темно и таинственно. И только Кондас, бежавший неусыпно к большой реке, отражал отблески костра, унося с собою быстротекущее время. Ребята уснули только под утро.

Все дальше и дальше уходили в глухие урманы наши маленькие герои. Все глуше лес, все зыбучее болота. Днем, когда солнце поднималось в зенит, тайга превращалась в настоящее пекло. Плавилась на соснах смола, над болотами поднималось знойное марево, настоянное на сладковато-терпких запахах торфа и багульника, от которых кружилась голова. Путались ноги в зарослях брусничника, соленый пот застил глаза, струился потоками по лицу, разъедая уголки губ.

От комариного гула стоном стонала тайга. И только марлевые накидки, запасенные в детдоме и вываренные в дегте, спасали ребят от этой адской напасти. Но ребята все шли и шли без остановки. Непуганые глухариные выводки сновали под самыми ногами, лисы не спешили уступать людям дорогу при встрече, и даже зайцы, пасшиеся на полянах, не скакали испуганно прочь, завидев человека.

Шли тайгой уже третьи сутки. Колька шел впереди, лицо его было сосредоточено, чувствовалось, что парнишка всей душой стремился туда, где на берегах родового озера прошло его детство. А вот у Вальки таежные урманы рождали в душе смятение и тревогу. Он вспоминал с грустью маму, их родной опустевший разом деревенский дом, голубоглазую девочку Лару, детдом и Виктора Акимовича.

Иногда Вальке казалось, что этот побег, который устроили они с Колькой, был глупой затеей. Но тут же в глазах его вставали ухмыляющиеся лица Леньки и Андрюхи Чекана, и шаг становился увереннее и тверже. К середине третьего дня Колька неожиданно остановился и прислушался. Валька, шедший сзади, тоже притормозил и взял на изготовку берданку.

– Слышишь? – Колька поднял кверху палец, замирая. Валька тоже затаил дыхание. Шумела тайга, попискивали малые пичуги, звенели комары, позванивал невдалеке ручеек. И тут в таежную тишину где-то далеко вошел до боли знакомый задиристый боевой клич.

– Петух! – обрадовался Валька.

…Не прошло и получаса, как в тайге образовался просвет, и ребята вышли к вырубкам, густо заросшим малиной и цветущим иван-чаем. За вырубкой начиналась изгородь. Ребята пролезли между жердинами и осторожно вышли на опушку. Отсюда открывалась картина довольно большого таежного поселения.

Прямо перед ними колыхалась уже вышедшая в трубку рожь, слева голубело льняное поле, за хлебной полосой стояли крепкие, рубленные в лапу амбары, за амбарами дома. На задворках домов видны были огороды с пасекой колод в двадцать, покрытых сверху соломенными шапками. В центре деревни возвышалась маковка часовни с деревянным крестом. За деревней виднелось серебряное зеркальце озера в оправе темного леса. На озере в лодке зависал над сетями рыбак. Справа, чуть в стороне от деревни, при впадении таежного ручья в озеро, стояла водяная мельница. Ее замшелое колесо неспешно вращалось, роняя искрящуюся на солнце воду.

– Вот это да! – выдохнул пораженный Валька. – Красотища какая! Хотел бы я здесь пожить хоть недельку. – Колька не успел ему ответить. От деревни к лесной опушке бежала девчонка лет тринадцати в сарафанчике, ладных лапоточках, красных, аккуратно навернутых на ноги онучах.

– В лаптях! – ахнул Валька. – Как в кино!

В одной руке девчонка несла деревянную бадеечку, а в другой была палочка, которой девочка громко стучала по бадеечке. – Зорька, Зорька! – весело кричала она.

– Звездка, Звездка! Идите сюда!

Девчонка бежала прямо на ребят. Мальчишки попятились и спрятались в заросли иван-чая. И тут за их спинами что-то затрещало, зафыркало, ребята оглянулись и замерли от ужаса. Рядом с ними лезли сквозь заросли огромные горбоносые лоси. Они едва-едва не наступили на ребятишек. Лоси уверенно шли к девчонке, которая уже перелезла изгородь и достала из бадейки ржаные ломти хлеба. Лоси хватали хлеб большими мягкими губами. А девчонка, зажав покрепче одной рукой бадейку, сноровисто принялась доить лосиху. Валька аж задохнулся от увиденного.

– Нет, ты смотри, Колька, – прошептал он с жаром. – Доит! Лося доит! Вот чудо.

Струи густого лосиного молока уже не звенели о дно подойника, видимо, он быстро наполнялся. Лосиха покорно позволяла себя доить. Кажется, ей это доставляло удовольствие. А рядом своей очереди ждала вторая лосиха. Валька, чтобы лучше разглядеть эту поразившую его картину, привстал в своей ухоронке. И тут девчонка увидела его. Подойник выпал из ее рук и глухо стукнулся о землю.

– Держи молоко-то! Прольется! – крикнул ей хозяйственный Валька, порываясь спасти удой.

Девчонка завизжала. В округлившихся глазах ее стоял ужас, словно она увидела не деревенских мальчишек, а что-то невообразимо страшное.

– Эй! Не балуй, – тут же раздался басовитый окрик.

Из-за деревьев появился молодой русоволосый мужик в окладе бороды и длинной поясной рубахе. В руке его блестел топор. Но, увидев ребятишек, он тоже опешил, застыв с раскрытым ртом. Валька с Колькой посмотрели друг на друга. Вроде бы ничего необычного в их облике не было, чтобы привести людей в такое изумление.

– Здравствуйте! – нашелся, наконец, Валька. – Мы это, идем с Оби, нам на Шаман надо!

Мужик и девчонка оторопело молчали.

– А скажите, это какая деревня? – продолжал Валька начатый разговор. Мужик не отвечал. Но лицо его, фигура не выражали агрессии или злобы, и Валька решился подойти.

– Это Колька Покачев, – показал он на друга, тоже присмиревшего и пялившегося во все глаза на девчонку. – Он из вогулов. Мы на его родовое озеро пробираемся. На Шаман. Стойбище там. Не слыхали? – еще раз объяснился мальчишка. Мужчина с топором молча покачал головой. В это время лосиха наклонила морду к Валькиной голове и дохнула горячо прямо Вальке в ухо. Мальчишка отпрянул, а мужчина чуть заметно улыбнулся.

– Не бойся. Они у нас ласковые. Не обидят.

Девочка тоже прогнала, наконец, с себя оцепенение, подняла подойник.

– Ты вот что, Анютка, заканчивай обряд, а я с гостями пойду в деревню, – сказал бородатый, видимо, Анюткин отец, и жестом пригласил ребят следовать за собой.

Прошли межой к деревне. Посреди ее стояли пахучие стога сена, меж ними возвышались деревянные качели для детворы, колодезный журавль тянул длинную шею к небу.

– Какой веры? – спросил строго ребятишек мужик. – Старого обряда или нового, бесовского?

– Чего, чего? – не понял Валька вопроса.

– Крещеные, спрашиваю вас, али нехристи?

– Не, дяденька. Мы неверующие. У нас давно религию отменили. И старую, и новую. Колька, вон правда, верит, так у них своя вера. Они, дяденька, щуке поклоняются…

– Тьфу ты, Господи, прости меня грешного! – рассердился было мужик.

– Вот она, власть царская, сатанинская! Каково, дети малые без креста живут!

– Да у нас, дяденька, власть давно не царская. У нас советская власть. – Теперь черед удивляться пришел Вальке.

– Как не царская? Неужели конец пришел антихристу?

– Давно уже пришел, – радостно сообщил Валька. – В семнадцатом году скинули царя и всех его пособников.

Мужик упал вдруг на колени и стал молиться, отбивая поклоны.

– Господи, велик ты в деяниях своих, покарал отступников веры твоей.

– Дяденька, так вы что же, не знали, что царя давно уже нет? Тогда вы не знаете, что была революция и Гражданская война…

– Война? – поднял мужик голову от земли. – И кто с кем воевал?

– Богатые с бедными. И победили в той войне бедные.

– Бедные? Ну-ка, ну-ка, скажи, а как же приверженцы старого обряда? Утвердили они веру свою, победили ли вероотступников?

– Мы про это дяденька не проходили еще в школе. Мы знаем, что веру отменили и многие церкви закрыли, потому как Бога, говорят, нет!

Мужик снова начал молиться и отбивать поклоны.

– Так вы, должно быть, дяденька, не знаете, что и другая война была. Великая Отечественная. – Мужик поднялся с колен и уставился на Ваську полными смятения глазами.

– Говори!

– Русские воевали с немцами. В сорок первом году эта война началась. Вообще-то это была Вторая мировая война. Там все кто-нибудь с кем-нибудь воевал. Наших двадцать миллионов погибло. Мой папа тоже погиб. Он летчиком на войне был, – сказал Валька с дрожью в голосе. – Но мы все равно победили.

Мужик молча положил на русую Валькину головушку широкую ладонь, потом обернулся к дому.

– Марья! – крикнул он, обращаясь к раскрытому окну. – Готовь погану посуду, гости к нам.

Слышно было, как в доме что-то сбрякало. После этого на волю выглянуло испуганное женское лицо. В доме был полумрак, видно было, что изнутри освещают его мятущиеся огоньки лампад, висящих перед иконами. Женщина истово перекрестилась.

Под навесом у дома хозяева накрыли стол. Посреди стола – горшок с постным варевом, мед в глиняной плошке, хозяйка принесла каравай ржаного хлеба, и хозяин нарезал его крупными ломтями.

– Хлеб на стол, так и стол – престол! – сказал хозяин.

Прибежала с опушки Анютка с подойником, в глиняную плошку налили лосиного молока, накрошили хлеба. Хозяин широким взмахом двумя перстами перекрестился и перекрестил стол.

– Хлебайте, с Богом! С вами Анютка побудет, а мы – стога метать. Вечером говорить станем. Все людишки наши соберутся.

Взрослые ушли, а ребята принялись за еду.

– Мне тятя сказал, что вы – некрещеные! За стол сели, лба не перекрестив, – сказала Анютка, со страхом поглядывая на ребятишек.

У Вальки с Колькой ложки застряли на полпути. И оба они почему-то покраснели.

– Наука доказала, – пробормотал Валька, – что Бога нет. Это эволюция сделала из обезьяны человека, а не Бог. Люди скоро в Космос полетят, как можно верить в бабушкины сказки?

Анютка в испуге подняла руки, словно защищаясь от страшных слов.

– Не говорите никогда такого. Господь на Крест за всех нас взошел, а протопоп Аввакум мученическую смерть принял, врагами старой неискаженной Никоном веры заживо сожжен был… И вместе с ними тысячи истинных ревнителей православия…

В словах девчонки было столько страсти и непоколебимой веры, что юные богоотступники замолчали.

– Ты прости нас, Анютка, но ни о протопопе, ни о Никоне ничего не знаем. У нас в школе такого не проходят. Расскажи, кто они такие и почему меж ними борьба была, – попросил уважительно Валька.

– Я мигом, – посветлела лицом Анютка. Она скрылась в доме и скоро вернулась с большой старинной книгой в кожаном переплете. – Я прочитаю вам из жития преподобного протопопа Аввакума. – Анютка бережно открыла книгу. – Это писано им собственноручно в Пустозерске в царской ссылке, куда протопопа Аввакума сослали за то, что не покорился лживым церковным нововведениям. Это было двести пятьдесят лет назад. До того православная наша вера семьсот лет была неизмененной. А царь Алексей Михайлович допустил до церковных книг пришлых людей, лживых да завистливых, которые православие на католический манер стали перекраивать. И стали они те книги переписывать да править, церковную службу менять, вместо двуперстого крестного знамения щепоть бесовскую вводить. Главную молитву «Символ веры» переписали. А патриарх Никон стал несогласных с нововведениями гнать, на цепь сажать, головы им рубить и огнем жечь. И стал на Руси Великий раскол.

Ребята смотрели на эту девчушку, не видевшую ни разу в жизни иных людей, кроме своих деревенских, не знавшей достижений науки и техники, не ведавшей о ходе мировой истории, а жившей в остановившемся времени, и не понимали: то ли ее жалеть, то ли восхищаться ею и завидовать.

Что-то было в ней настоящее, уверенное и мудрое, что заставляло чувствовать себя рядом с ней маленькими и несмышлеными… Ее глаза были полны смиренного достоинства и непоколебимой веры.

– Вот протопоп Аввакум оставил нам слова истинной правды: «Мы святых отцов церковное предание держим неизменно, а палестинскаго патриарха Паисея с товарыщи еретическое соборище – проклинаем», – стала читать она из принесенной книги. – «…привели нас к плахе и, прочет наказ, меня отвели, не казня, в темницу. Читали в наказе: Аввакума посадить в землю в струбе и давать ему воды и хлеба.

И я сопротив тово плюнул и умереть хотел, не едши, и не ел дней с восмь и больши, да братья паки есть велели. Посем Лазаря священника взяли и язык весь вырезали из горла; мало попошло крови, да и перестала. Он же и паки говорит без языка. Тоже, положа правую руку на плаху, по запястье отсекли, и рука отсеченная, на земле лежа, сложила сама персты по преданию и долго лежала так пред народы; исповедала, бедная, и по смерти знамение спасителево неизменно.

Посем взяли соловецкаго пустынника, инока-схимника Епифания старца, и язык вырезали весь же; у руки отсекли четыре перста!

Посем взяли дьякона Феодора; язык вырезали весь же.

И прочих наших на Москве жарили да пекли: Исаию сожгли, и после Авраамия сожгли, и иных поборников церковных многое множество погублено, их же число Бог изочтет.

Чюдо, как то в познание не хотят приити: огнем, да кнутом, да висилицею хотят веру утвердить!»

Ребята слушали старинный слог жития, затаив дыхание. Трудно было представить, что ради каких-то незначительных поправок в церковных книгах, ради незначительных изменений обряда одни люди шли на смерть, а другие были способны жечь на кострах несогласных.

– Так вы и есть те самые староверы? Нам про вас говорили рыбаки с Оби. Получается, что у вас никакой связи с миром не было. И как давно вы так живете? – спросил Валька.

– Наш батюшка рассказывал, что во времена раскола многие несогласные с царем и патриархом, затеявшими нововведения, уходили от преследования на Волгу, на реку Керженец. Там, на озере Светлояр, в недоступных местах построен был град Китеж, и жили в нем, следуя старой вере, многие знатные и простые люди. И что даже скрывался там царский сын, первенец царя Алексея Михаил со своей семьей, которому дорога была неисправленная, не замусоренная вера.

Тогда рассерженный царь лишил его престола, а сам стал воевать Соловецкий монастырь, где 300 монахов восстали против новой веры. Шесть лет не сдавался Соловецкий монастырь, пока обманом и подкупом не взяли спящих монахов, истинных хранителей веры. Всех их по приказу царя казнили.

Одних подвешивали за ребра на железные крюки, других вмораживали живьем в лед… А спустя короткое время и сам «безумный царишко» помер весь в гное и струпьях.

Потом уже царь Петр послал свои войска на поиски града Китежа и своего старшего брата Михаила, законного наследника престола. Когда войска подошли совсем близко к граду Китежу, то город стал невидим и погрузился, рассказывают, в воды озера Светлояр. И явится на свет град Китеж только с пришествием Христа на землю. Вот. – Девчонка передохнула, аккуратно перекрестила себя двумя перстами и закончила рассказ: – А Михаил со своими сыновьями взошел в огонь и закончил свою жизнь самосожжением, чтобы уберечь невинный народ от преследований и казней.

Ребята сидели потрясенные, оглушенные и повзрослевшие, казалось, сразу на много лет…

– Вот я вам еще из протопопа Аввакума прочту, – сказала, наконец, Анютка, открыв книгу на странице с березовой закладкой: – А в огне том здесь небольшое время потерпеть, аки оком мгнуть, так душа и выступит! Разве тебе не разумно? Боишися пещи той? Дерзай, плюнь на нея, небось! До пещи той страх-от, а егда в нея вошел, тогда и забыл вся…

Анютка замолчала. Над скитом стояла такая тишина, что казалось, слышно было, как растет трава и как паук под сенью крыши плетет свою паутину.

– А как же ваши-то попали сюда? – тихо спросил Колька, не сводя восторженных глаз с Анютки.

– Наши-то? Старцы тогда прокляли царя Петра и весь царский род, назвав его антихристовым, и увели многих за Урал, в Сибирь, где царская воля не могла их достать. Ушли в поисках Беловодья – страны Добра, Истины и Справедливости.

– А нашли эту страну? – хотел было спросить Валька, но не спросил. Слишком много мыслей и чувств теснилось в его голове и груди.

…К вечеру в деревне стал собираться народ. Возвращались покосники, рыбаки, полесовики. Мужчины все до одного в окладистых бородах, волосы на голове удерживали берестяные обручи, на всех домотканые рубахи и порты. Женщины в вышитых сарафанах с покрытыми головами, и ребятишки, необычно сдержанные и степенные.

Народ с настороженным любопытством поглядывал на незваных гостей, ждал, когда старшие начнут разговор. Наконец, в центр круга вышел белый, как лунь, старик, опиравшийся на деревянный посох, на конце которого был искусно вырезан крест.

– Бог послал нам вестников из греховного мира, из которого мы, гонимые антихристом, ушли уже более двух столетий назад. Мы жили по священным заповедям, как жили до Великого раскола семьсот лет наши предки и наши великие святые Кирилл Белозерский и воитель Александр Невский, протопоп Аввакум и Соловецкие мученики.

Бог хранил нас от всех бед и невзгод. И теперь спрашивайте этих неискушенных грехами чад, что расскажут они о том мире, что остался за пределами нашими.

Колька Покачев подтолкнул вперед себя Вальку.

– Ты говори. Ты уже пятилетку закончил.

Валька сделал шаг вперед. Сотни глаз были устремлены на него. И Валька вдруг почувствовал ответственность всего мира перед этими людьми, ушедшими из него от обид и унижений.

Что сделал за это время человеческий мир, чем он может погордиться? Жил ли он в любви и согласии, к чему стремились, как понял он, истинные христиане?

Валька вспомнил, что по земле за эти двести пятьдесят лет прокатилось столько опустошительных войн, столько было разрушено сел и городов, убиты, сожжены, наверное, не десятки, а сотни миллионов ни в чем не повинных людей… Он вспомнил своего погибшего в огненном пекле отца, мать, безвинно осужденную и страдающую где-то за колючей проволокой…

И ему стало не по себе. Он не знал, что сказать этим людям.

– А у нас изобрели радио, телефон и рацию. Можно в черную такую трубочку говорить, а тебя услышат за тысячу верст, – выдавил, наконец, он из себя. – Стали летать по небу на самолетах, ездить на быстроходных машинах и поездах.

Люди молча слушали. А Валька снова подумал, что все эти изобретения опять-таки работают на войну…

Беседа затянулась едва ли не до полуночи. Хозяин отвел ребят ночевать на сеновал.

– Хорошие вы ребята, – говорил он. – Оставались бы у нас. Веру бы нашу приняли, мы бы оженили вас здесь, дома бы вам всем миром поставили. Надо нам кровь свою разбавлять со стороны, а то вся деревня давно уж родня. Детей от этого много мрет, – сказал он с грустью.

– Нам, дяденька, никак нельзя, – отвечал Колька. – Нам на Шаман надо.

– Жалко вас, без веры живете, без любви, в грехе и жестокосердии…

– Как без любви? – поперхнулся Валька. И он вспомнил сразу и маму, и девочку Лару, и Виктора Акимовича, и своих детдомовских друзей…

– А так, что без любви к Богу никакой другой любви быть не может, – отвечал хозяин. – Как протопоп Аввакум наставляет нас? «Любити Бога всем сердцем и всею душою, и всем разумом и всем помышлением… Чти родителей, прочих сродников, потом “вся человеки во истину люби, Бога ради…”…аще время привлечет и пострадать брата ради по Христову словеси, больше бо любви несть, да кто душу свою за друга своего положит…»

Валька и Колька долго лежали на сеновале и не могли уснуть.

– А как ты думаешь, Колька, отец мой разве не ради любви к нам погиб на фронте… Разве не положил он душу за друга своего?

– Я думаю, Валька, твой отец был настоящим мужчиной. – А ты бы мог ради веры, ради друга своего войти в огонь и сгореть в нем? – Колька долго молчал, наконец, выдохнул: – Я не знаю, Валька.

– Я тоже не знаю, Колька. Страшно даже представить. – Они долго лежали молча, без сна.

– А знаешь, Валька, вот я вырасту большой и приеду сюда сватать Анютку, – сказал Покачев. – Как ты думаешь, отдадут ее за меня?

Малолюдна эта земля. Деревня от деревни на десятки километров, стойбище от стойбища в нескольких днях езды на собаках или оленях…

Кружит над просторами ее неоглядными черный ворон, хрипло грает. Седые замшелые елки стерегут тишину, бродит таежными урманами косматый лесной человек, встает на задние лапы и рвет когтями стволы сосен и кедров, показывая свою силу и власть. Страшно попасть сюда человеку городскому, где на каждом шагу опасность, где следят за тобой напряженно сотни встревоженных глаз. Колька шел так, как будто знал это место, как пять своих пальцев. Вскоре меж деревьев образовались явные признаки тропы. Она, петляя между деревьями, вывела их к речке, на которой был устроен заезок.

Небольшая речушка была перегорожена частоколом, укрепленным еловым лапником. В этой искусственной плотине оставалось лишь малое место для прохода рыбе, а в самом проходе стояла сплетенная из ветвей ивы ловушка – морда.

Ребята обрадовались. Место явно было обжито человеком. Было видно, как в морде серебрится попавшаяся рыба. И это тоже был добрый знак.

Повеселевшие путники сразу ощутили приступ голода и по набитой тропинке пустились дальше.

Вскоре тайга стала редеть, послышалось фырканье лошади и следом залилась лаем собака. Ее веселый лай благовестом звенел в тайге, отдаваясь в самых ее дальних углах. Еще несколько минут хода, и они вышли на уютную поляну, с избушкой посреди ее, крытой еловой корой. На крыше вместо конька сидел живой глухарь, распушив хвост.

На лужайке мирно паслась лошадь, а у избушки вертелась собака-остроушка, хвост которой был загнут лихим калачом. Собака бросилась им навстречу, обнюхала, не выражая агрессии, а затем, дружелюбно вильнув хвостом, повернулась к дому, словно приглашая гостей отправиться за ней.

Из избушки вышел высокий, одетый в длинную рубаху без пояса старик с седой стриженой бородой и такими же седыми стриженными под горшок волосами. Казалось, что его нисколько не удивило появление в этой глуши ребятишек. И только дрогнувший голос выказал, насколько обрадовало старика неожиданное появление детей.

– Соболько, – крикнул он ласково собаке. – Что плохо гостей встречаешь?

Тотчас Соболько принялся усиленно вилять хвостом и кружиться волчком вокруг ребят, заливаясь безудержным радостным лаем.

Лошадь, пасшаяся на поляне, подняла голову и приветственно заржала, глухарь заходил взволнованно по крыше…

– Имею честь представиться, – по-военному доложил старик, подходя к ребятам. – Лукьян Северьянов, по образованию и призванию геолог, по существу охотник и отшельник.

– Валентин Уралов! – Чувствуя расположение хозяина и теперь уже нескрываемую радость гостям, так же весело и радостно ответил Валька. – Ученик шестого класса Погореловской семилетней школы. Он обернулся к Покачеву. – А это вот Николай Покачев. Он мой друг. Мы вместе с ним идем на Шаманозеро. Это его родовое озеро.

По лицу старика пробежала тень.

– Озеро, говоришь, – сказал он, погрустнев. – Покачев из рода Щуки. А я знаю это озеро. И отца твоего, Коленька, Василия Андреяновича. – Он запнулся на этом слове и продолжил, ласково глядя мальчику в глаза: – Хорошо, Коля, знал… И тебя, Коля, видывал… Колька Покачев вспыхнул, и лицо его озарилось радостной надеждой. Старик покачал головой, помолчал. – Экая вот история приключилась. Тебя же ведь, Коля, геологи в детский дом отправили. А тебя, понимаю, снова в родные края потянуло…

Колька потупил голову.

– Ну, что же это я гостей дорогих держу у порога, – смутился хозяин. – А ну, проходите в мои палаты…

Ребята вошли внутрь убогого Лукьянова жилища. В углу стояла печь-каменка, топящаяся по-черному, маленькое оконце, стол, пара лавок, дощатый топчан с овчинным тулупом, над ним полка с тетрадями и бумажными папками.

– Сейчас я сгоношу скоренько вам поесть, а уж потом мы разговаривать станем, – хлопотал гостеприимный Лукьян.

Он положил в глиняную миску мелких сухариков из полотняного мешка, залил их квасом, бросил туда пригоршню черемши, брызнул в похлебку с птичьего перышка маслом, стоящем в глиняном горшочке на печи.

– Вот такая наша таежная еда. Прошу не осудить.

Но ребят не надо было просить трижды. Они тут же дружно застучали деревянными ложками. Лукьянова похлебка показалась им верхом кулинарного искусства. А хозяин тем временем принес на стол вяленое копченое мясо и нарезал его длинными ломтями. Мясо дивно пахло, на срезе аппетитно алело.

– Это вам на прикуску вместо хлеба. Ешьте от пуза, как говорится. А я пока чайку заварю.

Скоро они пили душистый таежный чай, все страхи минувших дней отступили, покой и тихое блаженство разливалось по мальчишеским телам и душам.

– Мы к вечерку еще и баньку соорудим! – радовался Лукьян. – А пока расскажите-ка мне, что за нужда привела вас в эту глухомань. Гляжу на вас и сам себе не верю, вы словно с неба свалились.

– Ох, дедушка Лукьян, тут такое было, такое! – округлил Валька глаза. – Мы тут такое видели, такое, что другому бы я и не поверил. Вот как! Вот вы когда-нибудь видели, чтобы целая деревня жила в тайге и слыхом не слыхивала ни про революцию, ни про войну, ни про то, чего сейчас на белом свете делается? Видели, как болото дыбом встает или как медведище страшенный верхом на лосе скачет?! – Лукьян понимающе покачал головой.

– Ну, об этом мы еще поговорим. А вы начните-ка сначала.

И Валька стал рассказывать про свою жизнь. Наверное, это был его первый рассказ о родителях, о самом себе, о том, как он попал в детдом, о друге своем Кольке Покачеве. Как бежали они в страшную грозу из приюта, решив твердо пробираться на родовое Колькино Шаманозеро, как скитались по тайге, как встретили страшного медведя, стреляли в него и потеряли все свои припасы и ружье.

Потом рассказывал Колька про свой род Щуки, про то, как они жили счастливо и как однажды произошло что-то страшное, о чем Колька знает лишь по рассказам геологов, доставивших его в детдом. И как Колька решил вернуться в родные места, чтобы отыскать родственников и поставить на озере свой чум.

Лукьян слушал ребят внимательно, не перебивая, лишь изредка покачивая головой. А когда смолкли ребята, закончив рассказ о своих приключениях, убрал со стола остатки трапезы и расстелил на нем старую истертую карту, с которой, должно быть, пройдено было немало дорог.

– Вот смотрите, что я вам скажу, – склонился Лукьян над столом. – Вы говорите, что вошли в устье Кондаса и пошли вверх по течению, чтобы выйти к Шаманозеру. Все правильно. Только вот тут-то у вас и вышла ошибка. Вы пошли не по Кондасу, вы до него не доплыли километров десять. Вы пошли по другой таежной речке – Стриге. А она увела вас в сторону от Шаманозера прямо на Великую Чисть. Вот видите, какое это гигантское болото, – старик чертил по карте крепким своим ногтем, словно указкой, – По нему, должно, вы первые прошли. И то хорошо, что вы его перешли поперек, а идти по нему вдоль – настоящая погибель.

Вот таким путем вы и попали ко мне. И, можно сказать, ваши усилия не приблизили вас к цели, а отдалили ее. Ведь от моего кордона до реки рукой подать. На лошади я за день обернусь. Так-то, братцы путешественники.

Покачев повесил голову. Опечалился и Валька…

– Интересно, интересно, – продолжал старик. – Однако я вокруг болота этого хаживал когда-то давно, но вот старообрядческой деревни не находил. Слыхал от стариков, что есть в тайге такое место – Светлый Уймон, а не находил его. Видимо, не каждому дается. Вот вам, чистым душам, открылся он, а я стар и много грешен.

– А где же наше стойбище? Где Шаманозеро, дедушка Лукьян? – взволнованно спросил Покачев.

– А вот и Шаманозеро ваше. – Толстый ноготь Лукьяна скользнул по карте на север, упершись в голубое пятно, очертаниями своими походившее на щучью голову. – От моего кордона до Шаманозера теперь не меньше десяти дней ходу.

Ребята пригорюнились.

– Но вы не печальтесь, – поддержал их Лукьян. – То, что я вам расскажу, думаю, поменяет ваши планы. Я думаю, и заблудились вы не зря, не зря и болото вставало дыбом, я думаю, что это, ребятки, судьба нас свела вместе. Но утро вечера мудренее, говорят. По утру все и решим, а сейчас пойдемте-ка мы в баню.

Васька с Колькой проснулись поздно. Выглянули на улицу. Роса на траве уже высохла, солнце стояло выше елей, в воздухе, серебрясь, летали паутинки, стояла первозданная тишина.

Лукьян чистил у очага свежую, по всему видно только что выловленную рыбу.

– Валька, – в волнении прошептал Покачев, – гляди! – Валька обернулся. У порога избушки стояли их походные мешки и бердана, потерянные на болоте.

Зима пришла в тайгу нежданно-негаданно. Еще вчера лес горел дивным многоцветьем осени, серебристые паутины сновали в воздухе, грибы водили веселые хороводы под соснами и березами, вдоль столетних бронзовых стволов кедрача сновали неутомимые белки, запасая орехи и грибы по дуплам…

Ребята с дедушкой Лукьяном тоже трудились без устали, заготовляя впрок ягоды, грибы, рыбу… Ждали со дня на день геологов, но их все не было и не было.

Северьян еще раз съездил на Обь до поселка лесников на связь, привез мешок муки, сахара, чаю, канистру подсолнечного масла в обмен на пушнину. В тайге что ни день пахло оладьями, которые пристрастился печь Колька Покачев. Вечерами Лукьян усаживал ребят за стол и давал им уроки математики, физики, французского и немецкого языка, географии.

– Как бы трудно ни было, а человек должен совершенствовать свои знания, иначе пойдет обратный процесс, и человек из высшего создания – венца природы – в два счета может снова превратиться в обезьяну. – говорил назидательно Лукьян. – Я думаю, вы не желаете этого?

Ребята засмеялись, а Валька прыгнул со скамьи на четвереньки и стал скакать по избушке, ухая и хоркая, подражая виденной в кино горилле. Выходило очень похоже, что даже дед Лукьян зашелся в хохоте.

– Я бы мог сказать, что в тебе природный артистический талант, – проговорил, отсмеявшись, Лукьян, – но, видит Бог, я не желаю тебе стать артистом, пусть даже самым знаменитым, потому что лицедейство не есть профессия для настоящего человека. Нужно не изображать героев, а становиться ими, нужно жизнь проживать настоящую, подлинную, а не сценическую. Уж поверьте мне.

Лукьян задумался, уходя мыслями в прошлое.

– А какая профессия самая-самая, на ваш взгляд? – растревожил Валька Лукьяна.

Тот вздохнул и улыбнулся.

– В любой профессии, друзья мои, нужно прежде всего быть человеком.

– Как это человеком? – удивился Колька Покачев. – Медведь не может быть геологом или строителем или учителем…

Валька снова зашелся в хохоте, представив огромного медведя с рюкзаком в больших резиновых сапогах, с ружьем и молотком в лапах, шастающего по тайге…

Лукьян усмехнулся, но отвечал серьезно:

– Конечно, медведь не может быть геологом, не может быть нефтяником, начальником стройки, а вот наоборот, бывает и причем очень часто… И тогда жизнь становится для подчиненных ему людей невыносима. Да и дела-то у такого начальника-медведя никогда на лад не пойдут…

– А что делать, если ты попал к такому начальнику в подчинение? – посерьезнел Валька.

– А вот что я скажу. Никогда нельзя отступать. Надо идти навстречу трудностям, а не прятаться трусливо от них. Чаще всего не сила решает все, у человека есть еще ум, воля, упорство, хладнокровие… Они и помогают ему выйти в неравной борьбе победителем, – сказал Лукьян, глянув на Вальку проникающим взглядом, словно ему хорошо была известна тайна Валькиного побега из детдома. – Нельзя отступать, нельзя, тем более если это сражение идет за любимого тебе человека, – грустно, но убежденно сказал Лукьян и погрузился в свои мысли.

Валька же покраснел до корней волос…

Ночью неожиданно похолодало. Где-то далеко, за тысячу километров, вздохнул исполинской грудью Ледовитый океан, студеное его дыхание прошло вдоль всей Оби, проникло малыми реками по всей тайге, опалив морозом еще не успевшую пожухнуть траву.

Ночью в просветленном, подмороженном небе закружили хоровод россыпи звезд. Сияющий рогатый месяц вышел в середину веселья, важно оглядывая небесные просторы. И в это время с севера выплыло белое облако, и начало глотать яркие звезды по одной и целыми созвездиями.

Рассердился месяц, ударил своими рогами белое облако, и на землю, на кроны и шатры деревьев посыпались вдруг легкие снега…

Утром выглянули ребята в окошко и увидели волшебно преобразившийся мир, выскочили на улицу и стали пулять друг в друга снежками.

Пришел с реки Лукьян, принес только что пойманных щук, бросил их на снег у порога. Щуки еще били хвостами, разевали свои огромные, усеянные острыми зубами пасти, протаивая в снегу землю и зеленую траву.

– Ну что, друзья. Скоро встанут реки, и на нашей улице будет праздник. Станем теперь пироги печь да гостей поджидать, – сказал с радостным волнением в голосе Лукьян.

– Что? Скоро приедут? Геологи? – закричали ребята.

– Скоро, – отвечал Лукьян. – Теперь уж скоро.

– Ура! – что есть мочи закричали ребята. – Ура! От их истошного крика дрогнули ветви деревьев, и снеговые шапки на них пали вниз, рассыпая кругом снежную пыль.

Прошла еще неделя. Зима окончательно утвердилась на всех пространствах Приобья. Даже болота промерзли и отвердели так, что по ним можно было ходить, как по полу. Однажды днем в глубине тайги родился странный неясный звук, словно где-то там, далеко, кто-то подвывал и поскуливал, временами рычал и огрызался.

Первым этот звук услышал Соболько, заволновался, глядя настороженно в лес, потом ребята услышали его и тоже заволновались, запереглядывались многозначительно. Звук этот все нарастал и нарастал. Прошло часа два, и вот уже явственно стало слышно, что тайга зажила какой-то новой, пока еще непонятной жизнью, что вот-вот и сон ее тысячелетний будет разбужен чем-то совершенно новым, неизведанным, но непреодолимо зовущим и манящим…

Вышел из избушки дед Лукьян, прислушался тоже, и лицо его радостно преобразилось:

– Ну, ребятки, ликуйте. Едут наши друзья геологи! – Ребятки грянули «ура» и начали восторженно носиться по поляне, увлекая с собой заливающегося радостным лаем Соболька. Лукьян заторопился, нырнул в избушку и скоро заклубился над ней дымок, извещая о готовящемся там праздничном ужине. Ребята кинулись на помощь Лукьяну. Колька Покачев тут же принялся за стряпню, затворив сибирские оладьи, Валька носил дрова и воду, дед Лукьян извлекал из кладовых соленья и копченья.

Ближе к вечеру промороженный лес уже стонал от грохота железных моторов, звук их раскалывал воздух и проникал, казалось, в самые отдаленные уголки тайги. Испуганные звери, преодолевая страх неизведанного, настороженно всматриваясь в чащобу: что это движется им навстречу, то ли погибель их, то ли пожива? Барсуки и медведи храпели по своим норам и берлогам, не видя и не слыша прихода новых обитателей тайги.

Но не все, кому положено в это время видеть сны, спали. Огромный медведь с косым шрамом через левый глаз, с зарядом Валькиной дроби, уже заплывшей жиром, бодрствовал. Он слышал рождение новых звуков в тайге, ловил резкие запахи гари, распространявшиеся на многие километры, оставляемые на пути пришлого соперника, и с каждой минутой беспокойство все сильнее и сильнее одолевало его.

По закону медвежьего рода он не должен допустить в пределы свои соперника. Здесь только он, самый сильный и самый грозный, мог вершить над бегающей, летающей и ползающей тварью свой страшный суд: кому стать его добычей, а кому еще бегать, летать и ползать, нагуливая до поры до времени тело и жир. Старые раны, нанесенные ему человеком, болели и свербили, требовали отмщения…

Он не мог спать, не мог жить прежней медвежьей жизнью. Он встал на тропу войны. Слыша новые звуки и запах солярного перегара, он раздувал ноздри, вставал на задние лапы, выпускал когти и, грозно рыча, срывал ими на высоте почти трех метров кору с сосен и кедров. Если бы в эти края зашел его соперник, то прежде чем вступить в борьбу с хозяином территории, он должен был помериться с высотой заданной метки.

Если ты меньше и не в состоянии на такой же высоте драть с деревьев кору, то тебе и думать нечего о соперничестве. Ступай своей дорогой, ищи незанятые места… Этими метками была помечена огромная территория, которую считал он своими владениями. Но похоже, незваный гость перешел границу, пренебрег законами тайги и теперь нужно было вступить с ним в сражение.

Медведь взревел, что есть мочи, и тайга разнесла на многие километры этот леденящий кровь боевой клич. Огромными прыжками бросился лесной человек навстречу сопернику, горя желанием уничтожить его, разорвать на клочья, пролить горячую кровь его на холодный искристый снег.

Могучие мышцы его перекатывались под шкурой, покрытой длинной лоснящейся шерстью, стальные когти легко вспарывали моховой покров и промерзшую землю. Комья земли и ошметки кочек веером летели по-за ним, встречные мелкие деревца и сухостоины, попавшиеся на пути, ломались, как высохшая трава…

Словно артиллерийский снаряд пролетел он болото, речку, сосновую гриву, выскочил на берег озера, утробно ревя. И тут в грохоте, лязге, сиянии огней появилось чудовище, при виде которого шерсть на медвежьем загривке встала дыбом. Он попытался остановиться, но инерция была велика, и он проехал на лапах метров десять, едва не угодив под ревущее и грохочущее, исторгающее жар и смрад чудище, превосходящее многократно его размерами и силой.

Глаза чудовища горели огнем. И огонь этот был настолько велик и силен, что от него загоралась едва ли не вся тайга. Он исторгал страшный рык и рев, перекрыть который медведь был не в силах, он тащил по-за собой, как змей, огромный хвост, и на хвосте этом сидели люди, которые кричали и махали руками, показывая на хозяина тайги…

Потрясенный медведь рявкнул, сделал громадный прыжок в сторону и поверженно бросился под кров тайги. Он летел, не разбирая дороги, слыша только грохот и лязг, ноздри его ловили дурманящий запах сгоревшей солярки, а в глазах отражались сполохи огня, игравшие над сумеречной тайгой.

И только ночью, лежа под гигантским еловым выскирем, вывернутым из земли летней грозовой бурей, пришел «лесной человек» в чувство после этой встречи. Вместе со стремлением уйти, спрятаться в чаще в самом дальнем таежном углу, родилось желание следовать за этим чудовищем, стать умнее и коварнее, подстеречь его, выкараулить, нанести удар, переломить хребет и выпустить дурную кровь из агонизирующего железного тела…

В сумерках, проламываясь через мелколесье, на кордон прибыл геологический поезд. Передовой грохочущий трактор на широких гусеницах тащил за собой сани, на которых была установлена цистерна с горючим, на других санях стоял жилой вагончик, второй трактор тащил в сцепке пару саней с оборудованием и прочим снаряжением для строительства площадки и установки буровой.

Лукьян с ребятами по русской традиции встречали геологов хлебом-солью. Стихли дизели, и над поляной повисла было первозданная тишина. Но тут отворились двери вагончика, и на снег, словно горох, со смехом и шутками посыпался веселый молодой народ.

Распахнулась кабина трактора, и на широкую гусеницу ступил крупный мужчина в собачьих унтах, дубленом полушубке и мохнатой шапке. Веселые голубые глаза его сияли, скуластое лицо озаряла радостная улыбка. Он легко спрыгнул на землю и сгреб в свои объятия Лукьяна.

– Ну, батя, ты все-таки дождался. Теперь-то мы отсюда без фонтана не уйдем.

– Не уйдем, Иван Тимофеевич! Тут она, нефть, тут. Я ее носом чую, – радовался Лукьян, обнимая приезжего человека.

Лукьяна Северьянова и ребятишек уже окружили геологи, тормошили их, протягивали руки, знакомясь.

– Гляди, гляди, Валька. – Колька Покачев показывал на молодого парня, возившегося со сцепкой у трактора. – Узнаешь? Это же Костя Пирогов! Рыбак с Оби. Он нам еще берданку дал.

Действительно, ошибки быть не могло. Это был их Костя. Васька даже подпрыгнул от радости и завопил во все горло:

– Костя! Костя! Иди скорее к нам!

Широко улыбаясь, Костя шагнул навстречу.

– Ну, здорово, братцы-кролики! Каково зимуете?

– Вот уж не ожидали тут тебя встретить! – радовался Валька.

– А я вот ожидал, – сказал Костя, показывая, казалось, сразу все свои зубы. – Берданку хотел вернуть. Не потеряли?

– Нет, берданка цела. Она нас от смерти, можно сказать, спасла. А откуда ты знал, что мы у деда Лукьяна?

– От деда Лукьяна и узнал. Он тут за вас хлопотал все, ездил в поселок, справки наводил, в детдом звонил, усыновить вас хотел, что ли? Да не дают ему, вроде как. Стар, говорят. – Костя махнул рукой. – Ну, да время придет, он вам сам все расскажет. – Он обхватил ребятишек и стал тискать их радостно. – Не боись, ребята, не пропадем. Мы вас сынами буровой сделаем!

Ребята прямо-таки засияли от счастья. – А ты-то, Костя, как тут? – спросил Валька.

– А я тоже решил из рыбаков в буровика переквалифицироваться. Попрактикуюсь с годик, а потом учиться по этой линии пойду. Будем для народа нефть добывать! Здорово, ведь. А? Вон я сейчас вас с Курбаном познакомлю.

Один из прибывших явно был кавказского происхождения. Темные курчавые волосы из-под лихо сбитой на ухо шапки, черная полоска усов над верхней губой, нос с горбинкой, темные горячие глаза, быстрая напористая речь с акцентом. На вид ему было около двадцати.

Он без всяких церемоний сунул свою горячую ладонь Вальке и представился:

– Курбан. Студент-нефтяник. Я из Азербайджана.

– Там тепло, море. Мы в школе проходили!

– Мало проходить! Видеть надо! – возликовал Курбан. – Море солнца, виноград, горы в снегу, цветущие долины. Это моя родина. Это сказка, это счастье родиться и жить в Азербайджане. А меня тянет на Север!

Васька с Колькой слушали его, раскрыв рты:

– В Азербайджане – нефть, много нефти. А я в Сибирь прошусь. Второй год на практику еду в Сибирь. Распределяться сюда хочу. А тут комариное царство, болота, зимой морозы в пятьдэсят, дарог нэт, фруктов нэт, вина нэт, адин спирт. Почему? Сам не знаю. Тянет.

Тут Валька заметил, что в стороне от общей круговерти стоит у вагончика миловидная с румянцем во всю щеку девушка и застенчиво улыбается.

– А это кто с вами? – полюбопытствовал Валька у Курбана.

– А это – очень золотой человек. Это наша Шурочка, наш повар. Гатовит – пальчики оближешь!

Курбан тут же подбежал к Шурочке и привел ее за руку в общий круг.

– Вот знакомьтесь, пажалуйста!

Шурочка, ласково улыбаясь, пожала Вальке и Кольке руки, поздоровалась с дедом Северьяновым. Валька почувствовал, что от Шурочки исходит какое-то особое тепло, похожее на то тепло, которое исходило от его мамы.

А тут еще Шурочка положила свою теплую, пахнущую земляникой ладонь на его голову, и у Вальки от счастья закружилась голова. И уже нечаянная слеза готова была навернуться ему на глаза, так что Вальке пришлось круто повернуться и пойти в избу словно бы по делам.

У порога он повернулся и увидел, что Колька стоит, прижавшись головой к Шурочкиному полушубку, она обнимает его за плечи и ласково и грустно глядит на Вальку. Сердце мальчишки счастливо защемило…

Вечером начальник геологической партии Иван Тимофеевич Русов, дед Лукьян, Курбан Салманов сидели за картами в дедовой избушке, прокладывая маршрут к Шаманозеру, и вели свои геологические споры.

Хотя и спорить-то им не было нужды, поскольку каждый был уверен в больших перспективах этого края, нефтеносность которого не вызывала у них сомнений. Были споры лишь о тактике: где и как строить площадку под буровую, как вести бурение… Ребята сидели в вагончике с трактористами и буровиками, гоняли чаи. Костя играл на гармошке, пели дружно и проникновенно и старинные, и современные песни.

У Шурочки был красивый грудной голос, она пела старинные русские песни о кручине, о тонкой рябине, о любви и разлуке… Ее просили спеть еще и еще. Потом в вагончик подтянулись остальные, пели все вместе на несколько голосов про Байкал и про Сахалин…

– А какие в ваших краях поют песни, Курбан? – спросил Костя, сведя меха.

– У моего дедушки Сулеймана любимая песня была про Ермака. Ну-ка, Костя, подхвати.

Костя развел меха, вздохнули басы, запели, заволновались голоса. Курбан затянул баритоном:

«Ревела буря, гром гремел, Во мраке молнии блистали…»

И тотчас песня расцвела многоголосьем, набрала силу, выплеснулась за стены вагончика, слилась с мерным шелестом тайги, покатилась по речным протокам и таежным урманам. И любопытный горностай привставал на сосновой ветке, пытаясь разглядеть в окошке вагончика новых обитателей тайги и понять своим звериным чутьем, с чем эти обитатели пришли сюда и надо ли от них прятаться и бежать в самую глухомань…

«И беспрерывно гром гремел, И в дебрях бури бушевали…»

Песня лилась слаженно, мощно, все, кто находился в вагончике, чувствовали себя единым целым, единым братством, которому подвластна и посильна любая задача, любое дело… Песня кончилась, но долго еще сидели молча, наслаждаясь пережитым чувством. Наконец, Костя обратился к Курбану.

– Ничего не понимаю, как у твоего дедушки, который живет высоко в горах Кавказа, могла эта песня стать любимой?

– Расскажу! – оживился Курбан. – Мой дедушка к Сибири непосредственное отношение имеет. Он здесь все свои молодые годы провел. Он и меня Сибирью заразил. Хотя дед здесь не по доброй воле оказался. А я па сваей собственной инициативе.

– Расскажи, расскажи, Курбан, – загудел народ.

– Это было еще до революции. Моему деду было семнадцать. Он без устали трудился на винограднике, пас овец, растил скот, а прибыли имел мало. Земли было мало, земля бедная, народ тоже бедный. Но бедный народ должен платить богатому имаму налог за веру в Аллаха. И все платили. И мой дед платил, а потом говорит, что платить не станет. Нечем платить, была засуха, урожай выгорел, скот приплода не дал.

Власти к подобному неповиновению отнеслись серьезно. Из губернского города отправили к деду Сулейману муллу, чтобы тот наставил ослушника на путь истинный и получил с него деньги. Вот приходит мулла к деду на пастбище, где тот пас баранов, и начинает его увещевать:

– Почему ты не хочешь делиться с аллахом?

– А чем я буду делиться, если у меня нет урожая и нет приплода?

– А потому, что Аллах дал тебе землю, а ты плохо, нерадиво на ней трудился и ничего не вырастил.

– Если он дал землю, – отвечал Сулейман, – так зачем же он послал засуху, чтобы ничего не выросло, а патом еще и прислал тебя, зная, что у меня ничего нет.

– Потому, что ты богохульствуешь, и Аллах наказывает тебя за непослушание. На все воля Аллаха, нужно покорно следовать его воле.

– Но если на все воля Аллаха, то не обессудь. Я сейчас дам команду своим псам, и они по воле Аллаха снимут с тебя штаны.

И тут собаки, словно осмыслив слова хозяина, бросились на муллу и гнали его чуть ли не до самого селения.

Покусанный и изодранный мулла пожаловался властям, и моему деду влупили за богохульство 20 лет каторги.

Он рассказывал мне, как гнали их этапом в Сибирь, как перешли они границу Европы и Азии и спустились с уральского хребта, как показалось деду, в преисподнюю. Сбитые в кровь кандалами ноги, разбитые дороги, снежные бураны и метели, лютая стужа в пятьдесят градусов, стылый как камень хлеб и пустая похлебка, сваренная в поле… Деду казалось, что это ворота в ад.

Но вот парадокс – вернувшись в свое село, он всегда тосковал по Сибири. Скорее всего, потому и я здесь.

Экспедиция выступала на следующий день. Впереди шел трактор-болотоход, подминая широкими гусеницами мелколесье. Счастливые ребята ехали с буровиками в вагончике, у всех было приподнятое, радостное настроение. Дед Лукьян ехал верхом на Карьке следом, а веселый Соболько то и дело забегал вперед грохочущего поезда, перекрывая шум звонким восторженным лаем.

На второй день пути ударил мороз под тридцать. Тайга словно оцепенела от стужи, на ветках деревьев появилась бахрома инея. Это мороз выжимал из деревьев лишнюю влагу. Воздух стал стеклянным, трактора уже не грохотали так, как вчера, их шум стал тоньше и звонче, словно в тайге кололи и били стекло. Но снегу было мало, и колонна шла уверенно вперед.

В полдень подошли к закованной в лед речке Стриге. Отсюда до Шаманозера оставалось всего километров двадцать. Первым выскочил на лед Курбан. Он прокатился в унтах по льду. Лед стоял как броня. Следом за ним высыпали на лед и остальные.

– Мой дед Сулейман рассказывал, что, впервые увидев лед, он долго не мог преодолеть страх и вступить на него, – веселился Курбан, подпрыгивая и всем весом пробуя крепость льда. – Для южного человека дико, что река может быть твердой!

Иван Тимофеевич Русов прошелся, постукивая по льду пешней, попросил Костю пробить лунку, чтобы определить толщину льда и глубину реки.

За эти морозные бесснежные дни образование льда на реках шло стремительно. Костя долбил лунку минут пять, прежде чем в ней показалась вода. Лед был не менее сорока сантиметров, а глубина реки на середине – около трех метров.

Все смотрели на Русова, ожидая решения.

– По моим предположениям, трактора должны пройти. Первая сотка тащит за собой горючее, потом возвращается и перетаскивает вагончик. Потом идет второй. Конечно, можно не рисковать, заняться устройством переправы, наморозить дорогу и спокойно переправиться, но времени потеряем много, – размышлял вслух Русов. – А это для нас чревато тем, что наши противники снова возьмут верх и финансирование экспедиции прекратится. Мы должны действовать стремительно.

– Николай! Ты пойдешь первым, – решительно сказал он, обращаясь к трактористу. – Отцепляй вагончик. Держи дверцы кабины открытыми, чтобы можно было выскочить, если лед обломится.

– Пройдем, Иванович! – обрадованно замотал головой Николай и радостно бросился к трактору.

Вскоре все было готово к переправе. Болотоход медленно спустился с берега на лед и замер, как зверь перед решающим прыжком.

– Пошел! – дал отмашку Русов, напрягшись так, словно он сам должен был перетянуть на ту сторону реки цистерну с солярой.

Трактор взревел всей сотней лошадиных сил и вылетел на лед, кроша поверхность его на искрящиеся под солнцем кристаллы. Минута, другая прошли в напряженном ожидании. Лед удерживал железную махину. И вот гусеницы подминают противоположный берег Стриги.

– Ура! – грохнули геологи, и тайга отозвалась им многократным эхом.

Трактор оставил на противоположном берегу сани и снова вернулся за вагончиком. Все прошло благополучно. Лед держал, как броня, даже ни единой трещины не появилось на его поверхности. У второго трактора, старенького уже ХТЗ, гусеницы были много у́же, поэтому сани с оборудованием, цементом перетаскивали тем же болотником. Наконец, настал черед переправиться второму тягачу.

Молодой тракторист, почти мальчишка, сильно волновался, но пытался виду не подать.

– Не бойся, Гриша, – наставлял его Русов. – Попытайся спуститься как можно мягче на лед, а дальше жми на всю гашетку! Главное, не потерять скорости. Понял? Но в случае чего, увидишь, лед проседает и трещит, оставляй рычаги и прыгай как можно дальше, да смотри, на гусеницу не угоди.

– Понял, Иван Тимофеевич, – отвечал парнишка, унимая волнение.

Трактор, взревев мотором, подошел к кромке берега и вдруг, не сбавляя ходу, ринулся на лед. От удара тяжелой машины лед затрещал, по нему побежали глубокие трещины и вода начала выступать на поверхность.

Трактор летел к середине реки, но лед под ним начал стремительно проседать, гусеницы уже выбрасывали за собой водяной веер, скрывшись в воде наполовину. Еще секунды две, три, и трагедия станет неминуемой.

– Прыгай! – перекрывая рев двигателя, закричал Русов. – Прыгай, Гриша!

Из распахнутой кабины появилась голова Гриши, он испуганно оглянулся на берег и бросился вон. Он успел откатиться от медленно оседающего в воду трактора, встал на колени и, глядя, как река забирает его машину, заплакал.

Первым к нему прибежал Курбан и потащил потрясенного Гришу на берег.

– Не реви, – строго сказал ему Русов, бледный как мел от пережитого потрясения. – Нет такого случая, из которого геолог не нашел бы выхода. Не реви, достанем мы твоего тягача.

Трактор ушел под воду полностью, даже труба была невидна. Лукьян подошел к Русову. В глазах его было страдание.

– Что делать, Тимофеевич, станем? – спросил он с печалью в голосе.

– Без этого трактора экспедицию загубим, – отвечал Русов. – Поэтому выхода у нас нет. Будем доставать.

– Как? – поразился Лукьян.

– Тросами, – ответил односложно Русов.

Перешли на другой берег. Русов велел достать трос с чокером, протащить его от болотохода до полыньи. Полынья парила, темная свинцовая вода, от вида которой уже начинали болеть зубы, свивала упругие струи над едва видимыми очертаниями трактора.

Руссов велел принести валенки, тулуп и бутылку спирта, после чего стал решительно раздеваться у кромки полыньи. Его красивое, тренированное тело тридцатилетнего мужчины, обнаженное среди этой оцепеневшей от мороза тайги и закутанных в меховые одежды людей, казалось пришедшим из других миров. Все замерли, не в силах что-либо сказать. А Русов, взяв в руки один конец троса с чокером, ухнул в ледяную купель.

Ему показалось, что тело его сжало со всех сторон с такой силой, что он не сможет больше сделать ни вздоха. Миллионы острых игл впились в него, а руки и ноги начало сводить судорогой. Но, собирая в кулак волю, Русов справился с непреодолимым желанием вынырнуть и спрятаться под меховую полость тулупа.

Он открыл глаза и начал погружение. Трактор, видимо, еще какое-то время шел по дну. Поэтому передняя часть его – фаркоп, за который нужно было завести трос, оказалась под слоем речной гальки. Хуже того, большой валун не давал возможности зацепить чокер. Русов уперся ногами в дно и попытался плечом отодвинуть валун в сторону. Но камень лишь едва пошевелился.

Больше находиться под водой не было сил. Еще несколько секунд, и он может остаться здесь, у этого трактора, навечно. И тогда прощай мечта о сибирской нефти…

Его долго не было на поверхности, опасно долго. Наконец, он вынырнул, отдуваясь, и протянул руку. Его подхватили, вытащили на лед и запахнули в тулуп. Шурочка, чуть не плача, протянула Русову в дрожащей руке стакан со спиртом. Руссов выпил спирт залпом и даже не стал его запивать, молча стоял, прислушиваясь к себе. Наконец, спирт начал действовать, погнал кровь по жилам, глаза у Русова оттаяли, и он выдохнул с огорчением и в то же время твердой решимостью: – Трудно одному завести трос, очень трудно. Но я справлюсь. Я буду нырять до тех пор, пока не закреплю его.

– Эх, где наша не пропадала! – Курбан ударил шапкой об лед и стал сбрасывать с себя полушубок.

Остановил его Костя.

– Не надо, Курбан. Охолонись! Ты человек южный, тебе нужно еще много на севере пожить, чтобы закалиться. Я пойду. Для меня это дело привычное.

И Костя сбросил с плеч фуфайку.

– Подожди меня, Иваныч! – сказал он твердо. – Я помогу.

Они вместе ушли под воду и ныряли в полынью еще дважды, прежде чем сумели отодвинуть камень и закрепить трос на ХТЗ.

Тем временем ломами и пешнями остальной народ пробил во льду к берегу дорогу. Теряя силы и сознание, Русов дал отмашку, и, взревев стосильным мотором, болотоход медленно начал выводить к берегу утонувший трактор.

Скоро показалась его труба, потом кабина и вот уже весь он, обрастая тут же ледовым панцирем, показался на берегу. И снова дружное «ура» потрясло заиндевевшую тайгу. Отпоив героев спиртом и чаем, Шурочка уложила их спать в жарко натопленном вагончике. Тем временем Гриша с Николаем пытались оживить «утопленника».

Их усилия не пропали даром. К вечеру «утопленник», взревев мотором, заявил о себе. Моржи-добровольцы уже пришли в себя и сидели вместе со всеми за вечерним чаем. Шурочка не сводила влюбленных глаз с Русова.

К Шаман-озеру подошли через день на рассвете. Шли всю ночь, чтобы наверстать упущенный день. Николай с Гришей едва не засыпали за рычагами. Шурочка то и дело поила их крепким чаем из термоса. Наконец, под утро тайга раздалась, и в свете фар передовой сотки открылся заснеженный простор Шаман-озера. С трех сторон вплотную к озеру подступала тайга, сосны стояли прямо по урезу воды, с четвертой, южной, стороны к озеру примыкала небольшая поляна, на которой еще виднелись следы недавнего человеческого присутствия.

Это были останки вогульского стойбища покачевского рода Щуки. В сумеречном свете словно призрак чернел обнаженными ребрами чум. Ветрами и непогодой с него сорвало покров. Навесы и вешала для вяления рыбы завалились, наполовину торчала из-под снега деревянная лодка – обласок с поломанным веслом…

Трактористы заглушили моторы. Северьянов и Русов прошлись по стойбищу и молча сняли шапки перед останками чума.

– Здесь они приняли свою страшную смерть, – сказал тихо Лукьян. – Не знаю, право, стоит ли рассказывать об этом мальчишке.

Они не видели, что сразу за ними стоит полураздетый растерянный мальчишка, сдерживающий из последних сил слезы. – Нужно предупредить всех, чтобы люди были предельно осторожны, зверь может быть где-то тут.

– Мы уже видели его на подходе к твоему кордону, – ответил Русов. – Снова не лег зимовать, будет кружить рядом.

Он обернулся и увидел Кольку с глазами, полными слез. Дед Лукьян подошел к мальчишке и обнял неловко, прижимая к себе.

– Ничего, Колюшка, не плачь. Посмотри, сколько у тебя родных и друзей на всю твою долгую жизнь. Они тебя никогда не оставят в беде, – говорил растроганно Лукьян, гладя корявой рукой мальчишечьи вихры.

Прибежал из вагончика проснувшийся Валька И тоже ткнулся деду Лукьяну в плечо.

К ним уже подтягивались все остальные члены геологической экспедиции.

– Поглядите, – уже улыбаясь, сказал Русов, – все мы здесь родня, если не по крови, то по нефти. Братья по нефти. – …Северьянов показал Русову место, где нынешним летом после землетрясения вышла на поверхность нефть. По предположениям старого геолога, добраться до фонтана можно было без особого труда.

Русов был необычайно возбужден и разговорчив. Курбан тоже буквально кружил в танце вокруг указанного Северьяновым места.

– Я видел нефть, я видел много Бакинской нефти, и я точно скажу: здесь будет новый Баку! Здесь будет много нефти! Столько много, что мы сделаем не только себя, но и всю нашу страну счастливой!..

Сразу же после короткого отдыха приступили к обустройству лагеря и площадки под буровую установку. Работали слаженно и четко. Кто-то валил лес и обрубал сучки, трактора стаскивали бревна на площадку, монтажники готовились к монтажу буровой. Работали день и ночь, спали часа по три-четыре. Русов торопился. Весь его маленький коллектив знал, что старший их товарищ, начальник экспедиции, устав от бесконечных и бесплодных споров о бесперспективности северных районов, совершил дерзкий самостоятельный шаг, за который он мог жестоко поплатиться. У страны не было лишних денег. И средств на геологические изыскания отпускалось столько, что геологам не хватало денег даже на покупку резиновых сапог. Да что там сапог, не было даже клея, чтобы чинить изодранную по тайге обувь.

Нынешним летом все же выделены были небольшие средства для организации геологической экспедиции с тракторами и буровой установкой. Начальником назначен был Иван Русов. Только вот маршрут экспедиции лежал совсем в другом направлении от того места, куда стремилась чуткая душа геолога, куда звал его неотступно старый геолог Северьянов, уверявший, что знает точное местонахождение нефти.

Идти с экспедицией на юг, в бесперспективные, по мнению Русова, районы, было выше его сил. И Иван задумал обходной маневр. Он решил принять условия и выдвинуться на юг, но дорогой поменять направление и стремительным марш-броском выйти к Шаманозеру, смонтировать в кратчайшие сроки буровую установку и пробиться к нефти. Пропажу его экспедиции не сразу обнаружат, какое-то время можно будет протянуть, передавая нейтральные сообщения, не привязанные к местности, потом их не сразу найдут.

И если за это время они сумеют найти нефть, то вряд ли их будут судить за самоуправство. Победителей не судят. Свое решение Русов держал от всех в секрете, пока они не вышли в путь. В тот же день он собрал всех своих коллег в вагончике и, раскрыв карты, объявил о смене маршрута. На какое-то время в вагончике воцарилась полная тишина.

Если бы кто-то из членов экспедиции не захотел идти по измененному маршруту, то дерзкое предприятие Русова тотчас бы провалилось. Но в вагончике не было людей, которые бы не верили в большую нефть Севера, не доверяли полностью своему руководителю. Первым пришел в себя Курбан. Глаза его осветились радостью, и он страстным шепотом, словно боясь, что его услышит кто-то чужой в этой вековой тайге, предложил:

– Ура, товарищи, Ивану Русову! Ура! Да здравствует нефть Шамана! – Не прошло и десяти дней, как над Шаман-озером поднялся невиданный железный чум, островерхим концом своим возвышаясь над вершинами сосен. Скоро к таежным звукам и шумам прибавились еще треск дизеля и звон падающего с высоты долота, клюющего шаг за шагом земную твердь…

– Вот, ребята, если вы хотите стать настоящими нефтяниками, то лучшей работы, чем вышкарь, не придумать, – говорил Русов, глядя улыбчиво на мальчишек… – Я тоже когда-то начинал с верхового. Кажется, весь мир перед тобой.

Сорокаметровая заиндевевшая вышка поднималась над тайгой, словно космический корабль пришельцев. Валька поднял голову и голова поплыла вместе с легкими облаками по зимнему небу. Там, на самой верхотуре, выше сосен и кедров, раскачивалась люлька, в которой стоял Костя и приветствовал их, махая рукой.

– Дядя Ваня! А можно нам подняться наверх?

– Нет, это опасно. А ну, как закружится голова – высоко падать придется.

– Не закружится, дядя Ваня, – дружно атаковали Русова ребята.

– Мы люди бывалые…

– Не говори гоп, пока не перепрыгнул! – осадил Русов хвастунов. – Впрочем, ладно. Но пойдете со мной. И слушать меня беспрекословно.

– Ура! – радостно запрыгали Валька с Колькой.

И вот они поднимаются по крутой лестнице, и весь коллектив буровой, собравшись внизу, переживает за них, подбадривает.

Все выше и выше поднимаются ребята с Русовым.

– Теперь вниз не смотрите, – предупреждает Русов, – а то испугаетесь.

Ребята присмирели, слышно было только напряженное дыхание да скрип инея на обледеневшем железе. Краем глаза косит Валька на Кольку, стараясь не выдать собственного волнения, и видит, что верный друг его бледен и напряжен. А еще видит Валька, что сосны вокруг буровой опустились вниз, и что Валька с Колькой стали уже вровень с вершинами кедров, по которым скачут и щебечут веселые клесты.

Сразу захотелось обратно, на землю, поближе к жаркой Шурочкиной печке.

И желание это было настолько сильным, что Валька едва-едва смог его в себе побороть.

Еще пролет, еще. Хочется непреодолимо взглянуть вниз, но страх сковывает Вальку, и он видит перед собой лишь металлические конструкции, покрытые снежной изморозью. Наконец, добрались до люльки. Сильные руки Кости приняли ребят и поставили рядом с собой.

– Ну, а теперь смотрите, да покрепче держитесь, – скомандовал Русов.

Валька с Колькой открыли глаза. И тут словно что-то взорвалось в них, сначала ребята попятились было назад, но, натолкнувшись на Русова, замерли и с волнением стали осматриваться.

И тотчас страх сменился радостным восторгом: такое чудесное видение открывалось с высоты. Внизу, словно в глубоком колодце, передвигались маленькие человечки, махали им руками, что-то кричали. Курчавился дымок над кухней, трактор размером со спичечный коробок тяжело тащил к буровой бревна.

Оплетенная трубами буровая, словно самостоятельный организм, жила напряженной жизнью… Налетел порыв ветра и люлька качнулась, и тотчас крепкие руки Кости и Русова прижали их к себе. Стало покойно и совсем нестрашно. Уже без опаски смотрели ребята вниз и кричали приветы стоящему у вагончика деду Лукьяну и счастливой Шурочке, выскочившей из кухни поглазеть на героических ребятишек…

Накануне Костя подстрелил у озера несколько белых куропаток, и Шурочка решила приготовить их по всем правилам кулинарного мастерства. Ребятишки с утра крутились на буровой, пока холод не загнал их на кухню. Шурочка усадила их за стол, налила горячего чаю, подала по краюшке сдобного хлеба, а сама накинула на плечи шубейку и сунула ноги в валенки.

– Ты куда? – насторожились ребята.

– Я пойду на болотечко, пособираю из-под снега брусники, – отвечала Шурочка. – Куропатки с брусникой – царское блюдо. Не пробовали?

– Мы с тобой! – вскочили было Колька и Валька. Но Шурочка их остановила.

– Сидите грейтесь. За печкой следите. Я скоро. – Она прихватила маленькое ведерко, отворила дверь и скрылась, удивительно красивая в облаке морозного пара. Шурочка была единственной девушкой в этом суровом мужском коллективе. Она, словно нежный весенний цветок в темной, едва проснувшейся от зимней спячки тайге, тихо и скромно украшала суровый мир.

Шурочка спала за занавеской. Крохотный девичий уголок ее был образцом уюта, но заглядывать туда осмеливались только самые юные. Ее звонкий радостный голосок то и дело раздавался под таежными сводами. Люди на буровой уставали предельно, но стоило только услышать кому легкие Шурочкины шаги, ее ласковый призывный клич: «Обедать!», как тут же усталость словно испарялась, и улыбки освещали лица до предела измученных геологов.

Шурочку любили все, но сама она была явно влюблена в Русова, и многие уже многозначительно поглядывали в их сторону, если начальник партии и повар Шурочка оставались один на один.

Шурочка выросла в детдоме, родители ее сгинули в пекле войны и не смогли, не успели напитать ее сердце родительской любовью. Она любила их в воспоминаниях, разговаривала с ними, заботилась, страдала о них. И в страданиях этих, в тоске по родительской ласке, воспиталась тонкая, чувствительная Шурочкина душа, готовая тотчас откликнуться на чужие страдания.

После школы она сразу же поступила в геологическую экспедицию и всем сердцем привязалась к начальнику ее Ивану Русову. И верно, полюбила его, соединив в нем и образ загадочного принца, которого, наверное, ждет каждая девушка, и образ отца, мудрого и сильного, ласкового и доброго, которого так недоставало в ее маленькой еще жизни.

И Руссов почувствовал вдруг непреодолимое влечение к этой тихой голубоглазой хрупкой девчонке. Как ни пытался он убедить себя, что он для нее слишком стар – тридцать пять – это вам не баран начихал, что бродячая его профессия не располагает к созданию полноценной семьи, что его постоянные длительные походы по тайге, по болотам до сих пор не позволили развиться сколько-нибудь серьезным отношениям с женщинами, претендовавшими на брачные узы…

Все эти, казалось бы, аргументированные соображения тотчас улетучивались из сознания уже, казалось бы, набравшегося не только производственной, но и житейской мудрости начальника партии, как только встречался он взглядом с Шурочкими небесными глазами, в которых было столько невысказанной любви, что большой и сильный человек терял под ногами землю, голова его шла кругом, и к сердцу подкатывала сладкая истома…

И только огромными усилиями воли Русов не давал воли своим чувствам, пытаясь скрыть за нарочитой суровостью и официальностью разгоравшуюся в его душе нешуточную любовь. Но скрывай, не скрывай, а все в геологоразведочной партии видели, что между Русовым и Шурочкой начинается роман и что скорее всего по возвращении из экспедиции дело закончится свадьбой.

В этот день по поднятым из глубины образцам грунта Русов с Лукьяном и Курбаном предположили, что радостное событие совсем недалеко. Это известие словно на крыльях подняло их маленький сплоченный коллектив. Люди готовы были работать вообще без сна, забывая, что на улице мороз под пятьдесят градусов. Шурочка, казалось, радовалась больше всех. Она старалась приготовить такой обед, чтобы люди почувствовали настоящий праздник…

Прошло с полчаса. Валька подкинул в печь дров, и вдруг что-то вонзилось в его сердце, оно затрепетало в сильном волнении. Валька обернулся. Колька Покачев сидел мертвенно бледный у окна. В глазах его был страх.

– Бежим, Васька, скорее! Беда! – Валька, не разговаривая, схватил шапку и бросился к дверям, Колька успел схватить стоящую в углу берданку. Они почти одновременно выскочили на улицу. След от Шурочкиных маленьких валенок уходил в лесную чащу.

– Шура! Шура! – закричал в отчаянии Валька и бросился по следу. Колька бежал за ним, на ходу передергивая затвор берданки. Метров через триста они увидели истоптанный окровавленный снег. Шурочка лежала навзничь, глядя широко открытыми неживыми глазами в небо, шапка упала с головы, в русых волосах ее застыла кровь, перемешавшаяся со снегом.

Страшные когти зверя разорвали ее грудь и высыпавшаяся из ведерка брусника была неотличима на снегу от Шурочкиной горячей крови.

– Нет! – закричал в страшном отчаянии Валька. И крик его, взметнувшись над соснами, перекрыл шум буровой. От нее уже бежали взволнованные люди, прихватывая на пути кто монтажку, кто гаечный ключ, кто тяжелый лом.

Скоро у растерзанного тела Шурочки собралась вся экспедиция. Люди были потрясены и шокированы случившимся, и в первый момент не заметили, что Кольки Покачева среди них нет. Первым обнаружил пропажу Лукьян. Он попытался по следам на снегу понять, что же тут произошло.

Он обошел кругом место трагедии и обнаружил медвежий след, уходящий в глубину леса. А рядом с этим гигантским следом был след от валенок маленького человека. Это Колька Покачев отправился с Костиной берданкой убивать взбесившегося ненавистного зверя.

Русов, увидев озабоченного Лукьяна, все понял и лицо его стало вдвое бледней.

– Спаси парня, Лукьян, – прошептал он одними губами. – Прошу тебя.

Старик немедля ушел в вагончик и вернулся оттуда с ружьем, походным мешком и охотничьими лыжами.

– Я с тобой, дед Лукьян! – выступил вперед Костюшка. Вдвоем его легче взять.

– Нет, Костя! На зверя я пойду один, а ты помоги мне вернуть парнишку. Беги скорее за лыжами. – И Лукьян поспешно углубился в лес.

Скоро молодые Костины ноги вынесли его на болото, через которое уходили следы зверя, идущего за ним мальчишки и деда Лукьяна. Костя приналег и нагнал старика у сосновой согры.

– Эх, беда! – выдохнул на ходу старик. – Погибнет мальчишка. Успеть бы.

И тут они увидели Кольку, сидящего на корточках под заиндевевшей сосной. Парнишка выбился из сил, замерз, но крепко сжимал в руках ружье. По щекам его текли слезы и тут же застывали на морозе.

– Я найду тебя, проклятый убийца, – шептали Колькины губы. – Я посчитаюсь с тобой, злой Тарен, за всех моих родных и близких…

Костя подхватил парнишку на руки. А Лукьян, почти не останавливаясь, стал быстро углубляться в лес.

Он шел широкими шагами по медвежьим следам. Похоже, этот свирепый убийца и не думал прятаться далеко.

Физическое превосходство над людьми сделало его самоуверенным: вряд ли можно было всерьез опасаться этих занятых своими делами людей. Он понял, что они не соперники ему в лесу: видел он намного лучше их, видел даже в темноте, его нюх в сотни раз превосходил обоняние человека, он был в десятки раз сильнее каждого из них, и все это давало возможность уйти целым и невредимым даже от дальнобойных ружей.

Медведь снова обрел уверенность в себе и почувствовал себя всесильным хозяином. И он снова, встав на дыбы, снимал с сосен кору на огромной высоте, демонстрируя свою силу и мощь. И что против него, этого безжалостного лесного правителя, мог представлять этот маленький мальчишка или немощный старик Лукьян, уставший от одинокой таежной жизни…

…Охотник медленно приближался к логову зверя, но медведь не думал тотчас уходить. Он лежал на снегу, положив голову на лапы, чутко прослушивая окружающий мир. Ему слышно было, как гомонили люди на буровой, как хлопали двери вагончика, как кто-то колол дрова, топил печь. Тонкий запах дыма достиг его лежки, и у медведя непроизвольно дернулся нос.

Вот кто-то вышел из вагончика и окликнул собаку, она, по всей видимости, была привязана, потому что стала прыгать и повизгивать…

А охотник все шел и шел размеренно, сокращая расстояние до лежки, и в движении его не было ни малейшего страха. Медведь поднял голову, принюхался и вдруг потревоженно начал вставать. Он понял своим звериным чутьем: тайгой шел победитель, тайгой шла его смерть.

Медведь, озираясь, уходил в чащу. А за его спиной все так же размеренно шелестели по снегу лыжи и раздавалось размеренное дыхание человека, полностью уверенного в себе.

Медведь бросился бежать, взбивая снежные клубы и сотрясая грузным своим телом землю.

…К концу следующего дня обезумевший зверь вышел почти к самой буровой и, обессиленный, рухнул в снег. Лукьян был от него в нескольких сотнях метров. Он все так же размеренно и монотонно шел по следу…

Через несколько минут их глаза встретились. В глазах медведя был ужас, в глазах человека – решимость. Лукьян поднял ружье…

…Людоеда привезли к буровой на тракторных санях. Соболько пришлось привязывать, так он неистовствовал и лаял до хрипоты. Валька смотрел на поверженного зверя со страхом, смешанным с отвращением. В этой трагедии он всем своим детским сердцем чувствовал нечто большее, чем простая гибель дорогого человека и возмездие зверю. В ней была некая вселенская тайна противостояния зла и добра. Но тайну эту ему придется постигать всю жизнь и вряд ли хватит ее, этой жизни, для постижения непостижимого.

В остекленевшем зверином глазу отражалась и тайга, и буровая, и люди, толпящиеся вокруг, и Колька Покачев, в печальной задумчивости разглядывавший зверя.

Медленно, словно встающая заря, всплывали в памяти мальчишки события годовой давности, когда дикая злобная сила напала на их стойбище.

Он вспомнил и этот звериный оскал окровавленных клыков, и полный ненависти единственный глаз зверя, и эти страшные лапы со стальными когтями, несущие смерть. Это был он, убийца Колькиного рода Щуки с Шаман-озера.

Колька закрыл голову руками и убежал прочь в вагончик, где его не тревожили до самого вечера.

Шурочку похоронили недалеко от буровой, рядом с могилками Колькиной семьи, поскольку своей семьи у Шурочки, выросшей в детдоме, не было. Отправить ее на Большую землю не было никакой возможности, если только вызывать авиацию.

Но тогда пришлось бы раскрыть местонахождение экспедиции и поставить под угрозу все предприятие. Скорее всего, разгневанное начальство приказало бы свернуть работы и возвратиться к месту дислокации.

Геологи выпили за помин ее души спирта, погоревали, однако тяжелая работа не давала возможности расслабляться и уходить с головой в горе. Хотя Русов от горя почернел лицом. Ему казалось, что с гибелью этой девочки он потерял самого дорогого ему человека.

Но ведь они ни разу не поговорили откровенно, не открыли друг другу своих чувств. Но и без этого любовь их оказалась настолько сильна, что захватила обоих безраздельно.

«Отныне, – думал Русов, – вся его оставшаяся жизнь будет освещена этим чистым ясным светом любви и все, что бы он ни делал, к чему бы ни стремился – все будет обращено к памяти этой девочки, ставшей неразделимой с его душой».

…Ждали, вот-вот пойдет нефть. День и ночь не умолкала буровая. Трещали дизеля, визжала лебедка, звенели ставшие от мороза хрупкими обсадные трубы, глухо ухало в глубинах земли долото… Мороз все жал и жал. Однажды обсадная труба сорвалась с крюка и упала на землю, рассыпавшись на куски.

– Вот посмотрите, – заметил Курбан, – железо и то рассыпается в этих условиях, не выдерживает. А люди работают, да еще как работают. Люди много крепче железа. А спросите их, что заставляет их так работать? Деньги? Желание прославиться? Нэт!

Курбан не успел ответить на свой вопрос, как на буровой неожиданно установилась непривычная тишина. Смолкла лебедка, остановились дизели…

– Что? Что там случилось? – закричал встревоженный Курбан.

– Плохо дело, – отвечали сверху. – Прихват. Трубы в скважине зажало.

Выскочил из вагончика бледный Русов, на ходу натягивая шапку и полушубок, бросился наверх. Вслед за ним полез на высоту Курбан.

Случилось то, чего больше всего боятся буровики, когда ситуация грозит поставить крест на всей предыдущей работе. Если трубы из скважины не удастся вызволить, то дальнейшая проходка на скважине будет невозможной. Все надо начинать снова и на новом месте.

Наверху бурильщики пытались спасти ситуацию, вытащить с помощью лебедки прихваченные породой на глубине трубы, провернуть их ротором… Но они намертво застыли и не поддавались усилиям буровиков и механизмов.

Русов мгновенно оценил обстановку.

– Попрошу всех покинуть буровую, – сказал он тоном, не терпящим возражений.

– Разрешите остаться, – выступил вперед Константин.

– Нет! – В голосе Русова зазвенел металл. – Всем покинуть буровую.

Бурильщики, понурив головы, стали спускаться.

– И вас я тоже попрошу, – неожиданно на «вы» обратился к Курбану Русов.

– Иван! Давай вместе! – попытался остановить его Курбан.

– Нет! Я повторяю: всем покинуть буровую.

Курбан нехотя повернул назад. Наконец Русов остался один на один с буровой. Если сейчас ему не удастся изменить ситуацию, то экспедицию можно считать проваленной. Зря погибла Шурочка, зря привел он в эти дикие места людей, зря потратил государственные средства.

Неудача экспедиции даст козыри оппонентам, утверждающим бесперспективность Западной Сибири как нефтеносного края, и разведка этих мест не коснется еще много лет…

Надо рисковать. Или грудь в крестах, или голова в кустах… Руки легли на рычаги, взревели дизели, завизжала лебедка, натянулись до предела тросы и сама вышка, кажется, сыпля снежной изморозью, прогнулась под непомерной тяжестью, грозя обрушить всю конструкцию. Вздулись у Русова от напряжения жилы на лбу. Еще немного, еще чуть-чуть…

Но стоит колонна, намертво зажатая в скважине. Стоит, не шелохнувшись. И снова руки на рычагах, снова ревут дизели на запредельной мощности, снова прогибается вышка, звенят, готовые лопнуть стальные тросы. Замерли геологи и буровики в тоскливом ожидании, не имеющие возможности чем-либо помочь командиру. И снова ревут дизели, гремит лебедка, звенят тросы.

И вдруг заледенелую тайгу сотрясает мощное «ура!». Колонна шевельнулась и пошла наверх…

– Ура! – громче всех кричал Курбан. – Ты победил, Иван! Теперь все будет хорошо.

…Наконец, морозы отступили, смягчились. Осел снег вокруг буровой, птицы оживились, залетали весело меж сосен и кедров, оглашая тайгу веселым свистом. Звуки стали мягче, приглушеннее. И даже буровая рычала, трещала и звенела как-то мягче и ласковее…

Веками настаивалась тишина в этих краях. Громче птичьего крика да звериного рычания ничего не слыхала тайга. И вот пришли сюда люди, разбудили ее, растормошили, огласили шумом моторов, песнями, победными криками, омыли слезами неизбывной горечи и несказанной радости…

Двадцать дней спустя после начала буровых работ скважина ожила. Из потревоженных глубин вырвалось наружу спрятанное до поры до времени настоящее солнце. Но вместо ожидаемой нефти, охнув богатырски, выбросил Шаман к небу тугую струю газа, озарившего яркой вспышкой сумеречную тайгу на десятки километров.

И загудела, зарокотала скважина, оповещая о наступлении нового времени в вековечной таежной Сибири.

И увидели это новое солнце, вырвавшееся из глубин земли, и в стойбищах, и в рыбацких селениях на Оби, и в спрятавшемся от людских глаз староверческом селении Белый Уймон…

Все бросились к вышке, восторженно крича и бросая в воздух шапки. Русова подхватили, начали качать. Потом качали Курбана, деда Лукьяна, Костю Пирогова… Вальку Уралова и Кольку Покачева. Вечером заседал в вагончике высший совет.

– Я думаю, – говорил Иван Русов, – мы вскрыли только верхний газовый пласт месторождения. Все говорит за то, что под ним находится нефть. Здесь что-то вроде слоеного пирога с начинкой. И эта нефть будет найдена и поставлена на службу людям. Правильно я говорю?

Возражений не последовало. На следующий день в штабном вагончике оживили вышедшую было из строя рацию. Запела веселым дискантом морзянка, пронзая заснеженные пустынные пространства. Пропавшая в тайге экспедиция Русова вышла на связь с миром.

«При испытаниях разведочной скважины на озере Шаман открыто газоносное месторождение. Начальник экспедиции Русов».

Ответ пришел только часа через два. Запрашивали координаты. А далее рация почти не умолкала. Задвижку на трубе закрыли, потушив факел, начали готовить площадку на озере для посадки самолета.

И среди общего ликования только дед Лукьян ходил задумчиво сосредоточенный.

– Переживает дед, – сказал ребятам Костя. – Прикипел он к вам, жалко расставаться. Заберут вас отсюда.

– Как заберут? – встревожились ребята.

– А вы что думали? – нарочито рассердился Костя. – А кто за вас учиться будет? Неучи-то кому нужны? Тут, братцы мои, скоро такие дела закрутятся, что без образования никуда. Я и то вот в нефтяной институт собираюсь на заочный. Буду Курбана догонять. Вы себе тоже подходящую специальность выбирайте. Будем все вместе нашу тайгу будить.

Против Костиных аргументов трудно было что-либо возразить. Да и сами ребята понимали, что настала пора возвращаться в мир и готовить себя к новой, большой жизни. У Вальки Уралова сладко защемило в груди, когда подумал он о детдоме, о девочке Ларисе, о Викторе Акимовиче.

Он вспомнил своих недругов, Лёньку и Андрюху, но пережитое им поражение уже не казалось катастрофой. Валька понял, что он уже стал другим, более сильным и уверенным в себе, но не столько физически, сколько духовно. Потому побеждает, как понял Валька, не сила, а дух.

И Колька Покачев уже по-другому воспринимал этот мир, открывший для него свои горизонты. В мечтах он уже грезил о большем, нежели жить в чуме на берегу родового озера. Ему страстно захотелось изменить жизнь своего народа к лучшему: дать ему настоящие жилища, школы, библиотеки…

Ребята, не сговариваясь, бросились искать деда Лукьяна. Тот сидел на ступеньках вагончика, вслушиваясь в шум таежной буровой, думая о чем-то своем. У Вальки сжалось от жалости к деду сердце. Он обнял его, прижавшись щекой к мягкой седой бороде, и сказал, как выдохнул:

– Уж если нам в тайге нельзя оставаться, так поедем, дед, с нами. Будем вместе жить. А-а?

– Поедем, дедушка? – подхватил Колька, прижимаясь к Лукьяну с другого боку. У Лукьяна блеснула на щеке слеза.

– Нет, ребятушки, нельзя мне с вами. А уже отвык от мира-то. Отвык, не прижиться, пожалуй, мне. А вот вам ехать надо. Трудно будет, но трудности надо преодолевать, бороться надо. Причем вот, что я скажу, слушайте внимательно. Мне для этого жизнь пришлось прожить, прежде чем понять эту истину: никогда не отступайте и никогда не боритесь «против», а всегда боритесь «за»! Понятно?

– Как так? – удивился Валька. – Если встретишь подлеца, то и бороться против него нельзя?

– Когда ты против него борешься, то получается, что ты свои силы на него тратишь, его своими силами поддерживаешь. А вот когда ты борешься «за», тогда все по-иному складывается. Не надо бороться против, скажем, капитализма, а надо бороться за то, чтобы наша жизнь была лучше, чем там, на Западе, и тогда мы победим.

Не надо бороться против грязи, надо бороться за чистоту… Вот такой вам мой наказ.

Дед улыбнулся и прижал ребятишек к себе.

– Вам будет хорошо. Скоро вы с большой радостью встретитесь. В первую очередь ты, Валька, да я, думаю, и ты, Колюха…

Ребята насторожились в радостном ожидании.

– Что за радость, скажи, дед? – пристал Валька.

– Потерпите малость, сами увидите, – ушел от ответа дед.

Томимые догадками ребята побежали на озеро, где геологи уже зажигали костры, обозначавшие площадку для посадки самолета. Прислушались.

Где-то далеко в небе чуть слышен был отдаленный неясный гул. Но с каждой минутой гул этот нарастал, становился отчетливее, явственнее. Костры на озере уже полыхали, люди стояли, задрав головы, выглядывая в небе черную точку самолета. Но он появился неожиданно из-за вершин кедров, выплеснув на озерное пространство жаркий грохот мотора и снежную круговерть.

Сделав круг над озером, «Аннушка» плюхнулась на лед и побежала, подруливая к стоящим пообочь площадки людям. Волнение достигло предела. Тут распахнулась дверь, и в темном проеме появилось веселое бородатое лицо летчика.

Он поставил на лед лестницу, спрыгнул на площадку и повернулся к самолету, протягивая руки. По лестнице первой спускалась женщина. Хрупкая, красивая женщина в приталенном пальто, пуховом платке и серых ладных валеночках. Она вступила на землю и взволнованно огляделась. Это была его мама.

Легкий морозец бодрит и румянит щеки. Пахнет луговым сеном и антоновскими яблоками, скрипит под полозьями снег и позванивает сбруя на Воронухе.

Валька Уралов, счастливый и взволнованный, вместе с неразлучным другом Колькой Покачевым и мамой Надеждой Петровной Ураловой едут в Погореловский детский дом. После счастливой встречи на буровой у Шамана прошло полтора месяца. Они вернулись в родное село, и Валькина мама снова стала работать в детском саду, а Валька, как прежде, ходил в школу, пилил и колол дрова, топил печи, ухаживал за домашним скотом, сам мыл посуду и даже, когда у мамы случались неотложные дела, готовил обеды.

Но теперь он был не один, рядом с ним всегда был его неразлучный друг Колька Покачев. Однако на сердце у Вальки Уралова было неладно, он всей душой рвался в оставленный детский дом к Виктору Акимовичу и, прежде всего, к голубоглазой девочке Ларисе. Сам он стеснялся сказать об этом матери и попросил Кольку Покачева договориться с мамой о поездке в Погорелово.

Но Надежда Петровна и сама видела страдания своего сына и догадывалась, какая драма терзает его сердце. В зимние каникулы они втроем отправились в Погорелово, до которого было всего километров около тридцати. Надежда Петровна попросила в хозяйстве лошадь, собрала нехитрые подарки для детишек, причем председатель колхоза передал от правления и колхозников мешок белой муки и большую коробку из колхозного сада антоновских яблок, переложенных сеном. Яблоки положили на дно саней, укрыли сверху тулупом, сеном, чтобы их не прихватило морозом. Валька с Колькой еще навалились сверху для тепла.

Но и под таким прикрытием колхозный подарок источал такой манящий и дразнящий запах, что ребята всерьез начали опасаться, что у них не хватит воли не забраться в коробку и не отведать антоновки.

Ехали вдоль Иртыша с песнями. Уставали петь – бежали рядом с лошадью, согреваясь и разминая ноги. Около обеда показались знакомые купола храма, приютившего под сводами своими детский дом.

Вот и знакомая излучина Иртыша с высоким берегом, поросшим ивняком, где была выкопана их с Колькой укромная землянка. Вон виден хозяйственный двор с дымами над крышей, а вот и ребятишки, катающиеся на санях с горы с веселыми криками. Вальке с Колькой захотелось вдруг сорваться с саней и броситься наперегонки с этой веселой толпой ребятишек, закружиться в веселом вихре детских забав, но они сдерживали свою радость, прятали ее в своих сердцах.

Надежда Петровна, словно догадавшись о переживании ребят, решительно направила лошадь к воротам церковной ограды.

Вышел на крыльцо детдома сторож Петрович с неизменной козьей ножкой в зубах и, прислонив руку ко лбу, стал выглядывать приезжающих. Сердце у Вальки гулко забилось.

– Петрович! Это я, Валька Уралов! – крикнул он, выскакивая из саней. – Помнишь, ты мне еще про китайскую грамоту рассказывал?

– Валька? Уралов? – радостно всплеснул Петрович руками. – Ох, ты мне, пропащая твоя душонка! Да и Колька Покачев тут! Прибыли, значится, беглецы. Живы, здоровы!

Он обернулся в сторону дверей и крикнул, что было сил:

– Виктор Акимыч! Радость-то какая! Спускайтесь скорей! Пропажа нашлась. Валька с Колькой объявились.

А по лестнице уже спускался, прихрамывая, сияя радостно, такой родной и близкий их Виктор Акимович!

Он схватил обоих ребятишек в охапку и, крепко прижимая к себе, стиснул, не говоря при этом ни слова. От директора пахло табаком и одеколоном, чернилами и книжками…

Ребята притихли на его теплой широкой груди. А Надежда Петровна стояла молча у саней и на глазах ее блестели слезы.

– Приехали в гости, путешественники? – ласково проговорил Виктор Акимович. – А мы вас давно уже поджидаем.

– Вы простите нас, Виктор Акимович! – проговорил Валька, потупив голову. – За побег. За все переживания, которые мы доставили вам. – Простите нас, – вторил ему Колька.

– Ну, на первый раз так и быть, прощаю, – рассмеялся Виктор Акимович. – Как вас ругать, если, говорят, вы еще и нефть в тайге нашли…

– Нашли, нашли, – наперебой закричали ребята. – Это было здорово! Она как ударит, а как газ вспыхнет… Зарево на всю тайгу.

– Хорошо! Вечером расскажете всему детскому дому о ваших приключениях.

Он отпустил ребят и шагнул навстречу Валькиной маме.

– Здравствуйте, Надежда Петровна! Пойдемте-ка в тепло, за чай! Надеюсь, что и Новый год встретим все вместе.

– Сначала наши подарки примите! – отвечала весело Надежда Петровна. Достали из кошевки коробку с антоновкой, тотчас заполнившей своим знойным запахом все пространство, Петрович потащил в сени мешок с мукой.

– Вот это подарок! – радовался, как ребенок, Виктор Акимович. – Теперь у наших ребятишек настоящий праздник. С яблоками, белыми пирогами!

Валька же во все глаза в волнении смотрел на берег, где каталась с обрыва детвора. Он всем сердцем стремился увидеть сейчас Лару, увидеть и не заробеть. Потому что, еще не видя ее, при одной мысли о ней Валька приходил в такое смущение, что руки и ноги его становились деревянными и голос пресекался.

Он собирал всю свою волю, ожидая этой встречи. Ребята, катавшиеся с обрыва, уже заприметили гостей, разгружавших сани возле их дома, и, оставив катание, побежали, гонимые любопытством, разузнать, кто это пожаловал к ним накануне новогоднего вечера.

Первая волна детдомовцев захлестнула Вальку с Колькой с головой. Их тискали, обнимали, кричали радостно. А с берега все подбегали и подбегали ребятишки, искренне радуясь встрече с друзьями.

Валька увидел, как вперевалку подошел к толпе Андрюха Чекан, раздвинул обступивших его ребятишек и дружелюбно сунул Вальке жесткую ладонь.

– Ну, здорово, что ли! Кто старое помянет, тому глаз вон! Лады?

Валька улыбнулся в ответ и сжал Андрюхину руку. Он заметил неожиданно, что за время своих странствий по тайге и отсутствия в детском доме то ли Андрюха стал меньше ростом, то ли он, Валька, сильно вырос и окреп. Обида прошлого ушла, казалось, безвозвратно. Краем глаза увидел Валька и Леньку Кропачева. Тот стоял в стороне, воровато втянув голову в плечи. А когда глаза их встретились, повернулся резко и ушел за дом.

Но, как ни выглядывал Валька голубоглазую девочку Лару, так и не обнаружил ее в веселой толпе детдомовских ребятишек. И сердце его все более стало наполняться тревогою и тоской.

– Колька! – попросил он Покачева. – Спроси у Виктора Акимовича про Лару.

Колька сорвался с места и побежал по лестнице на второй этаж в кабинет директора. Его не было всего несколько минут, которые Вальке показались вечностью. Но вот Колька появился на лестнице, лицо его было растерянно, он махнул Вальке призывно рукой.

Они вместе вошли в кабинет Виктора Акимовича, где он с Надеждой Петровной разбирал из коробки яблоки.

– Где она? – не сдерживая волнения, с болью в голосе спросил Валька. Виктор Акимович удрученно положил яблоки на стол и глянул Вальке в глаза.

– Это жизнь, Валя! Ларису Жаркову час назад увезла на станцию ее тетя. Она оформила опекунство и забрала девочку. Теперь Лариса будет жить у тетки далеко отсюда, в Краснодарском крае.

Валька стоял, как громом пораженный. Из глаз его покатились крупные соленые слезы и застили мир. Отчаяние охватило его. И тут Валькина мама выступила вперед.

– Мы успеем, Валя, не горюй! – решительно сказала она. – Сколько до станции? Десять? Успеем.

Они почти кубарем скатились с лестницы, прыгнули в сани.

– А ну, Воронуха, выручай! – Надежда Петровна взмахнула вожжами над головой. И Воронуха, словно поняв всю ответственность момента, почти с места пустилась вскачь.

Они летели, взрывая облака снежной пыли, к станции вдоль заснеженного Иртыша, мимо вытащенных на зиму бакенов, мимо рыбацкого становища…

Пронеслись заснеженной деревней, мирно курившей свои трубы, сосновым гулким бором…

– Скорее, Воронуха, скорее, милая! – молил Валька.

И Воронуха упруго натягивала постромки.

Они вылетели из леса, и станция оказалась, как на ладони.

Около водокачки стоял черный паровоз с большими красными колесами и пускал струи белого пара. За ним, словно в очередь на водопой, выстроилась вереница зеленых вагонов.

В каком-то из них находилась девочка Лара, ожидая отправления.

Валька встал в кошевке, перехватил у матери вожжи и присвистнул. Воронуха подхватила галопом и вынесла сани почти на самый перрон. Валька и Колька бросились вдоль вагонов, заглядывая в окна.

Ларисы не было видно. Дежурный уже вышел на перрон и ударил в колокол к отправлению. И тут Валька увидел ее. Она сидела у окна, и прекрасные голубые глаза были полны печали.

– Лариса! – закричал во все горло Валька. – Я нашел тебя! Лариса! – Поезд дернулся и лязг буферов заглушил Валькины крики.

Но Лариса услышала, встрепенулась, повернула голову и увидела за окном Вальку Уралова, размахивающего шапкой.

И тотчас лицо ее озарилось радостной улыбкой и особым счастливым светом.

Им не нужно было слов. Все сказали сами за себя глаза.

И тут Лариса открыла маленькую сумочку, достала свернутый листок бумаги, что-то быстро написала на нем и приложила к стеклу.

Это было Валькино письмо, отправленное летом в бутылке по Оби: «Я люблю тебя, Лариса!» – узнал Валька свой почерк.

А рядом были только что написанные Ларисой слова: «И я тебя тоже!»

Поезд уже шел, все быстрее и быстрее набирая ход.

Валька сначала шагал рядом, потом бежал рысью, потом мчался рядом с ним, не в силах оторвать глаз от счастливого лица Ларисы…

Я учился в большом районном поселке километров за десять от родного дома. Нашу деревенскую семилетку, которая располагалась в добротном двухэтажном доме купца и Череповецкого городского головы Милютина, власти превратили в начальную, и нам с пятого класса пришлось покидать родные дома.

В поселке том день и ночь кипела гигантская стройка. По улицам, сотрясая дома, сновали груженные бетоном самосвалы и перевозившие грунт скреперы, похожие на исполинских кузнечиков. В русле большой реки гремели и стенали землеройные снаряды. По ночам над поселком шарили по темному небу длиннорукие прожекторы башенных кранов, и оно, словно грозовое, озарялось вспышками электросварки.

На реке строили гидроэлектростанцию и шлюз большого искусственного канала.

В народе с тревогой тогда говорили, что скоро наши деревеньки, стоящие по берегам, могут оказаться под водой, как уже ушли под воду Рыбинского водохранилища сотни деревень и целые города.

А газеты писали, что скоро село превратится в город Пятиморск, который каналом своим соединит сразу пять морей, что люди будут жить в благоустроенных квартирах с горячей водой и центральным отоплением.

Будущее беспокоило и волновало. Родной деревни было до слез жалко, поэтому лишний раз хотелось побывать дома. И мы бегали из интерната домой при каждом удобном случае, не страшась расстояния и погоды.

Однажды в середине зимы по каким-то делам я припозднился в интернате, товарищи мои много раньше ушли в деревню, а я только под вечер отправился на положенный школьнику выходной.

И вот шагаю я в деревню, а мороз уже выстоялся изрядный. Высыпало на небо звезд несчитано. Сияют они, как гирлянды на новогодней елке. Снег от мороза не скрипит, а буквально визжит под ногами. Прибавляю ходу, нос в шарфе прячу, уши – под воротником. Скоро уж и поселок из виду скрылся, одна только огненная шапка над ним в небе осталась. Думаю, часа за полтора добегу до родного крылечка.

Правда, я тогда не один был. Рядом со мной бежал дружок мой веселый – уши торчком, хвост колесом – шестимесячный щенок по кличке Пыжик. Но в деревне его звали Котопсом… В прошлое воскресенье увязался он за мной и жил неделю под интернатским крыльцом, дожидаясь хозяина. А теперь радовался, что домой идем, забегал вперед, в глаза заглядывал, хвостом накручивал.

Я его предыдущим летом завел. Заработал на заготовке ивового корья полтора рубля и купил у печника дяди Миши Колесова щеночка. У того собачка Кукла жила, уж такая разумная, что только не разговаривала. Из щенка этого должен был вырасти толковый пес.

Когда я брал его, он еще совсем маленьким был, мамку сосал, и я рассчитывал докормить его козьим молоком из соски. Опыт по выкармливанию малышни у меня был: года два назад выкормил так трех котят, у которых кошка погибла.

И вот занес я в дом щенка и уже устроил его в углу на подстилке и вставать начал, как тут что-то мелькнуло в воздухе, и я буквально на лету перехватил нашу кошку Муську. С диким воем бросилась она с печки защищать своих котят.

Тут же руки мои были изодраны в кровь ее когтями. Но я не выпустил разъяренную Муську и сумел выбросить ее за дверь. Но тут же она ворвалась в дом через подполье, и опять руки мои были исполосованы когтями.

Я не спал всю ночь. Казалось, что нашу кошку невозможно примирить с появлением щенка. Но под утро я ее поймал и накрепко запеленал ей ноги бинтами. А потом подложил к котятам, которые тут же принялись ее сосать. Через минуту подсунул и щенка. Тот не растерялся и присоединился к компании. Кошка извивалась, страшно завывала, но бинты не позволяли ей пустить в ход когти. Утром она уже смирилась со своей участью, приняв в свою семью еще и щенка.

И так месяца два столовался этот «котопес» Пыжик на кошачьих харчах, подрастая не по дням, а по часам. Скоро он уже больше кошки был. Поймает ее на дворе за шиворот, несет на подстилку, положит ее и сосет… Вся деревня приходила на это чудо глядеть… Потому и прозвали моего Пыжика Котопсом, ну, да он и не обижался.

…До Большого Леса было еще далеко, темнеть начало. А мне нужно было пройти две недружественные деревни: Костенское и Братовец.

Ребята из этих деревень воевали с нами давно. И когда мы возвращались из интерната по субботам, они караулили нас, чтобы подраться. Если мы шли всей гурьбой, противники наши не решались затевать сражение, а только провожали нас от деревни до деревни, обстреливая снежками, но если нас было мало или ты шел один, тут уж держись: скоро по загривку находят, а то и нос расквасят для порядку…

Но и мы им спуску не давали: только сунутся чужаки в нашу деревню, вся ребятня боевой «сбор трубит».

Наверное, сегодня для кого-то покажутся странными и удивительными такие нравы, только у нас никто обиды друг на друга не держал: ни маленькие, ни большие ребята. Каждая деревня тогда защищала свои пределы от вторжения чужаков. Может быть, потому Россия и сильна была боевым духом своим в защите и большой и малой родины.

И все же я рассчитывал, что смогу незаметно просочиться деревнями: темно да и морозно засады устраивать. Но ошибся.

В Костенском вывалили из проулка трое ребят и пошли за мной следом до другой деревни, которая желтела огнями в километре через поле.

Можно было броситься в бега и оторваться от преследователей. Но показывать неприятелю свою слабость было противно, и я пошел к следующему деревенскому редуту. Не доходя до Братовца, я увидел, как от темнеющих на фоне звездного неба домов выделились еще три фигуры и преградили мне путь.

Я остановился. И тут сзади догнал меня увесистый удар, от которого я ткнулся лицом в снег. Тут же на меня кто-то навалился, но я изловчился и вывернулся, оставив внизу нападающего. Меня окружили, я тяжело дышал, готовясь встретить новую атаку.

Но мой верный Котопес ощерился, залаял, срываясь на визг, и попытался укусить первого парня, стоящего передо мной.

Ребята попятились. Я позвал Пыжика к себе, готовый к новой атаке.

– Чего делать-то будем? – сказал старший парень в фуфайке и шапке с заломленными назад ушами. – Если по-честному, то надо один на один. Вот Венька тебя стукнул, так с ним и дерись.

Вытолкнули Веньку, который, как я увидел, не горел большим желанием драться. Но деваться было некуда. Мы сцепились и покатились по снегу. Скоро я был уже наверху. Венька хлюпал расквашенным носом.

– Ну, все по-чесноку, – сказал старший парнишка. – Только мы вас, потеряевских, все равно колотить станем, если через нашу деревню пойдете.

Я ничего не ответил, поправил почти пустой рюкзак на спине и пошел дальше. Впереди уже темнел елками на фоне звездного неба Большой Лес.

Он был и на самом деле большим этот лес. Километров на четыре тянулся он вдоль дороги, а крылья его уходили в стороны на десятки километров. Старики рассказывали, что когда-то в этом лесу стояло большое и богатое село Великое, увидеть которое редко кому доводилось.

Пряталось село от злых глаз кочевников, частенько наведывавших в эти края, от разбойников и ненасытных слуг княжеских. Попасть туда можно было, только зная тайные тропы и дорожки через зыбучие трясины.

Будто было в том селе всего вдоволь: и хлеба, и молока, и меда, и холстов, что жили там счастливые и свободные люди, своим трудом украшавшие землю.

Рассказывали, что еще в незапамятные времена нашелся недобрый, завистливый человек и привел отряд княжеских воев на Великое Село. И будто бы ушло оно из глаз ворогов, как провалилось сквозь землю. А княжеские слуги заплутали и потонули в болотах.

С тех пор, говорили в деревне, будто слышат люди, собирающие на болоте ягоды, или покосники на дальних лесных пожнях время от времени то колокольный звон, то шум водяной мельницы, то доносятся чуть слышно песни праздничных игрищ… А видеть то Великое Село больше никому так и не доводилось… И порой в мечтах своих грезил я таинственным Великим Селом, страстно желая увидеть его хоть одним глазком.

Вышла луна, стало светло, как днем. С волнением и трепетом, я вступил под своды волшебно украшенного Большого Леса, заиндевевшего и оцепеневшего от мороза. Мне было немного страшновато, но одновременно покойно и радостно, словно лес этот был моим домом, который хранит от всяких внешних невзгод.

Я прошел, наверное, километра полтора в звенящей тишине. Время от времени пушечно лопались от мороза стволы деревьев, не успевших избавиться вовремя от лишней влаги, да скрипел снег под моими валенками. Еще километров пять… – и засветятся в ночных полях окна родной деревеньки.

И тут в глубине леса раздался леденящий душу крик:

– Пу-у-го-о!

Этот крик, как удар колокола, отозвался во всех концах леса и вернулся обратно.

– Пу-у-го-о!

И вслед за этим криком по лесу раздался зловещий раскатистый смех:

– Ух-ха-ха-а!

Сердце мое скатилось было к пяткам, но тут же вернулось.

– Это же филин кричит! – догадался я. – Филька перелещается!

Я снова пошагал по скрипучему снегу к дому.

Этого филина знала вся наша деревня, хотя он и жил в дупле огромной ели Большого Леса, которой было уже лет триста.

Он жил одиноко. Не поддерживал отношений ни с кем из обитателей этого хмурого елового леса. Многие обитатели были для него просто пищей: мыши, летучие мыши, птицы.

И только по весне в гулких сводах освободившегося от снега леса леденящими криками подавал он весть своей пернатой ушастой братии, что еще жив и готов к продолжению рода.

У него была хорошая память. Он много знал и помнил. Однажды его подстрелил охотник, перебив свинцовой дробью крыло. Филин спрятался в зарослях молодого ельника так, что собака охотника не могла добраться до него. А нашел его, уже обескровленного и измученного, наш деревенский пастух дядя Паша Велесов, ходивший в лес за убежавшей коровой.

Он посадил филина, уже не способного сопротивляться, в рюкзак и вынес в рюкзаке домой в деревню. Одна ушастая голова торчала из рюкзака, но и она вызвала переполох пернатого населения деревни: кур, ворон, ласточек и сорок. Они тучей носились над пастухом и сидевшим в рюкзаке филином и заполошно кричали. Но пастух в обиду своего нового лесного товарища не дал.

Дома он вправил филину крыло, сделав из лучинок шину, чтобы быстрее срослись кости. Накормил рыбой, напоил водицей… Так между человеком и птицей возникло особое доверие.

Оставлять дома раненую птицу Велесов не решился, и утром филин отправился на правом плече пастуха в подскотину, вцепившись в фуфайку своими железными когтями. Он был роскошно красив: мраморный с голубым отливом, с темными вкраплениями, луноликий с огромными оранжевыми глазами и задорно торчащими ушными перьями над головой.

Филин не так хорошо видел в утреннем свете, как ночью, мир представлялся ему размытым, и он крутил головой, пытаясь разглядеть его получше.

Через неделю филин уже начал подниматься на крыло. В ночном, когда пастух со своей собакой дремал у костра, филин заступал на дежурство. Он садился на изгородь и обзирал ночные окрестности. Ничто не ускользало от его всевидящих оранжевых очей – ни мышь полевка на земле, ни летучая мышь в воздухе.

Он увидел, как вышла из лесу к стаду, хоронясь в кустах, знакомая волчица, владычица Кащеева логова. Она была тоща, шерсть на ней висела клочками, голодные глаза сверкали в ночи, а с оскаленной пасти скатывалась слюна.

Выждав момент, бросилась она на теленка, и вслед за ней метнулись к стаду молодые волки. Теленок, сбитый с ног, жалобно закричал, трубно заревела корова-мать. Опустив рога, она устремилась спасать телка, атакуя волков. Но нападающих было много, и они не позволили корове прийти на выручку, хватая ее за ноги и преграждая путь.

И тут филин, сидевший на изгороди, взмыл неслышно над землей и, стремительно пролетев над стадом, вцепился в волчицу железной хваткой.

Волчица бросила теленка и, стремясь избавиться от птицы, перекатилась через голову, подминая собой филина, но это не спасло ее от капкана когтей.

На шум прибежал пастух, вооруженный одним лишь посохом.

Велесов ударил волчицу посохом. И та, развернувшись, щелкнув в ярости зубами, побежала к лесу. Филин все еще не отпускал свою жертву. Вслед за ней трусливо, поджав хвосты, помчались остальные волки…

– Пуго! – закричал пастух. – Оставь их.

Филин словно понял своего спасителя и, разжав когти, взмыл в ночное небо.

Волки под свист и улюлюканье пастуха улепетывали к лесу.

Пуго давно знал эту разбойную семейку. Она обитала за большим Ванеевским болотом на Кащеевой согре в завалах буреломов. Когда выходили они на свой промысел, ничего живого в лесу не оставляли, разоряя гнездовья птиц, устроенных на земле, давя без пощады и счету молодь кабанов и лосей, загоняя в трясины взрослых секачей и сохатых, которых в открытом бою им было не взять… Не брезговали они и деревенскими собаками, таскали овец и ягнят, нападали на телят и даже на лошадей…

Они выходили из болота по Старой Гати, которая была устроена когда-то крестьянами из кондовых сосновых стволов, казалось бы, не подверженных гниению. Но против болот не устояло даже сосновое смолье. Гать со временем местами иструхла, и дорога эта стала таить в себе опасность для путника навеки погрузиться в болотную пучину.

В самом дальнем углу болота, куда иной раз заносили филина крылья, был остров, на котором когда-то обособленно и замкнуто жили люди. Может быть, это и было то самое таинственное Великое Село, про которое даже Пуго почти ничего не знал.

…Крыло у Пуго скоро совсем поправилось, и Велесов вечером отнес его в лес. И снова Пуго стал жить в дупле старой ели, по ночам охотясь на мышей.

И вот шагаю я лесом, тороплюсь.

– Пу-у-га-а! – снова раздалось в лесу. Но я даже не вздрогнул на этот раз.

Чего мне бояться нашего деревенского филина? Но не прошел я и половины Большого Леса, как совсем рядом раздался волчий вой, да такой, будто целый хор голодных на спевку собрался…

Волки! Пыжик сразу сунулся мне в ноги, хвост поджал, скулит жалобно. Видимо, встречался с ними в прошлой жизни…

Чего делать? До деревни еще километра четыре, не добежать…

Подавляя страх, я прыгнул с дороги в снег и начал пробиваться по сугробам к большим елкам, хорошо они росли рядом.

Подхватил я под одну руку щенка и полез по веткам повыше. А волки – тут как тут. Меж елок серыми тенями снуют, зубами щелкают.

И вот сижу я на елке и понимаю, что надежды на спасение нет. И что удивительно, не страшно нисколько. Мороз так сковал – себя не чувствую, только щенка к груди прижимаю негнущимися руками. А потом и вовсе теплей стало, вроде бы дрема одолевать начала… Сладкий такой сон, будто дома на перине…

И тут слышу, возле лица моего словно ветерок пролетел. Открываю глаза – филин рядом кружит. Сел на ветку и хохочет.

– Ух-ха-ха!

Прошло немного времени, а у меня глаза опять закрываются.

И тут опять этот хохот.

– Э-э, да ведь это он мне спать не дает.

И тут вижу: срывается Пуго с ветки и пикирует прямо на волчицу.

Та он него в сторону шарахнулась, только клыками щелкнула, пыталась в прыжке ухватить птицу. Да не тут-то было.

Волки как по команде в круг сгрудились, ощерились, так что филину стало невозможно нападать на них. Кто-нибудь да успеет перехватить птицу на подлете. И тогда останутся от нашего защитника одни перья да когти…

Сидят волки, смотрят на меня голодными глазами, напротив филин на суку оранжевыми глазами сверкает, будто в переглядки с волками играет, и только у меня глаза мои слипаются, веки словно свинцовые…

Я не видел, как исчез Пуго. Я словно провалился в забытье. И в это время руки мои разжались и, слабо взвизгнув, мой Пыжик полетел вниз.

Тотчас внизу раздалось злобное рычание и отчаянный визг щенка. Волки в мгновение ока разорвали его на части. Я был в таком отчаянии, что готов был прыгнуть с елки вслед за ним. И только вид этой кровавой сцены остановил меня.

И тут я услышал, как в морозном воздухе сверлит кто-то. И все громче, громче этот сверлящий звук. Оглянулся я: в небе звезд – страсть, а меж ними сполохи играют. А звук все громче, а сполохи все ярче. И тут весь лес во всех его промороженных пределах и углах огласился раскатистым звоном, словно остекленевший воздух на тысячи осколков разбился и засверкал, засиял нестерпимо.

Я понял: это запоздалый трактор возвращался с пожен, видимо, сено вез на коровник с покосов.

Волки словно растворились в сразу потемневшем лесу.

Скатился я с елки, кое-как выбрел на дорогу. Трактор с сеном мимо едет, не видит меня, а у меня и ноги не шевелятся. Стою и реву от отчаяния. А слезы тут же на ресницах леденеют…

Как я оказался на дровнях – не знаю. Будто какая-то невидимая рука подхватила меня и опустила в сани. Закопался я в сено, а в голове уже то ли соловьи поют, то ли филины кричат, то ли волки воют…

Сколько я в этом бреду был – не знаю. Очнулся – трактор стоит, и нет никого.

А мне, видимо, уж совсем невмоготу было, такой озноб напал, что, кажется, вот-вот душа моя отлетит в небеса. И слышу, кто-то мычит потихоньку, а в ночи двери щелями светятся. Пошарашился я к тем дверям, благо они не закрыты были, и попал на ферму.

Вижу: фонарь горит керосиновый. Коровы на соломенных подстилках лежат. А одна в тесовой загородке стоит, смотрит на меня внимательно и призывно так мычит.

Отвернул я вертушок – и к ней в загородку. Соломы там было по колено, а в соломе теленочек лежит, и тоже на меня внимательно смотрит… Я опустился без сил рядом с ним, к теплому его боку прижался, а с другой стороны корова привалилась, горячая, как печка. И стало мне сразу легко и спокойно. Уснул, как в омут провалился.

И снилось мне явственно, как будто стою я на улице посреди деревни, в небе луна светит прожектором. Так светит, что все видно, как днем. Урони иголку и ту найдешь. И чувствую, что словно какая-то неведомая сила поднимает меня над землей.

И вот я уже парю над деревней, над заснеженными крышами ее, над оцепеневшими, похожими на крахмальные простыни полями, лесами в снеговых шапках, над извивами рек, мельничным омутом, на котором сидит стая волков, подняв к небу морды, и воет в тоске на луну…

А неведомая сила уносит меня дальше и дальше к темным борам и бескрайним, выбеленным снегами болотам, и вижу я, что среди этих болот с редким мелколесьем загадочный остров, словно изнутри светящийся теплым золотистым светом… Огненный!

И я вижу, средь заиндевелых сосен рубленые дома-терема, с высокими крышами, украшенными резными коньками, с резными крыльцами, светящимися окнами в деревянном кружеве… Вижу ледяные горы, по которым лихо катаются парни и девчонки, вижу катящееся под гору колесо в круге полыхающего огня…

И невесомое тело мое подхватывает воздушный поток и уносит меня в безбрежные звездные дали, где в Млечном Пути вращается звездное колесо миров и галактик…

…Утром слышу сквозь сон, кто-то меня окликает. Поднимаю глаза: стоит надо мной чудище лесное лохматое… А мне не страшно нисколько. Пригляделся – так это пастух наш деревенский Паша Велесов в драном полушубке.

Глаза под кочками бровей у него словно буравчики острые. Борода чуть не до пояса седая, волосы до плеч. И сучковатый посох в руке.

– Как хоть ты, парень, попал-то сюда? – спрашивает.

Я сразу не соображу, где я, как попал сюда, оробел. Не знаю, что и отвечать.

Только тут Паша улыбнулся в бороду и сказал ласково:

– Пойдем-ка в сторожку. У меня чай свежий заварен.

И тут, в сторожке, у водогрейного котла стал я рассказывать Велесову, как на елке от волков спасался, как филин Пуго прилетал и мне уснуть не давал и на волков нападал, как волки моего щенка разорвали.

Велесов выслушал меня, головой покачал:

– То-то, я думаю, Пуго под окном кричал, в стекло стучал. Вышел скотину доглядеть и тебя обнаружил…

Он погладил меня по голове негнущейся пятерней.

– Какие испытания-то на тебя, душа моя, выпали. Тут и взрослый бы себя потерял. А ты, видишь вон, выстоял.

Он помолчал и говорит:

– Не простая история эта. Со смыслом. Так-то. Получается, что Ветка да Пуго тебе жизнь спасли. Ты теперь перед ними в долгу… Не зря наши предки небесную корову Земун считали покровительницей всего славянского племени.

Удивился я:

– Корова? Покровительница человеческого племени?

А Велесов только улыбался в бороду:

– Давно это было. Многие тысячи лет назад…

Странный, однако, это был человек – дядя Паша Велесов. Кто он, откуда пришел в нашу деревню – никто не знал. Поселился в брошенной избушке на краю деревни. Из всего имущества было у него только носильное белье да старый вытертый полушубок.

Летами он пас колхозное стадо, зимами сторожил на дворе. Редко кто от него слово слышал. Бирюк бирюком.

В деревне поговаривали, что Велесов водится с лешим в лесу и кикиморами болотными, с которыми у него будто бы договор заключен, чтобы те не чинили вреда скотине. Чтобы ни волк, ни медведь на колхозных животин не покушались. Будто бы по этому договору пастуху не полагалось иметь при себе оружие…

А весной мы сами видели, как обходил он стадо с какими-то мудреными заговорами. А в руках-то была у него веревка с замком. И как обошел он стадо с этой веревкой, так взял их и закопал на краю деревни у поскотины. Мы все это наблюдали, прячась за можжевеловыми кустами, которые густо росли по краю пастбища. Хотели мы выкопать велесовскую веревку с замком, да забоялись, а вдруг какой заговор подействует и на человека.

Пашу в деревне считали не только пастухом, но и скотским знахарем. И про скотину много знал, лечил ее травами и какими-то собственными снадобьями… Бабка Марья Мосяева говорила как-то на посиделках, что он и на людей порчу может навести и снять ее, и кровь заговорить…

И вот этот нелюдимый, таинственный и страшный человек разговаривал со мной. Охотно разговаривал и ласково. И у меня прошли все страхи, нелюдимый Паша Велесов открылся неожиданной, притягательной стороной.

…Не ведаю, как родители узнали, где я нахожусь, но примчались они на ферму вместе с доярками, идущими на утреннюю дойку.

Всю ночь не сомкнули они глаз, с фонарями и факелами разыскивая меня по лесу. И когда нашли окровавленный снег, истоптанный волчьей стаей, в том месте, где простился с жизнью мой верный Пыжик, не чаяли найти даже косточки моей. Вот было у них радости, когда увидели меня живого и здорового.

Дома за пирогами вспомнила матушка моя дядю Пашу Велесова.

– Ясновидящий он. Точно у него дар есть. Мы к нему и побежали спросить, не укажет ли он места, где тебя искать. А вот они оба два сидят, посиживают.

– Велесов говорит, что меня Ветка спасла. Он еще говорил, что все от коровы пошло. Будто была в древности такая небесная корова Земуна, от которой люди начались.

Матушка моя не стала возражать, а задумалась глубоко. А бабушка даже слезу смахнула.

– Что случилось? – говорю я ей. – Вот он я. Никакой беды нет… Пыжика жалко.

– Жалко. Как не жалеть безвинную животину. Я корову свою любимую вспомнила, Малину. Накануне опять привиделась во сне. Стоит будто бы у ворот и смотрит с укоризной, словно в душу заглядывает мне: мол, что это ты, хозяйка, меня позабыла, все коровы давно по дворам, одна я, словно сиротина бездомная. Проснулась в слезах: «Господи, да что же это ты память мою не отпускаешь? Столько лет прошло…»

Так называлась наша деревня. И то верно, затерялась она в лесах и болотах средь многочисленных рек и медоносных лугов, как некогда легендарное Великое Село. Дальше Потеряйки дорог не было. Но сколько всего замечательного, интересного и волшебного было вокруг. Старики говаривали, что в прежние, царские, времена в Устье Уломки стояла пристань, к которой причаливали большие пассажирские пароходы. На луг выносили матросы граммофон с пластинками, издававший волшебные звуки вальсов. Барышни в шикарных платьях танцевали под них с кавалерами и матросами.

По берегу Уломки стояла большая и богатая деревня Селино, напротив ее, на другом берегу, благоденствовала деревня Заречье. Три речки, одна по-за другой, впадали в большую реку сразу за деревней. Позднее, с затоплением водохранилища, многие деревни были расселены, дома перевезли в Потеряйку, стоявшую на высоком холме. С той поры в нашей деревне появились края, которые получили весьма оригинальные названия в устах деревенских острословов: Старая и Новая Деревни, Притыкино, Подгорье, Замостье, Тот Угор и Этот Угор.

О реках. Самая загадочная и таинственная – Судебка. Начиналась она в дальних краях и имела в начале своем другое называние – Вылазка. Но на подходе к болоту словно ныряла в него, скрываясь под моховым покровом, лишь изредка открывая черные бездонные окна, и снова пропадала и текла невидимо многие километры. Потом вырывается она на волю уже полноводною и сильною и долго течет вопреки большой реке рядом с нею, но в противоположном направлении…

Самая обжитая река – Улома, на ней сохранялись еще остатки трех мельниц с глубокими омутами и заводями, и одна мельница была действующей, на которой царил деревенский мельник Костыгов.

У мельницы всегда стояли подводы с зерном, которое везли со всей округи. Тут был своеобразный деловой и культурный и, как бы теперь сказали, досуговый центр.

В омутах булькались мужики с бреднем, на берегу варили уху, тут же пиликала гармошка, и стоял оглушительный хохот, потому что на мельнице, как неостановимая вода, рождались и уходили в историю байки, бухтины, побасенки о также неостановимо проистекавшей деревенской жизни.

Обычно в конце июля воду из мельничной запруды спускали, поднимая для ремонта деревянные ставни, запиравшие сток. Вода бурным потоком устремлялась в образовавшийся проем, у которого мужики ставили невод с огромной чупой, в которую битком набивалось рыбы. Рыбу ту волокли на берег, делили на всю деревню, а из остатков варили общую уху и устраивали пиршество с выпивкой, гармонью и плясками…

От нашей деревни до большой реки было не более десяти минут ходу. Сначала полем, потом нужно было спуститься в низину, поросшую темным ельником, пересечь ее, и открывалась величественная картина полноводной реки.

Еще совсем недавно реку перекрывала плотина, бетонные плиты и гранитные валуны которой виднелись в воде. Здесь был один из многочисленных шлюзов старой Мариинки, искусственной водной системы, которая была главной водной дорогой, построенной еще при царе Горохе в прежней России.

Но скоро эта система перестала удовлетворять нужды страны. Началось строительство новой. Старый канал вместе со своими шлюзами уходил под воду.

И только несколько старинных, преимущественно деревянных шлюзов от старого канала сохранялись, как чудо. И среди них был и наш шлюз.

От старого шлюза оставался лишь песчано-гравийный насыпной островок, на котором стоял домик смотрителей шлюза Голубевых.

Как обычно, по выходным они топили баню, дым веселыми кружавчиками поднимался в небо, отчего остров казался большим пароходом, плывущим без устали в неведомые края.

С островка по деревянным воротам можно было пройти на берег, где стояло несколько типовых домов, в которых жили семьи Смеловых и Капитоновых, также бывших работников канала, оставшихся без дела. Они не уехали лишь потому, что были не в силах расстаться с привычным бытом и очарованием близкой воды.

Всю зиму каждое воскресенье мы ходили на шлюз париться в бане. С осени, пока лед не покрывало снегом, ходить по реке было необычайно волнующим и интересным занятием. На мелководье видно было, как тугие струи реки шевелили воздушные пузыри подо льдом. Рыба почему-то шла на мелководье, и залив представлялся огромным аквариумом, в котором плавали ерши, окуни, налимы и щуки. Они не боялись нас, хотя в эту пору деревенские жители ходили на лед глушить деревянными колотушками налимов.

…После бани пили чай у Голубевых или Капитоновых. И тут было не переслушать увлекательных рассказов о загадках и тайнах речных омутов и бучил.

Старик Голубев рассказывал, что на глубине у шлюзовых ворот с незапамятных времен живет то ли гигантский сом, то ли сам водный дух – Чарандак. Мол, время от времени показывается он у шлюзовых ворот, распускает по течению моховую гриву свою и снова канет в бучило.

А по весне, как только начнет солнце плавить снега, выбирается Чарандак на лед и отправляется с ревизией по всему каналу: пересчитывать белых коров – коих потом все лето будет оберегать и пасти.

Белые коровы – это гигантские рыбы белуги, которых в прежние времена было немало, но плотины и шлюзы перегородили им путь из морских пастбищ. И что – осталось этих удивительных гигантских рыб у нас всего несколько штук. Вот и пасет их, бережет Чарандак. Пойдет весной по льду, и от шагов его лед трещит, и трещины бегут впереди водного духа. А он в трещины заглядывает, будит своих коров.

…Вот такой сказочный мир деревни, уютный и обжитый. Клуб, магазин, родильный дом, почта, сыроварня с ледником для сливок, галдарея с колхозными припасами и семенами, овинами для сушки зерна. Сердцем деревни была колхозная контора, в которой царствовал наш председатель, герой войны, крутой хозяин, под предводительством которого наш колхоз «Победа» гремел своими достижениями на всю область.

А еще был колхозный сад с кислыми, но невероятно вкусными яблоками, конюшня с гордостью всего колхоза жеребцом Маяком, которому на районных бегах не было равных…

Скотные дворы с бычатником, в котором обитал грозный огромных размеров бык Малыш. Вот о нем-то, дававшем породу всему коровьему стаду, я потом расскажу особо.

Деревенская жизнь и весь окружавший ее мир с реками, лесами, болотами, которые с малых лет были знакомы нам, казался настоящим чудом. У меня было такое ощущение, что я купаюсь в любви и неге этого мира.

Я страстно любил рыбачить. Под вечер, возвращаясь домой с мельничного омута с богатым уловом, я неизменно пел, песни сами рождались в моей груди и не петь их было невозможно. Эхо отражалось от стоящих кругом лесов и возносило мои радостные песни в небо, где уже загорались пока еще не яркие звезды.

Вечерами у нашей соседки Саньки Горошины сумерничало пол-деревни. Пока темнота еще не накинула на деревню свой черный мешок, но день уже отгорел, чтобы сэкономить на керосине, шли сюда деревенские старики и старухи, молодцы и молодицы, ребятня и мелкая челядь. И весь этот народ приобщался к деревенскому единству, к этой большой и дружной семье.

Вот где было торжество устного рассказа… Я до сих пор помню всякие деревенские истории, рассказанные на этих сумеречных посиделках, и так хочется собрать их и поведать идущему за нами поколению, которое катастрофически теряет умение общаться.

Рассказывали всякие бывальщины, поверья и сказки. Бывало, на печке лежишь и ноги под себя подбираешь, как бы какой Леший-Водяной тебя за ногу не ухватил.

Дед Константин, белый как лунь, рожденный еще в девятнадцатом веке, постоянный гость посиделок. Сколько ему было лет, представить трудно. Но я запомнил его стоящим в телеге, которую несла по дороге лошадь. Высокий, костистый, в развевающейся на ветру полотняной рубахе, он был красив, как римский император в колеснице, железной рукой удерживающий поводья взбесившейся лошади.

Слушать его можно было бесконечно.

…Потом провели в деревне свет. Беседы стали все реже, но появилось радио. Вечерами родители мои уходили гостевать и наказывали мне записать программу радиопостановок. И вот один в темном доме, прильнув к светящемуся экрану, я отыскивал стрелкой какую-либо радиостанцию и замирал в восторге, слушая волшебную музыку радиопостановок про капитана Немо или Ихтиандра…

Воображение уносило меня в диковинные страны, погружало в изумрудные моря, полные рыб и жемчужных раковин…

А за окном сияла полная луна, высвечивая безбрежные снеговые пустынные поля, оцепеневшие от мороза леса, реки в крутых берегах, где у мельничных запруд сидели неприкаянно волки и выли в тоске на луну…

Теплый бок печки-лежанки и чарующий волшебный мир вокруг. Добрый и уютный. И когда по радио говорили Север, то я думал, что Север – это не у нас, это где-то совсем далеко.

…История с чудесным спасением так меня перевернула, что решил я напроситься на лето в пастухи либо подпаски. Может быть, думаю, с Велесовым сойдусь поближе. Так он меня к себе притянул. Думаю, узнаю, что он за человек такой, не похожий ни на кого, загадочный и, несмотря на весь облик его суровый, – добрый…

Еле дождался я лета. Так хотелось поскорее большого взрослого дела. Вы никогда не пасли деревенский скот? Думаете, наверное, чего тут занимательного телятам хвосты крутить? Не престижно, да и скучно…

Ладно, не буду вас переубеждать, только для меня в детстве не существовало более радостного занятия, чем пасти стадо на речных луговинах.

Вот подошла и до меня очередь пасти мелкую деревенскую скотину: овец, коз, телят… Коровы-то ходили в колхозном стаде под надзором Паши Велесова.

С вечера загрузили мне котомку пирогами, яйцами, бутылкой молока и отправили ночевать на сеновал, чтобы утром никого не тревожить. В половине пятого нужно было уже идти по деревне с барабанкой.

Пастушья барабанка – это передаваемая из дома в дом липовая доска на веревке, о которую пастух выбивал палочками дробь, будя хозяек, когда собирал стадо. Вот эта барабанка с вечера уже висела у нас на огороде.

Тот, кто никогда не ночевал на сеновале, этого восторга не поймет. О, какие дивные запахи окружают тебя, как сладко спать в этой истоме лугового разнотравья! Эти ощущения остаются с человеком на всю жизнь. Надо бросить все, поехать в деревню, попроситься у кого-нибудь на ночлег в сеновал.

А чуть свет тебя разбудит петух, торжественно и радостно заголосивший внизу. Тут же ему отзовется второй, третий, и петушиная побудка понесется по всей округе, укрытой легким туманом, наползающем с реки.

А вслед за петухами застучат по дворам отбиваемые молотками косы, раздастся дробь пастушьей барабанки, и наполнится улица мычанием, овечьими и козьими голосами, бряканием ботал, воркунцов…

Вот и я шагал по пыльной дороге следом за стадом, ощущая ногами и холодок утренней росы, лежащей поверх пыли, и тепло вчерашнего дня, хранившееся в глубине ее. Пыль приятно щекотала ноги, пробиваясь фонтанчиками через пальцы.

По краям дороги стояли столетние липы, сквозь могучие кроны их косо падали на землю золотистые снопы солнца. Туман в низинах таял на глазах, и взору открывалась величественная панорама речной излучины. Очнувшаяся от ночной дремы река несла на своих плечах могучий водный поток, окрашенный поднимающимся из-за таежных кряжей солнцем, похожим на огромный медный поднос. Здесь были и багровые тона, переходившие в самые нежные розовые, бирюзовые, голубые.

Река еще дымила туманом, но на безмерной глади ее видны были и расходившиеся круги от всплесков жирующей рыбы, и бакены с еще не потушенными огнями, и лодка бакенщика, оставляющая радужные водовороты от весел, и сам бакенщик, неспешно гребущий фарватером…

Стадо я пригнал на речной наволок, где обильно росла густая трава, расцвеченная желтыми, лиловыми, красными, синими цветами и осыпанная бриллиантовыми россыпями росы. Как красив заливной луг на рассвете, и счастлив тот, кто видел его на восходе солнца, кто слышал в тот момент радостный гомон птиц.

Но вот величественно и торжественно выкатилось солнце, и все успокоилось вдруг, и только сочный хруст травы нарушал утреннюю тишину.

Я скинул штаны и рубаху, захватил побольше воздуха в грудь и нырнул ласточкой в дымящуюся воду. Здесь была глубокая подбережица, вымытая течением, и в бесчисленных норах ее водились раки и скользкие головастые налимы.

Я открыл глаза. В неясном зеленоватом свете, пробивающемся сквозь толщу воды, увидел я стайки стремительных рыб, колеблющиеся на течении водоросли и размытые очертания береговых нор.

В первой же норе рука коснулась холодной осклизлой налимьей головы. Налим пытался уйти, но безуспешно, ловкие пальцы мои зацепили его за жабры и поволокли на свет божий.

Я шумно вынырнул из воды, поднимая руку с извивающимся налимом и выгребая второй к берегу.

В налиме было килограмма два. Завтрак что надо!

Я насобирал по берегу дров, запалил костерок, выпотрошил налима, посолил его и принялся обмазывать береговой глиной. Скоро от костерка остались одни угли. Я разгреб их и положил в исходящее жаром кострище обмазанную глиной добычу, засыпав сверху толстым слоем углей.

Я лег спиной на просохшую уже луговину, закинув руки за голову и глядя бездумно в синеву утреннего неба. Там проистекала своя небесная жизнь.

По небу плыли редкие кучевые облака. И я долго смотрел за их неспешным перемещением и превращением то в диковинных зверей, то в узнаваемых людей.

А вы любите смотреть в небо? Ах, да! В городе же этим некогда заниматься. Все бегут, куда-то стремятся и видят лишь черный асфальт под ногами… И назовите мне, друзья, такую работу в городе, где бы ты мог поймать и тут же приготовить себе обед, где бы ты мог часами разглядывать облака…

Скоро на берег вышли наши деревенские колхозники и присели к моему костерку отдохнуть.

– А что, Иван, – спрашивала доярка Лукерья лесника Деянова, – правду ли, нет ли говорят, что ты в Великое Село за счастьем ходил.

Деянов прежде закурил папиросу:

– Великое Село, девки, многие искали, да вот не каждому оно открывается, – начал он рассказ. – Оно, сказывали, где-то за Медвежьим болотом. Место большое, чтобы обойти.

– Чего уж там такого хорошего, что все ищут и ищут?..

– Говорили, старики, будто бы там Живой Огонь из-под земли выходит, и от этого огня все вокруг согревается особым духовным теплом, так что люди, там живущие, не знают обид и горестей, злобы и ненависти. Там царит всеобщая любовь и справедливость. Огни согревают источники целебные, любую хворь с человека снимают, а реки там молоком и медом текут. О как!

– Ой, врешь ведь! – засмеялись бабы.

– Мы с Толей Парашютом совсем уж близко были. Слышим, петухи кричат, коровы мычат, люди перекликаются. И тут напал такой туман, что все утонуло в нем. Так и потеряли мы село.

– Недостойным да неправедным душой не дается оно. А ты, Иван, ты уж никак на праведника не похож. Жениться тебе надо…

– Вот нам и не далось. Стали мы обратно с Толей выбираться, чуть было не потопли… Еле-еле живы остались…

Деянов умолк, и грибники стали собираться к дому. Я лежал на траве, закинув руки за голову, разглядывая облака, и пытался представить сказочное село, по которому текут молочные и медовые реки и где все люди веселы и счастливы…

…Скотина уже наелась и тоже лежала, задумчиво пережевывая жвачку. Налим уже подошел тем временем к готовности.

А со стороны Заречья, там, где сливались большая река и малая речка-невеличка Уломка, вышло колхозное стадо, колхозные коровы и телята, и тоже устроились на отдых. Я увидел Велесова, стоявшего с посохом в руках на обрыве. Он смотрел в мою сторону.

– Дядя Паша! – закричал я, обрадовавшись. – Идите налима есть.

Велесов не заставил ждать. Остатками мельничной плотины он перешел на наш берег и присел у потухшего костра.

Запеченный в глине налим был великолепен.

– Молодец! – похвалил Велесов. – Ловко ты его забагрил. Мне уже налимов руками не ловить – сноровка не та.

– А скажите, – ободренный похвалой спросил я. – Правда ведь, что профессия пастуха лучшая на свете?

– Есть и другие замечательные профессии, – уклончиво отвечал Велесов, усмехаясь в бороду.

– Вот вы-то профессию пастуха из всех выбрали! – не отступался я.

– Выбрал, – отвечал односложно Велесов без всякого энтузиазма, видимо, его томили другие мысли.

– Я обязательно пастухом буду, как бы меня ни отговаривали взрослые! – с жаром сказал я.

Велесов заулыбался в бороду.

– Пастух с древних пор – фигура в деревне важнейшая, Толя. Вслушайся в само слово: «Пасти…» Это значит – «спасать…» Вот ты охраняешь сейчас деревенское стадо: коз, овец, телят… А это значит, тебе доверили свои жизни деревенские жители, потому что они без скотины прожить не смогут… Вот и выходит по пословице: «У пастуха вся деревня в долгу».

– Дядя Паша, а трудно быть пастухом?

– Да я бы не сказал, что простое это дело. Много всего знать надо. Не зря пастуха на сходке всем миром выбирают.

– И вас выбирали?

– И меня.

– Так вы же не местный. Вас и не знал никто.

– А это, друг мой, традиция такая: пастуха рядить пришлого, из чужих краев. Вот я тебе скажу так: на Новгородчине, к примеру, прежде ценились пастухи из Псковской или Витебской губерний, в Каргополье – пошехонцы из Ярославской губернии или ваганы из окрестностей реки Ваги Вологодской губернии. Считалось, что пришелец всегда сильнее своего пастуха.

– Как же так, пришлый, не знает здесь ничего, и сильнее?

Велесов пошевелил посохом остывающие в костре угли.

– Считали, что пастух должен обладать таинственной силой, магическими талантами, знаться с лесными и болотными духами, водяными и дворовыми, чтобы сохранить скотинку от зверя рыскучего, гада ползучего, человека лихого… А свой, местный – он весь на виду.

– А вы, дядя Паша, тоже заговоры знаете и с лешим водитесь? – спросил я с трепетом.

– Этого я тебе не должен говорить, друг мой, – улыбнулся Велесов. – Иначе какой я пастух. Вокруг пастуха должна быть тайна. Начну я ее всем рассказывать, и не станет во мне таинственной силы. Я могу ее только передать и только человеку, которому верю…

– Дядя Паша, я буду стараться, чтобы вы мне поверили… – с жаром заговорил я.

– Хорошо, – ласково заулыбался Велесов. – Придет время, все передам. Ничего не утаю.

…Пастуха в деревне уважали. В течение лета его по очереди кормили в деревенских домах и даже одевали, если была нужда. Считалось, что многие предметы, которыми пользовался пастух, обладали магической силой.

На поясе у дяди Паши висел берестяной рожок, в который он гудел, собирая коров.

– Этот рожок тоже волшебный? – спросил я Велесова.

– Ну, не то чтобы волшебный. Но не простой. Он делается с особыми заклинаниями, внутри его помещается огарок пасхальной свечи. На голос этого рожка коровы должны собираться, как по команде, а звери разбегаться прочь.

– А можно мне в рожок погудеть? – приступился я к дяде Паше.

– Ну погуди, коли желание есть.

Я бережно взял рожок, приложился губами к нему, и скоро над лугами, рекой и сельником родился густой волнующий звук. Коровы на том берегу подняли головы и внимательно посмотрели в нашу сторону.

– Достаточно, – остановил меня Велесов. – А то они сейчас пойдут на нашу сторону.

– А звери?

– А зверям мы тоже подали весть, что мы идем со стадом и им лучше держаться подальше.

– А посох у тебя, дядя Паша, он тоже магический?

Суковатый посох Велесова, отшлифованный руками, нес на себе загадочные знаки, насечки, прорези… И должно быть, они были на нем не случайны.

– Каждую весну пастух должен изготовлять для себя новый посох, – отвечал Велесов. – Прежде посох считали атрибутом колдунов и волхвов, и он обладал волшебной силой.

– А что значат эти насечки?

– Ну, это просто. Они означают число коров, телят и прочей живности, которую я пасу. Считалось, что пастуху достаточно воткнуть такой посох в землю, произнеся особый заговор, и можно отдыхать весь день. Стадо будет под охраной магической силы пастушьего посоха.

– А пояс на вас, я слыхал, тоже не простой.

– Считалось, что пояс у пастуха тоже имел магическую силу. Вот сейчас я распущу его, скажу заговор, и коровы разойдутся по лугу. Вечером затяну, коровы соберутся в стадо. Пояс пастуха, по поверьям, имел такую силу, что если на лесное пастбище выходил медведь или волк, то он вместо коров видел одни кочки да камни.

– Вот как! – воскликнул я. – А кнут? Кнут-то обязательно должен быть волшебным!

– Кнут к каждому сезону пастух должен плести новый. После рядов пастух обходил деревню, в каждом доме давали ему прядь льна для плетения кнута. Такой кнут уже сам по себе обладал волшебной силой, собирая стадо. Порой это было единственное оружие, которое позволялось иметь пастуху.

– Дядя Паша! Мне кажется, что ты сам не особенно веришь в магическую силу кнута и пояса? – выразил я сомнение.

– Как тебе сказать, для того чтобы все это было наполнено волшебной силой, нужно верить и жить этим. И я верю, но в большей степени я хранитель древних обрядов, традиций, знаний…

Он надолго задумался.

– Деревенский мир, друг мой, это космос. В нем такие пласты, такие глубины, что жизни не хватит постичь их… Все, что связано с преданиями, сказаниями, легендами – все это не просто сказки – в них наша история, история народа зашифрована… Это богатство беречь надо. Вот и я, как могу и сколько могу, берегу…

– А про Великое Село вы тоже знаете? Правда ли, есть такое, полное молока и меда? А про корову Земун расскажете? – обрадовался я.

– Это, друг мой, очень длинная история. Дня не хватит, чтобы ее поведать, а скотина-то у нас, гляди, поднялась. Ты вот чего, дружок, попроси родителей, чтобы они тебя ко мне в ночное отпустили… Вот тогда и поговорим… – поднялся Велесов.

Часам к пяти вечера нужно было поднимать стадо и гнать его в деревню. Но козы, овцы и телята сами без команды пастуха, разворачивались по направлению к деревне. Домой! К хозяйкам, к теплому, ароматному пойлу, которое готовилось в каждом доме к приходу скота.

И вот разномастная братия вступала через поскотину в деревню, где на угоре собиралось все женское население деревни.

– Маля-я! Маля-я! – неслось по угору. – Милка-а, Милка-а!

Бяшки-бяшки, бяшеньки!

Козы в сопровождении козлят шли, полные достоинства, словно демонстрируя хозяйкам загруженные молоком вымена, овцы, бараны, ягнята растекались по проулкам и заулкам, и только телята, показывая независимость, не спешили домой, отыскивая под заборами травку погуще и послаще, дожидаясь, когда подойдет с Заречья взрослое стадо с мамками-коровами.

На нашем дворе помимо коровы Зорьки и бычка Капитона обитали невероятной вредности коза Маля с двумя козлятами, смиренная овца с ягнятами, поросенок-прожора, пяток гусей-сторожей, с десяток куриц с петухом-будильником и безостановочно жующие траву, морковку, осиновые прутья – кролики… И вся эта дворовая братия хрюкающая, блеющая, мычащая, гогочущая и кукарекающая подчинялась строгой иерархии, во главе которой стояла корова-матуха… Зорька.

Вечером бабушка, подоив Зорьку и напоив меня парным молоком, принялась рассказывать свою коровью историю:

– Корова, милушко, это – женская доля. Женская. Вот так.

Я присел рядом с нею на лавку, ловя каждое слово.

– Корову звали матушкой, матухой. Помню, как замуж-то выходила, так как приехали к женихову дому, так перво-наперво, не заходя в горницу, повели меня на двор к коровам. Свадебный каравай разломили, и стала я кормить с рук коровушек новой семьи. А уж после свадьбы одели на меня, как и всем замужним женщинам полагается, борушку такую – головной убор, навроде как с рогами сшитый.

Да, милый. Корова и хозяйка-та будто бы одним целым становились. Бывало так, нужно мужику подоить корову, жена, скажем, в отъезде, так тому нужно платок на голову одевать, иначе не дастся.

А как на пастбище-то выгонять после зимовки, обходишь своих коров еще на дворе с иконкой, солонкой и творишь заговор:

«Две русицы, три русицы на теплое летушко, на красные деньки, темные ночки. Царь лесной, царь водяной, царь земной, спасите и сохраните мою скотинку. Егор-батюшко, Илья-пророк и Спас-Спаситель, спасите и сохраните мою скотину. Аминь».

После того выпускаешь корову через порог так, чтобы она перешагнула через иконку с гостинцем: в узелке хлеб, сахарный песок, чай завернуты. Это подношение лесовому.

Под кустик незаметно положишь: «Угощайся, батюшка, Лесовой, испей чайку-то нашего…»

А уж после отела нужно корову «поставить», чтобы та не лягалась при дойке.

Беру, милушко ты мой, молоко на ладонь, протираю корове задние ноги с приговором: «…Как с места на место земля не шевелится, так бы и любимая Зорька с места не шевелилась… Стой горой, дой рекой, озеро сметаны, река молока…»

Или так:

После отела корову, милко, окадивать надо: тлеющие угольки из печки на лопате вокруг коровы носить. А уж потом доить садись.

Ну, а если покупаешь корову, нужно ее правильно в дом ввести, чтобы ее принял хозяин двора – дворовой.

– Прими, батюшка, скотинку мою не по шерсти, по Божьей воле…

Иначе и хозяева намучаются, и сама скотина: и болеть корова будет, и лягаться, и по ночам кричать…

В доме, милушко, домовой правил, а на дворе хозяин – дворовой.

Его тоже уважить надо. Молочка к ночи в плошку плеснуть.

– А ты его, бабушка, видела, дворового-то?

Бабушка заулыбалась.

– Что ты, милушко, разве он покажется. Стеснительной он у нас. А вот слышала-то много раз. То вздохнет тяжело, то хихикнет, то строжить начнет: в бревно как торкнет, так весь двор и отзовется… Да ты его не бойся, милушко, он у нас радимый…

– Да я его и не боюсь, бабушка, вовсе. Я его уважать стану. Я ведь теперь пастух, а пастух со всеми духами лесными, речными, болотными, домовыми и дворовыми в согласии должен быть.

– Верно, голубок, говоришь, – обрадовалась бабушка. – А то все старопрежнее обсмеяли да обругали. Мол, темнота да серость деревенская. А я тебе, послушай, что скажу.

Вот была у меня прежде корова, всем коровам корова. И вот как-то не вернулась она со стадом. Как я плакала, как слезами умывалась. Приду на двор, так белугой вою: «Как жить, чем деток кормить? Пропадем!» Потом, слышу, и он тихонечко плачет, как дитя малое. Дворовой-то…

Звали ту мою коровушку Малиной. По три ведра доила, уж умница-разумница была. Выступала словно барыня. Голос – труба…

Я все леса и болота, луга и покосы обегала. Нет Малины.

Потом уж к бабке ясновидящей в соседнюю деревню помчалась. Та сразу мне и открыла. Говорит, на гарях она, в круг попала. Кто-то на нее порчу напустил.

Возьми, говорит, святой воды, как найдешь, ее сердечную, сбрызни водицей, колдовство-то и спадет…

Вот какие чудеса бывали в прежние времена. Я бы сама не поверила, если бы не видела своими глазами.

Или вот жил у нас в Острове такой человек, глаз у него, говорят, был недобрый. Как-то молодые поехали на колхозном жеребце родню в Потеряйке проведать. А жеребец-то был такой: как пойдет махать, ровно огнем палит. Тот мужик-то и вышел, поглядел вслед – жеребец-то и обезножил, так еле-еле приплелся до нашего дому, в пене весь.

Послали за тятей моим, он только прошептал что-то в ухо жеребцу, как жеребец вздыбился и пошел на махах, едва молодых не вывалил.

Я вот все и думаю, что глупые мы были, у стариков ничего не переняли. А они многое знали, чего бы и нам, и внукам нашим сгодилось бы.

– Так нашла корову-то?

– А как же! Три дня она бедная в кругу ходила, кожа да кости остались. А как сбрызнула я ее водой, так замычала и пала без сил. Еле ее выходила. Вишь, кто-то позавидовал, уж больно удойная корова была, и наслал порчу.

А потом приезжают из области большие ученые, селекционеры, Обошли все колхозное стадо, все деревенское осмотрели и выбрали мою Малину. Сам профессор Емельянов ее под свою опеку взял. Говорит, станем раздаивать, чтобы потом от нее потомство рекордисток получить.

– Вот с этой коровой я и буду работать. У нее перспективы большие. Она может замечательные молочные качества будущему стаду заложить.

А я тогда дояркой была на молочной ферме. Говорит, ты возьми ее со своего двора на колхозный двор, мы ей устроим отдельный кабинет и начнем раздаивать. Так моя Малина попала в науку.

А тут война. Ученого того на фронт взяли, а Малину снова в рядовые коровы зачислили. Не до рекордов, не до селекции.

И только спустя годы приехал ученый, тот селекционер, обратно, нашел Малину и снова с ней работать стал, рационы составлял. Чем кормить и когда. Кровь на анализы брал, молоко исследовал. И, веришь ли, принесла моя Малина ему бычка. Внук его теперь на бычатнике у нас стоит и породу улучшает. Малинино потомство теперь по всей области славой гремит, милушко.

Я уговорил своих родителей, чтобы отпустили меня в ночное с Велесовым. Вот радости-то было!

Мне жалко тех, кто не бывал в ночном. Впрочем, зря я и слов не буду тратить, потому что рассказать, какие чувства ты переживаешь в ночном, дело невозможное. Это нужно самому пережить.

Наступление той ночи встретили мы с Велесовым у костра, на котором уха варилась да булькал кипяток для чая. Скотина давно уже устроилась на ночлег, расположившись полукругом нашего становища.

Мой старший товарищ не спешил с рассказами, которых я жаждал более всего.

– Вот погоди, проглянут на небе звезды, с них и начнем разговор, – добродушно отклонял он мои расспросы.

Долго не гасла заря. Солнце уже давно скрылось за темными кряжами леса, а сполохи и отблески его все еще играли в полнеба. Наконец, у горизонта проклюнулась одна звезда, вторая, и вот, словно по команде волшебной палочки, над нами засверкала вся гирлянда небесной люстры.

Мы лежали на траве, подложив под головы фуфайки, и вглядывались в призывный свет мерцавшего созвездиями неба.

– Ты видишь Большую Медведицу? – спросил Велесов.

– Вижу. Вот она, семизвездная, светится над нами, – отвечал я в волнении, потому что чудесного откровения Велесова я жаждал уже который день.

– А теперь найди Малую Медведицу, – попросил дядя Паша.

– Нашел… Вот она… Малая.

– Так вот, милый друг, в очень древних преданиях, «Ведах», много тысячелетий назад это созвездие называли Небесной коровой Земун.

– Коровой?! Как она на небо попала? И почему ее звали Земун?

– Не спеши, друг мой, – придержал меня Велесов. – Я еще не все сказал про это созвездие. Так вот, в него входила еще одна звезда – восьмая.

– Восьмая? – Тут я завис, братцы. – Если было восемь, то куда же девалась еще одна? Она что, упала с неба, сгорела, взорвалась?

– Ни то, ни другое, ни третье, – отвечал спокойно Велесов. – Восьмой звездой было наше Солнце.

Тут меня просто подкинуло. Шутит, что ли, надо мной Велесов. Я к нему с полным расположением, а он как с дурачком со мной разговаривает. Что, я не знаю, где Солнце, а где Медведица?

– Этого не может быть! Оно такое огромное, оно не могло прилететь к нам, переместившись на миллионы световых лет! – возмутился я.

– Это если смотреть с Земли, – возразил бесстрастно Велесов. – А ты представь себя в другой точке галактики. А что, если ты видишь звездное небо с Млечного Пути? Вон с той его части. – Велесов показал посохом на сияющий таинственным и призывным светом Млечный Путь.

Я оторопел. То, что сказал Велесов, сначала никак не укладывалось у меня в голове.

– А как туда попасть, в эту точку? Даже если со скоростью света лететь – жизни не хватит.

– А кто скажет, может, мы пришлые на этой Земле? – все так же невозмутимо отвечал дядя Паша. – А вот память человеческая имеет такие свойства, что и через сотни, тысячи поколений сохранила отблески минувшего. Подумай об этом, – озадачил меня Велесов.

Я был ошарашен открывшимся передо мной возможным вариантом происхождения человека на Земле. Верить в происхождение себя от обезьяны не хотелось как-то.

Я долго лежал молча, пытаясь привыкнуть к новым для себя горизонтам человеческого бытия. И то верно, столь примитивному развитию человека с палкой-копалкой в шкурах, которое преподавали нам в виде истории в школе, тоже не хотелось верить, хотя так привычней… И может быть, спокойней. А если ты потомок пришельцев с дальней планеты, погибшей в результате катастрофы, тогда и ответственность за то, что происходит сейчас на Земле, на тебя ложится большая…

– А кто она такая – Небесная корова Земун? Ты хотел рассказать мне, – спросил я, наконец, Велесова, пока меня не тревожащего.

– Скажу, – отозвался дядя Паша. – Наши древние предки, а вместе с ними и египтяне, и немцы, и греки, и многие другие народы считали, что Вселенная появилась от Небесной коровы, а Млечный Путь – её молоко.

– Ох, как это все интересно! – воскликнул я, разглядывая Млечный Путь.

– У славян в те времена единым богом считался могущественный бог Род, – продолжал пастух. – Это он создал Небесную корову, грозного бога Сварога, богиню любви Ладу, Ярилу-солнце и многих других славянских божеств.

Вот от него-то и был рожден Небесной коровой покровитель скота и пастухов, охотников, земледельцев бог Велес…

Услышав это имя, я сел и уставился на моего старшего товарища со страхом. Мне показалось, что рядом со мной коротает эту ночь славянский бог и покровитель скота Велес.

Велесов понял мое волнение.

– Успокойся, я лишь фамилию ношу этого божества. До Велеса мне далеко.

– Расскажите про Велеса еще, – попросил я.

– Велес был одним из величайших богов Древнего мира. Считалось, что его главным деянием стало то, что он привел сотворенный Родом и Сварогом мир в движение. День стал сменять ночь; за зимой последовали весна, лето и осень; за выдохом – вдох, после печали – радость. От него люди учились преодолевать трудности и ценить счастье. А направляющей силой этого движения является Великая Любовь.

– Любовь?

– Да, друг мой, любовь. Любовь мужчины к женщине, например. Без этого чувства мир быстро бы остыл и остановился в своем вращении. Именно об этой силе написал итальянский поэт Данте в «Божественной комедии»: «Любовь, что движет Солнце и светила».

…Опять поразил меня дядя Паша Велесов. И я опять надолго погрузился в раздумья. Раньше я никогда об этом не думал. Правда, были у меня в школе странные чувства, которые я испытывал время от времени к некоторым девчонкам. Они мне нравились. Но чтобы представить, что за всеми этими чувствами стоит какой-то древний, одетый в звериные шкуры бородатый бог моих дальних предков Велес, и что эта любовь движет Солнце и светила, я и в сновидениях бы не смог.

– А дальше, дядя Паша. Говорите дальше, – очнулся я.

– Символом этого движения от Тьмы к Свету служит знак солнцеворота, ты наверняка видел его на бабушкиной прялке – этакая вихревая розетка… на санскрите, древнем праязыке, который очень близок русскому – свастика. При этом очень важно знать, куда направлены изогнутые лучи солнцеворота: если верхний луч смотрит влево, то движение будет идти «по часовой стрелке» – Посолонь – слева направо, и солнцеворот будет рассеивающим, отдающим свет людям. Ну, а если наоборот… Под такой свастикой уже пытался Гитлер завоевать мир. И что из этого получилось?

– А откуда вы все это знаете, дядя Паша? – спросил я озадаченно, потому что я даже краешком уха не слыхал ни о чем подобном.

Велесов ответил не сразу, долго раздумывал.

– Все, друг мой, Ваня, не просто. Многие знания на протяжении столетий были утрачены. Но наше сознание так устроено, что придумать то, чего не было или нет, невозможно.

Все, о чем мы сможем подумать, или было, или есть. Вот и у меня эти знания из древних преданий, мифов и легенд, книг, наконец, – отвечал неспешно Велесов. – Именем Велеса названа священная книга славян – Велесова книга. Некоторые ученые ставят под сомнение ее древность, однако на то они и ученые, чтобы спорить друг с другом.

Так вот, во времена рождения мира, говорится в этой книге, «Велес – небесный пастух шёл в ночи по Млечному Пути, что излился из сосцов Небесной Коровы Земун. Он гнал по небу коров – дочерей Земун. И то молоко – суть небесная Ра-река, что течет над земною Ра-рекою, которая суть грань между Явью и Навью, между Русью и миром иным, неведомым, куда ушли пращуры русичей».

– Ра-река? Что это? – переспросил я.

– Небесная – Млечный Путь, а земная – Волга. Название ее тоже происходит от Велеса. Велес, Волос, Вол… А «га» – это движение…

– А куда ушли русичи? Ты сказал, они куда-то ушли?

– По древним преданиям, жили они на другой планете, которая была разрушена злыми кащеями и превращена в астероиды.

А люди перебрались на Землю, которая прежде называлась планетой Митгард. Но они знают, что где-то далеко в небесных чертогах есть их Прародина.

Разлитое Небесной коровой молоко и есть тот путь. Эта воспетая в сказках и преданиях молочная река, окруженная кисельными берегами, течет в Ирий-рай, где нет смерти и рождения, где вечное лето и вечная радость.

По кисельным берегам реки там растут волшебные молодильные яблони. Так что, отправившийся в посмертное путешествие по этому пути человек мог отведать тех яблок и прибыть в рай молодым, здоровым и счастливым. И все благодаря Земун!

…Велесов замолчал, прислушиваясь к своим думам. Молчал и я, завороженно глядя в бездонное звездное небо, не в силах что-либо сказать…

Через день снова наступала моя очередь пасти деревенское стадо. Накануне соседка тетка Саня Горошина пришла нанимать меня в пастухи, потому что ей бегать за козами и телятами было некогда.

Горошина принесла мне пятьдесят копеек, завернутые в платок, и бутылку лимонада. Мне нужно было отпасти за бабку три дня по числу голов в ее стаде.

– Вот, – сказала она, вручая мне полтинник, – отгадай загадку: «Весной мертвые просыпаются, чтоб есть живых…» Что такое?

Санька Горошина была в нашей деревне рядовой колхозницей. Прежде, пока не закрыли свинарник, кормила поросят. Работала по специальности «куда пошлет бригадир». Чаще всего зимами она с другими колхозницами в гуменнике сортировали лен перед сдачей его на льнозавод.

А денежки зарабатывала она тем, что раз в неделю ходила в поселок «на Устье» и продавала там скопленную сметану и топленую в русской печи бруснику. Как только снег на дороге начинал таять, она снимала сапоги и бегала на «Устье» босиком, причем сапоги висели у нее на плече. Она и в лютые морозы ходила на колодец босиком и босиком же обряжалась на дворе. И не болела никогда.

На повети стоял у нее всегда мешок с самодельными сухарями. По утру Горошина шла на поветь с решетом, набирала полное решето сухариков, дома заливала их кипятком, заправляла лучком, сбрызгивала растительным маслицем с глухариного пера и с аппетитом принималась за еду.

– Вот, – говорила она, – молодые жалуются, что ись нечего…

Такая вот была наша соседка Саня Горошина.

– Ну, так кто это весной просыпается? – переспросила она.

Я начал перебирать возможные варианты, но так ничего и не придумал.

– Не знаю я, тетя Саня, – отвечал я. – Чего-то слишком мудреное…

– Экой ты недогадливый, – рассмеялась бабка. – А я тебе вот чего расскажу. Комары это. Раньше люди такой напасти не знали. И вот когда бог делил меж людьми землю, объявился нечистый дух Шишко и попросил бога нарезать ему удел. А бог-то отказал ему. Рассердился тогда Шишко, да как ударит своим посохом землю и пробил ее насквозь. И полезла из той дыры тучами комариная напасть. Да как стала она людей грызть, что те свету белого невзвидели. Правда, был один пастух проворный. Схватил он из костра головешку и заткнул ту дыру. Только те комары, которые вылезли, все равно людям досаждать остались…

– Да уж, – согласился я. – Комары да мошки все удовольствие от природы портят.

– Так я вот тебе, сердешной, заговоренной водички на завтра принесла. Окропишь себя, так они тебя и не станут грызть.

Она протянула мне маленькую бутылку с заговоренной водой.

– А как надо ее заговаривать? Расскажи, – попросил я Горошину.

– Так это дело нехитрое. Ввечеру пошепчи на водицу такие слова: «Комар комара ешьте, комар комара жрите, комар комару – малина, а я – горькая комару рябина». И все.

Поминая рассказы своей родной бабушки о чудесах всяких, бывавших ранее, я не стал пренебрегать наговоренной водой и взял ее с собой.

…К обеду я вышел со своим стадом к Костыговской мельнице. С высокого берега открывалась удивительно уютная картина. Два глубоких омута, покрытых желтыми кувшинками, играли серебряными искрами. Мельничное колесо сорило брызгами, которые сверкали на солнце брильянтами, слышался шум воды, низвергавшейся с высоты запруды. На нижнем омуте кто-то зависал в лодке над сеткой, и видно было, как бьется в рыбацких тенетах крупная рыба. Две подводы с разнузданными лошадьми и мужиками, дремавшими на мешках, стояли перед мельницей.

И тут я увидел ее. В цветастом ситцевом платьишке она стояла на высокой мельничной насыпи. Я не видел ее лица. Сквозь ее волосы, раскинутые по плечам, пробивалось солнце, и вся она словно светилась в этом солнечном потоке. Я застыл, чувствуя, как в моей груди рождается какая-то щемящая грусть.

И тут она повернулась и взглянула коротко на меня. И от этого взгляда внутри меня сладкой истомой зашлось сердце. И зашлось так, что мне захотелось расплакаться…

И только огромным усилием воли я смог овладеть собою.

– Да что это я перед какой-то девчушкой расклеился… – ругал я себя. – А может быть – это любовь? – подумал я. – Про которую говорил Велесов. Любовь, которая движет Солнце и светила. И чего ей стоит сдвинуть меня?

А девчонка все стояла на насыпи, подставив лицо солнечным лучам. Я никогда не видел этой девчонки. Я знал всех своих ровесниц в округе на десять километров, потому как все они учились вместе со мной в интернате. И я не слышал в деревне ни о какой приезжей на каникулы из городов особе… А в деревне каждый человек на виду…

– Откуда она? А может… – Я вспомнил разговор на речном наволоке и рассказ лесника Деянова про великосельскую девицу, якобы выходившую к рыбакам.

А девочка все стояла и смотрела завороженно на солнце, плывущее по небу в золотой сияющей короне.

И вдруг мое раненое сердце трепыхнулось. Может быть, эта девочка пришла сюда из таинственного Великого Села. И вот стоит она вся в золоте солнечных лучей, и никто ее, кроме меня, не видит…

Тут скрипнули мельничные двери, и на пороге появился дядя Гриша в переднике, обсыпанном мукой. Волосы, борода его, лицо были также запорошены мучной пылью. И только темные глаза его весело блестели.

Я подошел к нему.

– Это что за девчонка? – спросил я мельника.

– Это внучка моя. В нашей Започаевке одни старики и старухи. И свету нет. Вот девке и стало скучно, пришла на мельницу. Возьми ее с собой, погуляйте по лугам вместе…

Он обернулся к насыпной плотине.

– Надюшка! Иди скорее, я тебе компанию нашел.

Сердце мое застучало часто-часто. Девчонка, только что стоявшая на плотине, уже спускалась к нам. Она была сказочно красива. Я на какое-то время одеревенел, уставившись на эту невиданную красу.

– Надя! – подала она руку без церемоний. – А вас, я слышала, Толей зовут. И что вы здесь делаете?

– Пасу, – буркнул я под нос себе и почему-то впервые застеснялся своей должности…

Тут подопечное стадо мое, словно почувствовав замешательство пастуха, поспешило на выручку, подошло к нам и окружило плотным кольцом, тыча мокрыми от зелени носами в наши руки.

– Какая прелесть! – воскликнула девчонка. – Расскажи мне, как здесь кого зовут…

Мы двинулись вверх по реке, по цветущим лугам, и вслед за нами покорно пошло все стадо. Овцы и козы, телята даже не тревожили нас своими голосами…

– Наверное, она и в самом деле не простая девочка, – подумал я опять, и в груди моей снова волной прокатилась сладкая истома. – И наверное, я полюбил ее. С первого взгляда.

Надя шла легко, словно плыла по воздуху, травы стелились ей под ноги, и платье ее ластилось к ее ногам… Она держала в руках березовую веточку, отмахиваясь ею от наседавшей мошкары.

– Я забыл, – воскликнул я. – У меня же есть заговоренная вода от комаров.

Я опустился на колени и стал рыться в своем рюкзаке, отыскивая бутылочку с водой.

Я был так очарован своей нежданной-негаданной спутницей, что пошел на ворожбу. Вместе с заговоренной водой я вынул другую бутылку с лимонадом и страстно зашептал над нею:

«Как Солнце всходит за Луною, так пусть Надя навсегда останется со мною… Аминь».

Мы были по-настоящему счастливы в этот день, напившись лимонаду, варили на костре земляничный чай, купались в реке, ловили под камнями рыбу, загорали… А когда солнце зависло над нашей деревней, повели домой необычно покорное сегодня стадо…

Мы условились назавтра встретиться на мельнице ее дедушки. И мне казалось, что эта ночь превратилась в вечность…

Утром, пригнав к мельнице стадо, я с тревогой обнаружил, что Нади на мельнице нет.

Вышел мельник.

– Что, подружку свою высматриваешь? Не будет ее. Уехала она с теткой рано утром на теплоходе в Череповец.

Казалось, что земля под моими ногами пришла в движение…

Встреча с этой солнечной девочкой и неожиданное ее исчезновение так заняли мои мысли и сердце, что я позабыл о своем старшем друге и товарище дядя Паше Велесове. Он со своим стадом в эти дни откочевал на дальнее пастбище, куда доярок вместе с молочными бидонами возил Кузьмич на лошади, а потом еще на моторной лодке.

Так что свою любовь я переживал в одиночку. Некому было излить душу.

Томимый разлукой, я пригнал стадо на старую разрушенную мельницу, где мы с Надюшкой провели целый день вместе.

В омуте жировала рыба. Видно было, как огромные язи вылетали из воды ракетами, охотясь на стрекоз, и бухались обратно словно поленья. И тут меня начала одолевать охотничья страсть.

Дрожащими от нетерпения руками я торопливо оснастил прочное березовое удилище леской с большим поплавком, большим крючком и наживил крупного красного червя. Поймать язя было трудно. Это острожная и чуткая рыба. Не зря говорят, что язь – рыбий князь. Поэтому я решил испытать удачу в ловле леща.

Я забросил свою снасть в самое глубокое место омута.

Ждать поклевки пришлось недолго. Поплавок дрогнул, покачался, покачался и лег безвольно на поверхность воды. Так берет насадку крупный лещ. Я подсек. Удилище согнулось дугой. Я осторожно вывел леща на поверхность воды, чтобы дать ему хлебнуть воздуха. Тогда рыба сразу становится спокойнее. Через минуту я подтащил леща к берегу и схватил рыбу свободной рукой за жабры. В ней было больше килограмма весу.

Я отбросил добычу назад в траву и снова закинул удочку. И снова поплавок покачнулся и лег на воду. Я подсек. Этот лещ был еще крупнее, но я легко справился с ним. Новая добыча полетела в траву. Я снова забросил снасть, и снова поплавок лег…

Я потерял счет выловленным лещам. Азарт полностью поглотил меня.

Но тут я увидел, как огромная щука стремительно пронзает водную гладь, охотясь за плотвой, которая веером разлетается по поверхности.

– Вот бы забагрить ее! – мелькнуло у меня в голове. Лещи сразу же перестали меня интересовать.

И снова руки у меня затряслись от волнения. Я быстро поменял на удочке крючок на мелкую рыбешку. Минут через десять у меня в котелке плескалось с пяток плотвиц.

Потом я поставил на удилище оснастку с толстой леской, большим поплавком, металлическим поводком и крючком тройником. Я зацепил плотвицу крючком и забросил наживку в омут.

Тотчас из-под кувшинок метнулась огромная тень. Поклевка последовала тут же. Поплавок нырнул и пошел наискосок в глубину. Дрожа от нетерпения, я досчитал до пяти и дернул удилище. Удочка согнулась колесом под тяжестью попавшейся на крюк добычи.

Сердце мое радостно билось, руки дрожали от азарта. Такой крупной добычи у меня еще не было.

– Только не сорвись, – молил я. – Только выдержи леска…

А леска кругами резала зеркало омута, и видно было, как в глубине его мечется огромная тень.

Я понял, что так просто мне не справиться с рыбиной, попавшейся на крючок. На каждое мое усилие подтащить ее к поверхности она отвечала таким напором, что удочка моя едва не переламывалась.

– Нужно ее вымотать, а уж потом подтаскивать к берегу, – вспомнил я наставление отца.

Мне казалось, что прошла вечность. Я ничего не видел и не слышал. Порой казалось, что рыбина изнемогает и ослабевает ее сопротивление. Но едва начинал я подводить ее к берегу, как она с удвоенной энергией рвалась в глубину, и я с трудом удерживался на берегу. Руки мои занемели, ноги тряслись от напряжения.

В какой-то момент мне показалось, что сопротивление рыбины сломлено, и я из последних сил потянул удилище вверх. Но неожиданно леска провисла, удилище резко выпрямилось, и я опрокинулся назад, не понимая происходящего.

А мгновение спустя я увидел, как огромная щука в фонтане брызг вылетела из воды и, сделав невероятный кульбит, снова вошла в воду.

Вода в омуте успокоилась. Удилище и поплавок с леской недвижимо лежали на поверхности. Все еще не веря в свое поражение, я потянул удочку, и прямо в руки мне упала леска без поводка и крючка. Щука вышла в этом поединке победительницей.

Я плюхнулся на берег, огорчение было так велико, что слезы ручьями потекли по моим щекам… Я был опустошен морально и физически.

Наконец, я поднялся, выплеснул из котелка воду с плотвицами, смотал леску с удилища. Теперь нужно было собрать улов. Я обернулся и обмер. По всему берегу валялись вздувшиеся под солнцем лещи, и по ним вгустую ползали большие зеленые мухи… Весь мой улов протух и пошел прахом.

Мне стало стыдно и тягостно.

– Зачем я погубил столько рыбы? Мне хватило бы с лихвой одного леща, а тут валялось их полтора десятка – в общей сложности килограммов двадцать рыбы, не меньше.

Терзаемый угрызениями совести я сложил протухших лещей в одном месте в надежде, что ночью придут лисы или еноты и съедят негодную человеку рыбу.

Но когда я устало поднялся на угор, то вначале ничего не мог понять. Угор, на котором отдыхала скотина, был пуст. Тревожные предчувствия охватили меня.

– Ох, эта зловредная коза Маля! Это она увела стадо. А если волки нападут на них!

В голове моей тотчас нарисовалась картина растерзанных волчьими клыками коз, овец и телят… Вот так пастух! Я подвел всю деревню, которая умрет без скотины!

В груди моей похолодело от ужаса за содеянное мною.

Я бросился вниз по течению мимо костыговской мельницы к устью реки. Пусто.

Я побежал дальше вверх по течению большой реки – пусто. Опять никаких следов моей скотины. Ни звука ботал, ни блеяния, ни мычания… Я пронесся берегом еще километра три… Пусто.

В отчаянии я повернул обратно. Наверное, думал я, это зловредная Малька двинулась мимо разрушенных мельниц на Федеевские покосы, заросшие кустарником.

Я мчался, как молния. Я пробежал в общей сложности километров около двадцати. Тишина. Как сквозь землю провалилось мое стадо.

За федеевскими покосами, за Уломкой, отделенное от сферы человеческого влияния небольшим лесом и подмошицей[3] начиналось Медвежье болото. Хорошо набитая тропинка уводила в приболотье. Искать стадо больше было негде, кроме как на болоте.

И я устремился в подлесок, потом выскочил на подмошье: ни голосочка, ни единого звука.

Волосы на голове у меня зашевелились, и тут я услышал вдалеке неясный стук ботала, а в болотной дымке мелькнуло белое пятно…

– Малька!

Я прибавил ходу. Проскочил подмошицу и сквозь редкое мелколесье вновь увидел белое пятно. В охваченном отчаянием сознании мне казалось, что еще усилие, и я догоню сбежавшее стадо.

Белое пятно призрачно маячило вдалеке… Началась лежневка – та самая Старая Гать, выстланная по болоту в незапамятные времена.

Кто ее строил и куда она вела – в деревне не знали даже старики. В середине болота гать местами пропадала, то ли ее поглощала болотная трясина, то ли она сама сгнила и превратилась в труху, но далее по ней, рассказывали, еще никому не удавалось пройти.

И только волки, недосягаемые охотниками в Кащеевом Логове, знали или угадывали своим звериным чутьем путь через пучины болота, когда выходили на разбой к человеческому жилью.

…Сквозь горячие обомшелые бревна гати тянула к солнцу свои плети клюква, кусты с поспевающей брусникой обрамляли ее. Выше всех по краям ее поднималась голубика, которую в нашей деревне почему-то называли гоноболем. Ягоды голубики, крупные и сочные, свисали гроздьями и манили свежестью.

У меня после такого марафона во рту была пустыня. Я упал на колени, чтобы поесть голубики, остудиться, одуматься, прийти в себя.

Я хватал ягоды пересохшими губами, я видел, как сквозь ветви ее уползала от греха подальше сизо-черная гадюка, не посмевшая пустить против меня свое ядовитое оружие. Но у меня уже не было сил встать с колен.

Но, чу! Снова брякнуло где-то впереди ботало и перед глазами в болотном мареве замаячило белое пятно. От пьянящего приторного запаха болотного багульника-болиголова у меня путалось сознание, и казалось, что беглецы рядом, протяни руку, и вот-вот я настигну их…

Я поднялся с колен и вновь бросился по гати, бревна которой порой под моими ногами уходили в болотную топь.

– Бе-е! – вновь послышалось в глубинах болота.

Страшные мысли не оставляли меня. О том, что я нарушил законы природы, в которые посвятил меня Велесов. Что я взял от природы больше, чем было нужно. Много больше. Что оставил скот без присмотра и обездолил деревню.

И я не заметил в своей погоне за призраками, что солнце уже сгорело в небе и опустилось в мелкие низкорослые сосны болота.

Я давно уже не бежал, а шел по гати. И идти по ней становилось все труднее и опасней. То и дело ноги мои проваливались в болотную хлябь, и болото под ногами предательски зыбало.

Я понял, что никакого стада на болоте нет, что искать его нужно в другом месте, но не мог остановиться, словно кто-то упорно вел меня к какой-то неведомой цели…

– Наверное, где-то рядом здесь обиталище моих старых знакомых. Волчья вольница, логово Кащеево. Не дай мне, Бог, встретиться с ними…

Наконец, я смог остановиться. Болото быстро погружалось во тьму. С востока накатили тучи, и небо стало черным. А вот на болоте в ответ засветились какие-то призрачные блуждающие огни.

Я вспомнил деревенские посиделки, на которых частенько рассказывали и о кикиморах болотных и болотницах, и о самом властителе Медвежьего болота… Водяном, которые заманивают людей в трясины и пучины болотные.

В один миг я понял всю отчаянность своего положения, и страх сжал мое сердце.

Я повернул обратно, намереваясь выбраться из этого зачарованного места.

Но не прошел я и десяти метров, как бревна под моими ногами провалились, и я едва не угодил в чавкнувшую под ногами трясину.

Я подумал, что сюда завела меня кикимора и только дожидается удобного случая, чтобы утащить в бучило. Я вспомнил рассказы. «А красотой с кикиморой не поспорит никто из крещеного мира». И какие-то странные ассоциации родились у меня в голове…

Я вспомнил про Великое Село. И стал выслушивать спасительные звуки человеческой жизни. Но болото было глухо.

Я сидел на моховой кочке. Волнения и напряжение минувшего дня сказались, и меня клонило в сон.

Но только я смыкал глаза, как казалось, что вся нечисть болота окружает меня. И волки из Кащеева логова щелкали зубами, и кикиморы тянули ко мне руки, и отвратительные болотницы в тенетах из мха и тины… И сам водяной на болотной коряге плыл навстречу.

И тут я увидел огонек. Не тот призрачный, зеленый и холодный, а теплый керосиново-желтый, появившийся в ночи.

Вспомнил рассказы деревенских старух, которые наказывали не поддаваться на уловки нечисти… Но огонек был такой родной и теплый, а оставаться на болоте ночевать было страшно, что я решился и пошел на этот свет.

Болото держало меня довольно хорошо, и скоро я вплотную подошел к манившему меня огню. Это было заставленное стеклышком крохотное окошко в крохотной избушке.

Сдерживая волнение, я заглянул в окошко.

Там сидела старуха, морщинистое лицо которой озарялось светом керосиновой лампы, стоящей на столе. Оно показалось мне знакомым. Старуха пряла пряжу. И слышно было, как жужжало в избушке веретено.

И этот звук веретена прибавил мне решительности и отогнал страхи перед возможностью встретиться с глазу на глаз с болотной нечистой силой.

Я стукнул в окошко. Старуха подняла голову, и я увидел, что она одноглазая. Один глаз у нее был прикрыт веком, а второй, я заметил, был ярко-голубого цвета. Она внимательно взглянула в окошко, и вдруг лицо ее озарилось тревожной надеждой и радостью. Она убрала прялку и бросилась к двери.

Я узнал ее. Это была бабка Меня Березкина, прозываемая в деревне Болотной Царицей. Про нее ходило много всяких историй по деревне.

…Глаза она лишилась еще не родившись. Мама ее, будучи беременной, стоговала с мужиками сено, и кто-то нечаянно проткнул ей живот железными вилами. Тут, на пожне, и родилась Мария, но уже без глазика.

Брак этот лишил ее возможности выйти замуж, но детей она любила и пестовала ребятишек всей своей многочисленной родни.

А больше всего привязалась она к Ванюшке – младшему внуку своей сестры. И не уберегла его.

Как-то летом родители Вани ушли за реку ставить изгородь в поскотине. А бабка Маня напекла шанежек, отправила их с Ванюшкой родителям, которые совсем рядом с деревней были, слышно было, как перекликаются.

Подхватил Ванюшка шанежки да бутылку с молоком и побежал резвыми ножками по мостику за реку. Вечером, когда вернулись родители домой, Вани с ними не было. В поскотину он не пришел.

Мальчишку искала вся деревня, прочесывая пожни, леса, болото… Ни единого следочка, ни единой заметочки… Исчез, как в небо вознесся, или пропал в зыбучей трясине…

Через неделю поиски оставили. И только бабка Маня не вышла с болота, не прекратила поисков, обшарив каждый куст и каждую кочку в Большой Чисти. А уж ее-то она знала, как пять своих пальцев, не зря же Маню Березкину, зарабатывающую свой хлеб сбором грибов и ягод, звали Болотной Царицей.

Она еще выходила несколько раз в деревню, но потом ее не было до самого снега. Она появилась в Потеряйке с первой порошей, исхудалая, оборванная, в единственном глазу ее было страдание, собрала в котомицу съестных припасов и снова ушла на болото.

Говорили, что будто бы она поселилась в заброшенной охотничьей избушке, ожидая в ней каждый день и каждую ночь заблудившегося мальчика. Что будто бы она тронулась умом, не простив себе жестокой оплошности…

И вот я оказался в эту злосчастную ночь перед окошком Болотной Царицы…

Силы меня оставили у порога этой таинственной избушки.

Я проснулся на лавке на овчинном полушубке. Больше в избушке никого не было. Двери были настолько малы, что мне пришлось пригибаться, чтобы выйти наружу.

Я впервые встречал на болоте утро. Туман полз по кочкам, оставляя клочья свои в мелколесье, солнце, огромное, багровое висело над болотом, как будто поднялось из моховых постелей его и рассматривало близоруко болотный мир. Где-то недалеко закричали журавли, прощаясь с ночью проплакала выпь, кулики прошли над головой стайкой, рассекая воздух стремительными взмахами крыльев. Еще мне показалось, что я слышу крик петухов, мычание коров, шум мельницы.

– Великое Село! Значит, оно существует на самом деле? Рядом совсем! Можно добраться. На лыжах… На лодке… На снегоступах…

Эти мысли вихрем пронеслись у меня в голове. Но тут же жестокая реальность встала у меня перед глазами. Я потерял свое стадо. Я обездолил всю деревню…

Сердце у меня рухнуло в пятки.

И тут из-за сосенок появилась бабка Маня с берестяным туеском в руках, полным морошки.

– Проснулся! – сказала она ласково. – Сейчас чайку попьем и пойдешь к дому. Я тебя выведу.

– Баба Маня! – вскричал я. – Беда у меня. Стадо пропало.

– Не тушуйся, дружок, – отвечала она спокойно. – Стадо твое, пока ты рыбу ловил, домой вернулось без пастуха. Вот и вся твоя беда. И мамке твоей я уже сказала, что ты у меня спишь. Я уж, кормилец, в деревню сбегала, пока ты спал, да все и узнала…

– Баба Маня!

Камень свалился с моей души.

Потом мы пили чай с травами, от которого бодрость и силы разливались по моим жилам.

– Баба Маня! А тебе не страшно здесь обитать? – спросил я. – С кикиморами и водяными?

– Душа у меня болит, – отвечала она. – В деревне мне трудно. Как услышу голоса детишек, сердце останавливается. А кикиморы что? Мы с ними друг дружке не мешаем. Есть они или нет, живи по совести да по правде. Не вреди никому. Вот и вся недолга.

– Я слышал, как в Великом Селе петухи поют… то правда? Вот бы попасть туда.

Бабушка вздохнула и улыбнулась загадочно, окатив меня ласковым светом голубого глаза.

– А хочешь, я тебе открою тайну Великого Села?

– В котором все люди живут счастливо и радостно?

– Так, так, кормилец. Нет этого села.

– Но я же сам слышал утром: коровы мычали и петухи пели? – не поверил я.

– Пели, – согласилась бабка Маня. – Только ты слышал петухов из Потеряйки и Ванеева. И коровы мычали на Заречье колхозные…

– Как так?

– А так, что Потеряйка, а вместе с ним Остров, Ванеево – и есть это Великое Село. Вот ты вырастешь, уедешь, должно быть, в дальние края счастья искать, а в сердце твоем останется память о Потеряйке – Великом нашем Селе… Понял? Только ты никому об этом всуе не говори… А в сердце носи эту любовь и тайну и возвращайся время от времени на свою родину.

Лето было в разгаре, а дядя Паша Велесов стал для меня еще большей загадкой. Никак не походил он на наших деревенских жителей. Чувствовалось, что знаниями своими и умом, и образованностью он далеко не пастух, а скорее ученый.

И эта загадка настолько измучила меня, что решил я напрямую спросить Велесова: кто он?

Колхозное стадо уже вернулось с дальних пастбищ поближе к деревне, и мне особенно долго не пришлось упрашивать родителей отпустить меня снова в ночное к Велесову.

Велесов ждал меня. И я даже почувствовал, что он взволнован. Наверное, догадался я, он тоже хочет сказать мне что-то такое, что мучит его.

Мы сидели у костра, над нами сияла звездная люстра, Млечный Путь, Большая и Малая Медведицы… Коровы прислушивались к нашим голосам, изредка глубоко вздыхая.

И я спросил:

– Дядя Паша! Я ведь догадался, что вы не пастух. Вернее – пастух, но необыкновенный.

– Что сказать, – отвечал Велесов, – ты паренек смышленый. И то правда, трудно носить в себе то, что давно наружу просится. К покаянию зовет.

– Так расскажите мне, – горячо попросил я.

– Пожалуй. Только надо, чтобы ты понял меня. Может быть, для тебя это будет тем жизненным опытом, который не уведет на распутье по кривой дорожке.

– Я постараюсь понять, дядя Паша! – по-взрослому отвечал я.

– Ладно. Тогда слушай.

Давно уже костер покрылся серым пеплом, умолкли по лесам птицы, только дергачи скрипели в лугах да трещали кузнечики.

– Был у меня с детства закадычный друг Лешка Емельянов, сын сельского священника. Росли мы в одном селе, в одни игры играли, за одной партой сидели, а когда подросли, вместе отправились гранит науки грызть.

Мечтали мы стать зоотехниками-селекционерами, чтобы создавать новые породы скота, которые вывели бы нашу деревню в мировые лидеры.

Вместе поступили мы в сельхозакадемию, там в партию вместе вступили, а после окончания академии отправились по распределению на опытные сельскохозяйственные станции заниматься наукой. Алексей попал в Молочное под Вологду, я – в Кострому.

И началась у нас интереснейшая, захватывающая жизнь. Строили социализм, страну справедливости и всеобщего счастья. Энтузиазм небеса подпирал. Ну и мы, как молодой, передовой отряд науки, тоже грезили о рекордах и победах.

Тогда все на рекорды шли. Чкалов океан перелетел, Стаханов один угля в шахте нарубил за целую бригаду, свинарка Люскова мировые рекорды по привесу свиней дала…

И вот как-то приезжаю я к Алексею в командировку по обмену опытом, и глазам своим не верю. За несколько лет товарищ мой ушагал вперед так, что мне не тягаться с ним.

Новую ферму отстроил, скот подобрал породистый, раздоил до пяти тысяч литров молока в год от каждой коровы. Это в те времена было высочайшим достижением.

– Вот, говорит, на десятилетия вперед замыслил работу, как вывести такую породу коров, которая была бы неприхотлива к корму и условиям содержания, а молока давала больше всякой американской.

И так у него дело было поставлено убедительно, что в верхах обсуждали вопрос вместо станции открыть научно-исследовательский институт молочного и лугопастбищного хозяйства под началом молодого ученого…

Мне бы порадоваться за товарища, а меня зависть стала одолевать. Куда бы ни поехал, чем бы ни занимался, все перед глазами его довольная физиономия стоит.

А тут еще в газетах шум: ученый-селекционер Емельянов поставил перед собой задачу раздоить корову местной породы до уровня мировой рекордистки.

И тут накрыла меня волной досада да зависть черная, лишила ума и совесть заглушила.

А время тогда было непростое. Всюду врагов народа искали и искореняли. И вот, видимо, кому-то из коллег Алексей перешел дорогу. Поступило заявление в партийную организацию, что коммунист Емельянов скрыл от товарищей свое происхождение, что отец-то его был священником и репрессирован советской властью…

Велесов тяжело вздохнул, замолчал, отдавшись воспоминаниям. А я уж и не рад был, что вывел человека на такие откровения.

– Да, – прервал Велесов молчание. – Тогда было так, только напиши на кого, так не поглядят ни на какие заслуги.

И вот приходит ко мне от Алексея письмо, где он мне, как другу своему лучшему, сетует на жизнь. Что по чьей-то недоброй воле исключили его из партии и того гляди, попрут с работы. И просит у меня поддержки. Просит письмо написать на партийную организацию, что я знаю его давно и ручаюсь.

И стало мне невмоготу, будто раздвоился я напополам. Одна половина моя по правой дорожке хочет идти, другая – по левой. Маялся я маялся, но так и не написал письма в его защиту. Отец-то у Емельянова и впрямь был священником и репрессирован. Не потому не написал, что за себя боялся, а скорее всего та же зависть верх взяла.

Как-то ночью проснулся, не идет у меня из головы Алексей. Всю душу мне это письмо вынуло. Камень на душе. Не камень, а валун.

Еле дождался я утра, чтобы выправить командировку и ехать в Вологду, думал покаяться ему в трусости и зависти и, если можно, исправить ситуацию.

А вот вышло-то, что меня самого спасать нужно было. Кто-то нашелся и на меня донос написал, что будто бы хулил я советскую власть, которая так жестоко и несправедливо обошлась с молодым перспективным ученым. А я и вправду говорил такие слова от отчаяния.

Десять лет лагерей – приговор суда. Уже за колючей проволокой узнаю невероятную, казалось бы, новость: молодому ученому-селекционеру Алексею Емельянову вышла государственная награда – орден Ленина, который вручал сам Сталин. Нашлись настоящие люди, отстояли ученого.

И еще узнал я, что хлопотал обо мне орденоносец Емельянов, и благодаря хлопотам этим скостили мне срок до восьми лет…

Вот по каким дебрям порой водит тебя жизнь, оступись лишь, дай волю недобрым чувствам.

Велесов замолчал. Молчал и я, боясь помешать его переживаниям, которые и спустя годы не остыли в его сердце.

– Вышел я на свободу, приехал в вашу деревню и живу вот тут. Скот пасу.

Дядя Паша снова замолчал, и голова его склонилась покаянно. Я не знал, что мне делать. Передо мной, мальчишкой, исповедовался в грехах старый уже человек. И, кроме меня, некому было посочувствовать ему.

– Дядя Паша, – поборов робость, спросил я, – а где же теперь ваш товарищ?

– Емельянов? Он большой ученый, член-корреспондент Всесоюзной академии сельского хозяйства, директор института. У него столько заслуг и достижений…

– А может быть, вам стоит поехать к нему, поблагодарить за поддержку? – сказал я, всем сердцем стараясь облегчить муки старшего своего товарища.

– Ты думаешь? – поднял он голову, и мне показалось, что глаза его осветились надеждой.

Мы долго сидели молча, думая каждый о своем.

Потом я решился спросить его:

– А получилось у Емельянова вырастить корову, которая побила бы все мировые рекорды, как вы мечтали?

– Еще как получилось! – оживился Велесов.

– Расскажи, дядя Паша!

– Поздно уже! Это долгий рассказ. Приходи в другой раз. Я тебе и про корову, чемпионку мира расскажу. И про Беловодье, где реки молоком и медом текут… – отвечал он. – Придешь завтра-то, друг мой? – И он с надеждой глянул на меня из-под кочек бровей.

Тот день был богат на удивительное.

Ближе к вечеру к нам прибежала со шлюза дочка последних служителей Мариинки Капитоновых. Она принесла записку и была очень взволнована.

– Я сама ее видела, – сказала она мне, округляя глаза. – Она как корова, даже больше коровы… Страсть!

– Кто?

– Белуга!

Капитоновы запиской приглашали нас с отцом на рыбалку наплавной сетью.

– Они пишут, что белугу поранило винтами теплохода. Может, удастся поймать, пока жива, – сказал отец с внутренним волнением в голосе.

Это волнение передалось и мне. Я никогда не видел белуг, представлял их в виде водяных белых коров только без рогов, которых пасет по водным пастбищам Чарандак.

И мы быстро собрались. Спустились в сумрачную елань, прошли ее споро и вышли к полноводной реке, воды которой, казалось, горели в закатном солнце.

…Нас ждали. Едва мы появились на берегу, как от острова отделилась большая просмоленная лодка и быстро понеслась в нашу сторону. За веслами сидел старик Голубев.

– Поторапливайтесь, – сказал он приглушенно, – заря догорает. А раненую белугу я сам видел. Справимся ли? – усомнился он.

Мы быстро погрузились в лодку, на дне которой лежала разобранная сеть и веревочная бухта.

Еще одна лодка показалась на речной глади и полетела в нашу сторону. Скоро они сошлись. Николай Капитонов быстро привязал конец сети к своей веревке, и лодки поплыли против течения, медленно расходясь. Когда сеть полностью ушла в воду, веревки дали возможность лодкам разойтись довольно далеко друг от друга.

Гребцы тихо налегали на весла. Речная гладь была похожа на застывшее стекло, которое, остывая, играло всеми цветами радуги. Небо и река, полные невероятной цветовой игры, казались единым целым, и грань между ними перестала существовать.

По всей реке плавились круги. У рыбы был вечерний жор. То и дело поплавки нашей сети начинали плясать и лодки сходились, добыча падала на дно и трепыхалась там, полная жизни. Лещи, жерехи, судаки…

Но вот впереди водное стекло взорвалось мощным буруном. Видно было, как мелькнул в воздухе огромный косой рыбий хвост и ударил, как показалось мне, оглушительно, поднимая тучи брызг на воде.

Все вздрогнули и напряглись. Прошла еще минута, пока лодки достигли кругов на воде, как вдруг поплавки на сети заплясали, а веревка в руках моего отца так дернулась, что он едва не оказался за бортом.

– Держись! – Старик Голубев оставил весла и перебрался к отцу. Веревка звенела. Они стали выбирать ее в лодку. Я сел за оставленные весла.

Вода между лодками кипела котлом. В воздухе мелькали то косой зазубренный хвост, то похожий на гигантскую пилу хребет громадной белуги.

От волнения у меня дрожали руки и ноги, а голос пропал, и пропало чувство времени. Борясь с рыбой, мы не заметили, как погасла заря. Наконец, лодкам удалось сойтись, а измученная рыба стихла, запутавшись от головы до хвоста в сеть.

Одежда на всех была сыра. Отец пытался достать папиросы и прикурить, но руки у него дрожали и спички ломались. Медленно поплыли мы к берегу, буксируя за собой невероятный груз. Навстречу нам попалась жена Капитонова, она ехала на лодке зажигать бакены, поскольку мужикам было не до них.

Увидев белугу, запутавшуюся в сети, она ахнула и зажала руками рот.

Рыбину едва вытащили на берег. Она все еще пыталась порвать державшие ее путы, но силы были на исходе. На голове белуги виднелся глубокий шрам – след от корабельного винта.

Николай Агапитов принес ружье.

– Чтобы не мучилась, – сказал он с чувством сострадания. Следом грохнул выстрел.

Ночью белугу переправили на деревенский берег, запрягли лошадь и погрузили добычу на телегу. Уже утром мы везли ее деревенской улицей на ледник колхозной сыроварни. Косой зазубренный хвост диковинной рыбины мел булыжную дорогу. К обеду белугу разделали и поделили на всю деревню по-братски. Весу в ней оказалось 305 советских килограммов да несколько ведер черной икры.

С той поры о белугах в нашем краю не слышали. Видимо, они вымерли все. Но хочется верить, что где-нибудь в глубинах Белого озера или Рыбинки лежит на дне эта удивительная царь-рыба, охраняемая верным сторожем – водным духом Чарандаком.

Спустя несколько лет канал стали расширять под суда типа «река-море» и взорвали остатки старой плотины. Мы с ребятами пробрались через охрану к самому берегу, надеясь, что взрывом выкинет нам или еще одну белугу, или гигантского сома, и залегли в кустах.

И вот взрыв! Казалось, что он поднял до небес остатки плотины. Высоко в воздухе кувыркались бетонные плиты, огромные валуны, якоря и якорные цепи…

Мы бросились бежать в глубину леса. И почти тотчас на нас обрушился водопад с песком, илом, мелкими камнями. Слышно было, как трещал и стенал лес под ударами бетонных плит и валунов…

Вскоре люди со шлюза разъехались, и только Николай Иванович Капитонов с женой Верой не смогли изменить своей судьбе – остались верны реке. Прожили жизнь без электричества, телевидения и прочих благ цивилизации.

А однажды по весне перед ледоходом Николай Иванович отправился в магазин в Потеряйку и на глазах жены провалился в полынью. Он еще пытался какое-то время вырваться из ледового плена, и жена уже бежала спасать его, но лед на глазах превращался в кашу.

– Вера! Назад! – крикнул он, и пучина реки поглотила своего верного хранителя.

Все в этом мире взаимосвязано. Одно звено рушится, и вся цепь рвется. Когда-то она восстановится… И восстановится ли?

Меня эта коровья тема так увлекла, что я даже подумывал о себе как о будущем селекционере, поэтому хотелось как можно больше впитать от Велесова его уникальных познаний.

Я заметил, что Велесов в последние дни изменился. Будто бы сбросил он с себя годы, помолодел.

– Наверное, друг мой, я пасу здесь последний сезон, – сказал он мне.

– Дядя Паша, ты хочешь вернуться в науку? К Емельянову поедешь?

– Не знаю, дружок, пока не знаю, но знаю одно, что нужно мне менять в этой жизни многое. Жаль, времени осталось немного… Многое потеряно.

На этот раз наш разговор походил на лекцию в каком-либо современном институте. От коровы Зимун, которой поклонялись наши предки, индийских отзвуков этого культа, где корова считается священным животным, до современных технологий и принципов селекции.

– Скажи, дядя Паша, а наша Малина была настоящей рекордисткой?

– Видишь, друг мой, у Емельянова было несколько коров, с которыми он работал, чтобы создать высокоудойное стадо. Селекция дело неспешное, но эти коровы заложили высокопродуктивные линии будущего стада.

Сегодня лишь немногие коровы дают по пять-семь тонн молока в год. Но завтра наплодится огромное стадо внучек и правнучек их, которые превратят легенды о молочных реках с кисельными берегами в явь…

– Как в Беловодье? – воскликнул я, не в силах сдержать радости.

– А знаешь, друг мой, я думаю, что Беловодье и есть та самая земля, на которой мы живем и жили наши предки. Емельянов не зря назвал свой институт институтом молочного и луго-пастбищного хозяйства. Дело в том, что мы чаще всего не подозреваем, каким великим богатством располагаем. Таких лугов, такого разнотравья нет ни в одной развитой сельскохозяйственной державе.

– Вот что еще должен сказать я тебе, – остановился Велесов. – Запомни это. У нас почему-то не любят ее и не рассказывают об этом.

– Я запомню, дядя Паша, – воскликнул я страстно.

– Так вот, друг мой! Перед Первой мировой войной департамент земледелия США провел грандиозную работу по определению перспективных сельскохозяйственных угодий планеты. Руководил этой работой академик Криштафович, бывший земский агроном из Архангельской губернии. Ее результаты были для многих специалистов неожиданными. Дело в том, что самыми перспективными землями мира признавались земли Северо-Запада России. Так называемая зона рискованного земледелия. Ее современные западные аграрии красят в белый цвет, как территорию, непригодную для земледелия, потому что здесь среднегодовая температура отрицательная.

– Почему тогда так высоко оценили их американские ученые? – поразился я.

– А вот почему. Потому, что здесь никогда не бывает засух, здесь достаточная температура для созревания растений, здесь обилие непрямой солнечной радиации, то есть солнца, ласкового и щедрого, которое летами почти не закатывается. Да почвы здесь не так уж бедны.

И еще учти, что при развитии новых технологий выращивания сельхозкультур, промышленного производства удобрений эти выводы вовсе не кажутся фантастическими.

Знаешь ли ты, что такое наш заливной луг? Это тот же космос! Представь, что где-нибудь на лесной полянке за десятки километров от большой реки вырастает под солнцем былинка, цветочек аленький. Уронит он после Петрова дня семена свои на землю, а потом вьюги и метели укроют его, а по весне, как растопит снега солнце, подхватит семена эти быстрый ручеек, понесет к ручью большому. Из большого ручья в речку малую, из малой в большую реку. А как подопрут воды бесчисленных ручьев и речек большую реку, как переполнится она склень, упадут миллиарды семян, принесенных за сотни верст на речную пойму, и месяц спустя поднимется в поймах тех буйное медовое разнотравье.

Вот откуда вкус настоящего вологодского масла? Он воистину неповторим!

Вот оно, наше Беловодье – страна, полная молока и меда.

…Это было последнее наше ночное с Велесовым. Я уехал в интернат, а когда вернулся, колхозная скотина уже стояла на дворах. Куда уехал Велесов и почему, никто мне толком не мог рассказать.

Это произошло в октябрьскую глухую мокропогодную пору, когда урожай был уже прибран, скот поставлен на зимовку, а деревенская детвора отправлена в интернат на учебу.

Ночью с Кащеева Логова в Потеряйку по старой гати вышла собирать свою кровавую дань разбойная волчья стая. Деревня мирно спала под завывания ветра и шум дождя.

Волки обследовали скотные дворы, но поживиться там им не удалось: ворота были прочны, крыши крыты тесом, окна застеклены.

Отдельно от коровников стоял бычатник, в котором много лет царствовал наш колхозный племенной производитель Малыш, внук нашей знаменитой бабушкиной Малины, неустанно улучшая продуктивность коровьего потомства.

У бычатника крыша была покрыта «утошником», так крестьяне называли камыш. Не доходили руки перекрыть его шифером или тесом. И вот через эту крышу волки проникли в бычатник.

Малыш был огромен и страшен, но волки голодны и злы.

Он мог бы растоптать, переколоть рогами и раздавить чугунным лбом всю стаю, но ему негде было развернуться в тесном бычатнике. И волки стали вырывать из его могучего тела куски мяса.

Малыш взревел утробно, переломал загородки, выбил двери и вырвался, наконец, на волю в темную слякотную ночь, поливая горячей кровью дорожную грязь.

Волки облепили его со всех сторон. Он крутился вокруг себя, пытаясь сбросить висевших гроздьями волков. Страшный рев его, перекрывая шум непогоды, долетал и до Потеряйки, но деревня не слышала его отчаянных призывов.

И тогда он побежал к деревне, сотрясая ужасным ревом ночь, но волки налетали сзади, с боков, хватали его за поджилки, прыгали на спину, стараясь достать до становой жилы.

На середине пути от дворов до деревни был пруд. И Малыш бросился в него, пытаясь в воде найти спасение от кровожадной стаи.

Но и вода не стала для него спасением. Волки прыгали ему на спину, вгрызаясь в холку, шею, вырывая из живого титана горячие, брызжущие кровью куски мяса. Скоро вода в пруду стала красной от крови… Издав предсмертный рев, Малыш рухнул в воду.

Наконец, в деревне услышали заходящихся в хриплом истеричном лае собак. От Потеряйки бежали ко дворам люди с керосиновыми фонарями.

Оскаляясь, роняя кровавую слюну, волки неохотно отступили в темноту. Все было кончено. Потомок рекордистки Малины, создавший поколение высокоудойных коров не в одном районе, пал жертвою беспощадной стаи кровавых хищников.

Эту потрясающую новость я узнал, когда вернулся из интерната домой. Колхозники вытащили бездыханного обескровленного Малыша на берег, разделали остатки его, положив у пруда для приманки голову и требуху лучшего колхозного производителя.

Ружье в деревне было только у моего отца. И бригадир пришел к нему с просьбой отомстить вражьей стае за столь дерзкое нападение на колхозное будущее.

Две ночи ходил отец в ухоронку на берегу пруда, карауля с картечью серых разбойников. Однако они не вышли к месту своей кровавой тризны.

Отец говорил, что, скорее всего, они приходили, но звериным чутьем чувствовали опасность и прятались в зарослях можжевельника, которым густо поросла поскотина.

Волки, говорил он, верно, хорошо изучили деревенскую жизнь и людские повадки. Ведь столько лет они соседствуют с деревней, слушая ее звуки, ловя запахи. И они точно знают всех деревенских собак и, должно быть, людей. Вот потому и действуют они крайне осторожно и осмысленно.

Проведя две ночи в холодной и сырой засидке, отец заболел и лежал теперь с высокой температурой в постели, обложенный горчичниками.

– Сегодня бы их нужно ждать, – говорил с сожалением отец. – Теперь они, верняком, заявятся. Но мне нельзя. Крупозное воспаление легких можно схватить.

История с Малышом потрясла меня до глубины души. Я готов был один выйти на сражение с волчьей стаей.

– Папа! – сказал я горячо. – Я уже большой, стреляю хорошо. Давай я пойду вместо тебя. Я уже видел твою засидку.

Отец внимательно посмотрел на меня.

– Отпусти! – сказал я решительно. – Не отпустишь, тогда я возьму ночью твое ружье и уйду сам. У меня с ними свои счеты. За Малыша и за Пыжика…

Отец опустил голову на подушку. На лбу его выступила испарина. Он долго молчал и, наконец, открыл глаза.

– Оденься теплее. И ничего не говори матери с бабушкой. Пусть они думают, что ты спишь. Стрелять надо дуплетами картечью.

…Я ждал их часа два. Нудный холодный дождь, сеявший с вечера, около полуночи кончился. Ветер стих. А волков все не было. Но внутреннее чутье подсказывало, что они где-то рядом. И липкий страх волнами подкатывал к груди.

Тут неожиданно черные рваные тучи, обложившие небосвод с вечера, расступились. На землю глянул мертвенно бледный лик луны. Отец называл ее «волчьим солнцем». Противоположный берег, на котором лежали останки Малыша, был пуст.

Я лишь на какое-то мгновение закрыл глаза. А когда открыл их, то от увиденного меня затрясло. Около десятка матерых волков кружили около останков Малыша.

Дальше все было, как во сне. Не успел я нажать спусковой крючок, как черная туча накрыла лунный фонарь, и мир погрузился во тьму. Я выстрелил наугад дуплетом. И тут же перезарядил и снова выстрелил. На том берегу слышался хрип, рычание, визг…

Тут снова луна выглянула в прореху туч. На берегу катались в агонии три волка. Остальных не было. Я перезарядил двухстволку и поднялся из засидки.

От деревни уже бежали с фонарями люди… Мы обследовали место сражения. Выстрелы были удачными. Кроме этих трех, оставшихся на берегу, мы нашли недалеко еще одного матерого. Видимо, картечь достала и других. На пожухлой траве виднелись следы крови.

– Ты рассчитался за нас и за себя с этими разбойниками, – сказал бригадир дядя Миша Кошкин. – Теперь они надолго к нам дорогу забудут. Самое им место в Кащеевом логове…

А вместе с тем детство уходило в таинственные, сказочные луга и леса, уходило тропинками и болотными гатями, оставляя за собой лишь память сердца и чувство признательности за счастье ощутить себя частью вселенского миропорядка, который ласкал и баюкал тебя в этом деревенском раю.

…В середине девяностых годов поздним осенним вечером отправился я в Потеряйку, проведать свою жену и сына, которые отдыхали и огородничали летами в деревне Почаевке.

Я давно уже не был там. Несколько лет кружило меня по чужим деревням и весям, городам и странам.

…Было сумрачно и дождливо. И, выехав из освещенного райцентра, я словно погрузился во мрак преисподней, насколько глуха и темна была моя дорога. И я не сразу заметил человека, голосовавшего на обочине. Это была бригадир нашего прежнего колхоза Римма Корсакова.

– Теперь нашу деревню не узнать, – доложила она. – Все из городов повозвращались. Сначала уехали, а потом в родительские дома вернулись. Все изобихожено, поднято, покрашено. Чистый рай. Ни одного пустующего дома нет. Одно плохо, только летами живут, а зимуют в городе. А посмотри-ка налево, вишь, как небо полыхает огнем.

И верно. Треть хмурого октябрьского неба прямо-таки переливалась мощными потоками света, идущими с земли.

– Что это? – пораженный этим сиянием, спросил я.

– А это, парень, Великое Село сияет.

– Как Великое Село? Его же не было. Сказки все это для ребятишек, – возразил я, не переставая удивляться сиянию среди осеннего мрака.

– Великое, Великое, – повторила Римма Карсакова. – Теперь там построили компрессорную станцию, которая качает из Сибири газ. Целый город там теперь. На месте нашего Великого Села. Богато живут. И нам кой-чего перепадает.

– А справа чего светится?

– А справа животноводческий комплекс нашего колхоза. Не две ли тысячи голов там собрано. И все ярославки. Потомки нашего Малыша, которые и по 10–12 тонн молока доят в год-то. Целая молочная фабрика.

Миг, и остались за плечами и Великое Село с компрессорной станцией, и комплекс с рекордистками. Мы въезжали в Большой Лес…

За всю свою трудовую жизнь я всего два раза был в отпуске. Один раз съездил в санаторий в город Орджоникидзе, ныне Владикавказ, а второй… Вернее, это был мой первый отпуск.

Я работал в областной молодежной газете, мотался по области, собирая информацию, подрабатывал на радио и телевидении, писал для московских изданий: «Комсомолки» и журнала «Сельская новь», короче, вел бурную жизнь корреспондента областной газеты.

И вот в конце года мне предложили идти в отпуск. Была вторая половина декабря. Время, когда нормальные люди в отпуск не ходят. А я пошел, потому что законодательство велело: после одиннадцати месяцев работы должен наступить первый трудовой отпуск. Мне дали отпускные, и я пошел.

Сначала на вокзал, на пригородный поезд, потом пешком от станции в деревню Потеряйка, в которой вырос.

Это была большая деревня с почтой, клубом и магазином. За последние годы деревня еще больше разрослась за счет переселенцев из мест подтопления, когда поднимали уровень воды в водохранилище. Я завернул к тете Сане, прозываемой в деревне Горошиной за маленький рост. Тетка Саня жила одиноко, но неизменно держала большое стадо: корову, нетель, овец… В детстве я часто пас за нее скотину, когда подходил черед Горошины.

– В отпуск, значит, пошел? – спросила тетка Поля, оставляя бёрдо и принимаясь за самовар.

– Иду вот, – отвечал я довольный и гордый первым своим заслуженным отпуском, который мог использовать по своему усмотрению. – Как хотел…

Я напился чаю, прослушал последние деревенские новости, переоделся в валенки и полушубок и отправился дальше.

Мне нужно было пересечь поскотину, поросшую мелким можжевельником, под которым в грибные годы плотно мостились рыжики, потом по занесенной тропинке перейти реку Уломку, потом несуществующую деревню Заречье, от которой остались лишь несколько яблонь, все еще родивших летами мелкие кислые яблоки.

Потом нужно было пройти заливом в деревню Степаново, в которой многие годы был один-единственный жилой дом Вихревых. Деревня эта была окружена с трех сторон водой, двумя полноводными реками и одной маленькой речкой Почаевкой. И только узкий перешеек соединял Степаново с Заречьем.

Остальные домохозяева давно съехали из Степанова по причине его неперспективности, здесь не было не только дорог, но даже электричества.

Но зато была воля.

И видимо, она дорогого стоила.

Дядя Леша Вихрев и его жена тетя Маня были профессиональными рыбаками. Освещались они от генератора, у них было шестеро детей, лошадь, корова, большая рыбацкая лодка со стационарным мотором и ледник, в котором летом хранилась выловленная рыба…

Вихревы редко, но появлялись в нашей деревне, закупали в магазине муку, сахар, чай… Все остальное у них было от природы. И картошка, и мясо, и рыба… И ягоды, и грибы.

В теплицах на моховой подстилке у Вихревых скорее всех вырастали огурцы, и островитяне мешками возили их на лодке в райцентр на продажу.

Однажды на телеге через брод на реке Уломке доставили в деревню старшего сына Кольку, который учился в нашей школе года на два старше меня.

Колька был скроен на богатыря, силен, но неуклюж и простодушен, как многие сильные люди. Колька истекал кровью: по рассеянности он сел задом на парник и сильно порезал стеклами задницу… Наш деревенский фельдшер Софья Михайловна как могла ушила раны у парня. И опять Степановские ничем не напоминали о себе большой деревне.

Но однажды, в новогодний вечер, в наш клуб явилась целая толпа незнакомого народа в валенках, вывернутых полушубках, с коровьими боталами в руках. Кто это был, узнать было невозможно, потому что вместо лиц у них были решета с намалеванными углем глазами, носами и ртами… Ряженые пошли плясать и петь замогильными голосами матерные частушки. Веселуха была знатная… Потом эта толпа свалила…

И все говорили, что это приходили чудить степановские да започаевцы…

– И не лень им было в новогоднюю ночь переться по снегу за три километра…

Започаевские тоже были нашими. Эта деревня, устоявшая при затоплении водохранилища, была побольше Степанова. Но вот беда, дороги к ним, как и в Степанове, были затоплены. Понятно, что и все остальные блага цивилизации: электричество, телефон и снабжение до них не добрались. А может и не пытались, поскольку сами жители полузатопленных деревень особо благ этих и не добивались…

Ребята еще рождались в Започаевке. И вместе со степановскими они ходили учиться в нашу начальную школу…

И вот в этот первый мой отпуск я решил пойти порыбачить к Вихреву дяде Леше, который давно распихал по городам ребятишек и жил в тишине, как у Пушкина, со своей старухой. Он когда-то дружил с моим отцом, и эта дружба по наследству передалась мне.

…Пока я ехал и шел в свой первый отпуск, день потихоньку скончался.

Уломку переходил уже в сумерках. Я остановился посредине реки и прислушался.

Тишина была оглушительная. Над головой торжественно сияли звезды, крупные и яркие, каких не увидишь в городе. Мороз выстаивался, крепчал, и мне показалось, что звезды с тихим шелестом осыпают на землю иней.

Но тут тишина была нарушена тонким жалобным воем со стороны мельничного омута. Этот тоскливый плач повторился, к нему добавился другой, третий, и вот уже целый хор, переливаясь и распадаясь, то снова звучащий в унисон, заставил сжаться сердце. Страх покатился по загривку, по спине, ушел в ноги, которые в миг предательски ослабли…

– Волки!

До них было каких-то триста-четыреста метров.

– Это все те же разбойники с Кащеева логова! – Прошлое возвращалось ко мне реальностью. – Везет же мне на встречи с этими злодеями. Может, кто-то из них носит под кожей мою картечь… Теперь они решили со мной поквитаться.

Я преодолел себя, стряхнул оцепенение и быстро влетел в береговую кручу, пересек мертвое Заречье, перелесок…

Передо мной на фоне тускло светящегося неба чернели вдали постройки Степанова.

Тут на небо выкатилась сияющая луна – волчье солнце – и залила округу холодным мертвенным светом.

До Степанова было не более километра. Я прибавил ходу. Снег под моими валенками не скрипел уже, а визжал, оглашая всю Вселенную.

Я подумал, что волки уже слышат меня и, прекратив спевку, спешат на звуки моих шагов.

Я побежал по тропинке в снегу. По ней дней несколько никто не ходил, поэтому я часто оступался и едва не падал.

– Сходил в отпуск, дурачок! – билось у меня в голове. – Сидел бы дома в городе у теплой батареи…

Не добежав до деревни метров двести, я сбавил ход и обернулся. На белом экране снегов едва темнела тропа, по которой я бежал. Все остальное было идеально бело и свежо. Волчьей стаи в этих выбеленных луной снегах не было. Я успокоился и сбавил шаг.

Но в тот же миг сквозь скрип снега я снова услыхал вынимающий душу вой голодных волков. Они переместились с мельничного омута ниже по течению туда, где я переходил реку…

Но на этот раз я быстро унял страх. Спасительная деревня была рядом.

Скоро я вошел в Степаново, пробрался мимо мрачных бесхозных хоромин и радостно побежал на угор к дому Вихревых…

Рыбацкое подворье встретило меня пугающей тишиной. Не стучал движок генератора, окна вихревского дома были темны, и хозяйская собака Кукла не встречала меня лаем.

Я взбежал на неразметенное от снега крыльцо и взялся за кольцо. Но меня остановил массивный круглый замок.

На всем подворье не было ни единого следа, ни у двора, ни у ледника, тропинка к бане тоже была заметена.

Только тут понял, что деревня безлюдна.

На всякий случай я постучал в дверь.

– Эй, хозяева? Есть хоть кто-нибудь?

В ответ мне была тишина. И только со стороны Уломки вновь раздался протяжный вой голодных волков.

Я был один в этом бесконечном грозном мире сияющих звезд, холодного бездонного космоса. Маленький, тщедушный, жалкий, в котором крошечным пульсаром билось сердце, гоняя по жилам эту непонятно зачем дарованную телу загадочную жизнь, которая была дорога лишь мне да нескольким близким мне людям…

– Где хозяева? – недоумевал я. – Ведь они жили здесь безвылазно. По крайней мере, кто-то один: или дядя Леша, или тетка Маня оставался на хозяйстве…

– А может быть, сдали корову и теперь на свободе ездят по гостям? Может, они уехали в Почаевку? – обрадовался я догадке.

Я вернулся на тропу. С угора хорошо была видна лежащая на берегу у слияния рек последняя здешняя деревня Почаевка. За ней, насколько видит глаз, темнели сумрачные леса.

Ни единый огонек не светился в той деревне. Только луна, забравшаяся уже высоко на небосклон, отражалась в окне крайнего дома, отчего картина погруженной во мрак деревни казалась еще мрачней.

– Спят они, что ли? Дрыхнут! А человек пропадает…

И тут я явственно ощутил, что могу вот так запросто пропасть в этих снегах. И назавтра только взрытый снег да кровавые следы на нем расскажут миру о произошедшей ночью трагедии.

В это время на противоположном краю Степанова подали голос мои преследователи. Они не спешили, они шли по моим следам с остановками и спевками. Наверное, они были уверены, что я от них никуда не денусь…

– Не достанете, серая свора! – встрепенулся я. – Меня так просто не возьмешь!

Я бросился под угор, рассчитывая, что бани в деревнях не закрывают. Снег здесь был глубже, чем на тропе, но я, взрывая его, как конь, быстро добежал до черневшей под угором приземистой бани. Закопченные двери ее были покрыты инеем и слегка приоткрыты.

– Ура! Я спасен. – Я отжал замерзшие двери и протиснулся в предбанник, пропахший дымом и березовыми вениками.

В предбаннике было холодно, но не теплее было и в самой бане.

– Скорее всего, мне придется тут ночевать. Но на таком холоде можно к утру окочуриться, – размышлял я, торопливо отыскивая в темноте спички, растопку и дрова.

Спички были в кармане. Свои. Я нащупал рядом с каменкой бересту, потом огарок свечи на подоконнике. Я чиркнул спичкой, по закопченным стенам бестолково заметалась моя длиннорукая тень.

Я заглянул в котел, вмазанный в каменку. В нем на донышке блестело зеркальце застывшей воды, с вмерзшим в него березовым листом.

А вот дров в топке не было. Одни подернутые холодным пеплом угли.

…Теперь нужно было поискать возле бани поленницу с дровами, набрать дров, потом, лежа на полу, истопить баню, выпустив дым через двери, потом поплотнее закрыть двери предбанника, чтобы обезопасить себя ночью от вторжения голодной стаи.

Я только наклонился к окошку, чтобы взять огарок свечи, как рядом с рукой, отделяемый только хрупким стеклом, возник волчий оскал. Я слышал даже, как щелкнули хищные клыки…

– Обложили, гады! – Тошнота подкатила к горлу. Я невольно опустился на лавку.

Свеча, догорев, потухла. В окошко виден был осиянный луной заснеженный угор, по которому возбужденно кружила волчья стая.

– Попал! Влип! – сказал я сам себе. – Неужели вот здесь, в этой замерзшей деревне, придется расстаться мне со своей юной, полной надежд и планов жизнью…

Слезы выступили у меня на глазах.

Я буквально почувствовал, как волчьи челюсти с хрустом ломают мне шейные позвонки, рвут горло, орошая алой горячей кровью снег…

– Я не дамся вам, сволочи! Сейчас вы у меня попляшете! – Меня буквально подкинуло с лавки желание дать сражение этой кровавой банде.

– Сейчас, сейчас, – повторял я как заклинание… – Сейчас я вам устрою…

Я нашарил у каменки кочергу, обмотал ее куском бересты и выбрался в предбанник.

Береста затрещала и вспыхнула от прикосновения горящей спички. Ударом ноги я распахнул дверь и выскочил наружу, размахивая своим сверкающим и чадящим оружием.

Волки отпрянули от бани на безопасное расстояние и напряглись в ожидании, пожирая меня глазами, в которых отражался мой крохотный спасительный огонек.

Ее было совсем мало, этой спасительной бересты, стремительно пожираемой огнем.

Но мне хватило этого, чтобы увидеть стоящую у дощатой стены предбанника маленькую поленницу.

Одной рукой я держал свой факел, а другой забрасывал внутрь предбанника дрова.

Береста на кочерге сгорела мгновенно, волки сразу же двинулись в мою сторону. Но я уже заскочил в баню и захлопнул двери…

Я был спасен.

…Дров было немного, всего семь березовых полешек, но их должно было хватить, чтобы согреть каменку и тесное банное пространство.

Я лег на пол, сложил дрова в топку и запалил их. Веселый огонек прижился на поленьях, набрал силу, весело запотрескивал. Скоро дым заполнил все нутро бани. Пришлось открыть двери в предбанник, а из предбанника в студеную, полную смертельной опасности ночь.

Уже не опасаясь, я выглянул на волю. Похоже, волки теряли ко мне интерес. Они поднялись в деревню и, сев на угоре, славили тоскливым воем свое солнце.

Я тоже стал терять к ним интерес, страхи мои улеглись, жизненные просторы снова распахнулись, и я лег перед топкой на пол бани, наслаждаясь разливающимся теплом.

…Я уже парился в этой бане с дядей Лешей Вихревым, когда года два назад приезжал к нему на рыбалку.

Был конец апреля. Над Степановым бесконечными клиньями тянулись на Север гуси и утки, в разливах Почаевки, прямо за двором Вихрева, буйствовали лягушачьи хоры. А поднятая прибылой водой полёва буквально кишела заходящей на нерест рыбой.

Вечером мы столкнули в залив деревянную весельную лодку, я сел на весла, а дядя Леша распустил за кормой ботальную сеть. Сетка была старой, рваной, и перекрыли мы ей всего-навсего метров двадцать. Дядя Леша взял в руки ботало и всего несколько раз бухнул им в заливе. В сумеречном свете видно было, как неистово заплясали поплавки нашей сетки. Мы вытащили кол и стали выбирать в лодку сеть. Она была полна рыбой настолько, что наша лодка едва не пошла ко дну.

Мы тогда, едва выпутав из сетки попавшую рыбу и отдав ее на попечение тетки Маши, устремились с дядей Лешей в баню, пышущую под угором паром и жаром.

У Вихрева на груди был темно-коричневый клин. И руки его тоже были калены морозами и ветрами. Дядя Леша никогда не носил рукавиц и не имел привычки застегивать ворот. Так что руки его, грудь были подставлены ветрам и стужам. Вот это была закалка.

Мы шагнули в жаркую истому бани.

Каменка исходила малиновым светом, настолько были раскалены камни. Дядя Леша загнал меня на полок первым, а сам стал бросать на камни воду. Каменка ахала, взрывалась с треском, нагнетая в бане нестерпимый жар. Я считал себя завзятым парильщиком и в своей городской бане мог пересидеть в парилке любого.

Я был уверен, что стерплю и этот жар. Но дядя Леша прижал меня к стене так, что я не мог шевелиться, и принялся охаживать меня и себя веником.

Это была катастрофа. Теряя всякое достоинство и уважение к себе, я взвыл, скатился на пол и пополз к двери, чтобы поймать глоток свежего воздуха.

Дядя Леша долго еще охаживал себя веником, кидал воду на каменку, снова истязался на полке, пока, наконец, не вывалился, красный как рак, в предбанник.

– В бане веник командир, всех побил и царю не спустил… – сказал он бодро, поправляя фитиль в керосиновом фонаре.

Вихреву было уже за пятьдесят, но вся стать в нем была молодецкой, широкие плечи, мускулистые руки, пресс, как будто он качался каждый день. А вот спина, ноги его были покрыты рваными, давно зарубцевавшимися ранами…

– Что это? – спросил я его несмело.

– Немцы оставили память, – отвечал он нехотя. – Собаками травили…

– Как так? – удивился я.

– Как-нибудь расскажу, не люблю я ворошить прошлое, – сказал он и замер на лавке, опустив плечи…

– Так нельзя, – возразил я. – Нельзя забывать прошлое, хотя бы затем, чтобы оно не вернулось, – сказал я дежурные в этих случаях фразы, но Вихрев воспринял их как откровение.

– Ладно, пойдем в дом, выпьем после бани пуншику и расскажу… Никому не рассказывал, а тебе расскажу.

…Дрова скоро прогорели. Какое-то время угли еще освещали призрачным мерцающим светом угол бани, но скоро и они подернулись пеплом.

Я потрогал камни. Они были холодны, но я знал, что спустя время они прогреются и отдадут в банное нутро свое тепло, что я смогу дождаться здесь утра. Можно было, не опасаясь угара, закрывать двери.

Я выглянул из предбанника на волю. Моих преследователей уже не было. Но вой их доносился уже со стороны Почаевки. Они могли вернуться в любой момент. Волки не привыкли оставлять добычу и будут преследовать и добирать ее до конца.

Но мне они были уже не страшны. Настанет утро, и будет ясно, что делать дальше. Я смел старым веником с полка сажу, забрался на него и растянулся, сунув под голову тощий рюкзак. Волнения и страхи отступили, напряжение ушло, голова моя закружилась, и я провалился в тягучий омутный сон. Время от времени я просыпался, и затуманенный взгляд мой находил в банном окошке волчьи морды. Они выглядывали меня в сумраке бани…

Но я снова проваливался в сон…

Я проснулся, когда было светло, а в банное окно проникали лучи низкого солнца. И тотчас в груди моей закипело радостью и восторгом, как будто не было ночных кошмаров, как будто бы моя жизнь не висела на волоске…

Я вылез из бани, все еще сохранившей остатки тепла, умылся снегом, потянулся счастливый, оглядывая мир, залитый солнцем… Я подумал, что волки, оставшись без ужина, отлеживались, должно быть, сейчас в своем логове где-нибудь в лесной глуши.

Можно было смело вернуться в свою большую деревню на теплую печь к тетке Сане. Но таинственное исчезновение жителей Степанова удерживало меня.

Еще прошлой весной дядя Леша наказывал мне:

– Приходи к нам или приезжай лодкой, в любое время мы тут… Поговорим.

В тот раз мы проговорили с ним всю ночь. Вернее, говорил Алексей Вихрев, а я слушал.

– Нас разбили в самом начале войны. Числа двадцать пятого. Линии фронта уже не было. По дорогам, по полям шла бесчисленно потерявшая строй и командиров отступающая пехота…

Мы везли в полуторке раненых. И тут начался налет. От самолетов небо было черно. Помню вой пикирующего бомбардировщика. Потом, как в замедленном кино, взлетает на воздух идущая впереди машина, летят доски, колеса и почему-то гробы… Красные гробы. Видимо, кого-то из командующего состава нужно было захоронить…

…Мы сидели за деревянным, выскобленным добела столом под керосиновой семилинейной лампой. На столе на доске лежал развернутый рыбник с судаком. Тихо попискивал остывающий самовар.

Сквозь окна доносился с заливов неумолчный торжествующий любовный гул нерестящихся лягушек, гнездящихся уток и куликов, токующих тетеревов и глухарей…

В протоках гулко бились в любовной страсти гигантские щуки, приплывшие сюда для продолжения рода из потаенных глубин водохранилища. Весь этот подлунный мир ликовал и заходился в любовной страсти.

– Я очнулся от удара, – рассказывал Вихрев. – Надо мной стояли два немца и, видимо, совещались, смогу ли я встать и идти или меня проще дострелить…

Желание жить пересилило мою слабость. Я стал подниматься, хотя голову мою сильно обносило. Наша машина лежала в кювете. Двое других немцев добивали штыками раненых. Контуженого шофера подняли за шиворот и пинком направили в мою сторону. По всему полю, взрытому бомбами, шли цепью немцы и деловито сортировали убитых, раненых с уцелевшими. То тут, то там хлопали одиночные выстрелы, это добивали, как я понял, не способных передвигаться. Это был плен.

…Я уже пожалел, что вывел дядю Лешу на эти откровения. Так не совместимы были ужасы пережитой им войны с радостным ликованием весеннего мира.

Однако Вихрев уже втянулся в мрачные воспоминания.

– Скоро они согнали собранных на поле красноармейцев в одно место, – говорил он хрипло. – Нас построили в колонны и погнали на Запад.

К ночи мы пришли в поле, на котором стояли столбы, обнесенные колючей проволокой, и караульные вышки с прожекторами.

Нас загнали в это огороженное колючкой пространство и замкнули ворота. Мы уснули вповалку друг на друге, поскольку силы у всех были на исходе. Многие были контужены, как я, многие ранены…

Ночью нас разбудили пулеметные очереди и предсмертные крики раненых. Немцы били по нам из пулеметов, заметив малейшее движение среди пленных.

Утром ворота полевого лагеря распахнулись, въехала грузовая машина и высыпала на землю кучу грязных корнеплодов. Потом из другой машины с цистерной были заполнены водой из шланга несколько разрезанных вдоль железных бочек из-под горючего.

Нас мучили жажда и голод. Пришлось вставать на колени и пить из этих, воняющих бензином корыт. Вместо еды был только привезенный грязный турнепс, выращиваемый в колхозах на корм скоту.

Скоро приехало, как мы поняли, начальство и с ним крытая машина с солдатами и собаками. Нас подняли, построили и приказали раздеться догола. Толстый немец в форме, видимо, главный у них, пошел вдоль строя, палкой показывая на слабых и калечных. Этих несчастных вытаскивали, отводили в сторону к большой яме и тут же убивали выстрелом в затылок. Скоро яма заполнилась трупами. Привезли лопаты и заставили нас закопать эту ужасную братскую могилу. Я видел, сверху лежал водитель нашего газика из санитарного батальона… Беленький такой паренек. Пуля через затылок вышла у него через глаз. А второй глядел в небо, словно разглядывал там что-то нам недоступное. Ему было, как и мне, девятнадцать лет…

– Не видать тебя, думаю, парень, мамке с батькой… Не видать. А вот что нам предстоит еще перенести?

В ворота заехала машина с брандспойтом, окатила водой и погнали нас голых за ворота на тракт.

По дороге ехали в машинах и на мотоциклах немцы, они показывали на нас пальцами, фотографировали и ухохатывались…

– Русишь золдатен, гуд зольдатен! – кричали они и показывали пальцами на нас.

Это был край унижения. В груди у меня рождалось чувство сродни бешенству: желание броситься на конвоиров и зубами перегрызать им глотки.

И только остатки здравого смысла удерживали от верной смерти, которая ждала тебя при первом движении в сторону.

Помню, я шел и скрипел от ярости зубами так, что они крошились в песок…

– Веселитесь, гады, – твердил я себе. – Еще не вечер. Мы еще поднимемся и пересчитаем ваши зубы.

К обеду нас пригнали на железнодорожную станцию, где уже стояли телячьи вагоны. И так, голых, они стали загонять нас в вагоны, набивая битком, так что в них можно было только стоять.

Я понял, они унижали нас, чтобы сломать человеческую гордость и превратить в рабов там, в культурной и цивилизованной Европе.

Мы ехали ухоженной Европой, которая не знала войны, какая пришла в Россию. Ехали, как оскопленный рабочий скот. В городах Германии поезд останавливался, перрон оцепляли и выгоняли нас на волю под аплодисменты, радостные крики и смех горожан.

Столько лет прошло, а ни раны, ни ужасы войны, ни горы трупов, ни смерть товарищей, которых на моих глазах разрывало на части, не бередят душу воспоминаниями так, как это унижение. У меня и сейчас сводит лопатки, когда вспоминаю эти немецкие перроны, аплодисменты и хохот обывателей…

Мы укладывались уже засветло. Прежде вышли на крыльцо. Мир был свеж и торжественен. Уставшие от любовного безумия заливы за Вихревским двором угомонились, наконец, и набухали исторгнутыми семенами жизни…

В этом умиротворении и торжестве жизненной правды душа уже не принимала даже мысли о войне и насилии.

– Потом договорим, – сказал Вихрев, – как приедешь. Тяжело ворошить прошлое. А главное ты знаешь: мы победили. Мы прошли своими сапогами по дорогам самодовольной Германии. Мы начистили им обличье и зубы пересчитали…

Вместе с солнцем из-за лесных кряжей выкатилось как будто само колесо времени, и покатилось, соря огненными брызгами, в небесную гору зенита.

…Я поднялся в деревню, обошел снова подворье Вихревых, постучал кольцом в дверь, не ожидая ответа. Похоже, хозяева оставили дом уже недели две. И похоже, оставили надолго, сведя со двора всю живность.

Я уже собирался вернуться в большую деревню к тетушке Поле, как вдруг увидел, что крайний дом в Почаевке обитаем. Над трубой его играло теплое марево, указывая на то, что печь утром топили и недавно скрыли. Я стал вглядываться в заснеженные заулки домов и тут увидел, что в крайней обитаемой избе кто-то открывает дверь. На крыльцо выбрался человек, и тут я увидел огненную вспышку, вслед за ней облачко дыма и, спустя мгновение, из Почаевки прилетел выстрел.

– Бах! – грохнуло в Почаевке, и звук выстрела понесся в сторону темного бора, шарахнулся о стену его, вернулся, ударился в стену ельника за вихревским двором и полетел на другой берег большой реки, чтобы уже потерявшим задор и энергию выстрела упасть к подножию степановского угора.

Я взбодрился и с радостным ожиданием стал наблюдать за человеком, заявившим о себе столь громогласно. Видно было, что он, спустившись с крыльца, замешкался ненадолго и двинулся к застывшей реке по направлению к Степанову.

Человек шел на лыжах. Скоро я уже различал и ружье за его плечами, и рюкзак. Человек спустился в русло и скоро стал подниматься в степановский угор. Я уже собрался побежать ему навстречу, но какое-то несоответствие в образе этого человека с моими ожиданиями остановило меня. Я вгляделся попристальнее и понял, что это… Это была женщина…

Да, да… Женщина. Причем не старая, не развалина какая-то, какие, обычно обитают в таких вот доживающих свой век деревеньках, а молодая, с пружинистым шагом, стройной фигурой, которую не могли скрыть ни фуфайка с повязанным поверх ее полушалком, ни валенки, ни ватные штаны…

Кто же это мог быть? Я знал почти всех жителей и Степанова и Почаевки, особенно молодых, которые учились когда-то вместе со мной в деревенской школе. Но деревенская молодежь давно уже покинула родные избы, которые даже электрической лампочки не знали, уехала в города, казалось бы, безвозвратно.

И вот на тебе, молодуха в Почаевке!

Молодуха тем временем подъехала ко мне, поправила ружейный ремень на плече и оплеснула меня ироничным взглядом, даже не удивившись нисколько.

– Что, парень, заблудился, что ли?

– Здравствуйте! – отвечал я неуверенно, разглядывая лыжницу. Похоже, я ее не знал. – В гости вот шел к Вихревым, да чуть волкам в зубы не угодил… В бане ночь коротал.

– Повезло, – сказала лыжница. – А мог бы и не выжить тут. Вихревы вон уехали… У них волки сначала собаку задрали, а потом корову зарезали прямо в хлеву, пока они в город ездили. Крыша у них драночная была, старая. Бросили все и в город переселились до весны. Правда, тетя Маша хворает сильно. Не знаю, даже поправится ли…

– А что с ней? – с тревогой спросил я.

– Говорят, худая болезнь, от которой спасенья нет…

– Беда, – сказал я горько. – Замечательная женщина. Дядьке Леше настоящая подруга боевая. А вы-то как тут с волками? – спросил я, все более поражаясь незнакомке.

– Когда воюю, когда мирно живем, – отвечала она без всякой бравады. – Утром в окно выгляну – сидят. Меня караулят. А больше некого. Я одна на всю Почаевку. Ни собаки, ни кошки… Беру дробовик, шарахну прямо из дверей, прогоню эту свору, а к вечеру опять придут… Усядутся, в окошки мои заглядывают… Скучно им в лесу-то.

Этот рассказ так меня захватил, что я даже покраснел от накатившего восторга. Вот это был бы материал для газеты! Вот это был бы очерк!

– Пригласите меня в гости! – проговорил я, волнуясь. – Очень мне ваша история интересна.

Она оценивающе взглянула на меня, но ответила не сразу.

– Надо пару зайчишек подстрелить. – Она снова поглядела на меня так, что у меня жарко загорелись уши. – А то чем буду гостя-то кормить?

– Да я не голоден совсем, – соврал я.

– Ладно, – решительно сказала молодуха. – Беги пока в дом, там не закрыто, поверни кольцо и откроется. Самовар горячий. Пироги под холстиной… Я скоро буду.

– Скажите, как хоть вас именовать? Я вас почему-то не знаю.

– А я вот тебя знаю. Ты нашего учителя сынок. Хороший был человек. И с тобой мы встречались. Один раз целый день пасли вместе овец.

И тут меня словно пронзило молнией. Я вспыхнул.

– Вот как? А вы не внучка ли Костыгова тогда? – догадался я. – Мельника?

– Внучка, – засмеялась она. – Снандульей звать… А по-простому Надей… Ну, пока!

Молодуха покатилась через деревню в перелесок, а я через залив двинулся в Почаевку, вспоминая эту неожиданно явившуюся из детства девчонку, в которую я, как мне тогда показалось, влюбился с первого взгляда.

Я ее не видел больше ни разу, хотя слыхать о ней слыхал. Тем более имя у нее было непривычным для слуха. Деревенские старухи частенько вспоминали Гришу Мельника, который не уехал из-за подтопления, а остался жить на мельнице со своей внучкой Надюшкой, Снандульей, по-настоящему.

Родителей у внучки не было. Дочка Гришина принесла, как у нас говорят, дитё в подоле из города, где работала на фабрике. Принесла да недолго и пожила. Однажды по весне переходила по распадавшемуся льду большую реку, да и пропала. То ли утонула, то ли ушла искать лучшей доли. Неизвестно. Больше ее никто не видел. А вот внучку на какое-то время забирала родня отцова в город, а потом она будто бы возвращалась…

Гриша Мельник жил бобылем. Старуха-то у него давно убралась в мир иной. Как они жили, никто не ведал. Мельница была в лесу, прибылая вода скрыла все дороги и подъезды к ней. Только летом можно было на лодке доплыть да зимами по льду добрести.

Мельник был хром. Первый раз я увидел его в бору. Мне было тогда лет двенадцать. Я собирал чернику. Корзинка моя была уже почти полна, и я уже выглядывал среди сосен тропу, которая привела бы меня к речному броду, чтобы бежать домой. Но, видимо, увлекся, забрался далеко и потерял направление.

И тут я явственно услышал скрип, словно кто-то шел по бору в сапогах со скрипом… Я на всякий случай приготовился прыснуть в лес. Некому было ходить тут по нашему бору в форситовых сапогах со скрипом.

Но скрип продолжался, и я вспомнил некстати сказку-страшилку:

Страх закрался в мою душу, но тут, в прогале сосен, показалось настоящее чудо лесное. Леший! У него была клочковатая до пояса борода, густые нечесаные волосы до плеч, из которых сверкали настороженно голубые глаза.

Одна нога у него была настоящая, обутая в сапог, а другая – деревянная. И при каждом движении она издавала скрип.

Я остолбенел. Это диво лесное несло на плече длинную косу, железное полотно которой было замотано в грязную тряпицу.

Лесное диво тоже остановилось и молча разглядывало меня.

– Ты, ты кто? – заикаясь спросил я.

– Я не смерть твоя! – так же скрипуче захохотало это диво.

Я обмер, но совладал с собой и не бросился в бега.

– Ладно, не бойся! – сказало диво, оборвав смех. – Мельник я. Дядя Гриша. Батьке своему поклон от меня передай. Помню его. Добрый человек был. Редкий.

…Скоро я уже был в Почаевке. Дом моей хозяйки не был обшит, бревна от ветров и времени были в темной окалине, но всем своим видом внушали основательность и кондовую крепость.

Верно, прежний его хозяин и строитель придирчиво отбирал в беломошных борах тонкослойные смоляные сосны, которые способны простоять под ударами непогод не одно столетие…

Заулок у дома был густо прошит волчьими стежками. Эти серые разбойники, было видно по следам, и вправду чувствовали себя настолько вольно, что подходили к самым стенам избы и вставали на задние лапы, заглядывая в окна.

Я взбежал в крыльцо, повернул кольцо щеколды, нашарил в сенях двери, обитые войлоком, и оказался в теплой утробе избы, пропахшей щами, пирогами, каленой глиной русской печи и еще чем-то неуловимо домашним, делающим тебя уверенным в собственной безопасности.

Я скинул полушубок, валенки, уселся за стол и с аппетитом принялся за пирог и чай…

Но едва я насытился, как меня охватила непреодолимая дрема. Я с трудом взобрался на печь и там, на горячем ее ложе, уснул поверх фуфаек, подложив под голову валенок. Затухающее мое сознание зафиксировало еще два далеких выстрела, прозвучавших почти один по-за другим…

И еще я успел подумать, что вряд ли дядя Леша Вихрев, прошедший войну и немецкие лагеря, уехал бы из деревни, забоявшись волков…

Однажды он рассказывал мне о своей встрече с немцами, которых привезли к нему егери с просьбой отвести их на глухариный ток.

…Иностранцев было двое. Лерхен – рыжий, метра под два гигант лет тридцати пяти, по фигуре и повадкам человек тренированный, и его напарник Курт – двадцатипятилетний спортивного телосложения молодой человек.

Лерхен плохо, но что-то понимал по-русски, что-то говорил…

На ток выходили с вечера. Вихрев одел длинные бродовые сапоги с мягкими фланелевыми портянками, свитер, поверх его легкую теплую фуфайку. У немцев было прекрасное вооружение и снаряжение, но фирменная охотничья одежда, состоящая из кожаных курток и коротких кожаных брюк с сапогами, привели его в недоумение. Пришлось собирать амуницию на месте, переодевать немецких охотников.

– Нужно будет довольно долго идти по тайге, – предупредил Алексей. – Поэтому одежда должна быть соответствующая задаче. Такие штаны у нас даже летом на танцы не оденешь – комары сожрут.

– Сколько нужно идти? – уточнил Лерхен.

– Я обычно прохожу это расстояние за два часа. С вами мы пройдем его, – Алексей еще раз оценивающе оглядел гостей. – С вами – часа за четыре, пять…

Этот оценивающий взгляд не ускользнул от внимания Лерхена. Он в свою очередь критически глянул на поджарую фигуру Вихрева и заявил:

– Мы тоже пройдем за два. Курт – чемпион земли Северный Рейн Вестфалия по бегу, я – бывший капрал австрийской армии. Нам знакомы большие нагрузки, – сказал самоуверенно Лерхен.

Курт улыбался и согласно кивал головой.

– А я бывший сержант Красной Армии, – набычился Вихрев. – За два так за два…

На глухариную охоту выходили с вечера. Тайга начиналась сразу за речкой. На западе ярко догорал закат, погода обещала выдаться ясной с морозным утренником. Поэтому лыжи были совершенно лишними. Можно было по насту легко скрадывать дичь и по насту же успеть вернуться в город.

Вихрев шел впереди, прокладывая дорогу. Шел легко и ходко, хотя растаявший за день снег держал уже плохо, и временами он проваливался едва ли не до пояса. У немцев, особенно у грузного Лерхена, скорость в сравнении с Алексеем была значительно ниже. Они то и дело натыкались на деревья, путались в зарослях, долго выбирались из снежного плена, когда проваливались сквозь наст. Приходилось все время притормаживать, дожидаться гостей.

Скоро совсем стемнело, на небе высыпали крупные звезды, подморозило, и снег стал держать увереннее. Однако они шли уже два часа, а до тока оставалось еще столько же. Видно было, что немецкие друзья изрядно устали.

Алексей решил сделать короткий привал. Он быстро наломал лапника и бросил его к сосне, чтобы можно было сидеть. Немцы с благодарным молчанием приняли приглашение к отдыху. Над тайгой поднялась луна, огромная, словно медный начищенный поднос, она поднялась над вершинами сосен и зависла, словно живое существо, разглядывающее свои владения.

Трое охотников у костра привлекли было ее внимание, но скоро они наскучили ей, и медный поднос луны покатился дальше в темное, освещенное лишь россыпями звезд поднебесье. Алексей прислушался. Удивительно, но тайга словно вымерла.

Не было слышно ни единой птицы, ни бормотания косачей, ни пересвиста рябчиков. Глухари, точившие без устали свои древние песни, словно растворились бесследно. Вихрев глянул на луну и все понял.

На сияющем ослепительно лунном диске образовалась сначала темная точка, которая на глазах стала стремительно расти, и скоро лунный лик скрылся за непроницаемой пеленой мрачной тучи, сразу же накрывшей весь мир. Почти тотчас пошел крупный дождь. Первый дождь наступившей разом весны. Немцы озабоченно посмотрели на проводника.

– Весна да осень, на дню перемен восемь, – сказал он скорее сам себе, потому что немцы из этой сложной конструкции поговорки вряд ли что поняли.

– Дождь может продлиться долго, но может скоро кончиться. Угадать трудно, – попытался он разъяснить немецким охотникам ситуацию.

– Нужно или идти вперед, или возвращаться.

– Нет, мы готовы принять эти экстремальные условия, – возразил тотчас Лерхен. Курт согласно кивал головой.

– Тогда идем, не теряя времени, – поднялся Алексей.

И они снова тронулись в путь. Идти становились труднее с каждый шагом. Резко сгустилась тьма, хорошо еще белый снег отсвечивал, и охотники ориентировались меж деревьев. Но дождь, усиливавшийся с каждой минутой, превратил еще полчаса назад державший худо-бедно человека наст в сплошную кашу, которая тут же проваливалась, едва человек становил на нее ногу.

Алексей, разогнув броды, словно трактор прокладывал в снежной целине дорогу. Немцы натужно пыхтели сзади. За час прошли с километр. По расчетам до глухариного тока оставалось при таких темпах часа два ходьбы, но немцы, похоже, совсем обессилели.

Лерхен дышал с хриплым присвистом и что-то бормотал себе под нос. Вихрев решительно взял у него ружье и рюкзак. Снова, как бульдозер, принялся прокладывать путь в снежной каше. Скоро дождь промочил его насквозь, в сапогах тоже хлюпала вода, одну низинку пришлось преодолевать едва ли не вплавь.

От Вихрева густо валил пар. Наверное, так же парили и его попутчики, но в темноте этого не было видно. Лишь слышно было, как с языка Лерхена срываются проклятия. Скоро начал тяжело дышать и Курт, вторя проклятия в унисон Лерхену.

– О, майн гот! – услышал Вихрев мольбу за спиной. – Нужен привал! Капут!

– Нельзя останавливаться! Нельзя садиться в снег, – начал горячо возражать Алексей. – Тогда будет настоящий капут. Я бы сказал по-русски, но при гостях нельзя.

Но Лерхен уже лежал спиной на снегу, из-под которого проступала ледяная вода.

– Скажи, Алексей, что будет. По-русский скажи, – стонал Лерхен. Алексей увидел, что и Курт опускается рядом с Лерхеном в снег.

– Если хочешь, то по-русски это называется полный… кирдык! А ну, вставайте, кипит твое молоко на моей керосинке! – заорал Алексей на всю тайгу.

Крепкие русские выражения, кажется, подействовали. Немцы начали нехотя подниматься. Вихрев отобрал ружье и рюкзак у Курта, и, сгибаясь под тяжестью трех ружей и трех рюкзаков, снова врезался в снежную целину.

А немцы пыхтели сзади, повторяя, как заклинание:

– Полный кирдык! Полный кирдык!

Как ни тяжело было Алексею, но все же он расхохотался.

…Потребовалось еще часа полтора, чтобы добраться до тока. Вихрев быстро нарубил лапника, набросав его толстым слоем на снег, навалил сушняка, запалил костер, повесив над ним сразу два котелка: один для чая, другой для кулеша. Пока закипала вода, заставил немцев снять с себя всю одежду и развесить ее на вешалах. Сушить пришлось все, вплоть до кальсон. Когда закипел на костре кулеш из крупы и тушенки, бивуак уже был полностью обустроен.

Голый русский сержант носился, как призрак вокруг костра, наливая горячий кулеш в кружки и готовя таежный чай, большая половина которого состояла из чистейшего спирта.

– Что это? – со страхом спрашивал Лерхен, держа дрожащими руками предложенную кружку.

– Пей! Это русский пунш!

С первого глотка Лерхена перекосило.

– Не могу!

– Пей, Лерхен, одним махом. Пей, а то погибнешь здесь, в тайге. И ты, Курт, пей! Мне не вынести вас!

Немцы выпили эту адскую смесь и замерли в ожидании результата. Первым пришел в себя Лерхен:

– Алексей, почему елки качаются? Ветра нет.

После пунша Алексей напоил любителей русского экстрима горячим кулешом, заставил одеть просохшую одежду, и уложил их на лапник, укрыв сверху предусмотрительно захваченным с собой брезентом. Через пять минут измученные гости уже храпели. Алексей усмехнулся и принялся хлопотать по хозяйству, поправил костер, не спеша попил кулеша, чая, проверил снаряжение.

Дождь прекратился. Часа через полтора уже нужно было выступать к току. Алексей натянул на себя горячую одежду и тоже нырнул под брезент. Рядом с ним мирно похрапывали люди, чьи отцы пришли в сорок первом на нашу землю, стараясь огнем и железом подчинить себе волю русских людей.

И вот сейчас он лежит рядом под одним брезентом с наследниками бывших врагов, доверивших свои жизни человеку, которого его отцы пытались уничтожить и морально и физически. Алексей прислушался к своим чувствам и, кроме ответственности и сострадания к этим людям, привыкшим к комфорту и благам цивилизации, ничего в своем сердце не услышал.

Через час он уже был на ногах, готовил завтрак и чай, слушая рассветную тайгу. Дождя не было совсем, но небо все еще хмурилось, облака тяжелым покрывалом укутывали небо. Чуть забрезжили серые сумерки, когда он стал поднимать охотников.

До десятка глухарей уже токовали на болоте, вышаркивая свою любовную песню.

Курт и Лерхен, услыхав диковинную песню, преобразились. Азарт охотников заставил их подняться с нагретых постелей в холодное сумрачное утро. На скорую руку перекусили и опять тронулись в путь. До глухарей было минут двадцать напряженной ходьбы. Наконец, Вихрев, шедший впереди, замер, вслушиваясь в глухариную песню.

– Кечи, кечи, кечи… – выщелкивал глухарь первое колено своей песни, при котором охотнику полагалось стоять недвижимо, чтобы не выдать себя осторожной птице. Но вот глухарь начал вышаркивать второе колено, похожее на трение камня о камень – не зря, видимо, говорят, что птица эта пришла к нам из каменного века – и вновь русский охотник двинулся вперед. Пока выводит глухарь самозабвенно это колено, к нему можно хоть на танке подъезжать – не услышит.

Наконец, на фоне сереющего неба четко прорезался профиль первой птицы. Вихрев пропустил вперед Лерхена. Лерхен начинал подбираться на выстрел к таежной красивой птице, расправляющей на фоне утреннего неба тяжелые крылья и вытягивающей шею, увенчанную гордой головой на фоне утреннего неба. Грохнул выстрел. Глухарь встрепенулся и тяжело нырнул с ветки, распластав крылья. В то же мгновение крылья подхватили его и понесли в сторону сосновой гривы. Алексей, шедший сзади, поднял ружье и тут же лопнувший над болотом второй выстрел свалил огромную птицу на снег.

– Это полный кирдык! – возопил во все горло Лерхен, и Алексей подумал, что научил на свою голову немца ругаться, что теперь он будет к месту и не к месту применять эти неприличные слова в обиходе. – Вот, скажут, пообщался с русским, нахватался гадостей!

Следующим был Курт. Ему тоже с помощью Алексея удалось завалить глухаря, и оба они счастливые фотографировались с трофеями в уже набравшем силу рассвете.

Вихрев не стал бить птицу для себя. Лишние семь-восемь килограммов в рюкзаке были ни к чему.

И точно, тяжелые тучи заволокли небо, и снова пошел крупный прямой дождь, не оставляя надежды на ясную погоду.

– Алекс? – с надеждой спрашивал Лерхен. – Есть ли отсюда ближняя дорога?

– Увы, – отвечал расстроенный Алексей. – До ближайшей деревни десять километров, и этот путь, хочешь не хочешь, нам предстоит пройти.

И снова, прежде чем тронуться в обратный путь, отобедали, отчаевничали, просушились у костра. И снова Алексей встал впереди, пробивая дорогу к дому. Снег совсем уже размяк, превратившись в ледяную кашу, каждый шаг давался с трудом. За два часа пути они прошли не более двух километров.

Спутники были уже без сил. Пришлось останавливаться, палить костер, пить крепкий сладкий чай, сушиться… Еще через пару часов Лерхен начал падать. Вода была и сверху, и снизу. Вновь останавливались, сушились. На этом привале Курт и Лерхен вынули из рюкзаков трофейных глухарей и со слезами положили их под елку. Нести добычу более не было сил.

Скоро пришлось забрать у немецких охотников ружья, которые они тоже были готовы оставить в тайге. Потом пришел черед рюкзакам. Теперь немцы шли вперед, Алексей, навьюченный, словно верблюд, размеренно и, казалось, неустанно шел тяжелой поступью сзади.

И тут вспомнилось такое, отчего усталость, словно улетучилась. Бабка хранила в сундуке желтую вырезку из газеты и с нею три дедовых Георгиевских креста. Было это еще в Первую мировую войну. Войну с германцем, как говаривала бабка. В заметке той было написано, что разведчик Селиван Вихрев, возвращаясь с задания из тыла противника, обнаружил на поляне под стогом обедающих немцев числом в семь или восемь человек. Будучи человеком решительным и смелым, он вышел из леса и громким командным голосом отдал приказ:

– Первый взвод с правого, второй с левого фланга, окружай. При сопротивлении – стрелять на поражение.

А сам подошел к немцам, скомандовал «хенде хох!», спинал в кучу оружие, чтобы врагу не дотянуться до него было, и приказал одному из немцев обрезать у товарищей пуговицы со штанов. Так и привел в распоряжение своей части всех восьмерых или семерых. Те всю дорогу шли и держали руками штаны. Без штанов-то далеко не убежишь даже под страхом смерти…

…Прошли еще километра полтора. И снова немецкие охотники начали спотыкаться и падать со всего размаха прямо в воду. Ноги вовсе не держали их. И снова Алексей рубил лапник, валил сушняк, кипятил чай. До дому было уже недалеко. Однако немецкие охотники уже не в состоянии были подняться на ноги. Бедный австрийский капрал Лерхен вытащил из нагрудного кармана фотографию жены и, глядя на нее полными слез глазами, повторял: – О, моя Лизабет! Полный кирдык!

– Ждите меня здесь! Я скоро вернусь, – наказал им Вихрев и налегке отправился на шум большой реки, на которой уже началась ранняя навигация.

Немцы обморочно спали, когда сквозь мелколесье проломились сани, запряженные верным конем Вихрева.

Через час Алексей уже парил немцев в бане. Ухала каменка, ахал веник, рыдали и взвывали немецкие охотники, когда очередная порция пара упругой знойной волной окатывала тела, и начинал трудиться веник. Первым из бани вывалился Лерхен, но далеко уйти он не смог, Алексей вылил на голову его ведро ледяной воды.

– Полный кирдык! Австрийский капрал против русского сержанта – ничто. Я побежден, я раздавлен. Но я счастлив.

– Это ваши трофеи, – сказал Алексей, извлекая дома из мешка огромных птиц. – Жалко их было в тайге оставлять.

– Полный кирдык! – опять сказал Лерхен. Больше, видимо, у него слов не осталось.

Я проснулся от стука дверей. Вместе с хозяйкой в избу ввалились клубы морозного пара, в которых едва угадывался человек. За окнами уже начинали сереть сумерки. Короток день на Николу зимнего.

– Поспал? – весело спросила Снандулья, разматывая полушалок и снимая фуфайку. – Слезывай скорее, станем обедать.

Я спустил ноги с теплой печи в настуду, ворвавшуюся с улицы вместе с охотницей.

– С полем? – спросил я Снандулью.

– Я уж ошкурала двух на дворе. С вечера печь истоплю и в горшок. День-то и сыты.

Снандулья уже скинула за перегородкой ватные штаны, переоделась за ситцевой занавеской в горошковое платье с белым воротничком, причесалась и радостно порхала по избе. Теперь я увидел, что она была удивительно привлекательна, русые волосы были забраны в косу и красиво уложены вокруг головы, глаза ее загадочно сияли голубыми родниками в сумраке избы, платье при движении льнуло к ее упругой фигуре, а в вырезе платья белела маленькая чувственная грудь.

Я в ту пору был еще не женат, какого-то серьезного опыта в отношениях с противоположным полом не имел, и тут почувствовал, что при виде этой женщины под сердцем у меня зарождается какая-то сладкая тревога. Как будто я опрометчиво вступил на тонкий, опасный лед и зашел уже далеко, чтобы возвратиться назад.

Я умылся под рукомойником и сел за стол в ожидании хозяйки. Она вынесла из кухни зажженную керосиновую лампу, потом горшок со щами и глиняные миски, хлебный каравай.

– Хлеб-то сам нарежь. Хлеб в доме мужчина должен резать. А то все сама, сама, – сказала она и заглянула мне в глаза, отчего у меня вновь заволновалось сердце.

– Третий год уж тут, – сказала она, как пожаловалась. – Сначала городской жизни попробовала. Ушла от деда, училище в городе закончила на крановщицу, на стройке поработала, да влюбилась, как дура.

– Почему, как дура? – спросил я с неожиданной ревностью в голосе.

– Ладно, расскажу. Послушай мою горькую повесть. Парень здоровенный такой был, красавец. Из вербованных. Замуж вышла, ребеночка родила. Мыкались по общагам, мужик-то к горькой сразу пристрастился, да так стал запивать, что свету белого я не взвидела. Хотела разводиться, да не успела.

Однажды расстелила ватное одеяло на полу, положила маленького, ему было-то три месяца с половиной, а сама на кухню побежала, каша варилась. И не слышу, что пришло горе мое… И вдруг грохот, ребеночек вскричал.

Я – в комнату, а уж поздно. Он пьяный вернулся до срока, на ногах не стоял, своими кирзачами прямо по одеялу пошел, да хотел, видимо, взять ребеночка… Да и завалился вместе с ним. Этакий кабан… Да со всего маху-то…

Пока скорая пришла, а маленький-то уже не дышит…

Она отвернулась и долго смотрела в темное окно. Наверное, не хотела показать своих слез…

– Так, а что было дальше? – спросил я осторожно, выждав паузу.

– Ребеночка схоронила, мужа посадили, а мне жизни в городе не стало. Вот и приехала к деду на мельницу. Год, наверное, мы с ним прожили. Он мне раны душевные заживил рассказами да сказками. Травы показал, как снадобья варить, заговоры творить…

Я старался не перебивать свою собеседницу.

– Дед Гриша долго на этом свете не задержался. Помер. А я в Почаевку перебралась, в теткину избу пустовавшую. Вот в эту. Так и живу здесь, с волками воюю…

– Так, а как без работы? Без денег? – удивился я.

– Ну, насмешил… В деревне да без работы, – повеселела она. – Все лето в трудах. Огород. Капуста, картошка, лук, свекла, морковь… Все требует ухода.

А потом ягоды на болотах пойдут. Морошка сезон открывает – все деньги.

Голубика, брусника, клюква. Я одной клюквы больше тонны сдаю, да грибов соленых с полтонны. Заготовители ко мне на катере подъезжают, деньги на руку, продуктов каких привезут: муки, сахара, масла… Керосина… Ты ешь, ешь, – все еще, не глядя на меня, сказала Снандулья. – Пойдем сегодня, как стемнеет, на мельницу…

Ложка моя застыла в воздухе.

– Вот баню затопим и пойдем…

– Я уже сегодня нагулялся ночью, – сказал я хрипло. – Чуть не съели…

– Не бойся, – отвечала ласково Снандулья. – Я тебя в обиду не дам…

– А зачем на мельницу? Там ведь никто не живет… Чего ж туда по ночам шататься? Жуть какая-то. Волки кругом шастают, – стал сопротивляться я.

– Самая пора, – возразила Снандулья. – Там, под мельницей, омут глубокий. А сейчас, в никольские морозы, налим начинает нереститься – не зря его зимним бабником зовут… Ночь у него – самая клевая пора. Мы с тобой за час – другой наловим столько, что на всю зиму хватит.

Она при этом заглянула в мои глаза, словно хотела найти в них ответ, хватит ли нам налимов этих до конца зимы, и снова сердце мое заволновалось.

– Не сомневайся. Пока баня топится – управимся…

– А волки?

Снандулья засмеялась, глаза ее озорно заблестели:

– Иди, затопляй баню, там у меня все излажено, только спичку чиркнуть…

Я покорно поднялся и поплелся на улицу. Похоже, Снандулья уже нашла способ управлять мной. Меня втягивало в какой-то бездонный, таинственный водоворот, желанный и пугающий одновременно.

…Пока я был в бане, Снандулья затопила печь в избе, приготовила чугун с картошкой и зайчатиной, поставила его к устью топки, в которой полыхали поленья.

– Вот тут наше жаркое и станет томиться, – сказала она. – Можно собираться. Лыжи есть и для тебя. Снасти у меня готовы, возьмем санки под рыбу…

– Смелая ты, – сказал я. – Я бы после вчерашнего и носу на улице не показал.

– Ты в карман бутылку керосину сунь, там у меня факелы из кудели навиты, если обнаглеют, будешь отгонять… А меня не тронут. Я же сказала, что заговорное слово знаю, – смех у нее прямо-таки журчал, как ручеек. – А нет, так ружье… на что.

…Это была волшебная ночь. Луна светила прожектором, ярко освещая ставшим в одночасье призрачным и загадочным мир. Перед нами поднималась стена дремучего леса, убранного искрящимся инеем.

Река, привольно раскинувшаяся на просторе, в лесу смиряла свой нрав, забравшись в узкие крутые берега.

Скоро мы вошли в лес. Снандулья сняла ружье и выстрелила вверх. Дрогнули ветви, роняя снег. Эхо понеслось вдоль реки, постепенно затихая в дебрях.

– Это чтоб они знали, кто тут хозяин? – спросил я, когда все стихло.

– Хозяин здесь был один, – отвечала она задумчиво. – Дед Гриша. Я маленькая была, так считала, что он всех обитателей реки и леса знал, со всеми разговаривал, со всеми дружбу водил…

– А что у вас и водяной на мельнице жил? Старухи в деревне часто рассказывали. Говорили, что мельник с водяным дружбу водит.

Снандулья не стала отказываться.

– Вот мы выйдем с дедом, бывало, на плотину, дед и показывает: «Смотри, Надюшка, видишь зеленую моховую бороду. В этом бучиле самый главный Почаевский водяной живет. Вон-вон он показался, борода его по течению стелется. Ты его не бойся, он смиренный у нас… Никакого зла не сделает никому. Он у нас в омуте свою службу правит: воду стережет да рыбами командует…

А мне и не страшно вовсе.

Когда подросла, так, бывало, нырнешь в омут, камень в основании плотины там положен, руки запустишь под него, а водоросли под камнем мягкие, ласковые… Это будто бы борода его… Водяного. Нашаришь в этой бороде налима, зацепишь под жабры его – и на свет.

Мы с дедом налимов в костре запекали, глиной обмажу – и в уголья… Там этих налимов теперь – страсть… Собрались для продолжения рода со всего водохранилища…

Снег под нашими лыжами скрипел так же, как и вчера. И скрип этот, усиленный коридорами леса, должно быть, достигал чутких ушей моих вчерашних преследователей.

Но безмятежное спокойствие Снандульи перешло и на меня, я уже не оглядывался в тревоге вокруг, отыскивая глазами знакомые очертания хищников.

Так дошли мы до мельничного омута. Остатки мельницы и мельничного колеса тревожно темнели на фоне выбеленного морозами леса. Огромные сосульки свисали с колеса и сверкали под лунным сиянием.

Ни единого звука, ни шороха не издавала эта застывшая в ночи мельница, обиталище мельника и его внучки.

Я пытался представить себе, как жили в этой рубленой мельнице, скрытой от людских глаз, одноногий старик с девочкой, лишенной детских радостей, возможности общаться со сверстниками, не видевшей ни кино, ни электрического света… Пытался, но выходило плохо. Похоже, что Снандулья не сильно огорчалась по потерянному в лесах детству… Вот и сейчас она была деловита и хозяйственна, не обращая внимания на зачарованный луной и зимней ночью мир.

– Я здесь уже была три дня назад, – сказала буднично она. – Видишь на льду холмики, это проруби, я их лапником закрыла и снегом сверху закидала, чтобы не промерзали.

Ты лапник оттащи в сторону и начинай ловить. Берешь удочку с блесной, кладешь ее на дно и стучишь ею по дну.

Налим услышит, подумает, что ерш пришел отложенную икру есть, бросится ерша сожрать, тут-то и попадется тебе на крючок.

Я распустил леску с блесной, и едва успел стукнуть ею по дну, как там, внизу, что-то тяжелое село на мою снасть и потащило удочку под лед. Я подсек и стал выводить добычу. Скоро налим внушительных размеров извивался у меня на льду.

Тут подскочила Снандулья, ударила его палочкой по голове. Рыбина перестала извиваться и вытянулась во весь рост. Наверное, в нем было сантиметров семьдесят.

– Иначе нам их не увезти, – пояснила она свои действия.

Налимы и вправду садились на блесну один за одним.

Скоро на льду лежало не меньше полусотни хвостов.

– Хватит, однако, – сказала Снандулья. – Давай санки, грузить станем. – Она откинула с десяток налимов в сторону. Остальных, уже замерзших, мы сложили на санки, увязали их веревкой. Воз оказался приличный, килограммов под сто. Можно было возвращаться назад.

– А этих кому оставляем? – спросил я с недоумением, показывая на валявшихся в стороне налимов.

– Делиться надо, – засмеялась в ответ Снандулья. – Ты подожди меня здесь, не ходи никуда. Я скоро.

Она нагнулась, подхватила в руки самую большую рыбину и направилась в сторону возвышавшейся над омутом плотины.

Луна зависала уже над самой плотиной, отбрасывая тень от нее на половину мельничного бучила. Я стоял как раз в тени плотины. И тут я увидел, как на освещенной кромке ее показался силуэт крупного волка. На фоне темного звездного неба он казался высеченным из камня. Волк стоял, устремившись вперед, откинув хвост, вытянув морду, ловя чуткими ноздрями запахи.

Но что это? Недалеко от него на плотине появилась Снандулья. Она шла на сближение со зверем, который не проявлял признаков беспокойства.

И только когда между ними оставалось метра три, волк переступил с ноги на ногу и сделал шаг назад.

Так они стояли друг против друга, словно два путника, встретившиеся на одной тропе. Я видел, что Снандулья что-то говорила волку, но не слышал. Меня так потрясла эта картина, что я, забыв про предостережение хозяйки, пошел к плотине, чтобы услышать заговорное слово, про которое она уже дважды говорила мне.

Я почти вплотную подошел к плотине, но человек и зверь стояли друг против друга, не издавая больше ни звука. Но я краем уха уловил какое-то движение воды у меня под ногами и хотел было на всякий случай отодвинуться, как тут Снандулья взмахнула рукой:

– Лови, Тайга! – крикнула Снандулья.

Я увидел, как к ногам волка полетела принесенная женщиной рыбина. Я сделал движение, отступая от плотины, как тут твердь под моими ногами разверзлась, и я очутился в воде. Я еще успел выкинуть в стороны руки, поэтому не ушел под воду с головой.

Видимо, я провалился шумно и что-то крикнул при этом, потому что в тот же миг услыхал с плотины тревожный оклик:

– Где ты? Держись, я тебя вытащу!

Я еще не успел почувствовать холода, но валенки, полушубок быстро набрали воды и тянули меня ко дну. И, скорее всего, я ушел бы под лед, как гиря, если бы не мои намокшие рукавицы, в момент примерзшие ко льду и удержавшие меня на поверхности.

Снандулья уже бежала ко мне. Она скинула лыжи, легла на лед и поползла, подталкивая их ко мне.

– Сейчас, дружок мой, сейчас вытащу тебя.

Я подтянул лыжи и лег на них.

– Ох, ты, мой милый, какая незадача приключилась. Потерпи… – приговаривала она, отцепляя ружейный ремень. – Тут же ключи бьют со дна, и лед, как бумага…

Она бросила мне конец ремня, и я, оставив рукавицу на льду, вцепился в спасительный конец его.

Пядь за пядью выползал я на лед, боясь обрушить его. Наводопившие валенки утонули, но это облегчило мое спасение. Я еще не думал, как выжить дальше на тридцатиградусном морозе без обуви, в мокрой одежде…

Наконец, я освободился от объятий полыньи, откатился от нее подальше и встал на ноги. Хорошо, что остались шерстяные носки, но они тут же примерзли ко льду.

– Не стой, не стой, дружок мой! Шевелись! – приговаривала Снандулья. Она метнулась к саням, захватила лежащий в них факел.

– Керосин у тебя в кармане. Бутылка с керосином. Лей!

Я уже плохо соображал. Но вытащил бутылку, о которой я совершенно забыл, вырвал зубами газетную пробку и полил керосином поставленную Снандульей палку с намотанной на ней куделей.

На морозе керосин вспыхнул с хлопком. И мне показалось, что сразу в этом мире стало теплее.

– А теперь бежим, – скомандовала Снандулья. – Тут у нас сторожка была с печкой.

Она первой взбежала на берег, затем вытащила на ремне меня.

– Скорее, скорее! Сюда.

Двери сторожки были засыпаны снегом и не открывались.

Снандулья упала на колени и принялась руками разгребать снег.

Я, кажется, уже не мог шевелиться. Мороз сковал мою одежду, превратив ее в оковы. И только факел согревал еще мои руки и лицо.

Но вот дверь открылась с усилием, Снандулья буквально втолкнула меня в сторожку и захлопнула дверь.

Она взяла у меня факел и сунула его в железную печурку. Там были загодя припасенные дрова, которые вспыхнули и затрещали, распространяя по избушке спасительное тепло.

Я едва шевелился в ледяных оковах. Снандулья принялась торопливо раздевать меня. Ей удалось стянуть с меня полушубок, штаны, носки. Она снова опустилась на колени и стала растирать руками мои потерявшие уже чувствительность ноги…

Слава спасительной печке! Через пять минут она уже гудела во всю, разливая жар от раскрасневшихся боков. Ноги мои тоже уже подали признаки жизни. Сначала я ощутил боль в ступнях, потом по ним поползли мурашки, кровь потекла по жилам, возвращая тело к жизни.

Снандулья не отходила от меня. Она помогла мне снять свитер и рубашку.

Я уже стал приходить в себя, и когда моя спасительница принялась снимать с меня и трусы, вцепился в них, не желая потерять мужское достоинство.

– Не дури, – сказала Снандулья строго. – Видела я вас, мужиков, голыми… Снимай, а то останешься без наследства… Простудишь.

Я безвольно повиновался, хотя уши мои налились от стыда краской.

Стало совсем тепло, одежда моя парила.

Снандулья пошарила на полке, достала котелок, мешочек с травами.

– Сейчас мы станем тебя разогревать, – сказала она ласково, – чтобы ты не простудился, дружок мой нежданный, негаданный.

Она почерпнула за дверями избушки снег котелком и принялась колдовать над печуркой. Отблески огня, бушевавшего в печке, отбрасывали фантастические тени на стены избушки. Казалось, что я попал к древней ведунье в дохристианскую, сказочную, полную преданий и мифов Русь. Все мои тревоги и страхи улеглись, стало тепло и покойно, словно я вернулся в беззаботное детство.

– Скажи мне, Надя, – попросил я. – Что это было на плотине? Мне показалось…

– Да нет, – отвечала она. – Это Тайга была. Волчица. Дед ее нашел в лесу щенком, видимо, охотники разорили логово, принес домой, выходил. Она с ним какое-то время жила, как собака. А когда дед умер, ушла в лес обратно. Она меня еще помнит, выходит каждый раз к мельнице, как я сюда прихожу… – Снандулья вздохнула. – Но у нее своя жизнь. Разбойничья, чего тут скажешь. Волк человеку не товарищ. Они меня не трогают и, слава Богу, но другим спуску не дадут. У нее стая, кормиться надо.

– Они, видишь, тебя не забывают. Проведывают, – сказал я.

– Может, жалеют? – невесело засмеялась она. – Одна я. Как одинокая волчица… Без роду без племени. – Снандулья еще раз вздохнула и замолчала, как бы отделяя свою судьбу и жизнь от сидящего рядом голого, беззащитного и бесполезного меня.

– Сейчас я напою тебя, потом дедковы валенки найду, да полушубок, и пойдем мы домой, дружок мой бедовый. Смотри, штаны-то уже почти высохли и носки… Оденемся, обуемся и пойдем. Дома я тебя в баньке напарю, и все твои огорчения отступят…

Мы возвращались в деревню. Я остановился на миг и посмотрел в небо. Над нами играл сиянием звезд такой знакомый и бесконечно таинственный и безмолвный космос.

Млечный Путь расстелил над нами осиянную россыпью светил дорогу, по которой, как говорили наши предки, устремлялись в неведомые царства и невиданные сады наши покинувшие землю души.

Стояла самая длинная в году ночь. Я тащил санки с мороженой рыбой. Сверху на ней лежал мой непросохший окаменевший полушубок. Моя хозяйка, героиня моего будущего очерка, шла впереди, уверенно прокладывая дорогу.

Несмотря на все упавшие на меня страдания, мне было хорошо. Мне хотелось, чтобы эта ночь не кончалась как можно дольше. И в то же время я страшился ее. Рядом со мной шла красивая и манящая к себе женщина. Моя спасительница.

И я думал, что в эту звездную ночь должно было случиться то, что случается со всеми взрослыми мужчинами и женщинами, которые чувствуют друг к другу симпатию и влечение.

«Любовь, что движет солнце и светила…» Божественная комедия Данте…

Я желал этого и страшился. Потому что эта нежданно-негаданно встреченная мною женщина вошла уже в мое сердце и душу. Я боялся, что меня затянет в это звездное кружение пока мне неведомой нарождающейся любовной страсти, из которого выбраться будет нелегко или даже невозможно.

Я, похоже, уже не властен был над собой и все прибавлял и прибавлял ходу, как конь, почувствовавший впереди жилье и кормушку.

Меня ждала горячая баня и постель с горячими объятиями женщины.

Большая деревянная кровать с горой подушек, застеленная цветным лоскутным покрывалом…

От одной мысли об этом у меня кружило голову, а в груди начинало сладостно волноваться сердце…

…Тишина в доме была оглушающа. Даже ходики, истратив весь запас хода, остановились. Уже минимум двое суток гири на них не подтягивали. За окнами серел рассвет. На моем плече неслышно спала моя женщина…

Два маленьких чужих человечка, сведенных по какой-то странной случайности вместе в этом безбрежном, бездонном мире, слились в едином порыве, вращая звездное колесо миров…

Снандулья пошевелилась у меня на плече и открыла глаза:

– Надо печь топить, – сказала она чуть слышно. – Замерзнем.

– Я не отпущу тебя. Даже если замерзнем…

…Казалось, что время для меня остановилось, да и прежнего меня уже не было. Наверное, почаевский водяной утащил вместе с валенками в глубины омута мою бестолковую юность, беззаботность и наивность…

Неужели под этими звездами, в тишине бревенчатой избы, на этой кровати под цветным лоскутным одеялом родился в эти дни другой человек, мужчина, постигший настоящий смысл жизни? Наверное, это было так. Но ответ на этот вопрос могла дать только сама жизнь.

Я уходил из Почаевки, как мне казалось, на неделю, на две. Мне казалось, что сердце мое не вынесет долгой разлуки.

А вернулся через два года…

Эх, дороги! Прокатилось колесо по дорогам, остался по-за нему только вздор дорожный, пыль да околесица. Два года гоняла меня страсть к перемене мест по Северу и Югу, Сибири и Дальнему Востоку, победившая страсть любовную.

Не про меня ли это Толстой написал:

– А что ты делаешь? – спросил Вельзевул среднего из дьяволов.

– Я дьявол путей сообщения. Я внушаю людям, что для их блага нужно как можно скорее перемещаться с места на место. И вот они едут со скоростью шестьдесят верст в час и радуются, что так быстро едут, вместо того, чтобы сидеть на месте и заниматься улучшением собственной жизни…

Сначала сладкая тревога неотступно теплилась в моей груди, и желание бросить все и ехать тотчас в Започаевку к Снандулье то и дело останавливало мое движение…

Хотелось писать длинные письма, отбивать телеграммы, звонить и слушать часами ее голос… Но не было в Започаевке ни того, ни другого, ни третьего… А потом все более и более стала отдаляться память о тех чудесных днях, проведенных рядом с Надеждой, хотя чувство не пропало, а только подернулось пеплом, как жаркие угли в печке, когда закрыта труба и нет в печи движения свежего воздуха.

Но вот случилось, что нужно было уйти с рыбинспекцией в длительный поход из одного водохранилища в другое. И я побежал, полетел оформлять командировку, угли моей любви обдуло, и они тут же обдали меня нестерпимым жаром.

Мы приближались на катере к знакомым с детства местам, и сердце мое радостно замирало.

А вот и Степаново, покинутое два года назад моим другом Алексеем Вихревым.

Была весна. Природа благоухала. Уже распустила свою листву береза на вихревском угоре. Я поднял бинокль и увидел, что дом в Степанове обитаем… Из трубы поднимался дымок, во дворе на веревках сохло белье. Я увидел женщину, занятую хозяйскими хлопотами во дворе. Она несла на коромысле воду…

– Тетя Маша? – поразился я. – Но она, сказывали, давно уже идет Млечным Путем в сады предков. Снандулья?

Катер трясло на мелкой волне, и что-либо по-настоящему разглядеть в бинокль было невозможно. Но сердце у меня уже расходилось, и в груди рождалось настоящее пекло.

Катер наш заложил галс и быстро приближался к острову. И тут я увидел, что из лодочного гаража вышел человек, облик которого трудно было спутать с кем-либо. Это был Вихрев.

Я спрыгнул на берег. Мы обнялись.

– Как раз кстати, – обрадованно заговорил Алексей. – Сейчас обедать станем. Пироги хозяйка пекла сегодня.

– Хозяйка? – удивленно переспросил я. – Ведь тетя Маша, я слыхал…

– Отмучилась, царствие ей небесное. У меня другая теперь хозяйка. Скоро уж два года живем. Снандулья. Да ты ее знаешь…

– Снандулья? – опешил я. – Так ведь она, – голос у меня пресекся от волнения.

– Она самая. Рассказывала мне, как вы тут с ней с волками воевали. Пошли скорее, вот обрадуется. Она сейчас парня укладывает в избе. Второй год уж парню-то. Твоим именем назвали. Не видит, что гости приехали.

И Алексей повернулся к дому.

А от дома по угору уже бежала навстречу к нам молодая женщина в знакомом мне цветастом платье…

Сердце мое упало и, как показалось мне, разбилось на мелкие осколки.

Бабка Саня Титова, прозываемая в деревне Горошиной, в длинном до колен пиджаке, красных шароварах, заправленных в большущие резиновые сапоги, держась за стожар, уминала в недометанном стогу сено. Стоговала она одна с помощью приставной лестницы, поэтому, увидев Мишку Новоселова, вышедшего с топором из леса, обрадовалась.

– Ну-ко, ты, Мишка, окидай мне сюды две остатние копешки, – сказала она воодушевляясь.

Мишка не стал возражать. Играючи молодой силой, он в два приема перекидал наверх сено, и бабка быстро завершила стог.

– Ну, ты и стриптизерша, бабка Саня! – одобрительно сказал Мишка.

Но бабка не отреагировала.

Почти сразу же темная туча накрыла пожню, и на землю обрушился веселый летний ливень с далекими раскатами грома.

– Ой, Мишка, вот спасибо тебе, а то не успеть бы. Сгноила бы сено, – радовалась бабка Саня, увлекая Мишку в шалаш, устроенный под старой разлапистой елкой.

В шалаше было сухо, пахло сеном и еловой смолой. Здесь бабка Саня отдыхала от трудов и залоговала. На охапке сена лежала белая наволочка, из которой Санька Горошина извлекла две присоленные скипы хлеба и остатчик водки в заткнутой газетой «Красный Север» бутылке.

– Ты как Ленин в разливе, – похвалил ее Мишка, устраиваясь на сене.

– Топере я правик, – отвечала довольно бабка Саня. – Топеря я с сеном. На-ко, Мишка, похмелись, – добавила она угодливо, подавая Новоселову остатчик.

Мишка опять не стал возражать, опрокинул остатчик из горла в горло и понюхал протянутый бабкой хлеб.

Дождь уже стеною нависал над входом в шалаш. После выпивки мир для Мишки стал уютным и многообещающим. Обоих потянуло на разговор.

– Так чего ты там, Михайло Варфоломеевич, говорил-то на пожне? – вспомнила бабка Саня, жуя с аппетитом хлебную скипу.

– А говорил: мол, на стриптизершу похожа.

– Это как, Мишка?

– Да это в городе по ресторанам девки такие вокруг шеста крутятся на потеху…

– Танцуют, что ли?

– Раздеваются.

– Разоболокаются? А на что?

– На что, на что? Старая ты, бабка. Ни к чему тебе это…

– Нет, уж ты скажи…

– Да вот говорят, есть по городам такие места, где девки голые вокруг шестов крутятся, а мужики им за это деньги кидают…

Бабка Саня примолкла, видимо, пытаясь поставить себя на место этих девок, которые зарабатывают деньги не работая, а только раздеваясь у шеста…

Но Мишка уже сменил тему.

– Голосовала на выборах нынче за кого, спрашиваю?

Бабка Саня насторожилась и отвечала уклончиво.

– Да какие нынче, Мишенька, выбора? Вот раньше были выбора, так выбора. Как навезут в магазин товару всякого. Пойдем мы с бабами голосовать, да накупим пряников глазурованных да резиновых сапогов… А топеря уж и магазина нет. Вот бы то время вернуть, хоть на недельку, – вздохнула бабка Саня.

– Я бы тоже не отказался денек – другой в вашем времени погостить. Пару фуфаек купил бы по старой цене…

– Что говорить, прежде товар был – не чета нонешнему. Вон у меня клеенка на столе еще при товарище Сталине брата, а все как новая.

Мишка посмотрел на бабку Саню с сомнением.

– Так ведь Сталин-то, сказывают, тиран был… Да и в отношении Ленина большие сомнения, – сказал Мишка. – Ты-то больше знаешь. Пожила…

– Верно, Мишка, знаю. Все на моих глазах проходило, – согласилась Санька Горошина. – Тятя мой тоже на партейного учился, правда, на большое правление не попал, до сельсовета только и дослужился: мироедов кулачил. Вот от него я политграмоту и знаю.

Самой главной, Мишка, у них тамо Карс Марс был. Бородища экая густущая, чернущая. У него две дочки, сказывали, были. Одну Женей звали, а вторую не помню… Уж не Танька ли?

– Я, бабка Саня, в истории не силен, – отвечал Мишка.

– Вот я тебе и говорю, слушай, коли так. У этого Карса Марса и обучались за граничой Владимер Ильич Ленин с Осипом Виссарионовичем. Вот они оба два и вышли на большое правление. Уж не про одного ничего плохого не скажу.

Мишка, лежа на сене, прислушиваясь к выпитому и рассказываемому одновременно, млел.

– Ленин, скажу тебе, Мишка, тот болел шибко, дак последние два года страной руководил с койки.

– Как это так, с койки? – снова больше для поддержания разговора усомнился Мишка.

– А вот так. Лежа.

– А Сталин чего?

– А Осип Виссарионович представительный был мужщина. С усами… Он умственно правил безо всяких там министров и секлетарей… Единолично. Ему только Каганович помогал да Ворошилов… И всю-то жизнь он с врагами да шпионами боролся. И Берий был шпион. Окружил, слышишь, Кремль. Хотел Сталина изничтожить. А Сталин вышел на крыльцо и говорит солдатам: «А взять этого врага народа!» Вот Берию и взяли…

– Это я видал по телику, – согласился Мишка.

– А Сталин был друг, учитель и вожжь народа. А топеря вожжей нет, вот и нету управления…

Бабка Саня замолчала. Молчал и Мишка, думая о чем-то своем.

Наконец, Мишка очнулся.

– Так ты за кого нонче-то голосовала?

– За кого, за кого, – отвечала раздраженно бабка Саня. – За его лешего, сотону. Знала ведь, что омманет. Вот и омманул.

Опять помолчали.

– Автобус не ходит уж который месяц, магазин закрыли. Куда жаловаться идти, Миша?

– Бесполезняк! – махнул Мишка рукой.

– Нет, в райком надо идти. Это непорядок, – не согласилась бабка Саня.

– Нету, бабка Саня, теперь райкома, ликвидировали давно.

– Тогда в райисполком, – не сдавалась она.

– И райисполкома нету. Тоже ликвидировали.

– Тогда в леспромхоз пойдем. Автобус-то леспромхозовский был.

– Ну, ты даешь, баушка. Про Сталина все знаешь, а что леспромхоза нет, не знаешь. Продали леспромхоз в Швецию вместе с нашим автобусом. И вместе с тобой.

– Как это со мной? – возмутилась бабка Саня.

– А так. И с тобой, и со мной. Не ты ли в клубе голосовала?

– Дак все голосовали, как сказано было.

– Ну, я и говорю. И ты, и я теперь акционеры общества «Викинг хворост лимитет…».

– Пионеры?

– Тьфу ты, глухая тетеря, – заругался Мишка.

– А ты, Михаил Варфоломеевич, не слыхал в районе: думают ли там наверху совецку власть восстановлять, либо не стоит и дожидаться. При демократии будем помирать?

– А ты что, за совецкую власть? – удивился Мишка. – А чего голосовала супротив?

– А словно, Миша, омморок какой напал. Вот и проголосовала. А по-хорошему-то, гнать надо всех этих политиков поганой метлой. И идти по пути, который завещали наши учителя и вожжи: Карс Марс и Финдрих Энгельс, – подытожила бабка.

Мишка посмотрел на нее уважительно.

– А вот ты мне скажи, Ивановна, – заговорил доверительно Мишка. – Ты про теорию Дарвина слыхала: что человек от обизьяны произошел… А теперь под сомнение и Дарвина поставили. Ты-то как думаешь?

Мишкин вопрос нисколько не смутил бабку Саню. Она строго глянула на Мишку единственным уцелевшим на лесоповале глазом.

– А я так думаю, Михайло Варфоломеевич. Это дело надо было еще нашим совецким ученым решить. Вот, скажем, Сахарову. Какой большой ученой был: водородну бомбу сладил. А здесь недоглядел. Вот ему, Сахарову, и надо было взять простого совецкого целовека и осеменить облизьяну…

– Ну, ты экспериментатор! – захохотал Мишка. – Эко куда загнула. Обизьяну осеменить… Это ж кто согласится?

– Дурак. Осеменить искусственно, я говорю, Мишка. Взять симя и осеменить.

– Ну, ежели только симя, – согласился Мишка.

– И посмотреть: получится чего, либо ничего не получится. А ужели получится, то посмотреть, какое у него будет обличье. То ли облизьянье, то ли человечье? Тогда, может, и откроется загадка…

– А ты-то сама как думаешь? Откуда произошли все мы, человеки? Если не от обизьяны? – спросил Мишка, напряженно морща лоб.

– Я вот чего кумекаю, Михаил Варфоломеевич. Вот скажем, мы, труженики. Мы произошли из земли. Из земного праха. А вот поэты всякие, генералы, начальство большое – эти, может, произошли от Адамы и Ева… – А вот Васька Гусаков, хермер-то наш. Этот от кого? А вот брокеты, письдесмены и хермеры разные, воры да жулье – эти точно от облизьяны… – Бабка Саня подумала. – И еще эти самые… Как ты сказал?

– Стриптизерши…

– И стриптизерши, Мишка, твои тоже от облизьяны…

Бабкина теория настолько поразила Мишку, что у него отвалилась челюсть. И бабка Саня, довольная произведенным эффектом, мелконько засмеялась. Но Мишка, увлеченный столь стройной теорией происхождения человека, не унимался.

– Этот-то? Мало что от облизьяны, так он еще, я смекаю, шпион.

– Шпион? – дернулся Мишка. – Ну, ты и загибать, бабка Саня. Чего тут у нас шпионам делать? Да и какой разведки?

– Шпион, Мишка, шпион. Ты про пришельцев-то слыхал? – Бабка Саня перешла на шепот. – Только я косить на пожни соберусь, так он тут же корзинку на руку повесит и за мной в лес. Там, всяко, у него рация. Вот он информачию передаст пришельцам, те хренакнут на нас водородну бомбу… Вот она и льет и льет… Эвон дождина опять какой хлещет. Так у нас все сено и погниет…

– Так ведь он и сам без сена сидит, – покачал Мишка головой, усомнившись в бабкином открытии.

– Так ему что! Ежели он у пришельцев на содержании. Видел, какие штаны ему из-за границы прислали? Все в медных заклепках. Гаманитарная помощь, сказывал. Тебе вон не пошлют, Мишка… И мне не пошлют.

– Не пошлют, – задумчиво согласился Мишка.

– То-то и оно.

…Дождь также неожиданно, как и начался, кончился. Промытый небесной водой мир сиял на солнце мириадами живых алмазов.

Мишка с Санькой Горошиной вылезли на волю и остановились, зачарованые.

– Ты, Мишка, куда это с топором направился? – спросила деловито бабка Саня, вдыхая с наслаждением ароматы речной долины.

– Жерди фермеру рубить, – отвечал Мишка. – Да чего-то вот расхотелось. Может, завтра пойду, а может, и не пойду.

– Верно, Мишка, нечего на мироеда горбатиться.

Они еще постояли немножко.

– Ну, пошли коли так домой, – скомандовала бабка.

Они вышли на дорогу. Хороша, однако, была эта парочка. Мишка – с топором, высокий и тощий, и рядом крохотная бабка Саня в пиджаке до колен с вилами и граблями на плече.

– Чего, Мишка, молчишь? Запевай, давай!

– Нашла Киркорова, – недовольно буркнул Мишка. – Тебе охота, так пой.

Бабку Саню не надо было упрашивать. Она выровняла шаг и бодро затянула:

…Речная долина парила. Ласточки, устроившие в береговой осыпи колонию, носились в лазурной вышине с веселым гомоном, вылавливая в поднебесье насекомых, поднятых от земли восходящими потоками.

И в это время в стороне Медвежьего болота родилось среди ясного неба какое-то необыкновенное зеленоватое свечение, а вслед за этим до слуха наших героев долетел протяжный глухой гул, будто где-то там, на болоте, грузили гигантские камни.

– Свят, свят, – испуганно перекрестилась бабка Саня. – Гли-ко ты, Мишка, чего над Медвежьем болотом деется! Не дай бог, светопереставленье! Придется помирать, не дождавшись пензии. А мне сулили сотенку набавить…

Мишка снисходительно остановил бабку Горошину.

– Молчи, знай, не каркай! Это опять какнебутную уразину в космос шарахнули. На кажной их чих не наздравствуешься.

– Верно, Мишенька, верно. Уж больно все пугают планетянами-то.

– Инопланетянами, – поправил Мишка.

– Сказывали, что видели их будто бы в Харовском районе. Села этакая то ли тарелка, то ли блюдо. Будто бы вышли из нее длиннорукие мужики. Будто бы оне одну бабу словили, она сказывают из магазина шла, да будто бы робеночка ей ищо сделали. Дак топерь и бабу ту и робеночка в институт забрали, где ученые за ними приглядывают…

– Не боись, бабка Саня, всяко ни я и ты не нужны им. Ты старая, я безработный. Меня поймай, так меня кормить, поить надобно…

Бабка Саня успокоилась.

Когда-то здесь, по реке, были обширные монастырские огороды. От реки к искусственным озерам были устроены перекопи, по которым рыба заходила весной в озера на нерест. Отнерестившуюся рыбу монахи ловили у запоров в большом количестве и отвозили на ледники. Теперь нечищенные перекопи заросли. Огороды стали деревенскими сенокосами.

На заливных лугах поднималось медовое буйство трав, от запаха которых кружилась голова и радостно билось сердце. Долина гудела от пчел и земляных шмелей, тяжело нагруженных сладкими взятками.

А над всем этим счастливым миром, промытым дождем, высоко в небе кружил ворон, похожий на маленький черный крестик. Ему, наверное, оттуда далеко и широко видна была наша грешная, измученная неустройством и небрежением и все же прекрасная земля. С медоносными лугами, шатровыми борами, багряными от клюквы и брусники болотами, звонкими харьюзовыми реками.

– Кру-ук, – отмечает в поднебесье быстротечное время ворон. Внизу под крутым берегом перебирает замшелые камни река. Нет-нет да и протаранит льдина весной береговую кручу, и падут на дно, отбелятся рекой и песком то бивни мамонта или шерстистого носорога, то еще чьи-то горемычные кости. А то выплеснет на берег волна диковинный камешек с дырочкой посредине – амулет древнего человека, некогда обитавшего в этих краях и в этих лесах, где нынче аукаются отпускники-грибники, на этих лугах, где ставят сенокос из последних сил последние деревенские старики.

Среди крестьянских изб – новостройка по оврагу, вытянувшаяся в длину: дом без дверей и без окон с прирубом, омшаником и незавершенным двором.

Это строит будущую крестьянскую вольную жизнь военный пенсионер, потомок раскулаченных крестьян «хермер» Василий Гусаков. А на другой стороне деревни строит свою вольную крестьянскую жизнь его родной брат, тоже военный пенсионер и тоже бывший спортсмен Федор Гусаков. Но он строит дом не в длину, а в высоту и уже достроился до третьего этажа.

Строят они не спеша, со вкусом, и строят уже лет этак по пятнадцать. По поводу этого долгостроя бабка Саня Горошина не раз говаривала: «Другие уж построились, нажились да и померли, а эти еще и в домах не живали…»

Да и мать братьев Гусаковых бабка Нюра по прозванью «Пароход» высказывалась еще круче: «У меня робята не пьют, не курят, а иное хуже, чем пьяные…»

Так, что пока «непьющим и некурящим робятам» приходится жить в полуразвалившемся лесхозовском бараке вместе с бабушкой Нюрой «Пароходом», прозванной во время войны так за большую команду ребятишек, которую она вынуждена была принять на свой борт…

Еще проживает в том бараке Санька Горошина по причине негодности к проживанию собственной избы, бывший сучкоруб, а ныне акционер акционерного общества «Викинг форест лимитет», Мишка Новоселов, безработный, да Ванька Деянов, бывший лесник.

И только Леха Культиватор, последний деревенский тракторист, Толя Парашют да Андрей Кукуй живут отдельными крестьянскими домами на Том Угоре. Но про них рассказ отдельный.

В начале нынешнего лета «хермер» Василий Гусаков, вчерашний военнослужащий, а теперь новоиспеченный крестьянин, следуя известному капиталистическому лозунгу: «Обогащайся!», пытался обогатиться в районном центре.

После утомительного и непродуктивного шопинга по магазинам он наткнулся в «Уцененных товарах» на потрясающе дешевые лыжные ботинки сорок шестого размера. Цена пары, в это трудно было поверить, была меньше стоимости коробка спичек…

Василий помаялся у прилавка, да и забрал всю партию – пятьдесят пар, решив, что за такие деньги пусть эти ботинки лежат у него на чердаке. А, может, они еще и как обутка сгодятся. Кто знает, куда кривая выведет?

Он погрузил товар в два мешка и, перекинув их через плечо, в приподнятом настроении покинул магазин, направляясь на автобусную станцию, где рассчитывал поймать попутку до деревни.

Однако его остановило зрелище брошенного дома. Окна и двери избы были распахнуты, а рядом с домом валялся огромный пустой сундук с железными углами и обитой железными же полосами крышкой.

Василий обошел сундук, попинал его слегка, на что сундук отозвался веселым гулом.

– Эк, поперло сегодня, – сказал Василий сам себе. – Есть в чем довезти до дома покупки. А потом я в нем клюкву буду хранить.

Василий сложил мешки в сундук, крышка плотно легла на место, и Василий взвалил находку на плечо, которая приятной тяжестью поприжала его к земле.

– Пожалуй, для клюквы будет много чести, – подумал Василий. – Буду-ка я в нем хранить плотницкие инструменты. Одних топоров у меня десятка полтора…

Василий бодро шагал по улицам райцентра, радуясь обретению.

– Да, наверное, инструмент тоже не стоит складывать в сундук, – снова подумал Василий. – Мало ли какая железяка в масле попадет, замажет стенки. Давай-ка стану я в нем держать домашние вещи. Постельное белье, рубахи, штаны… Банные принадлежности, чтобы запах хороший был от мыла.

Мимо проходили редкие машины. Василий пытался голосовать, но никто не останавливался. Так он прошел до конца села, вышел на околицу, сел на сундук. Машин почти не было. Один уазик все же притормозил.

Василий было обрадовался, но водитель, поглядев на сундук, покрутил пальцем у виска.

– И куда я тебя с таким приданым посажу.

Василий решил тащить приобретения на себе. Всего-то двадцать пять километров. Как раз для разминки.

– Своя ноша не тянет, – сказал он сам себе, взвалил сундук на плечо и зашагал лесной дорогой в сторону родного дома.

…К полуночи Василий был дома. От усталости его шатало. Но радостное чувство выгодного приобретения не покинуло его. Он сгрузил сундук в углу комнаты, где они проживали с бабкой Анной, и завалился спать.

Между тем сундук был не прост. Кроме лыжных ботинок сорок шестого размера, Василий притащил домой на своих плечах огромное количество обитателей щелей и трещин: клопов и тараканов, уже не рассчитывавших на новое обретение человеческого жилища, тепла и бесконечного обилия пищи…

Первыми отправились обследовать жилище доброго человека тараканы, потом очнулись от летаргического забвения клопы и медленно двинулись на запах человеческих тел.

Бабка Анна на их пути была первой. Под утро они добрались и до Василия, но он этого не заметил, потому что спал беспробудным сном, намаявшись в дороге.

А тараканы уже шустрили в соседних квартирах, обследуя съестные припасы. Бабка Саня также не заметила нашествия, потому что уж которую ночь спала на сеновале.

Вообще-то бабка Саня Горошина была самой обыкновенной одинокой старушкой, каких у нас на Севере, слава богу, пока еще что волнушек по березнякам.

Как и весь деревенский люд, носила она резиновые сапоги летами, зимами катаниками с калошами и круглый год «ватну куфайку» – «полушубок стеганой», спала на печи, питалась скудно. Чтобы зимой не голодомориться, садила она пластину картошки, пластушину капусты, пару гряд моркови и лука. Что ни лето, страдала в комарином и оводовом аду на сенокосе, несла повинность на пастьбе: корова с теленком, стадо овец, коза Маля с козликом Яшкой… Надо поробить, чтобы этакую артель содержать…

Тащит она, бывало, из последних сил с подгорья на коромысле воду и революционные песни распевает:

Правда, росточком Александра Титова не вышла, а вот характер Бог дал боевой и упорный. Вот и упирается всю жизнь без выходных и проходных, без отпусков и праздников…

До того, как на пенсию выйти, работала бабка Саня сучкорубом в лесу. Должность тяжелая, но и денежная. Хватило бы ей одинокой на хлеб с маслом. Но как без скотины-то? Без бычка да коровки и дом сирота, тем более барак казенный. Скособоченный дворик за бараком и делал бабку Саню человеком с положением, и даже со сберкнижкой, на которой нашли прописку более сорока быков, не считая мелкой скотинки, сданных Александрой Титовой государству. Не бабка Саня Горошина, а настоящий олигарх советских времен… Бабкиных денег хватило бы купить не какую-нибудь «Волгу», предел мечтаний восьмидесятых, а целый таксопарк…

А уж про быков, каких откармливала бабка Саня, всей округе известно. Как-то один мужик в магазине хвалил.

Пока, говорил, папиросу раскуривал, Санькин бык ведро пойла опистонил, пока докуривал, второе опорожнил… Кому не лестно такие похвальные речи слушать. Однако не каждый такую похвальную речь от чистого сердца скажет. Другой и черную зависть под рубахой затаит. Комбедовские настроения в деревне и по сю пору сильны. Да и Владимир Ильич Ленин, видимо, прав был, опасаясь, что мелкобуржуазная стихия крестьянства будет ежечасно, ежедневно рождать капитализм.

Хотя на первый взгляд капитализмом в деревне Конец пока и не пахло. Сучкоруб Титова наемной силой не пользовалась, а горбатилась самолично. И все же некоторые сельчане этот самый загиб в действиях гражданки Титовой, природной беднячки, усмотрели.

Помните, с чего начинал Михаил Сергеевич Горбачев? Ага! С борьбы с нетрудовыми доходами.

К тому времени приспела Александре Титовой пора выходить на пенсию. А без работы ей день чернее ночи. Устроилась она на легкую – ассенизатором в своей же деревне от леспромхоза. Дали ей полставки жалованья, бочку с черпаком, сивого мерина в подчиненье да все выгребные ямы в веденье.

И стала она трудиться на это поприще истово, как умела.

Черпает «ночное золото» да на ближайшие покосы возит. Бочку соседям да две себе – как русскому человеку положеньем не попользоваться? Своя рубаха-то она ближе к телу.

И поперла по всей округе на покосах трава, а у самой Титовой не трава, а травища. Раз косой махнешь – и копна. А сено такое, что не надышишься – чистый мед.

Вот и стало завидно некоторым гражданам. Сочинили заявление насчет нетрудовых доходов, пошла бумага в район, там ей ход дали, комиссия с разбирательством приехала. Проверила досконально и сивого мерина, и бочку с черпаком, наличие «ночного золота» в выгребных ямах, покосы…

Факты были налицо: трава на титовских покосах стояла стеной и прочую траву в окрестностях превосходила.

Так Александру Титову, носительницу революционной памяти, раскулачили первый раз. На самой заре перестройки. Мерина угнали на колбасу, содержание сняли. С той поры выгребные ямы в деревне не чистились, а окрестные сенокосы стали год от года хиреть.

Года не прошло, как подкатила к квартире бабки Сани новая волна раскулачивания. Приехала из района, опять же, выездная сессия районного суда разбирать дело гражданки Титовой, «допускавшей факты кормления продуктами хлебопечения крупнорогатого скота».

Народу набилось в старый, давно уже не работавший клуб видимо-невидимо. Гражданка Титова топталась перед судейским столом в новых, еще необмятых катаниках с калошами, почти не ношеной плюшевой жакетке, доставшейся ей еще от матери.

– Так вы признаете изложенные выше факты? – грозно спрашивал ее прокурор.

Бабка растерянно стояла перед судейством, еще не понимая до конца, что судят здесь не кого-нибудь, а именно ее, гражданку Титову.

– Скотину хлебом, спрашивают, кормила? – весело подсказали из зала.

– Так как же, чудак-человек, – обращаясь к прокурору, удивилась бабка Саня. – Ты сам-то разве к бычку без корочки пойдешь?

Учитывая чистосердечное признание, дали гражданке Титовой пятьсот рублей штрафу, который, впрочем, финансового положения подсудимой не пошатнул.

А деревня? А что деревня? Как кормила скотину хлебом, так и продолжала кормить. А чем же еще скотину кормить? Не пирогами же?

Но скоро уж и демократические перемены подкатили. По деревням заговорили, что за дело в стране взялись тимуровцы. А раз так, то жди, что старухам старым и дров навозят, и расколют, и в поленницы уложат.

И верно, приезжают из районного собеса специально к бабкам в деревню пенсию вручать. Прибрели бабки в старый клуб, а там… радость великая. За все труды их тяжкие доброе правительство такие пенсии отвалило, что и не высказать. Получали какие-то рубли жалкие, а теперь даже не сотни, а тысячи!

Загудели радостно. Кто дом собрался подрубать, кто двор ставить, кто баню… С такими деньгами как теперь не жить! Понесли тысячи свои жалованные по домам – кто в чулок прятать, кто в матрас, кто за божницу…

Через три дня приехала в деревню автолавка… Кинулись наши богатейки за продуктами и ничего в толк взять не могут. Цены-то такие, что глаза на лоб лезут. Пошли назад по домам, может быть, по радио чего скажут, может, ошибка какая вышла…

Включили приемники, а там и слова по-русски не услышишь: приватизация, ваучеризация, инфляция да консенсус…

Короче говоря, одномоментно раскулачили всех бабок деревни Конец. И нашу ударницу Александру Титову по прозванию Санька Горошина.

Она одна дольше всех упирается. Скот растит, государству сдает, хотя и государства того давно уже нет, а бычков, что на ее сберкнижке паслись, давно уже пасет кто-то другой, кто оказался проворнее Саньки Горошины.

Утро выдалось прохладное и росное. Солнечный колоб выкатился из-за соснового бора торжественно и радостно, приветствуя своими лучами деревенское население, леса, деревья и травы в полях.

Утренний холодок далеко разносит каждый звук. Звон ведер и мычанье скота, тарахтенье последнего деревенского трактора в лугах и стук пастушьей барабанки. Слышно, как встретившиеся у колодца деревенские бабы делятся новостями:

– Иду, девка, улицей, а навстречу – Чубай. Думала, он меня укатает. Глазища красные, губищи трясутся… Я на него ведром махнула, так он огород перескочил и по грядам…

– Да ведь это не Чубай был, – поправляет другой женский голос.

– А кто?

– Скажи, так и я скажу. Депутатом был, фамилья еще такая круглая…

– Бурбуля, что ли?

– Он, леший его неси…

– Так оба и были. И второй туда выскочил. Да как стали они, девка, сраженье разыгрывать, так картовь, не поверишь, до дороги летела!

– Нет, надо меры принимать с этими парламентерами! Ведь разорят! Либо пришибут.

…Того, кто устроил погром в хлеву у бабки Сани, и звали Бурбулею. Это был главный баран в деревне.

С первого взгляда было видно, что этот баран не в щепках найден. Он был не простых, а чистопородных романовских кровей. Шерсть у него курчавилась и отливала голубизной, на груди пробивалась жесткая щетка черной бороды.

Он высоко носил свою голову, презирая на деревне, казалось, вся и всех. И только хозяйке своей бабке Сане иногда дозволял почесать себя за ухом.

Двор у бабки Сани тесный, ветхий, на подпорках. У Бурбули с овцами был отдельный кабинет, который бабка Саня вечерами запирает. Но Бурбуле нужна свобода шастать по всему двору и жрать неограниченно комбикорма прямо из мешка, не считаясь с интересами других обитателей двора.

Придет утром бабка в хлев, а воротное бревно лежит вместе с запорами. Вышиб Бурбуля его чугунным лбом. Бабка Саня бревно поставит, гвоздями самобольшими закрепит – наутро бревно повержено. Тогда повбивала бабка Саня гвозди в стояк, в то место, которое баран бодает, так чтобы гвозди сантиметров на пять торчали. Наутро пришла – стояк лежит, а гвозди все подчистую в бревно вколочены, словно их забивали молотком, а запасам кормов нанесен такой урон, что бабка Саня вынуждена была крыть Бурбулю самыми последними словами.

Но что Бурбуле бабкина хула? Тут требовались меры кардинальные. И решила бабка Саня, что выхода иного нет, как пустить Бурбулю… на мясо.

И вот сидела она у окна, попивая чай и обдумывая, кому бы поручить это ответственное дело, как тут увидела свою супротивницу… Раиску с Того Угора, прозываемую Матросихой, которая была лет на десять моложе Саньки.

У них с бабкой Саней была давняя неприязнь, наверное, она шла еще с тех времен, когда Санькин тятя прижимал Раискиного отца по линии колхоза. С годами неприязнь эта не исчезла, а как хорошее вино в бочке выстоялась и окрепла.

Это Раиска писала жалобы на гражданку Титову по поводу нетрудовых доходов, это она уличала ее в кормлении скота хлебом.

Раиска с Того Угора несла до дому на коромысле воду на чай, потому что вода в ихнем колодце была невкусной. Когда-то Раиска была первой красавицей на деревне. Вот и сейчас она несла воду, как на показ, раскачивая крутыми бедрами.

Бабка Саня уже хотела крикнуть ей из окна что-нибудь обидное, как тут в тылу Раиски появился Бурбуля. Он опустил к земле голову, покачался на ногах и с разбега ударил Раиску в зад. Ведра покатились под угор, расплескивая воду, коромысло отлетело в сторону, а Раиска упала на четвереньки.

Она только пришла в себя и попыталась было встать, как Бурбуля нанес ей снова короткий, но мощный удар, и Раиска на четвереньках продвинулась по угору метра на три. Не успела Раиска подняться, как настырный Бурбуля снова протаранил Раискин зад, она снова пробежала на четвереньках метра три-четыре…

И так гнал Бурбуля ненавистную Саньке Раиску по всему угору, пока не выгнал за пределы своей территории.

Ожесточившееся сердце у Александры Титовой отмякло. Она уже простила Бурбуле и ночные погромы, и разорение кормовых запасов, и высокомерие. И тут же она решила не лишать барана жизни.

– А не сбагрить ли мне этого окаянного Бурбулю «хермеру»? – пришла в голову ей счастливая мысль. – Он на дармовщину падкий, так пусть его, «американского шпиона», этот окаянный Бурбуля и тиранит… А для пущей верности подарю еще пару ярушек в придачу. Где ему отказаться…

И Александра Титова, взяв пару присоленных скип хлеба, тут же отправилась исполнять задуманный план по искоренению в деревне кулачества и «хермерства».

Братья Гусаковы вернулись в деревню после северов, армейских и спортивных карьер, чтобы «покрестьяновать всласть». Так уж устроена братская взаимосвязь, видимо, что и жить друг без друга они не могли, и вместе ничего не получалось.

По жизни они были соперники. И дома, и в школе, и на лыжне, и на крестьянской ниве. Если один начинал строить дом, то тут же начинал строить и второй. Только один строил его на одном конце деревни, у реки, то второй – на другом, у леса. Если у одного усадьба развивалась в горизонтальной плоскости, то у второго – в вертикальной.

Хотя строились они одинаково долго. В одиночку скоро ли дома возводить…

В то утро Федор ползал по крыше своего будущего дома, пытаясь затащить на нее шифер, когда внизу появился бывший лесник Ванька Деянов, маявшийся бездельем и похмельем. Ваньке Деянову как истинному пролетарию тоже не по душе было фермерство и кулачество. Поэтому он не упускал случая каким-либо образом помешать его развитию.

– Ты чего тут нечевухой занимаешься? – насмешливо крикнул снизу Ванька. – А братан твой ночью целый сундук добра с райцентра притащил…

Стрела зависти, пущенная коварно Ванькой Деяновым, попала в точку. Трудовой запал у Федьки улетучился. Он безо всякого интереса вытащил еще пару листов шифера на крышу и больше уже ничего делать не мог.

Федор оставил новостройку и пошел в барак к брату, сжигаемый ревнивым любопытством.

Василий уже встал и разбирал вчерашнюю добычу, примеряя лыжные ботинки. Ботинки, хотя были и велики размера на три-четыре, все же производили благоприятное впечатление своей основательностью и почти металлической прочностью кожи на подошве.

Довольный Василий вышел на луг примериться: каково будет в этой обутке на сенокосе. Он взял косу и взмахнул ею. Но тут же коса, молнией сверкнув на солнце, полетела в сторону, а Василий оказался на земле кверху ногами. Подошвы лыжных ботинок скользили по траве не хуже, чем по льду. Василий попытался встать на ноги и снова оказался на земле.

Тут-то и увидел его шедший в барак брат Федька.

– Чего это он, пьяный, что ли? Или заболел?

Василий поднялся на колени, добрался до огорода и по огороду выбрался на деревянные мостки, где подошвы уже так не скользили.

– Вот решил вспомнить молодость, поразмяться, – сказал он братану Федьке.

– Что это у тебя за ботинки на ногах? – спросил ревниво Федор.

– Купил вчера по случаю! – Василий притопнул кожаной подошвой по мосткам.

– Дорого ли? – справился заинтересованно Федька.

– А ты угадай! – как бы нехотя раскрывался Василий, хотя на самом деле его так и подмывало сразить братана.

– Говори, не томи!

– А не хочешь ли: пара… коробка спичек не стоит. Я всю партию окучил. Пятьдесят пар.

Федору как-то сразу стало и тоскливо, и обидно, и досадно. Он хотел было сохранить гордость и уйти, не сказав ни слова. Но продолжал стоять, как приклеенный.

– Продай десяток, – без всякой надежды сказал Федор. – Две цены дам.

Василий торжествующе захохотал.

– Они теперь в цене знаешь как улетели. Я ведь их на себе пер. Пусть они у меня на чердаке лучше лежат, цену набирают. Через год они, может, на машину потянут.

Федору было не по себе. Обскакал его братан. И круто. Ни слова не говоря, он переоделся и пошел на дорогу ловить попутку.

…Через час он уже был в районе и приступил к обследованию магазинов. Ничего подходящего, на чем можно было сделать скорый бизнес, он не нашел. Среди уцененных товаров попадалась какая-то ерунда. То партия перьевых ручек, то партия самоварных труб без самоваров, то детские шапочки из соломки, выпущенные еще в шестидесятых годах и до сих пор не проданные.

С обеда Федор решил пройтись по базам. И был прав. На базе райпотребсоюза он выяснил, что еще в семидесятых на склад была привезена большущая партия… беговых коньков без ботинок, из которых ни одна пара не была продана. Однако искать их ни у кого не было никакого желания.

Федор на рысях бросился в магазин, купил коробку конфет, бутылку сладкого вина и, вернувшись, упал перед остолбеневшими райпотребсоюзовскими тетками на колени.

– Девки! – взмолился Федор. – Христом Богом молю, найдите.

– Да на что тебе это ржавое железо? – испуганно сопротивлялись бабы.

– Бабы, найдите!

Все же настойчивостью странного покупателя сопротивление было сломлено. К вечеру на нанятой в райпо машине Федор вез в родную деревню четыреста пар беговых коньков.

Коньки глухо позвякивали в кузове, мелькали темные елки, сырые низины и сосновые взгорки…

На душе у Федора был подъем. Он и сам не мог сказать, зачем нужны ему эти беговые коньки, но всей своей кожей, всеми ее порами Федор чувствовал, что попал в какой-то новый, неизведанный поток жизни, который скоро вынесет его в счастливое и богатое будущее…

В тот день около полудня Санька Горошина, сопровождаемая Бурбулем и ярушками, не успев дойти до владений Василия Гусакова, была остановлена невероятным зрелищем: Василий Гусаков доил посередь луга корову Чудему.

Надо сказать, братья Гусаковы на самом деле были не так просты, как могло показаться с первого взгляда. Василий, чтобы подмазаться к новой демократической власти, в расчете на поддержку и кредиты, заведя корову, дал ей мудреное, но политически выдержанное имя: Чудема, что означало Чубайс и Демократия. Когда появился теленок, то его Гусаков окрестил Габерелем, что означало: Гайдар, Березовский и Ельцын… Но кредитов власть не дала, поддержала только на словах, а имена у скотины остались. Более того, по всей деревне мода пошла крестить животин звучными именами: говорили, что с такими именами они быстрее набирают вес…

Кормить Габереля Василий решил не как все, а по-своему: пусть-де он сам у мамки титьки сосет. И ему, Василию, не доить корову по первости, да и с Габерелем никаких хлопот с выпаиванием. Все, как в природе.

Первые месяцы и впрямь не было никаких хлопот, но потом захотелось молочка и самому Гусакову. Наладился он было Чудему подоить, только с ведром уселся под нее, а корова так приложила копытом ведро и самого хозяина, что ведро в лепешку, а Василий с неделю с перебинтованной головой ходил.

А сегодня, как поняла Александра, «хермер» решил, видимо, во что бы то ни стало подоить зарвавшуюся скотину. Она спряталась за угол сеновала и стала наблюдать.

«Хермер» Гусаков вбил в землю четыре толстенные кола, принес из дому широкие веревки – парашютные стропы, оставшиеся у него еще со службы в армии, завел между кольев Чудему, и пока она пила из ведра пойло, ловко зафиксировал ей ноги стропами… Корова стояла смирно, не выражая беспокойства, и тогда Гусаков уселся под корову с ведром.

Но только он взялся за вымя, как корова, утробно взревывая, напряглась, и колья вместе с веревками полетели высоко вверх. Василий, бросив ведро, едва успел отскочить от взбесившейся коровы. Чудема, страшно ревя, скакала по лугу, высоко взбрыкивая, пытаясь освободиться от остатков пут с кольями… Наконец, она сбросила с ног парашютные стропы и ускакала вместе с Габерелем вдоль реки на дальние пустоши…

– Убью! – закричал отчаянно Гусаков. – Порешу на раз и тебя, Чудема, и Габереля твоего. На мясо спишу! Приговор окончательный, обжалованью не подлежит!

И тут перед поверженным и разгневанным Василием Гусаковым явилась Санька Горошина со своей делегацией.

В тот день, когда странное явление над Медвежьим болотом напугало и поразило Мишку Новоселова с бабкой Саней Горошиной, Леха Культиватор, последний деревенский тракторист, чтобы выгнать томившее его похмелье, решил сбегать на болото, прицениться: хорош ли нынче урожай клюквы и стоит ли тратить время на ее сбор.

В лесу было тихо и безлюдно. Похмелье начало отступать, Леха маленько расслабился и пошел знакомыми тропинками к болоту. До места было полчаса ходу чернолесьем, потом нужно было пересечь подмошье, поросшее светлым березняком и осинником. Вот тут, в подмошье, Культиватор и обнаружил, что за ним следят самым нахальным образом. Сквозь молодой лиственный подрост он заметил три серые тени, необычно короткие для человека, но широкие в плечах, бойко продвигающиеся по зыбкому приболотью. Леха не любил ходить на болото и в лес коллективом, поскольку знал несколько мест, известных только ему, на которых в урожайный год клюкву можно было граблями грести.

– Понеси их батог! – выругался Культиватор. – Ишь хоронятся!

Он прибавил ходу во весь свой разгонистый лосиный мах, выбирая путь в чапыжнике погуще. Минут через десять напряженной гонки он перевел дух, оглянулся и с раздражением отметил, что преследователи не отстают, а даже, наоборот, догоняют его, как-то очень плавно скользя по неровному, опутанному черничником кочкарнику.

– Эй, мужики, – гаркнул он во все свое луженое горло, – вали отсюда, пока целы!

Мужики остановились, рассыпались и стали обходить Культиватора с трех сторон.

– Врешь, не возьмешь! – крикнул Леха и снова ударился в бега.

Однако мужики тоже прибавили ходу и стали выходить Культиватору наперерез. Леха только теперь более-менее разглядел их. Невысокие, широкоплечие и, что самое удивительное… без голов. То ли на головы они натянули фуфайки, то ли еще каким образом представлялись…

– От живоглоты! – разгневался Леха. – Ишь дурят как. На испуг хотят взять. Вы чо, в натуре, мужики! – заорал он во всю глотку. – Не ясно сказано: дернуть отсюда!

Но Лехин грозный рык не произвел на преследователей никакого впечатления. Они быстро приближались к Культиватору.

И тогда ретивое у Лехи взыграло.

– А-а! – заревел он еще громче. – Я предупреждал. Ну, теперь держись. – Он ухватил у комля березку и как тростинку переломил ее.

– Моя финка пятый номер, позолоченный носок, – рявкал устрашающе он, поигрывая дубинкой, – если кто еще не помер, припасай на гроб досок.

Первым сунулся к нему мужик с левого края. Культиватор не мог себя остановить и, ухнув, опоясал преследователя дубиной. Странно – Леха не почувствовал никакого сопротивления, словно дубина прошла через пустоту.

Только сияющий искристый след остался там, где она соприкоснулась с телом безголового. Культиватор махнул направо. И снова дубина просвистела через безголового, словно через пустое место. Сражение происходило в полном молчании. Культиватор, не выдержав, взвыл от накатившего страха:

– Мужики, в натуре! Да вы кто хоть есть-то? Отвалите от меня, мужики…

В ответ тишина. Тут Культиватор увидел, как над болотом зависает какое-то странное светящееся сооружение в виде шара и, ощупывая зеленым лучом под собой пространство, приближается в их сторону.

Культиватор взвыл раненым медведем и бросился бежать во всю прыть к дому.

У Василия на душе было радостное настроение. Подарок Саньки Горошины в один момент снова возжег в нем угасшую было капиталистическую жажду наживы. Он прикинул, какое потомство за год может дать этот нежданный подарок, и твердо решил заняться товарным овцеводством. За пару лет стадо вырастет до сотни голов, а это уже хорошие деньги. Одного мяса как минимум на полмиллиона, да шерсть, да руно…

А вот корову с теленком, которые так и не возвращались с дальних пустошей, Василий окончательно решил свести со двора, не столько по экономическим соображениям, сколько от обиды.

Василий разместил новоселов в недостроенном дворе, обеспечил их свежей подкоской, намолол на ручном жернове ячменя, заварил ароматной каши, сдобрив ее тертой морковкой, устроил из прошлогоднего сена подстилку.

Бурбуля подошел к нему и властно ткнул Василия чугунным лбом, подставляя для почесывания ухо.

– Хозяина признал, – радостно екнуло у Василия сердце. – Уважает.

И Гусаков принялся чесать Бурбулю, радуясь обретенному, наконец, счастью взаимопонимания со скотиною. А баран уже лежал у ног хозяина, подставляя для почесывания бок. Василий старательно принялся расчесывать густую серую с голубым отливом шерсть Бурбуля. И Бурбуля млел, закатывая глаза и сладко похрапывая.

Гусаков настолько расчувствовался, что даже ночевать не пошел в барак, а всю ночь провел на дворе с Бурбулей и ярушками.

Наутро он вновь накормил ароматной кашей свое крестьянское будущее и вывел его на лужок. Чудема с Габерелем так и не появлялись. Но Бурбуля, в отличие от последних, проявлял к нему особые нежные чувства, не отходил от нового хозяина ни на шаг, то и дело подставляя для почесывания голову.

До обеда в нежностях и радостях провел время Гусаков. Наконец Бурбуля утомившись от ласк и почесываний, прилег на траву отдохнуть.

К Василию подошли две симпатичные, ласковые ярушки, невесты Бурбули, которые должны были наплодить Василию скорое богатство. Они тоже сунули свои головы под руки Гусакову, ласково прихватывая его ладони губами.

Давно не видевший от скотины таких нежных чувств, Василий поплыл.

– Ох, вы, мои бяшеньки, красотулечки. Давайте, давайте почешу ваши ушки, – ласково приговаривал Гусаков, теша столь приветливую и послушную скотинку.

Он не заметил, как дремавший на лугу Бурбуля открыл фиолетовый глаз и недобро глянул на хозяина, а потом встал и, опустив голову, стал раскачивать свое могучее тело, готовясь к нападению.

А Василий, подхватив ведра, которые так и не изведали тугих молочных струй, отправился к бараку попить, наконец, чайку. Удар чугунной бурбулиевой башки пришелся чуть ниже поясницы. И это обстоятельство спасло Василия. Ведра покатились под угор, а сам он, приходя в себя, стоя в четвертой позиции, почувствовал, как на него, храпя и постанывая, садится обласканный им баран.

И тут Гусаков понял всю нелепость и позор своего положения. Кровь бросилась ему в голову.

– Зашибу, – прохрипел он, пытаясь вывернуться из-под Бурбули. И это ему удалось в какой-то мере. Не зря Гусаков был мастером спорта. – Кастрирую…

Он вывернулся, но подняться на ноги не успел, как тут же был повержен снова. Удар пришелся в то место, откуда растут ноги. Василий от удара пробежал на четвереньках метров пять, и снова удар чугунной головы продвинул его на пути к бараку…

Тем временем Федор, выгрузив беговые коньки у себя на стройке, пришел домой отобедать да похвастать приобретением.

– А Василий где? – деловито спросил младший Гусаков бабушку Дуню.

– У себя перелещается, – отвечала недовольно мать. – Горошина ему Бурбулю-негодника подсунула да ярушек двух. Говорит, овцеводством станет заниматься топерь да богатеть на глазах. Погоди-ка вот, станет богачом, так к нам всяко и не признается. Садись, давай, щей хлебать.

Но у Федора эта новость вызвала неожиданную реакцию. Он вытащил из комода папку с газетными и журнальными вырезками, объединенными общим названием «Как разбогатеть на своей земле?», и с головой погрузился в чтение, делая какие-то пометки и расчеты в школьной тетради.

Братья Гусаковы встретились на выходе из барака. Один стоя, другой опять на четвереньках.

– Обронил чего? – спросил ревниво Федор.

– Обронишь тут, – ответил загадочно Василий, оглядываясь. Бурбуля уже трусил к своим ярушкам. Только теперь он, кряхтя, поднялся на ноги.

– С молоком не получилось, так на овцеводство решил переквалифицироваться? – спросил уязвленно Федор.

– А сам чего? – вопросом на вопрос отвечал Василий.

– У меня свой план.

– Что за план? – недоверчиво проворчал Василий. – Колись давай!

– Я решил в гусеводство податься…

– Когда это?

– А вот сейчас и решил. Вычитал тут, что в Москве новые русские на Рождество обязательно гуся в духовке жарят. А где в Москве гусей-то взять? Дефицит. Так они за гуся по тыще долларов дают не торгуясь.

– По тыще? – поразился Василий, что-то прикидывая в уме.

– Вот куплю сотню гусят, выращу – зимой сто тысяч долларов, как нашел… – словно из ведра окатил его Федька.

– А где гусят возьмешь? – с надеждой на неосуществимость Федорова плана спросил Василий.

– Есть адресок. Продают с доставкой, – отвечал уклончиво Федор.

– Ты это, заказывать будешь, так и на меня десятка два закажи, – попросил потерянно Василий.

– Нет уж, я вам гусями продавать стану. По тыще долларов за голову, – отвечал дерзко Федор.

И он бодро зашагал по дороге.

…Через неделю у его новостройки остановился грузовик. Водитель и грузчик открыли кузов и стали выгружать клетки с гусятами. Радостный Федор таскал клетки во двор.

Несколько дней никто в деревне не видел Федора Гусакова. Только слышно было из-за его забора многоголосое попискивание, виден был дым, день и ночь валивший из трубы уличной печки, да запахи каш волновали прохожих. Скоро в магазине исчезли яйца, крупы, начали исчезать рожки и макароны… Товар в немыслимых для деревни объемах скупал Федор. Поползли слухи о грядущей войне, бабки спешно расхватали сахар, соль, мыло…

Наконец, Иван Деянов прекратил панику, сообщив, что Федька Гусаков скупал яйца и крупы для гусят… И добавил, что питания тем все равно не хватает, пенсия у Гусакова не министерская, поэтому Федька сокращает поголовье. В день убавляет по десятку. Рубит головы, варит и ест.

Ивана Деянова Федор принял без особой радости. Ванька все примечал да на ус мотал. Луговина у дома была чисто выбрита до земли, и усыпана птичьим пухом и пером, как будто здесь распустили перину. В старом пруду плавало на две трети поредевшее стадо гусиного подроста. Сам Федор выглядел болезненно измученным и на удивление голодным…

– С гусями не выйдет, перейду на овощи.

– ???

– А уж и теплицу сварганил. Непростую, Ваня, теплицу, – доверительно зашептал Федор. – Из водочных бутылок. Этим материалом у нас вся деревня завалена. Даром бери. Неделю на улицу не выходил, петался, ложил, – признался Федор. – Пойдем покажу…

Сопровождаемый Федором Деянов проследовал за угол дома и замер, ошарашенный зрелищем невиданного сооружения из пол-литровок, выложенных арочным сводом на цемент.

Теплица была похожа на Змея Горыныча, выгнувшего ощетинившуюся спину. На боках ее играли солнечные блики, внутри топилась печка, дым валил из-под арки, создавая еще большее сходство с мифическим Змеем…

Культиватор, прибежав с болота, немедленно отправился снимать стресс. Они снимали его с Иваном Деяновым и Мишкой Новоселовым на магазинном крыльце.

Уже было выпито хорошо, когда Иван Деянов приступил к допросу.

– Ну, Олеха, рассказывай, что у тебя там приключилось.

Леха не намерен был таиться.

– Вот, мужики, хотите верьте, хотите нет, а я сегодня на Медвежьем болоте инопланетян видел.

– Да, тяжелый случай, – сказал задумчиво Деянов.

Культиватор даже пообиделся малость:

– Точно вам говорю. Пришельцы. Здесь они. Рядышком.

– Ты перед походом пил? – подозрительно спросил Деянов.

– Какое там. С утра пару стакашков. Так это мне, что слону дробина.

– И накануне пил?

– Сам знаешь. На дворе сенокос. Люди идут с полным уважением. Не помню уж когда и воду-то пил… Одна водяра. А тут такая страсть. Верите ли, робята: они вроде как бы без голов. Плечи широченные. Не идут, а плывут. И светятся.

– Мы с Горошиной тоже видали. Над Медвежьим болотом свечение было, – поддержал Культиватора Мишка. – Ежели правда, так мне, робята, чего-то не по себе.

– Ну, а ты, Леха, чего? – спросил Мишка со страхом.

– Чего, чего? Меня за рупь двадцать не возьмешь. Погонял их по болоту малость колом, – погордился Культиватор.

– Эх, ты Леха, Леха, – покачал Деянов головой. – Из тебя дипломат, как из Горошины балерина. Может, они к тебе, как представителю человечества, с доверием шли. Контакты хотели установить. Узнать хотели: мол, как Алексей Иванович поживаете, как реформы в сельском хозяйстве продвигаются? Не надо ли какой помощи от братьев с другой галактики? Может, запчасти какие к вашему трактору требуются.

– И верно! – согласился Культиватор. – Вон сколько времени помпа барахлит. Менять надо, а где взять?

– А может, у них соляры немерено, – сказал мечтательно Мишка. – Может, на клюкву удалось бы поменять осенью. Может, у них там, на Кассиопеях, клюква не растет. А может, они за пол-литру всей округе сенокос поставят?

– А ты, Леха, за дубину, – добавил сокрушенно Деянов.

– Тебя бы туда. Уж больно ты смел, погляжу, – отмахнулся Культиватор.

– Уж я бы не растерялся, – возразил Иван. – Вошел бы в контакт. А то дороги к нам аховые, магазин на ладан дышит, фельдшарица сбежала… Выделили бы на нашу бедность летающую тарелочку. Надо, скажем, в район за справкой: «От винта!» – пять минут и на месте.

– Ох, и жизнь бы началась, – размечтался Мишка. – Надо бы в область за прокладками: пожалуйте, Алексей Иванович, в тарелошное такси, Саньку Горошину попутно на сенокос забросили, меня вечером – на дискотеку…

– Ладно, размечтались! – оборвал Деянов. – Ты, Леха, лучше эту историю забудь навсегда. А то упекут в дурилку…

Культиватор обиделся:

– Вы мои слова еще попомните. Может, сегодня они будут здесь.

– Ладно, не журись. Наливай лучше по полному, – сказал примирительно Деянов.

Прошло еще около часа. Наши товарищи сбегали еще раз за водкой, потом еще… Иван с Мишкой кое-как расползлись по домам. А вот Культиватор после перенесенного стресса остался ночевать на магазинном крыльце, благо ночь была теплой и даже душной.

Около полуночи поднялся ветер. И почти тотчас за околицей родился тонкий, бередящий душу звук. На человеческий посвист звук этот не походил, было в нем что-то неземное, космическое. Ветер налетел снова и снова, порывы его крепчали раз за разом, и всякий раз за околицей рождался этот пугающий звук, который становился все явственнее, отчетливее и страшнее.

В пьяном бреду Культиватор услышал этот звук, заволновался, но проснуться не мог, утомленный громадной дозой выпитого. А может, он и проснулся, но не смог отделить яви от бреда.

В сумрачном свете ночного неба над магазином появилось некое подобие летательного аппарата, похожего на алюминиевую тарелку с веслом. Аппарат плавно опустился на лужайку, и на землю торжественно ступил пришелец в светящемся костюме, с большим портфелем, широкоплечий и… без головы. Культиватор разглядел, что вместо головы у него была похожая на телевизионную антенна.

Пришелец остановился против Культиватора, антенна на его плечах повернулась, запеленговав объект в лице Культиватора.

И тут пришелец заговорил требовательно и надменно:

– Фамилия? Социальный статус? Принадлежность к партиям?

Леха почтительно вытянулся на крыльце, подбирая живот и равняясь лежа:

– Леха я. Мы из Культиваторов будем, гражданин пришелец. Крестьянин. Тракторист. Беспартийный.

– Почему в непотребном виде? – холодно и надменно спросил пришелец.

Леха закрутился на крыльце:

– Это с устатку, гражданин товарищ пришелец. С утра до вечера не разгибаясь. Вот и позволишь к вечеру малышку. С устатку, говорят, сам Бог велел.

– Ты мне зубы не заговаривай, – вдруг заорал, переходя на ненормативную лексику безголовый. – Я тебя спрашиваю. Почему до сих пор не начаты кормозаготовительные работы? Почему простаивает техника, в каком виде прицепной инвентарь?!

Культиватора бил озноб.

– Да ведь погода не балует земледельца! Да и запчастей с района не шлют, – лепетал он не в силах проснуться и прервать этот жуткий сон.

– Вы мне эти ссылки на погоду бросьте! Где наглядная агитация? Почему не приняты обязательства на заготовку кормов?

– Указаний не было, товарищ пришелец безголовый, – крутился Леха ужом, и даже во сне ему было противно от терпимого унижения. – Телефон не работает, с почтой распоряжений нет. А как без указаний, кто отвечать станет, ежели что не так. С кого спрос? С Культиватора? Нет уж, дудки!

В это время налетел шквальный порыв ветра, и за околицей деревни родилась настоящая какофония душераздирающих звуков, походящих на крики отчаяния, предсмертные стоны, рев обезумевших диких зверей.

Культиватор вздрогнул всем своим могучим телом и проснулся.

Рев, плач, стенания, несшиеся с околицы, привели его в состояние непередаваемого ужаса. Но он все-таки совладал с собой. В деревне один за другим вспыхивали окна с мятущимися тенями.

Первыми около магазина появились Лидия Филина с Санькой Горошиной.

– Свят, свят, царица милосердная, спаси и сохрани нас! – молилась Лидия. – Говорила жо, что светопреставление будет. Господи, куды бечь, куды головушки пришатить? Геенна огненная, Армагеддон в колеснице.

– В милицию надобно сообщить, – нашлась практичная бабка Саня.

– Да телефон месяц как на обрыве. Некуда нам звонить, неоткуда ждать подмоги.

Снова налетел порыв ветра, и снова ужасный вой накрыл деревню Конец. Казалось, что вся нечистая сила лесов и болот окружила несчастную деревню и грозит ей самыми страшными мучениями.

– Что за шум, а драки нет?! – раздался озорной, но все еще нетрезвый голос Ивана Деянова. – Свистать всех наверх, палубы скатить и перелопатить!

Иван был при оружии. В руках у него была старенькая берданка, а на поясе висел патронташ.

Леха почти бегом спустился с крыльца:

– Что я тебе, Ванька, говорил? Тута они. Вон что делают!

Тут в рукав Деяновой фуфайки вцепилась бабка Саня.

– Ваня, батюшка. Хоть ты-то не заробей. Пропадем ведь!

– Отставить панику, – скомандовал решительно Иван. – Ни шагу назад!

– Верно, Иван, верно, батюшка. В родном доме и стены помогают, – поддержала его бабка Саня. – Командуй, Ваня!

– Слушай мою команду, – заорал Ванька, как на плацу. – Стройся.

Маленький деревенский отряд в лице Саньки Горошины и Лидии Филиной, Культиватора, Мишки Новоселова и Андрюхи Кукуя, прибежавших на шум, во главе с Иваном Деяновым двинулся в сторону околица, откуда уже без остановки неслись ужасные стоны и вой.

Скоро ветер донес нестройное «ура», выстрелы, звон разбитого стекла, матюки. Ветер стих, стихли и душераздирающие стоны и улюлюканье на околице.

В сером рассвете проступили очертания усадьбы Федора Гусакова, ощерившаяся бутылками теплица, похожая на Змея Горыныча.

Федор сидел на скамеечке рядом с Иваном Деяновым и бабкой Саней, захватив голову руками…

– Вот пустая башка, – казнил он сам себя, – я ведь теплицу наружу горлышками выложил. Вот они и завыли, запели, как ветер поднялся. Теперь ее только взрывать. На шестисотом цементе сложена.

– Или каждое горло пробочкой затыкать, – встрял Мишка Новоселов.

– Не подначивай, Мишка, – остановил его Деянов. – Видишь, у человека горе: бизнес не идет. Все пустые хлопоты.

Федор согласно кивал:

– За что ни возьмись, одна поруха… Как жить?

– Верно говоришь, Федя, – посочувствовал ему Иван. – Вон у меня зять, тот в Китай катать приспособился. Везет туда как-небутную ненужную копеечную хренотень, а обратно доллары, либо одежу какую по дешевке там возьмет, а здесь втридорога перепродаст.

– Ну, и что за хренотень он возит, – спросил как-бы нехотя, не показывая заинтересованности, Гусаков.

– Да я, право, и не знаю особо, – отвечал Деянов. – Вон в прошлый раз возил партию коньков «Снегурочек». Почто они китаезам – не знаю. А только по десять долларов за пару платили…

Тут Гусаков поднялся.

– Вот что, народ, недосуг мне с вами. Работы много, надо бутылки затыкать. Идите с Богом!

Довольный Деянов с отрядом деревенских партизан, получивших первое боевое крещение, отправился в деревню.

А к вечеру на дверях магазина было вывешено объявление: «Продаю месячных гусят. Дешево. Федор Гусаков».

А спустя неделю старухи в магазине обсуждали, что видели, как нагруженный гремящими железом мешками Федор Гусаков садился в рейсовый автобус на Вологду.

Пришла из райцентра «вахта» и вместе с ней доставлен был слух, будто бы Саньке Горошине в администрации района за сданных государству бычков дают Почетную грамоту. Это событие бурно обсуждалось в очереди за хлебом.

Кто-то из стариков одобрил:

– Заслужила. Ничего не скажешь.

Из очереди выступила старуха в плюшевой жакетке и в запале промолвила с обидой.

– Мы тоже сдавали. Не хуже Саньки робили.

– Вам до Александры далеко. Ей не грамоту, орден надобно дать.

Очередь обиду проглотила. Только бабка в жакетке пробубнила:

– Зато она жизни не видывала. Мы хоть питались чередом. Теперь все одинаково едим! С хлеба на воду.

…Магазин открыт, двери, полы, дымно топится печь. Народ крепится, утирает глаза, но от прилавка ни на шаг. Старики покупают в основном хлеб. На все остальное «купило притупило». Буханка в день – и то сколько набегает, да сахару, да чаю, да за свет заплатить, за дрова, за запашку огорода, за навоз… вот и вся «пензия».

– Шутка ли, две пятилетки глазурованных пряников не едали, – возмущается Лидия Филина. – Нет, гнать надо этих правителей поганой метлой.

– Слава Богу, хлеб еще возят, – вздыхает на пороге Ассикрит Деянов, отец Ваньки Деянова. – Я хлеба-то настоящего попробовал первый раз не то в сорок пятом, не то в сорок шестом. Батько две буханки из города привез. Брат у меня и говорит: «Еще бы раз хлеба-то поесть, так и умирать можно…»

Как вспомню эти драники, так и сейчас тошно. Лепешки такие заместо хлеба мать из картошки напечет. Чего туда ни намешано, вплоть до коры толченой… В школу придем и давай сраженья разыгрывать, этими драниками что снарядами в друг друга пулять. К стене прилипнет – не отодрать.

– А мы так лепешки из клевера и лебеды делали, – подхватила Лидия Филина. – А весной за пестышами пойдем да насобираем цельные подолы, да мама поставит чугун с пестышами в печь, так один запах кормит…

– Как не кормит! – возразили ей. – Ты вспомни, сколько здесь народу примерло с голодухи в войну да и после ее.

– Эдак, эдак, – поддержал Деянов. – Особо когда поволжских немцев из Германии сюда привезли. Помню, они, горемычные, все помойки вычистили, искали картофельные ошурки.

– Вон Дуня Пароход катит, она скажет, – подхватила Деяновскую речь Санька Горошина.

По тропе вдоль забора продвигалась к магазину с котомкой в руках мать братьев Гусаковых.

– Кто крайний-то? – подала она еще с дороги голос.

– Ты крайняя и будешь, – весело ответил ей Деянов.

– А я, батюшка, всю жизнь крайняя, – сказала Дуня Пароход, и впрямь грузным телом, большими валенками с огромными калошами напоминавшая корабль. – Как мужик ушел на войну, так семерых на моих руках оставил. Да еще и братовых троих – у того бабенка на сплаве утонула. Десятерых поднимала. Иду как-то улицей, они облепили меня кругом, а председатель сельсовета проезжал деревней и говорит: «Ты, Дуня, будто пароход». Так и пристало: Пароход и Пароход…

– Да и пенсии не дали, – пожалел ее Деянов.

– Говорят, стажу не хватило, – грустно согласилась бабка Дуня. – А уж я ли не робила? В колхозе, помню, лен теребили. Нам с двумя девками отвели участок, а они решили от меня отделиться, мол, у нее ребятишки, отвлекаться будет. Обидно. Я по хозяйству обрядилась, деток накормила, пришла на поле, а солнце уже высоко и девки далеко ушли. А как начала лен дергать, как огнем палила – обеих обогнала и ушла раньше.

Осенью полномоченный с района приезжает, собирают собрание. «“Ну, – говорит, – докладывайте: кто тут у вас передовики?” Бригадир встает: “Маня Калинина!” А народ: “Рано этой еще в передовики”. Тогда брагидир говорит: “Меньшикова!” “И эту, – кричат, – знаем. Пусть еще покажет себя”. “Ну, – говорит, – тогда Дуня Гусакова”. “Вот эта, – кричат, – залуженно. За троих управляется”».

Полномоченный достает из портфеля отрез ситца и мне вручает. Синий в белый горошек…

– Ты это забудь, – сказал Деянов. – Это колхозный стаж. Ты ведь потом на производстве в лесной работала. Тут стаж нужен либо колхозный, либо производственный…

– У меня и производственного хватало, – возразила бабка Дуня. – В войну на конюшне робила. Дак не засчитали. Начальник лесопункта Равдин говорит: ты у нас приказом не проведена была. Я работала, а кто-то другой оформлен был. Так и осталась, по утрате кормильца платят. Всю жизнь всех кормила, а вышло, что меня мужик мой кормил. А где уж кормил, когда в сорок третьем сгинул… – Она вздохнула тяжело. И люди в магазине сочувственно вздохнули.

– Дожили… – сказал авторитетно Ассикрит Деянов.

– Так топерь-то хоть куда идем? – растерянно спросила баба Дуня. – Ты, Деянов, вроде поумней всех, скажи.

– Идем куда ведут, – многозначительно отвечал Деянов. – По генеральной, так сказать, линии. Завсегда так было. Вот, помню, когда я еще партейным был, Никита Сергеевич взошел на пост и принялся хулить вождя всех времен и народов. Жалко, конечно, Иосифа Виссарионовича да терпим. А Хрущев свою линию гнет.

– Вы, говорит, мужики, шибко по Сталину не тужите. Груб, говорит, был, да к тому же тиран. А мы с вами вот чего лучше сделаем: коммунизм на потом не станем откладывать, а построим сейчас.

– Как это может стать? – заинтересовались некоторые товарищи.

– Ой, да делов-то! – отвечает. – От старых земель отступимся, целину распашем, кукурузу повсеместно внедрим… Америку догоним, а там уж и рукой подать!

– А и верно, – говорим, – сложного тут ничего нет. Зато при коммунизме благодать – хочешь на печи лежи, хочешь в потолок поплевывай. Даешь коммунизм.

Крикнули Хрущеву «ура» и стали коммунизма дожидаться. А тут немного погодя объявляется генеральный секретарь Леонид Ильич Брежнев.

– И кого, – говорит, – вы, мужики, слушаете. Да это всему миру известный Емеля. Он даже в ООН ботинком по трибуне стучал. Вы, говорит, послушайте, что я вам скажу… Коммунизм, говорит, дело хорошее. Мы от него не отказываемся, а вот с Америкой того, промашка вышла. Мы, говорит, когда за Америкой рванулись, скотина-то наша и поотстала в силу своей несознательности. Поэтому у нас сейчас перебои с молоком и мясом… Я, говорит, вот чего предлагаю. От целины отступаемся. Станем нечерноземную зону теперь подымать… Все деревни, какие есть, в одну свезем. Под старыми земли распашем, столько нарастет всего, что не приесть будет…

– И то верно, думаем. – В одной деревне веселя жить будет. Даешь «зону»! «Ура» Леониду Ильичу!

Долго, коротко ли, объявляется Андропов.

– И чего это мы, граждане, все разаемся[4]?

– А чо?

– А ни чо. Не нами сказано: выше головы не выскочишь.

Предлагаю так: работаем больше на один процент, а с каждого рубля экономим по копейке. Это в мастабах страны какая экономика выйдет!

– Даешь копейку, – согласились мы с Андроповым и на печку полезли. Чего после Андропова Черненко говорил – не помним, все заспали…

А тут и Горбачев поспел:

– В чем дело, товарищи? Почему на печи?

– А у нас по программе коммунизм давно.

– Я ту программу переписал.

Закряхтели, слезли.

– Слушаем.

– Значит, так. Коммунизм в силу его неперспективности отменяется. Старую систему ломаем и начинаем перестраивать. Будем собирать капитализм с человеческим лицом…

– Ну, коли так, мы согласные, – отвечаем. – Мы завсегда. Пожили при коммунизме, отчего при капитализме не пожить… Как говорится, процесс пошел.

– Все идем, идем, остановиться не можем, – сказала Лидия Филина.

– Что же это ты, Ассикрит, пока партейным был, не похлопотал, чтобы нас в дороге кормили бы за казенный счет…

Очередь нестройно захохотала.

Тут на воле скрипнули тормоза. Привезли из райцентра хлеб…

Но в магазин ввалился громадный парень с бычьей шеей и бритой головой. За ним явилась рыжая крашеная девица в длинных сапогах-ботфортах и до безобразия короткой юбке.

Они оглядели презрительно пустые полки, примолкших старух в заплатанных фуфайках, валенках, стоящих с пустыми котомками.

– Нищета! – сказала девица. – Что с них возьмешь?

– Чем торгуем? – пробасил парень. – Иконы, складни, самовары, антиквариат есть? Плачу как рублями, так и баксами.

Он вытащил пухлую пачку денег, стукнул ее об ладонь.

Старухи испуганно молчали.

– Может быть, у кого ценные бумаги завалялись, акции? Куплю дорого!

– Свят, свят, – перекрестилась Лидия Филина.

– Пронеси, Господи! – прошептала неверующая Санька Горошина, почувствовав, как к сердцу подкатывает неясный, неведомый ранее страх…

Младший Гусаков вот уже месяц как в воду канул с беговыми коньками. Василий, избавившись от коровы и теленка, лишив Бурбуля мужского достоинства через посредство ветеринара, заскучал, поднажал в строительных делах и скоро уже зашел под крышу.

Теперь требовалось сложить в доме печь, а это схоже в нынешние времена с катастрофой. Одного кирпича надо тысячу штук, а каждый кирпич едва ли не в стоимость буханки хлеба. Да печное литье, которое в прежние времена копейки стоило, а теперь сотни, а то и тысячи рубликов. А работа?

А где такие средства взять, когда в кармане – вошь на аркане… Не на большую же дорогу идти. Но, слава богу, не в Америке живем. В России. А она всегда взаимовыручкой сильна была, коллективизмом…

Первым поддержать Василия пришел Емеля с Того Угора. Седой, лохматый, в старой латаной фуфайке и катаниках с калошами. Видно было невооруженным глазом, что его ломало похмелье.

– Ты насчет печи шибко не тужи, – сказал уверенно Емеля. – Тут, ежели на деньги счет вести, так и в самом деле никаких, парень, твоих авуаров не хватит. Но ежели расчеты перевести на водку, – он многозначительно подмигнул, – то печку, считай, задарма скласть можно.

– Ведь у нас в России завсегда как было, – философствовал Емеля. – Надо какую работу свернуть, сейчас помочи собирай, пиво вари, мужиков скликай. Миром дом в один день поставить можно. Россия – это тебе не какая-то заграница единоличная.

Настоящее имя у Емели было другое. Эммануил Карлович Шмидт. Он был из поволжских немцев, репатриированных в конце войны Сталиным из Германии в вологодскую тайгу на лесоповал. Но имя свое Емеля вроде как и позабыл. Живет на Угоре русским Емелей, спит на русской печи, работает по-русски, думает по-русски, гуляет по-русски, по-русски и с похмелья мается.

– И насчет кирпича тоже не сумлевайся, – заверил Василия Емеля. – За деревней старый скотник помнишь? Он уже изгнил весь, а столбы кирпичные остались. Там этого кирпича не на одну печь хватит. Мы живо с мужиками разберем, не успеешь и до магазина добежать.

Тут у дома протарахтел движок. Василий выглянул в окно и увидел, что из старого разбитого газика, собранного буквально из металлолома, вылезают Иван Деянов и Андрюха Кукуй.

– Слышали, Василий, ты печь собрался класть. Так лучше Андрея тебе никто не сложит. А я в подручные. Будет тебе печь.

– Сегодня чего? Пятница? – поинтересовался Андрей. – В воскресенье, даст бог, дым пустим.

– А как с расчетами? – беспокойно спросил Василий.

– Какие расчеты! – возмутился Деянов. – Мы что, нерусь какая. Выпьем с дымом пол-литру-другую – и весь расчет. Россия всегда на взаимовыручке держалась. Правильно я говорю, Емеля?

Емеля согласно кивал головой:

– В Германии сказывают, придешь на свадьбу в ресторан по приглашению. Первую стопку за счет хозяев пьешь, остальные – за свой. Как живут – убей не понимаю. А у нас – один за всех или все за одного.

Он стал загибать пальцы, бормоча под нос:

– Бутылок десять надо, – подвел он, наконец, итог. – На разборку кирпича, глины навозить, песку, замесить… Половину на дым, половину в работу… Под стопочку-то оно веселее. – Он весело подмигнул Гусакову, который в напряженном раздумье стоял перед веселой компанией.

– Так, – решительно скомандовал Деянов. – Приступаем к делу без лишних речей. Ты, Емеля, организуй мужиков на кирпич, Андрей займется глиной, я привезу песок.

В приподнятом настроении Василий отправился в магазин и уже через час притащил сумку водки и закуску.

– Ну, с началом можно и по стопочке, – бодро сказал Емеля, уже вернувшийся из деревни. – Мужики разбирают кирпич. Хорошее начало – половина дела!

Выпили по одной, степенно закусили, выпили по второй. Пошла умиротворенная беседа про печи и помочи, добрые русские традиции. Через час поднялись из-за стола. И тут Деянов хлопнул себя по лбу:

– Мать честная, а у нас нет полосового железа. Чем перекрытия будем делать? Надо срочно в райцентр ехать к кузнецу, пока там шараги не закрылись.

– Ты, Емеля, остаешься за старшего. Не баловать тут у меня, – сказал Деянов, полностью принявший руководство процессом на себя.

– И хозяина забираете? – посетовал Емеля.

– Хозяин за руль сядет, – развел руками Деянов. – Мы-то уже выпивши. За час обернемся.

Василий нехотя сел за рычаги полуразваленного газика. Но тут Андрюха ахнул:

– Водки забыли взять. В дороге без водки опасно.

Он рысью побежал к дому и тут же вернулся с оттопыренными карманами.

На выезде из деревни машина села обеими мостами. Теперь ее можно было вырвать только трактором. Пошли к Лехе Культиватору.

– Что я говорил, – погордился Андрюха. – Без водки в дороге карачун.

– Носит вас леший, – заорала на Деянова Культиваторова баба. – Нету его. Уехал на тракторе на рыбалку. Топеря до утра праздновать будут. Взяли волю!

– Далеко ли уехал? – спросил вежливо Деянов.

– А я знаю? Надо – так по колее найдешь! Пьяницы! – И она захлопнула двери перед носом Деянова.

Ждать попутки было делом бессмысленным. Андрей предложил идти за трактором по колее.

– Тут рядышком. В полчаса обернемся.

Дорога была грязна и разбита. Шли не меньше часа. День догорал. С востока накатывала темнота. Наконец, Андрюха запросил перекура и соточки для сугрева души. Василий терпеливо согласился. Сели под елку и почали неприкосновенный запас. До реки оставалось еще километра два. Шумел над головами ельник, в чаще ухал филин, какая-то испуганная птица тревожно спрашивала в кустах: «Леху видел?»

Наконец, троица побрела дальше. Еще через полчаса вышли к реке, холодно и мрачно темневшей в пойме, где этим летом покосничали Санька Горошина с Мишкой Новоселовым.

Горел у реки костерок, слышались матерные слова, по пойме метались длинные тени гудевших у костра мужиков.

Радостные Деянов с Андрюхой почти бегом бросились к костру.

Рядом с костром темнел «Беларусь» с ковшом. Видимо, собутыльники Культиватора ехали до реки в этом самом ковше.

– Выручай, Леха! Машину вырвать надо. Расчет водкой! – Андрюха показал горлышко торчавшей в кармане бутылки.

– Наливай! – загудели рыбаки. – Потом разберемся. Вырвем хоть лешего.

Водка пошла ходко. Закусывали килькой в томатном соусе. Удочек и сетей никто не собирался ставить. Вскоре пошла полная неразбериха. Васильевы попутчики стали втягиваться в эту дикую гулянку, и тот стал их усиленно тормошить.

Наконец, заговорили о деле. Леха Культиватор пошел заводить трактор. Мужики светили ему факелами из тряпья, намоченного в соляре.

У Василия были нехорошие предчувствия, которые скоро оправдались. Трактор не хотел заводиться, как не рвал Леха веревку пускача.

– Помпа накрылась, как пить дать. Надо менять помпу, – сказал равнодушно Культиватор.

– Где ты ее ночью возьмешь, эту помпу? – рассердился Василий.

Тут вывернулся в полосу света Деянов.

– У моего другана есть все. Только это за рекой, водой километров семь будет.

– А вон у Петрухи лодка под мотором зачалена. Всяко даст сгонять. За полчаса обернетесь.

Сели допивать остатки. Деянов с Культиватором трогательно выводили «И дорогая не узнает…». Эхо носило голоса по пойме. Испуганные птицы более не подавали признаков существования.

За мотор сел Деянов.

Андрюха Кукуй был уже в изрядном поддатии, и весь словарный запас его свелся к нескольким фразам: «Я скажу» и «Я прямо скажу, такая мать».

Споро вырулили на простор большой реки. Берегов уже не просматривалось. И тут мотор заглох. Василий достал бачок из-под сиденья. Он был пуст. Бензин кончился.

На душе Василия стало погано.

Деянов во всю глотку орал песни, а Андрюха Кукуй твердил, как заведенный:

– Я прямо скажу…

Деянов пытался вставить в уключины весла, но тут же одно весло вывернулось и исчезло во мраке реки. Лодку быстро несло в неведомую тьму.

Серый рассвет проклюнулся часа через три. Лодка быстро неслась мимо лесистых пустынных берегов. Василий был в отчаянии, не имея возможности сопротивляться обстоятельствам. Деянов с Андрюхой безмятежно спали на дне лодки.

Наконец, на берегу показались некоторые признаки жилья: лесотаска, пилорама, склад древесины. Оставшимся веслом с большими усилиями Василий подгреб к берегу.

Андрюху с Деяновым он оставил в лодке, а сам полез в угор в надежде отыскать хотя бы сторожа.

Сторожка была пуста. Пришлось идти в селение. Оказалось, что за ночь они отмахали километров пятьдесят вниз по течению и находились в соседнем районе. Еле-еле Василий выторговал у рыбаков канистру бензина и пошел обратно.

Лодки у берега не было. Не было ни Деянова, ни Андрюхи. У Василия зашевелились волосы на голове. Какая-то страшная сила затягивала его в свой водоворот.

– Товарищей своих выглядываешь, – услышал он сзади себя старческий голос. На крыльце сторожки стоял старик, как две капли похожий на Емелю. Но это был другой старик.

– Взяли твоих товарищей, – сказал он ласково. – И ты бы поостерегся.

– Как взяли? За что? – вскрикнул Василий.

– А с поличными взяли. Рыбинспекция с милицией, пока они спали. Сетку нашли у них да пару лещей. Топерь намотают штрафу да лодку конфискуют по закону…

Домой Василий вернулся только к вечеру. Из дома вышел тряся кудлатой головой Емеля.

– Где хоть вас леший носит? Уж мы ждали, ждали, все жданки вышли. Хорошо хоть водка была. Правда, теперь голова болит. Нету похмелиться-то?

Василий Гусаков, устав от безуспешного фермерства, решил, наконец, жениться. Правда, он уже был однажды женат. И семья у него была благополучная. Сам он всю жизнь состоял при хорошем заработке, не пил, не курил, хозяйка, хоть и не скажешь, что красавица писаная, но все же не дурна собой: многие мужики заглядывались, детки толковые выросли, образование получили.

Василий вышел на пенсию молодым еще, поскольку служил на Севере, вышел в полном, так сказать, расцвете сил: хоть воду на нем вози.

Вот и пришла ему в голову страстная мысль – вернуться в родную деревню крестьянствовать. Но семья у Василия, как, впрочем, и у Федора, забастовала: из города в деревню – ни ногой.

И вот уже столько лет Василий в одиночку отстраивал будущие свои хоромы из вековых строганых сосен, – рубил баню, более похожую на будуар, совмещенный с прачечной и физкультурно-спортивным залом, гараж, погреб, скотный двор, пустующий пока, огораживал владения гектаров в пять земли с небольшим леском.

Теперь, когда имение в общих чертах обрисовалось, нужен стал и бабий пригляд, и женские руки, да и самого тоска по любви и ласке женской одолела. Вот и решил жениться вторично. С учетом прошлого опыта. Еще и ребятишек вознамерился настрогать: иначе кому наследовать дом и хозяйство, машину и инструмент, трактор и землю, закрепленную за ним с правом наследования.

В общем, по нынешним временам Василий казался женихом завидным. И пенсия добрая без задержек, и богат, и трезвенник, и как мужик – крепок. Один маленький изъян – лысина, да и той под шапкой не видно.

Нужна была ему баба работящая, не старая, способная к деторождению, чтобы и не толстая, и не маленькая, и не дылда, чтобы стройненькая, смазливая, с которой и на люди выйти не стыдно. Чтобы характером мягкая, услужливая, чтобы мужа любила, чтобы сварить умела и испечь. Чтобы раньше мужика вставала, скотину обряжала, печь затопляла, самовар ставила. Чтобы не пила, не курила, не гуляла и чтобы без особых претензий была…

Для такого, как он, жениха, считал Василий, невест сегодня – пруд пруди. И то верно: не стало в Руси стоящего мужика. Одни слабаки да пьянь хроническая. Ни за свои интересы постоять, ни семью поддержать, ни государство… Как говорится: ни богу – свечка, ни черту – кочерга! А сколько от пьянства запойного в молодые годы на тот свет отправилось, сколько семей не могли завести… Да таким и баба не нужна – пол-литра милее.

С другой стороны, крутых бизнесменов взять, новых русских, про этих и вовсе говорят, что они на девяносто девять процентов импотенты.

Так что женскому населению одна дорога – Василию в невесты! В очередь, бабы и девки. В очередь! Не все сразу!

Слух о том, что Гусаков жениться решил, быстро по округе распространился, и тут же через добровольных свах и сватов предложения пошли. Кандидатур до десяти набралось. Василий методом индукции и дедукции отбор производил, не встречаясь с претендентками, пока не остановился на одной вдове лет около сорока из дальней деревни. Правда, возраст у нее был критический для полноценного деторождения, но была у женщины в хозяйстве корова, и сама она слыла работящей и заботливой хозяйкой.

Василий съездил в район на барахолку, купил новые кроссовки, дешевые блестящие штаны китайского производства и, не извещая избранницу – сюрприз, – отправился за сорок верст свататься.

Однако не по что и съездил. Потому как не только мужики нынче на Руси в редкость, но и настоящие бабы. Чтобы с коровами и без претензий. Живо приберут к рукам. Опоздал, Вася.

Деревню нашел и дом невестин, в крыльцо зашел – постукал, потом в сени – стучал, потом в коридорчике оказался, потянул дверь – вроде как на кухню попал: печь русская с занавесочкой.

Еще и поздороваться не успел, слышит – не ладно в дому. Женщина на печи стонет тяжело. Не его ли избранница прихворнула? Вот и повод для знакомства, есть возможность свою обходительность проявить.

– Минутку, – кричит, – потерпите, я сейчас помогу! – И соколом на печь. Взлетел соколом, а свалился мешком картофельным. Там, на печи, его избранница от счастья стонала, обнимая удачливого конкурента. Вернулся домой без супруги и без коровы. Только новые кроссовки грязью заляпал да бензину бак сжег.

Стал дальше думать, куда оглобли направлять. На какой еще кандидатуре взгляд остановить. Одна – старовата, другая – толстовата, третья – на ходу спит, как пожарная лошадь…

Случилось ему в район ехать. Ездили на этот раз на пару с Санькой Горошиной, всеведающей и всезнающей.

– Бабы с девками так нынче все с ума посходили, – вздыхала бабка. – Левонтея Макарова всяко знаешь. Этому уж под восемьдесят. А токо пенсию получит, сказывают, тут как тут девки к нему катят. Ночи-то и скачут. Срамной болезнью, слышь, Левонтея-то заразили…

Василий осуждающе качал головой.

– А тут, ну-ко ты, мужику на хозяйство бабы не найти, – возмущалась бабка Саня, осуждая современные нравы.

Опять на барахолку завернули. Гусаков яйца, муку закупает, холостяцкий стол блинами усладить. И тут бабка не выдержала, продавщицам толкует: «Да видно, бабы, у вас глаз нет! Гляньте-ко, как мужик один маетси. Жениться за сто верст собрался. Али своих баб нет? Ведь из ума мужик сложен! И дом, и хозяйство, и даже трактор свой! Провороните мужика!»

Продавщицы заволновались, зашушукались. Потом догоняют: «Есть одна желающая! Баба хорошая, правда, с ребеночком!»

– Молодая?

– И тридцати нет.

Василий растерялся было, уж очень молода была кандидатка, да вспомнив разговор дорожный про Леонтия Макарова, скомандовал решительно:

– Ведите знакомить!

Повели продавщицы жениха, оставили у крыльца: погоди, мол. Минут через двадцать выходит из дома, как с экрана телевизора, красавица. Ноги длиннющие, стройная, что тростиночка, волосы русые волной, глаза зеленые черной бровью обсоюжены, губы, что клубника спелая.

– Вот знакомьтесь, – ухмыляются бабы. – Вези домой, хозяйство показывай.

Василий при виде красавицы рот разинул и даже шапку зачем-то стащил, сразу продемонстрировав свой главный изъян.

Но дама была невозмутима и готова, видимо, ко всему. Поехали в деревню.

Скоро уже Гусаков суетился вовсю: таскал воду, топил баню, разогревал самовар и пек блины. Потом, счастливый, водил нежданную длинноногую королеву по своему имению, широким жестом указывая: «Это наш дом, это наша земля. И лесок тоже наш. А это, милости прошу, баня». Красавица благосклонно принимала владения. И в жаркую истому бани ступила первая решительно.

Вечером, напившись чаю с блинами, распаренный Василий новоженей стоял в заулке дома в чистой глаженой рубахе и, глупо улыбаясь каждому прохожему, наслаждался забытыми уже было ощущениями семейного благополучия. Подруга его нежилась в чистых простынях широкой кровати, посматривая телевизор.

Почти месяц Гусаков летал, как на крыльях. Хлопотал по дому, мыл, стирал, варил, копал и садил огород, его королева сидела чаще всего на крыльце, покуривая длинную черную сигарету с золотым ободком, щурилась молча, подставляя солнышку высоко заголенные ноги.

Через месяц она неожиданно исчезла, оставив на столе короткую записку: «Прощай, дедуля, и не ищи! Мне нужно на суд. Лишают материнских прав. Может, когда-нибудь я к тебе и загляну на ночку, если к тому времени у тебя будет жена, скажешь, что я твоя племянница. Чао!»

В тот сезон Василий так никого и не нашел на вакантную супружескую должность. Долго грустил по длинноногой красавице, все стоял у изгороди вечерами, поглядывая на пустынную дорогу.

А осенью, убрав урожай и оставив имение под приглядом бабки Сани, поехал вновь на переговоры с семьей. И снились ему на вагонной полке дальняя дорога и пустые хлопоты. А потом шел он в новых кроссовках деревенской улицей, вел под руку бабку Саню в белой фате, и сзади бежала вприпрыжку его народившаяся в новом доме мелкота и кричала звонко: «Тили-тили тесто! Жених и невеста!»

Вслед за осенью, скучной, мокропогодной, на лихих метелях да вьюгах прикатила в Потеряйку белоснежная красавица зима.

Куржавит деревня в стылое небо горьковатый дым ольховых да осиновых дров, варит картошку, пироги по праздникам печет, скотинку обряжает ежедень трижды, да на печках бока греет… Дрова для деревни – жизнь. Ни больше, ни меньше. А для тех, кто их из лесу возит – праздник.

Андрюха Кукуй с Иваном Деяновым да Лехой Культиватором подрядились ехать по дрова Раиске с Того Угора, прозываемой в деревне Матросихой.

Звалась она Матросихой потому, что лет сорок назад погулял с ней недельку заезжий матрос, да и отбыл в неизвестном направлении. Еще Раиска известна была своим дурным глазом. Глаза у нее разные были, один – черный, другой – зеленый. Наверное, зеленый и был дурным. А может быть, и черный. Только многие замечали, что если Матросиха недобро взглянет на тебя, жди какой-нибудь напасти. Ну, да это так, к слову сказано.

Так вот, собрались мужики по дрова. Леха – за тракториста, Андрюха – за впередсмотрящего, Иван – за грузчика в дровнях.

С Матросихой срядились, а чтоб в лесу не замерзнуть, бутылку задатку выпили. Матросиха поупрямилась было, а дала. Правда, сказала, мол, смотрите, по дрова езжайте, и нехорошо так взглянула.

Тронулись лесовики в путь. Еще деревней едут, Андрей Леху в бок толкает:

– Стой! Пойдем, – говорит, – к моей бабе. Скажем, что не Раиске Матросихе за дровами поехали, а нам. У ней в заначке есть, выставит.

Пошли к Андрею. И впрямь баба обрадовалась, бутылкой о стол стукнула.

Андрей за хозяина тост поднял:

– Всякий выпьет, да не всякий крякнет!

Выпили, крякнули, пошли трактор заводить. А Ваня Деянов и говорит:

– А что, мужики, у меня тоже дрова не вывезены. Не мешало бы и мою бабу расколоть на белоголовую.

Сказано – сделано. Крякнули у Деянова третью. Народ подобрался крепкий: каждый по пол-литре на нос примет – один запах. Пришлось заезжать к Лехиной бабе, чтобы норму добрать. Тоже дров посулили.

Выбрались, наконец, за деревню.

Леха Андрюхе говорит:

– Я, парень, дороги не знаю, да и снег густо валит. Ты, Андрюха, мне дорогу-то сказывай.

– Я скажу, мать-перемать, – отвечает Андрей. – Я прямо скажу (непечатное)…

Кукуем Андрея звали тоже не понапрасно. В молодые годы ему на гулянке гирькой от ходиков долбанули. С тех пор он, если больше пол-литра выпивает, теряет дар речи. Глазами смотрит, руками, ногами шевелит, а вот язык выговаривает только матюги да еще два словосочетания: «Я скажу, такая мать…» и «я прямо скажу…», а дальше следуют вовсе непечатные выражения. И все… Но говорит он это почти безостановочно, а потому и прилепилось к Андрею прозвище Кукуй.

Так проехали они поскотину, вывернули на дорогу к сельнику, тарахтят вдоль берега реки. А снег так валом и валит, ни зги не видно. Скоро уже карьер будет, когда-то песок прямо из берега брали, нужно объезжать. Андрей заволновался, Леху в бок тычет:

– Я скажу, мать-перемать, я прямо скажу (непечатное)…

Леха прямиком и прет, только газу поддает «дэтэшке». Ваня Деянов носом в дровнях клюет. Убаюкало, засыпало.

– Андрей, – тревожит Леха, – дорогу сказывай!

– Я скажу, – горячится Андрей. – Я прямо скажу (непечатное), я скажу, мать-перемать, тут, тут…

Тут трактор в карьер нырнул. Благо песок уже осыпался, полого было да снежно.

Андрей лбом в стекло ударился.

– Я прямо, – говорит, – скажу: тут – яма!

А Леха что? Леха за рычагами не шелохнулся. Леха спокоен, как телеграфный столб. Не зря его Культиватором с малолетства дразнили.

– Андрей! Едем куда? – И газу жмет.

– Я прямо скажу…

А тут дровни на обрыв выскочили и только до середины его дошли, как катапультой Ваню Деянова выкинуло.

Но не зря Деянов служит в десантных войсках, за что и дразнили его Парашютом. Упал посреди реки в глубокий снег, как сидел, так и сидит, даже не проснулся.

Андрюха с Лехой дальше шпарят через реку к лесу.

– Я прямо скажу, – кукует Кукуй. И дальше – все непечатное. Вскоре трактор исчез за пеленой снега, и треск его тоже стих. Пропали, будто в черную дыру провалились, наши лесовики.

А Деянов тем временем проснулся, отряхнул с себя снег и стал с удивлением оглядываться кругом:

– Чего это я? – говорил он сам себе с недоумением. – Вроде бы на реку не собирался. А если и собирался, то где санки, мешок, пешня?

Но ни того, ни другого, ни третьего в наличии не значилось.

– А-а, пустая башка, – наконец, догадался Деянов. – Сани с пешней я всяко у Раиски Матросихи оставил, когда у нее выпивал. Она ишшо говорит: «Водку-то выжрешь, а рыбы-то не попадет». А я ей: «У меня вся рыба в реке на привязи ходит…»

– Али это было лонись, – почесал он затылок под шапкой. – Али до лоньского, али намедни? – Но так и не решив, когда же он был у Матросихи, Иван пошел разгребать снег и проверять сети. Благо лунки не застыли и веревка оказалась на месте.

Рыбы неожиданно попалось изрядно. Щука, налим, пара лещей, пяток бершей и судак. Деянов скинул фуфайку, оклал в нее рыбу и, перекинув через плечо ношу, побрел в целик к деревне. «Ишь, – говорил он воображаемому обвинителю, – бают, что у Парашюта вся рыба в сетках пропита. А вот Матросихе долг отдам, бабе на пирог оставлю да еще на две пол-литры в магазин сдать хватит».

Дом Матросихи был крайним к реке, и скоро Деянов торкался в ее ворота.

– Что больно скоро? – откликнулась Раиска.

– В самый раз, отворяй живее! – Деянов скинул ношу на крыльце. – Выбирай, какую хошь. Хошь берша, хошь леща!

– Эка! – удивилась Раиска. – А мужики-ти где? А трактор, а дрова?

– Я те – про Фому, а ты – про Ерему. Долг вон принес, на реку бегал. Сама на рыбник просила.

Раиска охнула.

– От дура-то я, дура. Нельзя было наперед водки давать. Не уехали по дрова, окаянные, запили, ой, горе-горькое.

Тут что-то щелкнуло в голове Деянова. Отрывочно всплывали кое-какие детали. Андрей, Леха, сборы по дрова. Однако куда все это делось? Он вроде бы и в дровнях сидел… Тогда при чем тут река, рыба?

Он бросил Матросихе несколько рыбин и снова, вскинув на плечо фуфайку, в полной задумчивости побрел к магазину.

«Ну, и зловредная эта бабенка Матросиха, – думал он про себя. – Не зря говорят, что глаз у нее дурной. Поди теперь разберись, чего было, чего не было. Все перепутала, окаянная. От ейного сглазу один рецепт – стакан».

…Андрей с Лехой тем временем катили лесом. Снег все падал и падал. Они уже объездили, бог знает, сколько лесных дорог и вырубок, но ни Андрюхиных, ни Алехиных, ни Матросихиных дров не нашли. Или их засыпало снегом, или кто-то ошибочно увез. Уже вечерело, когда наткнулись на порядочную гору осиновых и ольховых хлыстов. Леха подогнал впритык сани и только тут заметил отсутствие Парашюта.

– Сбежал! – заругался он. – Слышь, Андрей, Деянов дезертировал.

– Я прямо скажу, – ответил Андрей осуждающе.

Они вдвоем перекидали дрова на воз, забили стояки и, довольные, тронулись дальше. Уже смеркалось, когда засветились огни деревни. Андрей к тому времени малость протрезвел и толкнул Леху в бок:

– Куда приехали? Вроде как не наша деревня?

– Протри глаза! – крикнул Леха. – Вон овин, вон Раиски Матросихи дом. Не с той стороны въехали, вот тебе и блазнит.

Андрей, хоть и сомневался, все же решил с Лехой не спорить. Уж больно хотелось домой, «колосники» горели, не мешало бы закинуть на них стакан-другой.

Они поставили у Раискина дома трактор и в предвкушении горячих щей и запотелой поллитровки споро выгрузили дрова.

– Парашют нам топерь не товарищ, – сказал Леха.

– Я прямо скажу, – поддержал Андрей, – брянский гусь ему топерь товарищ.

Раиска Матросиха не появлялась. Да и огни в доме не зажигались. Они постукались в ворота – тишина, постучали сильнее. Тут из соседнего дома выглянул незнакомый мужик.

– Чего ломитесь? – спросил он строго.

– Дрова привезли – чего… – недовольно отвечал Леха. – А ты кто такой, командир?

– Живу тут, – отвечал мужик. – А в том доме, куда ломитесь, года три уж никто не живет.

Мужики не поверили:

– А Раиска Матросиха где?

– Матросиха, всяко, в Потеряйке Конец живет. Бывал я там лет пять тому.

– А мы тогда где? – заикаясь, спросил Андрей.

– В Ульянке, – усмехнулся мужик.

Тут наши заготовители остолбенели. Это они километров на двадцать усвистали от дома.

– Вы лучше скажите, откуда дрова везете? – спросил мужик, приглядываясь к штабелю.

– А шут его теперь разберет. Вроде недалеко грузили, – отвечал нехотя Леха.

– Вот и я гляжу, – оживился мужик. – По зарубкам мои дрова-то. Ну коль привезли – спасибо, прошу в избу. Подмогли.

Андрюха мгновенно повеселел.

– Слышь, Леха, вот свезло! Щец топерь в самый раз под стопарик. А?

Леха молчал.

– Слышь, идем в избу-то? – подталкивал его Андрей.

– Молчи, пустая твоя башка. Думай, чего говоришь! Ославят топерь на всю округу. В избу не пойдем. Проси у мужика литру за дрова – и домой!

Андрюха ушел к мужику в закоулок на переговоры, Леха – к трактору запускать движок. И он тоже, как и Деянов, нехорошо подумал о Раиске.

– Ишь, накружали, – сказал он сам себе. – С чего бы это?

Тут вприпрыжку выскочил из калитки Андрюха Кукуй, обеими руками держа перед собой кулек с горячей картошкой и огурцами. Из карманов его фуфайки торчали белоголовые.

– Топерь, парень, мы с тобой правики. Токо бы нам ишшо по дороге дрова найти! Топерь нам с тобой, Леха, сам черт не брат!

– Дурак ты, Андрюха, – с суеверным страхом откликнулся вдруг Леха, – ты почто его, рогатого, в такую пору поминаешь!

Но вот на всю сумерничавшую деревню заверещал пускач Лехиной «дэтэшки». Наши горе-путешественники прыгнули в кабину, и трактор, шаря по деревне длинной рукой прожектора, выскочил за околицу.

…Дезертир и предатель, друг тамбовского гуся Иван Деянов, он же Парашют, успешно поменял в магазине рыбу на вино и отправился было домой лечиться от Раискиного сглаза. Но нехорошие предчувствия от предстоящей встречи с женой подтолкнули его отсрочить явку.

Внимание привлекла колхозная баня. С утра ее кто-то топил, но не мылся. Баня была большая, с широким полком, огромной, на треть помещения каменкой, топилась по-черному, и жар ее был лучшим целителем, чем весь персонал районной больницы.

Иван замахнул в предбаннике стакан, закусил сельповским пряником и, скинув под лавку одежду, полез в жаркую истому бани. Он бросил на каменку ковш воды, каменка ахнула, и Деянов мигом очутился на широком полке. Доски были в копоти, но Иван этого не замечал. Через минуту он сладко спал, и пот градом катился по его бокам.

…Было уже темно. Раиска Матросиха, устав ждать трактор с дровами, собрала белье и отправилась в натопленную с утра баню, захватив огарок свечи.

Она хорошенько разогрелась, намылась до розовости молодухи, и только собралась было окатиться, как в темном углу полка что-то зашевелилось и страшно захрапело.

Раиска обмерла: «Баннушко пужает али блазнит!»

Но с полка, кряхтя и чертыхаясь, лезло уже что-то невообразимо большое, черное, имевшее при себе, как все же это Раиска успела заметить, мужское достоинство.

В тот же миг она вышибла банную дверь и, похватав в охапку одежду, ринулась в голом виде вдоль улицы домой.

…Сглаз у Деянова прошел к утру. Он вспомнил все: как собирались в лес, где и сколько пили, как выехали за поскотину. Страшная догадка обожгла сердце Ивана. Не заходя домой, он схватил в приделке лыжи и молчком, во весь дух покатил к реке – искать промоину во льду, куда, по его мнению, провалились вместе с трактором мужики.

Снегопад закончился. Поднималось солнце, и с обрыва Иван разглядел уже занесенные снегом, но хорошо видимые под солнцем тракторные следы, уходившие на другом берегу в лес.

Деянов бросился по ним, радуясь избавлению от одной беды и гася в душе недоброе предчувствие новой.

К вечеру, чуть живой от усталости, пробежав, наверное, километров полста, Парашют вернулся в деревню. Следы Лехиного трактора кончились под городом на бетонке.

Дома у Деянова восседала Матросиха с таким гордым видом, словно она отказала сейчас десятку сватов, и пила с Ивановой бабой чай.

– Явился, – без злобы, но с издевкой сказала баба, – извращенец. Надо догадаться: за Раиской Матросихой в баню подглядывать залез. Ну, и чего там тебе неизвестного наглядел?

Матросиха по-королевски швыркала чай из блюдца, не удостаивая Деянова и взглядом.

– Да пошли вы! – тускло возразил Иван.

– Чего пошли, куды пошли? Я твои подштанники опознала. Раиска вон к магазину их принесла, как доказательство. Я вот тебе сейчас как дам коромыслом, дак полетишь у меня парашютом, – запричитала жена.

Не слушая ее, Иван обреченно сел на лавку и стал стягивать валенки. «Пропали, пропали товарищи мои дорогие!» Но тут возле его дома затрещал движок. Деянов выглянул в окно и радостно остолбенел. У его крыльца стоял знакомый трактор, груженный дровами.

Двери кабинки открылись, и в проеме показался Леха Культиватор.

– Ванька! – закричал, перекрывая шум мотора, Культиватор. – Парашют окаянный! Кто за тебя дрова разгружать будет?

Деянов облегченно выдохнул. И тут же об одном валенке с другим в руке поскакал на улицу.

Рядом с трактором стоял пропавший еще летом Федька Гусаков. На нем была богатая куртка на гагачьем пуху, модные теплые ботинки на толстой подошве и новый меховой треух.

Тут из-за дровней вырулил Андрюха Кукуй с двумя огромными сумками, больше походившими на набитые матрасы, в которых что-то подозрительно металлически побрякивало. На сумках стояли какие-то непонятные иероглифы и еще было крупно написано по-русски: «Привет из коммунизма!»

Ванька машинально сжался, не ожидая ничего хорошего от встречи с человеком, которого он обманно заслал на край земли.

Но Федька шел навстречу, радостно распахнув объятия.

Леха точно помнил, что с вечера в пол-литре у него оставался оденок граммов на сто пятьдесят. Он проснулся с рассветом на полу своей конуры, не понимая: жив он еще или уже умер… В груди стоял могильный холод, словно там давно уже все остановилось, опередив теплившееся еще сознание.

Он попытался пошевелить рукой, рука бесчувственно повиновалась. Живой! Теперь остатки его жизни зависели от того, как скоро найдет он, и найдет ли, оденок. Замирая сердцем, Леха пощупал карман фуфайки. Здесь! В груди его потеплело чуть. Нужно было еще заглотить махом остаток и удержать в себе, чтобы не вырвало. И ждать, когда внутри загорится огонь, побежит по жилам, толкнет сердце, просветлит голову…

Леха вытащил из кармана пол-литру и похолодел от тревожных предчувствий. Карман фуфайки был влажным, а бутылка слишком легка. Так и есть, водка вытекла ночью через свернутую из «Красного Севера» пробку. Леденящий смертный ужас пополз по ногам Лехи, снова захватывая тело и грудь. Голова его глухо стукнулась о грязные доски пола.

Он очнулся от нестерпимой жажды. Внутри на этот раз палило адским огнем. Леха попытался встать, но его бросило на стенку и снова на пол. Сердце подкатило к самому горлу и, казалось, вот-вот вырвется наружу.

Он переждал и толкнул дверь: утренняя прохлада, напоенная ароматами лугов, ворвалась в его убогую каморку. Леха с трудом вывалился на улицу. Мир радовался утру и солнцу. Речная долина звенела птичьими хорами, травы сверкали бриллиантовыми россыпями, туманились низины. Леха пополз к реке, сдерживая рвущееся из груди сердце, оставляя на росном лугу темный след, потом, припав по-звериному, долго пил на приплеске пахнущуютиной воду, медленно оживая.

Леха уже месяц сенокосил на этих заливных лугах, некогда давших славу вологодскому маслу. Раньше луга принадлежали крупному совхозу, и в страдную пору здесь было тесно от тракторов. Потом совхоз развалился, луга перешли в пользование местного населения, и выкашивалась едва ли треть. Густые, сочные травы уходили под снег, луга зарастали, заболачивались. Уже о вологодском масле и не вспоминали.

Клубилась вокруг Лехи роем деревенская неработь да опойки. Сами-то они давно потеряли доверие у стариков, единственного на деревне платежеспособного населения. Едет Леха за сеном, вокруг его трактора человек пять тусуется. Кто вицей со стога снег сбивает, кто трос заводит, кто отмашку дает. Вроде как все при деле, и стакан литошный заработан.

После стакана Леху славить начинают. А доброе слово и кошке приятно. Вывернет Леха из кармана последнюю копейку: «За компанию, говорят, и колобок удавился. Гуляй, народ!» Всех Лехиных трудов достало только на водку. Закусь мануфактурная – рукавом. Вчера снова пили до умопомрачения. Неработь кой как до дому убралась, а Леха в покосной будке, словно бомж, все лето на полу вальком.

…Сегодня нужно было косить бабке Сане Горошине. Пол-лета она на луга бегает, Леху тормошит – успеть бы до осенних дождей траву свалить, высушить да состоговать. Не на кого ей, старой, опереться, не к кому головушку пришатить. Все одна, все одна… Сена не будет – надо козу со двора сводить, а без молока в деревне зимой голодомористо.

Леха с трудом поднялся на ноги, отдышался и побрел к будке. За ней горемыкой стоял Лехин трактор с распахнутыми дверцами и спущенным колесом. Преодолевая разгулявшееся в груди сердце, Леха долго рвал веревку пускача, наконец, луга огласились радостным треском мотора, и по низинам поплыл сизый солярный дым. Пока накачивалось от компрессора колесо, отдыхал. Залез в кабину и снова долго переводил дыхание…

Когда в лугах появилась праздничная бабка Саня в малоношенном мужском пиджаке, доходившем ей почти до колен, красных шароварах, белом платке, с большим еловым батогом в руке и наволочкой за спиной вместо мешка, Леха скосил уже половину бабкиного надела.

Бабка Саня пощупала траву в валке и встала на краю покоса, поджидая трактор. У Лехи вновь расходилось сердце.

– Есть чего в мешке-то? – кинул он взгляд, подрулив, на бабкину наволочку.

– Есть, есть, кормилец. Не тужи. Весной еще брала на рынке у грузинских мужиков. У тех хошь она подешевле. Вот и берегла для тебя, – радостно заговорила бабка, суетливо снимая и развязывая наволочку.

…Унимая внутреннюю дрожь, Леха опрокинул махом стакан вонючей маслянистой жидкости из бабкиной пол-литры, понюхал протянутый хлеб, долго сидел без движения, тревожно прислушиваясь к себе.

– Езжай, езжай, кормилец, – торопила его бабка – Докосишь, так ищо выпьешь.

Леха пустил по покосу трактор, застрекотала косилка, трава покорно падала в валок, и сердце старой крестьянки ликовало. Но что-то в один миг в этом мире переменилось. Она подняла голову и увидела, что трактор потерял управление и едет сам по себе в сторону реки. Вот он взбежал на пригорок, накренился, и из открытой дверцы тяжело вывалилось уже холодеющее Лехино тело.

Жаркое солнце выкатилось из-за леса, и задымились маревом росные некошеные луга…

Всему в этой жизни свой срок. Железо и то ломается от усталости, не то что человек. А бабке Сане Горошине на восьмой десяток круто повернуло. Из них двадцать в колхозе на свинарнике, двадцать в лесу сучкорубом, да все шестьдесят на своем подворье. Сорок семь быков выращено этими вот болезнью скрюченными руками, выращено и государству «сдадено» считай что безвозмездно. Бычки те на сберкнижке прописаны были, кто и где сейчас этих бычков пасет, неведомо бабке. Санькиных сбережений теперь и на похороны не хватит.

Всю прошлую зиму Александре Титовой недужилось. Воды с колодца на коромысле натаскать – испытание, сена с подгорья в корыте привезти – мука.

– Задний мост у меня полетел, а запчастей не наделано! – жаловалась она соседям. По утрам все реже и реже курчавился дымок над ее избушкой, а к февралю и вовсе перестала бабка смогать невеликим своим хозяйством управлять, слегла.

Лежит бабка Саня в холодной постели своей, прежнюю жизнь поминает. Худого-то и не помнится, вроде, только хорошее на ум падает.

Быки поминаются. Таких быков, как у нее, ни у кого в округе не бывало. Не быки, слоны чистые. Сам председатель колхоза Жданов, куда бабка быков сдавала, приезжал в деревню и признавал бабкино первенство.

Кому не лестно? В «полукамоднике» у бабки еще и грамота Почетная от колхоза «За большие трудовые достижения в области производства сельскохозяйственной продукции». Было пороблено! В глаза людям не стыдно поглядеть…

Закружилась у бабки голова от добрых мыслей, только забылась во сне, как слышит, на коридоре ведра пустые загрохотали, притвор дверной стукнул.

Васька вражина, рожа «хермерская», на пороге проявился. Глазами по углам зыркает.

– Кой леший принес! – буркнула бабка. – Нихто и не звал…

– Ты это, не дури… – сказал строго Васька. – «Супцю» вот тебе принес с баранинкой. Да молока поллитровку. Давай, поправляйся.

Не один месяц выхаживал Васька «Хермер» врага своего классового. Обряжал козу Мальку с Яшенькой, печку топил, «супцю» варил, бегал на телефон, хлопотал перед собесом о бабкиной судьбе. К зиме дело обрешилось-таки. Дали бабке Сане направление в Дом престарелых. Куда еще с таким «мостом задним» бабке деваться. Всплакнула.

– Ты уж, Василей Иванович, меня прости. Я тебе за доброту твою Мальку с Яшкой отдам и все свое именье подпишу.

День-деньской собиралась бабка в неведомый Дом престарелых. Ночь не спала, паковала чемоданы. Один чемодан у нее деревянный был, в тридцатые годы на заказ сделанный, другой – новомодный, фибровый, при Сталине в пятидесятые брат.

В один чемодан загрузила бабка выходные платья свои, жакетку плюшевую, калоши и катаники, фуфайку, в другой, деревянный – серп, две новые ненасаженные лопаты, молоток, коробку с гвоздями, клещи, лопатку для точки кос, двадцать пар двойных рабочих рукавиц металлургических. Отдельно увязала косы, грабли и вилы.

Утром она уже сидела с чемоданами на крыльце, ожидая из района машину. Скоро пришел Василий, оглядел бабкино имущество и чуть не заплакал.

– Оставь этот инструмент, баушка. Отработала ты свое.

– Нет, – решительно оборвала его Александра. – Не возьмут – так и я не поеду. Чего я там делать-то стану? Мне такая багадельня без надобности…

Подлетел к дому УАЗик. Два сноровистых мужика выскочили на волю.

– Титова? Александра Ивановна? – развернул один из них бумаги. – Собирайся.

Бабка ухватилась за чемоданы.

– Ничего брать не надо, – строго остановили ее мужики. – Документы и все, что на себе. Едем!

…Через месяц в деревню на имя Василия Гусакова пришло письмо. Из Дома престарелых.

«Уважаемый Василей Иванович! Не держи на меня, дуру старую, зла. Пропиши, как там живет Яшенька, да ежели путь выпадет, завези мне косу да тяпку. Я летом хошь картошку обваливать стану».

Ну, вот и еще одна зима пришла в Потеряйку. Суровая, малоснежная, студеная.

Мишка проснулся затемно. Печь была чуть теплой, в избе выстыло, и окно покрылось толстой шубой инея, только вверху оставался чистым островок, в который заглядывала утренняя звезда и колюче подтыкала лежебока:

«Что, Мишка? Понял, почем фунт лиха?»

На душе у Мишки и без того студено. В доме ни есть, ни пить. Последняя картошка в мешке под лавкой замерзла. Осенние заготовки – ягоды да грибы – выменяны на вино еще до Нового года у кооператоров: ведро уходило за бутылку. Зарплаты в леспромхозе не давали уже с год. Перед праздниками Мишка уволился, продал Федору Гусакову, разбогатевшему на торговле с Китаем и переселившемуся на Тот Угор, купленный еще до реформ с больших денег телевизор, и отправился к сестре в Питер подкормиться.

Но сестра сама сидела без работы. Мужик у нее уже с год как ушел в магазин, да так и пропал без вести. Жила она с ребятишками на пособие: хлеб и тот не каждый день. Так что Мишке в Питере сытой жизни не выгорело, только зазря деньги прокатал да картошку заморозил. Да хуже того, на вокзале вытащили у него паспорт и трудовую, и стал Мишка без пяти минут бомжом, хорошо, что еще крыша над головой осталась. Но и та не своя, леспромхозовская. Выгонят за неуплату, хоть землянку в лесу рой.

– Эх, жизнь бекова, – вздохнул Мишка и стал думать, как выкрутиться из положения. – Надо поставить верши на реке. Налим на нерест пойдет – ухи наварю, – решил он и пошевелил ногой под рваным одеялом. Стужа тут же поползла по телу. Мишка замер, снова набирая тепло, и стал сладко думать о том, что хорошо было бы поставить еще петли на зайца, что зайчатину можно выменять на хлеб и картошку, хорошо бы еще и капустой квашеной разжиться. Так, глядишь, и протянет до весны, а там уж рыба пойдет, потом грибы, на огороде чего-нибудь да нарастет…

От этих добрых мыслей стужа на душе стала постепенно истаивать, и даже чувство голода притупилось.

Тут очнулось на стенке давно молчавшее радио. Захрипело, затрещало и сказало медовым голосом дикторши:

– Говорит радио России! С Новым годом Вас, дорогие друзья! С Новым счастьем!

– Ни хрена себе! – поразился Мишка. – Видать, ветром провода разомкнуло на линии.

Радио замолчало вновь. Но Мишка теперь радостно напрягся и стал ждать нового сеанса радиосвязи с миром. Прошло в ожиданиях минут пять, и вновь, потрещав, динамик заговорил.

Та же дикторша, сменив тон, сказала:

– А теперь перейдем к новостям криминальным. Как стало известно из достоверных источников, вчера из Санкт-Петербурга в Финляндию был угнан пассажирский самолет с сорока пассажирами на борту. Ведется следствие.

«В Финляндии, наверно, хорошо», – подумал Мишка, нисколько не возмутившись очередным террористическим актом.

Финны работали у них в леспромхозе на своей технике. Все упитанные, под два метра, комбинезончики на них – хоть под венец. Только вот пить не умеют, с одной пол-литры – в «аут» уходят.

Мишка пил с ними, когда на пилораме работал. Финны хвастали, что у них безработные лучше наших бизнесменов живут. На одно пособие можно «тачку» купить подержанную.

– В Финляндии я бы жил, как король, – сказал сам себе Мишка гордо.

– Известна фамилия угонщика, – продолжала дикторша обзор непраздничных новостей. – Это тридцатилетний безработный Михаил Варфоломеевич Новоселов, уроженец деревни Потеряйка Вологодской области.

На этом радио вновь умолкло. Мишка лежал на печи, словно пораженный громом. Страх сковал все его тело.

– Да ведь это про меня говорят. Это я самолет угнал! – ужаснулся он. – Что топеря со мной сделают?

Он подумал, что из района сразу после такого сообщения вышлют наряд и верняком загребут его на нары. А потом кто будет разбираться: угонял ты самолет или нет, когда вот он ты, Михаил Варфоломеевич из деревни Потеряйка, собственной персоной!

– Бежать надо! В леса! – твердо сказал Мишка и решительно спустил ноги с печи в избяную настуду.

Деревня была темна. Он сторожко прошел улицей и свернул к крайнему подъезду барака, где пустовала квартира после отъезда бабки Сани. Двери были незаперты. Мишка шагнул во внутрь, забрякал в темноте пустыми ведрами.

– Кто? – скрипуче, но громко и строго спросили Мишку. – По кой лешой несет?

Мишка вздрогнул. Голос был бабки Сани. Он попятился было в страхе к дверям, но одумался и взял себя в руки.

– Ты, что ли, бабка Саня? – выдавил он из пересохшего враз горла.

– Я, Мишка, я, – ответствовали ему с печи. – Ну-ко, вздуй лампу карасиновую. Лепестрическая у меня ищо в прошлом годе перегорела.

Мишка пошарил в штанах спички, запалил фитиль.

Бабка Саня сидела на печи в полушубке, валенках, на голове у нее была надета шапка-ушанка с распущенными ушами, перетянутая для тепла алюминиевой проволокой. И странно: из-за спины бабки сверкали недобро большие глаза-лупыши, слышалось надсадное сопение.

Мишка поднял лампу и чуть не выронил ее на пол. На печи рядом с бабкой Саней Горошиной сидел самый настоящий черт. С рогами, бородой, копытами…

Мишка попятился и левой рукой начал неумело осенять себя крестом:

– Чур, меня, чур, – прошептал он еле слышно. – Богородица дева Мария, владычица милосердная, спаси меня грешного.

– Ты чего это, Мишка, крестишься? Никак пьяной изутра? – спросила строго с печки Санька Горошина. – Ишь, как у миня робенка испугал. – И обернулась назад к рогатому, приговаривая: – Не пужайся, Борис Яковлевич. Вот мы Мишку-то сейчас ухватом потурим из избы. Пошто пьяной ходит, народ смущает.

– Ну, ты, бабка, даешь! – наконец, выдохнул Мишка. – Откуда ты взялась здеся, почто козла на печь затащила? Уж я думал – сам черт к тебе посватался.

– Молчи, пустой! – махнула бабка рукой. – Убегла я, Мишка, из багадельни. Не климатит. И Бореньку у Василья забрала. Только вот кабинет у Бореньки совсем худой стал. Студено.

– Чего ты бредишь! Какой ищо кабинет?

– Сам дурак! – огрызнулась с печи бабка. – У меня козел, смотри, не простой. Из ума сложен, и выходка чисто генеральская. Ему бы не козлом родиться, дак может бы страной управлял. Вот я и говорю, что двор у меня весь на подпорках. Подрубать надо, а и средствов нету. Я бы тебя подрядила, так всяко дорого возьмешь.

Мишка оживился. Разговор принимал для него положительный ход.

– Ты, бабка, вот чего. Двор я тебе весной вычиню. А ты мне задаток дай. У тебя в яме всяко и картошка и капуста осталась. Морковь опять жо, – скороговоркой выпалил Мишка. – Лады?

Бабка на печи задумалась.

– А ты, Мишка, пошто же это ероплан за граничу угнал?

– Не угонял я! – Мишка вздрогнул, словно током ударило.

– По радиву здря не скажут. А тут спечиальное сообщенье было. Мол, Мишка Новоселов из Выселок… – сказала бабка Саня убежденно.

Мишка сник.

– Вот что я скажу: жениться тебе, Мишка, надо, – подытожила бабка Саня беседу. – Седни ночью сон мне был… Вещой. Будто женился ты на моей козе Мале. Украли-то которую летось… В сельсовете расписывались. Будто она девица красная. Платье белое, фата. Только вот по рожкам и узнала Малю-то…

– Тьфу ты, старая! – плюнул Мишка. – Плетешь тут…

– Ладно. Вон ключ на стенке, полезай в погреб, накладывай картошки, да смотри всю не унеси. – Бабка обняла сопевшего рядом козла за шею. – Вот робенок-то мой самолучший. Он картошечку у меня только чищеную да резаную ест. Он с ошолушками не будет. Благородной. Ему бы не козлом родитча!

…Солнце еще не встало, а Мишка уже был на Барсучьем бору. Там, километрах в трех от деревни, стоял пустующий домик серогонов. Мишка сделал еще ходку до деревни, притащил рыбацкие снасти и, вернувшись назад, замел еловым лапником свои следы.

Теперь он чувствовал себя в безопасности, затопил жаркую буржуйку, наварил картошки, с аппетитом поел.

Солнце стояло уже высоко, когда он отправился к реке ставить верши. С высокого берега открывалась неописуемая красота лесной речки, укрытой снегами. Мишка долго стоял, как зачарованный, любуясь искрящимся зимним миром. На противоположной стороне реки, на крутом берегу, стояла заснеженная, рубленая в два этажа из отборного леса дача бывшего директора леспромхоза, а ныне крутого бизнесмена-лесопромышленника. Окна ее украшала витиеватая резьба, внизу у реки прилепилась просторная баня. Дача была еще не обжита. Когда Мишка уезжал в Питер, мастера из города сооружали камин в горнице, занимались отделкой комнат. Теперь тут никого не было. И Мишка даже подумал, что хорошо бы ему пожить на этой даче до весны. Все равно, пока не сойдет снег, хозяевам сюда не пробраться. Но тут же испугался этой мысли, вспомнив, что за ним должна охотиться милиция.

Он спустился к реке, прорубил топором лед поперек русла, забил прорубь еловым лапником так, чтобы рыба могла пройти только в одном месте, и вырубил широкую полынью под вершу.

Скоро он уже закончил свою работу и пошел в избушку отдохнуть от трудов. Избушка была маленькой, тесной. Но был в ней особый лесной уют. Мишка набросал на нары лапника и завалился во всей одежде на пахучую смолистую подстилку, радуясь обретенному, наконец, покою.

Проснулся Мишка от странных звуков, наполнивших лес. Казалось, в Барсучьем бору высадился десант инопланетян, производящих невероятные, грохочущие, сотрясающие столетние сосны звуки. Мишка свалился с нар, шагнул за двери избушки.

– Путана, путана, путана! – гремело и завывало в бору. – Ночная бабочка, но кто ж тут виноват?

Музыка доносилась со стороны реки. Мишка осторожно пошел к берегу. У директорской дачи стояли машины, из труб поднимались к небу густые дымы, топилась баня, хлопали двери, на всю катушку гремела музыка, то и дело доносился заливистый девичий смех.

У Мишки тревожно забилось сердце. Он спрятался за кустами и, сдерживая подступившее к горлу волнение, стал наблюдать за происходящим…

Он видел, как к бане спустилась веселая компания. Впереди грузно шел директор их леспромхоза, следом, оступаясь с пробитой тропы в снег и взвизгивая, шли три длинноногие девицы, за ними еще какие-то крупные, породистые мужики. Скоро баня запыхала паром.

Изнутри ее доносилось аханье каменки, приглушенный смех и стенания.

Наконец, распахнулись двери предбанника, и на чистый девственный снег вывалилась нагишом вся развеселая компания. Мишкин директор, тряся отвислым животом, словно кабан пробивал своим распаренным розовым телом пушистый снег, увлекая компанию к реке, прямо в полынью, где стояла Мишкина верша.

Три обнаженные девицы оказались на льду, как раз напротив Мишкиной ухоронки. Казалось, протяни руку и достанешь каждую.

От этой близости и вида обнаженных девичьих тел у Мишки, жившего поневоле в суровом воздержании, закружилась голова, а лицо запылало нестерпимым жаром стыда и неизведанной запретной страсти.

Словно пьяный, он встал, и, шатаясь, побрел к своему убогому пристанищу. А сзади дразнил и манил волнующе девичий смех и радостное повизгивание…

В избушке смолокуров он снова затопил печь, напился чаю с брусничным листом и лег на нары ничком, горестно вздыхая по своей беспутной никчемной жизни, которая теперь, после утреннего заявления по радио, и вовсе стала лишена всякого смысла.

Мишка рано остался без родителей. Мать утонула на сплаве, отец запился. Сказывают, что у самогонного аппарата не тот змеевик был поставлен. Надо было из нержавейки, а Варфоломей поставил медный. Оттого самогонка получилась ядовитая.

Никто в этой жизни Мишку не любил. После ремесленного гулял он с девицей и даже целовался, а как ушел в армию, так тут же любовь его выскочила замуж за приезжего с Закарпатья шабашника и укатила с ним навсегда.

А после армии была работа в лесу, да пьянка в выходные. Парень он был видный и добрый, а вот девиц рядом не случалось, остались в Выселках одни парни, девки все по городам разъехались. Тут поневоле запьешь! Уж лучше бы ему родиться бабки Саниным козлом! Сидел бы себе на печи да картошку чищеную ел. Ишь, в кабинете ему студено!

Мишке стало так нестерпимо жалко самого себя, что горючая слеза закипела на глазах и упала в еловый лапник.

…Ночью он вышел из избушки, все та же песня гремела на даче и стократным эхом прокатывалась по Барсучьему бору:

Столетние сосны вздрагивали под ударами децибелл и сыпали с вершин искрящийся под светом луны снег. Луна светила, словно прожектор. В необъятной небесной бездне сияли лучистые звезды, и ночь была светла, как день.

Мишку будто магнитом тянуло опять к даче, музыке и веселью. И он пошел туда под предлогом перепроверить вершу. Ее могли сбить, когда ныряли в прорубь, или вообще вытащить на лед.

Директорская дача сверкала огнями. С берега Мишка видел в широких окнах ее сказочное застолье, уставленное всевозможными яствами. Кто-то танцевал, кто-то уже спал в кресле. Вдруг двери дачи распахнулись, выплеснув в морозную чистоту ночи шквал музыки и электрического сияния.

Мишка увидел, как кто-то выскочил в огненном ореоле на крыльцо, бросился вниз в темноту, заскрипели ступени на угоре, и вот в лунном призрачном свете на льду реки он увидел девушку, одну из тех трех, что были тут днем. Она подбежала к черневшей полынье, в которой свивались студеные струи недремлющей речки, и бросилась перед ней на колени.

Мишка еще не видывал в жизни таких красивых девушек. Волосы ее были распущены по плечам, высокая грудь тяжело вздымалась, и по прекрасному лицу текли слезы.

Вновь распахнулись дачные двери, и на крыльцо вышел мужчина:

– Марго! – крикнул он повелительно. – Слышишь? Вернись! – Видимо, он звал девушку, стоявшую сейчас на коленях перед полыньей.

– Маля! – повторил он настойчиво, – Малька! Забирайся домой. Я устал ждать.

Девушка не отвечала. Мишка слышал лишь тихие всхлипывания. Мужчина потоптался на крыльце, выругался и ушел обратно. Девушка что-то прошептала и сделала движение к полынье.

Мишке стало невыносимо жалко ее. Он выскочил из кустов и в один миг оказался рядом с девицей.

– Не надо! – сказал он деревянным голосом. – Тут глубоко. – Девица подняла голову.

– Ты кто? – спросила она отрешенно. От нее пахло дорогими духами, вином и заграничным табаком.

– Мишка, – сказал он волнуясь.

– Ты местный?

– Живу тут. В лесу, – все так же деревянно отвечал Мишка. Девица вновь опустила голову.

– А я Марго. Или Маля. Путана.

– Это стриптизерша, что ли?

– Да нет. Путана.

Мишка не знал значения этого слов и решил, что путана – это фамилия девицы.

– Ты, это, не стой коленками на льду-то, – предупредил Мишка. – А то простудишься.

Девица вдруг заплакала, и плечи ее мелко задрожали. Мишка, подавив в себе стеснение, взял ее за локотки и поставил рядом с собою.

– Слышишь, Мишка, – сказала она вдруг и подняла на него полные горя прекрасные глаза. – Уведи меня отсюда. Куда-нибудь.

И Мишка вдруг ощутил, что прежнего Мишки уже нет, что он весь теперь во власти этих горестных глаз. И что он готов делать все, что она скажет.

– У меня замерзли ноги, – сказала она. – Погрей мне коленки. – Мишка присел и охватил своими негнущимися руками упругие колени Мали. Ноги ее были голы и холодны. Мишка склонился над ними, стал согревать их своим дыханием.

– Пойдем, – скоро сказала она. – Уведи меня отсюда скорее…

Они поднялись по тропе на угор. Неожиданно для себя Мишка легко подхватил ее на руки и понес к своему лесному зимовью. А она охватила его руками за шею, прижалась тесно к Мишкиной груди, облеченной в пропахшую дымом и хвоей фуфайку, и затихла.

Когда Мишка добрался до избушки, девушка уже глубоко спала.

Он уложил ее бережно на укрытые лапником нары и сел у окошечка, прислушиваясь к неизведанным чувствам, полчаса назад поселившимся в его душе, но уже укоренившимся так, словно он вечно жил с этими чувствами и так же вечно будет жить дальше.

Маля чуть слышно дышала. Ночь была светла, как день. За окошком сияла прожектором луна.

К нам в гости должна была приехать бабушка Маша, и моя мать, чтобы встретить родительницу по всем правилам, с раннего утра отправила нас с отцом в Сельцо натопить пустующую баню.

Там, на берегу реки, оставалось несколько строений от старинной деревни Сельцо, предназначенной было к расселению из-за подтопления Рыбинским водохранилищем. Вода поднялась довольно высоко, но не тронула жизненного пространства деревни. Но люди из деревни уехали в большое Затеряево, стоявшее в полукилометре на угоре, и перевезли свои дома.

Осталось несколько сараев да баньки на берегу ручья, бравшего начало на Каменном брусничном болоте. Подошедшая вода Рыбинского водохранилища превратила этот ручей в широкий и глубокий залив, на котором и стояло несколько скособоченных бань да болтались на привязи рыбацкие лодки.

Мы тогда только переехали в деревню, и не было у нас ни своего дома, ни тем более бани. Отец был учителем, а тогда учителя в деревне были в основном приезжими. Приходилось снимать комнаты в крестьянских домах. И мы снимали. Я в ту пору в школу еще не ходил.

Тогда мы жили в переду дома бабки Марьи Масяевой. Сама она занимала большую половину, в которой стояла кровать с горой подушек и подзорами по низу, большой стол с самоваром и лавки вдоль стен.

Да еще в этой половине была русская печь с закутом, где бабка по утрам гремела чугунами и ухватами. Бани не было и у Марьи. И поэтому Марья Масяева мылась в русской печи. Заметёт, бывало, угли и золу, настелет соломы, скинет сарафан на лавку и ныряет в черный зев печи. Потом кричит мне оттуда:

– Ну-ка, Толькя, подай мне фонарь!

Я со страхом подавал бабке в эту жаркую кирпичную пещеру «летучую мышь». Бабка была точь-в-точь сказочной Бабой-ягой. Худая, как доска, руки – крюки, ноги были черны, она даже зимой бегала на колодец босой, но особенно меня поражала ее грудь, которая висела тряпочно едва не до колен.

До школы меня мыли в бане вместе с женщинами, и я имел возможность разглядеть отличительные особенности их строения. Но вообще, что мог я видеть в то время? Что мог понимать в женщинах? Откуда мне было знать, что бабка Марья выкормила этой грудью семерых мужиков, которые потом сгинули в пучине войны. Что эта ее худоба – свидетельство невозможных трудов на благо колхоза и родины.

…Скоро по приезде у меня появился в деревне дружок Юрка Сироткин, он был меня на год если помладше. Мать у него работала в дорожном управлении рабочей. Каждый день она ходила с бригадой окапывать канавы.

Юрке было уже пять лет, а он все еще сосал у мамки титьку. И вот вечером возвращаются с работы бабы, только в деревню войдут, а Юрка тут как тут. Бежит, рубаха трепыхается… Штанов нет… Пипира трясется:

«Мамка, б…ь, титьку давай! Ись охота…»

И вот с этим Юркой, который у мамки титьку сосал почти до школы, мы ходили, спустя всего года три, подглядывать в баню за девками.

Кто из нынешних мужиков, выросших в деревне, не ходил подглядывать в бани? Вот и мы с Юркой пошли по зову просыпающегося древнего инстинкта.

Дело было под вечер, темнело уже, когда мы прильнули к банному окошку. Видно было плохо, то и дело ухала каменка, и баню заволакивали клубы пара. Кое-как угадывались при свете керосинового фонаря будущие деревенские невесты, взрослые тетки и одна старуха по имени Опросинья, первая колхозная пенсионерка.

Раньше пенсию-то в колхозах не давали, а с начала 60‑х пенсию начали огребать и колхозники. Я даже помню разговоры в деревне:

– Надо же, Опросинье-то положили пензию в шесть рублей ежемесячно…

Все наши деревенские старухи работали в колхозе, не покладая рук, даже при пенсии. Вот и Опросинья ходила в овин сортировать зимами лен, а летами этот лен теребить да со стлищ поднимать. И все была в передовиках.

И вот эта передовица бабка Опросинья, первая покинувшая баню, застукала нас с Юркой у окошка и отстегала по ногам крапивой. Хорошо хоть не рассказала родителям. А то была бы нам взбучка, прежде всего мне.

– Ну, и что ты там наглядел, сынок? – спросила бы меня мать и добавила к крапиве вицы.

Уже в нынешней взрослой жизни был у меня разговор со старой крестьянкой:

– Константинович! Скажу тебе, что люди теперь другие стали. Придешь ежели в баню, так бабы-то все толстомясые, отъелись, аж трясется все. А раньше: худоба на худобе. Все изработанные, шкелеты одне…

Думаю, так и есть. В нашей большой деревне тушистых-то людей и не было. Одна моя мать была пофигуристей, наверное, ей по должности было положено: жена директора школы. Да и та летом на сенокосе фигуристость эту теряла. Да наша соседка бабка Домна дородна была. Но она, видимо, болела чем-то.

А вот муж ее, дедко Константин, он еще из 19 века рождением, был жилист, сухопар и, несмотря на свои восемьдесят, сохранял молодцеватую стать. Бывало, гонит во всю прыть лошадь, стоя в телеге ондреце. Рубаху, порты ветер парусит, а он, как римский цезарь в колеснице, не шелохнется.

Но я как-то далеко уклонился от темы.

…Я уже говорил, что к нам в гости приезжала бабушка Маша, и моя мать, чтобы встретить родительницу по всем правилам, с раннего утра отправила нас с отцом в Сельцо натопить пустующую баню.

Мы обрадовались этому поручению, а отец не меньше меня, потому что появилась возможность порыбачить, пока топится баня.

А рыбы в реках было в ту пору столько, что все наши водоемы можно было представить гигантским садком, в котором нагуливали жир огромные рыбьи стада.

На вечерней зорьке мы бегали порой на мельничную запруду и в лучах заходящего солнца наблюдали, как по протоке в омут поднимаются косяки плотвы, каждая размером не меньше крупной селедки, то ленивые лещи проплывали на кормежку, то пробегала разбойничья стая красноперых окуней.

Посидеть же с удочкой удавалось редко, потому что в деревне у отца было много работы, нужно было поднимать огород, ремонтировать школу, думать о собственном жилье.

И вот удача. Мы вышли из деревни вместе с деревенским стадом, когда в низинах еще висели клочья тумана, пересекли поскотину и дымящий влагой ручей по бревнам, перекинутым через него.

Отец нес за плечами вязанку березовых поленьев, а я удочки и сак для отца.

Про сак нужно рассказать отдельно.

Сак представлял из себя черемуховый лук высотой метра в полтора, на который была натянута по низу тетива и мелкая сетка с чупой метра на два длиной.

Ловля саком была нашим родовым искусством. Более я никогда в жизни не встречал людей, владеющих этим методом рыбной ловли. Но он был настолько эффективным, что отец часа за два умудрялся наловить большую бельевую корзину рыбы под перевесло. Не зря же мужики звали его колдуном. И я тоже умею ловить рыбу саком, но ни разу мне не доводилось с его помощью ловить в таких объемах рыбу.

На уху с полведерка мелочевки наловить могу. Но таких щук, налимов, язей, каких лавливал мой отец саком, мне в чупу ни разу не попадало. Да, наверное, они ушли из наших малых рек, загрязненных стоками животноводческих ферм, удобрений и ядохимикатов.

…Сердце мое летело впереди меня. Хотелось как можно скорее размотать удочку и забросить крючок с выползком в парящую гладь залива. Но нужно было прежде затоплять баню.

Я первым с осторожностью открыл банную дверь. Баня с покосившимся полком и хлябающими половицами, черными от копоти стенами, огромной горой камней, также прокопченных, внушала страх.

Накануне у бабки Масаевой по заведенному в деревне обычаю сумерничали ближайшие соседи, обсуждая деревенские новости. И бабка рассказывала историю про какого-то мужика из-за реки, который принес в свою баню кованый крест от разрушенной и поверженной церкви и положил на него камни…

– И вот, крещеные, – рассказывала бабка, – пошел он мыться. А поздно пошел, к ночи, только напарился, намылся, как вдруг словно кто-то дунул в бане-то. Коптилка у него заморгала и погасла. Темно. Он к дверям. Торкнулся, а двери не открываются… Он с разбегу – намертво стоят… Он в окошко, хотел стекло разбить, а стекло, как железное, не поддается…

Утром нашли его на пороге, двери настежь, а он уж бездыханной… Так баню ту и забросили…

Я с опаской оглядел каменку: уж не та ли это заколдованная баня? Нет ли в ней кованого креста?

Тут зашел отец с вязанкой, и страхи мои исчезли.

– Давай поторопимся, – сказал он, – нарви с поленьев бересты, затоплять станем.

Скоро под камнями занялся огонек, а отец наносил в котел воды с залива. Дым уже клубами валил из дверей бани, и мы довольные пошли к заливу.

Отец помог насадить мне червяка и забросить удочку, а сам спустился ниже по ручью и забрался с саком в воду…

Поплавок у меня смиренно лежал на воде, червяком моим никто не заинтересовался. А вот в стороне отца то и дело слышались плеск воды, удивленные возгласы, которые сменялись радостными восклицаниями.

Я положил удочку и побежал полюбопытствовать, что же там происходит?

Отец продвигался по заливу по пояс в воде, подставляя сак под заросли кувшинок и осоки, загоняя палкой в сак рыбу. На поясе у него была холщевая сумка, в которую он опускал щук, плотву, окуней, попадавших в чупу. Я забыл свою удочку, завороженно наблюдая за удачливостью отца. Краем глаза я еще видел дымившую на берегу баню, другим краем другого глаза – тропку, убегавшую в деревню со скотным двором на краю ее. Но скоро я обо всем забыл, все внимание мое было привлечено происходившим действом в заливе.

Отец достал, наверное, десятую щуку из чупы, сумка его, висевшая через плечо, огрузла.

И тут на другом берегу ручья появился колхозный печник Андрей Ехремов. Жена у него тоже учительствовала в школе, преподавала математику, Андрей тоже когда-то учительствовал, вел уроки труда, но из-за пристрастия к спиртному ушел в печники. На фронте потерял глаз, носил на глазнице белую повязку. Вот удивительно, работа у него была грязная, печная: с глиной, сажей, копотью, а повязка оставалась всегда белоснежной. Он и говорил не так, как все остальные колхозники.

– Вот, история какая, милейший, – говорил он, обращаясь к собутыльнику. – Не соизволишь ли ты, уважаемый, сходить в кооперацию…

Они жили до нас, пока строили свой дом, у той же Марьи Масяевой, и их дети по привычке бегали к нам. Бабка хвалила их:

– Вот ведь какие робятишка смиренные у Ехремовых. Пришли и сидят, как вкопанные. Не то что этот балмаш, – показывала она на меня.

Я был обыкновенным мальчиком. Только однажды вышла промашка: приморозил к скобе язык. Бабка отливала меня кипятком. Наверное, она устала от квартирантов и их детей, с которыми приходилось нянчиться.

Как-то привел Ехремов к ней дочку поводиться, куда-то они уезжали. И вот с дочкой и случилась оказия. Девчонка пошла в туалет на мост, так называли у нас коридор, и упала с рундука в выгребную яму. Не доглядела старая.

Как она упала, как ее бабка вытаскивала, как отмывала, я не видел, потому что гулял в это время на улице. Но, чтобы оправдать себя, старая взяла грех на душу и сказала и моим, и чужим, что это я спихнул Ехремовскую дочку в дыру.

Досталось же мне ни за что, ни про что…

И вот Андрей Ехремов появился на берегу.

– Вот какая история, милейший, – сказал он отцу. – Сегодня у нас с мужиками торжественный момент. Завершили стройку, в кооперацию сходили и размечтались об ухе. Прошу, милейший, поддержать наш стол рыбкой.

Вся деревня знала о том, что колхозные плотники строили при коровнике прируб: там был водогрейный котел с мойкой бидонов, бытовки с невиданными в деревне душевыми и «красный уголок». Ждали, когда это новшество заработает на дворе.

Отец оставил рыбалку и выбрался на берег. Он снял мешок и вытряхнул его содержимое на траву. Пятнистые зеленоватые щуки заплясали на лугу, язи разевали рты, трепетали окуни и плотва…

– Вот, выбирайте сколько вам надо. Для хорошего дела не жалко. А можете все забирать, мы с Толькой еще наловим.

– Правда? – Отец повернулся ко мне.

– Ну, раз так, то и вас к нам приглашаю, голодные тоже, как я понимаю. У нас вода уже в котле кипит, осталось рыбу добавить. А почищу я ее здесь, – заговорил радостный Ехремов.

– Да мы вот баню топим…

– А что баня, милейший? Топится и топится сама. Ей еще часа два надо, чтобы прогреться. На полчасика прибежите, похлебаете и назад. Вот какая история… – развеял сомнения, возникшие было у отца, Ехремов.

Мы вместе почистили рыбу, намыли ее, порезали и сложили в ведро, с которым пришел печник.

– Так что сразу и приходите, милейшие, – сказал Ехремов и пошел к скотному двору.

Мы с отцом переложили оставшуюся рыбу в мешке крапивой и притопили его у мостков, привалив камень, потом добавили дров в бане, которая все еще не прогрелась, а полна была едкого дыма, и пошли. Но едва мы перешли по бревнам ручей, я вспомнил про свою удочку.

– Я сейчас, – сказал я отцу, – ты иди, я догоню, я только червяка проверю.

И я вернулся.

Червяк на крючке был не тронут. Он все еще сохранял живучесть, и я решил снова перезабросить удочку, может быть, и мне повезет…

Я снова закинул свою снасть и побежал было за отцом, как меня остановила открытая дверь бани, из которой валил дым.

– Так она, – подумал я, – никогда не согреется. Надо дверь закрыть, – и я закрыл плотно банную дверь и бросился догонять отца.

…Коровник был пуст и пах какой-то химией. Под его сводами летали говорливые ласточки и ворковали голуби. Коровы теперь даже ночевали на пастбище.

А вот в новом Красном уголке волнующе пахло стружками и было людно. Здесь сидело человек пять плотников, которыми заправлял сухопарый высокий старикан Василий Столяров. В деревне жена, бабка Лукерья, в глаза и заглазно почему-то называла его «Старым кобелем». Почему, я уточнил много позже.

Здесь был наш знакомый печник Ехремов…

Здесь был молоковоз Петя Фунтиков, который был знаменит тем, что ловко сочинял про деревенский народ и колхозные происшествия куплеты. Некоторые я и до сих пор помню, несмотря на их нецензурность. А может, потому и помню. Вот я сейчас сижу и маюсь, уж очень хочется привести здесь хоть пару строк. Напишешь – нехорошо, но и не напишешь – тоже плохо. Так и уйдет в прошлое та самая деревенская правда, которая не терпит цензуры. Из песни слова не выкинешь. Решил написать. Где этого слова не хватит, догадывайтесь сами:

Потом обиженные сыроварки-девки в отместку ему стали петь в деревенском клубе:

Все знали, что Петя опрокинул телегу с молочными бидонами. Но с пустыми. Петя на частушку сильно обиделся и грозил судом.

Я даже видел и слышал, как Фунтиков звонил в конторе по телефону. На том телефоне с питанием от батарей нужно было крутить ручку, чтобы сигнал ушел телефонистке. Петя половину дня крутил эту ручку и кричал на всю контору:

«Станция! Это Петя Фунтиков с Потерева. Прицепи-ка мне миличию…»

…Принесли большой котел с ухой. Чтобы было удобней хлебать, часть ухи вылили в эмалированный таз. Многие уже были навеселе.

Все уселись вокруг таза.

Старик Столяров стал говорить тост, взяв в руки ковшик с налитой в него водкой.

– Вот, найт, – сказал он. – Строили мы, строили, и, наконец… Топерь, найт, доярки домой станут приходить с запахом, понимаешь ли, одиколона. А не силоса. За это нам и выпить не грех. Правильно я говорю, найт.

Старик Столяров говорил к месту и не к месту загадочное слово «найт».

– Верно говоришь, Василий Игнатьевич.

Пустили по кругу ковшик с водкой, а уху черпали алюминиевыми кружками.

– А кто первый душ станет принимать? Председатель? Либо бригадир?

– Бригадир плотников…

– Черного кобеля не отмоешь до бела, – съязвил кто-то.

– Но-но у меня, – пригрозил Столяров.

Пока мы с отцом хлебали уху из общего тазика, плотников сильно развезло. Они то и дело прикладывались к ковшику. Отец мой отхлебнул в первый раз из ковша, но больше пить не стал, как ни уговаривали его едоки ухи.

Скоро Столяров потребовал гармонь. И она нашлась под кучей стружек в углу. Один из плотников развел меха. Играл он неважно, казалось, гармонь спрашивала у разгулявшихся плотников:

Мужики не стали отвечать гармони, а бросились один по-за одному в круг на пляску. Столяров же вышел пошатываясь на волю, должно быть, до ветру. Как я понял, туалет в Красном уголке не предусматривался.

Плотники плясали под незатейливую гармошку так, что, казалось, вот-вот проломят пол. Тут вернулся с воли бригадир и кинулся в круг. Было похоже, что плясать пошел кол, выдернутый из изгороди.

Кол этот плясал и при этом пел озорную частушку:

Он и тут вставлял таинственное слово «найт».

Я заметил, что на тапки у бригадира прилепился хороший ошметок навоза, который не отлеплялся, как старик ни топал.

Тут Столярова качнуло, повело и он угодил ногой в таз с ухой, поскользнулся в тазу, не устоял и полетел в угол на гору смолистых стружек и захрапел. Тапка с ошметком навоза осталась в тазу.

А гармонь все тревожилась:

Наплясавшись, мужики снова уселись вокруг таза с ухой. Я пытался их предупредить, что в ухе утонул тапок, но меня никто не слушал. Воскрес и сам бригадир и тоже подтянулся к тазу. Выпили, заработали кружками, и тут интеллигентный Ехремов вытащил из таза вместо рыбины бригадиров тапок с налипшим навозом.

Можно было только подивиться его выдержке:

– Вот история какая, – сказал он, передавая тапок бригадиру. – На войне, друзья мои, было и пострашнее. Было, из воронки воды на чай вся рота брала, а на дне оказалась человеческая голова…

Тут бригадир заскрипел зубами и тряхнул седой головой, стружки так и полетели по сторонам:

прохрипел он с угрозой:

И добавил свое загадочное «найт».

Мне стало жутко от этих слов, и я потащил отца за рукав. Мы, не прощаясь, покинули Красный уголок, но, похоже, никто и не заметил нашего исчезновения, в компании назревал скандал…

День уже был в полном разгаре, солнце стояло в зените и палило так, что хотелось скинуть с себя и рубаху и штаны.

– Папа, скажи, а это правда про голову-то? Ты тоже на фронте был. Знаешь? – спросил я со страхом.

– Тут у нас почти все мужики войной больные. Ни к чему тебе это пока. Расти в радостях. Потом уж как-нибудь расскажу или другие расскажут. Вон какой мир ласковый и добрый.

Скоро должна была прийти мать с бабушкой. Мы торопились и почти бегом перешли по бревнам ручей.

И тут я увидел, что моей удочки, которая была воткнута в берег, нет. Я бросился к заливу. Удилище плавало посередине его, а поплавок то нырял, то всплывал, то рыскал по заливу.

– Есть! – закричал я во всю силу. – Папа, у меня клюнуло.

И я, как был в одежде, бросился в воду. В заливе было довольно глубоко, но я доплыл до удилища, вцепился в него руками и потянул. Удилище изогнулось, кто-то сильный на другом конце удочки потащил меня на глубину. Ноги мои дна не доставали, и я скрылся под водой, не выпуская удилища из рук.

Наверное, я бы утонул, если бы не отец, подоспевший на помощь. Он перехватил удочку и вытолкнул меня на мель. Но я не думал об опасности. Меня захватил азарт, и я тут же бросился назад, пытаясь перехватить у отца удилище. Но отец уже выходил на отмель, пытаясь вывести из глубины попавшуюся на крючок рыбу.

– Я сам, я сам, – заклинал я отца, пытаясь отобрать у него удочку.

Удочка гнулась колесом. Отец был сосредоточен и молчалив.

– Лещ, – сказал он приглушенно. – Килограмма на три потянет. Только бы жилка выдержала.

– Дай, мне дай, – приплясывал я.

– Вместе давай тянуть. Держись вот тут… Одного тебя он уволочёт обратно.

Я поднырнул под отцову руку и впился в удилище, которое дрожало от попыток невидимой рыбы сорваться с крючка или порвать леску, а то и сломать само удилище.

Отец был опытным рыболовом, и только благодаря его умению и терпению удалось вывести рыбу на мелководье. И тут, увидев гигантского леща, я не выдержал, оторвался от удилища и бросился на добычу грудью с криками:

– Это мой! Это я поймал! Мой лещ!

А сграбастал его обеими руками и буквально вытолкал его на берег.

– Твой, твой, – засмеялся отец. – Законная добыча.

Меня распирала радость от пяток до кончиков волос. Казалось, все вокруг радовалось и ликовало, восторгалось мною, маленьким мальчиком, сумевшим победить такую огромную рыбу…

Прижимая к груди бьющегося леща, я повернулся… и увидел, что напротив нас с отцом стоят моя мать и бабушка Маша, приехавшая накануне. В руках у них были тазы и авоськи с банными принадлежностями…

Я растерялся. Вид моей матушки не предвещал ничего хорошего.

И все же я сказал потерянным голосом:

– Посмотри, мама, это я сам…

– Баня где? – холодным тоном спросила мать, обращаясь большей частью к отцу…

– Баня? Сейчас будет и баня, – сказал отец и повернулся. И тут по его лицу я понял, что нам с ним ничего хорошего не следует ожидать…

– Кто-то закрыл дверь, – растерянно проговорил он и почти побежал к бане. У меня похолодело в груди, я выпустил леща и тоже бросился вслед за отцом. Баня была холодна и полна едкого дыма, в котором не было видно ни зги.

– Это я закрыл, папа. Я думал, так она быстрее согреется, – признался я.

– Это был неверный ход. Огонь задохнулся в дыму, – сказал отец. – Теперь будет нам баня… По-черному. Держись…

В то время по рекам еще летали «Ракеты» и «Метеоры», оставляя за собой радужное сияние.

Но я, так получилось, шагал вдоль реки пешком. Нужно было ждать дня два-три, когда «Ракета» пойдет в Улому, а редактор просил поторопиться. И я пошел.

Я шагал и радовался этому обстоятельству. Поскольку был молод и полон сил, погода стояла отличная, через речки, преграждавшие мне путь, я переправлялся или на паромах, или лодках, успевая в ожидании перевоза и рыбку поудить, и даже сварить на берегу ушицу…

Мне нужно было попасть в рыболовецкий колхоз «Волна». Это от районного поселка километров сорок довольно трудных для транспорта разбитых дорог. А пешеходу колеи не страшны. Любая тропка – дорожка. И гостиницы не нужны. Каждый кустик ночевать пустит.

Надо сказать, до заполнения водохранилища это был обыкновенный колхоз с коровами, телятами, хлебными и льняными полями. В конце пятидесятых на реке построили плотину, шлюз и гидростанцию, и началось затопление. Особенно урона сельскому хозяйству новое водохранилище не принесло, но вот «Волна», чьи владения располагались в устье реки Уломы, откуда начинались разливы, вынуждено было внести поправки в свой хозяйственный уклад. Отныне этот колхоз стал рыболовецким, однако, сохранившим фермы и пашни. В районе на хозпартактивах ругались: «От этой “Волны” ни рыбы, ни мяса…»

Вот и отправил редактор меня в эту глухомань: «Разобраться, что там происходит. Почему не выполняет колхоз планы по сдаче рыбы, мяса и молока?»

И еще редактор подал мне письмецо с редакционным бланком и резолюцией:

«Выехать и разобраться…»

Это была жалоба из Уломы. Я пробежал глазами первые строки письма: «Дорогая редакция. Пишет вам письмо доярка колхоза “Волна” Алевтина Барабанова…»

Я положил письмо в желтый портфель болгарского производства, бывший тогда в большой моде, сунул в него справочник по сельскому хозяйству и был таков…

Это была, можно сказать, первая моя командировка. Мне было тогда восемнадцать лет.

К полудню я был уже на середине пути. Тут дорога прерывалась разливом. В ожидании перевоза я поймал с причала десятка два толстых ельцов и собрался было сварить уху, но не успел. Пришёл обшарпанный паром, на котором перевозили колхозные грузовики, скот и пешеходов, и повез меня в компании со старым мерином, запряженным в телегу, на которой сидел в соломе седобородый мужичок пенсионного возраста.

Мужичок внимательно посмотрел на меня, видимо пытаясь узнать, но, не узнав, спросил участливо:

– Откель бредешь, паренёк?

– С Николы, – отвечал без особого желания. Не хотелось раскрывать карты первому встречному. – На Улому иду.

– О! На Улому? – оживился старик. – У меня там старшенькой сынок Борька работает на пилораме. Хорошо живет. Женат, внуки уж… Может, отнесешь им пирожка. Матка напекла из утра.

– А чего не отнести, – согласился я. – Не велик труд.

– Ну, так садись на телегу. Подвезу километров пять. Ноги, поди, не казенные.

Я забрался в телегу, поставил в солому котелок с ельцами.

– Да, парень, – сказал мой попутчик разочарованно. – Это ли рыба для здешних краев? Вот, помню, у нас на Красном камне таких белуг ловили, что на телеге везут, а хвост по каменухе тащится. О, как! А ты ельцов наудил и носишься с ними, как с писаной торбой… Как звать-то тебя? – спросил он наконец. – Толькя, значит. – А меня дедком Васей кличут. А прозвище мое на деревне – Эрятов. Это еще батьку моего так стали звать. Видишь ли, попу в школе чем-то не угодила наша фамилья – так то мы Щербаковы. Так поп тот и в ведомость батьку моего записал как Эрятова. А на самом-то деле мы Андреевы.

Я не стал распутывать загадки дедовой фамилии, побоявшись запутаться еще более. Андреев так Андреев, Эрятов так Эрятов. Мне-то что…

– А не рассказывал ли вам сын про колхозные дела? Ругают их в районе за показатели…

– Правильно и ругают, – согласился дед Василий. – Как не ругать? Вот уборка пришла, а они мух мотовилами по полям гоняют. Урожая-то нет…

– А почему нет? – спросил я.

– А я вот тебе стишок прочитаю, – загорелся дед Вася. – Мужик, с Мегры – это туда, к Белому озеру, село было, нынче затопило его. Так тот мужик, Викулов его фамилья, и написал. Слушай, коли:

Вот так, мил, человек! – выдохнул дед. – Ответственности нет!

– Викулова я знаю, – сказал я, подивившись начитанности дедка Андреева-Щербакова.

– Да я, парень, как на пенсию вышел, всю библиотеку в деревне перешерстил, – заговорил старик в такт ухабам. – И попалась мне книжка «Очерки земледелия». Какой-то ученый человек по фамилии Скорняков написал. Открыл я эту книжонку и обомлел: был такой древний народ – шумеры. Писать они не умели, бумаги не было, так они на глиняных табличках клинописью записывали отчеты… Так вот их расшифровали ученые-то и остолбенели. Оказывается, те шумеры собирали урожаи сам-двести и сам-триста! Это на нынешние перевести, урожаи должны бы в четыреста – шестьсот центнеров получаться… А наши-то вон в «Волне» 12 снимут и радуются… Это ж тысячелетия прошли! Техника вон куда шагнула, наука, химия…

Дедко Вася так разошелся, жестикулируя руками, что зацепил мой котелок, который с веселым звоном выкатился на дорогу, а улов мой оказался в заполненной водой колее.

Я спрыгнул с телеги и подобрал котелок. Ельцы метались в колее так, что вода ходила буруном.

– Ты не журись… – успокаивал меня дед Василий – Такую ли рыбу станешь ловить? Ведь в Улому идешь… Там щуки сами в лодки прыгают. Разгонится иная за как-небутной плотвицей и – раз в лодку. Ко мне сколько раз залетали… Оставь этих ельцов. Пусть их плавают. А мы вот чего сделаем, – оживился старик. – Видишь, мужик с удочкой идёт. Это из нашей деревни. Отпускник городской. Бездельем мается. Вот мы и предложим ему порыбачить на дороге.

Дед слез с телеги и церемонно поклонился отпускнику.

– Петр Иванович! Доброго здоровьица! Никак рыбку удить?

– Да вот на Круглое озеро решил сходить, – отвечал рыбак.

– Экую-то даль! – удивился Эрятов-Андреев. – Да теперь рыба в каждой луже плодится.

– Ну! – возразил отпускник. – Мне, кажется, не стало у нас рыбы и в реке.

– Ловить надо умеючи! – уверенно перебил его старик. – Да я тебе вот тут на дороге поймаю! Гляди!

Дед опустился на колени и ловко выхватил из колеи толстого ельца.

– Понял? Становись тут вот на колини и лови, тут их много, а нам недосуг. Рыбка да рябки – потеряй деньки.

Рыбак нерешительно опустился на колени, но тоже поймал ельца, потом второго, третьего. Он так увлекся, что перестал воспринимать реальность.

Тут подошла из деревни старушка с кошелкой, видимо, правила в магазин. Остановилась.

– Чего же ты тут, батюшка, Петр Иванович, делаешь на колинях-то? – спросила она испуганно отпускника.

– Чего-чего, рыбу ловлю, – отмахнулся тот, вытаскивая очередного ельца.

– На дороге? – Бабка перекрестилась и торопливо посеменила дальше.

Эрятов-Щербаков взмахнул вицей, и мерин послушно тронул повозку. Рыбак все стоял на коленях, таская из колеи моих ельцов.

– А я тебя, парень, вычислил, – сказал дед Василий на подъезде к деревне. – По портфелю. Ты, верно, как-небутный палнамоченный, командированный, стало быть. А коль так, так давай чай заходи пить. С пирогами… У меня Груня большая мастерица на пироги.

…Дом Эрятова стоял на краю деревни, почти к самым огородам подступала река. На берегу ютилась ветхая прокопченая баня. А у причала в две доски качалась на волнах смолёная весельная лодка с мотором на корме.

– Скоро уж за брусничей поедем, – сказал Эрятов. – Я знаю на той стороне болото, так там хоть лопатой греби этой брусницы. Я как-то по один год с внуком три мешка за день нагреб, еле вытащили, – похвастал старик. – Так мы за сезон натаскали столько ее, что хватило крышу перекрыть да еще и «Ветерок» купили к лодке.

А на этой стороне – грузденье, – показал дед в сторону темного ельника, подступавшего к полям. – Как зимой достанешь из-под пола кадочку, а они, этакие колеса, словно в студне плавают в рассоле. Ты его вилкой наживишь – да на зуб, а он, ядреный корень, хрустит, как снег на морозе… Да с картошечкой его, а картошечка с маслицем да с лучком… Вот приезжай к нам в конце-то месяца, так и пойдем по грузденье…

Мерин повернул во двор и остановился напротив крыльца.

– Груня! – закричал старик. – Загревай самовар. Гостя привез.

– Нет-нет, – уперся я. – Не могу, нет времени, к вечернему парому на Уломе успеваю.

Надо заметить, что в свои восемнадцать я был довольно стеснительным парнем. Деревенское воспитание.

У нас, например, если ты пришел в избу к кому-нибудь, а семья садится за стол, то тебя обязательно пригласят отобедать вместе. Но нужно знать при этом нормы приличия. И если ты тут же сядешь за стол, то это будет неприличным. Если тебя вторично зовут за стол, то и тут ты должен отказаться:

– Спасибо, только что дома из-за стола…

И если в третий раз звучит приглашение, то это уже серьезно тебя хотят видеть за семейным столом.

После третьего приглашения можно соглашаться:

– Ну, ежели ложечку-другую отведать вашего варева…

Дедко Эрятов во второй раз позвал отобедать, но я опять отказался, хотя есть хотелось изрядно. Откуда мне было знать, что в этой деревне, стоявшей на древнем водном пути – пролетарские порядки, а деревенские традиции во многом утрачены. И второй мой отказ дедко воспринял всерьез.

– Груня! – снова крикнул старик. – Недосуг, слышишь, парню. Неси корзину с пирогами. Он ее Борьке отнесет на Ковжу.

…В одной руке у меня была корзина с пирогами, завернутыми в холстину, в другой – желтый портфель с сельскохозяйственным справочником и привязанным к ручке пустым котелком. День клонился к вечеру. Я шагал сырым ельником, из которого несло грибной прелью и зреющей болотной ягодой.

До переправы было еще километров восемь, а я уже отчаянно хотел есть. И как назло из корзины исходил такой густой манящий запах пирогов, что я боялся не устоять, усесться на первый же пенек и положить конец этим запахам.

Но я устоял и не тронул посылку с пирогами. Несколько горстей доспевающей брусники и переспевшей голубики уняли голод и прибавили сил. Я зашагал дальше.

Солнце уже касалось вершин далеких елей, когда я вышел к полноводной, казалось о чем-то задумавшейся реке. Река играла закатными красками, а на ее глади густо плавились круги от жировавшей на зорьке крупной рыбы.

– Вот она, сказочная Улома! – подумал я. – Спряталась от чужих глаз, скрылась от дымной цивилизации и благоденствует в этом лесном краю, полном не только груздями и рыжиками, клюквой и брусникой, но и красным зверем, замшелыми елками и соснами в два обхвата…

Я стал вглядываться в очертания противоположного берега. Ничего, похожего на паром, там не было. На моем берегу дорога кончалась, загадочно уходя в воду, и не было здесь никаких признаков причала. Даже столбика, на котором бы могла висеть бумажка с расписанием переправы.

Похоже, Улома никого к себе не ждала и не приглашала.

Я помаялся на берегу с полчаса, дневной свет быстро таял, от леса побежали густые черные тени, но паром ни выше по течению, ни ниже не появлялся.

Положение было отчаянное.

И я, подавив стеснение, стал кричать, сначала тихо, но потом уж во всю глотку:

– Перевезите! Кто-нибудь! Перевезите!

Никто не реагировал на противоположном берегу. Мой призывный клич не нашел там ни малейшего отзвука.

Так я прокричал еще с полчаса, и уже начал подумывать, как мне организовать здесь ночлег, но тут шедший сверху катер «Прогресс» под «Вихрем», развернулся и подкатил ко мне. В катере сидели два мужика в расправленных бродовых сапогах.

– Садись, что ли, перекинем, – сказал один.

– Корреспондент? – сказал второй, кивнув на мой портфель.

Я с радостью забрался в пропахший рыбой катер. В носовом отсеке его гулко бились большие рыбины.

– А паром ушел на ночную стоянку, – сказал первый рыбак. – Чего ему ждать, ежели к нам одна-две машины в день приходят, да и то по звонку.

Он дернул шнур стартера, и через три минуты я уже выбирался на колхозный берег.

Катер ушел. Я огляделся в уходящем вечернем свете.

На меня хмуро глядели посадки крестьянских домов, ни в котором из них света не было. Предыдущая удача ничем не улучшила моего положения.

Но вот я заметил, что на угоре загорелись ярко огни в окнах большого дома, двери которого были полы и выплескивали в мир радостное сияние.

О! Это был деревенский клуб. Я тоже вырос в таком же типовом деревянном клубе, который, наверное, класса с шестого перешел в наше распоряжение. С радиолой, заезженными пластинками, разбитым бильярдом.

И я поспешил на огонь.

В клубе меня встретили настороженно. Чужаков в наших деревнях в те времена не баловали. Могли и по щам надавать ни за что ни про что. Но я не боялся. У меня была охранная грамота районной газеты, которую я мог предъявить в случае конфликта. Уж на газету вряд ли кто бы осмелился наехать.

Но опасаться было нечего, в клубе был пяток девчонок да с десяток парней школьного возраста.

Парни строили из себя взрослых, лениво гоняли бильярд и выходили время от времени на улицу, должно быть, курить втихаря за клубом.

Из магнитофона пела София Ротару, входящая тогда в пик популярности. Пела «Червону руту», песню про любовь и девичьи чары, которую она с успехом поет и по сей день.

– Ребята, – громко обратился я. – Скажите, где Борис с пилорамы живет?

– Это в другой деревне, – отвечали парни, бросив игру. – Километра два ниже. А вы чего, родственник?

– Да нет, просили корзинку с пирогами передать…

– Так вон сын его будет, – показали они.

Выступил засмущавшийся паренек.

– Чего? От баушки, что ли?

Я передал ему корзинку с пирогами.

Он вытащил из нее холстину и положил на бильярдный стол. Тут же ее развернули и к пирогам потянулись руки.

Момент – и от пирогов не осталось и крошки.

– Хорошие пироги у тебя бабка печет, – похвалили ребята и гурьбой потянулись к выходу. – Айда на Березово прошвырнемся, – кричали они.

Девчонки тоже потянулись вслед за ними. Я еще посидел в пустом клубе и пошел на улицу. Надо было искать ночлег.

Идти к председателю сельсовета или колхоза, чтобы устроиться на постой, в такую пору было неприлично. Деревня быстро отходила ко сну.

Еще слышны были отдаленные голоса парней, идущих в соседнюю деревню, да приглушенный смех девчонок. Кое-где еще сонно побрехивали собаки.

Часа на два-три ночная деревня переходила во власть молодежи. Пока взрослые спят, пока дрыхнет все остальное деревенское население: и собаки в теплой дорожной пыли, и лошади в ночных лугах, и куры вместе с петухами на насестах, и коровы на фермах, и птицы в гнездах, весь этот деревенский мир с наливающимися яблоками в садах, вспухающими от урожая картофельными боровками, окрестностями, погруженными в туманные разливы, – все переходит в их владения. И под этим звездным августовским небом будут зарождаться в них первые, странные чувства, с непонятными томлениями в груди, жаждой полетов и героических свершений…

– Эх, молодость! – подумал я. – Пролетела в один миг и не заметил.

Я вышел за деревню в подступающее ячменное поле. Оно было сжато. Рядом с дорогой темнела большая копна соломы.

– Вот и ночлег, – радостно подумал я. – Что может быть лучше этой ароматной постели под темным августовским небом!

У меня была в карманах пара яблок, сорванных в деревне с выступавших за забор веток.

– А вот и ужин!

Краем уха я слышал, как возвращается из Киргод молодежь. Скоро стих лай собак, и я, зарывшись в солому, уснул сном праведника.

Густая роса, выпавшая ночью, проникла и в мою соломенную нору. Я проснулся, не сразу сообразив, где я и зачем.

Кто-то разговаривал на воле рядом с копной.

– Председатель-то наш совсем с глузда съехал. Сенокос оставил, только и ездит теперь на рыбалку. Щук ловит, – говорила невидимая женщина высоким напористым голосом.

– Уж не знаю, до чего мы и доживем, – отвечала вторая. – Лето красное на дворе, а надои падают. Подкоски и то привезти некому. Мужики в такое время на стакане сидят.

– Это потому, что никакого управления нет, – заговорила авторитетно третья. – Поглядите-ка на него, на рыжего, в каждой деревне оставил свою отметину. В школе скоро одни рыжие учиться станут. Все, как по одной колодке.

– Всех доярок на соломе перекатал, – возмущалась первая.

– И телятниц тоже, – добавила вторая.

– Так ладно бы для пользы дела, а то один урон.

– Мы уж говорили евонной жене. Не корми ты его, рыжего, яйцами.

– А она чего?

– А она говорит, как не кормить, курицы несутся хорошо. Он и спрашивать не станет.

– Так головы поотрубала, сказывает, курицам-то. Так он теперь щук ловит. Ловит да есть. Тоже, говорят, способствует щучья икра…

– Алевтина-то, слышь-ко, ходит уж месяц сама не своя, – говорила напористо первая женщина. – На ферму придет, так из рук все валится.

– Чего уж так-то? – отвечала ей вторая.

– Чего-чего? Любовь несчастная. Любит его, окаянного, басурмана. А он, вишь, что делает…

– Так, говорит, жалобу написала в газету. Корреспондент скоро приедет. Уж он-то разберется, даст отряховки!

– Вона как! Сказывали, будто бы этим «Метеором» прилетит.

Бабы на воле плотоядно захохотали.

Меня бросило в жар. Мне стало дурно. Ведь это они про меня. Я корреспондент… Я должен дать «отряховки».

Что же я сразу не дочитал письмо до конца? Как же я стану проверять эти факты?

Наверное, мой боевой редактор, увешанный орденами по пояс, кавалер, сочинявший трогательные песни о любви и чести, не дочитал его до конца, раз послал меня, ни разу не целовавшего женщин, разбирать этот деревенский роман…

Я зашевелился в соломе, не в силах больше сохранять спокойствие.

Бабы у копны взвизгнули и бросились на убег. Вскоре топот их ног затих в деревне.

Я вылез из копны в полном смятении, раскрыл портфель и вытащил это злосчастное письмо, заложенное в справочник журналиста.

Надя Глухая любила мужиков.

Не знаю уж: любили ее мужики или нет? Была она характеру скандального, обличья страхолюдного, глухая да гундосая – чистая Баба-яга, а вот без мужика не живала.

Да и как не любили? У Нади Глухой было четыре ребенка, и все от разных мужиков. Ведь дети-то в любви зарождаются. Значит, какие-то чувства были. Или она их опаивала чем-то? Опаивала каким-то зельем до той степени, когда все женщины красивыми становятся…

Так ведь это на раз. На три дня, неделю… А мужики те жили с Надей Глухой. И подолгу жили.

Занесет ветром невзгод в деревню мужичка бесприютного, глядишь, он уже у Нади Глухой в заулке копошится.

Счастливая Надя бегает по деревне и хвастает новым мужичком:

– Так ведь на ручке у него цельную ночь и сплю. На ручке.

Забежит счастливая к загрустившей вдове Вере Загоскиной. Уж та красавица, так красавица. Коса в руку толщиной, походка королевская, мужики к ней по ночам в ворота стучали чуть не каждую ночь, так она то одного, то другого так огреет поленом, что отпали желающие по ночам харабродить к вдовой красавице от собственных жен.

И вот страхолюдная Надя Глухая идет к красавице Вере с чувством превосходства сначала, а уж потом, когда видит, что Вера не соперница ей в любовных делах, с сочувствием:

– Не знаю, Вера-матушка, как ты без мужика и живешь?

– Да вот так как-то и живу, – отвечает смиренно Вера.

– А вот я не могу. Ежели у меня мужик какой запьет, так я вся изведусь…

…Было это уже в конце девяностых. Деревня пала за ненадобностью, обветшала, народишко какой был – повымер, какой в силах еще оставался, до города подался. Осталось с десяток стариков да Надя Глухая, да Вера Загоскина, самая молодая. Она все еще службу справляла на почте, пока ее не закрыли в порядке оптимизации.

Все еще вдовая Вера да овдовевшая Надя Глухая. Но Надя, как бы теперь сказали, в активном поиске. Последнего своего мужичка, спившегося вконец печника, Надя схоронила, и больше никого в поле ее колдовского зрения не попадало.

Однажды Вера разбирала почту, которую привезли из района. Почти все деревенское население было тут. Много ли по осеням в деревнях развлечений. А тут почту привезли.

Писем, кроме официальных бумаг, не было. Вера уже хотела убрать эти бумаги в стол, как из них вывалилось застрявшее письмо.

Письмо было адресовано ей…

«На почту д. Васькино. Заведующей Загоскиной Вере Николаевне. Передать самой привлекательной и одинокой женщине». На конверте веселые космонавты махали землянам руками. Ниже на адресе отправителя стояли какие-то странные цифры и буквы: «ОЕ 256/17». И еще: «Пятый отряд Афанасию Коту…»

Вера прочитала последние строчки вслух в полном недоумении.

– Что это за ОЕ? Кто такой этот Кот? – спросила она сама себя.

Обступившие стол старушки напряглись.

– Читай, Вера-матушка, читай! – загомонили они.

Вера подняла от письма глаза.

– Вот еще, читай. А может быть, там какой секрет? Может быть… я и есть та самая привлекательная и одинокая.

– Так ты и есть! – с жаром подтвердили старушки. – Мы то, чего, пенсионеры, старые кислые грибы. Вон только ежели Надька Глухая. Да и та ни лекана не слышит.

– Может, какой мужик для тебя объявился. Читай. Все равно в деревне не скрыть ничего. Вперед тебя самой вызнают, – загундосила Надя Глухая.

Вера вскрыла письмо.

– Здравствуй, дорогая незнакомка, – писал кто-то аккуратным почерком. – Я знаю, что ты так же одинока, как и я. Как бы я хотел найти тихое пристанище в глухой деревеньке рядом с доброй и симпатичной женщиной, чтобы сделать ее жизнь чуточку, хотя бы чуточку, лучше и счастливее.

Вера перевела дыхание. На глаза ее неожиданно навернулась слеза. Вот уж двадцать лет мыкает она одна-одинешенька вдовью долю. Детки уже выросли, уехали на города. А она со своей красотой пропадает среди старух, не видя мужской заботы.

– Ой, как упевает, – сказала бабка Соля, которой уже катило под девяносто. – Сразу видно, хороший человек. Была бы я помоложе, так, девки, не видать бы вам этого Кота. Я, бывало, как одену сарафан да передник браной, да брови начерню, губы свеклой натру, так парни меня за пятнадцать верст бегали глядеть.

– Помним, как жо, – подтвердили старушки. – Ты, Соля, на всю округу слаутничей была.

– А досталась вот бирюку-бирюком, на слово скупому да жадному. Молчит, да только глазищами зыркает, там все, как осы злющие в дому-то у него. У них в семье чай и тот с волнушками пили… – вновь заговорила Соля.

Унять ее было нелегко.

– Прожила я у них ровно две нидили, а потом собрала приданое в узелок да домой, бухнулась в ноги родителям:

– Не примете, так лучше в реке утоплюсь, а назад не вернусь…

– Погоди ты, Соля, – наконец, остановили ее. – Слыхали сто раз твою историю. – Послушай лучше, чего дальше этот Офонасей пишет.

– Читай, Вера-матушка!

Вера снова принялась читать:

– Так случилось, дружок мой, что мне пришлось сражаться за справедливость. И эта борьба закончилась для меня катастрофой. Я был обвинен в том, чего не совершал, и упрятан за решетку…

На этих словах Вера поперхнулась и отложила письмо.

– Я все поняла, – сказала решительно она. – Я слыхала про эти отношения по переписке. Мне такой пассажир не нужен.

Старушки на почте загомонили.

– Ну-ко ты, родимый, из казематки написал. А ей, вишь, не нужон.

– А может, и впрямь хороший человек. Обидела власть.

– Много их там, на зоне хороших, нам эти разбойники в деревне не нужны. Ну-ка, станет по старухам харабродить, напьется и погонит всех прочь…

И тут Надя Глухая, непривычно тихая сегодня, резко оживилась.

– Дай сюды это письмо, – загундосила она на всю почту. – Это письмо мне писано… Вишь, сказано: «Самой завлекательной и одинокой…» Может, я не самая красивая, но одинокая точно, – припечатала она.

Она ловко выхватила письмо из рук почтарихи.

И ушла, хлопнув дверью. Вместе с письмом.

…Отстояли в деревне мокропогодные октябрь и ноябрь. В декабре со снегопадами и морозами прикатила зима, отлютовала в январе, а уж февраль привел за собой метели и снеговеи. Занесло в деревне дома под самые брови, раскатали вьюги белоснежные холсты в лугах и поскотинах, реки замели, старые мельничные плотины и омута, от дорог и тропинок одни еловые ветки остались торчать…

Да что зима деревенскому человеку, если колодец в крыльце, дрова в дровянике, мука в ларе… Пеки себе пироги да самовар наставляй по три раза на дню.

И вот таким метельным февральским днем пробрался из района в Васькино незнакомый человек. Был он высок ростом, плечист, молод еще. Из-под шапки, какие обычно носят арестанты, сверкали внимательные черные глаза, словно облитые маслом. На нем были кирзовые сапоги и новая фуфайка, за плечами был почти пустой вещмешок.

Бабка Соля первой его заприметила, потому что ее дом был первым или крайним.

– Уж не Офонасий ли это Кот? – сказала она сама себе. Потому что сказать было некому.

Но удивительная деревенская информационная система «Одна Баба Сказала» сработала.

Пока незнакомец шел по деревне, из каждого жилого дома провожали его внимательные глаза. И вот не успел он дойти до середины деревни, как с того конца деревни устремилась навстречу ему Надька Глухая и побежала, взрывая валенками снег.

– Офонасий! – гундосо причитала она. – Пришел любимко мой! Бабы! Офонасий пришел!

Она добежала, наконец, до человека, упала ему на грудь и зашлась в счастливом рыдании.

Человек с вещмешком за плечами опешил. Он с трудом оторвал от себя эту страхолюдную, гундосую особу. Весь вид его выражал полное недоумение.

– Надежда Колесова? – спросил он. – Уж не вам ли я это ли писал?

Надька осеклась и голосить перестала.

– Пойдем скорее, там все узнаешь. Надо сначала в баньку сходить, отобедать, чарочку пропустить, а потом уж говорить станем… Все скажу.

Она забрала у незнакомца вещмешок, и они пошли на тот конец деревни к дому Надьки Глухой.

…Недели две никто не видел в деревне ни Надьки Глухой, ни ее примака Кота Афанасия. Калитку и дверь ее избы замело. И только видно было, как время от времени пыхала жаром баня, да сладкий запах пирогов поднимался из трубы.

– Околдовала и этого! – удивлялись старухи, выходя на прогулку в центр деревни к почте, которую уже успели закрыть проворные начальники из района.

…В Васькине за последние годы много чего уже успели закрыть. Была тут и школа когда-то восьмилетка, и магазин, построенный еще при батюшке царе, и клуб, и родильный дом, и амбулатория, и детский садик… И скотные дворы позакрывали, и свинарник, и конюшню. И пристань угнали в дымный город.

Не стало деревни. И все ушло безропотно, без вздохов и слез. Убралось на кладбище на Поповскую гору. И лежат там тихо под крестами и звездами фронтовики и ударники первых пятилеток, стахановцы и рекордсмены, увешанные орденами и без наград вовсе. Земля, говорят, всех уравняла. И начальство большое и малое. И рядовых, и тех, кто без красного флажка на тракторе не бывал.

А вот колхоза не стало. Жаль. Все ушло на вере в правительство и начальство, которое худа не сделает и знает, как надо управлять, чего надо народу и стране.

…Раз в неделю в Васькино приезжала автолавка. Старушки ждали ее, как праздника. Покупать-то особо было нечего в той автолавке. Сахар с лета запасен, мука, дрожжи сушеные. Ежели колбаски купить, либо мойвы… Так колбаска вся ленинградская, худая, ее даже собаки и кошки не едят, мойва тоже мятая, давленная, горькая…

Но автолавка есть автолавка, праздник есть праздник. Все деревенское население под выгреб спешит встречать привет от большого и жизнерадостного мира.

Пришла и Вера Загоскина, бабка Соля пришла, бабка Нюша, Опросинья…

И тут с того конца деревни все увидели: идет Надька Глухая. И не одна. С ней был тот самый Афанасий Кот, присамканный Надькой. Он был уже не в арестантской шапке и фуфайке, а в почти новом пальто последнего Надькиного мужичка, его собачьей шапке и вытащенных из каких-то закромов хромовых сапогах. И Надька была одета празднично, в цветастом павлопосадском платке, подаренном ей когда-то давно за ударный труд в животноводстве.

Но как была Надька страхолюдная, так и в красивом платке осталась страхолюдиной. Баба-яга настоящая. Но она уверенно держала под руку этого красавца с маслянистым взглядом черных глаз, от которого даже старух забирала какая-то давно забытая сладкая истома.

И тут этот красавец увидел Веру Загоскину, скромно стоявшую в сторонке. Он отодвинул Надьку Глухую и шагнул к Вере:

– Так вот кому я писал письма. Вот с кем я мечтал встретиться! – воскликнул он потрясенно.

Он торопливо сунул руку в нагрудный карман и вытащил фотографию, на которой была Вера Загоскина, красавица из красавиц, снятая когда-то на сельсоветскую Доску почета.

– Еще одна Надя Колесова? – оторопело спросил он.

– Я – Вера Загоскина, Афанасий, – отвечала та.

И тут Афанасий развернулся к Надьке Глухой:

– Это как понимать? – спросил он грозно и сверкнул глазами, так, что у старух затряслись поджилки. – Ты ж сказала, что артистка это на карточке, что ты на деревне самая красивая и одинокая… А? Зашибу!

Надька Глухая, когда надо – все слышала. Слышала, когда и не надо. А тут Афанасий так скрутел да рыкнул, что все старухи бросились врассыпную. Одна Вера не шелохнулась, как стояла, так и осталась стоять.

Надька улепетывала к дому, только подошвы валенок сверкали.

Афанасий согнал суровость с лица и глянул на Веру черными, маслянистыми глазами.

– Я приду к тебе сегодня, – сказал он твердо мягким грудным баритоном. – Покажи, который твой дом.

– Третий с того края, – неожиданно для себя показала Вера на свою избушку, словно и в самом деле приглашала Афанасия в гости.

Афанасий тряхнул головой и пошел вслед за Надькой Глухой. Кожаные подошвы хромовых сапог скользили на отмякшем снегу, и Афанасий то и дело размахивал руками, чтобы сохранить равновесие. А Вере казалось, что это он сигналит ей: жди!

И у Веры Загоскиной, давно не знавшей мужчины, волнительно затрепетало сердце.

Двадцать лет назад оставил ее с двумя детьми муж, колхозный механик. Наложил на себя руки. Вышел какой-то пустяковый спор с мужиками, когда выпивали в гараже. И вот взвился. Показалось, что оскорбили его сильно, прибежал домой, схватил ружье и порешил себя в колхозном гуменнике. Вера так сильно его любила, что никого из мужиков не подпускала к себе. Хотя и до сорока пяти сохранила красоту и стать.

– Не надо мне никого, – отбивалась она, когда кто-нибудь заговаривал о семейной жизни…

– Да ты просто настоящего мужика не встречала.

«…И вот случилось. Только взглядом повел, а она уж согласная у Надьки Глухой мужика отбить!» – корила она себя.

И дома она не находила места себе. То и дело поглядывала на окна: не идет ли Афанасий. И вздрагивала:

– А что делать, если придет! Гнать? Да как гнать? Как обычно, поленом? Но ведь сама позвала, выходит…

Уже затемно заскрипел снег под окошком, щелкнула щеколда и в дверях появился облаком снеговым Афанасий.

Вера и слова не успела сказать, как он стряхнул с плеч пальто, сбил на пол шапку и подхватил ее на руки, смял бесстыдно и бросил на кровать, стоявшую рядом с дверями.

И все. Она потеряла волю и силы и отдалась этому бесстыдному чувству. Вернее, бесчувствию, когда ты уже не ты, а нечто большее, природное, дикое, вырывающееся из каких-то потаенных глубин подсознания…

Она застонала счастливо и растворилась в нем, в этом незнакомом мужчине, которого и видела только раз.

…Как коротко это женское счастье. Вера и выдохнуть еще не успела, как внизу под окнами раздался истошный крик гундосой Надьки.

– Верка! – кричала она. – Подлая! Верни Афанасия. Спалю… Живьем спалю обоих. Я уже керосином дом облила. Верни!

Афанасий какой-то чужой и отстраненный лежал рядом. Все кончилось. Взрыв, трепет, безумие и вот усталость, скука. И еще эта Надька, устроившая скандал на всю деревню.

– Эта спалит, – сказал Афанасий, усмехнувшись. – Ты извини… Надо идти. Загляну как-нибудь на досуге.

– Что? Я тебе кто? – хотела возмущенно крикнуть Вера, но сил не было.

Заскрипели ступени, щелкнула щеколда.

Дня через три Вера Загоскина заколотила у дома окна и уехала в город к детям.

По весне и Афанасий Кот покинул Васькино и свою зазнобу Надьку Глухую.

Ушел, думать надо, по своим делам, о которых не принято распространяться.

Но история на этом не заканчивается.

…Еще один годок бог российских деревень отсчитал нашему Васькину. Только кто он, наш деревенский бог? Вы не знаете? Николай Угодник? Может Ярило-солнышко? А может и сам Велес, скотский покровитель? Или он в начальственных кабинетах сидит в галстуке и чай с сушками пьет?

Снова осень с дождями да ветрами листобойными в окошко стучит. Ворона на березе напротив Солиного дома каркает надоедная, каркает, кличет беду. Уж охрипла вся на ветру.

А такая ли беда, если Соля не сегодня-завтра помрет?

Сама Соля этому обстоятельству только рада. Сама себя хвалит: успеет до морозов управиться с этой жизнью, копалей не намучает, народ не застудит.

А помрет Соля и в райских небесных кущах дела найдет. Не много и нагрешила в этой жизни. Без любви жить с мужиком не захотела, да детей не наплодила. Может, простит ей Бог, зачтет ударный труд да почетные грамоты, что в полукамоднике лежат… Выпросит она у Господа наряд либо рожь серпом жать, либо картошку обваливать, лен теребить да зимами куделю прясть под песни долгие… Никакой беды нет.

Тихо в деревне. Ни трактора почтового, ни конного ездока, ни пешего прохожего ничуть.

Забылась Соля. Только ходики тикают, земной срок отсчитывают Соле.

А мимо окна ее человек идет. В плащ завернулся, капюшон на голову надвинул, сапоги долгие раскатаны. Видно, ручьи да речки вброд переходил.

Издалека идет, спешит.

Не до прохожих сейчас Соле, самой в путь пора.

А вот Опросинья востроглазая углядела человека, хоть и сумеречно было, всплеснула руками:

– Да никак Офонасей Кот пожаловал! Ой, и обрадеет сейчас Надька.

И верно. Человек прямым ходом – в конец деревни. Слышно было еще, как Надька выскочила, запричитала было, да тут же и стихла.

– Молчи, глупая! Чтобы ни одна живая душа не знала, что я у тебя. Мне отсидеться надо с месячишко…

Надька залетала по избе, как на крыльях, пироги творит, баню топит скрытно, чтобы любопытные не доглядели чего.

А Афанасий от каждого шороха на крыше, скрипа полуночного калитки напрягается как струна, вскинется ночью во тьме:

– Кто ты? Где я?

– Спи, голубь, – гундосит ласково Надька. – Спи, золотой. Ложись на ручку ко мне и спи…

У Надьки двери на три запора заперты, двор на засове, трактором не своротишь…

– Спи, отдыхай, дорогой Офоня! Ни об чем не беспокойся…

И так неделю прожили они тайком, вроде поспокойнее стал Афанасий. Лежит расслабленный на Надькиной перине, на которой все четверо ребятишек Надькиных зачаты, на подушке пуховой, которая столько голов мужских знавала, лежит, пирогов дожидается, намытый, обласканный…

– И верно, – думает, – где еще такой славной беспечальной жизни он удостоится? Все эти рестораны да клубы ночные, девок продажных отдал бы за перину да пирог с брусникой… Видимо, не дураки были прежние Надькины мужики, знали: с лица не воду пить.

…Утром забрякала калитка. Надька выглянула осторожно из-за занавески. Соседка. В черном платке.

– Что там еще? – насторожился Афанасий.

– Соля представилась. Похороны сегодня. Надо идти.

– Иди. Но смотри, про меня ни слова, ни намека.

…Бабку Солю, труженицу, ударницу, славутницу проводили быстро, но честь по чести. Помянули в доме пирогами да поллитровкой. Повеселели.

– Что, Надька? – сказала востроглазая Опросинья. – Говорят, на ручке и спишь?

Надька встрепенулась.

– Не переживай. Вся деревня уже знает, что к тебе Офонасей Кот вернулся… Тайно. Мы никому не скажем. Да, по правде, и сказать-то некому.

…Лес стоял уже голый. Вот-вот должны были ударить морозы. По ночам такая глушь и темень устанавливались, что добрый хозяин собаку выпустить на улицу боялся.

Но и спится в эту пору под крышей теплого дома под шум ветра и дождя по-особому сладко.

В эту кромешную ночь в Васькино въехали без огней на тихом ходу две невиданные в деревне большие черные машины. Они беззвучно проехали всю деревню и остановились против дома Надьки Глухой. Так же беззвучно отворились двери и так же бесшумно выплавились из них черные люди и растворились в темноте.

Прошло еще несколько минут, и темнота деревенская была взорвана ослепительным сиянием прожекторов. И откуда сверху, словно кара небесная, раздался ужасный грохочущий голос:

– Дом окружен! Сопротивление бесполезно!

Надька вскинулась на перине. Афанасия рядом не было, и место его было холодно. Сердце у нее отчаянно забилось, и ужас охватил все ее существо.

– Офоня! – вскричала она. – Любимко мой! Где же ты? Где?

Она метнулась к печи за ухватом.

А в дверь уже неудержимо втекала черная безликая масса в бронежилетах, касках, масках, с автоматами на изготовку.

– Не отдам! Не трожь! – закричала Надька.

Она ткнула ухватом одного, второго черноголового…

– Где ты, любимко! Беги, Офоня! Беги.

И тут сбоку подскочил к ней черный человек и привычным движением ударил ее в голову. Надька, как подкошенная трава, рухнула под ноги черной силе, так и не выпустив из рук ухвата.

…Верно, и Надька Глухая идет сейчас вслед за Солей Славутницей по горним тропам на встречу с Господом. И, верно, так же попросит у него, как когда-то просила у бригадира, наряд на лен. Давно уж не сеют в наших краях лен. Соскучились…

Алексей Белокуров тонул в болоте. Дело было к вечеру, а он никак не мог выкарабкаться из затянувшей его чарусы. И чем больше он барахтался, тем больше затягивала трясина. Он был в длинных бродовых сапогах. И эти сапоги, наполнившиеся торфом вперемешку с болотной водой, затягивали его в смертельную пучину.

О смерти в минуты смертельной опасности некогда думать. Он даже не испугался по-настоящему. В голове лихорадочно прокручивались все возможные способы спасения.

Это было огромное болото, прозываемое в народе Большой Чистью, тянувшееся по водоразделу с запала на восток на многие километры.

Две реки, как два рукава рубахи, вытекали из болота, одна стремилась на север к Ледовитому океану, другая на юг, в Каспий, который древние называли океаном Тасис…

Может, тысячу лет назад, может две это болото было озером, и в газетах порой писали, что в наши края в былые времена приходили через Большую Чисть корабли стран черноморских. И как будто сам историк Геродот об этом писал. И будто бы потом наступил упадок в торговых делах, озеро заросло, края те запустели, задичали, совсем как в нынешние времена.

Вот в этом-то болоте и тонул осенним вечером вчерашний колхозный агроном Алексей Белокуров, промышлявший в последние годы себе на жизнь сбором и продажей брусники да клюквы.

Поля, на которых он в былые годы растил урожай, запустели и быстро затягивались мелколесьем.

И вся жизнь агронома в последние годы была сплошным болотом. То одну ногу вытаскиваешь из трясины, а вторая уже тонет. То заводил уток, так лисы покоя не давали, и самое главное, спрос на уток совсем упал, коз завел, опять же, торговать некому, наделал теплиц, огурцов нарастил гору, а тут в городе китайские огурцы появились почти бесплатно…

Бывало, забудется агроном Белокуров в тревожном сне, и является к нему древний грек Геродот, трясет бородою и пергаментным свитком:

– Что же это ты, аграрий, за стадиями своими плохо глядел?

И метит заехать свитком агроному по лысеющей голове.

– Да разве ж во мне дело? Вы, уважаемый, спрашивайте за развал с начальственных голов, им свитком по головам стучите.

Проснется агроном в своем деревенском доме на краю леса, и нет никого рядом. Ни Геродота, ни безответственного начальства, никого.

Вот и сейчас нет на этом бескрайнем болоте рядом никого, кто бы помог выбраться из смертельной ловушки, кто бы руку протянул. Глушь да наступающая темень.

А тонуть-то в этой болотной жиже ой как не хотелось. И надежда только на себя. Он лежал, распластав руки, опираясь ими на кочки, которые при каждом движении предательски зыбали. Комбайн утонул, корзина отлетела в сторону и лежала на трясине недоступная.

Сапоги! Они были привязаны к ремню веревками, чтобы голенища не мешали собирать клюкву. Сапоги и тащили Алексея вниз. Освободиться бы от них, но для этого нужно одну руку убрать с кочки, достать к кармане нож, открыть его, обрезать веревки…

Но пока он совершает эти манипуляции, верняком уйдет на дно Большой Чисти и будет лежать там нетленно, как затонувшие «корабли стран черноморских».

Что же еще? В сумеречном свете он увидел слева от себя сосновый выскирь. Видимо, дерево повалило ветром, а ствол подзатонул, потом его затянуло белоусом, багульником да клюквенными плетями… Алексей осторожно опустил руку в болотную жижу и стал ощупывать пространство перед собой.

– Есть! Ствол дерева был как раз напротив его. И ствол, как понял агроном, не сопрел в торфянике, крепок…

Это было спасение.

Он подтащил сколько мог дерево к себе, опершись на него, достал ножик и обрезал веревки, державшие сапоги. Теперь нужно было освободиться от них. Трясина держала их прочно.

Алексей пошевелил стопами и, опершись на ствол, стал потихоньку освобождаться от сапогов. Неожиданно это получилось без особых усилий. Он вытащил одну ногу, потом вторую, и уже облегченный, стал вытягивать себя на ствол спасительной сосны.

Он не торопился, не рвался, чтобы снова не оказаться в смертельной ловушке.

Уже затемно он выбрался на сухое место. Надо было обогреться и просушить одежду, чтобы не окочуриться на этот раз от холода и сырости.

Спички у него были всегда завернуты в целлофан и так упакованы, что вода не могла добраться до них. Еще у него был непромокаемый противоударный телефон. И это тоже большой плюс. На ногах еще оставались носки, что позволяло ходить по болоту почти безболезненно.

Он насобирал веточек, запалил сначала небольшую теплинку, подтащил к костру валёжин, огонь которых помог бы обсушиться и скоротать ночь.

Скоро костер заполыхал во всю силу, освещая совершенно голого человека, метавшегося по спасительному пятачку, развешивавшего на ветках и сухарах поближе к огню одёжу для просушки. Наконец, штаны, куртка, рубаха запарили, и агроном блаженно улегся у огня на еловые лапы. В рюкзаке у него был термос с горячим пуншем. Алексей налил, не жалея, крышку этого огненного напитка и выпил на один мах без остатка.

Кажется, жизнь повернулась перспективной стороной.

Он полулежал на лапнике, прислушиваясь к треску костра и ночной жизни Великой Чисти. Он слышал, как переговаривались журавли, готовясь к отлету в свои хургады и анталии, гоготали гуси, обсуждавшие последние новости стаи, где-то далеко кричали лебеди…

Алексей слышал, как бродит медведь или россомаха поблизости, совсем не пугаясь этого голого человека у костра.

И он почувствовал вдруг, что становится частью этой природы, одним целым с этим таинственным и великим миром, который чаще всего недоступен человеку, скрывается от него, не раскрывает свои тайны…

Ему казалось, что он понимает птичьи разговоры и сам понятен им. И они понимают его нужду, заставившую собирать на болоте ягоду, рисковать жизнью, не зная законов Большой Чисти. И теперь, спасенный, голый, доступный и понятный всем, он стал им и братом, и равным членом сообщества Большой Чисти.

Над головой агронома висели осенние звезды. Космос был живым и понятным. Большая Медведица с Малой разговаривали о чем-то своем, космическом. А может, говорили как раз о нем, маленьком голом агрономе у костра, подмигивали и ободряли его:

– Не тужись, дружок! С новым рождением тебя. Начинай жизнь сызнова. Пиши ее по-белому…

И агроном, задрав голову, ответно подмигивал им и блаженно улыбался.

И тут зазвонил телефон. Непромокаемый, противоударный.

Звонила женщина.

Где-то там, в каменных сотах городских девятиэтажек со своими амбициями, ценностями, нереализованной тоской по-настоящему мужику, мечтой о морских лазурных берегах, селятся женщины, с которыми Алексей давно уже пытается наладить контакты. В городе живет и его бывшая жена.

И все-таки напрасно женщины жалуются, что нет настоящих мужиков. Дескать, что ни мужик, то – козел или маменькин сынок.

А вот вам Алексей. Чем плох? Не пьет, не курит, здоров морально и физически, хозяйство ведет самостоятельно. А – не разбежались.

Приедет какая на денек или ночку, побалуется с настоящим-то мужиком, подышит деревенским воздухом, загрузится молоком, творогом, овощами, да наутро – домой.

Одна приехала с дочкой лет четырнадцати. Сделали селфи с козами. Слышит Алексей меж ними разговор:

– Что ты, мама, разве ж можно его всерьез рассматривать? Он же коз доит!

Да, Алексей понимает: коз нынче доить и для женщин не «комильфо». У них другие запросы и ценности. Прежде, говорят, нужно полюбить себя…

Не зря мать говорила Алексею:

– Ищи жену, Лешка, не в хороводе, а в огороде.

Он так и сделал. На танцплощадке высмотрел себе кралю.

Вот она и не захотела жить в деревне. Сбила и его с толку. Трехкомнатную квартиру под городом разменяли на малосемейку в городе.

Сидят вечерами, беседуют: она про Анталию, Средиземное море говорит, Таиланд, а он про болото, грибы да рыбалку. Про то, что луговину перед домом нужно осушить да посеять фацелию и пасеку поставить.

Он каждую минуту стремится в деревню родительский дом блюсти, она себя в городской жизни реализует.

И тут понял Алексей, что жена его самым откровенным образом гуляет. Любовника завела. Сам видел ее с любовником под ручку. Чем он-то худ? И любил ее, и ласковые слова говорил, только вот деревню ценил больше города.

Дело кончилось скандалом. Как-то видит агроном, что жена на очередное свидание собирается самым вызывающим образом. Так его это взбеленило, что бросился со всех ног в аптеку, купил кошачьего антисекса и заправил его в кофе.

Жена перед выходом выпила кофе, поскучнела и села, прислушиваясь к себе. И никуда не поехала.

Но никакой жизни с тех пор меж ними вообще не стало. Со стороны супруги – одна ненависть.

Оставил Алексей квартиру жене, а сам в деревню съехал…

Вот и кукует один, тешит свое крестьянское начало. Мечтает, опять же, посадить озимую рожь по методу дореволюционного еще ученого Овсинского и получить без всяких затрат урожай в десять раз больший обычного…

Да на болоте общается с природой.

Прокричала недалеко печальная выпь. И сразу же в кармане просыхающей куртки зазвонил непромокаемый телефон.

Среди этой блаженной ночи, среди любовного соития с природой, ему звонила женщина.

– Слушаю! – удивленно отвечал все еще голый агроном.

– Я требую, – раздраженно сказала женщина, – более не вмешиваться в мою интимную сферу.

И отключилась.

Алексей знал, кто звонит. С этой женщиной они познакомились месяц назад. И никаких интимных отношений меж ними не было.

Может быть, на перспективу намечались…

Женщина брала быка за рога. Она предложила агроному для начала сделать ремонт в туалете и ванной, потом продала эту квартиру и вызвала его перевозить мебель в новую.

– Возьми там с собой кого-нибудь на подмогу, – сказала она требовательно.

Алексей нашел двух деревенских бездельников, посулил им два пузыря, и они помогли перевезти эту мебель. Но при этом проверили содержание прикроватных тумбочек.

А потом, уже в деревне, по пьянке они хвастались добычей.

Алексей едва не захлестнул их обоих.

И вот результат: «Более не вмешиваться в ее интимную сферу…»

– Так, – сказал сам себе агроном. – Вычеркиваем и эту…

Костер ослабевал. Вещи уже просохли. Торф легко отряхивался с них, и Алексей стал облачаться.

И тут он увидел огонек, мелькнувший в сумраке ночи. Кто-то шел по болоту с фонарем.

Это была девчушка в фуфайке, шерстяном платке и мягких резиновых сапогах. Разглядеть ее лицо было трудно. Она остановилась, не доходя до костра, мерцавшего угольем, метрах в пяти…

– Кто ты, ночная гостья? – удивленно спросил Белокуров. – Откуда?

Агроном на какое-то мгновение даже усомнился в реальности происходящего. Может быть, мне кажется эта девчонка?

– Я Ульяна, – отвечала тихо девчонка. – Вы ничего мне не сделаете плохого? – На всякий случай она отступила от костра в темноту, готовая бежать.

– Что ты! – воскликнул агроном. – Разве я похож на злодея. Я только что сам едва не ушел на дно болота.

– У нас тут опасно. У нас Шарик в чарусу провалился и спасти не могли.

– Вот и я, как ваш Шарик. Хорошо, валёжина попала под руку.

Девчонка снова вошла в свет костра.

– Так скажи мне, Ульяна, кто ты, откуда? Я на Большой Чисти впервые.

– Живем мы тут с дедушкой. Я и пришла посмотреть, что за люди ночью костер жгут. Дедушка у меня плох совсем, может, помощь какую окажете.

– Конечно, конечно, – заторопился Алексей. – Только я сапоги утопил, идти неудобно.

– Я вам дам дедушкины сапоги, – сказала Ульяна. – Идемте. Мы вон на той согре в сосняке живем.

И они пошли, девчонка подкрутила фитиль летучей мыши, которая теперь довольно ярко освещала путь. Алексей подхватил на всякий случай палку.

– Здесь твердо, – сказала Ульяна, – здесь можно не бояться. Тут, видимо, остров был когда-то. На нем дедушка еще молодым построил охотничью избушку. Вот в ней мы и живем сейчас.

– Вот уж никогда бы не подумал, что на болотах могут люди жить.

– Живут, – отвечала спокойно девчонка. – И не мы одни… Километрах в пяти есть избушка. Живут какие-то бездомные, из города бежали, потом еще дальше, километрах в десяти люди… Приходили к нам. Только дедушка не больно их чествовал.

Они уже поднимались в согру, где среди сосен стояла довольно обширная избушка, в окошке которой едва теплился свет. Под навесом, как заметил Алексей, висели большущие вяленые щуки и крупные черные окуни.

– И рыба в болоте? – снова поразился Алексей.

– Так вон на той стороне – чисть, там озеро не затянуло мхом, там дед ставит сети. Вы только никому не рассказывайте про нас. А то приедут, сети отберут и нас арестуют… А то третьего дни над нами кружил этот квадрокоптер. Снимал. Мы с дедом все под елки прячем, чтобы сверху не видать было, и лодку, и чуни.

– Не беспокойся… Уж я-то никому не скажу. Я с этой властью знаком.

Девчонка отворила дверь в избушку и, пригнувшись, шагнула во внутрь.

– Дедушка! Я к тебе хорошего человека привела, – сказала Ульяна.

– А ты как знаешь, хороший он или нет? – Старик, лежавший в углу на моховой подстилке, зашелся в надсадном кашле.

– Да уж знаю, – отвечала твердо девчонка.

…Дед кашлял почти безостановочно.

– Наверное, у него легкие застужены, – сказала Ульяна.

– Нет. Это сердечный кашель, – не согласился Алексей. – У меня у матери такой же кашель был. Это проблемы с сердцем. Надо его в больницу…

Дед привстал на постели.

– Нельзя нам в больницу, мил, человек.

– Это почему же?

– Да вне закона мы. Тут история такая. Родители Ульянки погибли в автокатастрофе года два уж. Теперь ее должны были в детдом направить, а она со мной с малых лет по рекам да лесам, выпестована мной. Как я ее отдам, да и она не согласится разлучиться со мной. Не отдам, говорю, девку в чужие руки.

Вот мы и оказались вне закона. Выехала за ней опека с милицией, а я Ульянку в охапку, на каракат и на Большую Чисть.

– Ясно, – сочувственно сказал Алексей. – Да как же вы тут жили-то? На какие средства? Тут теперь на все запрет. Зайца не добыть, рыбку не поймать, налог, вишь, на грибы и ягоды задумали ввести.

– Ничего. Болото наше, родное. Оно прокормит и заработать даст. Ягоды собирали, на трассу возили продавать. У нас, парень, тут все есть. И генератор, и электричество можем запустить, даже компьютер у Ульянки есть. А потом пенсию у меня одна бабушка по доверенности получает… Будто бы уехали мы в дальние края и след простыл…

– Вот это история! Сколько же эта девчонка вынесла, – вздыхал Алексей.

– А вот квартиру родительскую Ульянка потеряла. У тех, вишь, кредит был невыплачен, вот и забрали ее в погашение. Ну, да Бог им судья.

Дед снова зашелся в приступе кашля.

– Теперь уж чего? Девке восемнадцать исполнилось, теперь ее не заберут от меня, только я-то, вишь, занедужил крепко.

– Ничего, Бог даст, поправитесь, – ободрил его Алексей. – Вот я съезжу домой, куплю лекарств и привезу.

В избушку нерешительно заглядывало утро.

И только теперь Алексей разглядел Ульянку. Да это вовсе не девчонка была, как показалось ему вначале, а настоящая девица-красавица. Русоволосая, доброглазая.

– Собери-ка нам, Ульянка, на стол, – сказал старик.

И пока Ульяна обряжалась, собирала на стол, принялся выспрашивать у Алексея, какого роду-племени, чем занимается.

– Агроном я, безработный сегодня, в деревне хозяйство у меня, козы, куры. Верно, ругают сейчас меня последними словами. Не доены, не поены.

– Женатый?

– Холост…

– Э-э! – поднял старик кверху палец. – Ты, Ульянка, примечай: холостой.

…Дня через три Алексей знакомой уже дорогой пришел к старику с Ульянкой. Принес продуктов, лекарств. Потом еще раз прибегал, перед самыми заморозками.

Дед совсем был плох. Но держался бодро.

– Ты вот чего, – сказал он, когда Ульяна вышла. – Не пережить мне зимы.

Он перевел дыхание, посидел молча, что-то обдумывая.

– Забери-ка ты Ульянку себе. Вот это будет тебе и жена, и помощница. Детей нарожаете, меня, старого, добром вспомните.

Ни на один день не оставляй ее тут одну, и вообще не оставляй никогда… Куда иголка, туда и нитка. Так и живите…

За окошками избушки падал снег. Бескрайняя равнина Великой Чисти скоро превратилась в белую незамаранную ничем страницу новой книги жизни агронома Белокурова, которую ему нужно было написать заново.