© Кузнецов Е. В., 2024

© ООО «Издательство «Вече», 2024

Всё, что было когда-то, есть и теперь, если вспоминается.

Я стою у ветхой калитки, положив руки на потемневшие от времени и дождей штакетины, и не стыжусь (теперь это редко бывает со мной) признаться себе, что сердце моё нежно плачется. Долго я не могу решиться просто войти и чего-то жду от себя. Мне кажется, что прежде я непременно должен осознать всю значимость этой минуты, исполниться чувством радостного нетерпения, насладиться им и только уж потом переступить заветный порог – войти в школьную калитку, которая затворилась за мною так давно.

Передо мной серое, обшитое тёсом двухэтажное здание с тёмными от нависших над ними ветвей окнами, с проржавевшими и покосившимися водосточными трубами, приземистым неуклюжим крыльцом и плоской крышей, у которой слуховые окна заколочены фанерой и где вечно жили и теперь, вижу, кружатся голуби; и всё здание плывёт на меня под неподвижными облаками.

Здесь проучился я десять лет.

Рука моя сама находит вертушку, поворачивает её, отворяет калитку – и вот я на школьном дворе.

Вид двора уныл, хотя вокруг него теснятся густые молодые липы. Вся тесноватая площадка дворика тщательно вытоптана, и лёгкий июньский ветерок чуть тревожит на ней серую пыль. Занятия, как я прикидываю, недавно закончились, и поэтому здесь так пусто теперь, но память моя своевольничает и сердце не слушается глаз: мне чудятся голоса деревенской ребятни, высыпавшей на улицу в большую перемену.

От калитки к крыльцу ведёт из красного кирпича дорожка, служившая когда-то спасением от грязи и луж, теперь же она совсем захожена, вдавлена в землю и проросла подорожником. Подхожу близко к зданию. Взгляд мой падает на чёрный, в деревянной раме, лист железа, на котором значится: «…ская средняя школа». Пройдя ещё несколько шагов вдоль разогретой солнцем стены, на которой жужжа греются мухи, я останавливаюсь у парадной двери, над которой висит давнишнее, написанное по фанере «Добро пожаловать!». Перед самым входом вросла в землю каменная плита в качестве ступени у дверей, из-под которой выбился пучок травы, каким-то чудом не затоптанной.

Я вижу замок, но он, хотя и вдет в дужки, не заперт на ключ. Это когда-то означало, что уборщица Анна Ивановна, жившая в школе, где-то неподалёку: либо у себя на огороде, либо пошла на пруд полоскать тряпки для мытья полов.

Открываю дверь и вхожу.

Сначала я попадаю в полутёмное крыльцо, имеющее небольшое, забрызганное белилами оконце; здесь душно и пахнет хлоркой. Открываю тяжёлую, обитую кожей дверь, ведущую с крыльца в саму школу, – тугая пружина, скрипя, тотчас напоминает мне о себе, стремясь захлопнуть дверь с грохотом, что обычно ей и удавалось с попустительства бедовых школяров; но я, придержав, закрываю её бесшумно.

Прохожу далее узкий коридорчик, бывший бы совершенно тёмным, если бы не приоткрытая дверь бокового класса, и попадаю в зал, называемый большим коридором. Тут приятно прохладно и сумеречно, как мне кажется после яркого света улицы. Этот довольно широкий коридор имеет справа два больших окна, между которыми висит пионерский лозунг, а под ним на полу стоит куст полузасохших цветов в дощатой кадушке. Слева – несколько дверей, на которых приколоты картонки с надписями «Учительская», «Директор» и с цифрами, обозначающими классы.

В углу залы высится тёмное зеркало в деревянной резной раме с причудливой резьбой. Я невольно двигаюсь, желая поймать своё отражение, и от этого ожидаю чего-то значительного. И хотя, подойдя вплотную, я вижу себя, всё-таки там – в глубине отражения – полумрак пустынного коридора чудится мне завораживающим, и глаза мои из зеркала смотрят испытующе.

Тишина в школе и после стольких лет отсутствия чудна для меня. Я ступаю под стреляющий скрип половиц, и боязнь притаившейся неожиданности сжалась во мне пружиной.

Под лестницей, ведущей на второй этаж, стоит серый от пыли и бывший, насколько я помню, всегда расстроенным рояль, не оставивший в моей памяти ни одного сладостного аккорда, кроме сумасшедшего дребезжания, извлечённого исчерниленной рукой самого бойкого ученика. Но рукой моей, коснувшейся давнишней пыли, движет воспоминание иное. Поколением раньше моего, как говаривали старожилы, играл на рояле этом старый учитель, умерший на уроке. Только он один прикасался к чутким клавишам, одухотворяя нелюдимый инструмент, и только вечный вальс Шопена – его любимая, как говорят, музыка – связывает теперь во мне времена. И тень учителя, которого я никогда не видел, скользит незримо рядом со мной, нашёптывая мне о чём-то вечном и святом.

Второй класс школы – это длинный узкий коридор, получающий естественный свет лишь из застеклённых дверей классов. Который же мой?.. Вот он, в конце коридора. Прежде почему-то заглядываю в приоткрытую дверь и – вхожу.

Благословенная минута! Передо мной мой класс. Словно случайно встретился с человеком, с которым некогда был связан душевной близостью, но потом почему-то разошёлся, молчаливо договорившись оставаться всё-таки друзьями, – и грустно, и немножко стыдно.

Вздыхается глубоко.

Оконца небольшие, доска с краю, так как ей мешает шкаф, высокая белая печь до потолка, входная дверь застеклённая, парт три ряда и стол учительский.

Прохожу к доске и обнимаю взглядом весь класс. На всём ещё лежит милая мне сейчас печать только что закончившихся занятий, движенья, суматохи, словно минуту назад ревущая ватага школяров, распущенных на каникулы, ликуя, высыпала отсюда. Ряды парт неровны, повсюду разбросанные тетради, растоптанный мел, с доски не стёрто, а рядом со столбиками алгебраической задачи, выведенными нетвёрдой рукой, начертан виртуозным штрихом чей-то профиль, с тщанием выведен кукиш, запечатлены в лаконичном виде некоторые истины бытия, как то: «Муся – дубина», «Налив – любимчик» и прочее.

А вот и парта моя.

Парта есть место, с которого человек с семи до семнадцати лет с перерывами на каникулы и перемены наблюдает за мирозданием, имея при этом цель познать истину и дожить до звонка. Крышка её затёрта локтями и испещрена кляксами, формулами. Внутренность парты скрыта от посторонних глаз и поэтому наиболее содержательна: вот учебник зоологии, весь изрисованный, видно, хозяин его не был особенно горячим поклонником науки сей; вот из тетрадного листка голубок, крылья которого пестрят красными чернилами; здесь же резинка и горсть скатанных из бумаги пулек, предназначенных для чьего-то затылка; сломанный карандаш и перочинный нож с расколотой ручкой составляют остальные предметы ежедневного обихода.

В согласии сейчас глаза и душа моя: здесь каждая деталь молвит о чём-то понятном мне; ничто не раздражает меня, ничто не кажется лишним, и страшно потревожить единую пылинку этого мирка о четырёх стенах. Увы! – нет теперь меня для него, но он – этот мир – для меня вечно будет существовать… Так рассуждаю я, но рассуждения мне становятся неприятны; кажется никчёмным и желание сделать в эту минуту какие-то выводы, принять торжественную позу, тронуть холодком рассудительности желанную непосредственность чуткого сердца.

Всё в июньском свете, колышутся за окнами молодые липы, играя на стенах густыми тенями; запылённая сетка паутины треплется за стеклом знойным порывом. Полоса солнца, лежавшая, когда я вошёл, на полу у доски, доползла уж до парт… Пресыщенный наслаждением созерцания, выхожу из класса вон.

Торжественность моего одиночества тревожит воображение: тишина сонных классов и полутёмных коридоров не бездыханна, она пугает ощущением звуков и присутствия кого-то рядом…

Вдруг я останавливаюсь, сознаю мгновенно, что вижу что-то особенно памятное мне, – словно чья-то рука неожиданно тронула плечо, будя невольный трепет.

Передо мной большой застеклённый стенд в раме тёмного дерева; на красном бархате – ровные ряды фотографий, вверху – пластмассовые буквы: «Доска почёта». Я машинально скачу глазами по незнакомым лицам, сердце моё волнуется, память лихорадочно ищет тронувшее меня сейчас когда-то бывшее. Это чувство – как засохший цветок, случайно встретившийся в книге: отчего он здесь? Ах, вспомнил!.. Так, так было… Но только на этом месте тогда висел лист ватмана с наклеенными на нём фотографиями и заголовком «Лучшие ученики», где буква «н» отличалась от других тем, что была сначала, видимо, написана неровно, потом поправлена более тёмной краской…

Я тогда учился в шестом классе и был неповторимо впервые влюблён. Ведь все случаи любви схожи тем, что отличаются от любви первой, которая всегда несравнимо особенна, причём у каждого по-своему. Особенностью моей первой любви была страстная скрытность и воинственная стеснительность, дошедшая до крайности: до высокомерно-пренебрежительного отношения к своей избраннице.

Легко вспоминаются теперь дорогие мне подробности: они, как бусинки, нанизанные на нить соединившей их любви, уцелели в памяти.

Случилось это в октябре или в начале ноября, потому что, помню, снег ещё не выпадал. Был звонок с перемены, и среди общего гама никто не заметил, как в класс вошла новенькая и села за последней партой у окна.

Дверь открылась, и все, загремев крышками парт, встали. Михаил Германович, учитель физики и наш классный руководитель, с той небрежностью в походке, которая должна была бы скрыть волнение и которая так естественна для того, кто после вуза практикует третий месяц, вошёл в класс. Он был невысок, с шапкой курчавых чёрных волос, с аккуратным носиком и большими наивными глазами. Подойдя к столу, Михаил Германович, как всегда, значительно вскинул чёрные брови, окинул карими глазами класс и, зафиксировав в минутном недвижении важность сей минуты, тоном человека, чувствующего юмор, проговорил:

– Здравствуйте. Садитесь. – И с глухим шлепком бросил на стол классный журнал.

Подождав тишины, Михаил Германович, вновь подбросив брови, сказал с удивившей всех торжественностью:

– Итак, нашего полку прибыло?

Все закрутили головами. Молчание было вопросительное: галдеть или утихомириться? «Новенькая» – такого раньше не было.

– Ваша фамилия Вернадская? – внятно проговорил Михаил Германович. – А имя?..

– Оля.

– Довольно распространённое, – осмысливающе поднял брови Михаил Германович, прохаживаясь по классу и покручивая на пальце ключи, что было в его привычке. – И кстати… исконно русское.

Всеобщее любопытство было разогрето: все дружно обернулись назад. Оля опустила было глаза, но тотчас подняла их; встретив взгляды тридцати пар глаз растерянным и одновременно вызывающим взглядом, как бывает, когда человек смущается и сам чувствует это.

– Однако начнём урок, – сказал Михаил Германович.

И урок начался.

Я смотрел перед собой, но видел и слышал только лишь то, что увидел и услышал, когда оборачивался: голубые спокойные и вместе с тем мятежные глаза, словно бы чуть заплаканные, с тёмными тенями под ними, и бархатный голос, сказавший: «Оля». И её фамилия, и её глаза, и её голос слились в одно какое-то как бы не до конца понятое событие.

И с этой минуты по классу растёкся аромат чего-то раздражающего, недосягаемого, городского.

В ближайшую перемену всем стало известно, что новенькая – дочь врача, приехавшего работать в нашу поселковую больницу.

Домой я вернулся в тот день озабоченным и молчаливо-капризным, что вызвало назойливые, как мне показалось тогда, вопросы родителей. Настойчивость которых лишь усугубляла глубокомысленность моих «да» и «нет». Этот тон стал характерным для меня в отношениях с домашними. Их волнение, понятное теперь и мне, впрочем, сменилось через некоторое время снисходительным прощением моих выходок и многозначительными, не очень заботливо скрываемыми улыбками, вгонявшими меня в краску.

Со мной что-то стало происходить… Каждому шагу моему сопутствовало новое чувство, то ослабевая, то накаляясь. Я стал нерешителен, так как стал следить за своими движениями и словами, будто чувствовал чьё-то особенное присутствие рядом, хотя это было и в одиночестве. Пока меня это просто злило.

Так прошло недели три. И вот однажды, неожиданно для себя, я задался вопросом: что со мной творится? И ответ молнией сверкнул вместе с вопросом, ослепив и напугав меня, вымолвить же его даже мысленно я не посмел и только запылал весь. Утром следующего дня, лишь я проснулся, первой моей мыслью была мысль о ней – и тут же явился вчерашний вопрос, точно это было одно и то же. Я понял, что близится что-то необыкновенное. В школу я шёл как на эшафот.

И судьба выследила мои мучения: входя в класс, я столкнулся с нею. Смущение моё было таково, что я был почти в забытьи.

Оля, сразу поняв, что я, как обычно, не намерен говорить с нею, и, кажется, довольная случаем, наигранно-извинительно улыбнулась, отчего глаза её с тёмными тенями как будто что-то вспомнили, и проговорила:

– Извините, пожалуйста.

Вчерашний несказанный ответ стоял передо мной и говорил со мною.

И с ужасом человека, теряющего последнюю надежду, я выдохнул:

– Ходят тут всякие!

И ворвался мимо неё в класс – она едва успела дорогу уступить.

Еле я пришёл тогда в себя.

…А Оля прижилась в классе быстро. Уже через неделю она вела себя так свободно, словно училась с нами всегда; она, казалось, просто уезжала на время и теперь вернулась. Чудинкой её поведения была постоянная и умелая наигранная дерзость; чувствовалось, что это перенято ею от кого-то из взрослых. (Разговаривать с нею, должно быть, было приятно.) Она и с мальчишками была наравне, и те при этом не допускали ни пошловатого, ни нагловатого тона, в чём с другими девчонками были несдержанны. Оля сразу утвердилась в этом привилегированном положении, и никому не казалось это странным. Я не помню, чтобы кто-то нагрубил ей. (Лишь как бы отдалённо я догадывался: красота окружающих по крайней мере смиряет…) Столкновение в дверях только позабавило всех, так как выглядело беспричинным, но с этого времени стало – в шутку – считаться, что я с Олей почему-то враждую. Я был и этому рад: это избавляло меня впредь от необходимости объяснять свою необщительность с нею.

А в ту ночь я не мог заснуть. Мой воспалённый мозг лихорадочно трудился, объясняя и оправдывая моё поведение и объясняя именно так, чтобы оправдать. Эта борьба была мучительна и отрадна: в глубине души я был уже убеждён, что победит то, чего я боюсь, но то, чего я боялся, чудилось мне всё-таки прекрасным. Так человек, уверенный в том, что его ждёт счастливое обстоятельство, иногда как-то исподволь отклоняет его от мыслей – чтобы обострить благостность неотвратимой минуты.

Я лежал, смотрел в темноту и боялся думать о чём-либо постороннем, боясь, что ответ мой выговорится сам по себе. Я надеялся на только логические рассуждения, намеренно запутывая свои мысли. Устав рассуждать, подумал, что уже заснул, хотел спросить себя, сплю ли я, и выговорил вслух:

– Я её люблю.

Как ошпаренный вскочил я с кровати и, стиснув зубы, сжав кулаки, замер – раздетый – посреди комнатной тишины. Слёзы потекли по щекам. Это были слёзы досады, что в жизни есть то, что сильнее меня, и одновременно – слёзы счастья: то, что сильнее меня, было во мне самом.

Я стоял, пока усталость не качнула меня в темноте. Высохшие слёзы стягивали кожу на щеках. Было темно, и я только по тому, что моргал, чувствовал: глаза мои открыты. Была такая тишина, будто я слышал один высокий пронзительный звук. Настороженные удары маятника в соседней комнате были то оглушающе громки, то еле слышны, словно часы летали по той тёмной комнате, или приближаясь к моей двери, или удаляясь от неё. Я лёг в кровать. Сон мой был покоен, глубок и краток, как миг. Помню, как закрыл глаза в темноте и как тотчас открыл – но было уже ослепительно светло. Потянуло взглянуть на улицу.

Я встал коленями на стул, отодвинул занавеску – всё было чисто, ясно и бело-бело… Потому-то, значит, так глубока была ночная тишина и так чист мой сон. В душе и в теле была невероятная лёгкость, я не ощущал себя и ни о чём не думал. Было состояние безмолвия и всепонимания; было ощущение главного; смысл жизни стоял за моей спиной, и я слышал его дыхание.

…Жизнь моя переменилась. Признавшись себе, что я люблю и лишь неосознанно скрываю это от себя, я стал с той ночи скрывать свою любовь сознательно – от других. Чуть речь зайдёт о ней – силюсь казаться равнодушным, безучастным, а когда рядом она – и горю и холодею; и не дай бог встречусь с нею глазами! – не знаю, что делать, как сидеть, как стоять, словно заряд сердечной энергии вольётся в меня с её взглядом.

Едва же останусь один – тотчас вижу её. Воображение моё ведёт причудливое повествование наших отношений. Порой я даже путал события, на самом деле происходившие, с выдуманными мною. Я смотрел на мир через полупрозрачное стекло, на котором была изображена она: не видел ничего, не видя её.

А сколько было отчаянной, подавленной в себе ревности! Я ревновал мятежность и одновременно печаль её голубых глаз с тёмными тенями – к равнодушию симпатий и антипатий в глазах моих одноклассников; белизну её лица – к откровенной румяности деревенских девчонок; смелость (ограниченную представлениями сельских учителей о скромности) её причёски – к простеньким косичкам моих одноклассниц; красные кожаные сапожки её с молниевыми застёжками – к валенкам, подшитым и не подшитым, в которых ходило в школу большинство учеников. Я был уверен, что она несчастна тем, что теперь живёт и учится в деревне; по-моему, ей надлежало было учиться в высокой каменной городской школе, играть на фортепьяно, ходить в театр, заниматься фигурным катанием.

Её отношение ко мне меня не заботило. Да и в самом деле, если человек любит, то счастье это разве совместимо с мыслью, что ему чего-то недостаёт?

…Однажды, только придя в класс, я заметил странное волнение среди однокашников: все что-то обсуждали, но не спорили, не галдели. Прозвенел звонок, и я не успел узнать, что случилось.

Сев за парту, я оглянулся, по обыкновению как бы между прочим, туда, где сидела Оля, – и сердце моё остановилось: её не было. Раньше первой мысли меня поразило чувство, в одно мгновение связавшее её отсутствие с тем, что так тревожно обсуждалось всеми.

Вот я стою: это пришёл в класс Михаил Германович; вот я сел: это все сели; смотрю перед собой…

Михаил Германович прошёл мимо стола, держа в руках журнал, упёрся в стену, вернулся к столу и сказал, не подымая бровей:

– Слышали?.. – И по тишине понял, что слышали.

Я не мог бы сказать, как быстро прошёл урок, потому что хотел узнать о случившемся и боялся того, что должен был узнать. Когда надо было что-то записать, я не записал, не мог: это казалось мне чем-то посторонним. Изобразить же равнодушие мне было стыдно отчего-то – впервые.

Звонок обрезал время кощунственно неожиданно. Все зашевелились. Я же не спеша вышел из-за парты. Даже и теперь я боялся спросить, потому что случившееся (как мне сказало сердце) было связано с нею – так уж безобразно бесстыдна была моя стеснительность, такой уж изуверски предательской была моя верность мысли: во что бы то ни стало скрыть от всего мира свою любовь. Ужаснее всего было ощущение, что Оля где-то здесь, рядом, следит за мной и видит, как я в минуту всеобщего волнения даже не соблаговолю поинтересоваться причиной её отсутствия. Я возненавидел себя.

Наконец из разговоров одноклассников дошла и до меня роковая весть…

В минувшее воскресенье отец Оли пошёл с товарищем на охоту; когда только входили в лес, напарник, шедший сзади, споткнулся о сук под снегом, ружьё его, заряженное, со взведённым курком, выстрелило, и весь заряд вошёл в спину Олиного отца, и он сразу умер.

…И тогда, и всегда потом, не только в минуту болезненно чувственного возбуждения, но и в час рассудительной трезвости духа, я всегда соглашался с той мыслью, которая явилась мне в этот недобрый день: всё произошло не случайно, этому суждено было случиться. Бредовая мысль – но только благодаря её безрассудной логичности смогла меня утешить тогда: без этого самообмана было бы слишком тяжело.

И вот именно в эти-то дни неожиданно для себя я перестал стыдиться своего чувства, и если б меня спросили, люблю ли я, то, пожалуй, я бы признался. В душу мою влилось какое-то удовлетворение, покой, отдых и даже как бы радость, от всех скрываемая…

Дальше – больше: я вдруг даже твёрдо уверился в том, что между мною и ею есть нежная связь, о которой просто никто не знает, и что мы с нею сообща таим это. Уверенность же в том, что я с нею больше никогда не увижусь, лишь подогревала воображение. Мне стало проще и легче, я преобразился и ожил!

…Так минуло несколько дней.

И вдруг: она здесь, в школе, в нашем классе, она пришла проститься, она уезжает навсегда – узнал я в раздевалке, только придя в школу…

«Бежать!» – это было само собой разумеющимся. Чувство было такое, словно меня застали за чем-то постыдным. Идиллия романа, нашёптанного мне моим воображением, рассыпалась враз. Но и уходить было нельзя: ведь это выдало бы меня. Мгновение я боролся с собой. На ногах еле стоял и, чтобы скрыть нервическую слабость своей походки, вприпрыжку побежал в класс.

Оля была среди одноклассников. Все молчали; ребята стояли потупясь, девчонки жались друг к другу, некоторые из них всхлипывали. Все как бы не знали, что делать.

Я вошёл – и чувство борьбы с самим собой исчезло: боязнь превратилась в отчаянье, отчаянье – в решимость. В душе теперь было только чувство необходимости исполнить тот долг, который принял на себя каждый в классе и который состоял в том, чтобы чувствовать его. Я вошёл и встал, где встал. Глаза на неё я поднять не смел: неусыпное воображение привычно подсказало мне, что, если я взгляну ей в глаза, она не выдержит этого и заплачет. (Фантазия ли это моя?)

– Я пришлю свой адрес, я напишу, – сказала Оля голосом непохожим – спокойный и стыдливым, словно она с принуждением играла навязанную ей роль и не могла сейчас говорить в своей обычной манере наигранной дерзости. Она не умела быть в печали.

Минута была молчания. Все чувствовали, что сейчас услышат и последнее слово, которое скажет она.

Загрохотал, словно выпал из рук, звонок. Никто в класс не вошёл, все были в классе. За стеной галдели, там ещё не пришёл в класс учитель. И в наш класс вот-вот должен был войти. Теперь уж все смотрели на Олю. И я!

Оля вспыхнула, узкие плечи её неумело-артистично подёрнулись, и, побледнев, сказала, словно её просили сказать слова той роли, но она всё стеснялась:

– До свидания. – И опять нескладно пожала плечами.

Взгляд её на мгновение упал на меня, и мне показалось, что он молил сделать то, что я как будто бы ей обещал и не исполнил. В глазах с тёмными тенями был укор. (На самом ли деле?..)

Вдруг лицо Оли сделалось непохожим, она закрылась ладонями, и я удивился, насколько были мне знакомы те звуки, когда она заплакала, словно я и раньше видел и слышал, как она плачет.

В глазах у меня всё расплылось… Я лишь услышал торопливые шаги и звон хлопнувшей двери…

Лишь когда все уселись и умолкли, в класс вошёл Михаил Германович. Он написал на доске номера задач из учебника и велел решать, а сам стал ходить по классу, не заглядывая в тетради. Я ничего не делал. Звонок с урока прозвенел, и, казалось, он был дан тотчас после звонка на урок, словно ошибочно позвонили дважды.

По дороге домой я свернул в лес: я шёл плакать и спешил остаться один. Но слёзы не потекли. Я сидел на поваленном дереве, со злорадством чувствуя, как мне холодно. Не было во мне больше и моего внутреннего романа; воспоминание же о том, как я ещё сегодня утром, идя в школу, воображал, мечтая и философствуя, вызывало во мне чувство гадливости. Я не мог – самое страшное – представить её лица и думал, что никогда не вспомню его. Всё было просто и ясно. И было мне – одиноко. Был мороз, серые кусты и белый снег.

Утром следующего дня мать уговаривала меня не ходить в школу, так как я, с её слов, всю ночь кашлял и ворочался, и значит – заболел. Действительно, была слабость: накануне простыл в лесу. Я обрадовался (если ещё мог чему-то радоваться) предлогу, он был кстати: ещё вчера решил я притвориться больным, чтобы не ходить в школу с таким настроением. Остался было в постели… Но тут меня стало жечь непонятное любопытство. А если бы я не пошёл в школу вчера!.. И я вскочил с кровати.

Звонок уже был, коридоры пустовали.

Кроме Веры Филипповны, чей урок был первым, в классе были Михаил Германович и Павел Павлович, директор школы.

Выслушав выговор за опоздание, я прошёл к своей парте.

«Неужели опоздал?» – думал я, словно знал, что здесь сейчас происходит.

– Ведь это же самое настоящее хулиганство, – продолжал начатую до меня мысль Павел Павлович. Он стоял у доски, сцепив перед собой пальцы рук, и так ими жестикулировал, то подымая их к груди, то опуская вниз. Он был сильно не в духе: на побледневших щеках его проявились розовые пятна. – Люди сделали стенд, потратили на это силы, время, средства… это же школьное имущество… и вдруг кто-то… а я уверен, что из вашего класса… вырезает, крадёт из этого самого стенда эту самую фотографию. Позор! – Павел Павлович поднял и решительно опустил сцепленные руки.

Я ничего не понимал, оглянулся. Михаил Германович ходил позади парт, останавливаясь каждый раз у окна и бросая на улицу прищуренный взгляд.

– Этот человек запятнал свою честь… честь всей нашей школы. Ведь стенд висит на самом видном месте. – И Павел Павлович двинулся было с места, но резко остановился. – И прямо ведь варварски ножом или ещё чем… На хорошее так вас нет!

Вера Филипповна отрицательно покрутила головой, соглашаясь с последними словами. Она стояла у стола, опершись на поставленный ребром журнал; лицо у неё было поднято, губы сжаты, и взгляд требовательно метался по классу, выражая, что всё это могло быть сказано и ею.

Павел Павлович опять было шагнул, но остановился и сказал, понизив голос, тоном давая понять, что перешёл к главному:

– Уж если хватило нахальства украсть, то пусть найдётся и смелость признаться честно. Так вот. – Пальцы сцепились и расцепились. – Кто это сделал?

Шаги Михаила Германовича прекратились.

– А эта ученица ещё была здесь вчера? – спросил Павел Павлович вполголоса, обращаясь к Михаилу Германовичу через класс.

– Да, – последовал ответ. – И шаги стали приближаться; Михаил Германович тоже встал перед классом, словно происходящее только теперь стало касаться его.

…Одним порывом пронеслась во мне вся уничтожающая меня логика происшедшего. Кто-то из ребят нашего класса (не я!), придя сегодня в школу раньше всех, вырезал со стенда фотографию Оли, потому что… значит… любит её… И он пошёл на это, рискуя быть сурово наказанным, чтобы потом наедине с самим собой любоваться ею…

В глазах у меня потемнело.

И он, этот кто-то, сейчас здесь, в классе, и, может быть, сидит сейчас рядом со мной, и её фотография с ним, где-нибудь в учебнике или в кармане.

Но этого не должно быть!

Я решался. Только я – один только я! – существую для неё, и никто в мире, кроме одного меня, не смеет дерзнуть связать своё имя с её именем.

– Я жду, – повторил Павел Павлович.

Один только я! Никто не смеет!

Михаил Германович, опустив глаза, рассматривал ключи и не крутил ими. Вера Филипповна, не меняя выражения своего требовательного лица, неслышно барабанила пальцами по журналу.

Я перестал и дышать, досадуя на своё сердце, что оно так стучит и мешает поджидать свой час…

Здесь этот кто-то, здесь, и, может быть, сердце его стучит сильнее моего… сейчас он решится, встанет, назовёт себя, и тогда… вот-вот, он уже обдумывает, как сказать…

Журнал, стоявший на ребре, неловко выскользнул из рук Веры Филипповны и глухо шлёпнул по столу.

Позади, как мне показалось, кто-то пошевелился…

Я очнулся, когда уже встал и услышал свой голос:

– Я сделал это… Я!

– А вам чего тут надо?

Я оборачиваюсь – Анна Ивановна, школьная уборщица. Она как на уроке?.. Вздрагиваю: да это уже явь…

– Не видите, в школе никого нету. Зачем под замок-то залезать?

Она стоит передо мной, держа в одной руке ведро с водой, в другой – швабру.

– Чего молчите-то?

– Здравствуйте, Анна Ивановна, – лепечу я с глупой почтительностью.

А она нисколько не изменилась: те же маленькие сердитые глазки, тот же потасканный серый халат, валенки с калошами; те же водянистые полупрозрачные руки, утратившие цвет живой кожи за долгие годы ежедневного мытья школьных полов.

– Я учился здесь, – говорю я, не дождавшись ответа.

– Так что? Мало ли… Занятия кончились… – Она делает нетерпеливое движение.

Я хочу спросить, не узнаёт ли она меня, но почему-то отклоняю это намерение и улыбаюсь. Довольный, что вижу её.

Анна Ивановна, увидев мою улыбку, как и всегда бывало раньше, толкует её не в свою пользу.

– Нечего делать тута. Никого в школе нету, – повторяет она свой резон. – А мне мыть надо. – И, давая понять, что разговор окончен, шаркает к лестнице. – Ходят-бродят, маются от безделья, а мне мой за всеми, обихаживай… Шутка ли сказать, всю школу вымыть!..

Что ж, ты права, Анна Ивановна, пойду: теперь я здесь лишний.

А что было потом… скандалы, кабинеты, педсоветы… важно ли это? Если забылось – не стоило памяти.

Шестилетнюю Варьку Таланову в деревне величали Петровной. Нет, не боялись спутать её с какой-то другой девчонкой и вовсе не хотели лишний раз намекнуть на ироническое уважение к её папаше – Петрухе из колхозной рыбацкой артели, мужичку низкорослому и курносому, – просто уж сама Варька была такова.

Худенькая, с удивлённо торчащей головой, с короткими, до мочек ушей, волосами цвета пересохшего сена, она неизменно появлялась при всяком интересном случае, то смущая взрослых своим присутствием, то умиляя всезнающим взглядом круглых серых глаз. Неизвестно почему, но все мирились с Варькиным чрезмерным любопытством. И когда за изгородью палисадников мелькало веснушчатое личико с назидательно приподнятым носиком и по траве стремительно двигалась фигурка в длинном – ниже колен – полинялом сарафане, открывавшем загорелые плечики, когда она, босая, озабоченно семенила вдоль деревни – тогда каждому не терпелось радостно окликнуть:

– Что, Петровна, по делам собралась?

И слышался тонкий, независимый голосок:

– Коне-ешно!..

Словечко это звучало подчас и сухо, если чувствовалась насмешка или праздность в вопросе, ибо Петровна избегала фамильярности в общении. Степенность и важность сквозили в любом её поступке, значительность – в каждом слове.

Любимой и необходимой вещью Петровны был костяной щербатый гребень, самовольно присвоенный у матери Маруси. Бежит она – цепко, чтобы не потерять, держит его в кулачке, остановится хоть на мгновение – тотчас водрузит обеими ручонками на затылок, спать ложится – под подушку прячет.

Сверстниц-подружек Петровна не признавала, высокомерно, без тени зависти взирала на яркие игрушки соседских детей. Похвастается ровесница:

– У меня е-есть, а тебя не-ету!

А она важно заявит:

– Дурочка малолетняя! – И убежит к себе во двор.

– Сбегай, Петровна, в избу, – попросит Петруха-отец, чиня на солнце сеть, – глянь, сколько времени.

Петровна тут же суматошно топочет по ступенькам крыльца, летит в комнату к комоду, со знанием дела водит пальцем по циферблату будильника – и кричит в окно:

– Папка Петя! Да па-апка Петя! Сколько время-та, что ли?

– Ну…

– Время-та, что ли, сколько? – переспрашивает она.

– Да-да! Сколько – чёрт! – времени? – уже нетерпеливо кричит отец.

И тогда Петровна ответит осуждающим тоном:

– А-а! Время-та – уж скоро коров пригонят.

И мать Маруся, обычно крутая и своенравная, дочке единственной во всём потакала, прощая ей проказы, – может быть, в отместку соседкам за укоры в баловстве.

К вечеру, первая услышав усталое мычание у калитки, Петровна бежала встречать Кралю, по-хозяйски требовательно выкрикивала:

– Мамка Маруся, да хлеба-та скорея! – И, держа на вытянутой руке горбушку и оттопыривая пальцы, чтобы Краля не прихватила их вместе с хлебом, зажмуривала глаза, чувствуя, как влажный шершавый язык касался ладони, как над самым ухом шумно вздыхала корова.

Мурзика-кота она уважала лишь в ту минуту, когда он, недосягаемый, торопливо пробирался по двору с таким видом, словно его собирались поймать. Когда же Мурзик дремал на кухне у залавка, подогнув под себя лапки, Петровна повелительно топала пяткой у его морды:

– Живо мышей ловить! – И заливисто смеялась, видя, как он, сгребая второпях половики, шмыгал во двор.

А смеялась Петровна пронзительно-звонко, забывая себя, закидывая назад голову и машинально хватаясь, чтобы не упасть, то за ручку дверную, то за ремень Петрухи, то за передник матери; смеялась так, что роняла из волос свой гребень, а потом искала и спрашивала:

– А смеялась-то я где?

Куклу же свою, с исцарапанным кончиком носа и с равнодушными голубыми глазами, Петровна давно забросила:

– Не люблю я неживучее!

И валялась пластмассовая «сестрёнка» где попало, неуклюже оттопырив ногу.

Доверие к Петровне в домашних делах было полное. А нынешним, последним, перед тем, как ей пойти в школу, летом допустили её и до запретного уголка: показали на повети клуху.

Вообще-то Петровна – за несолидность – недолюбливала кур, то бесцельно шляющихся по двору и бесцеремонно кивающих хвостами, то суматошно голосящих, а чаще – ненасытно клюющих из корыта корм. То и дело покрикивала на них:

– Ух вы мне, надоедные!

Недели же две назад, за ухой, мать посетовала:

– Да ведь клохчет одна, ведьма!

– Мм? – удивился Петруха, хлебая.

– Как? – навострилась Петровна.

Клуха, пёстрая, жёлто-коричневая кура, с некоторого времени стала чересчур озабоченной: нахохлившись, металась по двору, простуженно хыкала – будто искала что-то или негодовала, что её тревожат.

– Спрячется, пройдоха! – беспокоилась Маруся.

И курица куда-то пропала.

– Где же она? – домогалась Петровна.

– Посадила я её.

– Куда?

– На яйца.

– Зачем?

На повети было полутемно и душно, пахло прошлогодним сеном и нагретой солнцем дранкой, скрипели зыбкие половицы под ногами, невидимая паутина чуть касалась лица, и только один яркий острый луч разрезал мрак, а в нём струилась тонкая пыль. В углу, куда направилась Петровна, что-то настороженно заклохтало, и по этому звуку она догадалась, что в корзине, над которой она склонилась, и была клуха. Приглядевшись, она увидела широко расшеперенные крылья и беспокойно вздрагивающий гребешок.

– Тихо ты – сгонишь, – шепнула мать, подтолкнув Петровну обратно к лестнице.

Прошла ещё неделя. Петровна не раз собиралась с духом забраться на поветь, но вспоминала паутину и не решалась, а только надоедала вопросами.

Раз была она в прихожей, а мать несла по коридору на улицу корзину, накрытую мешковиной. В корзине слышалось знакомое клохтанье и другой, переливчатый звук.

– Мамка! – закричала Петровна и, уронив стул, кинулась на улицу.

Во дворе Маруся поставила корзину, загнула угол пыльной мешковины. Петровна присела рядом. Клуха, наклоняя голову, косилась круглым глазом на свет, вся в сеточке теней от плетёных стенок корзины. И тотчас из-под крыльев клухи высыпались несколько цыплят: они делали по два-три мелких шажка, замирали, дремотно покачиваясь на тонких ножках, а один, часто барабаня голыми крылышками, норовил забраться клухе на спину.

– Мамка, да мамка! – капризно причитала Петровна, будто та собиралась корзину унести.

Озадаченные громким криком, во дворе недоумённо замерли куры, а белый щеголеватый петух с алым ребристым гребнем скандально-резко кокнул, как будто клюнул по жести, дёрнул сплющенной головой и важно переступил с ноги на ногу.

– Смотри, клевачий! – напомнила мать.

С того дня Марусе не было заботы с цыплятами: Петровна сама наливала в блюдце воду, крошила ножом варёные яйца, щипала, обжигаясь крапивой, мокрицу на грядах, заглядывала под доски, отыскивая червяков. То и дело её тонкая рука просовывалась в дырявое днище перевёрнутого плетня, возбуждая там писк и суматоху, – под плетнём теперь сидели цыплята.

Петруха, лишённый решающего хозяйского голоса, сдвигал на глаза кепку:

– Что толку-то, половина, увидите, окажутся петухами. Складней бы инкубаторских купить в городе. – И грозил дочке: – Ты, Петровна, опять без палки ходишь?

А та капризно морщилась. Речь шла о том клевачем петухе, атласно-белом, форсистом, которого он недавно выменял на рыбу в соседней деревне. Бывшие хозяева предупредили, что товар – птица опасная. Петровне было строго-настрого наказано ходить по двору с палкой, которую договорились ставить около крыльца и называли «палкой для клевачего петуха». В первые дни, правда, Петровна не выпускала её из рук, издали для острастки потрясая ею, но петух вёл себя смирно: следом ни за кем не ходил и сзади не подкрадывался. Петровна и забыла о палке.

Однажды утром Петруха и Маруся услышали отчаянный, надрывный визг под окном, кинулись на улицу. Петровна стояла неподвижно посреди двора, глаза её были плотно сжаты, из-под правого по щеке тянулась алая полоска с тёмной каплей на подбородке. Рядом, у ног её, судорожно бил клювом в сухую землю петух. Тут и родители заголосили. Маруся, растягивая ругательства в один воющий звук, прижала дочь затылком к груди, вытерла подолом кровь. Петровна сопротивлялась – голосом. С трудом разжали ей пальцами веки: глаза были целы. Тогда только вспомнили про петуха.

Петух, словно нехотя, тронулся с места – и вдруг побежал размашистым шагом. Азартно и зло кокая, он долго метался по двору, то резко поворачивался, опираясь крылом о землю, то, зажатый в угол, перелетал через головы мимо хватающих рук, – в хлев его всё-таки загнали.

Ещё минуту назад Петровна, щурясь от солнца, привычно смотрела в небо – нет ли ястреба? – и время от времени покровительственно командовала цыплятами, катавшимися грудкой по двору. А теперь в щеке была жгучая боль, Петровна стиснула в себе плач, но любопытство подталкивало её, и она, прерывисто вздыхая, с опаской полуприкрыв лицо ладошками, подкралась к тёмному зеву раскрытой двери хлева.

Там, в глубине темноты, шаркали сбивчивые шаги, слышались беспорядочные сухие всплески, словно хлопали рука об руку в рукавицах. Петровна замерла, прижав кулачки к подбородку. И вот из проёма двери на солнечный свет вышел Петруха, он что-то говорил мстительно и злорадно; в одной руке у него был топор, а в другой он держал за ноги петуха, который, взмахивая снежными крыльями, пытался поднять голову вверх, но это не получалось, и он удивлённо склонил её набок – глазом к небу.

Поправляя сбившийся платок, мать сказала отцу вслед:

– Крылья прихвати – рубашку обрызгаешь.

Отец скрылся за поленницей.

– Не ходи туда, – остановила Петровну мать.

Мгновение было тихо. Вдруг за поленницей что-то стукнуло. У Петровны сразу пропала боль. Только один затихающий слабый шелест слышала она.

– Подавай наволочку под перья, – сказал отец матери.

Петровна медленно подошла к поленнице: тонкая береста шуршала возле её уха. Она ступила шаг: за поленницей стоял толстый кряжистый чурбан, на нём – густые свежие пятна и белое пёрышко, зажатое в прямой короткой щели. Она шагнула ещё: за чурбаном на земле лежала петушиная голова: пучок белых перьев, жёлтый, с дырочкой ноздри, клюв, алый ребристый гребешок и полузатянутый матовой плёнкой глаз. И Петровне показалось, что плёнка эта всё больше и больше сужается, – она метнулась обратно, пугаясь собственного крика, и упала на руки матери…

…Когда она очнулась, в спальне было полутемно; свет вливался оранжевой полосой в двери из прихожей. Там слышались приглушённые голоса. Петровна вздохнула, спать больше не хотелось. И вспомнилось ей, как давным-давно приснился страшный сон, будто она нагнулась над той головой петуха, дотронулась до глаза – матовая кожица на нём оказалась податливой и холодной. В носу у Петровны защекотало. Она поняла, что когда-то во дворе был петух, который медленно переступал, настороженный, с ноги на ногу и громко-требовательно пел, а теперь его нет, совсем нет, – и Петровна тихонько, уткнувшись в подушку, чтобы её не услышали, заплакала.

На следующее утро Петровна подошла к зеркалу и с изумлением увидела под правым глазом пятно зелёнки – величиной с пятачок. Она боязливо поёжилась – и уронила гребень. Сразу же вошла мать и запричитала от самых дверей:

– Вон! Она уж на ногах. А вчера-то до полночи так кричала, так кричала! Я хотела батьку к фельшару посылать. А потом ничего, уснула.

С тех пор бродила Петровна по деревне горестная. Растерянно прислушивалась она, как деревенские увлечённо обговаривают небывалый случай:

– На своём веку-у…

– А я слыхал, будто бы…

– И ведь куда целил-то, паразит, а?..

Где ни покажись теперь она – все сетуют и причитают, разглядывают щеку, руками всплёскивают. При таком внимании Петровна подчас и сама невольно лезла на глаза. Идёт мимо окон – и как бы случайно повернёт в ту сторону лицо с пятном зелёнки. Или: если заговорившиеся старушки её не замечают, она маячит возле, пока не услышит ожидаемого:

– Серде-ешная!..

– На-ко бы девка без глаза осталась!

– Больно, чай, было?

– Да-а…

– Болит теперь?

– Не-е…

И всё же это внимание мало утешало Петровну, тем более что оно скоро полиняло и выцвело совсем вместе с зелёным пятнышком под глазом. Но главного от взрослых она так и не услышала: у неё-то ранка зажила, а вот петух-то…

Проплыл знойный июль. У цыплят выбелились и пригладились пёрышки, вытянулись шейки. Они уже не бежали наперегонки к блюдцу, когда по нему стучала Петровна ноготком, а с опаской, полуукрадкой, норовили клевать в корыте вместе с курами. И клуха теперь только по привычке предупреждающе вскрикивала, когда низко пролетала ворона. Осталась Петровна не у дел.

Раз она сидела на ненужном больше плетне и крутила на пальце медное колечко, мечтая, когда оно будет ей впору, – вдруг что-то кольнуло в ногу: цыплёнок вскочил ей на коленку и с интересом косился на кольцо. Петровна замерла, терпя. Цыплёнок, удерживаясь в равновесии и ещё больше вонзая коготки в кожу сквозь сарафан, изловчился и два раза клюнул камешек в кольце. Это неуклюжее прикосновение разлило в душе Петровны неизъяснимую радость. Тут подбежал другой цыплёнок, но первый спрыгнул с коленки ему навстречу – и они неумело стукнулись зобами, бойко подпрыгнули раз и другой. Пёрышки на их головках оттопырились, цыплята на мгновение замерли нос к носу – и снова запрыгали.

Гребень выпал из волос Петровны. Закинув голову, вцепившись руками в плетень, она звонко смеялась и даже не заметила, как из окна высунулись мать с отцом, оба довольные чем-то, хотя при этом Петруха и махнул безнадёжно рукой:

– Говорил я – половина петухов вырастут!

А Маруся его попрекнула:

– Чем трепаться – съездил бы за инкубаторскими!..

Когда в одну среднюю школу приезжал из роно проверяющий, в педколлективе все в один голос утверждали:

– Степан Филаретович да Александра Александровна всю школу на себе везут.

Да разве и нашёлся бы в целом сельсовете с этим несогласный: без русского языка и литературы, которым учил Степан Филаретович, без математики и геометрии, которые преподавала Александра Александровна, не только не поступить куда-нибудь, но даже и аттестата не получить. А кроме того, они оба отличались своими яркими педагогическими методами.

Посидев на одном уроке, на другом, проверяющий потом с каждым учителем беседовал и, например, в разговоре со Степаном Филаретовичем считал должным – по своей обязанности – кое-что высказать и начинал обыкновенно так:

– Знаете, Степан Филаретович… как бы это выразить?.. Не кажутся ли вам отношения ваши с учениками, простите за прямоту, несколько фамильярными?

А Степан Филаретович неизменно отвечал на это своим природным баском:

– А отчего бы, уважаемый, отношениям между людьми не быть таковыми?

Тогда проверяющий, чуть покраснев от досадной мысли, что не сумел править разговором, восклицал убеждённо и неожиданно для самого себя:

– Конечно, конечно! Ведь у вас такой опыт…

В беседе же с Александрой Александровной проверяющий, ещё не успев сказать и слова, вдруг замечал в её лице такое негодование от возможных советов, что сразу терялся и восторженно лепетал:

– Всё прекрасно, Александра Александровна, всё прекрасно!

Между тем школа, затаившая было дыхание на два дня проверки, опять дышала в полные лёгкие всех своих классов и кабинетов. В старших классах, с пятого по десятый, беготня и гам вовсе не прекращались, и редко кто оказывался на месте, когда в класс заходил Степан Филаретович. Наоборот, зная, что урок будет именно его, ученики проводили перемену в каком-то неистовом ожидании: самые резвые не боялись и после звонка носиться по классу сломя голову и прыгать через парты, сбивая их ровные ряды; ученицы и радивые ученики не сидели, как бывало перед другими уроками, зажав ладошками уши и уткнувшись в учебники, и не стучали коленками в отчаянном усилии зазубрить параграф в последнюю минуту, а болтали между собой по углам; курящие не опасались табачного запаха, разящего от них при ответе, и не выбегали во двор за поленницу, а курили прямо в классе, стоя на подоконнике у форточки, и звонок – получалось так – лишь собирал всех в класс и лишь усиливал всеобщую суматоху.

Степан Филаретович, сутулый, морщинистый, с прядью, упавшей на лоб, засунув руки в карманы брюк и прижимая под мышкой классный журнал, проходил к столу неторопливым прогулочным шагом, словно класс был пуст. И пока он усаживался, пока листал журнал и тряс ручкой в промокашку, кто ещё только вставал, кто только ещё перебегал к своей парте, и шум в классе утихал подобно тому, как если бы медленно уменьшать громкость телевизора, по которому транслируют футбол. Когда же, наконец, все стояли на местах, Степан Филаретович, записывая в журнале, спрашивал между прочим:

– Иван Фёдорович, а знаете ли вы, сударь, отчего принцесса не тонет?

После такого вопроса, разумеется, было уже слышно, как скрипит его перо, и даже тот, к кому он обращался, с оттопыренными ушами ученик, стоял, раскрыв рот, и не отвечал, чтобы не прослушать.

– А оттого, сударь, что она глупа как пробка.

Мгновенный смех колыхал класс. Сам Степан Филаретович откидывался на спинку стула, отводил пятернёй прядь со лба и сквозь смех выговаривал:

– Нижайше… Прошу покорно.

Нужна была ещё минута-другая, чтобы все, утихомирившись, сели, и, дождавшись своего времени, Степан Филаретович продолжал разговор, начатый так весело:

– Вчерашний вечер, на досуге, я прочёл сочинения ваши и в одном из них обнаружил слово «лошадь» с четырьмя ошибками. Таковая лошадь обитает в сочинении всеми нами уважаемого Ивана Фёдоровича Полканова. Поведай, любезный, видел ли ты оного зверя в окрестностях своей родной деревни?.. Ничего, ничего, молчание… Так какой же, сударь, ты после этого Иван? Ты – мазила!

Вся школа знала о страстном увлечении Степана Филаретовича футболом, потому-то все чувствовали, сколь порицательно это словцо «мазила» – самое бранное в устах учителя, и потому-то смущённый Полканов так усердно теребил своё большое ухо, а все валялись на партах, пока Степан Филаретович не делал свой бас гуще:

– Народ, безмолвствовать!

Сидел Степан Филаретович нахохлившись, вобрав голову в плечи, и в его нарочито угрюмом взгляде исподлобья было столько иронической требовательности и сдержанного юмора, что каждый ученик невольно вытягивался над партой, желая привлечь к себе этот взгляд.

– Ну-с, Василий Петрович, каково вчера порыбачилось? – спрашивал Степан Филаретович, раздумывая, кого бы вызвать к доске.

– Пусто, Степан Филаретович! – не подымаясь с места, охотно отвечал приглашённый к разговору бойкий, остроглазый Коровин. – Одни ерши!

– Эх ты! А ещё живёшь у реки! А я, например, умудрился выловить в бочаге, что у большой берёзы с дуплом, вот таких двух господ окуней и аж вот этакую гражданку плотицу. А раз так, то я и музыку заказываю. Так что изволь, сударь, пожаловать на эшафот!

С вызовом к доске Коровина, шустрого, но непутёвого ученика, непременно ожидалось что-нибудь весёлое, поэтому не один, так другой от удовольствия присвистывал.

– Воробьёв, на место! – говорил тогда Степан Филаретович.

И в угол шёл свистнувший на этот раз Воробьёв, скалясь в довольной улыбке.

– Итак, Василий Петрович, пиши предложение: «Я ловил рыбу на реке и видел, как на берёзу села утка». Написал? – спрашивал Степан Филаретович, не поворачиваясь к доске. – А теперь, сударь, соблаговоли отыскать в этом предложении ошибку. Не нашёл?.. Плохи тогда твои дела!

Класс затаённо молчал, и лишь Воробьёв, стоя в переднем углу и всё улыбаясь, не мог сдержаться:

– Да не садятся утки на деревья…

– Молчи, разбойник! – свирепо потрясая кулаками, басил Степан Филаретович. – Человек в углу – вне закона!

Незадачливый Корович шёл к своей парте, а Степан Филаретович, опять чуть выждав, говорил:

– Вот, любезные, что означает фраза: «О великий, могучий, правдивый и свободный русский язык!»

Начав объяснять новое, Степан Филаретович выходил из-за стола и, встав перед классом, возвещал торжественно:

– Итак, почтенные, очередной параграф! Имеющий уши слышать да слышит!

Он прохаживался у доски, то и дело откидывая прядь со лба, и его нарочито строгий взгляд отыскивал равнодушное лицо. Заканчивая фразу, он неожиданно, как бы желая напугать, останавливался у первой парты и, строго глядя в весёлые глаза, назидательно покачивал пальцем:

– …что и гражданин Сорокин зарубит на своём конопатом носу! – Или, завершая другую мысль, добавлял: – …с чем и товарищу Судакову, как всякому смертному, надо быть знакому, хотя ему и не терпится закурить!

И пока шёл урок, ученики в других классах, заслышав всплеск приглушённого стенами смеха, понимающе переглядывались, а учителя, разговаривавшие в учительской, на мгновение умолкали, но тут же успокаивающе говорили друг другу:

– А! Это урок у Степана Филаретовича!

Правда, молодые учителя, только что, например, направленные в школу на практику и на первых уроках часто повторявшие: «Это неэтично, это нетактично, это неучтиво!» – смотрели поначалу на Степана Филаретовича недоумённо, что называется таращили глаза, но и они скоро привыкли, а так как им было такое поведение учителя в новинку, то они даже больше других ожидали очередного повода посмеяться.

Но Степан Филаретович вовсе не был человеком, от которого неизвестно чего ждать в следующую минуту, а напротив, был очень постоянен в своих привычках. Например, он курил только «Беломорканал» и носил в кармане пиджака портсигар; из класса он не выгонял и после уроков не оставлял, не записывал в дневник для сведенья родителям о проступке и не обязывал явиться в школу с отцом или матерью – что другими учителями делалось всеми; в учительской впечатлениями о прошедшем уроке не делился, не упоминал ни одной фамилии; и только на педсовете при обсуждении отстающего, когда очередь высказать обязательное мнение доходила до него, Степан Филаретович возмущался и говорил про такого ученика:

– Да, да! Именно так! Коровин, несомненно, форменный лиходей с большой дороги, ибо не далее как вчера он перекинул свой поплавок через мою лесу, и мы с ним битый час распутывали обе удочки.

Под конец урока, когда класс уже чуял близкий звонок, Степан Филаретович говорил:

– С вашего позволения, урок отечественного языка объявляется закрытым. Команды могут удалиться на перерыв!

И сразу к учительскому столу подбегали ученики с неотложными вопросами и сообщениями. Стоявший в углу оказывался первым: ему ближе.

А после урока Степан Филаретович всю перемену был в тесном окружении то в классе, то в коридоре, так что часто только-только успевал зайти в учительскую заменить журнал, чтобы идти в другой класс.

Не так бывало на других уроках. Вот один, смахнув улыбку, вскакивал с места, за ним другой, третий; волна неуютной тишины и надлежащего поведения прокатывалась по классу, всё умолкало, всё не двигалось – в раскрытых дверях класса, как в раме, стояла Александра Александровна.

Ещё не переступив порога, она ждала, когда все встанут и замрут, лишь потом входила, и её одинокие шаги были единственными в мире звуками. Прижав скрещенными руками к груди журнал, она обращала на всех два сверкающих стекла очков, за которыми не видно было её глаз. С первых рядов можно было рассмотреть лишь отражённые и изогнутые в линзах светлые полосы окон. Этот призрачный свет так ослеплял всех, что никто не видел ничего, кроме него, никто даже сразу после урока не мог сказать, как Александра Александровна была одета.

Сверкающие очки оказывали на класс магическое воздействие, заражая каждого навязчивым подозрением, что именно на него смотрит Александра Александровна своими невидимыми глазами, и каждый трусливо смотрел на круглые блестящие стёкла и не мог оторваться, подобно крольчонку, смотрящему в глаза змеи. Поэтому всем становилось легче, когда она обращалась к одному:

– Коровин, встань прямо, тебя весь класс ждёт.

Когда Коровин вздрагивал, и хотя позы не менял, потому что не знал, как можно стоять прямее, но зато этим движением выказывал послушание, тогда Александра Александровна спрашивала:

– Кто сегодня дежурный?

– Я! – поспешно отвечал дежурный и тотчас расторопно бежал к доске и стирал с неё, а если тряпка была сухой, то бежал сначала в туалет, мыл тряпку, а потом уж стирал и, запыхавшись, вновь недвижно становился у своей парты.

После этого Александра Александровна говорила:

– Здравствуйте. Садитесь.

И класс устало садился.

Когда Александра Александровна, склонившись, записывала в журнал, то и тогда никто не мог быть уверен, что она не смотрит на него. Не отрывая от бумаги ручки, она то и дело говорила спокойно:

– Полканов, ты в перемену не наговорился?.. Воробьёв, у тебя что, чесотка?..

Тишина была гробовой.

Наконец наступил момент, когда ручка медленно двигалась по списку снизу вверх, и каждый, зная, в какой строке по алфавиту его фамилия, мог или мысленно вздохнуть с облегчением, или всё мучиться в ожидании.

– К доске пойдёт Наседкина!

Тут весь класс переводил дух, потому что Наседкина отличница и ответит наверняка, а не будет посажена на место за незнание урока, и, значит, рука уже не поползёт по списку – по крайней мере сегодня.

Вызванный к доске немедленно брал – должен был брать! – мел, хотя и не знал, придётся ли писать, но этим жестом изображал послушание, то самое, выставленное напоказ, с которым оговорённый вздрагивает у парты, а дежурный мечется по классу.

– Расскажи, Наседкина, теорему Пифагора. Кстати, ты знаешь её? – спрашивала Александра Александровна, хотя была уверена, как и весь класс был уверен, что Наседкина расскажет любую теорему без запинки.

– Квадрат гипотенузы равен… – тараторила Наседкина.

– …прямоуго-ольного треуго-ольника… – поправляла Александра Александровна.

– …равен сумме квадратов катетов, покраснев, как кумач, лепетала Наседкина.

– Приступай к доказательству.

Стучал по доске мел в узенькой руке, сверкали очки, и всем думалось не о том, что писалось и говорилось, а о том, что хотя Александра Александровна строга вообще, но к Наседкиной – особенно, потому что Наседкина самая красивая в классе, а вот Александра Александровна стара и дряхла и, вернее всего, никогда не была такой же молодой и красивой и поэтому сейчас мстит Наседкиной, не прощая ей даже оговорки.

Наседкина говорила последние, которые надлежало сказать, слова:

– …равен сумме квадратов катетов. Следовательно, теорема доказана.

И тут Александра Александровна вдруг спрашивала:

– Сорокин, повтори последнюю фразу. Молчишь?.. Подай сюда… садись, Наседкина… дневник. И завтра явиться с родителями.

Из какого-то класса долетал приглушённый смех, и казалось, что уроку не будет конца.

– Перехожу к объяснению новой теоремы.

В волшебных свойствах очков Александры Александровны не сомневались даже и тогда, когда она, делая на доске чертёж, стояла к классу спиной. Даже и тогда никто не дерзал шелохнуться.

Вычерчивая аккуратную фигуру, она, не оборачиваясь, вдруг делала заслуженное замечание:

– Судаков, не проверяй меня по учебнику, я знаю его наизусть.

И этим она лишний раз укрепляла бытовавшее среди учеников мнение, что она следит за классом, пользуясь зеркальным отражением в стёклах очков.

В классах, где преподавала Александра Александровна, не переставали обсуждать чудесные свойства её очков, и при этом мнения разделялись. Одни утверждали, что очки эти – необыкновенные, и поэтому она носит такие старые, с треснувшей оправой, а не покупает новых; другие же уверяли, что очки у неё обычные, что по всем законам физики линзы не могут играть приписываемой им роли и что дело в каком-то, пока ещё непонятном, скрытном маневре самой Александры Александровны: ведь глаз её никто никогда не видел.

Пытливый школярский ум использовал любую возможность для разгадки. Приоткроется дверь учительской, мелькнёт там лицо Александры Александровны, когда она смеётся, – и всем уж думается, что это она смеётся над всеобщим неведеньем, что это рассказывает она учителям о своей тайне – да разве у них спросишь! Или разве спросишь у мужа Александры Александровны, школьного завхоза, который и без того зол на всех и каждого то за спущенное в трубу школьной печки полено, которое потом приходилось выуживать с крыши же багром, то за снятую с петель дверь школьного сарая, которая валилась на завхоза, едва он брался за ручку.

Словом, тайна оставалась тайной, чудо – чудом, к которым привыкли, и ни один, даже самый рисковый ученик, не решался ради эксперимента махнуть рукой во время урока, когда Александра Александровна писала на доске, а предпочитал, как и все, принимать её педагогический приём на веру. И вот каждый день по целому часу все классы по порядку, по расписанию, томились неподвижностью, а пуще – неизвестностью.

И был урок Александры Александровны ожиданием конца её урока.

Когда уже были поставлены оценки в дневники и записано домашнее задание, когда в других классах уже слышалось оживление, обещавшее близкую перемену, тогда Александра Александровна прижимала журнал к груди, вставала, блестя очками, неподвижно перед классом – именно тут-то, ни секундой раньше или позже, и раздавался звонок.

– Урок окончен. Можете идти на перемену.

Но никто не двигался с места, как было ею же и заведено, пока она не выходила из класса. Потом все бродили, словно больные, и по классу ползло приглушённое:

– Шш… Змея очковая… Шш…

Не сумели ничего выведать и у дочки Александры Александровны её одноклассники. Эта возможность теперь упущена навсегда, так как дочка уже не жила в деревне, училась в городе, в педагогическом институте на филологическом (против воли матери) факультете, а вернуться в родную школу по окончании вуза не могла по той простой причине, что её будущие предметы вёл учитель бессменный – Степан Филаретович.

Никто в деревне не помнил, как давно он учительствует, и никому в голову не приходило, что когда-нибудь он перестанет работать в школе. Для одних он был бывший учитель, для других – учитель в настоящем, для остальных – в будущем. Так что когда он в субботу приходил в клуб, то ему приходилось кланяться направо и налево, отвечая на приветствия со всех сторон. И даже с киномехаником, тоже любителем футбола и тоже, конечно, его бывшим учеником, Степан Филаретович не мог потолковать спокойно, потому что из зала кричали теперешние ученики:

– Сюда, Степан Филаретович, мы место заняли!

А зал был полупустой.

И каждую субботу сдержанный смех во время сеанса обозначал место, где сидел Степан Филаретович. Туда перебегали мальчишки, и эта беготня не смущала взрослых зрителей, а женщины в передних рядах, сведя головы, переговаривались:

– Не заметила я: в калошах ли он в такую непогоду?

– Да чего ему будет! Он мужчина бодрый, непростужимый.

И точно: Степан Филаретович был всегда и у всех на глазах, даже в отпуск из деревни не отлучался, и, значит, никто не мог заметить в нём никакой перемены. Поэтому он не старел уже много, много лет.

Был он одинок, и – само собой – редкий день у него дома не засиживались ученики: кто играл с ним в шахматы, кто крутил на все каналы телевизор, кто копался в рыболовных снастях, а кто – случалось – и пробовал его маринованных грибов и солёных огурцов – это уж кто окончил школу.

К Александре же Александровне никто из школьников никогда не заходил, потому что не было к тому повода, хотя и была такая дерзкая идея насчёт очков: узнать, носит ли она их дома или же надевает только в школу, – и тем прояснить неизвестность. Но однажды такая возможность предоставилась всем.

Раз Александра Александровна, к всеобщей радости, не пришла на урок и совсем не вышла в тот день. В школе стало светло и празднично, как перед весенними каникулами. Сказали, что она заболела из-за нервной перегрузки на работе. Часть уроков заменили, и особенно повезло тому классу, в котором урок Александры Александровны стоял в расписании последним: всех отпустили домой!.. Но на другой день, хотя Александра Александровна опять не вышла, в школе было тягостное молчание. Была организована общешкольная линейка, на которой объявили: сходить к Александре Александровне домой, сходить «в последний раз». И это всех напугало. Каждый ученик дрожал именно потому, что при последней-то встрече Александра Александровна – а ведь в эту минуту раскроется её тайна! – обязательно задаст по первое число и за «очковую змею», и за неприязнь тайную и явную, и за радость во время её болезни. Одни сослались на неотложные домашние дела, другие отговаривались тем, что якобы уже были у неё дома, а кто не сумел избежать этого посещения, тот, подходя к дому, подолгу мялся у крыльца и трепетал, видя бледные лица выходивших. Но волнения были напрасны: Александра Александровна отпускала заходивших к ней с миром. Хотя все и сдерживались от разговоров, но уже всем, и даже тем, кто ещё не заходил, было известно, что Александра Александровна в доме лежит, что глаз её и сейчас не видно, но что и ей не видно никого, теперь уж совсем: глаза её закрыты двумя тяжёлыми пятаками.

Не боясь быть наказанными за откровенность, однажды ученики поведали свои сомнения Степану Филаретовичу, а тот сказал:

– О фокусах с очками я, разумеется, премного наслышан. Но, братья! Давайте условимся больше не трогать этой темы. Да и что спрашивать меня, если не знаете вы!

И этим он расстроил последние надежды на разгадку.

– Прие-ехал, на-ко ты, прие-ехал!.. Уж с месяц, посчитай, как не бывал. На-ко ты! Сердешный… Да уж! Не скажешь, что Софья не ждала. По субботам-то каждый автобус глазами встречаю. Ну да приедет! Эта тётка уж всегда начеку. Уж знаю: у Павлика на заводе выходные два дня: суббота да воскресенье. Из-за одного дня, знамо, не поедет. Раз в субботу нет – дожидайся другой недели. А он в воскресенье… Сегодня ведь воскресенье?.. Да, да! Вчера, помню, субботний-то листок отрывала.

Бабка Соня сидела на табурете, прислонившись к печке, и лицо её выражало терпеливое ожидание ласкового разговора, умилённые морщинки лучиками разбегались от глаз. Она ещё не совсем поверила, что перед нею сейчас Павлик, её единственный внук, и чувствовала себя так, словно её разбудили среди ночи. Она и правда ждала его каждую неделю, то есть каждую субботу, и вся её жизнь в последние три года, с тех пор как умерла от сердечного приступа дочь, мать Павлика, состояла в ожидании суббот, в каждодневном отрывании листков с настенного календаря и даже в заглядывании на следующие листки, будто могло случиться так, что после понедельника окажется среда, а после четверга – суббота, и если внук не приезжал, если долгожданный день проходил впустую, то она ещё субботним вечером срывала ненавистный листок, срывала – и сразу влюблялась в следующую субботу, опять торопила дни, листая календарь и даже снимая его со стены. То-то ей и не верилось теперь: пустой вчерашний день миновал, разлюбленный листок оторван и засунут по привычке под клеёнку на столе (вдруг там написано интересное), настало уже воскресенье, первый – как повелось для неё – день недели, недели ожидания, а Павлик – вот он.

Бабка Соня поёжилась то ли от озноба, то ли от предчувствия чего-то неприятного, поправила платок и опять прислонилась к печке, устроилась поудобнее, чтобы лучше разглядывать Павлика.

– На-ко ты! Воскресенье – а приехал… Батюшко мой…

Павлик – тридцатилетний мужчина, полный, коротко стриженный, с круглой, как оладья, плешью на затылке, с поросшими густой чёрной щетиной щеками – жадно хлебал щи, склонившись над тарелкой и широко расставив локти на столе; ноги его, одна на другой, были вытянуты для того, казалось, чтобы поддерживать обвисший живот. Он приехал совершенно иззябнувший, заморённый, с блаженным взглядом непроспавшихся глаз, и когда безвольно целовал бабку, то пахну́ло перегаром; у него была бутылка водки, и пока он не выпил две стопки, есть не мог. С самого приезда он сказал всего несколько слов: «Здравствуй, бабуся… Мне бы пожевать… О-о…» И теперь бабка Соня ждала, когда он насытится и заговорит с нею.

Внук вообще приезжал редко и почти никогда один, а всё с женой и дочкой: жена не отпускала его далеко от себя; только летом наезжали чуть не каждый выходной, а дочку оставляли с бабкой и на месяц. Она, правнучка Маринка, второклассница, даже и летом чудно мечтала о зиме: ей почему-то казалось, что зимняя деревня для того только и есть на свете, чтобы кататься на лыжах с горы, и в зимнее время надоедливо просила родителей брать с собой лыжи из города, а те ленились таскаться с ними по автобусам и всё откладывали до погожего якобы дня. Хотя – уж так получалось – приезд в деревню и погожий день никогда не совпадали, бабка Соня всё-таки не укоряла ни Павлика, ни Викторию, его жену: она была рада и одному желанию Маринки.

Опорожнив тарелку, Павлик полными плечами привалился к переборке, положил на живот ладони и, глянув матовыми глазами на бабку, наконец-то проговорил:

– Бабу-усенька…

У бабки Сони задрожал подбородок, она тяжело поднялась, заковыляла к внуку.

– Уж ты, Павлик, не обижайся на меня, батюшко… Как хочешь, а я, старуха, тебя поцелую…

– Ну что ты, бабу-уся, какой разговор.

Бабка Соня прижала к груди тяжёлую голову и трижды приложилась к горячему, потному лбу, а Павлик, зажмурясь и улыбаясь, на каждый поцелуй отвечал коротко и бодро:

– Э!.. Э!.. Э!..

– Редеют волосёнки-то у батюшки, реде-еют… А ведь, бывало, каким ты был барашком чёрным!

– Переживём, бабуся. Садись, тебе ведь трудно стоять.

Павлик выпил ещё стопку и не стал почему-то закусывать.

– Ведь я тебя, родной, от самого пупа знаю. Таня, мама-то твоя, мама-то, сколько она с тобой пома-аялась!.. Не отстаёт Павлик от груди – да и раз! Уж такой был сосун – куда! Уж и подрос, пора бы отстать, а он всё ходит за мамкой, теребит за подол: «Ма-ама, ти-ити!» Одолил! – И бабка Соня затряслась в беззвучном смехе. – Татьяна, мама-то твоя, бывало, мне: «Чего хоть делать-то с ним?» А я думаю: ведь, и верно, не дело. Раз сидит Павлик на кровати, ножонки подвернул, а сам всё: «Ма-ама, ти-ити!» Я расстелила платок на полу, грудь Татьянину вынула на ладошку да вдруг её кухонным ножом вот этак, вот этак!.. Павлик глазёнки вытаращил – глядит. А я изловчилась да в платок-то и бросила тряпочку. Бросила тряпочку, завязала платок узлом и узелок тот подвесила на гвоздь к потолку. Бывало, как Павлик начнёт теребить: «Мама, тити!» – я ему на узелок и показываю: «Вона титя-то! Вона теперь где она!» Павлик глазёнками похлопает – да и уймётся. Так и отвык.

Павлик, слушая, думал о чём-то своём и то потирал лоб, то машинально покручивал стопку и смотрел исподлобья куда-то мимо бабки, а когда она умолкла, то не сразу спохватился:

– Неужели?.. Занятно.

– Тебе большое, Павлик, спасибо… – У бабки Сони опять задрожал подбородок. – Как хорошо ты могилку причередил маме-то своей: и оградка железная, и памятничек каменный…

– А как же иначе, – сказал Павлик, всё глядя мимо бабки, словно он был перед нею в чём-то виноват.

– Да-а, сердешный. Уж маме-то твоей ой какая память.

– Тоже ведь всё через знакомых.

– Скоро и мне… и мне…

– Брось ты, бабуся.

Павлик выпил ещё и сразу закурил.

– Ой! – спохватилась бабка Соня. – Да всё куришь? Вот бы тебе, Павлик, отстать, а?..

– Пардон. Иду на улицу. – И Павлик упёрся кулаком в стол.

– Что ты, что ты! Кури себе, кури… Пусть в избе мужичком попахнет. Да-а… А папа-то твой, папа-то, с войны пришёл совсем никудышный – не жилец, простуженный весь. А тоже ведь как курил! Ну а как ты народился, Татьяна, мама-то твоя, и говорит: «Бросай, Костя, курить, теперь, мол, ребёнок в доме». Вот Костя и бросил. А если б не ты, не бросить бы ему. Не-ет. Только уж из-за тебя. Да всё равно недолго пожил ненаглядный. Жалко Костю, жа-алко… Помнишь, Павлик, папу-то?

– Да как тебе сказать… Смутно.

– Да-а, маленький ты ещё был… Слушай, Павлик, чего тебе скажу. Как я помру, ты нашу кровь наследуешь. Ты ведь один у меня внук-от, один в роду. Уж ты смотри не урони-и…

– Бабуся! – взмолился вдруг Павлик. – Не терзай меня, прошу! И без того тошно…

– Не случилось ли чего, батюшко?

Павлик непоседливо поёрзал на стуле, словно собираясь встать, но опять сник и покрутил опущенной головой, потом взволнованно посмотрел на бабку, спросил плаксиво:

– Как ты-то, бабусенька, поживаешь? Как зимуешь?

– Да как… Помаленьку, батюшко. Дров-то много не жгу, иной раз в фуфайке дома сижу. В большие морозы западню открываю, чтобы тепло в подвал тянулось, чтобы картошка не помёрзла. А холодно бывает, бывает. Кошка вон жрёт, а у ней из пасти пар валит…

– Бабусенька! – вдруг перебил Павлик, часто дыша. – Скажи… скучаешь ты по нам?.. По Вике? По Маринке?

– Как не скучаю, сердешный! Скучаю, скуча-аю…

Павлик порывисто поднялся, шагнул к бабке и, словно провалившись, стукнулся перед нею на колени, ткнулся горячим лбом в её холодные гладкие руки.

– Ба-бу-сень-ка… а-а!.. – громко вздыхал он, плача. – Милая моя бабусенька… а-а!.. Одна ты у меня осталась на свете… а-а!.. Как бы я стал без тебя…

– Что ты, Павлик, что ты, – снисходительно и ласково сказала бабка Соня, довольная нежностью внука. – Вставай, сердешный, вставай, батюшко…

– Н-нет!.. Милая бабусенька, я обязан перед тобой… а-а!.. стоять на коленях… Всю жизнь буду… а-а!.. перед тобой стоять… Одна ты у меня…

– Да будет тебе, Павлик, будет. Вставай-ко. Или случилось чего?

Голова Павлика застыла, и, всё держа лицо опущенным, он проговорил глухо:

– Случилось.

У бабки Сони мелко задрожали руки, она пыталась вырвать их из рук Павлика, но тот держал крепко, не выпускал.

– Пав-лик… Чего?.. Ой как сердце-то… Чего?.. Да говори же!

Но Павлик упрямо крутил лысым затылком.

– С Викторией? С Маринкой?

– Нет. Со мной.

– Гос-споди!.. Вот отчего ты приехал-то сегодня! В воскресенье, никогда не бывало. О-ой… Я-то как чувствовала. Как ты ступил на порог, так мне и не по себе сделалось. Что-то, думаю, тут неладно. – Бабка Соня, наклонясь, требовательно заглянула в лицо внука, спросила строго: – Говори, Павлик, чего у тебя болит?

Тот шумно выдохнул:

– Ни-че-го не болит… Душа!

– Слава богу! – подняла глаза к потолку бабка Соня. – А я-то думала… Думала, хворый ты. Ну и ладно, раз здоров. Вставай-ко, батюшко.

Но Павлик своею тяжёлою головою придавил руки бабки к её коленям.

– Не встану, – твёрдо сказал он. – Пока не простишь.

– Прости-ишь? Да чего же мне, батюшко, тебе прощать-то?

– Пока не простишь.

– Пошёл к лукавому! Выдул бутылку-то, обрадовался…

– По-ка…

– Ну, прощу, прощу. Эко напился!

– Дай слово.

– И слово тебе на́, на́ тебе слово, только вставай.

Павлик резко вскинул голову, подставил бабке затёкшее, будто обваренное кипятком, лицо.

– Бабуся! – заговорил он с расстановкой. – Ты мне слово дала. Слово дала. Выручи меня. Спаси. Внука своего единственного!

– Ну балаболка…

– Знай же: я сегодня дома не ночевал.

Они оба разом замолчали, словно прислушиваясь, не стучится ли кто-нибудь в двери, – и тут же бабка Соня отпрянула от внука, будто от прокажённого, прижалась спиной к печке, грубо оттолкнула его лицо, но Павлик, как резиновый, лишь качнулся, цепко держась обеими руками за сиденье табуретки и подковой обхватил бабкины колени; его пьяные и упрямые глаза смотрели раскосо, в стороны, как у телёнка; бабка Соня пыталась встать, но лишь ткнулась животом в крепкую неподвижную голову.

– Ну-ко! – брезгливо-резко крикнула она. – Пусти меня!

– Не пущу. Ты… дала… слово…

– Вон ты како-ой!

– Да. Такой. Я сегодня дома не ночевал. Я ночевал в другом месте. Мы с тобой не дети. Тебе понятно, где я был.

– Ух ты, паразит! Как он ловко подъехал! Ух ты, тихоня!.. А я-то уши развесила! Чего натворил!.. Бедная Викто-орья… А Маринушка-то, девчоночка-то…

– Вот-вот. Не разрушь семью. Прошу тебя. Не говори Вике.

– Ишь чего захотел!

– Скажи Виктории, что я был у тебя два дня: сегодня и вчера, субботу и воскресенье.

– Чтобы я соврала-а?! Ну-ко подымайся, негодяй! Ишь впился, как клещ!

– Мы приедем на тот выходной. Скажи Вике. Я всё продумал.

– Вон как закрутил, образина!.. То-то я гляжу. И не бритый, и голодный, и с перепою. Гад ползучий!

– Мало. Мало ругаешь. Легче, когда выговоришься. Ударь меня. Ещё легче будет. Ударь. Но представь Вику, Маринку…

– За-мол-чи! Тьфу!

– Мало. И этого мало. Плюнь мне в морду. Скажи Вике.

– Ой, гадёныш… От жены блудить! С потаскухами мараться!

– Маринка, твоя правнучка Маринка, она не виновата. У неё за четверть одни пятёрки. Я ей настоящий лыжный костюм куплю. Нет, пять костюмов. И лыж куплю дюжину. Нет. Две дюжины. Она мечтает приехать к тебе. К тебе. Она хочет покататься с горы за двором.

Бабка Соня охнула и закрыла лицо ладонями.

– Меня не жалей. Пожалей их. Всё будет как прежде. Ведь ты дала слово. Скажи Вике, что меня подвёз знакомый по пути. Телефона в квартире нет. Я не мог предупредить. Скажи, что я приезжал на чай.

Павлик измождённо уронил голову, кряхтя поднялся, опершись на бабкино колено, мотнулся, подошёл к столу. Покачиваясь взад-вперёд, он выпил остаток из бутылки и долго держал бутылку над стопкой, капая то в неё, то мимо, потом резко выплеснул из стопки в себя и так остался стоять, закинув голову и всё качаясь.

Бабка Соня, закрывая лицо ладонями, между пальцев следила за ним, смотрела ему в спину, в широкий бычий затылок и уже не плакала, понимала, что сейчас ей плакать не время. Она испытывала тот же нетерпимый страх и ту же ясность, что ей надо немедленно что-то делать, как и тогда, когда Павлик, ещё ребёнком, подавился рыбной костью и она неволила его глотать хлебные корки и сама, показывая ему, наглоталась досыта; или когда он, уже подростком, угорел в бане и она тащила его, голого, на плече домой и натирала ему виски луком; или тогда, когда он, только придя из армии и ещё не устроившись в городе на завод, загулял, стал похаживать к одной неприхотливой бабёнке в соседнюю деревню и возвращался под утро, и она, щадя больное сердце дочери, в те дни не встававшей с кровати, умалчивая о возможной близкой беде, тайно, ночью сходила к той злополучной бабёнке и выговорила ей, запретила пускать к себе внука. И вот сейчас она, даже не слыша саму себя, невольно прошептала:

– Ладно, ладно…

Но Павлик, закинув голову, всё покачивался.

– Ладно, ладно, – чуть громче прошептала она.

Павлик, наверно, услышав её, перестал покачиваться, вздохнул, сказал рассудительно:

– Теперь мне хоть в петлю.

– Да ладно, – нетерпеливо и громко сказала бабка Соня. – Слышишь ты, ладно!

Павлик, словно очнувшись, медленно подошёл к ней.

– Святая, святая…

Стоя на коленях, он целовал ей руки, подол её платья и всё говорил и говорил, а бабка Соня, опять заплакав, теперь уж от умиления, от радости, что беда не коснётся внука, играючи постукивала кулачком по его лысине.

– Что, что для тебя должен я сделать? Что? Приказывай! Ну! Ну же! Хочешь… Хочешь, я…

– Слушай, чего тебе расскажу, – посмеиваясь, заговорила бабка Соня. – Знаешь, как я за водой-то хожу? Коли много снегу нанесёт, так мне и до колодца не доползти. Вот я сперва тропинку и промну. Раз пройду порожняя, потопчусь, другой раз, а уж потом и воды полведра несу. Вот какая стала тетеря!

Павлик, только тут заметив, что бабкины руки вздрагивают не от плача, а от смеха, болезненно покривился, недоверчиво хмыкнул и захохотал, потрясая полными плечами и то откидываясь назад и садясь на пятки, то тыкаясь лбом в колени бабки.

– А уж коли сугробы не в силу велики, так из огорода снегу натаскаю в таз. Таз поставлю в печку. Как чаю попить – вот я снегу и натаю.

Павлик оборвал свой смех и, восторженно глядя на бабку, завопил:

– Бабуся! Святая моя! Скажи, сколько тебе принести воды? Сколько? Я буду носить всю ночь!

– Да много ли мне, старухе, надо? Вон на крыльце два ведра пустые…

– Нет! Сколько?

– Да уж сходи разок-от, проветрись.

– Да нет! Нет! Ты скажи, сколько именно вёдер тебе принести? Сколько именно? Скажи – сто!

– Ну-у, батюшко! Мне ведь не на баню.

– Нет! Ты смеёшься. Ты издеваешься надо мной! Потому что теперь я завишу от тебя! Потому что теперь я в неоплатном долгу перед тобой! Скажи, сколько вёдер? Скажи!.. А-а!..

Павлик зарыдал, качнулся и повалился на пол. Бабка Соня его, рыдающего, со слюной на подбородке, тяжёлого, неподатливого, с заголившимся из-под рубашки животом, еле дотащила до дивана. Павлик и там не унимался. Фыркал, кашлял, уткнувшись в подушку, – и вдруг захрапел. Бабка Соня расторопно подошла к нему и повернула его голову лицом на волю.

…Она разбудила внука рано, на первый проходящий автобус, зная, что ему сегодня, в понедельник, надо на работу. Ещё вчера она приделала все свои дела: оторвала воскресный листок с календаря, долисталась до следующей субботы, потешила себя мыслью, что в субботу эту непременно будут у неё гости; потом натаскала снегу в таз и ещё в два ведра, чтобы наутро было даже чем и умыться. Павлика, так и спавшего не раздетым, она еле подняла:

– Вставай, Павлик!.. Да подымайся же, пора!.. Иди-ко, сердешный, попей чайку таленького.

У старой Лизы было ладно на душе: парнишка оказался послушным – без горя с ним одну-то неделю. Когда родители уезжали, когда уже прощались у «Москвича», он, внучонок, стоял перед ними и, задрав голову, переводил понимающие глазёнки с мамы на папу; стоял как-то чудно́ – руки за спину; не плакал, не допытывался, когда они вернутся; раз так делают – значит надо; не боялся остаться с нею, с бабкой Лизой, хотя в деревню дочка с мужем привезли внука впервые.

А привезли внучонка к ней, в ярославскую деревушку, издалека, «из Питера» – так сказали; мол, сейчас оба в отпуске, едут по какому-то «кольцу», и когда «кольцо замкнётся», возьмут сына, а пока, дескать, пусть он поживёт «в первобытных условиях, понаблюдает флору и фауну, подышит озоном». Лиза поняла так: гостить приехал желанный; сколько раз писала, просила – не видывала ни разу.

Одно смущало Лизу: в письме имя внука не могла разобрать. Родители сказали: «Зовут его, мамочка, Робертом». – «Как, как?..» – переспросила Лиза. «Ро-берт. Ну, может, видела по телевизору поэта – Роберта Рождественского? Вот и нашего зовут так же. Поняла?» Лиза помолчала, потом спохватилась: «Как же, как же!.. На телевизор, бывает, хожу смотреть к Васильевне, зимой не раз у неё сидела… Как же!..» И Лиза хотела позвать внучонка, но лишь заморгала часто и закрыла рот ладошкой: «Напишите хоть покрупнее…» Зять достал из машины блокнот, написал печатными буквами. Лиза прочитала сначала шёпотом, затем громче, так что внук удивлённо посмотрел на неё, и она, довольная, что получилось, сказала ему весело: «Просился, чай, к бабке-то? Гости себе на здоровье!»

И вот теперь, оставшись с ним наедине, Лиза озадаченно думала: «Неуж Робертом и кликать? Нет бы Ванюшка или Колюшка… Как бы попроще-то, поласковей? Робертушка?.. Ругательно выходит – боже упаси!»

Между тем внук, заложив руки за спину, испытующе, снизу вверх, смотрел на неё.

Лиза сказала бодро:

– Когда, говоришь, тебе в школу-то?.. – И тут само собой сказалось: – Робка?

Роберт, услышав заискивающий голос, подёрнул гордо плечом – и пошёл от неё, но всё-таки обернулся и сказал так, как был, видно, приучен:

– Толь-ко две, только две зимы-ы!.. Учли?

– Вот оно что! – опять бодро сказала Лиза, а сама подумала: «Об чём это он спросил-то?..»

Роберт – он был в безрукавой рубашонке с карманом на груди, в коротких штанишках – побродил малость по двору, но, видимо, ничего интересного не нашёл. Подойдя к крыльцу, он поставил ногу в сандалете на ступеньку и как бы между прочим оглянулся на бабку.

– Поди-поди, Робка, в избу! – тотчас крикнула Лиза. – Иди куда хошь!

– Не подумайте, я самостоятельный, – ответил Роберт. – Учли?

«Вот об чём спрашивает? – гадала Лиза. – Как хоть с ним водиться-то?..»

И как этот тон между ними завязался – внук молчит, а она, Лиза, боится спросить, чтобы избежать его ответного непонятного вопроса, – так и дальше стало. Но ей как хозяйке было неловко молчать при госте, и она всё тем же бодрым и ласковым голосом рассказывала о том, что делала:

– Вот сейчас будем муку сеять, завтра тебе пирожков напеку с черникой… Теперь на огород пойдём за луком, за стрелками, будем на ужин яичницу с луком жарить… Вот и матрац и подушку для тебя на солнышке посушим…

Роберт смотрел на всё с раскрытым ртом, будто только что проснулся – и не знал где. Он ходил за бабкой молча и всё с заложенными за спину ручонками, приглядывался и к делу, и к ней самой.

Лиза набрала в кладовке яиц, лежавших в коробке из-под ботинок, и пошла на кухню, но Роберт, чем-то заинтересованный, остался. Он ещё раз открыл и закрыл дверь кладовки, потом, взявшись за ручку, долго играл дверью, туда-сюда, прислушиваясь, присматриваясь к петлям. Лиза слушала-слушала, вышла в коридор как бы по делу, глянула на внука, а вернувшись на кухню, удивлённо прошептала:

– Неуж у них там, в Ленинграде, и двери не скрипят?.. – Но тут она вспомнила, что в кладовке яйца лежат на самом виду, и крикнула внуку: – Робка! Может, ты сырого яичка хочешь?

Роберт, шлёпая сандалетами, подошёл к столу и, значительно кивая на каждом слове, сказал с расстановкой:

– У меня режим – трёхразовое питание. Учли? – И убежал.

Лиза промолчала, отчаявшись понять, о чём он всё спрашивает её.

Поскрипев дверью, Роберт хлопнул ею так, что из щелей в потолке коридора посыпалась пыль. После этого некоторое время было тихо, потом внук на цыпочках – половицы-то в коридоре тоже скрипели! – подкрался к прихожей и заглянул на кухню, на бабку. Лиза, кроша лук, притворилась, что не заметила этого.

А Роберт принялся за другую дверь. Та, что из прихожей в коридор, закрывалась сама – дом был старым, покосившимся, – поэтому сейчас, летом, чтобы в комнатах не было душно, Лиза держала эту дверь открытой, припирала её кирпичом. Роберт кирпич отодвинул – дверь закрылась, хлопнула громко, он ещё раз открыл её – ещё раз хлопнула, и ещё, и ещё. И каждый раз звенели стёкла в окнах, с потолка сыпалось теперь и в прихожей, и каждый раз Роберт ворошил свои волосы, стряхивая с них… Другая дверь, из коридора на задний мост, наоборот, сама открывалась, и в притворе был наколочен кусок войлока. Роберт вышел на задний мост – Лиза выглянула: не упал бы там! – затворил за собою дверь, ударившись в дощатую стенку кладовки, и опять, и опять…

Лиза сосредоточенно крошила лук и никак не могла привыкнуть к этому грохоту: при каждом ударе рука с ножом вздрагивала, словно её толкали под локоть. Но Лиза приспособилась: едва хлопнет – быстро крошила, потом пережидала очередной удар.

За ужином Роберт, сев к столу, сказал, глядя в свою тарелку:

– Приятного аппетита, – словно был чем-то недоволен.

И когда Лиза потчевала его, он отвечал, всё так же не подымая глаз:

– Спасибо… спасибо…

Когда на кухню вбежала кошка, любимая Лизой Цыганка, и, подняв хвост, стала тереться под столом о болтавшиеся голые ноги Роберта, он пнул её сандалетой и, наморщившись, точно яичница была горяча, стрельнул глазами на бабку. И Лиза опять не повела бровью, подумала: «Только бы ел…»

Вставая из-за стола, Роберт уж только буркнул нехотя:

– Сибо…

В передней комнате, укладывая внучонка спать, Лиза извертелась у его кровати, поправляла подушку, одеяло, а когда чуть отошла, Роберт повернулся к стене, положил ладошку под щеку и сказал:

– Спать надо на правом бочке. Учли?

Только тут Лиза и смекнула, что это короткое словечко вовсе не требовало ответа: ведь внук сразу же заснул.

А Лиза всю ночь не спала, взволнованная тем, что в её доме наконец-то живёт – а сейчас мирно дышит – её долгожданный внучонок; и она, в своей спальне, боялась пошевелиться, чтобы не заскрипели пружины её ветхой кровати. Было непривычно тихо, потому что она остановила ходики, висевшие над внуком, чтобы они не тревожили его. Она слышала далёкий тающий гул ночного самолёта, слышала, как чмокает, облизываясь, Цыганка на коврике около кровати, и всё думала, а когда забывалась, то невольно проговаривала вслух:

– Да пусть себе хлопает!.. Не зима – избу не выстудит… Но мудрён, мудрё-он…

И тогда на её слова, слабо мяукнув, отзывалась рядом кошка.

Ранним утром, когда ещё и воробьи только-только вылетели из-под конька крыши, Лиза на огороде выкопала несколько лунок картошки. Нынешняя картошка была хоть и мелкая – да зато свежая, вкусная. Лиза поставила картошку вариться; хотела сделать к завтраку окрошку и собралась было за сметаной к своей давнишней подруге Васильевне, державшей корову, но передумала, не пошла: та стала бы расспрашивать её о внуке, а Лиза не знала, как отвечать – хорош или плох.

– Подожду, – сказала себе. – Уж чего сегодня будет…

И приготовила из картошки пюре.

Потом со светёлки принесла черники, за которой, ожидая гостей, сама ходила в лес; принялась за тесто.

То и дело она заглядывала в комнату, прислушивалась: внук всё спал. И она растерялась даже, когда вдруг на кухню в одних трусиках и тапочках вошёл Роберт; в руках у него была зубная щётка и тюбик пасты.

– Робка! Да как же ты сам!..

– «Доброе утро» сначала говорят, – ответил сонно внук.

Лиза засуетилась.

– Надо же, как приучен… Вот тебе, Робка, скамеечка, а то высоко до рукомойника.

Роберт помялся.

– Вы не скажете папе, что я гимнастику не делал?

– Что ты, что ты, желанный, что ты, кровинушка!

Пока Роберт чистил зубы, Лиза придерживала его и всё приговаривала, довольная, что он её хоть о чём-то попросил:

– Я да скажу!.. Бог с ней, с зарядкой-то.

А Роберт с полным ртом пасты, подняв подбородок, чтобы не накапать на грудь, прошепелявил:

– Ога нет – есть осмос!

За столом он болтал ногами, загнул клеёнку.

– Где же кот?

– Кошка-то? Леший её ведает, где она, прохиндейка… Ты ешь, желанный, ешь!

Радовалась Лиза: куда разговорчивей был внучонок сегодня; и она уже жалела, что не пошла к Васильевне, не рассказала про него, не похвасталась, а теперь весь день от него не отойдёшь и до следующего утра надо ждать-крепиться.

Когда она поставила перед Робертом тарелку пюре с жёлтым глазком масла, он охотно подул на вкусный пар, клубившийся у его лица, потом размазал масло по всей тарелке, донёс ложку до рта, повёл глазами – и вдруг сказал твёрдо:

– Хочу пирожков!

– И верно, милый, и пирожками наешься! Гли-ко! – И Лиза поставила на стол полную миску горячих пирожков с черникой.

Роберт с удовольствием съел полпирожка, запивая клюквенным киселём; густой черничный сок вытекал из пирожка и капал на полотенце, которым Лиза накрыла внуку коленки; прожёвывая, он положил остаток пирожка, пошлёпал клейкими пальцами, облизал их, посмотрел и снова облизал.

– Это что? – показал бабке пальцы.

– Вот она какая – ягода черника! – обрадовалась вопросу Лиза. – Теперь у тебя не только пальцы – язык будет чернильный!

– Да?!

– Ещё какой чернильный! После завтрака поглядишь в зеркало.

– А принеси зеркало сейчас сюда…

– Ешь пока, потом и сам посмотришь.

– Ну принеси зеркало…

– Ешь, потом…

– Зеркало!

– Ну сейчас, сейчас, дитятко…

Лиза отвязала зеркальце, висевшее в прихожей на гвозде, принесла на кухню, поставила, держа крепко, на стол перед Робертом. Тот высунул язык, пополоскал рот киселём, опять высунул – и отодвинул миску с пирожками.

– Не буду!

– Да почему же, батюшко? Горячие, с черникой…

– Потому что: бе-е-е… – И он показал бабке фиолетовый язык. – Учли?

Лиза не обиделась: сама же научила. Заторопилась на улицу, ей теперь было не до хозяйских дел: надо было следить за внуком.

Кое-как она скоротала время до обеда; попросить Роберта побыть дома хоть самую малость она не решалась, поэтому была даже рада, когда он снова начал хлопать дверями: она успела за это время вымыть посуду.

Лиза уже не рассказывала вслух о том, что делает.

– Чего говорить-то? Вчера, небось, всё переговорила…

Пообедать она внука еле упросила.

Была теперь и другая забота: уложить его на «тихий час», как она обещала дочери. Долго Роберт не соглашался забираться на кровать, и только напоминание о папе спасло; зато уснул он быстро.

– Режим! – догадалась Лиза, вспомнив внуково словечко, и решила: – Пусть теперь спит, покуда сам не проснётся. – И занялась хозяйством.

Минул час, другой – и вдруг она с улицы услыхала восторженный хохот в доме; бегом, как могла быстро, приковыляла Лиза в комнату. Роберт, босой, в одних трусиках, прыгал на полу и хлопал в ладоши, глаза его ликовали: по комнате порхал воробей, залетевший в открытую дверь с крыльца. Воробей то садился на шкаф или на деревянную рамку с фотографиями, то, пугаясь крика и близости людей, тукал клювом в стекло, шуршал крыльями по невидимой преграде; обратно, в двери, он или не догадывался лететь, или боялся скакавшего там Роберта. И Лизе было потешно, следила же она не за воробьём – за внучонком.

И вдруг что-то быстрое, гибкое, чёрное, словно брошенное в дверь, влетело в комнату, метнулось, чуть касаясь стены, к потолку и мягко прыгнуло на пол – воробей был в зубах Цыганки. Она зло и дико поглядела на людей, загородивших дверь, и юркнула под кровать.

Заверещал Роберт, заойкала Лиза, оба кинулись к кровати, но только заглянули – Цыганка проскочила мимо них и в два прыжка была на улице.

Лиза причитала, утешая Роберта, да напрасно: Роберт увернулся от руки, тянувшейся к его голове, и проговорил:

– Чтобы эту особь я больше не видел! Учли?

Лиза чувствовала себя виноватой: ведь её кошка; боялась сказать внуку слово, только скорбно качала головой, следя за ним. Роберт степенно оделся и пошёл на улицу, в огород.

Клубника была давно снята, а помидоры ещё и не желтели; Роберт прямо по грядам, топча зелёные метелки, – он, наверно, и не подозревал, что это морковь, – прошёл к засохшему гороху. Лиза уже собрала горох на семена, но много стручков оставалось. Роберт сорвал серый сморщенный стручок, вышелушил, попробовал горошину, но не мог и раскусить; однако он для чего-то набрал стручков и пошёл в дом. Лиза, конечно, за ним. Всё так же молча и как бы не замечая бабки, Роберт стал шелушить стручки, набирать по полной горсти и бросать в окна. Дробно звенело оконное стекло, разлетался, катясь и прыгая, по комнате горох – а Лиза сокрушённо молчала и боялась только одного: как бы внучонок не наступил на горошину!

Но вот все стручки кончились; Роберт, перед тем как выбежать на улицу, поднял одну горошину с пола и положил в кармашек рубашки.

Лиза торопливо, украдкой, подмела горох и ссыпала в мешочек на семена: памятный будет посев!..

Ночью ей и на ум не пришло спать. Она дождалась, когда домой пришла Цыганка, и покормила её мясом, чтобы та, сытая, дольше не возвращалась.

Словно больная, вздыхала Лиза и не могла навздыхаться. Она со смятением представляла, как Васильевна, к которой ещё в обед ей так не терпелось сходить, настойчиво задаёт один и тот же вопрос: слушается ли внук, слушается ли?.. И Лиза отмахивалась рукой в темноте, словно от мухи, от этого навязчивого видения и в то же время как бы оправдывалась:

– Чего говорить – одолил! Бедо-овый!.. Сегодня чего – середа или четверг?

Вчерашнее пюре прокисло, пирожки засохли – внук и свежие-то не ел; Лиза сидела на кухне, сложа руки на коленях, и думала, как ей казалось, о том, что приготовить на завтрак.

– День-то бегает-бегает, а к столу не назовёшься! В чём и душа держится?.. Что вчера вытворял: и дверями хлопал, и по грядам носился, и горохом пулял. И как не утомится-то! Ранёшенько – а уж на ногах.

Ей даже не верилось, что так получилось: внук приехал – а на душе неуютно.

Лиза стояла у кровати над ним, спящим, и ей чудилась складная картина: вот он скоро проснётся, вот она его оденет, накормит, поведёт через всю деревню показывать Васильевне, его, послушного, отзывчивого на ласку…

– Ну чего вот ему надо? Ведь и не строжу – бегает, где вздумает. И ни в чём не перечу, а ведь за ним глаз да глаз нужен… Вот чего он сегодня ртом дышит? Не простудился ли? Не нос ли у него заложило?..

Роберт спал, разбросав ручонки по подушке, нахмурив еле приметные бровки, точно с гневом мирился с необходимостью спать. Дышал он на самом деле ртом, из мягких губ сочилось тёплое:

– Ка – ка-а… ка – ка-а…

Задумалась Лиза. Вчерашним погожим днём внук простудиться не мог; ночью не кашлял, и голова – она потрогала – не горит… И тут она кинулась к его рубашке. Дрожащими непослушными руками отыскала кармашек, сунула в него три пальца – пустой!..

– А где же горошина?

Теперь уж Лиза с нетерпением ждала, когда внук проснётся.

Утром Роберт пришёл на кухню уже без зубной щётки.

– Вы не шкажете маме, что я шубы не шистил?

Лиза ладошкой закрыла глаза: или простудился, или горошина в носу.

У неё была ещё надежда: что говорит ребёнок «в нос», что жуёт, не закрывая рта, одновременно ртом дыша, – это ещё ничего, это бывает, когда простуда нос заложит, это ещё полбеды. Но вот страшные приметы: ест внук с показным, натужным аппетитом и, главное, бабкиному вниманию не удивляется: так и есть – беда!

Лиза выждала, когда он поест, и спросила впервые строго:

– Робка, ты почто себе в ноздрю горошину засунул?

Роберт замер на минуту, покраснел – и на улицу бегом.

– Батюшки!.. – И где стояла Лиза у лавки, тут и села.

До обеда она ходила за внуком по пятам, уговаривала, выспрашивала и не раз тянула к глазам угол передника.

– Робка, Ро-обушка… Да чего же ты натворил! Ой, да как же я, старая хрычовка, недоглядела! Ой, да как же я посмотрю отцу-матери в глаза!.. Ро-обка, задохнёшься ведь. Послушайся бабку-дуру, пойдём к фельшару, а?.. Недалеко это, в соседней деревне. А?.. Или высморкайся. Зажми левую ноздрю, а правой высморкайся.

– У меня нашморка в шизни не было.

И каждый раз, слыша его голос, Лиза закрывала глаза.

За обедом Роберт есть не отказывался, но ел опять же через силу, морщась, ленясь глотать. И это удручало Лизу, понимавшую, что внук ест, чтобы бабка меньше к нему приставала с уговорами. На «тихий час» она не стала его склонять, боялась, как бы во сне он не задохнулся: Роберт бродил вяло, глаза его слипались.

На бабкины уговоры Роберт не поддавался, как та ни старалась. Может быть, думала Лиза, силком его в медпункт свести? Так ведь упираться будет, кричать, дивить всю деревню, а главное, закричит – да вдруг поперхнётся!..

– Сколько мне горя с этим горохом! – причитала она. – Ну почто я его сажаю, мучаюсь? Только на семена и беру, сама ведь не ем… Да провались он сквозь землю! Хоть бы его мальчишки ночью оборвали – так им яблоков подавай. Хоть бы его дрозды обклевали – так этих с вишни не сгонишь…

Вечерело, близилась ночь, и Лиза решила сидеть возле внуковой кровати. После ужина Роберт совсем задремал. Лиза взяла его на руки, стала опять плакаться, а заглянула ему в лицо – он уж спит. Она уложила внука, голову на подушке повыше ему устроила, сама села рядом на табурет.

Пришла Цыганка с улицы, помяукала в пустой хозяйкиной спальне, потом прибежала, села у ног Лизы, удивлённо, навострив уши, смотрела то на неё, то на кровать, где слышалось упрямое:

– Ка – ка-а… ка – ка-а…

И заплакала Лиза:

– Цыганка ненаглядная… Какое горе на мою головушку! Вот ведь чего натворил, идол! Лучше бы он на этой проклятой горошине проехался да синяк себе нажил!..

Проснулась Лиза – и опешила: голова её лежит на подушке рядом с головкой внука, а сама она всё так же сидит на табурете. Рассветать начинает; значит, уснула-таки под утро, умаялась, не смогла третью ночь без сна. Прислушалась к дыханию внучонка – успокоилась.

Смотрит, и Цыганка спит на кровати в ногах у внука; Лиза взяла кошку под тёплое брюхо, вынесла на улицу: не дай бог внучонок увидит!

Пришла Лиза на кухню. Надо было за дело браться, а всё из рук валится. И стала она злиться и на себя, и на внука:

– Видать, надо с ним построже! Совсем распоясался! Вот ужо я ему!

Но не раз, пока она готовила завтрак, складная, светлая мечта о нежном и послушном внуке убаюкивала её сердце, и тогда Лиза, припомнив два последних дня, нарочно напускала на себя строгость, резко двигала кастрюлями и чугунами, кивала головой в сторону комнаты:

– Ужо я тебе!..

И вот она услышала за своей спиной:

– Вы не шкажете папе и маме, што я не умывался?

– Ишь чего захотел! – повернулась к нему.

Глянула Лиза на внука – и затрясло её: пол-лица у него опухло, правая ноздря округлилась, щека раздулась, и глаз превратился в щёлку, будто внук нагловато подмигивал бабке.

Кинулась Лиза к нему:

– Будешь ты сморкаться или нет?!

Но не хватило ей духу стиснуть покрепче слабую ручонку, и внук вырвался, убежал в комнату.

– Чтоб ему насморк подхватить! Может, тогда чихнёт!..

Немного спустя пошла она в комнату; видит, внук стоит у окна, насупился; сказала ему приветливо, как ни в чём не бывало:

– Что ж ты, Робка, убежал? Пойдём завтракать. Не буду больше тебя ругать. Бог с ней, с горошиной!

И за столом не умолкала Лиза:

– Что ж ты, Робка, кошку-то невзлюбил? Что воробья-то она утащила? Так и мне жалко его. А так ли надо? Воробьёв много, а кошка у меня – одна. Пусть она в избе живёт, а?..

Роберт покосился на бабку, и заплывший глаз теперь казался прищуренным подозрительно.

– Пушть шивёт…

«Какой уступчивый стал! – горячась, думала Лиза. – Будто золотая у него эта горошина…»

Когда дожили до обеда, она уже знала, как его заставить есть.

– Доедай суп, а то опять начну про горошину!

И Роберт слушался.

А после обеда она снесла его на кровать и сказала:

– Вот только не усни! Я живо тебя к фельшару. Он клещами горошину вытащит. Хочешь?

Роберт сонно покрутил головой, и скоро послышалась его мягкая песенка. Лизы кашлянула – не просыпается…

Наконец-то дождалась она этой минуты, о которой думала, которую ждала с самого утра. Поспешила она в огород, долго бродила по траве, искала что-то, нагибалась, рассматривала и опять искала. И вот торопливо зашаркала она в дом, села к внуку на кровать, перевела дыхание и склонилась над родным человеком.

В дрожащей руке её была травинка с мелкой кисточкой на конце. Не сразу всунула она её в левую ноздрю внучку, а когда всунула – стала катать травинку между пальцев, крутить её.

Роберт прервал свою песенку, наморщился, порывисто вздохнул – как чихнёт!..

Через час он проснулся. Счастливая Лиза не прозевала, сразу пошла к нему, спросила умилённо:

– Ну, желанный, чего тебе снилось?

Роберт вскочил, сел на подушку, закрыл ладошкой рот и, часто подымая плечики, подышал носом.

– Здоров, здоров теперь ты, Робка! Выскочила твоя хворь!

Роберт посмотрел на бабку одним большим и напуганным глазом, другим – узеньким и злым и заорал, брызжа слюной:

– Где моя горошина?! Ведь она должна была во мне прорасти! Как у факира!.. Ничего ты не понимаешь! Вызывай такси, я еду в Ленинград! Учла? Ты… ты – фурия!

Довольна была старая Лиза. Довольна, что у дочки семейная жизнь сложилась, что в большом городе живут, в хорошей квартире, не бедствуют, на своей машине приезжали. Довольна была внуком: ест хорошо, спит охотно, к порядку приучен, сам одевается, сам умывается, а что «спасибо» говорил ей только в первый день – так это ли горе!.. Довольна была и за себя, что сумела приспособиться к внучонку, нашлась, не растерялась, когда нагрянула беда. Опухоль пропала к приезду родителей, и они ничего не заметили, а, наоборот, похвалили сына, мол, поправился. «Он у нас гурман!» – сказали.

Довольна была Лиза, что было теперь о чём рассказать Васильевне. Когда та спрашивала, почему она не приходила всю неделю, Лиза отвечала: от внука не уйдёшь; когда та спрашивала, почему не приходила с внуком, – отвечала: опасно, мол, вдруг собака привяжется или мальчишки нехорошее слово скажут.

И терялась Лиза лишь тогда, когда Васильевна спрашивала, как внук её звал.

– Как же он звал-то меня? Вот память-то дырявая!..

Так и не могла она точно припомнить, но была уверена, что называл её внучонок или бабушкой Лизой, или бабкой Лизой – как же ещё!

История эта молчаливая, враз никем не рассказанная, по полочкам не разложенная, о ней в деревне Погорелово мало и поминают, разве только мальком да намёком. Да и что понапрасну слова тратить, если всё всем известно и понятно; ведь тут не какой-нибудь вчерашний-позавчерашний случай, пустяк или не пустяк, о котором не терпится посудачить. Она, история эта, не разом ткалась, не в один присест, а как полотно – нить за нитью, неторопливо, не мозоля глаз, и пока ещё, на сегодняшний день, никто в деревне не изумился, не воскликнул: «На-ко что вышло!» – так, чтобы все погореловцы оглянулись и покачали головами. Для всех это даже и не история, а просто-напросто вот как: кто-то что-то видел, кто-то что-то слышал, и сначала, мол, было это, потом это, а когда было то, что было сначала, когда было то, что было потом, и когда, наконец, было самое последнее «потом» – никто из погореловцев не ведает, потому что от одной нити полотна заметно не прибавляется.

Да и трудно разобраться, с чего всё началось: с того ли, что одинокая и придурошная бабёнка-замарашка вдруг забеременела и родила; с того ли, что народившийся мальчонка, Ванюшка, едва он стал подрастать, уж очень стал походить на кого-то из местных; с того ли, что у него в школе обнаружилось плохое зрение и матке-недотёпе подсказали купить сынишке очки; или же с того, что, как Ванюшка очки надел, стал вылитый председатель местного сельпо.

Словом, долго выбраживало, да густо заварилось: с какой-то с Дунькой со Терёхиной, с этим Поло́халом-то, как её, непутёвую, кликали за болтливый и глупый язык, сам Иван Назарович спутался! И глаза ему опускать – не спрятать, как не убрать, не спрятать Ванюшку ни из деревни, ни из школы, ни со света белого. Привередлива же судьба: Дуньке-Полохалу, нечистоплотной, взбалмошной, никудышной, на которую ни один пьянчужка не позарился и у которой вся жизнь состояла в мытье полов в клубе да в дурацкой непоседливой беготне по деревне, – этой судьба подарила сына, невзначай дала смысл и радость всей жизни; Ивану Назаровичу, всеми уважаемому в округе человеку, председателю – а не просто так! – сельпо, – этому навесила тяжкий крест порока, подтверждённого ухмылками односельчан, упрёками жены и, главное, самою жизнью белобрысого очкастого сорванца. Да, видно, чересчур круто обошлась судьба, коли с нею не согласились погореловцы. С Полохалом дело ясное: всё была, придурошная, одна, как травинка, да и та сорная, – а тут сын, радёхонька, чего говорить. А вот Ивану-то Назаровичу каково! Разве не тошно ему бывает, когда он, важный, степенный, в дорогих пальто и шляпе, в больших строгих очках, вышагивает на виду у всей деревни – и вот навстречу ему семенит сопливый мальчишка с полевой, через плечо, сумкой, шлёпающей по заднице, и тоже, как Иван Назарович, светловолосый, и тоже круглолицый, и тоже – что главное – в очках, бежит навстречу и кричит, приученный школой здороваться с каждым взрослым, кричит радостно: «Здра-авствуйте!», на что Иван Назарович, как спохватившись, как бы только что мальчишку заметив, отвечает принуждённо хладнокровно: «Э-э… Добрый день». И жалко тогда бывает погореловцам Ивана Назаровича, и невольно припоминаются им тогда те частые случаи, когда он возвращается с охоты с развесёлой и богатой, на нескольких машинах, компанией, в которой всё нездешние, всё незнакомые, но такие же, как он, солидные и важные мужчины; или припоминается, когда его, Ивана Назаровича, видели случайно с девицей, тоже незнакомой, тоже, видно, приезжей, – и жутко тогда делается погореловцам от этой неведомой им полутёмной, полудикой жизни, жертвой которой Иван Назарович стал. Затеяла судьба игру без промашки: не родись Ванюшка похожим на Ивана Назаровича – не сделалось бы тайное явным, даже и не стали бы погореловцы гадать, кто Ванюшке отец: мало ли женщин рождает для себя одной. Но ещё усугубила положение и сама Полохало, несуразная баба, – назвала ребёнка Иваном.

И лишь к одному человеку из этих, связанных судьбой, трёх были добры погореловцы безоглядно – к Ванюшке: кто родился – разве он не прав! И даже как-то особенно были рады ему: ведь по какому случайному случаю явился он на свет… Ванюшка точно бы и сам понимал это: был он резв и весел. Да и что ему было за дело до всего и до всех. И верно: человек только ещё родится, а уж имеет мать, дом и деревню – родину, то место на земле – единственное, – которое он никогда не спутает ни с каким другим местом.

Напрасно предрекали погореловцы Ванюшке голозадое и впроголодь житьё. Хоть Полохало и не знает, для чего люди в зеркало заглядывают, хоть и забывает она подтягивать чулки, сползающие ниже коленей, хоть она и бегает и в клуб на полы, и в магазин за хлебом в одном и том же халате уборщицы, но Ванюшка у неё – бел-белёшенек. Не знали, выходит, односельчане всех изъянов Полохала: при деньгах – а замарашка. Но нет худа без добра: у Ванюшки и костюмчик, и ботинок не одна пара, и даже – на зависть одноклассникам – ручка с закрытым пером. И такой он ухоженный, подтянутый, да ещё и в очках, что поглядишь на него – и невольно подумается: не кого ли это из местного начальства сынок? А ведь так говорили: «Это Ванюшка по породе таков». И раз уж так говорили взрослые, то чего от мальчишек-подростков ждать!..

Прикинула, видно, судьба, что пора и Ванюшку втягивать в затеянный ею круговорот, дошёл, мол, черёд и до него. Учился Ванька уже в шестом классе, и было это для него, как и для сверстников его, волнующее, словно преддорожное, время, когда снятся нежно-удивительные сны и когда синяки под глазами молвят не только о мести за отказ подшпаргалить, но и о той волнующей, злой и чистой, зависти, которая ещё не названа ревностью. Именно в это самое время кто-то из приятелей и обозвал Ваньку Иваном Назаровичем. И узнал Ванька дрогнувшей душой то, о чём раньше и не думал и о чём, как оказалось, знают все. Видно, беспечально ему было возле матки Полохала, если только теперь, так неожиданно, он ощутил холодную пустоту в одной руке: все-то сверстники шли по жизни, держась обеими руками: за мать, за отца, – и стал Ванька искать и для другой своей руки тепла.

Вот и стал Иван Назарович с некоторых пор чувствовать на себе затаённый и щекочущий взгляд, и всё чаще и чаще попадался ему на дороге долговязый белобрысый очкарик, который говорил своё дурацкое «Здра-авствуте!» почему-то теперь издалека, а потом останавливался ожидающе и с недоумением смотрел на проходившего мимо – в эту минуту особенно торопливого – председателя сельпо; и всё труднее и труднее становилось Ивану Назаровичу придавать своему голосу степенность и важность, когда он выдавливал из себя: «Э-э… Добрый день». И без того тяжко было жить председателю сельпо в одной деревне с человеком, в котором он узнавал себя – мальчишку, а теперь стало невыносимо. Раньше Иван Назарович делал вид, что у него в жизни нет ничего такого, из-за чего бы ему волноваться, – и вот сделался его грех его же собственной тенью. Стал он бояться, как бы односельчане не подумали, что неспроста часто встречаются на дороге двое людей – мужчина и мальчуган, неспроста что-то бормочут друг другу – уж не договариваются ли о чём?.. И не вытерпел Иван Назарович этого своего подозрения, не сумел соблюсти себя до конца: сама рванулась его рука к белобрысой голове, схватила оттопыренное ухо, крутнула его так, что оно чуть не осталось в костистом кулаке, и простонал Иван Назарович, болезненно оскалившись: «Чего-о, чего-о тебе надо?..» А потом он пошёл своей дорогой, досадуя на себя за несдержанность, и нетерпеливо вытер руку носовым платком.

Был этот платок клетчатым, в голубую и розовую полоску – хорошо запомнил это Ванька, как хорошо запомнил он этот день, потому что за тем днём пошли совсем другие дни и совсем другая жизнь… Скрипнул Ванька зубами, перемогая боль и брезгуя ладошкой охладить горячее ухо, которого коснулась беспощадная чужая рука, – и вдруг встали перед его глазами те случаи, когда его мать и этот человек с чужой рукой встречаются на улице, как минуют друг друга, словно незнакомые, будто между ними не было и не могло быть ничего, будто – значит – не было и не могло быть его, Ваньки, будто – значит – он, Ванька, просто-напросто «ничего», пустое место. И была эта мысль для Ваньки куда больнее костистого кулака. Пришёл он в тот день домой и всё смотрел и смотрел на себя в зеркало, чтобы убедиться: нет, он не пустое место, он на самом деле есть!..

И такие другие пошли после этого дни, что подал Ванька и вторую свою руку матери: перестал он капризничать и понукать ею, перестал спрашивать с неё модные брюки-дудочки, а стал уговаривать её, чтобы она не ходила по деревне в поношенном халате, а купила бы себе пальто. И Полохало, во всём привыкшая угождать сыну, купила-таки пальто – купила ему, Ваньке: о себе она думать не умела.

Ещё что сделал Ванька – это выкинул в пруд свои очки, а в школе сказал, что разбил. Но без очков он не мог ни читать, ни писать, и снова пришлось учителям подсказывать Полохалу, чтобы она купила сыну новые очки. Стоили, как оказалось, очки денег – и не стал Ванька новых очков топить.

Ивану же Назаровичу с того памятного дня стало жить куда легче: не попадался больше ему на дороге белобрысый очкарик. Правда, спилил кто-то ночью у него в саду самую большую яблоню и скосил кто-то ботву на ещё молодой картошке, но Иван Назарович уверил сострадателей-соседей, что это дело рук заводских, работающих в колхозе, и грозился им этого не спустить. А в душе он радовался, догадываясь, что эти пустяковые неприятности даны ему в обмен на другую одну – гораздо бо́льшую.

Но рос и мужал Ванька – и всё неотразимее становилось сходство двух чужих людей в Погорелове. И уж путали их погореловцы. Как, например, лучше сказать: Ванька поправляет очки, как Иван Назарович, или, наоборот, Иван Назарович поправляет очки, как Ванька?.. Простили Ваньке его похожесть на председателя сельпо лишь дружки-приятели, но горько обошлось ему это прощение: приятели ведь сказали, что ничего зазорного в этой похожести нет, что люди все грешны и что весь свет стоит на этом; горько было ему сознавать, что он, Ванька, – ходячее доказательство греховности жизни. И не было ему легче оттого, что приятели зовут его Иваном Назаровичем без желания обидеть: не хотел и не мог он принять этой простоты. И вот не стало у него приятелей. И всё-таки не чувствовал себя Ванька в деревне одиноким: грело его перворадостное чувство, грели его и синяки, полученные в драках (перед которыми он успевал-таки снимать очки) из-за одной лукавой одноклассницы. Но на выпускном вечере после окончания восьмилетки эта девушка сказала ему: «Не буду с тобой танцевать, а то получится ещё один Иван!» И поэтому он не пошёл в девятый класс – уехал куда-то. А куда можно уехать из деревни, как в город.

Судьба Ваньки, теперь уж, вернее, Вани, погореловцами была предрешена наперёд, опять молчаливо, необтолкованно, ибо чего и толковать о человеке, который, словно ком земли от подмытого берега, оторвался, отпал от родного дома, от деревни и которого понесёт теперь, как и тот ком земли по реке, по жизни, понесёт туда, где город, завод и армия и потом снова – город и завод. Ведь в мире – как в море. Да и какой ещё путь Ване, у которого и мать стыдоба-дурочка, и ни друзей в деревне, ни зазнобы, а одна только холодная нелюдимая сила, которая, вернее всего, и оттолкнула его от берега.

Что ж, плыви себе, Ваня Терёхин, куда кривая вынесет, шли непутёвой матке письма с неведомыми адресами на конвертах, с номерами частей войсковых, посылай фанерные ящики-посылки, рисуй корявым, в погореловской школе усвоенным почерком переводы. То-то будет, о чём погадать почтальонше, которая и на свет письмо посмотрит, и в пальцах помнёт, то-то будет хлопот любознательным бабёнкам на почте, которые твою посылку и покувыркают, и потрясут, то-то будет разговоров всей деревне от твоих переводов. И лишь одна забота останется: куда расходует бестолковая Полохало столько добра?

Но всё-таки не это больше всего удивляло погореловцев: ведь Ваня совсем от берега не отбился. Не только письма и посылки шли в деревню – он и сам приезжал. То он в шапке дорогой, мохнатой, то, однажды, в шинели, то в куртке с молнией, каких в сельповский магазин и не заваживали. Приедет – сойдёт с автобуса не на остановке, а у самого дома: то ли не хочет глаза мозолить, то ли не терпится ему. Только приехал – и вот уж на крыше латает дыры или чистит трубу или дрова пилой двуручной пилит; и огород поправляет, и гряды копает, и мостик через канаву налаживает.

А по деревне он не ходит, нет, даже и в магазин; курево, видно, с собой привозит. Если и отойдёт от дома, то разве до колодца, что через два двора, а если куда дальше – так это уж за грибами, в лес. Так помелькает Ваня у родного дома два-три дня – и опять его не видно полгода или год. И редко, редко кто успеет с ним словом-другим перемолвиться, да и то не много Ваня наговорит: живу, дескать, как живётся – и всё. Судя по тому, что одет опрятно и дорого, понимай, что жизнь ведёт правильную, трезвую; по тому, что кольцо на руке, понимай, что женат; а по тому, что письма от него бывают непрозрачные, тугие, догадывайся, что у него и дети есть, потому что кого же ещё фотографировать семейному, как не детей.

Много и к Полохалу было теперь любопытства. Раньше, когда она жила одна или когда ещё Ванюшка под стол пешком ходил, бывали у неё в доме соседки, сиживали у голого, без клеёнки, стола, слушали трепотню Полохала, головами качали, озирая пустые стены, нюхали нежилой дух. А как стал подрастать Ванька – всех отшила Полохало. Была дурой трепливой – стала дурой неразговорчивой. Никого теперь не пускала ни в дом свой, ни в душу свою. И всё хирела и хирела. С чего бы?.. И всегда-то была худа как доска, а тут и вовсе словно выжатая стала. Дивились люди: куда у неё пропадают деньги-добро, которые шлёт-привозит сын? И дурить стала по-иному, беспокоя людей: бегает по деревне ночью. Стучится, стращает хозяев: «Здря вы деньги на книжку кладёте – вдруг да сберкасса сгорит!» Тут-то и смекали люди, что дурь губит дурочку: голодом Полохало себя морит.

И вот однажды и день, и другой, и третий не видно её. Всем и ни к чему, да спасибо старушкам делать нечего, как только на лавочках балаболить, они-то первые и спохватились. Стали к Полохалу стучаться, не достучались, сняли двери с петель – а она мёртвая. Надо бы сына вызвать, а как? Хорошо, нашли пачку писем от него, по адресу на конверте отбили ему телеграмму. Заодно и подивились люди, сколько у Полохала «именья» преет без дела. А уж чулок с деньгами – который, конечно, должен быть – оставили искать сыну. Тот не сразу приехал из своего далека, мать к тому времени была уже на кладбище. Ваня сделал оградку на могиле, заколотил досками окна в доме – и уехал.

Старый домишко, в два окна по переду, остался ветшать. И с радостью, с радостью видел Иван свет-Назарович заколоченные окна. Так же наглухо, думал он, заколочено было теперь всё то неприятное, причиной чему был высокий, стройный человек в очках, который в последний приезд был вылитый Иван Назарович в пору возмужалых, сильных лет.

Правда, спал ли Иван Назарович спокойно или же всё-таки по ночам подушка под ним крутилась – этого никто не знает, были у погореловцев и сомнения на этот счёт. Речь к тому, что чья-то злая рука про всеми уважаемого председателя сельпо написала в город, и не куда-нибудь, а в «органы». Иван Назарович на это лишь посмеялся и даже не упустил случая намекнуть, что на охоту он ездит с людьми непростыми и что у него в райсуде товарищи-друзья. Так это или не так, но однажды приехали в Погорелово два человека, «обэхэсники» – сказали про них. Были они люди молчаливые и, когда шли к сельповской конторе, смотрели по сторонам добродушно и снисходительно, будто хотели сказать: «Ну и что из этого?..» Именно эти-то слова они и сказали Ивану Назаровичу, когда он заикнулся о своих знакомствах. И потом были два канительных месяца: Иван Назарович зачастил в город, точно работал там, правда, ездил туда без радости. Отделался он, хорошо, товарищеским судом, но, плохо, с председателей его всё-таки сняли. Да верно говорят: никогда не знаешь, где потеряешь, а где найдёшь. Ивана Назаровича некоторое время не было видно, а потом он вдруг стал кладовщиком колхозного склада. Так что солидности в его осанке два приезжих молчуна немного поубавили. Да и чудно́ перечить уважаемому человеку. Есть дела и почуднее.

Подкатил однажды к заброшенному домишке грузовик с городским номером, а в грузовике был типовой намогильный памятник. Вышел из кабины Иван Терёхин, зашёл в дом, а потом поехал на кладбище, поставил памятник на могилу матери. И уехал. «Ну, теперь уж навсегда», – сказали погореловцы. Да ошиблись: опять и опять приезжал Иван в домишко. Сделал даже ставни на окна и нет-нет да и открывал старому дому глаза. Пусть и редко.

И опять не виделось конца непокою Ивана Назаровича, опять подушка под ним крутилась: за сельповские грехи он ответил – за давний ночной грех ответа всё ждал. И опять не виделось конца молчаливой истории.

Но завиднелся однажды и конец: сгорел – для одного святой, для другого проклятый – домишко, сгорел дотла. Видно, на роду было написано Погорелову, чтобы в два-три года хоть один дом в деревне сгорал, как и в соседних деревнях, носящих бедственные имена: Огарково, Пепелище, Дымовское… Сгорел домишко не потому, конечно, что в этот час на колхозной пожарной машине уехали на рыбалку: эту машину погореловцы никогда и не видели в деле, она просто-напросто по штату была, что ли, положена, – а потому сгорел, что стояла жара ветреная и возле безлюдного дома мальчишки баловались самодельными пугачами-поджигами. Они-то и подпалили. Что поделаешь: постучали в рельсу, висевшую посреди деревни, побегали с вёдрами вокруг горящего дома, потаскали за уши мальчишек-виновников да посудачили, глядя на огонь, о том, что будет, когда приедет Иван.

А тот приехал зимой. Приехал, сошёл с автобуса – а перед ним сугроб, среди сугроба – печь без трубы да обгорелый столб огорода. Иван постоял на дороге, а потом махнул тому же автобусу, на котором приехал и который только что развернулся на этой конечной, погореловской, остановке…

Прошло ещё полгода. Поросла иван-чаем, крапивой и лопухами груда головней. Да и как же иначе, чему же ещё расти на погорелом месте? Тут всё обычно. Но вот для чего, непонятно, для чего стоит у страшной кучи Иван Терёхин? Или он глазам своим не поверил, когда приезжал зимой?.. Идут по дороге школьники и прилежно кричат ему: «Здра-авствуйте, Иван Назарович!» А им не отвечают. Школьники удивились этому, так как привыкли слышать в ответ от всеми уважаемого седого пенсионера: «Э-э… Добрый день». И ещё больше удивились, даже напугались, когда повернулся к ним Иван Назарович – а совсем он молодой! И побежали школьники прочь без оглядки… И это был последний раз, когда Ивана – как его по отчеству-то? – Терёхина видели в деревне. Да и как ему, настырному, раньше было непонятно, что не должно быть в Погорелове сразу двух одинаковых Иванов, да ещё и в очках.

Идёт год за годом. Но молчаливая история ткётся и до сих пор. Потому что до сих пор, правда, очень и очень редко, доярка, спешащая ранней ранью на ферму, или заблудившаяся в ночи пара сталкиваются в предутреннем полумраке с человеком, бредущим за деревней по пыльной тёплой дороге или по росистому лугу, и тогда неожиданно понимается им, что быть в Погорелове, даже в окрестностях его, хотя бы одну летнюю ночь в году, и притом тайно, – значит, постоянно жить здесь, а не бывать в Погорелове пусть и годами – значит, лишь на время отлучаться. И поэтому встречной доярке и одинокой паре сделается вдруг тревожно и радостно от предутренней полевой стыни, которую они ощутят как бы впервые в жизни, от матового зыбкого тумана, сквозь который только ещё начинает просачиваться знакомый и дорогой рассвет.

У Алексея Платоновича Шибаева была болезнь желудка, такая болезнь – что и вымолвить страшно. Он четыре месяца лежал в городской больнице. Выписали.

Когда он сошёл с автобуса у магазина сельпо, каждый встречный бодро спрашивал: «Ну. Как дела?» – и ожидал от него, как и от всякого, кто выписывается из больницы, обычного ответа: вот, мол, выписался, но Платоныч отвечал: «Да выписали домой!..» И заговорившему с ним становилось не по себе от слова «домой».

В магазине Платоныч купил папирос и бутылку красного вина. Пошёл в свою деревню, что километрах в пяти от шоссе, и чутко оглядывался по сторонам, словно прислушивался к чему-то. Зима была уже на исходе, дело шло к марту, а когда он ложился в больницу, снег ещё и не выпадал, поэтому сейчас ему отрадно было видеть чистую белую, теперь, к вечеру, начавшую уже синеть, снежную равнину, тёмную лесную полосу, сверху ершистую, снизу словно обрезанную ровной снеговой гранью, весело было слышать скрип снега под ногой.

Вот завиднелась Шибаевка – и Платоныч остановился. Густые и совершенно белые, наклонённые столбы дыма высились над деревней; занесённых снегом крыш не было видно, точно их и вовсе не было, чернели лишь стены и огороды. Предвечерняя синь оседала на деревню, кое-где уже блестели тёплые огоньки. И Платоныч часто задышал… Ему вдруг ясно подумалось: ничего, ничего больше и не надо в жизни – только бы видеть это… И он слабо осел на дорогу… На людях эта ясная мысль не приходила, но он предчувствовал, что ему не избежать её: готовясь именно к ней-то, он запасся куревом и вином. И заторопился открывать бутылку. Отпил из горлышка, и ещё, и ещё, но всё не пьянел – только зябнул…

Когда ему сказали, что выписывают «домой», он всё-таки, обрадовался, потому что больница ему порядком надоела, в излечение ни он сам, ни врачи – никто теперь не верил, и он не раз подумывал: «Лучше уж под кустом, чем в этой проклятой палате…» Ведь если выписаться, то впереди будет ещё много всего: будет ещё встреча с зимней улицей, прогулка по шумному городу до автовокзала, толкотня в очереди за билетом, потом дорога домой, будет ещё ожидание того, как он сойдёт на остановке около магазина, как будет раскланиваться со всеми, как пойдёт в Шибаевку к своему дому, к жене… И вот теперь – так скоро! – всё это было уже позади. Оставалось лишь пройти полкилометра, постучаться в окно, похлебать чего-нибудь, потом забраться на печь – и не знать, встанешь ли…

Уже темнело. В доме, в прихожей, горел свет, и ярко-оранжевый половик лежал под окном на тёмно-синем снегу. Платоныч постучался в окно. По занавеске скользнула тень, послышались глухие шаги, ласково звякнула задвижка в коридоре, заскрипели промороженные ступеньки крыльца.

– Кто ещё там? – близко раздался голос жены.

– Анна… – отозвался Платоныч.

– Лёша?..

– Да…

Брякнул крючок, дверь распахнулась – и Анна с Платонычем минуту смотрели друг на друга в потёмках, словно не узнавая или не веря, что она – это она, а он – это он. Вдруг Анна заторопилась в дом, будто оттуда её позвали, а Платоныч стал сосредоточенно обметать веником валенки.

И вот вошёл, снял шапку.

Анна стояла спиной к нему и мыла посуду.

– Здравствуй, – сказал Платоныч.

– Здравствуй, – недовольно буркнула Анна.

Платоныч всё стоял. Анна медленно оглянулась на него, вытаращив глаза.

– Ну и чего?..

– Вот видишь… Выписался… – начал было Платоныч, но тут их глаза встретились, и он не смог выговорить слово «домой». Анна бросила тарелку в блюдо, словно обожглась ею, и пошла, строгая, в спальню; там скрипнула кровать и послышались заглушённые подушкой: «Ох-хо-хо-о… о-ох…» Платонычу от этого стало легче – ему показались почему-то смешными эти звуки, и он улыбнулся: вот, мол, сколько всего из-за меня одного!.. Стал раздеваться.

Из спальни Анна вышла спокойная, будто ходила туда по делу; не глянув на мужа, опять принялась за посуду. Платоныч подсел к столу, закурил. Он выставил бутылку, начатую в дороге, но не стал допивать её: впереди ещё ночь, а покуда и так терпимо. Анна подала ему ужинать, стала резать чёрствый хлеб – видно, в магазин сегодня не ходила.

– Хлеба-то я и забыл купить, – сказал Платоныч, чтобы хоть что-то сказать, но тут же пожалел, что так сказал: получалось, он оправдывается перед женой, чего раньше не бывало, – вина ведь купить не забыл!.. Анна опять построжела, покрутила головой. И перемогла себя, не ушла в спальню.

Говорить, выходило, было не о чем, но и молчать было не в силу тяжело, и Платоныч стал есть, хотя ему не хотелось. Анна же суетилась на кухне – безо всякого спешного дела.

Поужинав, Платоныч заторопился спать.

– Устал я… с дороги… – сказал он и закряхтел от злости: опять оправдывается!..

Анна стала прибирать для него на печи.

Платоныч и на самом деле был такой усталый, что сразу крепко заснул.

А на следующий день Платоныч пережил то, что было с ним только раз в жизни, да и то в ясно-холодном отроческом сне, где он – самый сильный и быстрый среди однолеток – убегал от какой-то страшной силы, от которой убежать не мог и знал, что не убежит.

Утром Анна заторопилась в магазин, и Платоныч наказал ей купить вина. Она промолчала согласно. И Платоныча это взбесило. Он чуть не бегом подскочил к двери и распахнул её:

– Иди!.. Бери ящик вина – не меньше!

Анна, горестно склонившись, прошла мимо него, а потом что-то неслышно делала на крыльце.

А Платонычу, как и вчера на дороге, стало опять невмоготу, и он допил початую бутылку. Уступка жены была больна ему: ведь раньше она без крепкого разговора вино по его просьбе не покупала. А теперь не отказала, и это ему было горше всего. Только лежи или сиди – и жди…

Часа через два с Анной пришёл сосед Николай и принёс едкий запах солярки; на улице гудел его трактор.

– Здорово, Платоныч! – закричал он с порога, радостно улыбаясь. – Сколько лет, сколько зим!.. Тётка Анна говорит, эт самое, хозяин, мол, приехал. Дай, думаю, эт самое, навещу. – И Николай, широко размахнувшись, подал холодную, с улицы, руку.

Платоныч сначала смотрел на соседа растерянно: он ещё не чувствовал, хорошо или плохо, что тот пришёл. Понял, конечно, что Николай сам навязался, увидев Анну, идущую из магазина. Он, Николай, был человеком донельзя наивным, по молодости лет слыл в деревне «придурком». И вот Платонычу стало чуть легче: он видел хоть и глупое, зато искреннее лицо.

Сели обедать втроём. Анна выставила бутылку вина – и Николай, хлопнув по коленям, делано изумился:

– Вот это да-а!

Он весело чокнулся с Платонычем и – ничего не сказав – выпил залпом, стал закусывать.

Платоныч пытливо следил за ним – и свой стакан поставил. Он знал повадки соседа, и сейчас его насторожило то, что Николай выпил, ничего не сказав. Значит, ему всё уже известно. И тяжесть вернулась к Платонычу. Он зло заиграл желваками.

Николай же, только мельком глянув на поставленный стакан Платоныча, заговорил весело:

– А я вчера чё? Хватился, смекаю, где моя-то ведьма бутылку спрятала? Полез, эт самое, на печь – а бутылка-то в валенке…

– А помнишь, Коля?.. – вдруг перебил его Платоныч. – Помнишь, как ты отвязал моего телёнка от огорода? Тебе не понравилось, что он топчет за двором твою траву. Нет бы сказать мне, мол, дядька Лёша, убери скотину. Так не-ет. Ты его отвязал втихомолку. А я его потом еле нашёл в лесу. Верёвка запуталась за дерево, и телёнок чуть не удушился. Помнишь такое?..

Николай выпрямился удивлённо и посмотрел на Анну, призывая её себе на помощь, но она и сама смотрела на мужа во все глаза.

– Ты чё, Алексей Платоныч! – возмутился Николай. – Я ведь хотел тогда, эт самое, перевязать телёнка, эт самое, а он у меня и вырвись…

– Перевязать?

– Ну да!

– Ладно, – сказал Платоныч, – пусть так… А помнишь, Коля?.. Помнишь, как ты той весной прокопал канаву из своего огорода в мой? Нет бы прокопал в сторону, к кустам. Так тебе это далеко показалось. Пусть, дескать, идёт вода к соседу. Всё равно, мол, ему свою-то надо выпускать. Помнишь?

Николай вскочил.

– Знаешь, эт самое, я тебе, дядя Лёша, эт самое, что скажу!.. Ты вот, говоришь, эт самое, выписался… А я-то тут при чём? А?.. Я-то при чём?

Платоныч дикими глазами посмотрел на Николая и вдруг широко улыбнулся:

– Ладно. Садись. – Ему понравилось, что тот сказал правду.

– Нет уж! Во! – Николай провёл ладонью по горлу.

Когда он ушёл, Анна и Платоныч долго молчали.

– Лёша, – заговорила Анна, глядя в пол. – А может, и ничего… А?.. Это я про больницу-то… Вон ведь как бывает. Человека и посадят ни за что. А потом разберутся – и невиноватый он. А?.. Может, и в больнице так же ошиблись?

– Зря врачам деньги платят! – вскочив, закричал Платоныч, так что Анна даже загородилась рукой. – Так, что ль?..

И Платоныч задиристо смотрел на жену. Анна редко заговаривала первая, а если так случалось, то в ссоре не поддавалась мужу. Но сейчас она сидела склонившись и молчала, молчала…

– А-а! – радостно крикнул Платоныч. – Дожидаешься?.. Дождёшься – не горюй!.. Во-от, вот видишь – ложусь!

И Платоныч полез на печь.

В ту ночь он долго не мог заснуть. Он и сам не ждал от себя такой злости к жене и к Николаю. Но ведь не ждал он и того, что они оба, словно сговорившись, во всём будут ему уступать и, значит, в каждом их слове будет сквозить уверенность в том, чего ему в скором времени не миновать… Но он и понимал, что начинает срываться, капризничает, как малый ребёнок, – и за это он злился на себя самого.

И он поплакал в ту ночь…

«Тяжко, тя-ажко… Вот оно, выходит, как бывает-то… Вот как оно меня прижало… Да-а… На фронте-то ведь легче было, ой легче!.. Там хоть знаешь, за что… А тут… Вот бы проснуться завтра – а ничего этого и нету. А?.. Куда-а! Не увернёшься из-под этих вил. Хоть бы научил меня кто, что делать-то, а?.. Ведь не знаю, за что и схватиться: то ли табак зобать, то ли краснуху тянуть, то ли с женой лаяться… Вот лежи пластом – и раз… Лежи… Ой, лежать-то и не надо бы. А как надо? Как надо, а?..»

Они с Анной всю жизнь проработали в колхозе и лишь второй год были не у дел: Анна вышла на пенсию, а он попал на инвалидность. Но даже и тогда, когда ему можно было уже не работать, он всё равно работал сторожем на ферме. Теперь это место было занято. Да и не взяли бы немощного. И впереди, значит, ничего больше нет. Дела все приделаны: дети выращены, на свадьбах у них в далёких и не в далёких городах отплясано, с внуками, пусть и не досыта, поиграно, и даже дрова заготовлены с расчётом на две зимы – это на случай, если из больницы не придётся возвращаться своим ходом…

– Анна?.. – вполголоса позвал Платоныч.

– Чего? – сразу откликнулась в спальне жена.

– Завтра вот что. Завтра я сам пойду в магазин. Сам!

Анна промолчала. И в этом молчании он услышал прощение своему давешнему крику… Нет, даже не так: услышал, что жена и вовсе-то на него не в обиде. И на душе стало уютно. Главное же – на завтра дело нашлось. И он уснул.

Поутру сильно вьюжило: злость зимы выходила снегом. Ветер был восточный, но Платоныч шёл упрямо: впереди была дорога туда и обратно, был магазин, знакомые, с которыми он наговорится досыта, а может быть, попадёт к кому-нибудь в гости.

Но у магазина – в такую непогоду – не было никого. И в магазине никого, кроме молодой продавщицы, мало ему знакомой. Платоныч купил, что ему наказала жена, купил и вина – это на случай, если кто-нибудь всё-таки встретится, чтобы угостить. Вышел на улицу. Пусто. Метель… Лишь запорошённая собака стояла у крыльца, склонив голову, исподлобья смотрела на него, не уходила, соображая, видимо, что если человек стоит на таком ветру, а рядом других людей нет, то это значит – он стоит для неё, для собаки. Платоныч замахнулся:

– У, стерва! Одна жратва у тебя на уме!

Он сошёл с крыльца, огляделся, подумал – и пошагал вдоль деревни. Стыдно было ему искать компанию, он даже не знал, что скажет, если спросят, куда идёт в сторону от дома, – но что делать?.. Из-за метели было так темно, что в некоторых домах даже сейчас, днём, горел свет. Платоныч присматривался к этим окнам и, если там замечал движение, останавливался и ждал, не выйдет ли кто.

– Алексей Платонович!.. – услышал вдруг он.

Платоныч закрутился на месте, не видя в кутерьме снега, откуда и кто его окликнул.

– Здесь, здесь!

Он наконец увидел заснеженную фигуру возле колодца и поспешил туда. Это была учительница-пенсионерка Екатерина Сергеевна. Она только что вычерпнула воды, а теперь поставила ведро на снег.

– Здравствуйте, Екатерина Сергеевна.

– Здра-авствуйте, Алексей Платонович!.. Смотрю я и не пойму, Алексей Платонович идёт или не Алексей Платонович. По походке – вроде как он. Хорошо, окликнула…

– Да вот…

– Ну, как у вас там Таня, дочка поживает как? Пишет?

– Бывает… То есть пишет, пишет!

– Это хорошо. Хорошо, что не забывает. А Вася как? Я слышала, он уже майор. А пишет? Собирается ли приехать?

– Может, и…

– Это хорошо, хорошо. Писать ему будете – от меня привет. И Тане привет. Вот и будет хорошо.

«Знает она или не знает?» – подумал Платоныч.

– Ну а жёнушка Аннушка поживает как?

– Чё ей!..

– Ну и хорошо. А вы, Алексей Платонович, я вижу, из магазина?

– Да вот…

– Что в такую метель? Завтра бы сходили.

«Знает…» – понял Платоныч.

– Как вы-то поживаете, Екатерина Сергеевна? – спросил он.

– Ой, у меня всё хорошо. Да. Спасибо. Какие у меня дела: воды ведро принести, дров охапку. Ну и в магазин, так это не каждый день. Но я не скучаю, не подумайте, нет. Вчера ходила в лесничество, дров выписывала. До вчерашнего – в школу. Не забывают меня, приглашают… А у Тани детки пошли уже в школу?.. Это хорошо, хорошо.

«Знает, всё знает, – подумал Платоныч. – А легко с нею… Легко!»

– Сколько кубов-то? – спросил он.

– Вы о дровах? Десять кубометров выписала. Да.

Платоныч взял ведро и понёс к крыльцу, поставил на порог.

– Пойду я… покуда… – заторопился он.

– Ну, счастливо вам, Алексей Платонович, счастливо.

– Домой я… До свидания!

– Домой, домой! До свидания.

Платоныч чуть не бежал. Ветер в спину помогал ему, радостная мысль подгоняла его, и он сейчас же готов был взяться за то, что надумал. Но когда пришёл к дому, то устало сел на крыльце. Теперь надо было до завтра ждать.

Поначалу он ничего не хотел говорить жене, но радость просилась наружу.

– С утра в лес уйду, – сказал он.

– Чего там? – Анна остановилась посреди кухни.

– По дрова, знамо!

– Куда их?.. – И Анна двинулась с места. – И так весь проулок загорожен.

– Да не нам, не нам! – закричал Платоныч.

Анна опять стала.

– Всё бы тебе да тебе!

– Чего орёшь-то?.. – равнодушно сказала она.

Платоныч помолчал, борясь с собой, потом сказал спокойно:

– Екатерине Сергеевне дрова – вот кому.

– Подрядила она, что ли?

– Нет. Не подрядила. Помянула только. Мол, десять кубов выписала. Вот ты и подумай: кто ей будет пилить? Нанимать придётся. Да расплачиваться где пятёркой, где чекушкой. Да ещё и не все десять выберут. А и выберут – так труху да сучья.

– Тебе-то что за дело? – спросила Анна.

И Платоныч сразу замолчал: опять жена намекнула о болезни. Он уже готов был вспыхнуть, но тут почувствовал, что жена вот-вот уйдёт в спальню, и сказал примирительно:

– Она – помнишь ли ты? – деток наших учила.

Анна, беспомощно прислонясь к углу печки, спросила:

– Сколько же сулит?

Платоныч ответил уклончиво:

– Сначала надо дело сделать.

Сам каждый год заготавливавший дрова, Платоныч знал, где делянка. Он выбрал куст высоких, ровных и без сучков, берёз, утоптал вокруг снег и наладил свою старенькую бензопилу, без которой ему, конечно, было бы не справиться. И так работа для него, выжатого болезнью, намечалась непосильная: не на одну неделю, – но даже и уцелевших сил он не мог рассчитать… И он так прикинул: чтобы в любом случае, даже и без него, люди приехали бы к сделанному – пусть и не ко всему, что надо бы. Если навалить деревьев на все десять кубометров или хоть наполовину, то могло получиться, что не все удастся перепилить на швырок, перетаскать в одно место, и переколоть, и уложить. Поэтому он решил валить по два-три дерева, пилить, стаскивать и сразу колоть. А где будет пилить – он сказал жене.

Вечером Анна заметила:

– Вот до чего заездил себя – уж и не куришь…

Платоныч ответил, как и задумал:

– За делом-то и не до курева.

Но это не была вся правда. Ещё накануне, по дороге из магазина, когда он задыхался, подгоняемый ветром и радостью, он решился не курить и не выпивать. К его удивлению, это удалось ему: у него было теперь дело, и такое, которое бросить нельзя, а курево и вино могли стать помехой.

И через две недели к дому Екатерины Сергеевны были подвезены целые сани колотых дров. Платоныч сразу, будто ему могли помешать, стал разгребать лопатой снег до земли, где быть поленнице, положил на это место две жерди, чтобы потом – ни весной, как затает, ни летом в дождь – поленницу не подмыло и она бы не повалилась. Николай вышел из трактора и принялся разгружать. Выбежала Екатерина Сергеевна, на ходу застёгивая фуфайку, она что-то кричала, но что – не слышно было из-за шума трактора. Когда дрова были разгружены и уложены, Екатерина Сергеевна совала Платонычу деньги, но он не взял. Она стала совать деньги Николаю, а тот, озадачив её, крикнул ей на ухо, что уже получил от неё деньги через Платоныча, и поблагодарил за них, от Николая пахло вином.

Был влажный тихий мартовский вечер. От дороги пахло талым снегом, из-за поля приносило дух оживающего леса. Платоныч добирался домой пешком, ему незачем было теперь спешить: впереди у него было много, много всего. Посмеиваясь, он приговаривал: «Это хорошо, хорошо, да…» Впервые за всё время после больницы его не угнетала мысль, что он не живёт, а доживает. И он улыбался, представляя, как его скоро повезут мимо дома Екатерины Сергеевны, как она выйдет на дорогу, как пойдёт вместе со всеми за медленным грузовиком и как поплачет.

Так оно через месяц и вышло.

– Ба-арыня, барыня, сударыня-барыня!.. А ну давай «Барыню»! Давай, ну… Давай, ну…

Так всегда говорит, вернее, по-петушиному вскрикивает, переиначивая свой голос, Егор Сажин, неожиданно вскрикивая, вылезая из-за стола и выходя на середину комнаты, очищенную для пляски, – и так всегда зачинается тот кавардак на любом застолье, о котором потом долго и охотно вспоминают, рассказывая: «Весело было – куда!.. И Егор, Егор-то со своей «Барыней» – умора!» Голос Егора во время его, так сказать, выступления постороннему может показаться задиристым и даже ехидным (особенно когда он с издёвкой подбивает гармониста: «Давай, ну… давай, ну…»), но это вовсе не так, и все, знающие Егора, распрекрасно понимают, что голос этот совсем не ехидный, а затейный, праздничный, плясовой. Обычный же голос Егора – хриплый, извинительный, неохотно и редко им подаваемый; с таким голосом при веселье, тем более при пляске, людей можно охладить и озадачить, потому-то Егор, дурачась, и меняет его – с помощью, конечно, нескольких стопок перед этим. А меняет Егор не только голос, но и всего самого себя.

– Ба-арыня, ба-ры-ня!.. А ну давай!

Только что он, неказистый, виноватый, щупленький, смиренно сидел за столом, стыдясь потянуться вилкой к недалёкой от него тарелке с любимой закуской – солёными грибами, сидел никем не замечаемый, кроме, по правую руку, жены, то и дело толкающей его локтем и расплёскивающей водку из поднятой стопки, и ещё кроме, по левую руку, соседа по застолью, который под видом ухаживания за стеснительным Егором усердно подливал в его стопку, а заодно и в свою. Но вот самая компанейская бабёнка зычно повела «Златые горы», вот кто-то сразу спохватился – и вмиг все обернулись в одну сторону, словно встречая долгожданного запоздалого гостя, и вот – конечно же! – добыт из-под кровати баян, вот баянист будоражаще громко взял первый аккорд «русского» – и сразу же разбежались стулья по углам, вот мужчины, ещё чуть хмельные, поневоле стали вставать, доставая папиросы то ли из охоты, то ли от смущения, а женщины, вскакивая тотчас, этого только и ждавшие, заодёргивали платья, ободряя себя смехом, привычно образовали подвижный живой круг, при этом каждая секунду-другую выжидая, чтобы кто-то начал первой, а она бы тут же и вступила, и вот сорвалась с места одна, самая резвая, та, что первой затянула песню, за ней другая, третья, вот завертелись на месте, задевая друг дружку разведёнными руками, деревянно заподпрыгивали, дробя пол, толкаясь плечами, вот вырвалось из лужёной глотки начало частушки, от которой мурашки радостного волнения побежали у всех по спинам, вслед за этим и конец частушки, спетый ещё пронзительней, всегда неожиданный и часто такой, что один одобрительно захохочет, другие всплеснут руками, третьи приложат ладони к щекам, стыдясь смелости певуньи, а та невозмутимо и лукаво подожмёт губы, словно не она только что спела, и баянист, дожидаясь следующей частушки, ещё отчаяннее рванёт меха, – и вот тут-то, вот тут-то и заёрзает на стуле Егор; ещё частушка, другая, один голос, другой – и вот вскочит он с места, врываясь в очередную частушку своим нарочитым, пронзительным, петушиным голосом:

– А ну давай «Барыню»!.. Давай, ну!..

В первое мгновение все удивились его смелости и вообще дерзости перебивать других, но тут же вспомнили, что всегда-то так с ним бывало, и сразу ахнули, захохотали, засуматошились, давая ему дорогу, и баянист, жадный до игры, свёл, перебирая клавиши, меха, – и тут же призывно-громко плеснул первый, под выход плясуну, аккорд. Егор стоит посреди комнаты – и он в центре всеобщего, возбуждённого им, интереса. Лысая голова его закинута назад, глаза пьяно-ласково зажмурены, большие некрасивые ноздри ещё больше округлились, как у коня на бегу, и чуть подрагивают, словно ловят вкусный запах, пустой рот, обросший вокруг пепельной щетиной, бесстыдно раскрыт и хвалится несколькими жёлтыми пеньками зубов. Поднятые, сейчас бессильно, широкие ладони крутятся у плеч, и от всего его исходит смешанный запах табака, водки, зависевшегося, редко им надеваемого пиджака, и ещё исходит неожиданный восторженно-звонкий голос:

– «Барр-ню» давай!.. Ну, давай, ну!..

И так Егор стоит, закинув лысую голову, покручивая ладонями у плеч и значительно-нетерпеливо поигрывая бровями, стоит, собрав и людей, и праздник, и всю радость вокруг себя, и уже всем не терпится, уже его подталкивают в спину, но Егор стоит – и ни с места. И мало-помалу начинает тускнеть на его лице так резво вспыхнувший задор; он хмурится, поворачивает к баянисту то одно, то другое ухо и наконец, всех разочаровывая, кричит баянисту с упрёком, всё так же визгливо и для большего задора ещё пуще коверкая слова:

– Ты ча?.. «Барр-ню» не знашь?.. Ты ча это, а?..

Все вокруг ещё не теряют надежды, что вот-вот Егор Сажин начнёт свою «Барыню» – ведь такой лихой он сделал выход! – и все тормошат и поучают гармониста, который и без того, пока Егор стоял с закинутой головой, уже перебрал дюжину вариантов вступления к «Барыне», какие походя вспомнил или даже сам изобрёл, по выражению лица Егора необходимый плясуну мотив, – но всё не то, не пляшет Егор. То одна, то другая женщина подскакивает к баянисту, «нанакают» и «татакают» ему в ухо, прихлопывают и притопывают, советуя; баянист ошалело таращит глаза, ничего не видящие перед собой, – но не пляшет и не пляшет Егор. Одна из женщин, прислушиваясь к баяну и чуть не лёжа щекой на строптивых мехах, наконец-то утвердительно кивает, всё-таки вопросительно оглядываясь на Егора, а потом даже делает вокруг него дробь – но всё равно Егор крутит головой и не даёт добро.

– Не та!.. Ча ты, мать-перемать! Не та!

Все уже выбились из сил, у баяниста дёргается щека, лезут на мокрый лоб брови, словно он чем-то подавился, – и тут вдруг сам Егор всё просто разрешает:

– Ча вы?.. На баяне-та?.. Не выдет!.. Нада гармонь! В гармонь давай!

И тут все вместе с Егором так же неожиданно и твёрдо понимают, что и в самом деле с баяном ничего не выйдет, а нужна, конечно же, конечно же, гармонь, только гармонь! Замученный игрок чуть не сталкивает с коленей на пол баян, который, тоже вдруг, показался ему пустым ненужным ящиком, ругает всех за недогадливость – и требует себе в награду, будто это именно он догадался, стопку, и ему наливают так охотно, словно только в этом спасение Егоровой пляски. Теперь уж дело за малым – только где же гармонь? Начинается суета и перебранка; гости лезут под кровати, заглядывают в шифоньер, а один даже вскрикнул истошно и победно, приняв за гармонь накрытую платком швейную машину; сами хозяева суетятся не меньше, но эти ничего не ищут, а, наоборот, втолковывают гостям, что в доме у них гармони вообще нет. Все было падают духом, но тут является другая простая мысль: взять гармонь в другом доме, и тут же кто-нибудь и бежит. Но если дом с гармонью от места гулянья далековато, скажем, в другой деревне, то решают сгонять на велосипеде или мотоцикле; если у хозяев есть мотоцикл, то сам хозяин рвётся устроить всеобщую радость, но его мать или жена считают, что он не трезвее других, и сперва не пускают, но под напором праздника и они не могут устоять. И если гармонь будет вот-вот, то к столу не садятся, а стоят, хохоча, вокруг Егора, если же посланцу быть не скоро, то садятся к столу, весёлые, замученные, будто уплясавшиеся.

«Барыня» заразила всех, и праздник – не праздник, все ждут Егоровой победы и упрямо желают её, знают: ничего другого Егор плясать не будет – только «Барыню». Пожилые уважительно, с одобрением смотрят на него: понимают лучше молодёжи, что настоящая русская пляска – это не шутка и что не всякий сможет. Егор, видя, что весь праздник свихнулся на него, держит себя гоголем и уже не боится, что жена исподтишка толкнёт его локтем. А если нетерпеливая молодёжь заведёт магнитофон или проигрыватель или под тот же баян запоёт какую-нибудь современную песню, Егор смотрит на это свысока и, дождавшись передыха между куплетами, своим нарочито петушиным голосом вторгается в песню и выводит старательно:

– Может, ты позабы-ыла мой номер телехвона!

Песня сразу, конечно, обрывается хохотом, и Егор принимает его с видом заслуженного успеха: не думайте, дескать, я и тут вам нос утру! Ему и невдомёк, что слова, им всунутые, из другой песни: для него все не народные, не старинные, не времени его молодости песни, «нонешние», как он выражается, – все на один лад, на один мотив. Он не видит и смысла ни в песне, которую запела молодёжь, ни в словах, которые сам прокричал, но он знает, что смысл в каждой песне, раз её поют, должен быть, и вот почему-то считает, что смысл песни, начатой молодёжью, как раз и состоит в более ловком коверканье слов, потому-то он и переиначил «телефон» в «телехвон». Весь стол смеётся и тому, что Егору на язык подвернулась давно забытая песня, и тому, что он коверкает слова, но он принимает этот смех за чистую монету, за похвалу своей случайной песенной удаче. Ведь он и сам хорошо понимает, что никакой он не певец и не гармонист и даже никак не плясун. По характеру он человек скованный и молчаливый; никто никогда не видел его с гармонью в руках, не слышал, чтобы он пел, но случаются в его жизни вот такие редкие дни, вернее – часы, ещё вернее – минуты, когда он вдруг становится совсем другим человеком, преображается, вскакивает из-за стола, врывается в праздничный круг, – и тогда-то оказывается, что его суть, суть Егора, вечного труженика, не в одном только повседневном будничном труде, но немного, совсем немного и в празднике, а весь песенный и плясовой мир для него, оказывается, поделён на две части: в одной «Барыня», в другой – всё остальное.

Но когда же, однако, его пляска? Скоро, скоро! Вот уж посланец-баловник, чтоб дать застолью о себе знать, «рявкнул» под окном, надавив сразу на несколько ладов, сколько пальцев хватило, вот уж торопливые шаги на крыльце… в коридоре… в прихожей… вот гармонь, необходимая сейчас как воздух, поплыла по рукам в переднюю, к столу, к тому же самому вспотевшему игроку, который вмиг преобразился в гармониста. Что ж, выходи, Егор, – свет на тебе клином сошёлся. И вот звонко, по-родному, не то что баян, вскрикнула гармонь, вымела всех из-за стола, раздвинула круг, и вот опять вышагнул вперёд Егор, запрокинув лысую голову, шевельнул прочувственно лошадиными ноздрями, топнул для порядка так, что все поёжились от удовольствия, – и замер.

– Не, не та!.. Теперь чуток не та! Да всё одно – не та!

И опять привередливо отворачивается Егор, артачится, вздыхает, расстроенно машет рукой, и опять его подталкивают, бьют в ладони возле уха гармониста, и гармонист опять таращит на Егора глаза, плюётся, морщит лоб, так что двигаются волосы на голове, – словом, лезет из кожи вон, но ничем не поможет пальцам отыскать заколдованное Егорово сочетание звуков. Гармонист требует, чтоб Егор напел свою разэтакую мелодию, и Егор соглашается, в который раз крутит ладонями у плеч и умилённо щурит глаза; он даже прибавляет лишних слогов, чтобы было, как он думает, чувствительнее и понятнее, и напевает размеренно:

– Ба-ры-ня, да-да ба-ры-ня, да-да су-да-да-рыня-ба-ры-ня!..

Гармонист, как видно по его губам, материт Егора, принимая эти «да-да» за издёвку, и требует мелодию насвистеть.

– Ты ча?.. Рехнулся?.. «Барыню» – насвистеть!.. Ты ча это, а?..

Гармонист уже вслух поминает и чёрта и чёртову мать, суматоха такая, будто разнимают дерущихся, с Егора требуют дальнейших слов песни, и он отвечает:

– Тэ-эк, знач… Су-да-да-рыня-ба-ры-ня… А дальше не знаю! Дальше сама гармонь скажет! Ты играй знай! А я – плясать!

Егор делает невольную попытку присесть – и все, кто рядом, бросаются помогать ему в этом: кто давит на плечи, кто тянет вверх за подмышки. Егору и самому кажется, что вот-вот – и он «ухватит» бесценный мотив. Он отталкивает всех, встаёт в дверях из передней в прихожую, обеими руками берётся за косяки и приседает, но все его силы уходят на то, чтобы устоять на ногах, и он снова выходит на середину комнаты. Гармонист обрадованно принимает этот выход за почин… делает значительную паузу… решительно давит на клавиши – но опять, опять Егор крутит головой:

– Не та!.. А ну давай ещё раз!.. Не, не та!..

И опять в его лице, в его фигуре вянет восторженное и умилённое предвосхищение любимого, единственного танца. Никак, никак не может окаянный гармонист отгадать, уловить то заветное сочетание звуков, которое он, Егор, слышал когда-то давно, в молодости, под которое плясал, когда любил, когда жизнь была ещё впереди, и которое самое настоящее.

И вот, почуяв горячую закуску, от Егора отступаются, и Егор отступается от гармониста по той же причине. Но все так веселы, так безоглядно и памятно веселы: ещё раз подтвердился слух, что лучше Егора Сажина «русского» никто не спляшет, не говоря уж о «Барыне», в которой лишь он в округе знает толк. А то, что Егор, по сути дела, вовсе и не плясал, – это никого не смущает, наоборот, это лишь подтверждает, что Егор не помирится ни с одной фальшивой нотой, не будет плясать ради каблуков, потому как он, выходит, знает «Барыню» настоящую, первозданную, исконную и ревниво хранит и оберегает в своей душе её, «Барыни», душу.

К Надежде Карповне сейчас нельзя «на уколах пожить» – у неё вторую неделю «живёт на уколах» Таисья из Рылова. Как только она и умудрилась поспеть раньше других старушек, желающих подлечиться? Даром что восьмой десяток: приковыляла «на трёх ногах» – с палкой. Будет она жить у Надежды Карповны – посчитай – и ещё три недели, раз ей прописано тридцать уколов. Вот уж после неё.

Днём Надежда Карповна на работе – в поселковой больнице, где она фельдшером; Лукьяновне, матери её, некогда лясы точить – она всё по хозяйству: то у печки, то в огороде, то на дворе – и Таисья скучает одна. От телевизора у неё «в глазах рябит», вязанье, как на грех, забыла второпях дома, и целыми днями скрипит она диваном, где ей постелили, то приляжет, то сядет; слушает радио да листает журналы «Здоровье». Лукьяновна лишь мельком заглянет к ней в переднюю комнату. «Ну, каково?» – спросит. «Да вот лежу», – ответит Таисья. Или: «Да вот сижу», – и затрясёт плечами, прикроет ладошкой беззубый рот – посмеётся от стыда за своё безделие. В обед, правда, и Лукьяновна, набегавшись, любит в блюдце подуть на пару с приживалкой; благо та, натерпевшись молчком, тараторит без умолку – только слушай да кивай. С полчаса так посидят они – и опять одна в огород, другая на диван. И только к вечеру, ожидая в обычное время Надежду, садятся за стол по-настоящему, с самоваром.

Таисья – большетелая, грузная, с толстым, пористым, будто иголкой исколотым носом – сидит у переборки, чтобы не мешать лёгкой на ногу хозяйке бегать на кухню, и теперь уж она старается молчать: это в благодарность за чай и – ещё больше – потому, что Лукьяновна ведёт речь о дочери, о Надежде.

– Она, случай что, ой какая своевольная! Никому не под шапочку. Уж чтобы всё было по ней. Шабаш! – вкрадчиво и торопливо, опасаясь скорого прихода дочери, доносит Лукьяновна, шевеля клочковатыми бровями, которые у неё двигаются, как у собаки, вслед за взглядом маленьких глазок. – Слушай что. Помню, на Владика пришлют благодарную грамоту из армии, мол, службу несёт с примером. А Надежда грамоту как швырнёт на стол: «Разве можно худо служить!» Вот ведь какая крутая! Шабаш! Скажет: «А кто, мол, худо служит, так на него за это чего же присылают?»

– Владик-то теперь на продлённой? – перебила Таисья, давая понять, что она, уважая Надежду, всё знает о ней и о её сыне.

– На сверхсрочной, – подтвердила Лукьяновна, а сама хитро повела собачьими бровями. – А грамоты – во-от они у меня где-е…

Она, не вставая от стола, выдвинула ящик буфета и достала коробку из-под конфет, показала пачку перегнутых надвое бумаг, стянутых крест-накрест резинкой.

– Я вот помню, с какого Владик году, да забыла, – опять уважительно вставила Таисья.

Вдруг скрипнула, распахнулась дверь крыльца, туго застучало по ступенькам: это – вмиг смекнули собеседницы – Надежда заводит велосипед на крыльцо – приехала! И Лукьяновна – живо коробку в ящик…

– Вот так больные! – резвый голос с порога.

Лукьяновна, сидя к вошедшей спиною, в нарочитом страхе подмигнула, прося Таисью молчать, а та засмеялась – затрясла плечами, закрыв ладонями лицо и выставив пористый нос.

Надежда сняла платок, тряхнула опавшими русыми волосами, глянулась в зеркало, машинально повесив платок на угол его, – и повернулась к столу. По улыбке, осенившей круглое быстроглазое лицо, было видно: догадалась, что говорили о ней.

– О чём заседание в верхах? – спросила она с безобидной строгостью.

Лукьяновна, как бы спасаясь, тотчас побежала на кухню – принести дочери ужин, а заодно и поставить, как заведено, кипятить шприцы. А Таисья улыбнулась испуганно:

– Сегодня, Надежда, в какую же сторону?

– Какая меньше болит.

– Обе болят.

– Ну, в обе и уколю.

Когда Надежда мыла руки, Лукьяновна шепнула Таисье:

– Что, напросилась на свою головушку?..

Церемония вечернего чая была известная – для Таисьи она повторялась на этот раз вторую неделю, а всего – третий раз в её старости: Надежда приехала (а зимой бы пришла), поужинала, теперь спросит как бы между прочим…

– Что же, тётя Тая, чай не пьёшь? – спросила Надежда.

– Да я, Надежда Карповна, отпила…

Тут уж все трое засмеялись.

Надежда повелительно встала.

– Мама, шприцы готовы?

– Честь имею, честь имею… – И Лукьяновна принесла, держа в полотенце, ванночку со шприцами.

И что будет дальше – известно: тщательно моет руки Надежда, дымится горячий пар над шприцами, звякает отломленное горлышко ампулы – отчего Таисья ёжится, ползёт светлая капля по приподнятой торчком игле – отчего Таисья зажимает один глаз, а другим косится…

– Марш в переднюю!

– Надя… это, как его…

– Не р-разговаривать!

Лукьяновна остаётся в прихожей.

– Какая благодать, что я не хворая! – говорит она сдержанно, но всё-таки так, чтобы в передней было слышно.

А там скрипнул диван, там возня и гомон:

– Так в какую сторону?

– Надя, как его… Пяток в эту, пяток в ту… Сегодня, значит…

– Поворачивайся!

– Ва-ва-ва-а… – завыла Таисья, будто прищемила палец в дверях.

Потом, по заведённому порядку, продолжается чаепитие, долгое – прерываемое одной Надеждой, чтобы сходить к корове, – разговоры со смехом, но даже и без упоминания о фельдшерской должности – этого Надежда не терпит.

Потом запоздалое, с зевками, убирание со стола, мытьё посуды… Но частенько бывает и так: среди самого сокровенного воспоминания – бешеный, пожарный бой в окно, глухой, истошный зов с улицы: «Надежда Кар-пов-на-а!» И вот в прихожей, у порога, стоит женщина из соседней деревни – в домашних тапочках, без платка, в расстёгнутой фуфайке…

– Ой, да что же, Надежда Карповна, с ребёнком-то моим! Как уж он! Ой, как он!..

И слетает платок с зеркала, брякают в ванночке шприцы – Надежда уходит с женщиной, не сказавшей «здравствуйте», забывшей сказать «до свидания». Гулкие голоса тают в уличной темноте.

Старушки, в передней комнате, не спят; говорит одна, другая согласно молчит, потом наоборот; они смотрят на окна: нет, ещё не рассветает… Но вот отдалённый шорох, вот шаги, они всё ближе – и Лукьяновна, скрипя половицами, спешит отпирать. Отперла – и сразу ложится. Всё молча. В Надеждиной комнате на минуту загорается свет.

Наконец Таисья, решившись, подаёт голос:

– Надя?..

– Слышу, тётя Тая.

– Надя, чего я хочу… Я тебе, Надя, носки на зиму свяжу…

– Что?..

– А то, Надя, как же…

– Гражданка Данилова, ты сейчас к себе в Рылово пойдёшь или подождёшь до утра?

В ответ на это в передней скрипит диван. А с кровати, уже матово белеющей в редкой темноте, заботливый голос Лукьяновны:

– Тая, а Тая… Слушай что, ежели ты сейчас надумала, так я тебе узелок на дорогу соберу. А то ведь тебе, наколотой, да ещё и на трёх ногах, за неделю не дойти…

И все трое, счастливые, засыпают.

О том, что Таисья Данилова у Надежды Карповны «жила на уколах» целый месяц, и уже не первый раз, как и другие старушки, которым из отдалённых деревень на ежедневные уколы ходить не под силу; о том, что к больному, которому предписан покой, Надежда Карповна ездила на велосипеде или ходила пешком в течение недели, а то и двух, и трёх недель; о том, что за Надеждой Карповной приходили, прибегали, приезжали на машинах, мотоциклах и санях, в грозу и в метель, в выходной день и в ночь за́ полночь, уводили её из-за праздничного стола, из клуба с фильма, из гостей, из бани, с речки, где она полоскала бельё, из лесу, где она собирала ягоды; о том, что она и сама заходила по пути проведать больного то в один, то в другой дом, заносила таблетки, измеряла давление, – об этом в округе знали все. Нельзя было сказать просто: она работает фельдшером. Она вовсе не работала, потому что не чувствовала напряжения, усилия над собою и усталости, не чувствовала и обязанности делать своё дело. Она – это правда – числилась фельдшером, но вовсе не была им, потому что у фельдшера нормированный рабочий день, один выходной и ежегодный отпуск, у фельдшера круг служебных обязанностей, которые он выполняет на рабочем месте и за выполнение которых получает столько-то рублей, – а ни время, ни место, ни вознаграждение с действительной жизнью Надежды Карповны не совпадали. Вести такую жизнь для неё было так же естественно, как естественно дышать, питаться и спать; одеваться, когда холодно; прятаться под крышу, когда дождь; помочь встать человеку, если он упал; тушить огонь, если загорелся дом; защищать Родину, если ей угрожает опасность; и, так же как и в любом естественном поступке, – не задумываться о необходимости и последствиях его.

Но один раз в году Надежда должна была не только думать о том, что конкретно она делала, находясь в поселковой больнице, но и вспоминать с усилием, отыскивать нужное, вновь перечитывая документы на больных, которые давно выздоровели, и не только вспоминать и перечитывать, но даже и рассказывать об этом, и рассказывать именно в письменной, аккуратной и дотошной форме, что Надежду оскорбляло бы, если бы не было предусмотрено её должностью, – раз в году она составляла так называемый годовой отчёт.

Эту работу, каторжную для неё, Надежда брала на дом. Удобнее, конечно, было бы сидеть над бумагами в больнице, где всё под рукой, но она и допустить не могла, чтобы за этим постыдным занятием быть на глазах у людей. Тем более – в том неистовом настроении, которое находило на неё в эти дни и делало её не похожей на саму себя. Она пряталась дома – и от этого ещё пуще злилась.

А дома было – всё кувырком. Прихожая, где всегда пили чай, на несколько дней становилась как бы нежилой. Неуютно освобождался стол, и на нём своевластно поселялись удивительные для деревенской избы кучи исписанных бумаг, прошитых и непрошитых.

Надежда старалась как можно дольше усидеть за столом, потому что если встать, то опять подойти и сесть будет трудно. И бормотала:

– За что? Ну за что?

Наконец вскакивала:

– Сейчас всю эту макулатуру в печке сожгу!

Лукьяновна в эти дни старалась реже попадаться дочери на глаза, боясь лишний раз потревожить её; хоронилась на кухне или в передней, занималась каким-нибудь бесшумным делом. Но почему-то – как назло – именно в эти дни у неё всё не ладилось. То она разобьёт тарелку на кухне, то обварит руку кипятком, то, штопая, уколется иголкой – и всё это с непременным истошным воплем, от которого Надежда вздрагивает, хватается за голову:

– Содо-ом! Содо-ом!

Обедают они на кухне, в темноте, если это можно назвать обедом: Надежда всего несколько ложек до рта донесёт, а то и стакан лишь чаю выпьет и при этом даже не присядет к столу – стоя, за что в обычные дни Лукьяновна обязательно упрекнула бы её: «Садись, не будь как лошадь!»

Ночью Лукьяновне не спится; ей вдруг покажется подозрительной тишина в прихожей, и она крадётся, сама в ночной рубашке, заглядывает в прихожую. Тогда Надежда, не отрываясь от бумаг, проговорит с расстановкой:

– Мама, выпей капель!

Этими безлюдными днями Надежда в душе молится, чтобы пойти хоть к кому-то на вызов. Но деревенские, встречаясь на дороге, ведут такие разговоры: «Сходить бы к Надежде Карповне, да нельзя – у неё сейчас годовой!» И никто в эти дни к Надежде без великой нужды не заходит.

Но вот ненавистный годовой наконец покидает дом: Надежда, в последний раз к нему прикасаясь, смело – будто тыча взашей – суёт его в хозяйственную сумку.

– Слава богу! – широко крестится Лукьяновна. – И за что же такое наказание превеликое!

В доме моются полы, топится баня, стирается накопившееся бельё. И опять – долгое, праздничное сидение за чаем с пирогами. Надежда и Лукьяновна снова в ладу, они весело вспоминают лихие дни: какие гневные вспышки были у одной и какие ранения у другой.

В этом году – всё, выздоровели, переболели отчётом.

У Надежды Карповны есть и дело только для неё одной: она любит полоскать бельё на речке.

Воскресным днём она заводит стирку с утра; топит нежарко баню, тащит из дома ворох несвежего белья, включает ровно и тонко гудящую стиральную машину. Выстиранное складывает в большую, белую и скрипучую, корзину, так и называемую – бельевой, покрывает выстиранное передником – чтобы, не дай бог, бельё не запылилось на дороге. Тяжёлую, ещё звонче заскрипевшую корзину, со дна которой капает, она всовывает в треугольную раму велосипеда, привязывает витую ручку чулком. И выводит велосипед на улицу.

Торопливо, предвкушая скорое полоскание, она идёт по деревне, выходит на околицу, где так приятен, после душной и влажной бани, вольный освежающий ветерок. По шоссейной дороге, до этого мощённой булыжником, а теперь – вместо ремонта – засыпанной песком и гравием, недавно прошёл, выравнивая её, грейдер: большой камень вывернут из дороги и лежит на самой середине. Надежда переводит велосипед на обочину, прислоняет к дереву, скатывает камень в канаву – вдруг мотоциклист наедет да разобьётся! – и при этом думает о том, как бы её любимое место на речке не занял кто-то другой. (Её бывший муж, с которым она в разводе уже давно, сказал бы и тут: «Тебе вечно боль других надо!») И вот опять она спешит, шагает бодро, ведёт велосипед, шуршащий по песку упругими шинами.

Как хорошо – её место свободно! Она отвязывает корзину, выкладывает на широкий плоский валун, прежде постелив передник, бельё, скидывает туфли, заходит в свежую, ласково-холодную воду. Бегущая прозрачная вода щекочет ноги, сносит в сторону и тянет из рук отяжелевшие полотенца и наволочки. Она прямо в воде, взявшись за полотенце посередине, перегибает его надвое, отжимает и опять складывает в корзину. Пододеяльники и простыни настолько тяжелы, что их, вынув из воды, трудно отжимать, и поэтому сначала, взявшись за край, она крутит ими в воде, сворачивая в тяжёлый жгут, а потом отжимает: снеговые простыни шипят и пенятся, как кипящее молоко.

Домой Надежда возвращается обновлённая, румяная, радостная, как именинница, и восторженно рассказывает матери, как благодатно было полоскать.

Лукьяновна, охочая до местных происшествий, перебивает её:

– Чего было в дороге?

– Дорога гладкая, – отвечает она, – живо я добежала.

– Это ладно. Слушай что, не видала ли кого?

– Нет, не видала, – коротко бросает Надежда и продолжает говорить о речке.

И верно: когда она шла, никто ей не встретился, никто её не видел, никто не знает о том, что она скатывала камень с дороги. И никто и никогда не узнает.

Что у Ермиловны позади большая жизнь – кто не знает об этом в Светлицыне. А если приезжий человек, идя по деревне, увидит старушку, сидящую на лавочке у крыльца, то ему сразу станет понятно, что старушка эта много, должно быть, в жизни повидала, раз уготован ей такой отдых и покой.

Двадцатый уже год Ермиловна только и делала, что сидела. Летом, в погожий день, она сидела во дворе; на кухне сидела, когда там кухарничала Дуня, дочь её; а всё другое время сидела в своей спаленке, где и лежала, устав сидеть, и где спала.

Рядом с Дуней, на кухне, Ермиловне повадно: вот брякает та посудой – значит, моет; вот загремела чугуном в печи – подвинула, наверно, ближе к огню; и всё она говорит и говорит, рассказывает или жалуется, а едва умолкнет – Ермиловна настороженно окликает её:

– Дуня?..

– Чего, мама?

– Да ничего, Дуня. Я думала, не ушла ли ты.

– Тута я, мама, тута, возле тебя.

Дуня работает целыми днями «словно заведённая», как сама о себе говорит; и по хозяйству крутится, и мать обихаживает: накормит вовремя, чаем напоит – только намекни. И обстирает, и в баню сводит.

Никогда не забывает она и дать Ермиловне какое-нибудь посильное дело: морковь тереть, лук вязать, новую пряжу в клубок сматывать – всякое дело Ермиловне дороже гостинца. Руки её, до этого неподвижные, словно судорогой сведённые, вдруг становятся жадными и ловкими; от волнения она часто и громко дышит.

Или она для пирога крошит яблоки, уже почищенные и порезанные на дольки Дуней. Тогда на кухню забегает первоклассник Мишка, правнук Ермиловны, и – к великой радости её – учит прабабку, как надо есть яблоки. У Ермиловны во рту один зуб; она понемножку соскребает от яблока и долго жуёт, а кожурку сплёвывает в ладошку.

– Ты, баба Таня, не так яблоко ешь, – наставляет Мишка. – Ты сперва от жёлтого бочка откусывай, чтоб красный дольше оставался!

И Ермиловна послушно крутит яблоко.

Дуня же вдруг заплачет:

– Бывало… как вспомнишь… – пытается заговорить.

При слове «бывало» Ермиловна настораживается и ждёт, что в этот раз скажет о ней дочь, ждёт узнать о себе то, во что ей и самой теперь не верится.

– Бывало, в войну-то, мужики да лошади – все на фронте. В колхозе – одни бабы. Пахали на быках, да и тех не хватало. Так лопатами поля копали. Бригадир норму нашагает, палочку воткнёт, вот и копаешь, и копаешь… Намаешься за день-то, и надо ещё в лес по дрова идти, а то в доме ни сучка. Вот и пойдём ночью с бабой Таней на пару, соберём по увязке сухостою и домой тащимся, домой тащимся… Раз шли этак-то по осени. Морозы уж стояли, а снежок только кое-где, и на лужах ледок. Вот баба Таня в потёмках-то как поскользнётся, да как упадёт наодзадку, да как стукнется со всего маху затылком о мёрзлую землю. Страсть!.. Ну что же. Прошло месяца, может, два. Раз чистит она картошку и говорит мне: «Дуня, а что же это картошка-то вся в пятнышках?» – «Да где же, мама, пятнышки?» И сделалось у бабы Тани в глазах всё в пятнышках, всё в пятнышках… О-ой… В город ко врачу. А врач-от, женщина пожилая, и спрашивает: «Не падали вы, гражданочка, затылком?» И стала баба Таня слепнуть и слепнуть. К концу-то войны уж ничего не видела. Печку не растопить.

И Дуня умолкает так же неожиданно, как и начала говорить.

– Дуня?..

– Чего, мама?

– Да я, Дуня, ничего.

А Мишка хоть и молчит, но он тут, рядом: давит острыми локотками в колени и – чувствует она – глядит на неё, сопя, снизу вверх. А то и не дослушает, убежит: у него свои дела – уроки.

– Дуня, – спросит Ермиловна, – а Миша на кого похож?

– Лицом – так в мать, а своевольный – в отца, в него-о…

И опять они остаются одни, опять говорит Дуня – мать веселит…

А раньше, совсем недавно, дни Ермиловны не были так бездельны: она с Мишкой водилась – «слушала за ним», как говорили в доме. Родители Мишки – работающие, занятые: Фаина – библиотекарша, Анатолий – киномеханик; каждый вечер она продаёт билеты перед киносеансом, он – «крутит» кино, так что возвращаются они домой, под стать молодым, затемно, оба возбуждённые фильмом или потасовкой, затеянной парнями на танцах. И как-то само собой завелось, что Мишка – с тех пор как начал ходить – оказался весь, от затылка до пяток, вверен ей, Ермиловне. Фаина уходила на работу, когда сын ещё спал; ей только и было заботы – растолковать Ермиловне, где лежат штанишки на замену, да наказать, сколько ложек варенья дать сыну, если одолит просьбами и нытьём. И вот носился ли Мишка по комнатам, барабаня ножонками на весь дом, кряхтел ли со своими машинками на куче песка во дворе – всё был на совести прабабки, и той легче было жить: она сидела не просто так – «с ним»! По утрам она одевала Мишку, щупая пуговицы на рубашке, чтоб не надеть её наизнанку, раздевала его на ночь; вареньем кормила, держа внука за подбородок, чтоб не промазать ложкой; учила его ездить на трёхколёсном велосипеде, шлёпая ладошками по воздуху – показывая, как надо крутить педалями; качала его на своём валенке: Мишка садился верхом, держался цепко за голенище, а она покачивала ногой, и он, помогая себе и притоптывая, скакал, – словом, усердно справляла своё дело – боялась его потерять.

И нянькой была надёжной. Однажды сидела Ермиловна на лавочке во дворе, а Мишка копался у навеса с дровами. Вдруг – услышала она – загрохотало что-то в той стороне, где баня, и послышалось вопросительное «у-у-у?..» Тотчас вскочила она, затопала к навесу, стуча перед собой палкой, нащупала Мишку, затолкала под навес. Вопросительное «у-у-у?..» было совсем рядом, а потом – всё дальше, дальше… Прибежала Дуня, заохала. Оказалось, это был колхозный бык Май; он ломал калитку у бани и прошёлся мимо дома по двору: так ему ближе было к прогону.

– А вот бы закатал! – убивалась Дуня. – Как же ты, мама, смекнула-то, сердешная?

– Да я, Дуня, сперва думала, трактор на крышу едет.

И было отчего убиваться – у всей деревни был ещё свеж на памяти недавний случай с бодачим Маем, напавшим на женщин: одну он сбил с ног и катал рогами по дороге, а другая, старушка, спаслась тем, что забралась на дерево, откуда её потом еле сняли.

Хотя и нечем было Ермиловну попрекнуть, но всё-таки Фаина с Анатолием украдкой поглядывали за нею, когда она нянчилась с Мишкой, – и она знала об этом. Была у Ермиловны дума. Когда-то давно, когда она была удалой и решительной бабой – тёткой Таней (первая вступила в колхоз!), перестала она ходить в церковь. Недосуг было, жилось тяжело. Муж Капитон – светлая память! – умер ещё до революции: весной пахал и, потный, полежал на полосе в одной рубахе; муж Дуни был бесшабашный, драчливый, тем себя и угробил; остался дом без мужика. И некогда было в колхозном поле на церковный звон оглядываться. А разрыв получился так. В Пасху Фаина-школьница приколола к двери бумажку: «Попа не принимаем!» И поп в праздник обошёл их дом. Ермиловна тогда Фаину выпорола, но и с попом не поладила: он её попрекнул, а она не смирилась. Когда же, годы спустя, ослепла, стало навещать её сомнение: не наказал ли её Бог за гордыню?.. Попросила она Дуню раздобыть иконку (все свои куда-то утащила Фаина); Дуня принесла – величиной в ладонь. И стала Ермиловна время от времени доставать иконку из-под матраца, прислонять к подушке. Не стеснялась и в передней комнате осенять себя знамением: не она ли хозяйка дома! Молилась – и никому в семье, казалось, не мешала.

Но однажды – когда она уже водилась с Мишкой – вышел такой случай. День тогда был апрельский, часто капало с крыши. Она сидела в передней напротив окна; густое солнце текло ей на колени, и она чувствовала его на тыльных сторонах ладоней. По радио играла громкая музыка – и вдруг оборвалась. Чеканный голос заговорил строго, так что все, будто ждали этого, сбежались в переднюю. Фаина шептала: «Уж что-то на этот раз Левитан скажет…» Анатолий же, чуть послушав, закричал во всё горло: «Ура-а! Га-га-рин!» Все забегали, засуетились; пол в комнате дрожал, как от пляски.

И Ермиловна стала креститься. Не как всегда, не скромно и для себя – а уверенно и широко. И требовательно-громко проговаривала слова:

– Никола-угодник, спаси и помилуй его!

Дуня, сквозь общий шум, успокаивала её:

– Мама, ты смотри не волнуй себя.

– Спаси и помилуй!

– Не волнуй.

– Спаси и помилуй!

– Смотри-и…

Дня через два после этого, когда она привычно шевельнула рукой, Анатолий, как бы между прочим, спросил её: «Мамаша, а кто такой угодник? В комнате, кроме меня да Мишки, нету никого». И она всё сразу поняла. Теперь уж, перед тем как пощупать под матрацем, Ермиловна задёргивала занавеску в дверях своей спаленки; на людях тушила в себе привычный возглас; удерживала руку от невольного движения и только в грозу – в темноте – давала ей волю.

В грозу Дуня подымала панику. Едва слышался отдалённый гул, она спешно закрывала окна, выключала радио, выворачивала пробки, прятала под шесток и накрывала полотенцем самовар, чтобы «не притянуло молнию». Когда гром нарастал и стёкла окон звенели от первых капель, Дуня выпроваживала всех в тёмный коридор. Там рассаживались на табуретах, захваченных с собою. Даже и Фаина подчинялась матери, для того, конечно, чтоб угодить ей. Анатолий же выходил из коридора будто бы просто покурить. И Дуне приходилось утешать себя тем, что на крыльце он не зря – следит за тучей. Всю грозу она психовала, наполняя тёмный коридор страхом: то бегала в дом за пальто, чтоб не остаться нагой, «случись пожар», то злорадно вскрикивала:

– Не-ет, уж сегодня точно выгорим – не ходи к гадалке!.. Ой, ой, ой! Мишка-то, Мишка-то где?!

– В руках, – спокойно отвечала Ермиловна.

Она держала Мишку на коленях, сцепив на его животе пальцы, и он, привалившись спиной к её груди, обвисал мягко, засыпал. Вот тут-то – при сильном ударе грома – Ермиловна и крестилась, задевая рукой Мишку за нос.

Так, обороняя и храня своё дело, Ермиловна и просидела-прожила целых шесть лет из двадцати – из двадцати тёмных своих лет. Но Мишка вырос и лишил её дела, лишил навсегда. Сам одевался и раздевался, сам гулял по двору и по деревне; сам отыскивал по шкафам варенье, блудил, починая каждый раз новую банку. Ермиловне оставалось лишь напоминать ему, пришедшему вечером с гулянья, чтоб он ставил свои сапожки на печь сушить. А тот и сам не забывал: по утрам сбрасывал – слышала она – сапожки на пол.

– Да, жись наша…

– Уж чего будет, Дуня.

И вот теперь Мишка ходит в школу; вечерами бубнит – учит свои уроки; иногда ему что-то не даётся – и Ермиловна не знает, как ему помочь.

…Все в доме ждали это памятное Первое сентября. Ждала и Ермиловна. Утром, когда Фаина собирала Мишку к первому звонку, удалось ей заманить правнучка к себе в спаленку; успела она прижаться губами к горячей щеке да ткнуть тремя перстами ему в лоб и в плечи… Потом все вышли на улицу провожать его. А Ермиловна достала иконку, помолилась основательно, чтобы Мишке был путь, и развернулся свой последний подорожный узелок, перебрала в который раз его содержимое: платок, тапочки кожаные и платье; платье было – на ощупь – из материала дорогого, а цветом – Дуня говорила – синее, в белый горошек.

Мишка уже два дня ночевал не дома, а у соседей и кормился у них – так порешили взрослые. И с утра до вечера, всё не заходя домой, слонялся по двору. Без привычной беготни по деревне он уставал, но подолгу томился на солнце, смирно сидел на лавочке у крыльца и даже не болтал ногами, чтоб не привлечь к себе глаз бабки Дуни: он боялся, что она прогонит его, не позволит узнать, как разрешится то важное дело, которое сейчас наполняло дом и которое было так волнующе-непонятно, что Мишка и тайком не смел заглянуть в окно.

В то утро, когда началось это непонятное, Мишку разбудила мамка Фая, заторопила одеваться и за руку вывела на улицу. Проходя переднюю комнату, Мишка слышал, как в спаленке бабы Тани тонко-болюче поёт бабка Дуня. К дому стали приходить старушки, у крыльца они охорашивались, поправляли платки, словно пожаловали в гости; заходили же в дом ненадолго, а выйдя, стояли кружком и часто повторяли: «Нынче ночь паралич расшиб». На другой день папка Толик привёз из города гроб – большой красный ящик с чёрными узорными цветами на боках и крышке, раскрыл его, как орех, пополам и одну половину поставил на самом виду у крыльца, другую внёс, задевая косяки дверей, в дом. К вечеру приехали какие-то нездешние люди, незнакомые, которых Мишка ни разу не видывал, но о которых, однако, говорили, что они – родные. Эти, побывав в доме, нехотя разбрелись по двору и вели себя так, будто толкались на автобусной остановке, чтобы вот-вот разъехаться: мужчины курили и спорили о завтрашней погоде, а женщины всё вспоминали, кто с кем и когда последний раз виделся. Из приехавших одну, старушку, бабка Дуня называла крёстной. Крёстная, узнав, что Мишка Ермиловне правнук, цепко схватила его и трижды чмокнула в щеку холодными губами, но Мишка после каждого поцелуя успевал-таки утереться ладошкой.

На третий день, только он пришёл с утра, папка Толик привёз на машине еловых веток и скинул их, целую кучу, возле крыльца. Крёстная пристроилась на табуретке возле кучи и стала отщипывать от веток маленькие веточки и складывать их в другую кучу; работала она охотно и сноровисто, словно набивалась на похвалу. Во дворе было солнечно, по-праздничному людно, ожидающе-тревожно, шумно и пестро; алела крышка с чёрными цветами, густо пахло хвоей.

И тут сама бабка Дуня подошла к Мишке с просительной улыбкой, словно боялась его разгневить, пропела ласково:

– Ми-ишенька, бабу-то Таню будешь смотреть?

Мишка вскочил с лавочки, глянул в одну сторону, в другую – и не нашёлся, как отказаться.

Он покосился на окна дома, надеясь, что кто-нибудь бабку Дуню позовёт, но в окнах горело солнце, что за ними – не видно было, и Мишке вдруг почудилось, что баба Таня, которая сейчас там, дома, в этот миг следит за ним, слушает и ждёт, что он ответит. И у Мишки словно муравьи забегали в волосах. Он боязливо опустил глаза, кивнул. И бабка Дуня повела его, понурого, вцепившись ему в плечо: то ли опиралась на внука, то ли боялась, что он убежит.

Третий день был, как Мишка не видел бабу Таню. Он знал, что с нею случилось что-то нехорошее, знал, что суета во дворе и в доме из-за неё, но не мог понять, что делает так долго в доме сама-то она. И вот теперь, только войдя в прихожую, он неожиданно почувствовал, что дома вовсе и нет никого.

Бабка Дуня, перед тем как войти в переднюю комнату, приоткрыла дверь, заглянула и пропела умилённо:

– Во-ота ты, вота ты где, матушка…

В передней было пусто, как случалось лишь тогда, когда красили полы. Пахло чем-то незнакомым, чужим. Зеркало было завешено чёрным платком, занавески на окнах задёрнуты и таяли в солнечном свете, отчего комната была наполнена восковой дымкой, сквозь которую все предметы гляделись отчётливее и ярче. Посредине, на двух сдвинутых столах, было что-то накрыто белой простынею.

– Иди ближе-то, – бодро шепнула бабка Дуня, словно хотела Мишку с кем-то познакомить. Она взялась обеими руками за углы простыни и наполовину отвела её.

Тут и была баба Таня. Она, оказалось, лежит, лежит в одной половине красного ящика. Она была пугающе-нарядна: белый, в мелкую чёрную крапинку, платок, новое платье, синее, с крупным белым горошком. Простыня открывала её руки, сложенные на высоком животе и связанные марлей. К острому бугорку накрытых простынею ног была прислонена знакомая Мишке тёмная дощечка, которую раньше он видел лишь мельком. Глаза у бабы Тани были неумолимо сжаты, губы решительно стиснуты, и лицо её выражало: я знаю, что делаю.

– Ягодиночка моя, яблочко моё… – словно убаюкивая, зашептала бабка Дуня. – Тута я, матушка, тута, возле тебя.

И тотчас в комнате сделалось сумеречно, будто солнце зашло за тучу; Мишка услышал тонкий пронзительный свист, и жёлтые окна, потолок, пол, белая простыня, платье в горошек – всё вдруг стало быстро и бесконечно подыматься, лететь вверх, словно комната переворачивалась, как коробка, – Мишка чувствовал это ногами. Бабка Дуня ухватила его под мышки и вывела на улицу.

Постель и матрац с кровати из спальни сожгли на задворках. Кровать теперь стоит голая, с провисшей железной сеткой. Дверь в спаленку, уже без занавески, зияет неприютно. И всё-таки часто, не по разу в день, бабка Дуня, отрываясь от хозяйства, заходит в спаленку, садится на острый краешек кровати и говорит вполголоса:

– Да, жись наша… Вот уж сентябрь, а картошка ещё не копана. Фаине всё некогда, Анатолий всё в разъездах. Что им… Мама, а ты-то как же, а? Смотри-и…

Иногда бабка Дуня подолгу смотрит в окно на лавочку. Если в это время на лавочке оказывается Мишка, то ему становится не по себе: бабка смотрит на него, а как будто и не видит. И тогда ему почему-то становится стыдно. Тогда ему живо вспоминается, как его прабабка, тоскуя по работе, однажды догадалась кормить гусят. Бабка Дуня выносила ей на улицу блюдо с намоченными корками хлеба, и баба Таня, держа блюдо на коленях, отщипывала кусочки, бросала на землю. Гусята, суматошно попискивая, толкались возле неё, перелезали, суетясь, через валенки. Раз бабка Дуня задержалась с кормом, а приученные гусята уже бродили возле лавочки. Вдруг он, Мишка, как закричит на весь двор:

– Бабка Дуня-а! Баба-то Таня – смеётся!

Гусята в нетерпении дёргали за длинный подол платья, и баба Таня трясла плечами, прикрывала ладошкой рот. Но бабке Дуне не повезло: пока она выходила на улицу, гусята, напуганные Мишкиным криком, уже отбежали, – она до сих пор жалеет об этом.

Преподаватель вуза, как и учитель в школе, по сути дела фигура легендарная: студенты знают о нём мало, и поэтому то малое, что знают, имеет ореол значительности и важности. Взыскательный он или лояльный, проще говоря – строгий или добрый, а простоял он за кафедрой пару часов, вышел из аудитории, прерванный звонком на полуслове, – и не всё ли равно студенту, каков он по характеру и что у него за душою. И точно, было бы всё равно, если б не экзамен.

Помню, мы, первокурсники, ещё задолго до первой лекции по римскому праву были премного наслышаны о Георгии Аполлинарьевиче Семечкине. Георгий Аполлинарьевич! Семечкин!.. Даже теперь, спустя несколько лет, я, проговорив это имя, улыбаюсь той бодрой и одновременно той жалкой улыбкой, с какой смотрит на мать ребёнок, мимо которого пробежала огромная собака. Помню, как передавалось из уст в уста: профессор… доктор юридических наук… зачётки на пол бросает… по шесть раз пересдают… И поэтому, когда он, Георгий Аполлинарьевич Семечкин, вошёл в аудиторию, в звуке его шагов слышалась поступь Каменного гостя. Он был мал ростом и хил. И это сразу насторожило: ведь при виде высокого, физически сильного человека невольно ожидаешь проявления именно какой-нибудь силы, а от маленького – неизвестно чего ждать. Говорил он размеренно и тихо, тоном человека, сдерживающего себя в крутом разговоре. Слушая его, я чувствовал себя в чём-то виноватым. Внешность он имел, так сказать, историческую, соответствующую преподаваемой дисциплине: чёрные вьющиеся волосы, чёрные брови, которые как бы сливались с чёрными глазами, строгие складки по углам рта и шрам на щеке. И когда он с внушительностью трибуна подымал к плечу ладонь со сжатыми пальцами и похожую на меч и, нажимая на «р», чеканил слова вымершего языка: «Jus privatum… Instrumentum vocale…» – казалось, что перед аудиторией не кто иной, как посланец Древнего мира. С чем он пожаловал к нам? Что написано в его свитке?

Лекция текла величаво, коротко стучали мраморными гранями латинские фразы… А все мы затаённо ждали неотвратимого и грозного казуса… Георгий Аполлинарьевич вдруг встал перед столом, где сидел Илья Лобачёв, встал – и поднял ладонь. Стало несомненно, что к Лобачёву сейчас будет обращена речь.

Мы были поражены точности этого выбора: ведь именно Лобачёв на первой же неделе учёбы успел выделиться неуёмным прилежанием и серьёзностью: например, свой добровольный ответ на одном семинаре он начал с искренним волнением, обратившись к группе: «Товарищи!..» – после чего, разумеется, последовала вынужденная – весёлая – пауза. Он и теперь, как и всегда, сидел сосредоточенный и слушал, склонив голову к плечу.

И было сказано:

– Молодой человек, что вы взираете на меня с таким видом, будто с первой лекции без ума от римского права.

Таков был Георгий Аполлинарьевич, говоря его же словами, в первом приближении.

И после лекции мы были единодушны: самодур! На курсе завелись ходячие шутки вроде такой: «Молодой человек, что вы взир-раете на рыбную котлету с таким видом, будто хотите её скушать!» Но то были ухмылки подростка, получившего один подзатыльник и ожидающего второй.

В глубине души я, как, наверно, и все на курсе, услышав речь, обращённую к Лобачёву, невольно воскликнул: «А ведь и правда!..» Но это восклицание было боязливое, далеко запрятанное, по крайней мере – неуместное. Лобачёв – подхалим? Ну и что! Тут, если разобраться, вовсе и не подхалимаж, а разумные границы общения. Ведь, с одной стороны, преподаватель – это живой человек; у него семья, а значит, магазины, детские ясли и прочее, у него дорога на работу в оба конца, ежедневно несколько пар лекций и семинаров – вкупе часов на шесть, потом – учёные советы и собрания, у него научная, наконец, работа в библиотеке и за письменным столом – и везде он должен успеть. А на любом курсе – полсотни студентов, и все они – люди разные. И он просто-напросто физически не способен «раскусить» всякого. Поэтому как же ещё он может судить о добросовестности каждого, если не по внешним, так сказать, поступкам – и лишь по двум-трём. И сколь неосмотрительным надо быть студенту, чтобы не понимать этого. Мы были ещё первокурсниками, а уже усвоили, чего требует от нас преподаватель: знаний – то есть точных ответов, дисциплины – то есть тишины в аудитории, внимания к предмету – то есть уважения к его, преподавателя, персоне. А ведь эти требования сравнительно легко выполнимы: вызубри учебник и конспект, не болтай на занятиях, в разговоре с преподавателем при случае вверни фразу из его лекции – и вот ты, что называется, на хорошем счету. А кто враг самому себе? Да и что же в этом предосудительного? Уж так заведено. В самом деле, как же ещё – если не плохо – могут думать, скажем, хозяева о госте, который, войдя, не снимает шляпу? Лишь одна трудность в этих правилах – суметь переплюнуть себя: например, отвечать по любому предмету и по любой теме с воодушевлением. Как и шляпу подымать с учтивостью. Так что мой внутренний возглас: «А ведь и правда!..» – был стыдливым максимализмом, проще – наивностью. С другой стороны, студенты – тоже люди живые. Ну ведь не могут же они, по разности способностей, одинаково глубоко вникать в предмет, не могут же, по разности склонностей, одинаково прилежно изучать все предметы подряд, не могут, по разности симпатий, одинаково радушно встречать каждого лектора. Короче говоря, преподаватель и студент заключают молчаливый договор: «Я говорю – ты молчи; слушаешь ли ты – мне дела нет; но потом, на экзамене или зачёте, я буду молчать – а ты говори». Вот в чём они, эти естественные, а потому и разумные границы общения. Уж так повелось, и закрывать на это глаза – заблуждение или упрямство.

И как же трудно нам было приноравливаться к Георгию Аполлинарьевичу, который этих законов – неписаных, но таких же непреложных, как те Законы двенадцати таблиц, – не признавал. Он находился, казалось, в состоянии какого-то наваждения – иначе не скажешь. Он не только не следовал этим неписаным законам, но и вообще – как это ни странно – не подозревал о их существовании. Что было делать? Оставалось гадать. И надеяться: а не ведёт ли Георгий Аполлинарьевич просто-напросто тонкую игру. И было отчего так думать.

Однажды мне – уж так не повезло – надо было обратиться к нему. Что ж, я пошёл на кафедру. Постучался. Открыл дверь. Георгий Аполлинарьевич сидел за столом. Он был в характерной для него глубокомысленной позе: откинулся на стуле, чёрные брови сдвинуты, знакомая всем диктаторская ладонь прижата к щеке со шрамом. Он что-то говорил. Я поздоровался – он умолк. Я извинился, что побеспокоил, – он обернулся ко мне. Я с ходу затараторил, стараясь быть как можно более кратким. Но Георгий Аполлинарьевич смотрел на меня удивлённо. Потом он нахмурился – я растерялся. Он выставил вперёд свою ладонь – я проглотил последнее слово… Ну что ещё не по нему?!

И я услышал:

– Молодой человек, скажите, если не секрет, почему вы просите извинения у меня, а не у дамы, которая со мной беседует?

Ба! – я лишь тут прозрел – и на самом деле: в кабинете был ещё один человек; за столом, напротив Георгия Аполлинарьевича, сидела девушка. Эта девушка – которая так милостиво беседовала с Семечкиным! – была студенткой второго курса… А чем мой визит закончился, я не помню, потому что во время нашего разговора… точнее, во время разговора Георгия Аполлинарьевича со мною… или как ещё, чёрт возьми, следует выразиться!.. – не помню, потому что теперь я поневоле смотрел на девушку, которая улыбалась то ли от радости, что она уже второкурсница и знает, как себя вести, то ли от смущения, что ей так нечаянно удалось побыть невидимкой.

Мало-помалу становилось ясно: да, Георгий Аполлинарьевич не признаёт разумных границ общения практически; и Лобачёв, и я уже почувствовали это на своей шее. Но, может быть, тут лишь ряд случайностей? И неужели, неужели упрямый римский посланец не признаёт наших законов в принципе? А ведь именно так и было.

К нам на семинар, который проводил молодой преподаватель с кафедры, руководимой профессором Семечкиным, пришёл сам Георгий Аполлинарьевич – чтобы послушать коллегу. Отвечать выпало Саше Толоконникову, робкому, незаметному пареньку. Он говорил с запинками, явно смущаясь от присутствия грозного профессора, однако говорил по существу вопроса, и было бы всё хорошо, если б в ответе не надо было сослаться – кстати, тоже по существу – на монографию доктора юридических наук… Семечкина. В этом месте Саша ещё больше заволновался, но, собравшись, проговорил твёрдо: «Другую точку зрения высказывает в своей монографии доктор юридических наук, профессор Георгий Аполлинарьевич Семечкин». И эта фраза незадачливого Сашу погубила. За последним столом вскочил Георгий Аполлинарьевич, похожий в эту минуту на разгневанного адвоката, и, бросив ладонь вперёд, прокричал:

– Прилежный докладчик! Вы только что цитировали Гегеля, однако забыли упомянуть, что он – Георг Вильгельм Фридрих! Уж не в преддверии ли предстоящего зачёта по римскому праву это предпочтение?!

…Такое, конечно, не забывается. И хотя после памятного семинара Сашу Толоконникова кто-то и прозвал Георгием Фридрихом, но эта шутка не прижилась: уж очень жалкая получилась ухмылка после очередного подзатыльника. Но нет худа без добра: расхожие понятия о разумных границах общения уже не казались нам непререкаемыми, как те Законы двенадцати таблиц. Совсем другую точку зрения – как справедливо заметил Саша Толоконников – имел профессор Семечкин… (Вот зачем обязательно упоминать слово «профессор»? Достаточно сказать просто: Семечкин, а кто он такой – и так известно!) И ещё: боязнь предстоящего зачёта по римскому праву сплотила весь курс. Родилась взаимная поддержка. Так, перед трудным семинаром мы честно признавались друг другу, кто подготовлен лучше, и тот, кто мог ответить запросто, не отсиживался, а настойчиво тянул руку. Мы стали сдруживаться. Георгий Аполлинарьевич дал урок и на эту тему.

В университетской столовой преподаватели и студенты обедали вместе. Многие студенты, вставая в очередь, обычно брали по два-три подноса – в расчёте на опоздавших товарищей. И вот что случилось с Валерием Горшковым, которого за высокий рост мило звали Степаном. Степан взял два подноса и для удобства положил один на другой. А за ним в очереди оказался Семечкин. И что же? Очередь двигается, столы раздачи блюд уже миновали, уже приближается касса – а Степан всё не решается вытащить второй поднос. И этим увеличить очередь, и товарищ стесняется подойти и встать перед Семечкиным. Так что у кассы Степан был только с одним обедом, он уже стал было расплачиваться… но тут за своей длинной спиной услышал знакомый голос:

– Молодой человек, вы беспокоитесь о моём скорейшем кормлении, а ваш друг вынужден будет выстоять очередь заново!

Значит, Георгий Аполлинарьевич углядел-таки, что подносов у Степана два. Делать нечего – Степан кивнул товарищу.

И вот наступила сессия.

Не забыть бы ещё сказать, что Семечкин, при всей своей взыскательности и при таком горячем характере, не требовал от студентов какого-то особенного чувства к римскому праву – предмету, который многие из нас называли ископаемым и затхлым. Он, всего вернее, даже и слышал такие суждения. Ведь по университетским коридорам от студентов многое можно услышать – многим преподавателям это пошло бы даже на пользу. Георгий Аполлинарьевич с тактичным молчанием проходил мимо стаек студентов, которые честили почём зря и его предмет, и его самого. Только однажды он не промолчал – и то не по своей воле.

Это было как раз в день зачёта. Мы толкались, как водится, у дверей кабинета, где ждало нас испытание, и с боязливым весельем обсуждали предстоящую судьбу – кто во что горазд. Так, Светлана Белкина, подняв глаза и обращаясь скорее к небу, чем к однокурсникам, говорила патетически: «О Мраморное Сердце! Что вы взираете на меня с таким видом, будто я что-то знаю!» – она, должно быть, репетировала свой ответ. А Мраморное Сердце и действительно в этот момент на неё взирал: Георгий Аполлинарьевич стоял рядом. Вмиг все расступились. Тишина. Георгий Аполлинарьевич негромким голосом – и даже без всякого жеста – напомнил нам юридическую формулу из римского права, касающуюся женщин:

– Вследствие присущего им от природы легкомыслия…

И зашёл в кабинет.

Итак, зачёт ещё и не начался, а судьба Белкиной была уже решена. Последовали слёзы, падение очков…

Мраморное Сердце – такое имя присвоили студенты Георгию Аполлинарьевичу. Правда, сначала, после первых же лекций, его нарекли – по известным причинам – Каменное Сердце. А потом, под влиянием древнеримской культуры, прозвище было облагорожено.

И вот дверь на мгновение открылась:

– Предлагаю заходить.

Но мы отпрянули к окну. Заходить никто не хотел, хотя ещё пять минут назад все даже боролись за право сдавать зачёт первым. Тут, как известно, тоже есть свои строгие неписаные законы. Сдающие согласованно разделяются на две группы: в одной – те, кто подготовлен хорошо, в другой – те, кто подготовлен плохо или вообще не подготовлен. Задача в том, чтобы с самого начала не испортить экзаменатору настроение, и в этом выгода и тех и других. Это, так сказать, общая очерёдность сдачи. А ещё есть индивидуальная: ведь опасность того, что предыдущий испортит экзаменатору настроение, остаётся, а кроме того, если первый – значит смелый, значит уверенный в своих знаниях. В таком каре мы и условились штурмовать римское право. Светлана же Белкина спутала наши ряды: чего ждать от Семечкина post factum – после случившегося у двери кабинета!

Прошло несколько минут. Все были в замешательстве. Сейчас Георгий Аполлинарьевич ещё раз откроет дверь – и уж на кого покажет его неумолимая ладонь… Неожиданно вызвалась сама Белкина; может быть, она чувствовала себя виноватой перед всеми, может быть – от отчаяния. Все, разумеется, одобрили её решимость. Но заходить надо было сразу по пять человек. Ещё согласился Степан: видно, настроение Белкиной увлекло его. Да и в его отношениях с Семечкиным имел место казус… И тут я понял: надо и мне! Вся группа опять сплотилась. Сашу Толоконникова уговаривать не пришлось, а Илья Лобачёв просто не мог не пойти: в эту минуту на него смотрела вся наша группа, так или иначе – нам пятерым терять было нечего: ценой своего провала мы могли по крайней мере отдалить решение судьбы остальных. И мы, опережая друг друга и толкаясь, вошли в кабинет.

Кабинет имел вид торжественный и строгий: пять столов в одну линию, перед ним – ещё один, а за ним – Семечкин. На его столе широкой лентой, как сдвинутая колода карт, лежали билеты. Мы пятеро сгрудились в двух шагах.

Георгий Аполлинарьевич, положив на билеты ладонь-меч, сказал:

– Поскольку начавшаяся сессия для вас первая и в ваших зачётках ещё нет никаких оценок, могущих создать у меня, экзаменатора, предвзятое к вам отношение, есть смысл сразу положить зачётки на стол.

Мы не стали оспаривать, есть ли в этом смысл.

– Предлагаю брать билеты.

С этим получилась задержка. Что ни говори – первая сессия, первый зачёт, первый билет… Нас только и хватило, чтобы зайти решительно – а тут мы опять почувствовали взаимную отчуждённость. Ближе всех к столу, однако, был я, и взгляды четырёх однокурсников подталкивали меня в спину. И вдруг мне стало легко и радостно. Будто на середине страшного сна спохватился: да я же всего-навсего сплю! Ну что такое, в конце концов, диплом!.. Я азартно шагнул к столу.

Георгий Аполлинарьевич убрал с билетов ладонь.

И тут случилось нечто странное: своей рукой я в точности повторил движение руки Семечкина! Моя ладонь так же выпрямилась, пальцы так же сжались… Боже, что я делаю!.. Но я уже не мог собою управлять.

– Георгий Аполлинарьевич, – заговорил я, вызывающе откровенно пародируя голос Семечкина и его движения, – поскольку среди нас есть дама, то именно ей следует предложить взять билет первой, так как у неё в этом случае будет больше шансов получить билет более лёгкий.

Резко повернулась ко мне щека со шрамом, и, казалось, уже летел во все стороны негодующий возглас: «Вон!» Но была тишина, и эха моего поступка ещё не было слышно. Я и Георгий Аполлинарьевич сцепились взглядами. Мой висок защекотала капля пота. Семечкин смотрел на меня сощурясь, как бы вспоминая, где меня раньше видел. И негодование на его лице сменилось изумлением, если не восторгом.

– А вы, молодой человек, – спросил он, заметно сдерживая свой восторг, – вы уверены, что для Белкиной в таком случае будет меньше шансов взять билет более трудный? Впрочем, это ваше право.

Я оглянулся на Белкину. Светлана, словно загипнотизированная, подошла к столу, прямой ладонью со сжатыми пальцами поправила очки и, вторя мне, заговорила тем же глубокомысленным слогом:

– Я желаю взять билет, лежащий точно посередине, хотя бы вследствие присущего мне легкомыслия.

– Пожалуйста, – сказал Георгий Аполлинарьевич. – Мужчины обеспечили даме такую возможность.

Светлана вытащила билет из середины и, как положено, назвала его номер. Георгий Аполлинарьевич, в свою очередь, записал. И Светлана, двигаясь как-то странно – прямо и сдержанно, – прошла к одному из свободных столов.

Очередь была моя. Головокружительный азарт всё кипел во мне, и я готов был сделать свой очередной ход. В том месте, где Светлана потревожила белую карточную полосу, один билет выдвигался. Я протянул прямую ладонь и кончиками пальцев вытянул его.

– Поскольку иных соображений у меня не имеется, я предпочитаю взять билет, который выделяется из других.

– Это ваша воля, – ответил Георгий Аполлинарьевич.

Я назвал номер билета и, подчиняясь чужому ритму походки, прошагал к свободному столу. Едва я сел – зубы у меня застучали. Руки я стиснул между коленей и боялся потянуться в карман за ручкой. Взглянул на Светлану: она тоже ничего не писала и была бледна. Мы сидели бессильные – мы теперь были самими собою.

Между тем Степан уже играл начатую нами роль, играл гораздо артистичнее, чем я и Светлана, – он даже, как индюк, вышагивал перед Семечкиным, подражая ему, – так что я боялся, как бы он не перегнул палку.

– Поскольку мои товарищи взяли билеты из середины и, кроме того, соседние билеты, то я беру билет, лежащий несколько левее, и, назвав его номер, укажу порядок, в котором расположены на столе все билеты. Пусть следующий мой товарищ сориентируется и возьмёт билет с того краю, на котором находятся билеты с вопросами по первым темам курса – наиболее лёгким.

– А вы уверены, – спросил Георгий Аполлинарьевич, – что билеты расположены по порядку номеров? Впрочем, поступайте, как считаете необходимым.

Степан взял билет и назвал его номер. Не забывая соблюсти походку, он прошёл к свободному столу. Мы трое открыто улыбались, потрясённые и усталые. Но смогут ли продолжить спектакль двое остальных? Больше всего мы переживали за Сашу Толоконникова. И он не подвёл. Запинаясь, будто вспоминает заученную роль, он продолжал распутывать тот же узелок:

– Поскольку теперь известно, что билеты расположены по порядку номеров и что… что с левого краю находятся билеты с вопросами по первым темам курса… то я… я беру билет крайний справа, пусть наиболее лёгкие билеты останутся моему другу Илье Лобачёву.

Георгий Аполлинарьевич лишь согласно кивнул и не стал озадачивать Сашу каверзным вопросом, – возможно, волновался за него, как и мы. Ведь мы трое были теперь просто зрителями, и даже придирчивыми зрителями; мне, например, подумалось: ну что они, в самом деле, заладили «поскольку» да «поскольку»! Но это словечко Георгия Аполлинарьевича было, наверно, ключом к его образу, и, начав с него, легче удавалось войти в роль.

Оставался Лобачёв – наша последняя надежда. Он покраснел. Стало ясно, что таланта пародиста у него нет нисколько, к тому же мешала его всегдашняя серьёзность. Но всё-таки он сумел выдержать главное: фразу и логику рассуждений.

– Поскольку мой выбор, – сказал он, – не может повлиять на удел моих товарищей, я беру билет с левого краю, так как здесь самая лёгкая тема курса.

Георгий Аполлинарьевич разочарованно отвёл ладонь в сторону. Но Илья заметил этот жест и продолжил:

– Однако, чтобы мне не оказаться в положении более выгодном, чем положение моих товарищей, которые сделали всё, чтобы мне достался самый простой билет, я прошу отвечать без подготовки, прямо сейчас, пусть у моих товарищей времени на подготовку будет больше.

– А вы подумали о тех, кто пока в коридоре? – спросил Георгий Аполлинарьевич, которому или хотелось усложнить игру, или даже выиграть.

Илья молчал. Всё висело на волоске. Георгий же Аполлинарьевич продолжал наступление:

– Ведь если бы вы не взяли самый простой – как вы все считаете – билет и не вызвались отвечать первым, то Белкина, ответив первой и выйдя в коридор, смогла бы сообщить остальным товарищам расположение билетов, и тогда самый простой билет достался бы тому, кто хуже других подготовлен.

Илья совершенно раскис… И вдруг нашёлся:

– Во-первых, не только самый первый, но и несколько первых билетов сравнительно просты. А во-вторых, о расположении билетов я расскажу в коридоре и сам, не хуже Светланы.

– Браво! – воскликнул Георгий Аполлинарьевич и похлопал в свои державные ладони. Он возбуждённо встал и заходил по кабинету. Мы с радостью и надеждой увидели, что он улыбается. А он всё ходил и ходил. И уже без улыбки. Потом сказал:

– То, что вы усердно готовились, – вне сомнений. Далее. Совершенно очевидно, что вы вполне усвоили курс римского права. И даже – римского права человеческих отношений. Льщу себя надеждой, что вы и впредь будете жить между собою по таким же одухотворённым нормам.

Мы уже чувствовали, к чему клонится дело. И точно: Георгий Аполлинарьевич поставил всем пятерым зачёты. Потом – на наших глазах – он тщательно перетасовал билеты и только после этого выпустил нас в коридор. Понимай так: всем остальным зачёт ещё предстоял.

Лукавый житель деревни Терпелово, знакомя приезжего с местными, так сказать, достопримечательностями, непременно кивнёт на одноэтажное, из красного кирпича, здание – благо оно на виду, на краю деревни, – и, для начала стараясь заворожить, обмолвится как бы невзначай, что это – «армянская баня», а потом с гордостью, законной для умелого рассказчика, отметит, что эта заурядная постройка вызывает у слушателя явное изумление. Начитанный приезжий, стыдясь пробелов в своих знаниях, выскажет версии – одна романтичнее другой: или будет вспоминать, в каком же это веке на ярославской земле жили уроженцы Закавказья, и жили столь оседло, что даже и бани свои строили; или будет голову ломать, какие соображения местного сельсовета и руководства колхозного побудили возвести тут, в нечернозёмной полосе, баню в восточном вкусе; или, наконец, будет гадать, оттуда в деревне такое поветрие, будто армянская баня лучше русской, – но на все эти предположения услышит насмешливое «нет». И хитрый терпеловец признается, что он уж так потешно приступил к рассказу, что «армянская баня» – всего лишь ироническое название: хотя здание строилось и в самом деле армянами – на красном фасаде виден затейливый орнамент из силикатного кирпича, строилось и в самом деле как баня – сбоку прилажена кочегарка с трубой, и было это впрямь уж давненько – шиферная крыша в дырах, на стенах ветвистые щели… однако здание это баней никогда не было, а сейчас тут просто-напросто колхозный склад – часть окон забрана кирпичом, часть в решётках.

«Армянская баня» эта, понятно, не от Сотворения мира в Терпелове. Всего-навсего четверть века назад, в то время, когда вдоль здешней дороги ещё стояли мощные древние берёзы, посаженные, как рассказывают, по державному манию Екатерины, изволившей когда-то проехаться этим путём, украсив его посадками; в то памятное время, когда по межам окрестных полей местные школьники охотно ладили на деревьях похожие на гнёзда сторожки, из которых зорко следили, чтоб вороны не раскапывали кукурузу – культуру, как выяснилось, привередливую, о которой даже загадка была в ходу, мол, кто это такой: кукурузу любит – а не ест; в то нетерпеливое время, когда с году на год ждали, что хлеб в магазинах совсем станет бесплатный, а двери на ночь не надо будет запирать, потому-де что воры переведутся; в то радостное время, когда в деревне стали появляться первые высоченные антенны и к ним, конечно, телевизоры, по которым то и дело показывали земляков – «Ярославских ребят», степенных, в рубашках навыпуск, в картузах и с гармонью, тех самых потешно незадачливых ребят, как они пели сами о себе, «захотели молока», но «не попали под корову, а попали под быка»; в то курьёзное время, когда терпеловский чудаковатый мужик Поганка, прозванный так за едкий язык, совсем было попритих, забыл свои несметные сказки-притчи и, надвинув кепку на глаза, бормотал одно и то же: «И надо бы на мельницу – да молоть не хрен…» – словом, в то недалёкое время в Терпелове никакой «армянской бани» ещё и в помине не было.

Тогдашнего председателя колхоза «Великий путь» куда-то перевели, а по слухам – попросту сняли, если, скажем, верить очередной присказке насмешника Поганки, который в те дни вдруг повеселел, сдвинул кепку с глаз на затылок и повысил голос:

– Дело было не в баби́не – охламон сидел в кабине!

Хотя, справедливости ради сказать, бывший председатель правленческий газик вовсе не водил, а имел личного шофёра – парня, кстати, справного и упрёка тоже не заслужившего.

А вот со следующего председателя, по фамилии Минуев, «армянская баня» и стала быть.

Минуев Ким Григорьевич с виду был мужчина лет средних, представительный, солидный, а по речам, крепким и связным, – решительный и, что особенно чувствовалось, целеустремлённый, так что, впервые увидев его на собрании в клубе, колхозники пустили по залу уважительное: «Этот – о-о!..» Минуев сидел на сцене в президиуме загадочно: локти воткнуты в стол, подбородок требовательно вздёрнут, недвижный взгляд нацелен вперёд, словно гвоздил кого-то, не сумевшего спрятаться даже на самом последнем ряду, и фигура его, та её половина, что выше стола, до пояса, была внушительна несказанно, а вот ноги под столом в такое торжественное время были причудливо искривлены, будто сами по себе плясали, выделывая нелепые коленца. Правда, когда Минуев пошёл выступать, то и ноги его, как бы опомнившись, зашагали в лад со всею фигурою – громко, властно. «Этот – у-у!..»

Но всё-таки после собрания к новому грозному председателю осмелился подступиться находчивый Поганка, подсторожил его при выходе на клубном крыльце и, не представившись, как всегда ни к селу ни к городу, протараторил свою бестолковую байку:

– В одной деревне долго не было дожжа. Ну, мужики и позвали попа, штоб он помолился, дожжика-то у Бога попросил. Ладно. Поп молебен отслужил – а дожжа всё нету и нету. Ну, мужики попа и поколотили. Вот те раз! И крикнули попа из соседней деревни. А тот – и прийти боится, и не прийти боится. Ну, пришёл. Стоит в поле, молится, а сам-от всё на небо поглядывает. Вдруг видит – и впрямь тучка. То-то он обрадовался: «У меня небось дожжик пойдёт! Не то что у того долгокосого!»

Выслушав сие, Минуев перво-наперво оглянулся по сторонам: мол, не разыгрывают ли его, не значит ли эта, вне регламента, речь, что его не приветили в новой должности, – но, подумав, пришёл к выводу, что мужик в кепчонке, рядовой колхозник, льнёт к нему, к начальству, что называется, со всею душою, с доверием; но всё-таки Минуев так и не решил окончательно, смеяться ему или нет, и, не растерявшись, деловито полистал записную книжку.

Этот пустяковый случай выявил, однако, что не в характере Минуева, чтоб его за нос водили. И впредь это подтверждалось раз от разу. Когда, скажем, присылали в колхоз рабочих из города, то Минуев всегда лично осматривал заводские автобусы на обратном их пути, и если находил у шустрых горожан авоську с картошкой или с луком, то отбирал беспощадно, несунам выговаривал, а картошку, лук ли – в сердцах выкидывал на обочину.

В бытность его председателем только однажды вышло не по нему. Памятен тот случай особенно, как памятно тогдашнее вселенское бездорожье, несусветная грязь, когда затруднительно было даже в сапогах перебраться через так называемую просёлочную дорогу к соседу, жившему напротив – окна в окна; памятен потому, что в один из тех дождливых окаянных дней забуксовала посреди деревни автомашина с грузом, шедшая, судя по номеру, дальним рейсом, и шофёр спросил у старухи, мол, где же та асфальтированная дорога, что значится у него в атласе автомобильных дорог страны, чем старуху, как и всех жителей деревни, несказанно обрадовал: уж коль на карте нарисован асфальт – так, по всему, он скоро будет и на самом деле!

А вышло так. Раз появился в конторе шабашник. Мол, нельзя ли подзаработать? Минуев задумался: какое бы дело на одни рабочие руки? А тот сам вызвался – очистить ферму от навоза. Что и говорить, у терпеловской фермы навоза были горы под каждым окном, коровы в навозной жиже по брюхо бродили, а прошлой осенью трактор, отгребавший навоз, застрял в нём гибельно, так что теперь лишь кабина виднелась на вершок. Минуев, однако, усомнился: шутит, наверно, шабашник-рвач, разве впору одному сладить, не Геракл же он, в конце концов, а вдруг издевается… Недоумённо покрутил Минуев головой, как и тогда, когда выслушивал пустопорожнюю Поганкину речь, подумал: ах, ты так! – и решил он, в отместку, тоже поиздеваться; говорит шабашнику, мол, добро, берись за ферму, а расчёт – триста рублей. Шабашник же не вонял, видно, шутки – согласился. Что ж, написали договор: я работаю, ты платишь – то есть по всей форме, с печатью. Шабашник выпросил аванс в полторы сотни и ушёл. И вот что получилось. Ферма от просёлочной дороги находилась недалеко, а проезда к ней не было; в липучую грязь, что в кювете, только трактора да коровы совались. Шабашник – на аванс-то – купил в какой-то конторе бракованную бетонную трубу, привёз её в Терпелово, бросил в кювет, а сверху насыпал песчаный переезд. И в пригороде, как потом выяснилось, на воротах дачного кооператива приклеил объявление: «Продаётся навоз там-то. Подъезд обеспечен». Через три дня у фермы не было ни комка навоза. А у шабашника в кармане – круглая сумма: он с машины полсотни брал. На четвёртый день приходит он к Минуеву за расчётом: ферма очищена, и с вас, мол, приходится по договору ещё полтораста рублей. А Минуев этими днями был в отъезде, на каком-то совещании. И шабашнику, конечно, не поверил. Потом удостоверился. Потом возмутился: как, мол, ты смел распоряжаться колхозной собственностью! И подал в суд. Шабашника судили, но разобрались – на то есть юридические тонкости, – и он был оправдан.

Короче говоря, случай был нашумевший, из рядя вон, и терпеловцам известный, конечно, в подробностях, так что потом даже зауважали Поганку и ещё долго спустя всё повторяли его слова, сказанные им принародно Минуеву:

– Барин садится в коляску и говорит ему: «А ну пой!.. Стой, нога попала в колесо!» А ямщик-от лошадь хлестнул и запел во всё горло: «Сто-ой, нога попала в колесо-о!»

Минуев в ответ только плюнул: что с дурака взять!.. Однако с той поры встреч с Поганкой стал избегать.

Таким твёрдым был Минуев по характеру – и таким, соответственно, уязвимым, когда переходили ему дорогу. А какова была у него цель, та самая неотступная цель, которая сквозила в его прилежно-связных речах, в его недвижном устремлённом взгляде, та загадочная цель, которую иногда выдавали непроизвольно плясавшие под столом ноги, – словом, что было у него за душой, с этим как раз и связано появление «армянской бани».

Построили «баню» в то самое лето, когда долгие на раскачку дорожники, многие годы словно от сердца отрывавшие лишний кузов песку, чтоб засыпать уж вовсе нетерпимую выбоину, вдруг всполошились – и споро, в какой-то месяц, положили «саамы» настоящий асфальт через Терпелово и другие деревни – аж от одного райцентра до другого. А взбодрил дорожников слух: собирается-де заглянуть в эти края кто-то из высокого начальства, чуть ли не из столицы самой, – и вдруг сей «кто-то» вздумает проветриться по этой дороге! И так же радостно, как когда-то берёзки бежали следом за золочёной каретой, глядя умилённо, как «вязнут спицы расписные в расхлябанные колеи», – так и теперь, с той же радостью, чёрный пахучий асфальт хлебосольно стелился перед приземистыми «Чайками». Правда, работая в спешке, дорожники ни гравию, ни песку сколько следует не подсыпали – ведь начальство-то как приедет, так и уедет, – поэтому скоро, через две весны, асфальт был разбит вдребезги, оставив о себе – этого не отнять – добрые воспоминания. И автомашины с дальними рейсами – хоть и были у водителей атласы – искали, видно, пути окольные.

Так вот. Наступила весна, прилетели «грачи» – откуда ни возьмись наехали шабашники-армяне. Чёрные, носатые, в чарующих своими размерами кепках, нахлобученных на круглые, в тоске по далёкой родине, глаза, они целую неделю томились на ступеньках конторы – словно грачи на старой екатерининской берёзе. Посидят-посидят, вдруг вскочит один, подымет прямую, топором, ладонь, перекинется на неведомом языке с другими и побежит в контору – с председателем толковать; потом вернётся, ладонь вскинет, собратьям что-то скажет – и опять все сидят. И это сидение, махание руками и беготню терпеловцы, уважительно наблюдавшие со стороны, укладывали в два слова: «Договор пишут!» Потом армяне – люди, как оказалось, трезвые, в работе усердные, пропускавшие даже обеды, – за два месяца, в три мастерка, построили «баню». А потом ещё месяц опять толкались у конторы, махали руками и бегали, а терпеловцы опять говорили о них уважительно: «Денег ждут!»

А Минуеву, с тех пор как была построена «баня», и правда было не до неё. Тем летом он был особенно деятелен и хлопотлив – словно собирался в дорогу.

Неведанное началось в Терпелове! С одного конца деревни, от водонапорной башни, что возле фермы, и до другого конца, до самой новопостроенной «бани», стали копать канаву, каких в округе ещё не бывало, – траншеей называется. Быть ей назначалось кюветом дорожным и палисадниками жителей, на том месте, которое зовётся благозвучным для всякого деревенского словом «обвальчик». На обвальчике – сочно-зелёная и густая, как мох, трава-мурава в солнечно-жёлтых цветах одуванчиков, в пёрышках гусей; здесь до каждой калитки лежат половиками тропинки, стланные подорожником; тут любимое место у детей для игры, а у старушек – для вечерних разговоров по лавочкам. И вот вонзился в обвальчик мощный ковш – будто тяжёлый колокол упал, взрыв землю, с колокольни. Приснится ли: метр в ширину, два в глубину! А рядом, вдоль калиток – гора глины – той ненавистной глины, которую от каблука щепкой не соскребёшь. И ничто не сдержало зубастый ковш. Да и огромные камни-валуны, с которыми нельзя совладать при копании колодца или при закладке фундамента, даже и они, затаившиеся в земле, как заставы супротив нашествия, не устояли. Обвязывались те валуны тугими скрипучими тросами, вытаскивались из своих тысячелетних тёмных устоев на свет белый, которого они никогда не видели, и, пугая жителей тяжестью своею, катились по глине до самых до палисадников. И шла вдоль деревни от невиданного плуга невиданная борозда. Спешно! В траншею укладывались белые пластмассовые трубы, толщиной в трубу самоварную, и тут же захоранивались бульдозером. И оставалась на месте обвальчика жуть. Спешно, спешно!

И вот вся эта сила: метровый ковш, тугой трос, холодный зев траншеи и гора липучей глины, и мясистая кишка трубы, и бульдозер – всё это остановилось в двадцати метрах от цели, от «бани» – напротив дома Поганки. У Поганки в руках были вилы. Сам он сидел на колодце. Это был его колодец. И ковш перед ним ткнулся рылом в землю. Подошли к Поганке трубоукладчики – приезжие рабочие. Поматерились с ним. Дело встало. Прослышав о том, Минуев не сам пришёл – срочно прислал колхозного строителя. И тот поматерился. Дело стояло. Тогда строитель разъяснил Поганке: труба нужна, чтобы пустить воду в колхозную «баню», личных бань в деревне мало – и всем, значит, это на выгоду; в деревне мало и колодцев, и если положить трубу, то можно будет поставить по ней колонок – опять же всем на выгоду; а этот колодец на обвальчике мешает, надо его засыпать, всё равно потом тут будет колонка – то есть и ему, Поганке, это на выгоду; и вывод: не дури и уйди прочь! В ответ Поганка закурил, всё сидя на колодце и держа между коленей вилы. Теперь трубоукладчики и строитель поматерились друг с другом. А дело всё стояло. И вот, визжа гусеницами и как бы в лютой злобе рыча, повернул экскаватор свой ковш в сторону – ближе к дороге. И пошла адская борозда вокруг колодца. Только глиняные комочки докатывались к ногам Поганки, в ту минуту страшно молчавшего.

Однако в три дня готов был водопровод! Спешно, спешно!

А в один из этих дней облетела деревню тожественная весть: Минуев назначен начальником райсельхозуправления.

Всем известно, есть на свете такие люди, у которых, судя по их биографиям, на роду писано: быть им начальниками, а судя по их речам, манерам и осанке, словно и на лбу выведено: только начальниками – и никем более. Смотришь на такого человека, и мурашки у тебя по коже, и чудится тебе, будто и впрямь ты внемлешь всевышний глас: «В нём моё благоволение!»

И было спешное собрание. В президиуме – прежний председатель, новый председатель и товарищ из райкома. Райкомовский, объясняя повышение Минуева, сказал, что за время его руководства всё было как нельзя лучше: по весне – посевная, по осени – уборочная, и хлеба сначала зеленели, а потом колосились, и коров сначала пасли – а потом доили. «А кроме того»: рачительно оберегался от расхищения сельскохозяйственный продукт и был наведён порядок на ферме. «А кроме того»: в пример другим колхозам была построена баня для всеобщего пользования – осталось только воду в неё пустить, был проложен водопровод – осталось лишь колонки установить. Как водится, похлопали Минуеву и в благодарность, и на прощание.

После собрания уехал с райкомовским на одной «Волге». Армян-шабашников, исхудавших, щетинистых, рассчитывал уж председатель новый. А тут и осень, дожди хлынули. И поволокли терпеловцы на глиняное месиво доски и жерди, чтоб по ним добираться к дороге, забегали с лопатами, причережая место, где раньше был обвальчик; запрыгали по кочкам гости, приехавшие на свадьбы, и не только личному счастью невесты завидовали, когда жених нёс её на руках до самого крыльца. Но стойко держалась вера в близкую благодать: будет в деревне общая баня – не напрашивайся к соседям помыться, не припасай к субботе чекушку и не скаль благодарно зубы; будут колонки – не таскайся с вёдрами через дорогу, не экономь воду, не ставь под капель кастрюли и тазы, не нанимай плотников рубить для своего колодца сруб, а потом и шабашников – копать в огороде глубокую яму, не разводи грязь. Вот жизнь-то будет!

Спрос был теперь, однако, с председателя нового. На него легла обязанность довести начатое до конца. Правда, с колонками – стало уже очевидно – до зимы не успеть. Только бы запустить «баню». Ведь городские брались лишь трубу закопать. И доделывали уже силами колхоза. Подсоединили один конец трубы к водонапорной башне, другой конец – к «бане». Еле уговорили в кочегары Поганку – дом его рядом. Тот согласился ради смеху, как он почему-то сказал. Ну и пустили воду. Чудо! – по всей деревне из глины засочились родники, потекли ручьи в огороды, а в иных местах – прямо-таки забили фонтаны, похожие на чужестранные гейзеры, какие показывают по телевизору. И помчался сломя голову догадливый Поганка крутить задвижку на башне – перекрыл воду. Что за притча! Оказалось, трубы, положенные в спешке, неплотно соединялись на стыках или же и вовсе для водопроводной цели были не предназначены. Словом, конец надеждам. Даже и не верится. Заглядывай опять через огород, мол, не топят ли баню соседи…

Приуныли было терпеловцы: неужто все труды пошли прахом – и труды шабашников, и труды техники? И тут случилось так, что одна старушка из соседней деревни чересчур смело, по неведенью, шла вдоль Терпелова, вздумала, по наивности, в калошах перебрести лужину – и окунулась по горло. Смеху-то было! И – странное дело! – этот смех сразу всё объяснил. Понятна стала терпеловцам загадка продвижения минуевского: занимая пост руководящий, делай лишь то и лишь настолько усердно, чтоб на посту этом себя удержать или, при желании, и выше подняться. И вспомнились щетинистые работяги-армяне; на глазах была новенькая, аккуратно сложенная, с игривым орнаментом на стенах, «баня», с готовыми кранами, лавочками и шайками и даже с кочегаркой и кочегаром возле неё, дальновидным насмешником Поганкой, – и сразу нашлось истинное слово: «Армянская баня»! – так в этом названии слышалось не только то, что дело делалось армянами, а ещё и нечто ироническое, но уж очень точное.

Смех даёт людям уверенность. Поэтому кто снисходительно, а кто и прямо осуждающе смотрел на Минуева, приехавшего – теперь уж в качестве районного начальства – на очередное колхозное собрание. И никто не удивился смелости Поганки, тотчас шагнувшего к главе сельхозуправления. Минуев, хлопнув дверцей своего служебного «Москвича», приветливо обернулся к нему. Поганка же, вместо приветствия, широким жестом показал на обезображенную улицу и сказал, дерзко гримасничая:

– Дачники спросили у старухи молока, а та и давай бахвалиться: «Я, мол, старуха-то окуратная: моя корова в ведро с молоком всего кружку напрудила, дак я сверху-то целых две счерпнула!»

И ох как хотелось мстительным терпеловцам начальственного гнева. Да не тут-то было! С умилённой, добродушной улыбкой, чуть склонив голову, посмотрел Минуев на Поганку – и только миролюбиво руками развёл, мол, всё ты, Поганка, такой же…

Сильное, оказалось, противоядие привёз с собой Минуев – непрошибаемое теплосердечие. Хотя и вскакивали в зале бойкие доярки, хотя и прибавляли те выражения, какими они выгоняют кур из огорода, мол, не надо нам было никакой бани, а вот теперь ребятишки всю глину на ногах в дома перетаскают; хоть и ковыляли к трибуне седовласые, почтенные – в орденах и медалях по такому случаю – ветераны, хоть, подымая персты, и рассуждали они, дотошные, что на месте благоустроенного ранее обвальчика на нынешний день по деревне насчитывается ровно девятнадцать камней-валунов, – словом, хоть и кипело всё собрание, а Минуев, теперь недосягаемый, только улыбался. И теперь уж не только ноги его непринуждённо кривились под столом, а и весь он был само глубокое удовлетворение: сплетя на животе руки, привольно, избоченясь, сидел на стуле, с мягкой улыбкой на круглом лице, как бы вспоминая что-то нежное, и при этом плавно покачивал головой из стороны в сторону, будто теперь искал и для неё самое удобное положение.

И после собрания его, невозмутимого, уж не поджидал на крыльце Поганка.

Заканчивая свой рассказ, словоохотливый терпеловец топнет ногой по дороге и огорошит приезжего, сказав, что это – Поганкина улица. Хотя и правда сейчас в Терпелове множество новых домов – и бревенчатых, и брусковых, и панельных, и щитовых и даже кирпичных, – и они образуют уже несколько улиц в сторону от шоссейной дороги, но всё-таки на угловых домах досок с названиями этих улиц нет. И забавный терпеловец признается, что опять, как и в начале беседы, слукавил, что Поганкина улица – название ироническое, как и «армянская баня». И что ж из того, что оно не благозвучно! – ведь никто этого названия терпеловцам не сватал – сами так зовут.

На месте просёлочной дороги сейчас натуральное, говоря без всякой иронии, шоссе – широкое, недавно заново асфальтированное, с бетонными переездами для тракторов, с будкой для ожидания на автобусной остановке; по шоссе мчатся – и даже чересчур быстро мчатся по населённому-то пункту! – самые разные автомашины и часто с нездешними номерами.

Терпелово сегодня – современная центральная колхозная усадьба, с новой конторой и мастерской; есть и большой дом культуры, и детсад, и столовая, и все прочие удобства: например, ко всем домам, что в стороне от шоссе образовали, по сути дела, новое Терпелово, проведена вода, так что и огороды поливаются некоторыми жителями из шлангов – обильно. В огородах у многих домов – бани и баньки, некоторые – ещё строящиеся. В последние годы в деревне пошла мода на свои бани, потому что население растёт и уж немыслимо напрашиваться с веником к соседу.

На обвальчике у дома Поганки – тот самый колодец, ветхий донельзя, без барабана и журавля, но всё-таки с перевёрнутым на крышке ведром, у которого к дужке привязана верёвка, – словом, колодец живой, действующий.

Обвальчик сейчас такой, каким ему и надлежит быть, – зеленотравый и лишь кое-где в глиняных плешинах. На нём – еле заметные пни, вернее, остатки пней, напоминающих о тех исторических берёзах, которые на сегодня уже все, трухлявые, пали под ветрами, свирепыми молниями, а иные, грозившие телефонным проводам, огородам, крышам, да и людям, – под пилой и багром. И о том, что когда-то здесь проследовала императрица, в скором времени уже ничто не будет напоминать. Зато надёжно утвердились по всей деревне те самые валуны, обросшие травой, как на васнецовских былинных картинах, и молоденькая учительница, приезжая девица, выведя класс на экскурсию по «малой родине», как теперь говорят, и возбуждая в школьниках страсть к краеведенью, рассказывает: «Внимание, ребята! Эти огромные камни лежат здесь с ледникового периода – примерно уже сто тысяч лет».

На всех пяти этажах заводоуправления в установленные дни и часы совершается церемонное и строгое упорядоченное движение, напоминающее старинный танец полонез. Тишина помогает танцующим выдерживать такт, и в длинных коридорах слышно неумолчное шуршание ног по ковровым дорожкам при выполнении тех иль иных фигур этого степенного служебного полонеза. В нём участвуют все, независимо от пола, возраста и должности, едва ступят на эти магические вишнёвые дорожки с розовыми полосками по краям. Самая распространённая фигура танца – неторопливый шаг, учтивый кивок и негромкое обязательное «здравствуйте» или «добрый день». Обгонять не принято, и все фигуры выполняются по принципу «партнёр навстречу партнёру». В фигуре «мужчина – мужчина» распространено также подавание руки, причём обусловлено, кому подавать первым. Фигура «мужчина – женщина» усложнена более любезным кивком и улыбкой, а если женщина молодая, то и полуоборотом вслед ей со взглядом на талию. Куда труднее фигура «женщина – женщина»: тут всё зависит от интонации в голосе, выражения глаз, и бывают такие виртуозные «здравствуйте», что партнёрша бледнеет и не сразу находит, чем ответить. Разнообразие в танец вносит какой-нибудь мужчина, который, впрочем, внешне от других мужчин не отличается; встречные обоих полов и всех возрастов не только первыми кивают ему, но и совершают полупоклон корпусом, а то и уважительный шаг в сторону. Вступление в танец и выход из него совершается посредством дверей, которых по коридору множество. Выходящий из танца сначала останавливается у какого-нибудь кабинета, мужчина поправляет галстук, женщина – причёску, корпус чуть наклоняется вперёд, потом ладонь осторожно давит на ручку. Вступление в танец производится в тех же движениях, только в другой их последовательности – как в обратном кадре кино: служащий пятится из кабинета, закрывает дверь и наконец выпрямляется.

Кабинеты напоминают больничные палаты своими высокими потолками, огромными окнами, столами, которые, будто койки, в два ряда, и своим покоем. Замысловатый порядок тут состоит прежде всего в том, что чем ближе к окну стол, тем более старший по возрасту служащий его занимает. Когда один уходит на пенсию, другой, чья пенсия не за горами, вселяется за порожний стол, так что в течение трудового стажа служащие буквально продвигаются к окну; они об этом так и говорят: «Помню, давным-давно, когда я сидела у самой двери… В то время вот на этом (то есть – на моём) месте сидел Борис Борисыч…» За первые, особо привилегированные столы, когда хозяева их в отпуске или на больничном, временно садятся, опережая трудовой стаж, служащие со столов вторых, а если пустуют первые и вторые, то и с третьих. Размещение по рядам тоже упорядоченно – степенью знакомства и общностью взглядов: чтобы поговорить, переднему стоит отклониться назад, заднему – наклониться вперёд.

Вот один из кабинетов – тот самый, о котором вахтёрша, внизу, растолковывает посетителям так: «Этаж – пятый, с лестницы – налево, по коридору – справа».

Здесь на почётном месте у окна сидит плечистый Олег Олегович и широко разведёнными руками удерживает стол, словно тот может откатиться. Полная и флегматичная Юля привычно облокотилась на спинку стула, чтобы без лишнего усилия поворачиваться для разговора к Эле. Эля, судя по очерёдности стола, моложе Юли, а характером – активнее: каждую минуту она, словно надомница, за каким-нибудь рукоделием. В другой паре на предмет разговора – пожилая Ксения Алексеевна и моложавая Клавдия Алексеевна. Первой, сидящей у окна, поворачиваться затруднительно, поэтому вторая всегда начеку: ладони Клавдии Алексеевны образуют то огромные уши, то рупор около рта. Новенькая в кабинете – Анечка; широко распахнутая дверь стучит по ножке её стула.

Атмосфера в кабинете переменчивая, словно он наполнен не воздухом, а самим временем, которое в течение дня то и дело меняет свой запах: бывает такой, что служащие, кажется, только из приличия не морщатся, или такой, будто в кабинет вот-вот внесут горячий вкусный пирог. Чтобы ощутить запах, стоит взглянуть на часы: наручные – у каждого на руке, с медным маятником – над дверью, электронное табло – на соседнем здании.

Утром первой в кабинет приходит Ксения Алексеевна – для того, чтобы прийти раньше других. Сначала она смотрит на свои часы, потом – на стенные, потом – на электронные. Усаживается поудобнее и скорбно озирает пустые столы. Бьёт восемь тридцать – тотчас входит Олег Олегович. И смотри на все часы в той же последовательности. Потом они здороваются, при этом интонацией в голосе она даёт понять, что пришла всё-таки первая, а он – что всё-таки не опоздал. Затем, в течение получаса, по очереди приходят Клавдия Алексеевна, Юля и Эля. Каждая из них сразу заводит свои часы и сетует, что с вечера не завела. Анечка, на второй неделе своего трудового стажа, приходит непунктуально: то в одно время с Олегом Олеговичем, то – с Элей; ещё не знает, кому подражать.

Сейчас у времени не очень приятный запах. Олег Олегович и Ксения Алексеевна разворачивают свежие газеты; на их лицах – упрёк и назидание, потому что другие занимаются вещами несерьёзными: Клавдия Алексеевна листает книжку, вспоминая, на какой странице вчера остановилась; Эля принесла журнал «Мода» и подсела на стул к ленивой Юле; Анечка – просто сидит. Так минует час, единодушно отведённый для того, чтобы «перевести дух после троллейбуса». Затем – полчаса, чтобы «настроиться»: Олег Олегович идёт с графином за водой, Ксения Алексеевна – в соседний кабинет к сверстнице-единомышленнице, Клавдия Алексеевна ищет, у кого бы занять денег. Юля и Эля спускаются на третий этаж покурить, Анечка – она ещё стесняется бегать к подружке даже в другой конец коридора.

Но вот опять все на своих местах. Атмосфера теперь – просто неприятная. Олег Олегович смотрит в телефонный справочник, как бы вспоминая номер; Ксения Алексеевна деловито сложила руки на груди, и голова её порывисто вздрагивает; Клавдия Алексеевна склонилась над книжкой, её ладони образуют у глаз щитки, какие делают лошадям, чтоб не пугались; Юля, полулёжа, рассматривает ногти; Эля шуршит в ящике стола вязанием; Анечка – смотрит на всех по очереди.

Между тем, в течение часа или двух, запах времени меняется к лучшему. И, по праву старшинства, Ксения Алексеевна начинает разговор – как и всегда, в таком волнении, словно дело весьма неотложное. «Это возмутительно!» – шепчет она, полуобернувшись и как бы стараясь клюнуть своё плечо. «Кошма-ар!» – соглашается с нею Клавдия Алексеевна. Юля перекатывается по спинке стула, что-то шепчет Эле, заканчивая: «Пикантно!» – и водит кончиком языка по верхней губе. «Маразм!» – уточняет Эля. Анечка – старается не слушать.

И вдруг кто-нибудь входит! Обрывается шёпот, захлопывается книжка, задвигается ящик, испуганно ползёт по справочнику палец, а Ксения Алексеевна успевает-таки раньше других крикнуть: «Вам кого?» Правда, к её досаде, этот бдительный окрик иногда обращён к уборщице Пелагее, которая не имеет привычки стучаться, а вбегает в кабинет, никого и ничего не замечая, кроме мусорных корзинок, за что её и называют (конечно, за глаза) просто Палагой.

Если же входит не кто-нибудь, а Вячеслав Вячеславович Вельветов, все торжественно встают, смотрят на него, как на именинника, потому что он и есть тот особенный мужчина, который внешне от других мужчин не отличается. И если не «спросить зашёл», а «просто зашёл», то происходит разговор, называющийся сердечным. «Вячеслав Вячеславович, – говорит тогда Олег Олегович, – наш графин дал трещину!» – «Вячеслав Вячеславович, – сетует Ксения Алексеевна, – до каких же пор у нас будут висеть такие допотопные часы!» Вячеслав Вячеславович, нахмурившись, растерянно оглядывается, словно чего-то потерял на полу, и отвечает смущённо: «Будем решать… будем решать…» Далее, по старшинству, говорит Клавдия Алексеевна: «Вячеслав Вячеславович, неужели получка не в пятницу, а в понедельник?» – «Будем решать… будем решать…» Юля – по известной всем причине – стесняется обращаться к Вячеславу Вячеславовичу, Анечка ещё не знает забот, а Эля спрашивает дерзко: «Вячеслав Вячеславович, завтра будет дождь?» – «Будем решать… будем решать…» – машинально отвечает Вячеслав Вячеславович и уходит, всё ища что-то на полу – по крайней мере, ни разу не взглянув на Юлю. Такое посещение начальника – когда он «просто зашёл» – означает позволение говорить в полный голос, и все ласково переглядываются, добродушно хохочут. Время уже явно пахнет обедом.

А после обеда в кабинете самый неприятный запах. Олег Олегович подвигает к себе уже не телефонный справочник, а сам телефон. «Ало-о!.. Ало-о!..» – кричит он пронзительным голоском, странным для его плечистой фигуры. Если рядом ждёт посетитель, то Олег Олегович, не сумев дозвониться, подымает на него вопросительный взгляд и, по привычке, кричит ему: «Ало-о?..» Олегу Олеговичу все завидуют: ему не надо никуда идти. А первая, как и всегда и во всём, встаёт Ксения Алексеевна, победно оглядывает сидящих и, если не все на неё смотрят, говорит громко: «Ну, я пошла!» – «Нечего делать, нечего делать…» – уныло говорит Клавдия Алексеевна, если тоже уходит. «Пойти или не пойти?..» – доверительно рассуждает Юля, и бывает, что и в самом деле никуда не идёт. Когда вызывают по телефону Элю, она в сердцах задвигает ящик с вязанием: «Ей-богу, как горит!» – и хлопает дверью. Анечка никуда не ходит, потому что ещё не знает, куда ей ходить, и к ней не приходят, так как никто не знает, зачем к ней приходить.

Когда кто-нибудь отлучается из кабинета, это вызывает оживление – тоже упорядоченное. Так, если выходит Олег Олегович, то Ксения Алексеевна говорит: «Ох, опять у него руки трясутся…» Если выходит она, то, в свою очередь, он напевает себе под нос: «Спи, ночь в июне только ше-есть часо-ов…» Когда выходит Клавдия Алексеевна, о ней говорят Ксения Алексеевна или Олег Олегович, или оба вместе: «Какая любовь к книге!» Когда выходит Юля, могут говорить все, кроме Эли и Анечки: «Наверно, к Вячеславу Вячеславовичу…» Если выходит Эля, то молчит лишь Анечка: «Привольно тому, у кого мама – главбух!» И наконец, когда выходит Анечка (на минутку, нельзя и без этого), говорят все: «Ну и тихоня!»

На вернувшегося в кабинет смотрят с завистью: ему теперь никуда идти не надо! – и с восхищением: ведь он только что преодолел «ковровый» коридор и вот, совершив тур поклонов и других фигур, благополучно добрался к своему столу – глаза его ещё блестят и на щеках румянец.

А время всё больше пахнет вкусным пирогом. Без пятнадцати семнадцать все в кабинете проверяют и заводят свои часы, как бы между прочим подымаются, берут сумки и сумочки, как бы между прочим подходят к двери, у которой стоят тесно и молча, словно незнакомые в лифте… Горячий пирог, кажется, поднесён уж к самым дверям… Кто-нибудь с нетерпением берётся за ручку… Бьют часы – и все разом выдавливаются из кабинета.

Однажды, в обычный рабочий день, то есть даже и не в предвыходной и не в день получки, Ксения Алексеевна пришла в заводоуправление, как обычно, раньше всех, поднялась на пятый этаж, на лестничной площадке чуть задержалась, приосанилась, чтоб горделиво прошествовать до своего кабинета по вишнёвой дорожке, – а дорожки нет!..

В ужасе Ксения Алексеевна смотрела себе под ноги, словно стояла не в проёме распахнутых дверей, а на подоконнике пятого этажа, на пороге бездны… Голова у неё закружилась – она отпрянула назад. Потом ей почудилось, что в этой бездне парит нечто невесомое, стелясь по коридору плоским жёлтым облаком… Потом ей уже померещилось, что это и не облако, а сверкающая гладь какой-то прозрачной жёлтой жидкости, которой заводоуправление, словно гигантский аквариум, наполнено вровень с пятым этажом… Ксения Алексеевна, чутко-критическая ко всему непривычному, высунулась, превозмогая страх, в коридор, глянула вправо и влево. Ошеломляющая картина была перед нею: в одном конце коридора, как раз у её кабинета, над прозрачной сверкающей бездной, в которой отражались, как в воде, лапы освещения, висело, словно на плаву, круглое и продолговатое. Это и была скатанная дорожка!.. На ней, как на толстом бревне, сидела уборщица Палага и как ни в чём не бывало покачивала ногами, а рядом с нею ведро и швабра висели на месте, словно стояли на самом обыкновенном полу…

В это время внизу, на лестнице, уже слышались размеренные, шаркающие по ступенькам шаги и полуделовой, предрабочий говор. Ксения Алексеевна оказалась в смехотворном положении. Однако со всеми служащими происходило то же самое, что и с нею. Словно в невидимую стену все упирались в дверях перед коридором. И с каждым вновь подошедшим всё больше нарастало всеобщее замешательство. На площадке стало тесно.

К дверям протискался Олег Олегович. Ксения Алексеевна всё ему рассказала и, в этот раз на свою беду, проговорилась, что и сегодня, как и всегда, пришла на работу первая. Сослуживцы тотчас подхватили это заявление и растолковали его явно тенденциозно: если она пришла первая, то, значит, первая и споткнулась у дверей, а раз так, то и развеять сомнения ей надлежит первой – пройтись по коридору… И все наперебой стали внушать друг другу и, особенно, Ксении Алексеевне, что в коридоре сейчас вовсе никакая не бездна, а самый обыкновенный паркетный пол, просто – только вымытый, блестящий и, главное, твёрдый – просто без дорожки. Ксения Алексеевна, как могла, защищалась. Она и Олег Олегович оказались в центре внимания. К ним толпа охотно – и в то же время как бы с недовольством – пропустила ничего не подозревавших Клавдию Алексеевну, Юлю, Элю и Анечку. И вот все они, служащие кабинета, который «с лестницы – налево, по коридору – справа», стали усерднее других убеждать Ксению Алексеевну оставаться в передовиках. И она впервые за свой многолетний стаж пожалела, что не опоздала на работу.

Вдруг шаги послышались в коридоре!.. Умолкла толпа. Самые отчаянные выглянули. Там бродила – прямо по сверкающей бездне! – уборщица Палага. Она помахивала шваброй и делала вид, будто подметает, а на самом деле – подвигалась ближе к дверям, прислушиваясь к разговору. И этот факт – что по коридору, точнее, в пространстве коридора запросто ходит всем известная, то есть самая обыкновенная уборщица, – этот факт немного успокоил толпу. Любопытные стали напирать и, впрочем, как бы невольно теснить служащих замешкавшегося кабинета, а те, в свою очередь, как бы невольно стали теснить Ксению Алексеевну – и вытолкнули её в коридор.

Ксения Алексеевна стояла на паркете!.. В последнее мгновение она успела повернуться к толпе, протянуть руки – но тут же сникла… Ни малейшего желания не было на её лице, безвольно покривился рот, блаженно полузакрылись глаза, вяло повисли руки, сумочка сползла с локтя и зацепилась за бесчувственный палец. Голова Ксении Алексеевны стала медленно клониться, порывисто вздрагивая, как это с нею бывало часто во время рабочего дня, – и стало понятно, что лицо и вся фигура её всё-таки выражает одно желание – желание спать. Удивительно было и то, что Ксения Алексеевна, оглядываясь туманным взором, совсем не замечала в двух шагах от себя потрясённых сослуживцев. Покачиваясь и шаркая плечом по стене, она поковыляла в конец коридора. Сумочка выпала из её руки. Озабоченная Палага кинулась было к престарелой служащей, но та, не видя её, прошла мимо, улеглась на скатанную дорожку, будто на диван, и положила щеку на ладонь.

Толпа дружно заговорила. Никак нельзя было допустить, чтобы в рабочее время служащая, пусть и всеми уважаемая, спала, тем более – в самом коридоре заводоуправления. И все прямо-таки порывались вразумить Ксению Алексеевну. Однако доверить это решили Олегу Олеговичу – под предлогом принадлежности его и спавшей к одному кабинету. Олег Олегович на это время уже убедился, что по коридору ходить можно, даже если нет дорожки. Сначала, правда, пощупал паркет, словно ненадёжный ледок.

А в коридоре Олег Олегович повёл себя даже чересчур беспечно: топнул одной ногой, потом другой; по лицу его вдруг растеклась умилённая улыбка, он удало раскинул руки – и запел своим пронзительным голоском:

Толпа загудела. Одни стали упрекать друг друга, что вовремя не заметили нетрезвого состояния коллеги. Другие захихикали. А когда Олег Олегович пропел о неутешных родителях раз десять подряд, некоторые вспомнили, что на всех свадьбах, где им случалось бывать с Олегом Олеговичем, он, разгулявшись, считал нужным петь частушки, но знал только одну частушку, эту самую, и, шокируя застолье, повторял её надоедливо бессчётное число раз. Однако случай был поистине нетерпимый. Надежды на Ксению Алексеевну быть не могло: пение и пляска ей спать не мешали. А уборщица Палага, раньше такая решительная и независимая, была перепугана необычайно; она забилась в угол, за скатанную дорожку и, когда приближался неистовый Олег Олегович, защищалась всерьёз – наставляла на него швабру. Урезонивать Олега Олеговича выбежала Клавдия Алексеевна. Порыв её, однако, выразился странно: она стала стучаться в двери кабинетов. И перед каждой дверью открывала кошелёк, считала деньги, составляла сумму, заранее, должно быть, ей известную, купюры складывала и зажимала в кулак, что делают, когда в людном месте возвращают долг.

– Нравится им, что ли, от меня прятаться! – нервничала она. – Чтоб я хоть раз ещё заняла!

Щёлкая замком кошелька и разводя руками, Клавдия Алексеевна металась по коридору, нисколько не замечая ни уборщицы в углу, ни спавшей Ксении Алексеевны, ни даже плясавшего во всю прыть и неутомимо голосившего Олега Олеговича.

И теснившимся на площадке стало понятно, что ступать на оголённый паркет вовсе не безопасно. Анечку, как самую быстроногую, послали за Вячеславом Вячеславовичем.

Вячеслав Вячеславович, подходя, осматривался по сторонам с тем неуловимо переменчивым выражением, который имеет каждый начальник в любой ситуации: по лицам подчинённых он старался понять, что случилось, и в то же время делал вид, что ему уже всё известно и понятно. Но только он глянул в коридор – и тотчас стал застёгивать пиджак на все пуговицы, что делал всегда перед ответственным выступлением. «Понимаете… как бы это выразить…» Эти слова, обычно начинавшие его речи, сейчас были сказаны с большими паузами – ораторский приём, с помощью которого Вячеслав Вячеславович сразу догадывался (по реплике из зала), о чём ему говорить. Но на этот раз почему-то никто из подчинённых его не выручил.

И с Вячеславом Вячеславовичем, как все предполагали и надеялись, перемена тоже случилась. Правда, в отличие от вступивших на паркет ранее, он сразу обратился к толпе. И подчинённые, бывшие, кстати, с ним в самых разных отношениях, тут почувствовали на себе его откровенно нежный взгляд. Более того, с пугающе искренним чувством Вячеслав Вячеславович распахнул пиджак, рванул воротничок и поведал коллективу свои планы в области личной жизни.

– Клянусь! – плаксиво воскликнул он. – На этой же неделе подам заявление на развод!

Невольно слушавшие опустили глаза.

– Ну поверь же! – продолжал Вячеслав Вячеславович с трепетом в голосе, и стало ясно, что он обращается к кому-то одному, вернее всего – к одной. И точно: он отчаянно шагнул к дверям – и стал на колени перед Юлей.

Юля, обычно такая ленивая, сейчас энергично замахала руками, отбиваясь от тянувшегося к ней Вячеслава Вячеславовича, но тот неумолимо схватил её за руку и повлёк на себя. Юля заверещала. Но никто, разумеется, не стал вмешиваться в чужую личную жизнь. И Юля покорно умолкла – была уже на паркете. Вячеслав Вячеславович, всё ещё на коленях, обнимал её, а она кокетливо отталкивала его и смеялась.

«Юлька, опомнись!» – крикнула Эля и, самонадеянная, ступила в коридор… А через мгновение она достала из пакета кофту, покрутила её перед собой, приложила к груди, потом надела и, безмятежно мурлыкая, пошла по коридору:

– Где же в этой конюшне зеркало?

Словом, на лестничной площадке не скучали. Вот если б ещё не частушка Олега Олеговича, уже изрядно надоевшая.

И тут Анечка сама пошла в коридор. Она – заплакала. Правда, перемена эта произошла с нею ещё до того, как она коснулась паркета, так что нельзя было объяснить её слёзы. Она шла мимо плясавшего, теперь устало, и певшего, уже хрипло, Олега Олеговича, мимо стучавшейся в закрытые двери Клавдии Алексеевны, мимо щеголявшей в кофте с одним рукавом Эли, мимо вдохновенного Вячеслава Вячеславовича, который носил на руках Юлю, – шла и плакала. И уборщица Палага, в своём углу, завопила жалостливо:

– Девушка милая! Спаси их, окаянных!

Анечка бережно сняла с дорожки ноги Ксении Алексеевны, усадила её, помогла встать и попросила Палагу поддержать её, но та со страхом закрутила головой. И Анечка пока прислонила Ксению Алексеевну к стене. Сама же переступила через дорожку, катнула её, как тяжёлую бочку, в сторону коридора. Потом кое-как перевела на получившийся островок дорожки Ксению Алексеевну…

Деловито, словно она только прошествовала по коридору, Ксения Алексеевна достала из кармана ключ, церемонно оглянулась… И тут же, всё поняв, словно и не спала, принялась помогать Анечке. И служащие, кто был в коридоре, едва ступали на дорожку, – сразу преображались: кто наконец-то умолк, кто поспешно спрятал деньги, кто стянул с себя недовязанную кофту, одна – стыдливо вскрикнула, другой – пробормотал: «Бу… ре…» И все помогали раскатывать. Даже Вячеслав Вячеславович шагал позади: «Понимаете ли… как бы это объяснить…»

И вот на пятом этаже вновь лежала ковровая дорожка, вишнёвая, с розовыми полосками по краям. Толпа как ни в чём не бывало хлынула на неё с лестницы. И возобновился будничный полонез. Служащие последнего по коридору кабинета – те самые, которые только что раскатывали дорожку, – следовали на своё рабочее место. Уборщица, к которой они приближались, заметала в тупике коридора. Оторопело глянула она в спокойные, деловые, полные достоинства лица, загородилась шваброй – и упала в обморок.

После случившегося заводоуправление продолжало своё нормальное функционирование, как будто заминка у дверей произошла из-за какого-нибудь пустяка, например, из-за того, что по коридору несли шкаф и нельзя было пройти, так что вспоминать об этой чепухе не стоило. И действительно, если служащие пятого этажа час рабочего времени не сидели в кабинетах и не ходили по коридору, так ведь от этого завод не остановился; если некоторые на голом паркете проявили – на этот раз откровенно – свои склонности, так ведь и раньше всем было известно, кто есть кто. Если Анечка, единственная, смогла запросто ходить по паркету без ковровой дорожки, так ведь подобные несуразицы допустимы и простительны для всякого начинающего служащего, ещё не вошедшего в ритм коллектива. Словом – ничего чрезвычайного.

На самом же деле заводоуправление, все пять этажей, точил червь тайного, из уст в уста, дознания. Уборщица Пелагея была предметом его. Стало известно, что Пелагея случайно обнаружила под дорожкой мусор, который заметала туда прежняя, не очень радивая уборщица, скатала дорожку и мусор убрала, пол вымыла. Все видели, насколько она при этом переутомилась. Но оказалось, что скатывать дорожку и убирать мусор – такого наряда уборщица не получала!.. Выходило, что она взялась за работу по своей личной инициативе. Вот и требовалось выяснить, какую же цель Пелагея преследовала. В отношении её было проведено то самое заочное, из уст в уста, дознание, которому подвергается каждый вновь поступивший в заводоуправление служащий. Дознание это выражалось в двух словах и в одном вопросе: «Кто она?» – и расшифровывалось так: кто именно из работников заводоуправления похлопотал за новенькую, чем именно она обязана ему или, напротив, чем он обязан своему протеже, далее, чем выгодно новенькой работать в заводоуправлении и чем радетелю выгодно её присутствие здесь. Такого-то строгого, изысканного внимания и удостоилась простая уборщица. Но дознание упёрлось в явное недоразумение: выяснилось, что Пелагея попала на свою должность по обычному объявлению на заборе: «Туда-то требуется тот-то».

А сама приболевшая в заводоуправление не показывалась. Заявление с просьбой уволить по собственному желанию в отдел кадров принёс её сын, натуральный верзила, который, впрочем, беспокойно озирался по сторонам. Когда инспектор отдела стал говорить и писать в соответствии с установленным порядком, верзила почему-то счёл нужным уведомить его, что он «между прочим» работает в «литейке», и широкой ладонью потёр кулачище. Тем более странно было его пугливое поведение.

В родном доме и петух поёт самый первый в деревне: он запоёт – ты проснёшься, насторожишься – и отдалё-онные вторят голоса…

В этот чуткий ранний час на кухне у Скворцовых было дымно и ещё неуютно-прохладно. Анастасия Ивановна стряпала. Бегая по кухне, она ловко обходила недвижно стоявшего и мешавшего ей мужа, и всё – молча, словно он бы чём-то перед нею виноват. Виктор же Николаевич, сосредоточенно глядя на быстрые, в муке́, руки жены, застегнул ремешок часов, приложил часы к уху, потом завёл и опять машинально послушал. Анастасия Ивановна, готовя пирог, стала выкладывать из банки варенье на раскатанный большой блин – и на кухне сделалось совсем тихо. Виктор Николаевич, чтобы эту тишину не усугублять ещё и своим молчанием, надел шапку, фуфайку и пошёл на колодец. Когда он принёс воду, на лавочке, где быть вёдрам, оказалась кастрюля. Помешкав, Виктор Николаевич, чтобы место освободить, одно ведро поставил на пол – и плеснул. Анастасия Ивановна обернулась, но посмотрела не на него, а на лужу. И Виктор Николаевич на этот взгляд ответил скороговоркой:

– Так ты б и отняла кастрюлю-то!

И это – единственное, что утром в их доме было сказано.

Виктор Николаевич поел вчерашних щей, предусмотрительно разогретых женой, попил чаю. Надел демисезонное пальто и шапку – другую, «на выход», из шифоньера. Анастасия Ивановна, за ним, казалось, не следившая, вдруг достала из кармана передника деньги и положила на край стола.

Сегодня был месяц и пятнадцать дней, как Саша в армии.

Они, родители, уже привыкли к тому, что сын не дома: до призыва Саша больше года работал в городе на заводе и приезжал только на выходные, но вот никак не могли привыкнуть к тому, что их сын именно там, где он теперь.

Когда, окончив школу, Саша в вуз поступать поленился (или что-то «своё» у него было на уме), стало ясно, что дорога ему в армию – и скоро. Но волнение было ещё рассеянное: как все-то служат!.. Только Анастасия Ивановна завела по утрам, когда сын дома, подавать ему горячие серёдки пирога прямо в постель. А Виктор Николаевич даже искренно радовался: пусть-ка сын испытает то, что он в своё время сам прошёл и о чём любил, хвастаясь, рассказывать: «Там из тебя, Сашка, кислую-то шерсть выбьют!» Но в новом свете стало всё выглядеть, едва наступила осень. Так, в конце октября оказалось, что сыну выпало служить не где-нибудь, а в пограничных войсках («Через день на ремень!» – растолковал Виктор Николаевич; потом, в начале ноября, была «отвальная», на следующий день – проводы в городе у ворот военкомата; потом, через пять дней было первое письмо – «с поезда», ещё через три дня – уже из части, с границы, и не просто с границы, а из места, по нынешним временам, тревожного, чуть ли не из Кушки самой. И Виктор Николаевич тараторил свои байки теперь с особенной весёлостью: «Солдатики, каково вас кормят?» – «Да замполит говорит, что хорошо!» – явно лукавил.

Они знали: да, сын служит на юге, в войсках строгих и в месте неспокойном; да, то, что говорят по радио и по телевизору, о чём пишут в газетах – это их теперь тоже касается. И всё-таки за прошедшие, долгие и быстрые, полтора месяца в мыслях Анастасии Ивановны и Виктора Николаевича не могли ещё ужиться их сын, их Саша, и вот эти-то горы и скалы, хорошо видные на экране, эти тамошние чахлые кустики.

И дни разлуки и ожидания ещё не стали похожими один на другой. Хотя шестое по счёту письмо почти повторяло все предыдущие: «Жив-здоров. Служу. Скворцов», – встретилось в этом письме и новое, опять-таки непривычное: «Можно посылку» – два беспокоящих слова. И было вне сомнения – посылать немедленно. А вот что?.. Единственному сыну. За тридевять земель. В первый раз. Да чтоб ещё не испортилось в пути. Какой гостинец? И чем больше думали – весь вечер после работы, тем очевиднее становилось: разве тут, в деревне, в каком-то сельпо, или здесь, дома – в подполье, на полатях, в кладовке ли, разве здесь найдётся гостинец ценности такой, редкости такой, чтобы послать сыну!.. И решили, завтра же, рано утром, ехать Виктору Николаевичу в город, на крытый рынок.

Анастасия Ивановна сама поехать, к её досаде, не могла, потому что по расписанию её уроки стояли первыми.

В седьмом классе она вызвала отвечать одного, потом второго… Сама же стояла у окна, то и дело поглядывая на улицу, и беспокоилась о том, заходил ли муж, по дороге на остановку, к колхозному главному инженеру и отпросился ли на полдня – мало ли что он, тракторист, с инженером приятели… Потом её затревожило, не выходной ли сегодня на рынке и есть ли там то, что нужно…

Между тем отвечавший явно тянул на отлично: всё уже рассказал. Анастасия Ивановна, кивавшая при ответе, повела рукой на указку. Это, по её личной методике, значило, что ученика ждёт последнее краткое испытание: его будут «гонять по карте». Анастасия Ивановна встала рядом с ним – а это был Ситников, из «способных» – и лицом к классу, чтоб не подсказывали; принялась быстро называть города. Ситников без заминки показал Таллин и Петропавловск-Камчатский, Сыктывкар и Ашхабад – и «запнулся» на Кушке.

– Так где же Кушка? – переспросила она.

Ситников, как и надлежало «способному», к тому же самолюбивому парню, на класс не оглядывался.

А тут была её, Анастасии Ивановны, учительская хитрость: «гонять по карте» с краю на край – и вдруг спросить города, которые не так далеко друг от друга.

– Самая… южная… – она стала подсказывать, – точка… СССР!

Честолюбивый Ситников её подсказкой не воспользовался и, нарушив порядок, положил указку, но – под взглядом учительницы – опять взял и куда-то, внизу карты, показал – а куда показал, Анастасия Ивановна даже не посмотрела, потому что в это мгновение ей навязчиво подумалось, что она излишне строго требует показать какую-то там Кушку… И, чтобы не выдать своего смущения, быстро сказала Ситникову:

– Так. Садись. Отлично.

И сразу вызвала отвечать другого.

Виктор Николаевич, войдя на рынок, остановился у входа и, наморщившись, зажал ладонью ухо – не столько для того, чтобы согреть, сколько для того, чтоб изобразить полнейшее равнодушие к товару. Глазами, однако, пробежался по всем прилавкам и увидел, что позарез необходимый продукт – грецкие орехи – есть тут и там. Он лениво подошёл к ближнему грузину (как он думал) и спросил своей обычной скороговоркой:

– Почём торгуешь, дядька?

Круглолицый юноша, лет двадцати с небольшим, в распахнутой дублёнке, в свитере под нею, посмотрел на покупателя зачарованно:

– Шест.

Виктор Николаевич свистнул и шагнул было дальше, но тут поймал себя на том, что денег пожалел…

– Ну, шест так шест. Поправляйся, дядя!

И купил три килограмма.

А уж потом – «для интересу» – прошёлся в другой конец рынка, и оказалось, что везде было «шест»; смотрят же продавцы так зачарованно – от напряжения: чтоб стоять на твёрдой цене.

На вокзале, дожидаясь своего автобуса, Виктор Николаевич побродил между скамеек и сел почему-то напротив женщины с девочкой. Девочка сидела смирно – вдруг вскочила, стала приплясывать. «Ну вот!» – сказала мать и повела её к той двери, из которой сейчас выходила старушка с ведром и тряпкой. Виктор Николаевич хохотнул. Но никто из сидевших рядом ничего не замечал. А он всё возбуждённо озирался, сам не зная, чего ему нужно. И наконец увидел, чуть в стороне, мальчика лет семи. Мальчик имел вид загадочный: рот раскрыт, взгляд восторжен и туманен – будто он слушал сказку. Виктор Николаевич оглянулся: сзади, за его спиной, сидел подросток, в ярко-жёлтой, как у дорожника, куртке, в вязаной синей шапочке – в этом смешном, сейчас модном, чулке, натянутом ниже ушей и с торчащим на затылке гребешком Подросток ел мороженое, ел с жадностью – едва успевал отгибать обёртку. Виктор Николаевич, глянув на мальчика, опять хохотнул – и смутил его: тот свёл валеночки носками и стал тереть один о другой, словно два чёрных щенка нюхались. Но через минуту мальчик вновь забыл обо всём на свете, опять слушал одному ему слышную сказку. Виктор Николаевич встал, пошёл в буфет. Там и правда продавали мороженое. Виктор Николаевич купил порцию, понёс через весь зал к мальчику – и тут почувствовал ком в горле. Мальчик, увидев перед самым носом мороженое, испуганно откинулся на спинку, спрятал руки, как от горячего, под мышки, а смотрел – прямо. Виктор Николаевич, стараясь быть беспечнее, буркнул:

– У меня автобус. Бери живей!

И, словно птицу, обеими руками, мальчик схватил мороженое.

А Виктор Николаевич заспешил к выходу. И на платформе переминался, скрипя снегом, ещё минут двадцать.

Тем же вечером в почтовом отделении Скворцовы купили сразу два ящика, один про запас. И дома собрали посылку. Весь ящик заняли орехи. Положили ещё шоколадку, а под неё, чтобы не на самом виду, – конверт, заклеенный, но без адреса, с письмом и трёшницей – если дойдёт она, подумали, то в другой раз можно будет и червонец положить. Ещё одно письмо Анастасия Ивановна написала обычное – что посылка послана. Утром всё это было отнесено на почту к самому открытию.

И стали ждать, как дойдёт и когда.

…Через две недели, уж после Нового года, Саша написал, что посылку получил. Это – главное! Потом, когда радость чуть схлынула, Виктор Николаевич, ещё раз прочтя короткое письмо, словно бы только что разглядел слова: «Спасибо. Но орехов тут завались». И ему – человеку со средним образованием и читающему газеты – стало стыдновато. Он сказал о незадаче жене. Но Анастасия Ивановна в это время писала планы на завтрашние уроки и ей было не до разговоров.

Ясным майским днём по шоссе, из Ярославской области в Горьковскую, ехало такси; в нём было трое: водитель, пассажир и покойница – в гробу.

На обочинах трава, свежая, мягкая даже на глаз и ровная, постриженная будто, желтела одуванчиками. Листва ещё не загустела, березняк стоял в светло-зелёной дымке… Вот ель, тёмная, стройная, выбежала словно из леса, и кажется – крутится на своём корне… Вот деревня: палисадники, дома, пруд; вспыхивает мгновенно солнце в окнах, бельё парусит на бечёвке; в огороде – пёстрое платье женщины, над грядой – бледная мужская спина; за сараем ребятишки окружили лужу и брызгаются… Вот речка, мелькнуло в ней синее небо, как будто оно и есть там, в глубине земной; по склону – пышно-белые кусты черёмухи, один ниже другого, и видны все разом, словно они толпою идут к речке… Теперь – простор, гладкое заборонённое поле; вдалеке – берёзы, липы сгрудились в одно место и хороводят вокруг церквушки…

Серая асфальтовая полоса, похожая среди леса на русло пересохшей реки, упрямо текла навстречу такси и то увлекала его вниз, во влажную тень, где мелькали полосатые столбики и перила моста, то выносила на взгорок, где ослепительно-ярко было и откуда горизонт был виден и далёкие облачка, то обманчиво пряталась за поворотом, а потом вдруг открывала свою новую даль, – и казалось, что такси никак не может увернуться, сойти с этой властной полосы, точно божья коровка с ладони, пока не взлетит.

Водитель, парень в джинсовом костюме, был доволен: маршрут новый, незаезженный, путь – свободный, без перекрёстков и светофоров, погода – благоприятная, а главное – подряд выпал денежный; и он то говорил навязчиво, то молчал угодливо – как и всякий таксист, с которым ещё не рассчитались.

Пассажир, сын покойной, мужчина полуседой, в плаще, с галстуком, крутился непоседливо: солнце, первая зелень, которой он в городе не замечал, тёплый чистый ветер – всё расслабляло его, и он, спасаясь от слёз, невольно искал посторонних впечатлений. Вот на лугу стадо бродит – коровы, овцы; и он спрашивает себя: «А где же пастух?..» Вот мальчишка колет дрова: полено установил, кепку поправил, замахнулся – и пропал за углом дома: «Расколол или нет?..» Но враждебные звуки отвлекали его от нарочитых мыслей: гудел ветер у приоткрытого окна, словно трепал прочную материю; настороженно, как заяц в норе, барабанили колёса по неровному асфальту – и тоска к нему возвращалась.

Покойница – она при жизни завещала себя похоронить на родине, на староверческом кладбище.

У матери, кроме молитв, в квартире было два занятия: поливать цветы и выносить мусор. Как-то, ещё в феврале, она вернулась с улицы и, не раздеваясь, только платок откинув на плечи, села, настороженная, в гостиной на диван, уперев кулачки рядом с собою, стала прислушиваться к чему-то – маленькая головка поднята, тёмные шнурки-косоплётки торчат в бесцветных прядях, – сказала: «Теперь помру». Оказалось, она, вынося мусор, на обратном пути ошиблась подъездом. Но тут же и посмеялась со снохой, с Любовью Давыдовной, над своей оплошкой.

Весна в этом году была ранняя, а в городе – для неё, матери, – и обманчивая: уже в начале марта на улицах сгребали машинами снег и увозили куда-то, по ночам на лестнице верещали коты, а днём почему-то забирались на деревья и сидели там подолгу – что тут за примета?.. Михаил Осипович – в отличие от жены – знал, о чём и как с матерью толковать: «На полях-то, наверно, ещё снег», – говорил он, сосредоточенно глядя матери в лицо – будто тренируясь в разговорной речи на иностранном языке. «Скоро затает – да не скоро сойдёт!» – охотно поддакивала мать, как поддакивают хозяевам гости. В этих кратких разговорах был не только дальний отзвук чего-то чуждого квартире, но ещё и первые слабые намёки на предстоящую поездку: Михаил Осипович привозил мать из деревни осенью, а увозил обратно весной.

Уж пятую зиму, с тех пор как умер муж Осип, она проживала в городской квартире, на четвёртом этаже – выше деревьев! Ей и комнату отвели, сказали: «Это твоя». Её не её, а всякой старушке под чужой крышей и стул по-своему подвинуть утешно. Матери свой угол был особенно на́ руку: она молилась. И молилась непросто: вершила земные поклоны утром, перед едой, перед сном – заметить это было легко – и ещё многим другим случаям, одной ей важным; молясь, перебирала пальцами ле́стовку: узелков на лестовке сорок – сорок и поклонов. К житью квартирному она так и не привыкла, да приноровилась: небольшую корзинку, которую всегда брала с собой, прятала каждый год в одно место – под кровать; иконку перед молитвой прислоняла к радиоприёмнику на тумбочке; вставая на колени для поклонов, отгибала угол ковра – чтоб на голом полу. И квартира к ней привыкла: до апреля у неё пост – и готовить ей надо особо; телевизор работает громко – она у себя нарочно уронит что-нибудь, и надо звук уменьшать; и то её собьют со счёта, застав на приговоре: «Господи Исусе Христе, Сыне Божий, помилуй нас!»; то затеют ковёр из её комнаты выколачивать в какой-то не такой день. И целое событие в квартире, когда по телевизору показывают фигурное катание и когда дверь в гостиную приоткрывается и мать, вытаращив глаза, шепчет: «Силён дьявол-то, силён…»

Михаил Осипович и Любовь Давыдовна по отношению к матери вели себя так, как ведут себя семейные пассажиры в купе: делают вид, что не замечают ничего за случайным попутчиком, и при этом чувствуют в себе старание не замечать. И как те супруги, оставшись на минуту одни, торопятся сказать друг другу насущные мелочи, так и Михаил Осипович с Любовью Давыдовной, встретившись вечером на кухне, вполголоса обменивались короткими вопросами: «Отдыхает?.. Обедала?.. Гуляла?..» И вот пришёл день – словно очередная станция, на которой попутчику сходить, – когда и эти случайные вопросы стали не нужны.

Вспомнили, что мать завещала. И все хлопоты легли на Михаила Осиповича. А Любовь Давыдовна смотрела на мужа с тем любопытным ожиданием, с каким городской человек смотрит на деревенского, когда тот налаживается, например, косить.

Сам же Михаил Осипович относился к всяческим обрядам с допустимым, то есть с простительным уважением, попросту – снисходительно. И вот теперь оказалось, к удивлению его самого, что он знает (и знал, выходит, всегда), что и как надо делать. Он послал телеграмму в деревню тамошним соседям: «Умерла везу готовьте». И само собой разумелось, что там, далеко, уже копается могила рядом с отцовой на том кладбище в лесу, где нет ни холмиков, ни оград, ни даже изгороди вокруг – одни деревянные кресты между сосен; уже приспосабливается старый дом к последнему посещению хозяйки. В подъездах Михаил Осипович позвонил в те квартиры, где жили старушки, с которыми мать «водилась». Старушкам он дал корзину, где была сря́да – домотканая рубаха с вязочками вместо пуговиц, платок, лапти – научил, как всё делать. Подивились старушки и этой простоте одеяния, и тому, что лежать покойнице, с ле́стовкой в руке, на стружках, а голове её – на куче стружек, накрытых тряпкой, и тому, что гробу сосновому быть необитым, некрашеным, неструганым даже, и тому, что не будет ни венков, ни музыки.

Кое в чём, правда, помогла и Любовь Давыдовна: она сказала, например, что извещать телеграммой дочку не надо – всё равно она не сможет приехать (их дочь, переводчица, была за границей), а если так, то и письмо пока посылать не надо, чтобы потом заодно можно было сообщить и подробности похорон.

Нашлись и затруднения. В коммунальном заведении Михаилу Осиповичу сказали, что таких гробов – из неструганых досок – не делают и что просьба заказчика попросту чудна́. Короче говоря, он заплатил как за гроб обыкновенный. Теперь – как везти. Михаил Осипович придумал: в такси, ведь в машине можно убрать переднее, рядом с водителем, сиденье. Пришлось позвонить одному знакомому, сходить к другому, а с третьим побывать в таксопарке. Но всё-таки затея с такси казалась всем безрассудной, пока не выяснилось, что поездка – в оба конца – будет стоить двести рублей (и обратно порожняком).

Рано утром, по уговору, такси было подано к подъезду. Командовал уже таксист. Изголовье положили на заднее сиденье. Михаил Осипович сел рядом, в затылок водителю. Чтоб необычного груза не было видно, накрыли его старой клеёнкой с кухонного стола.

И вот ехали.

Леса всё чаще были сосновые, места – гористые. Когда же открывалось поле, Михаил Осипович видел белые густые облака, и думалось, что это те самые облака, которые он заметил в начале пути, но тогда они были далёкими маленькими облачками, а теперь – как бы подкрались, прячась за лесами, ближе к дороге.

И уж недалека была родина Михаила Осиповича.

Он, истерзанный, усталый, снова вовлёк себя в постороннее занятие – следить за машиной, идущей впереди: если та машина и такси, в котором он ехал, двигались с одной скоростью, машина эта не приближалась и не удалялась, что она стоит на месте и что, значит, и такси стоит на месте. Эта иллюзия была настолько необорима, что Михаилу Осиповичу стало уже твёрдо казаться, что обе машины и впрямь стоят, а шоссе течёт под ними, крутя колёса, воздух плывёт навстречу, образуя ветер, поля, леса летят мимо, сползают лавиной с какой-то великой горы… Дух у него захватило. Слабость, как озноб, вмиг прошла. Было простое и трезвое чувство облегчения и благодарности: словно на тех бухгалтерских счётах, за которыми он просидел когда-то, в начале карьеры, десяток лет и где накопилась миллионная путаница сложений и вычитаний, сейчас кто-то единым махом откинул все костяшки в сторону и повёл счёт заново: один, два, три…

Если сначала он всё мучился, хорошо ли, что при резком повороте он ненароком касался локтем гроба, – теперь каждое такое прикосновение ему напоминало: вот как величественно сотворяется вынос матери – мимо лесов и пашен, мимо рек и гор…

Сначала он признательно выслушивал водителя то о том, как бы такси не сломалось, как бы хватило бензина в баке и канистрах; то о том, что сейчас они едут не куда-нибудь, а к богу – не к богу вообще, так как он в него не верит, а к богу умершей, так как она-то верила, поэтому, выходит, всё-таки к богу; то о том заговаривал, что ему завтра, чуть свет, гнать машину обратно, – а теперь Михаилу Осиповичу захотелось заорать на этого человека, у которого, можно подумать, ветер выдувает из кармана джинсовой куртки бумажку за бумажкой от той сотни, что он получил вперёд, вот он и клянчит добавлять ему по бумажке к тающей сумме… И жутко стало от мысли, что вот леса и горы сдвигаются – а он не знает даже имени водителя, что они, двое живых людей, вершат одно священнодействие – последнюю волю человека, а не нуждаются даже в том, чтоб сказать друг другу, как отроду наречены, чтобы подать друг другу руки…

Ещё надоедала мысль, что он, послушав жену, не известил дочь, оставил её, по сути дела, вне случившегося, не пустил на порог её, несчастную, одинокую, с её трудной судьбой, – а сейчас ясно понял, что дочери и в самом деле не надо было сообщать, ни сразу, ни после – вообще не надо, потому что она, дочь его, того не стоит, и даже смешно телеграфировать и писать ей – женщине, которая сама, наверно, уж не знает, в каком по счёту браке состоит, и которая, вместо того чтобы хоть раз родить, летает по столицам…

Понялось ему и то, почему жена советовала с письмом подождать: ведь, если разобраться, сейчас и неизвестно, куда, собственно, дочери писать, где она там в своих европах, а жена ему прямо об этом сказала, так что тут был как бы сговор против него…

И думалось наконец, что вот и сбылось то, о чём он тайно ото всех и от себя самого давно и жадно мечтал: он сейчас едет туда, откуда обратно ни за что и никогда не вернётся…

Там – в детстве – деревня родная таилась среди сосновых чистых боров, зелёных ершистых гор. Речушка текла по деревне. В сухое время её переходили вброд дети, а в половодье и в дожди большие она разливалась обильно и даже сдвигала лёгкие баньки. И сами-то дожди были событиями. Мать знала о них что-то особенное: чтобы дождь унять, бросала с порога сковородку. И он, ребёнок, с радостью искал её потом по всему двору, счастливый тем, что прикасается к тайне дождя. Отец пчеловодил. Мёд запивал водой только родниковой. Родников в округе было много, и каждый в бревенчатом срубике, возле каждого – скамеечка из жердей и столбик с нишей, в которой иконка. А леса были и впрямь сказочные: идёшь по тропинке и только начал уставать – тут тебе и скамеечка, а то и столик. И никогда ни сруб родника, ни скамеечка та не гнили, всегда были исправны – кто-то чудесным часом их обновлял. Вся жизнь была чудом, к которому не привыкнуть. Были летающие домашние гуси. Вот они вереницей идут на ближнюю гору, впереди – вожак. Восходят долго, пропадая в траве, белея на изгибах тропы – проследить их путь не хватало терпения. Наконец – на вершине, открытой всем сторонам. Долго там стоят, как отроки вокруг гусляра. Вдруг побежал один по склону, бежит, бежит, крылья – в стороны, шея – вытянута, за ним – другой, третий, вот все бегут, а первый – уже летит и второй, и третий, вот все летят. Летят над баньками, над речкой, над самими домами… Шумят крылья… краснеют лапки… Летят и вниз не смотрят, будто деревня эта – одна из многих, что они пролетают. Но вот сели на полусклоне другой горы. Сели – а крылья не складывают, помахивают ими, как огромными усталыми ладонями, носы вздёрнуты, шеи вытянуты, ходят важно и всё гогочут, гогочут, кричат словно друг другу: и я летел, и я, и я!..

Мир, весь мир, во всей полноте своего прошлого и будущего, далёкого и близкого, обтекал, словно ветер, такси. А в настоящее быстрое мгновение по обе стороны дороги стоял высокий сосновый бор, весь, до самых вершин, залитый густым и прозрачным медовым солнечным светом. Сосны были как колонны пустынного дворца, сплошь устланного чистым ковром сухой хвои, так что разбросанные кое-где шишки казались следами небрежности человеческой. Между янтарных столбов далеко была видна глубина бора, и казалось, что если б вечно спешащий человек имел желание, он мог бы пронзить взглядом весь бор насквозь и узреть тайный лик Природы.

И вдруг сумрачно стало, и тень, обгоняя такси, побежала по асфальту. Вверху, в небе, между летящих макушек стояло огромное белое облако, заслонившее солнце и как бы изнутри освещённое, – словно выглядывало на дорогу из-за крон сосен, следя за шустрым такси.

Подъезжали.

Рождества Христова, в самой-то глубине, в самой сердцевине России-страны, на Волге, чуть выше Рыбинска, вдруг – без лихой вести о неприятеле, без морового набата – опустел, с чумной беспощадностью, целый край – с градом Мологой, с тысячью весей.

Загадала Россия ещё одну загадку, на этот раз – самой себе. Отдали русские люди свою родину, отдали воде – добровольно, навсегда. Такого не ведают летописи всех времён! Когда-то на этом месте, на реке Сить, рубились орда и рать. Рать пала, но земля-то не перестала быть русскою, ибо жива она противоборством или хоть скорбью. А под каким же колдовством в веке нынешнем находились люди, если, покидая родину, верили, что предание её небытию допустимо или даже терпимо?.. Перерезали Волгу – становую жилу – и невиданной лужей стала растекаться по стороне этой, топя и Сить, и Мологу, стоялая, уж не бегущая на просторе, мертвенно-тёплая вода. И не породила Россия на сей раз ни бунта, который потом назвался бы, например, «плотинным бунтом», ни каких-нибудь новых раскольников, чтоб они, взяв иконы, ушли вглубь лесов – молиться о возвращении исконной родины. Было так, как было: ударил стальной кулак по карте – и разлетелись, словно брызги, во все стороны сёла-деревни – домами, соседи-близкие – судьбами. Часть домов и людей осела и вблизи будущей водной глади. И вот упёрлись в край воды дороги, утонули вдалеке последние острова, затёк даже горизонт… На всех картах мира появилось голубое пятно, похожее на след космически-гигантского копыта, на пятне – надпись: «Рыбинское водохранилище». А в окрестных деревнях, которые – только подумать! – оказались прибрежными, стали говорить по-житейски просто: «море».

И есть так, как есть: идут года, десятилетия; ветреными днями густо синеет, гонит волны с белыми барашками и всё шумит и шумит на целую версту это самое море… Но неужели до сего дня всё ещё сильна та колдовская сила? Неужели ни один человек, рождённый там, в том краю, не уловит во влажном ветре травяной запах детства своего, своей юности? Неужели ни один – тот, который тамошний, – не станет на колени у воды и не окликнет, как ту сестрицу Алёнушку, родину свою – каково ей теперь?..

Плотник Тихон Тихоныч Сорокин работал добросовестно, а жил небрежно. В округе был первый мастер – а обитал в кособокой лачуге; на любой шабашке исправен: топор выточен, под козырьком кепки торчит карандаш – а у самого с колченогого стола картошка убегает. Такое было бы простительно лишь пьянице, но Тихоныча, хотя он и выпивал, под забором собаки не нюхали. Среди мужиков гуляла про него даже слава человека прижимистого, жадного – при таких-то заработках! – и тем чудне́е была его жизнь в развалюхе-берлоге. За глаза его иногда называли Лешим, но прозвище это не привилось, потому как был он всё-таки человек безобидный. Да и вообще не очень-то смело судили-рядили о нём: он был не коренной здешний житель и уж по одному этому – непонятный. Странным он был и в обиходе: в разговоре – краток, в споре – уступчив, но, проходя мимо остановки, где ждут автобуса в город, вдруг вопрошал задиристо: «Далеко ли без хлеба-то?..» К любым чудакам привыкают – привыкли и к Тихонычу. Хотя, по правде, долго не давала всем покоя его прежняя жизнь: кто он такой, откуда свалился в эти края?.. Если же, случалось, собутыльник лез к нему в душу, то Тихоныч добродушно кивал, манил пальцем любопытного поближе – и орал ему что есть мочи в ухо: «Ехал грека через реку!..»

Сначала в деревне думали, что он какая-то далёкая родня старухе Березиной: повадился к ней с самого приезда. А та жила одиноко; известно: дети-внуки, небось, в городе. Но привлекли его, оказалось, рассказы бабки Шуры – ещё одна причуда! Прямо-таки изумляла Тихоныча судьба старухи – и судьба её дома: на каждом бревне его, на каждом косяке дверном и оконном, на досках карниза и фронтона – везде были намалёваны цифры, уж едва заметные.

Рассказывала Шура, что это, однако, не её родной дом. Её родной дом – «папин», как она его называла, – в пору всеобщего выезда из «затопляемой зоны» остался «там». Семье их, как и многим, вывезти его было «не в силу». Они получили «какие ни на есть» подъёмные, но сначала ютились у знакомых – на будущем берегу, кое-как обжившись, купили, уже на берегу настоящем, этот дом, «меченый». Он-то и есть «отель» – и бабка кивала в сторону недалёкого шума. Правда, где он стоял «там», она не знала, слышала только, что был он у людей зажиточных, и когда стали колхозы «затеваться», то их, всю семью, куда-то сослали. А через несколько лет началось затопление, и дом этот перевезли уж хозяева новые.

– Вот ведь, – завидовала Шура, – и перевезли, да не растеряли!

– Да, – со знанием дела соглашался Тихоныч, – всё как было.

И подходил к дому, ласково хлопал по тёплым от солнца брёвнышкам.

Одно печалило Шуру – дом ветшал: сгнили, расползлись нижние брёвна, всё больше перекашивалось крыльцо, так что уж не раз приходилось снимать двери и подстругивать её наискось. И нужно было Шуре думать: если дом спасать – то это надо было делать немедля (как надоумил плотник), с другой же стороны – скоро, быть может, он будет и вовсе ни к чему… Но Тихоныч убедил старуху, что жить ей ещё долго, а в квартиру тёплую её всё равно не позовут. И вызвался подвешивать сам. Шура долго не решалась. Сомнения её отвёл тот же Тихоныч: он запросил немного.

Прошёл год – и новый светло-чистый сруб, в три ряда, встал под окнами старого тёмного дома. Взялся Тихоныч с молодым плотником Тумановым Юрой, парнем ещё неженатым. Бабка Шура перебралась к соседке. Но с утра до вечера топталась возле плотников – «надоедала», как говорила о ней соседка-подруга. В самом деле: приходила она, по привычке, для разговоров; дружба с Тихонычем, его внимание просветляли ей желанную память.

А мужики тяпали себе да тяпали. Тихоныч, горбатый, худой, с седой щетиной, был в полинялом пиджаке с разорванными подмышками – стал он к старости зябнуть даже летом. Юра – этот в одной рубахе, расстёгнутой, тёмной от пота.

Дни стояли нежаркие, свежие; по небу бежали белые низкие облака, наспех заслонявшие солнце; шумело за полем, за кустами море.

Курили и закусывали плотники в огороде, в тени; меж собой переговаривались устало – кивками, редким словом. И всё слушали бабку Шуру.

– А я-то как со своим домом, помню, прощалась: все скобочки исцеловала. С крыльца-то меня под руки свели.

– Как же так? – начинал Тихоныч своё. – Ты ведь сама говорила: затапливало вас каждую весну.

– Жуть! – подтверждала Шура. – Как разливаться начнёт, на чердак камни таскали, чтобы дом не смыло. Утром, бывало, ноги с кровати спустишь – и в воде. И половики по комнатам плавают.

– Так я о том и говорю, – продолжал Тихоныч. – Хотели, небось, уехать… отель-то?

Шура ласково морщилась:

– Не-ет, – тонко и жалостливо тянула она, – не хоте-ели…

Тихоныч пристально смотрел на неё – и вдруг неуклюже обнимал её одной рукой за шею.

– А вот огороды смоет, унесёт. Мы с мужем, помню, на лодке жерди собираем: как вырезана буковка «Б» – Березины – эта жердь наша.

– Так хотели уехать-то?

– Не-ет, не хотели…

И вот дом был, что называется, подвешен: поднят домкратами на нужную высоту, гнилушки выкинуты – всё было готово для того, чтобы подводить под него те три ряда нового сруба, а пока он стоял на бревенчатых клетках – как бы висел в воздухе. Пахло пыльным тленом старых брёвен, смолою новых, от вялого мха – лесом и клюквой, а ещё, как это кажется на плотницкой стройке, пахло той едкой синей искоркой, выбитой ударом по сучку, которая быстро гаснет на лезвии топора. И что особенно привлекает – это ветерок, свободно пролетающий под висящим домом: он земельно-прохладный, несёт запах гнилых досок, прошлогодней картошки, прелой кадки из-под капусты… И всякого, кто находится вблизи подвешенного дома, охватывает беспокойное чувство. Если присесть сбоку и заглянуть под дом – а так и тянет заглянуть! – то необычное откроется глазу: сочно-зелёная полоса травы и кустов по всей длине висящего дома. И каждый – и кто тут работает, и кто праздно сидит на бревне – то и дело бросает на ту светлую полосу настороженный взгляд: ведь никогда больше не доведётся видеть траву, гряды, смородинник с этой, непривычной, стороны. И никак не побороть тревоги при виде дома, который в воздухе, который ещё осядет ли здесь…

– А у нас тамо, – бабка Шура опять кивала в ту же сторону, – какая трава-то была! Когда косили – шест высокий ставили, а на него тряпочку привязывали.

Тихоныч, если Шуру не раззадоривал, просто слушал внимательно: чуть ли не испуганно на неё смотрел, словно боялся, что она что-нибудь не так скажет. И тогда спрашивал Юра:

– Зачем шест?

– Да чтоб не сбиться, когда косишь. Идёшь первый прокос – и на тряпочку посматриваешь.

– Да зачем посматривать-то?

– А чтоб межу чужую не прихватить. Ведь тогда ещё межи были.

И бабка Шура замолчала, лукаво глядя на Юру. А тот сказал:

– Я и без шеста хоть сколько прямо прокошу!

– Экой ты ловкий! Ведь трава-то – выше головы!

Все трое засмеялись – и опять посмотрели на светлую полосу.

Прошло несколько лет – и теперь Туманов Юра считается самым серьёзным, надёжным плотником. И потому он у всех на виду, а с некоторых пор – особенно.

Странный однажды пронёсся по деревне слух: приехала какая-то пожилая женщина, приехала издалека, по виду – городская, по речи – образованная, – и оказалось, что не туда приехала, заблудилась; при этом (что всех и озадачило-то) в доме, куда она обратилась, её подсказали зайти к Тумановым, к Юре, мол, тот просил к нему прислать, если какая-нибудь женщина приедет… И больше ничего не было известно!

А Юра и его жена Катя с этой женщиной просидели весь вечер на веранде, пили чай. Время было тёплое, тихое, небо – матово-голубое, предвечернее; пахло свежим, только что распустившимся цветом; солнце, садясь, тонуло в густоте яблонь, окружавших веранду, просеивало сквозь ветки паутину тонких ярко-алых лучиков, а когда совсем скрылось – где-то далеко запел соловей… Анне Григорьевне, как звали приехавшую, на веранде так понравилось, что она попросилась тут и ночевать, на диване.

Рассказала же вот что.

Получила она, в своём далёком уральском городке, письмо – оно было с нею: «Аня, здравствуй. Если ты Аня. Я твой родной брат по имени Василий Григорьевич Нетужин. Есть у тебя, Анна Григорьевна, родной брат? Отец был Григорий Парменыч Нетужин. Мать была Прасковья Никитишна. Мать была взята Стрельцова. А я думаю, я твой родной брат. И приезжай повидаться. Кланяюсь тебе, Аня. Твой родной брат Вася». Прочитала – и даже небо показалось ей тут чужим… Вечером пришли с работы сын и сноха, с учёбы приехал внук-студент. Стали поздравлять, требовать, чтобы сейчас же писала ответ. Анна Григорьевна за конверт – а там адреса обратного нету… Чуть ума не лишилась. Повертела листок – письмо было на тетрадном листке – адрес на другой стороне! Правда, без индекса. Усадили её за стол – да где там… Ночью встала, разбудила сноху; закрылись они на кухне. Обхватила Анна Григорьевна голову руками – давай плакать-шептать: «Васенька, Васенька…» Сноха зевает, однако шепчет что-то. Стала Анна Григорьевна собираться с мыслями: какое, мол, у тебя, Вася, образование, женился ли?.. Тут же, правда, спохватилась: ведь он старше её на пять лет, у него уж правнуки могут быть… ой, да он уж ведь старик!.. Запуталась совсем. А сноха ей, мол, всё уже написано. Анна Григорьевна и читать не стала: одни ведь слёзы… Через три недели пришло письмо. А глянули – это их письмо, всё измятое; и надпись на конверте: «Адресат по данному адресу не проживает». Стали гадать всем скопом, что не так сделали, листок клетчатый вертеть – он был исписан большими неуклюжими буквами. А внук надоумил: ведь в письме не сказано «пиши», сказано «приезжай повидаться», оттого, мол, и индекса нет. Анна Григорьевна ещё больше расстроилась: «приезжай»! Легко сказать… Но день за днём – и надумала. Надумала – да ведь зима. Стала ждать весны. На карте географической отыскали ту деревню, что в адресе. И вот, в конце мая, собралась. Ехала в поезде – всё твердила себе: «Анна, довези себя! Анна, довези себя!» Потом ехала в автобусе – и тут едва не сорвалась. Ведь подъезжала-то – к родине!.. Видела же на карте, что деревня та рядом с водохранилищем. А о том, что её родина затоплена, она ещё до войны узнала из газеты. Но, видно, мало было газеты, мало было и карты… Едет – и на каждом повороте ей мерещится: вот поредеет лес, откроется даль зелёная, полосы полей, деревеньки на взгорках, церкви – это видела она последний раз ещё ребёнком. А лес и в самом деле поредел, деревья замелькали – и голубой-голубой простор открылся: чайка летит, крыльями машет, вдруг эта чайка метнула вниз – и круги пошли по воде… Тут-то Анна Григорьевна и полезла в карман за таблетками.

Сошла с автобуса, идёт по деревне. Люди на неё оглядываются. И точно сам Бог тут ей шепнул, что жила она всю жизнь для этой минуты. Загадала горделиво: пусть-ка брат попадётся ей по дороге! – форменная девочка… Да только так почти и случилось.

– Вот я и дома! – само собой выговорилось.

И повеяло вдруг невесть откуда сочным духом свежего сена… Ноги у Анны Григорьевны отнялись. Поставила она чемодан, села на него, сама шепчет, словно нечистую силу заговаривает:

– Быть этого не может! Не может этого быть!

Но всё-таки перед нею был её родной дом. В нём она родилась, провела детство. Видит, брёвна нижние свеже́е – подвешивали, значит, недавно, и крыльцо новое, но точно такое же, как и было… Тут подумала: чему она удивляется? – ведь к брату родному ехала. И пошла к дому.

Только она к крыльцу – а там уж возня и топот. Дверь распахнулась – и высыпались на улицу: мальчик, девочка, собака… Мальчик босой, в одних трусиках, подбородок и живот в варенье. Девочка, постарше его, в платьице коротком, в сандалетах, волосы на затылке резинкой стянуты. Ясно, что братик и сестрёнка. Глаза таращат. Собачонка на верёвке у девочки – махонькая, белая, пушистая, и прямо она выходит из себя: тявкает, рвётся – слова не сказать. Девочка догадливо перехватила верёвку и давай ею собачку охаживать. Та смолкла, прижала мордочку к земле, сама мелко трясётся.

– Здравствуйте, – сказала Анна Григорьевна.

– Здрасьте, здрасьте, – по-хозяйски ответила девочка, чуть картавя.

– А мне Василия Григорьевича Нетужина. Он ведь здесь живёт?

– Не-ет, – покрутила головой девочка.

– Разве?.. А где он в таком случае?

– Вот уж не зна-аю.

– Как же так?..

И только Анна Григорьевна глянула на дом – как бросится на неё собачка. Еде девочка её присмирила.

– А взрослые есть дома?

– Не-а, – ответила девочка обидчиво, глаза отвела и стала конфетку сосать: у неё за щекой конфетка была.

Анна Григорьевна спросила, нельзя ли посидеть на лавочке. Девочка, прежде чем разрешить, привязала к огороду собачку – та сразу принялась ошейник с себя лапой стаскивать, видно, её держали на поводке из баловства. Села Анна Григорьевна, чемодан у ног поставила, плащ на коленях сложила – а то всё в руках держала. Мальчик, осмелев, подбежал, стал ковырять пальцем замок чемодана, сам же глазёнки не сводит с невиданного головного убора – с берета.

Анна Григорьевна отдохнула немного, спрашивает:

– Как тебя, девочка, зовут?

– Ленка.

– Скажи, Лена, ты знаешь такого – Василия Григорьевича Нетужина?

– Не-а, – отвечает та, а сама всё конфетой чмокает и как-то жадно глазёнками щупает лицо Анны Григорьевны.

– А с кем ты живёшь?

– С мамой, с папкой. Счас на обед придут.

– А есть ли у тебя дедушка?

– Не знаю.

– А чей это дом?.. Раньше кто жил в этом доме?

– Тихоныч, старый леший.

– Вот как?..

– Да. Но он всё равно был похож.

– Похож? На кого похож?

– Да на вас!

– На меня!.. Что ты, милая, говоришь!.. Да где же он, где же он сейчас?

– Умер. Зимой. Мы тут и стали жить. С майских.

…И пришлось Анне Григорьевне не брата обнимать, а рассказывать о нём чужим людям, рассказывать то, о чём теперь только она одна во всём белом свете знала: во время коллективизации их семью раскулачили и выслали, а Вася, он был подросток, по дороге бежал – и пропал. Дед, бабка, родители умерли на далёкой стороне. Она вышла замуж. Получила, хотя и с опозданием, образование. Похоронила мужа. Воспитала и женила сына. Вынянчила внука. Жила уж на пенсии. И тут это письмо!..

Юра мог дополнить эту историю только одним: как плотник открыл ему своё настоящее имя. После смерти бабки Шуры Тихоныч с ходу, несмотря на большую цену, купил дом у Березиных-младших, въехал; но в первую же зиму заболел и предупредил Юру, что послал письмо сестре. Говорить об этом никому не разрешил. Юра сказал только жене, Кате, чтоб она встретила гостью, если его не случится дома…

Но и теперь оставалось тайною многое: где жил Василий Нетужин эти годы, как нашёл свой родной дом, как отыскал сестру?..

На следующее утро завтракали опять на веранде.

Юра рассказал, что тогда, шесть лет назад, шабашка с Тихонычем на пару сделала его мужиком – научился топор держать.

– А по ночам-то снилось мне, будто этот дом летает!..

Анна Григорьевна кивнула, словно знала об этом.

– Я вам ещё одну тайну открою, – сказала. – Нынче ночью – хорошо, что на веранде-то осталась, – ходила я к нашему дому. Захотелось ладонями брёвнышки погладить. А там собачка. Беленькая-то. Как она залилась… Не пустила меня собачка.

– Хозяйку настоящую почуяла, – сказала Катя.

– Да, – согласилась Анна Григорьевна.

И поверила свою задумку. Сегодня она побывает на могиле брата. Домишко его осмотрит – он ей, может быть, пригодится. Завтра уедет. А потом вернётся. И уже навсегда. Сын, сноха, внук – они её поймут. Да она им больше и не нужна. Как и брат Василий Григорьевич, она тоже будет жить здесь – поближе к своему дому, жить мечтою, что удастся ей как-то родной дом выкупить и в нём умереть.

Юра с Катей верили ей и не верили.

Кто ведь знает!..

У людей в этом мире промысел тайный – тайно и многое из того, что творят их руки. Стоит ли вот дом – уж, кажется, он-то незыблем. Но так ли это? Ведь срубили его и, ещё в нём не пожив, через год разобрали до последнего брёвнышка, а уж потом собрали вновь, со мхом-то. Не изначальна ли поэтому уязвимость, бренность его?.. Или ещё: лес на стройку привозят – значит, и сам-то дом, коли он разбирается, можно хоть куда перевезти. Так непрочен, что ли, рубленый дом?.. Не тут-то было! Ведь сколько бы его ни разбирать, как бы далеко ни увозить, а соберёшь – всё он будет такой же.

Порода-то исконная всегда на Руси сказывалась; вот и в нынешнем веке: вырвались столичные мужи из пёстрой, нервозной городской сутолоки, дунул им в кабины морозный ветерок, залетели они, лихим эскортом, в другую, Ярославскую, область, аж в самый крайний её район, в котором, куда ни глянь, всё поля, да перелески, да домишки по окна в сугробах, – и вот уж, в пылу сего княжьего выезда, мерещится им, что сподобились они в такую глухомань, где за кустами лешие прячутся, а в речных прорубях ходят говорливые щуки. И невдомёк уж им, прибывшим на облюбованное место, что не Кощей это мослами гремит, а тарахтит гусеничный трактор, давно готовый к их услугам, – с бульдозерным ковшом, что в окнах торчат не какие-нибудь ведьмы, которые в иной досужий час катаются по костям, а глазеют обычные гражданки. Кстати, вездесущие тётки эти, газеты читающие, телевизор смотрящие, дорогих гостей, конечно, узнали: один – лётчик полярный, другой – космонавт, а при них – секретарь областной. Здесь пополнилась свита и егерями районного масштаба. Двинулся чинный кортеж к лесу. Впереди ехал трактор, походя разгребая дорогу, где чуть её замело. Накануне у тракториста подряд был и впрямь исторический: проторить путь до того валежного угла, который указал здешний охотинспектор. И вот стали неподалёку, моторы заглушили – чтоб не разбудить до времени легендарного зверя. Потом пошёл инспектор, с длинным шестом. Гости, с ружьями наизготовку, дали ему добро. Тот, для твёрдости неокрепшей души, заорал отчаянную матерщину – и вонзил шест в снеговую глубь. Так была потревожена сила, смирённая до поры разумной природой: шевельнулся снег, затрещали сучья, раздался рёв. Как лист перед травой, явился зверь пред паломниками московскими, глянул на них – и вмиг долетел к нему сквозь столетия памятный образ: бородатый лик, рогатина да топор, но, не узрев того достославного обидчика, не признавая теперешних двуногих за соперников, собрал он всю злобу, не растраченную за много своих поколений, – и победно-грозно встал на задние лапы!.. Но не сноровку и мужество таили пришельцы – лёгкое нажатие на курок, и не град был заложен на месте поединка – было коньячное звяканье… А когда потом в деревне тётки-дядьки спросили грустного тракториста, что за зверь удостоился такой чести, он ехидно ответил: «Ведмедь!»

С некоторых пор до руководства Залесья, как областная газета по-свойски называла один из отдалённых районов, стали доходить странные слухи, которые уже давно волновали городок, – слухи настолько неожиданные и поначалу даже казавшиеся анекдотами, что на различных заседаниях стало проскакивать тревожное словечко «сведенья». В самом деле, по райцентру, например, ходила из рук в руки тетрадь с ученическим сочинением, присланным на олимпиаду по русскому и литературе из средней школы, которая находилась в той местности, откуда все слухи распространялись, – с грамотным прилежным сочинением на свободную тему, где школьник толково доказывал, отчего в стране нашей нет сейчас великих писателей: в прошлом веке они потому, дескать, были, что тогда пользовались гусиными перьями, которые надо поминутно макать в чернила, и писатели тогдашние, макая-то, часто прерывались и в промежутках думали, а нынешние пишут авторучками, не прерываются, и думать им недосуг. Жюри олимпиады приняло тогда сочинение за шутку со стороны учителей, его приславших. Но районное руководство «располагало фактами» уже не редкими. Особенно наглядным и особенно поразительным был недавний случай (кстати, произошедший у дверей одного из кабинетов) с ветеринаром тамошнего колхоза, который заходил, чтобы передать какую-то бумагу. В коридоре ветеринар столкнулся со знакомым, в разговоре с которым – и при свидетелях – объявил с видом серьезным, будто бы в утренних новостях по радио передавали просьбу правительства ко всем гражданам: сообщить о местонахождении, а при возможности и задержать известного хлебороба Мелентия Пальцева, который, соскучившись с журналистами, решил наконец-то всецело отдаться любимому труду: отпустил, по свидетельствам очевидцев, бороду, надел картуз, раздобыл где-то обрез и скрылся в лесу, – а ведь не все ещё вековые мудрости земледелия были им поведаны, с его слов записаны и помещены в музей. Рассказ ветеринара вызвал смех, который, впрочем, сразу потух, так как говоривший повёл себя необычно: для поддержки компании не посмеялся, а наоборот – ещё больше нахмурился, позволил выражения, культурному юмору никогда не сопутствовавшие, и, выбегая, в буквальном смысле хлопнул стеклянной дверью. Все были в оцепенении. Кто-то из слушавших, рискуя тем, что и сам может оказаться посмешищем, предложил узнать: а передавалось ли в самом деле по радио что-нибудь подобное. Спросили по кабинетам одного, другого – и выяснилось, что про знатного хлебороба утром действительно говорили, но ведь имя его «несколько иное», а главное, сказано было не совсем то, по крайней мере о бороде – ни слова. После этого уже с нетерпением стали ждать председателя тамошнего колхоза, который как раз завтра должен был сюда явиться.

Встретили председателя настороженно. Он это сразу почувствовал, потому что, как тут же признался, всё последнее время и ожидал к себе такого отношения, – словом, сам вызвался на откровенность. Начал же саморазоблачением: да, и тетрадь, и ветеринар – это было подстроено им лично. Дело в том, поведал председатель, что в его колхозе, в одном селе, в селе Ветродуеве, с людьми происходит что-то странное, если не сказать страшное: все жители его заболели «какой-то повальной психической болезнью». Работают и отдыхают нормально, но едва заговорят – приходится слышать такие дикие вещи, что становится не по себе. А почему это происходит, почему именно в этом селе – непонятно. Селишко самое обычное: дома как дома, да ещё церковь полуразвалившаяся. Странности эти были неожиданными не только для него, председателя колхоза. Жители окрестных сёл и деревень тоже были удивлены и поначалу наблюдали за земляками со смехом и одобрением, как, например, за какими-то скоморохами, но недолго, вскоре стали их сторониться: то какому-нибудь мальчишке родители запретят ходить в Ветродуево и даже гулять со сверстниками оттуда, то женщина при встрече со своей недавней подругой перейдёт на другую сторону дороги. Дальше – больше. Школьники стали проситься отсадить их от ветродуевских, и учителя, сами, конечно, всё замечавшие, шли им навстречу. А что творится на ферме, в мастерской! От чепухи, которую несут ветродуевцы, стало в конце концов тошно; в колхозе настрой нервный: было уже несколько потасовок – и между мужиками, и между женщинами. И людей – тех, что из других сёл-деревень, – можно понять. Он, председатель, и сам при возможности объезжает Ветродуево, в разговор с его жителями первый не вступает, в глаза собеседнику глянуть боится и во рту чувствует сухость. К слову, те же затруднения в работе и те же волнения испытывает, оказывается, и председатель сельсовета. Они оба признались в этом друг другу и согласились, что обязаны что-то предпринять, доложить, по крайней мере, вышестоящему руководству. А сделать это было и стыдно, и жутко: хоть они не видели за собой никакой вины в происходящем, но по привычке побоялись, «простите за выражение», оказаться в козлах отпущения. Тогда они и придумали: дать понять районному руководству о беде, постигшей сограждан, не прямо, а косвенно. Проще говоря, пошли на хитрость. Жена председателя сельсовета, учительница, – а они, учителя, тоже боялись незаслуженного обвинения, – предложила послать на районную олимпиаду сочинение одного из ветродуевских школьников – как бы ошибочно: в надежде, что в райцентре насторожатся, заинтересуются и пришлют проверку или вызовут – и странности некоторых учеников, да и всего села Ветродуева, окажутся на виду сами. Но в жюри, как известно, только посмеялись. Тогда он, председатель колхоза, придумал другое: стал поручать кому-нибудь из ветродуевских, ехавших в райцентр, заносить кому-либо из руководства бумаги, а то и передать что-то на словах. Вот почему вчера в коридоре произошла скандальная сцена – закончил свой рассказ председатель.

После этой исповеди «ситуация» не только не прояснилась, но ещё больше запуталась. Теперь уж и самому районному руководству передались боязливые соображения. Но боязнь эта была иная. Если колхоз, сельсовет и школа стремились к огласке, хоть и боялись её, то район – совсем наоборот: стал думать, как дальнейшей огласки избежать. Ведь если, например, председатель колхоза получает синяк – то для того, чтобы лучше работал; а если любой руководитель получает синяк – то для того, чтобы с той, с руководящей-то, работы он слетел. Вот опасность и была в том, что странности села Ветродуева могут достигнуть областного центра помимо воли залесского руководства. Надо было что-то предпринимать. Для начала решили побеседовать с жителями проклятого села; например, с тем же ветеринаром. Председатель колхоза, которого приходилось держать в курсе намеченных планов, «данную кандидатуру отвёл», мол, ветродуевец, после недавнего осмеяния, пребывает, надо полагать, в настроении нежелательном. И предложил некоего Муравина, бывшего тракториста, работающего теперь на ферме дояром. Пришлось более-менее «осветить» его биографию. Муравин – и это надо было сказать сразу – был пьяница. Несколько лет назад он в нетрезвом виде заводил трактор, стоявший на скорости, трактор поехал и гусеницей придавил Муравину ногу, так что он теперь хромает, за что мальчишки зовут его Фестивалем. Эти качества – склонность к выпивке и хромота – руководство «не удовлетворили», но председатель, впервые за свою бытность в данной должности, настоял на своём: мол, и все-то люди, из которых приходилось выбирать, пребывают в состоянии ненормальном, а потом, если на то пошло, Муравин очень разговорчив и всегда был – по крайней мере раньше – весьма развит, начитан. Решение было принято.

На следующий же день председатель и «обеспечил доставку» Муравина: то есть привёз его трезвым. Для беседы с ветродуевцем в просторном кабинете, с ковром и портретом, всё районное руководство привычно расселось вдоль длинного стола, а впереди, за столом, стоящим поперёк, сел руководитель района. На краю длинного стола, ближе к двери, присели приглашённые: главврач райбольницы и – «на всякий случай» – милиционер, которому посоветовали снять фуражку и китель, чтобы не смущать и без того «психически страдающего» посетителя. Для него стул был поставлен с самого торца.

Уродливой походкой Муравин вошёл в кабинет, волоча за собой ногу, носок которой смотрел в сторону. Он был в фуфайке, резиновых сапогах с отогнутыми голенищами и в помятой шляпе, припудренной сенной трухой. Запахло навозом. Смотрел Муравин так, как смотрят в зубном кабинете больные, которым обещано «быстро и небольно». Ясно было, что председатель колхоза, который и теперь не отходил ни на шаг, дал дояру строгие напутствия. Муравин проковылял к столу, сел, по праву инвалида, без приглашения и сразу – это уж по жизненной привычке – выложил на стол пачку папирос. Накрыл ладонями колени и упрямо уставился в пол.

Возникла нежелательная пауза – от взаимного волнения. Кто-то из руководства чуть было всё не испортил: сделал гостю замечание по поводу шляпы…

Муравин, с испугу не поняв, о чём его просят, но бодрясь, унимая в голосе дрожь, ответил с расстановкой:

– Не ори. Не дома. И дома не ори.

Напряжённость ещё больше возросла. Все посмотрели на главврача. Тот деловито спросил о погоде.

Муравин, всё не подымая глаз, ответил так же скованно:

– Десять градусов жары.

И стал машинально закуривать. Ему не мешали. Спрятав погашенную спичку в дно коробка и выпустив первое облако дыма, Муравин прерывисто вздохнул. Главврач повёл носом, заёрзал на стуле и предложил собеседнику тон фамильярный: намекнул ему, что от него – «хоть в этом и нет ничего такого» – пахнет «кое-чем». Муравин благодарно стрельнул на него глазами и ответил доверительно:

– Зашёл вчера в магазин – чёрного хлеба нет. Пришлось взять белого и красного.

Разговор вроде бы завязывался.

Пугливого посетителя спросили ненавязчиво, по какому поводу, «если не секрет», у него вчера была выпивка.

– Уж так вышло… – ответил Муравин и чуть мотнул опущенной головой, и желая, и боясь оглянуться на председателя, стоящего за его спиной. – Утром надо было в Вывихово. В правленье. Насчёт получки разобраться. Бабы конторские что-то напутали. Можно было бы и после. Да жена как раз в ту сторону шла. А надо же кому-то переводить…

И Муравин виновато и уверенно замолчал, привыкший к тому, что его сейчас перебьют. Но в кабинете была тишина. Он послушал эту тишину, убедился в ней и продолжил медленно – чтоб успеть замолчать на любом слове:

– Конторские бабы только на ногу тихие. А семечки лузгают, как швейные машинки. И балаболят так же. Мужики понимать их совсем не умеют. Даже и мужья. А бабы понимают. С трудом. Случись что-то спросить в конторе. Идёшь туда с женой. Та тоже говорит скоро. Но понятно. Приходим. Я спрашиваю конторскую бабу. Та и лузгает, и слова отсыпает. Жене. А эта уж мне говорит. Переводит. Коли не так переведёт, конторские снова залузгают и поправят…

Муравин умолк и с боязливым любопытством глянул исподлобья. Его по-прежнему не собирались останавливать. Слушавшие лишь посматривали на председателя, который, за спиной Муравина, выразительно вскидывал брови, дескать, это ещё что!.. Главврач, умело продляя нить рассказа, спросил, как закончилось посещение конторы вчера.

– В том-то и штука, до конторы я не дошёл, – ответил Муравин – и запнулся, теперь уж совсем уверенный, что его остановят, пролепетал виновато: – Встретился мне, как на грех, медленный грузовик со старухами…

Но была тишина. Муравин покачался на стуле, усаживаясь поудобнее, и заговорил быстрее, явно стараясь как можно больше выложить:

– Сейчас, в посевную, по утрам вдоль каждой деревни грузовик ходит. Шофёр подобран специальный, малопьющий. Зато всегда при деньгах. Зовут Сын Шпиона. Его батька в наши края когда-то выслан был. Грузовик этот останавливается то у одного дома, то у другого. Смотря где старухи живут. Сын Шпиона берёт из кузова мешок и бежит к дому. А старуха, в доме-то, уж наготове: одетая и с навесным замком в руке. Сын-Шпион посадит её в мешок и бежит на улицу. На крыльце старуха скомандует: «Норови к дверям-то, дьяво-ол!» Сын-Шпион подруливает задом, и старуха, из мешка-то, запрёт дверь. Он тащит её к машине, погружает. В кузове, глядишь, уж торчит дюжина голов в платах. А к переднему борту приколочен лозунг: «Безотказные». Старухи ходить и стоять уже не могут. Давным-давно на пенсии. Но за годы колхозной жизни отучились от работы отказываться. Вот их и рядят туда, где можно трудиться сидя или лёжа. Вон, как нынче, набирать семенную картошку на буртах. В поле старух из мешков вытряхивают и мешки пускают в дело. К вечеру таким же макаром их развозят по домам. Своим положеньем старухи хвастаются друг перед дружкой. Авторитет берегут. Требуют, чтоб мешки для ихней транспортировки были вытрясены. Раз и строптивость показали. Шофёр, Сын-от Шпиона, поленился завернуть в поле за мешками, и старухи напрочь отказались ехать в своих собственных – не хотели в них следить.

Слушая Муравина, некоторые даже весело уже переглядывались – впрочем, пользуясь тем, что тот всё не подымал головы.

– Вот я и занял у шофёра-то. Пошёл к магазину. Стал ловить членов-пайщиков. Спаялся со школьным завхозом. Зовут Камуфляж. Когда выпивши, он добрый. И всем даёт один совет: «Не бери гвозди в голову!» А трезвый – злой. Всё молчит. Если что ему велят, отвечает коротко или чуть подлиннее – смотря насколько трезв: «На хрен!», «На хрен нужно!» и «На хрен мне всё это нужно!». Мы с ним затарились. И скамуфлировались за угол магазина…

Муравин перевёл дыхание, вытер рукавом пот со лба – и вдруг, всё глядя в пол, улыбнулся, заговорил ещё бойчее:

– Магазин у нас ла-асковый! Заходишь, открываешь дверь с пружиной – так тебе и слышатся приветливые слова: «Что-о ты сказал-то-о?..» А коли денег нету и с пустом выходишь – так эта дверь и норовит шлёпнуть тебя по заднице, скрипнет: «Пшёл к чёрту!» Внутри магазин пружиной перегорожен – прилавком. С той стороны продавщица потявкивает на покупателей: «Чё ещё?.. Чё ещё?..» А за спиной у неё полки. И каждая свою популярность имеет. Где железные грабли, кожаные перчатки и банки «Завтрак юриста» – эти полки никогда не пустуют. Полка для курева и вина пустует редко. А третья, самая большая, пустая почти всегда – для хлеба. По эту сторону границы, где покупатели стоят, с левой руки висит огромная масляная картина с надписью: «Писатель Роман Большой среди людей, помогающих ему бороться с голодом». Там кучка людей расположилась на травке. Стоят, сидят и лежат в послеобеденных позах. А между ними на табуретке старец, и брови у него нахмурены – будто его обнесли. Под картиной стоит ящик со спичками. Покупатели сами их берут вместо копеечной сдачи…

Муравин наконец-то поднял глаза. Они были огромные и бесцветные, совсем выгоревшие, словно долго смотрели на солнце или же отмачивались в водке. Видно было, что Муравин только теперь понял, что ни ругать, ни даже останавливать его не будут, не будут совсем.

– Поправились мы с Камуфляжем, и тут пришло мне в голову к ним в школу сходить. Потолковать с учительницей. А то, видите ли, дочка моя стихотворение не так рассказала. Подхожу. Вижу у крыльца велосипед дамский. Ну, это ветеринара Бедолагина. Больше такого в округе нет ни у кого. Зашёл я в школу, встал у дверей одного класса, слушаю. А там встреча этого самого ветеринара с выпускниками. Бедолагин рассказывает про свою трудолюбивую жизнь, про то, как однажды слушал по радио вождя, и про то, что у него кила́. Реликвию из-за пазухи достал, сбережённую книжку под названием «Краткий сборник рассказов и сказок о партии». Кроме него на уроке, слышу, ещё и председатель нашего колхоза Пищеводов. И вот стали они на пару агитировать школьников оставаться после школы работать в родном колхозе «Етишкина жизнь». Девчонки и мальчишки ответа сразу не дали, так как не решили ещё, да и с родителями прикинули посоветоваться. А председателю-то надо же знать возможное пополнение. Он пошептался с учителем и задаёт радостный вопрос: «Скажите, ребята, скажите, девчата, что значит выражение: «Яблоко от яблони недалеко падает»?» Ученики подумали. Потом стали отвечать. По-разному отвечать. А Пищеводов записывает для счёту. Если ученик говорит, что выражение про яблоню и яблоко означает, что, мол, сын всегда в своего батьку, – такой паренёк, конечно же, после школы сразу улетит в город, на завод. А если парень начинает толковать, что, дескать, если яблоко упадёт, то упадёт-то оно ведь с ветки, а потому, дескать, разве может оно далеко откатиться, – такого ученика, понятно, жди к лету в колхоз…

Руки Муравина всё чаще, как бы сами по себе, вылетали из-под стола, в голосе всё больше сквозила петушиная звонкость. И кто-то из присутствующих уже смело, почти не скрывая шутливого тона, спросил Муравина, что он сам-то думает о нехватке людей в деревне. Муравин же смотрел перед собой огромными светлыми глазами и словно не слышал вопроса. Тогда все улыбаться перестали, так как молчание посетителя было нетактичное. А когда Мруавин заговорил, ещё громче, надрывнее, то и непонятно было, отвечает ли он на вопрос или продолжает своё:

– Раньше на Русь наезжали три всадника: красный, белый и чёрный – заря, рассвет и ночь. А теперь ещё и четвёртый стал наезжать – голубой, потому как среди бела дня. Голубые бывают двух сортов – форменные и дачные. Форменные – рабочие в спецовках и студенты в бойцовках. Которых на уборку присылают. Рабочие – люди бывалые. Они на картошку, к примеру, приезжают со своей оснасткой – с палками, у которых на конце рогульки. Идут за трактором, что картошку выкапывает, цепляют рогульками клубни и мечут в стороны метров на полста. Выгода двойная: и нагибаться не надо, и чисто после тебя. И так по всем полосам идут и мечут. Картошка над полем как саранча витает. Студенты – эти другие. Сноровки не имеют. Зато они знают, откуда и когда на Русь картошка была завезена и когда её увезут обратно. У них на форменных бойцовках написано по-медицински. А по-русски означает: «Студент прямоходящий». На отдыхе они играют в свою любимую картёжную игру «плешь-баян», барыш пропивают вместе и при этом громко кричат: «Ин вино вермутас!» Это всё форменные голубые. А то – дачные. Дачные тоже делятся. Бывают задумчивые и шустрые. Задумчивые покупают дома у старух неперспективных, дома эти сносят и строят новые: с кирпичным цоколем, под шифером, с гаражом, с крашеным палисадником. И всё – задумчиво, тихо – чтоб не гневить колхозников. Но те всё равно раздражаются, потому что не видят у дачников никакого труда, кроме как в свою пользу. И колхозники тайно жалуются в органы. На такой случай у каждого задумчивого есть пачка накладных, перетянутая резинкой. Так что его не подвести под статью, если даже разбудить ночью и спросить, где он брал кирпич и почём. Шустрые же дачные – народ совсем другой. Только приедут в гости, сойдут с автобуса – сразу орут на всю деревню: «Ага! Загорать можно! Дышать можно! Корзинка можно! Удочка можно! Вот вы какие, деревенские, жмоты!» И тут же тащат в огород надувные матрацы и складные стулья, что привезли с собой. Раздеваются до красивых купальников и плавок и приклеивают на носы листочки от веснушек. Потом пыл речи теряют и, будь хоть целый месяц отпуск, говорят друг дружке одно: «Пойдём лежать!» Правда, однажды случай был исключительный. Такие-то вот шустрые гостили у моих соседей. И уж как они сподобились – выстругали из щепки пропеллер. И стали его на палке приколачивать к огороду. Тут и вышла история. Тёща моя как раз у самого огорода жала крапиву, чтоб сварить курицам. Ну и сунула кончик серпа меж кольев в соседский-то огород, да и срезала там стебелёк крапивный. Что тут началось! Гляжу в окно: с той стороны огорода дачник машет молотком, а с этой стороны – тёща моя серпом, эта – серпом, тот – молотком!

На серых щеках Муравина горели красные болезненные пятна. Прервавшись для явно необходимого ему перекура, он не мог совладать со спичками: руки тряслись. Кто-то, желая ободрить его, дать понять, что все внимательно слушают, начал было формулировать вопрос, дескать, вот они какие, городские… И тут случилось совсем уж неожиданное: Муравин перебил говорившего!.. И стало жутковато оттого, что он, как было видно по нему, просто-напросто не слышал вопроса. Так и не прикурив, стиснув в кулаке папиросу, он ещё звонче заговорил, глядя перед собой неморгающими глазами:

– У нас в деревне всё не ладно, а в городе и вовсе верёвки. Их там идиотизм городской жизни заел. Сын мой в области у тёщи живёт. И все подробности мне привозит. Там, в условьях-то, человеков стараются ещё меньше рожать. Чтоб не нужно было их кормить, одевать, ходить на родительские собрания, а потом или женить, или носить передачи. Зато у рождённого всегда готовая цель: дожить до пенсии. На то есть горячая сетка. Надо работать в горячем цехе, потому как больше платят, в горячей бане, ведь там можно сушить кинутые веники и по новой их продавать, и в других горячих местах. Это главное. Но много и мелочей надо знать. Например, в уборной стены оклеить этикетками от бутылок. И уж если от гостей не отвертеться, то надо покупать к столу такого вина, про какое в уборной ещё нету. Так что жизнь нервная. При такой жизни одной жены мужу не хватает. И одного мужа жене. И тамошние мужики и бабёнки вечерами ходят в рестораны котовать. Поэтому мужиков называют кокотами, а бабёнок – кокотками. Когда выпьют, поют черноморскую народную песню «Наш Одесса-паровоз» и разбираются попарно на остаток ночи. Но вот добрались до пенсии. Тут жизнь меняется. Мужики и бабы разделяются на две очереди: одна – в винный магазин, другая – в продуктовый. Мужиков-пенсионеров называют теперь до гробовой доски барбосами, потому что они всё световое время бегают сворой по двору и нюхают друг у друга ладошки – как собаки хвосты. У бабы-пенсионерки на уме другая жидкость – сметана. Чтоб от калорий, которые в ней, между дочкой и зятем в постельном деле были лады и чтоб в неё, в старуху, не летели сразу-то обе тапочки. Такая вот грустная жизнь у городских. Поэтому-то они сейчас и ходят толпами по улицам и кричат: «Колбасы и футбола!»

На этом месте рассказа самый главный руководитель, сидевший за поперечным столом, машинально постучал по столу карандашом, забыв договорённость: больного посетителя не прерывать. Благо Муравин ничего не видел, не слышал. Фуфайка его была расстёгнута, он рванул ворот рубахи:

– Теперешняя Русь наша насквозь такова: дом дубовый, а дуб хреновый. Вон очередную новую программу напечатали было не типографской краской, а кофейной гущей. А прошли те два десятка лет – воз и ныне там. Хуже того. Раз слышал я по радио, дескать, все наши высокие лица до сих пор охранялись хорошо потому, что охранники-то те были агенты чужих спецслужб. Агенты те для того берегли наших высоких лиц, чтоб с ними – боже паси! – ничего не случилось: ведь от них для Руси, кроме вреда, ничего не было.

Муравин дышал громко и хрипло, обеими руками растягивал ворот рубашки. В кабинете опять было молчание – но совсем уже другое, а именно такое, какое бывает тогда, например, когда при обсуждении проступка кого-нибудь из руководства все прения уже высказаны, наступило время принять решение, и решение строгое, и, когда самый главный руководитель встаёт и, нахмурившись, говорит: «Ну что же, товарищи…» Муравину, конечно, такое молчание было неведомо.

– Я сам-то вникаю по учебникам деток. Предметы могу на слух различать. Если дочка зубрит: «Не было Петра – не было и метра́!» – это, понятно, обществоведенье. Бойка ещё археология-наука очень зла до экспонатов драгоценных: заведён даже целый музей Всехсвятого, где трепетно хранятся для преклонения и подражания, например, именно те самые каблуки, что были сношены им в бегстве от шпионов, и та именно чернильница, из хлеба вылепленная и молоком залитая, которую он проглотил, когда к нему в камеру заглянул тюремщик. А биология – тут скучно, тут всё уже расписано про нашу русскую нацию, как она должна слиться и прочее, то есть никакой фантазии. По мне, литературные уроки ближе к сердцу. И в себя можно вникнуть напрямую. Вот мы, ярославские. Может, мы когда-то и были расторопными мужиками. Теперь же стали ехидными. А с чего всё началось? Да с нашего ярославского поэта – с самого разъехидного русского поэта. Одна фамилия чего стоит – Немилов! Нет бы просто Ми́лов или Мило́в! Так нет же, обязательно надо приставить впереди это самое ехидное «не»! Вот дочка рассказывала стихотворенье-то Немилого недавно на уроке – и получила нагоняй. Она ведь как прочитала: «Папаша, кто построил этот канал?» – Вождь Осип Осипович Варварягов, Душечка!» По-моему, так верно рассказала. В самом деле канал есть – я и через шлюзы недавно проплывал. Так я вчера учительнице и выложил.

Тут всё руководство покраснело и покосилось на тех, кто к нему не относился, – на главврача и милиционера. Главврач тоже покраснел, но уже от обиды, и, чтобы дать понять, что, если разобраться, именно он, а не кто другой должен беседовать с больным, хотел спросить Муравина о самочувствии. Но клиент не дал ему и рта открыть.

– История ехидства на Руси так теперь и пишется. То потчуют какой-нибудь всенародной загадкой, мол, если тонут физик и лирик, то кого топить первого? А то молодёжь помешалась на тазобедренных танцах – ни к селу ни к городу. Ведь танцы те появились в Африке не ради баловства. Там негров вилять тазами и бёдрами нужда заставила – чтобы меньше размножаться. Потому как, при ихней жаре, кормиться сытно нечем. Семейные негры повиляют вхолостую, и плотнее-то друг к другу их уж не тянет. Глядишь, ребятишки и не выводятся. Ещё у нас наладили штамповку новой конфетки – вместо лампасеины. Конфетка резиновая. Называется колородка. Делают её в виде жучка залётного, но из картошки нашенской. Жучок тот в себя всю силу клубнёвую берёт. И сколь его ни жуй – скорее зубы сточишь, чем жрать захочешь. Тем-то мы и живы. И бережём своё ехидство свято. Для сохранны его по всем городам-весям накопаны бомбоубежища. Как только какой разгильдяй размахнёт руки для широкой песни или пляски – тут как тут на глаза ему бомбоубежище и подвернётся, ну, он опять рожу-то по-ехидному и скорчит.

Главный руководитель встал. Но это резкое движение лишь привлекло внимание рассказчика. Муравин огненным взором вперился в стоящего человека, не видя, пожалуй, его, – и тот стал медленно садиться…

– Вчера вечером был теле-еле-мост между Русью и Америкой. Началась передача, как повелось, с музыкальных позывных. Наш певец поёт басом начало народной песни: «Го-во-рит ста-ру-ха де-ду-у!..» Американец подхватывает тоже по-русски, только с акцентом ихним, тонким голоском: «Я ф Амье-ри-ку поиеду-у!..» Потом, по порядку налаженному, показывают нашу студию и американскую – на большущем экране. От нашей страны ведущий всё тот же, постоянный – Междууродный. А в Америке сразу трое американцев сидят на стульях рядком и каждый ногу, точно балалайку, на колено положил, так что хорошие ботинки и носки разглядеть можно. Тут Междууродного показывают – батюшки-святы! Он сел и ногу-то, ногу-то тоже на колено задирает!.. Кое-как пристроил – сел по-американски. А те, на экране-то, хихикают, потому как видят, что наш ведущий хоть и с галстуком, а сидеть по-американски толком не умеет. Ну, словом, начал наш через пень-колоду. Обратился Междууродный к Америке тоже не по-русски, а на каком-то новоиспечённом сборном языке: «Трали-вали, кошки-срали!» – крикнул, поздоровался, видать. Но американцы тут же ему нос утёрли. Говорят на языке нашем кровном: «Вечер добрый!» Междууродный губы поджал, проглотил пилилю. А дальше пошла обычная ругань: кто лучше, кто хуже. Междууродный захотел реваншировать. Вскочил было, а нога-то на колене, чуть не брякнулся. Срамота!.. «Бьёт ваш час!» – говорит. Американцы почему-то не стали перечить, согласились: «Хорошо же ты живёшь!» Междууродный видит, что чуток выиграл, посбавил пыл, пробормотал: «Всё бьёт и бьёт…» Американцы тут же выпад сделали: «Плохо же ты живёшь!» Междууродный пожалел, что слабинку дал, опять в наступленье: «Зато у нас всё развитое!» Американцы: «Хорошо же ты живёшь!» Междууродный опять раскис: «Только слабо развитое…» А те: «Плохо же ты живёшь!» Словом, так бы и водили они его за нос, да тут в студии кто-то шепнул Междууродному, что ведь американцы-то с ним по-нашему по-старинному говорят. Растерялся он, язык проглотил. Американцы же стали ботинками в лад качать, говорят: «У вас на Руси всё так: то корова не доёна, то Матрёна не хвалёна!» Насобачились, видишь ты. Это их наши духоборы научили, иначе кто же…

Слушавшие то и дело переглядывались, кивками давая понять, что вчера эту передачу смотрели и что вот, мол, как хорошо теперь сравнить действительность с бредом, – и многие не видели решительного поступка рассказчика.

Муравин встал.

Он был страшен.

– Посмотрел я телевизор и вышел на улицу покурить. Глянул в ночное небо – и вспомнился мне марсианский вопрос…

Он еле держался на ногах, вернее, на одной своей ноге. Стянул с головы шляпу, тиская в кулаках, прижал к груди. Заговорил сиплым горячечным голосом:

– Одно время всё пели популярную песню, что, мол, «на Марсе будут яблони цвести». А почему на Марсе, почему, скажем, не на Луне, ведь до Луны-то куда ближе? Но в том-то и петрушка! Однажды учёные докопались, что на Луне жизни нету, а на Марсе есть. Ура! – все обрадовались. На Земле живут земляне, на Марсе, стало быть, марсиане. Тоже, словом, какие-то люди. Вот с той поры и запели про яблони. А чем всё кончилось – до этого учёные только недавно допёрли. Марсиане-то, они и в самом деле на Марсе жили. Да, жили! И были не глупее нас. Песню-то нашу бодрую подслушали. Подслушали и думают себе: «Эге! Затейливая песенка!.. Что ж это, чёрт-те дери, получается? Земляне эти самые нас, марсиан, ещё и в глаза-то не видывали, ещё и словом-то с нами не перемолвились, ни «чай да сахар», ни «хлеб да соль» ещё нам не сказали, не проведали даже, каковские мы из себя, что едим, подолгу ли спим, помногу ли детей водим, каких святых чтим, смирно ли по праздникам выпиваем, – словом, ничего ещё про нас не разнюхали, а уж решили: будут у нас яблони цвести – да и шабаш!.. Да и что хоть это за яблони за такие, прости господи!.. Эге, думают марсиане, раз они там, на Земле, так глотки дерут, значит, всерьёз взялись, значит, народец-то они лихой – и за глаза решают, и через колено ломают. Так что надо нам, марсианам, со своего обжитого Марса сматываться подобру-поздорову, пока они до нас не добрались со своими цветущими яблонями!» Ну вот, значит, собрали марсиане свои манатки, да и улетели, благословясь, куда глаза глядят, в самый уж дремучий космос. А наши учёные, покуда шорох-ворох, на Марс волны направили опять послушать, а волны возвращаются несолоно хлебавши: там-де хрен ночевал!..

Прохрипев это, Муравин повалился на пол.

Все вскочили. Председатель колхоза и милиционер подхватили дояра под мышки, усадили на стул. Главврач дал ему воды, держа стакан в своей руке, а на вопросы со всех сторон отвечал, что тут «имеет место» обморок от сильного волнения. Председатель с этим диагнозом согласился, дескать, он и сам заметил, что Муравин еле стоит на одной ноге, тем более – после вчерашней выпивки, и что давно бы надо было рассказчика остановить: ведь ему, ветродуевцу, долго не давали высказываться, всё отмахивались да обрывали, а тут дали возможность – вот он и разошёлся.

Наконец председатель увёз дояра восвояси.

Потом, когда ушли главврач и милиционер, руководство вдруг спохватилось и стало выяснять, кто же был ведущим прошедшей беседы. Каждый называл, разумеется, себя. Но тут его спрашивали: а по какому, собственно, плану беседа была построена, если она действительно была таковой, – и на это никто ответить не мог. Наконец кто-то сказал, что посетитель – «Обратили ли вы внимание?» – рассказывал последовательно, как он провёл свой прошедший день. Возражений не нашлось, и находчивый спорщик задним, так сказать, числом присвоил себе роли руководителя этой важной беседы.

С этого дня руководство вело себя так возбуждённо, словно готовилось к приезду важной персоны. Что в селе Ветродуеве психологическая болезнь – это «приходилось констатировать». И болезнь эту точнее всего было бы назвать в самом деле ехидством – на что напирал тот «обследованный». Но почему такая болезнь, почему именно в этом селе – данные вопросы оставались «открытыми». Председателя колхоза и председателя сельсовета в район затаскали. Но всё ни с места. Закончилась посевная, началось лето. Колхозники, по расчётам руководства, стали более-менее свободными, а значит, и возросла опасность, что или жители окрестных сёл и деревень про ветродуевские чудеса напишут в область, или, чего доброго, сами ветродуевцы вздумают списаться через «высшие эшелоны» с какими-нибудь марсианами.

И руководство пошло на меру крайнюю: решило побывать в самом Ветродуеве. Ведь до сего дня все «сведенья» поступали от лиц, если на то пошло, сомнительных: живущих в соседних «населённых пунктах», то есть, возможно, подверженных тому заболеванию. Однако руководство отказалось от мысли посетить село открыто, шумно: ведь это могло ещё больше «травмировать» больных людей. И задумало так: пусть кто-нибудь из руководства поживёт в соседней деревне инкогнито, а Ветродуево посещает во время прогулок: тут старушке поклонится, там напиться попросит – то есть ведёт себя в духе народности. Выбрали самого молодого – под предлогом «соображений физической силы и быстрого бега». Пребывание в «сельской местности» было оформлено ему командировкой. А проживать «согласовали» у председателя сельского совета под видом дальнего родственника.

Задумка эта была исполнена. Командированный пробыл близ «очага» недели две. И через каждые несколько дней приезжал, как было условлено, для попутных докладов. Сначала инкогнито рассказывал взахлёб о том, какую чепуху несут жители Ветродуева, о том, что в самом деле среди них находиться боязно. В следующем докладе признался, что дурацкие речи жителей ему попросту надоели, теперь уж не пугают, а только нервируют. Потом он почти не рассказывал про ветродуевцев, а всё говорил про само село: что оно запустелое, что среди села огромная площадь под толстым слоем пыли, а на площади торчит ветхая церквушка, и когда он в первый раз шёл к селу, то на выходе из леса увидел сперва эту церковь с дырявым куполом. Словом, казалось, что «хождение в народ» результатов не даст. Но вышло иначе.

Командированному предложили сделать отчёт «о проделанной работе». Когда в кабинете руководство заняло места вокруг стола, докладчик встал и открыл папку. Отчёт он начал необычно – с введения, написанного вольным слогом:

– По тропинке между берёз вышел я из леса – и увидел вдалеке церковь. Ибо такова тысячелетняя русская мысль. Стоят церкви на холмах, открытым всем ветрам и взорам, чтоб ещё издали разить сердца думой о Святой Руси. Так оно было, и так оно есть. Только теперь это – разрушенные церкви. И сердца они разят уже иначе. Пока я видел церковь издали, душа моя дышала в лад с веками. Когда же я подошёл к ней, как после унизительной пощёчины, не только смотреть на страшную церковь, но и просто стоять рядом было невыносимо. Как будто она гнила, как будто распространяла вокруг себя трупный запах. Впечатление это был так сильно, что я в панике стал оглядываться по сторонам, чтобы, как всегда в бедствии, найти поддержку в сопереживании. Но нет. Вот стоят возле смрадной церкви люди, разговаривают, смеются…

Докладчик помолчал. Все уже с нетерпением ждали деловую часть. Но он продолжал в том же духе – теперь уж захлопнув папку и глядя в окно.

– Однажды я зашёл в эту церковь. Со стороны она походила на ту баснословную голову, только – на мёртвую. Рыжий шлем был в дырах и без шпиля-креста, бледное лицо было точно избитое – в красных пятнах оголённого кирпича, чернели глазницы окон, над ними на карнизах, словно зелёные брови, росла трава и берёзки, зияла пустая, словно беззубая, сводчатая пасть… Внутренность была когда-то, видно, клубом. Бревенчатые козлы, одни ниже других, и покрытые, теперь уж кое-где, досками, образовывали когда-то покатый пол кинозала. Стены были оклеены газетами. Газеты эти, полувековой давности, были перевёрнутыми. Догадливая бедность! – и оклеено, и читать нельзя… У стены, что напротив входа, был помост – вероятно, сцена. Я стал перескакивать по козлам к помосту, а потом – вправо, к какому-то помещению. Но войти туда было нельзя. Там на козлах громоздилась куча гнилых досок обвалившегося потолка. Я глянул выше – и долго стоял и смотрел… Только тут я вспомнил, где нахожусь. Там, на высоте, было ослепительно-ярко от полос солнца из окон. Фрески уцелели почти все, и краски были ещё живы. На меня смотрели строгие старцы, стоящие между высоких окон, и хотя они стояли по колени в жёлтых газетах, их глаза, их жесты говорили то, что говорили всегда.

Сказавший то – а фамилия его была Верещагин – замолчал. Теперь он стоял за столом в одиночестве. Во время его речи, обращённой в окно, присутствующие осторожно вставали и крадучись собирались в противоположном углу кабинета, где и шептались. Жалели, что не были приглашены главврач и милиционер. За ними было послано. Но выполнять это поручение метнулись сразу несколько человек – под предлогом, впрочем, поиска жены Верещагина. Когда Верещагин замолчал, то в углу шептаться прекратили – будто бы для того, чтобы больного не раздражать. Была минута тишины. Вдруг Верещагин схватил обеими руками папку, со всего маху шлёпнул ею по столу и проговорил уже с явной ветродуевской интонацией:

– Два раза приходили сюда люди. В первый раз они возвели стены и покрыли их фресками, в другой раз сколотили пол на козлах и оклеили стены газетами. И вот теперь и то, и другое, связанные судьбой, погибают вместе. Но стены, что на желтке, ещё крепки, и поэтому те, кто на фотографиях в давнишних газетах, до тех пор будут висеть здесь вниз головами, покуда старцы на фресках будут стоять!..

Верещагина держали в кабинете до прихода жены. Ей и сдали больного на руки. В тот же день ему был оформлен отпуск с путёвкой на юг. Это было сделано даже против желания его жены, так как у той вот-вот должен был быть очередной отпуск, и она, конечно же, возмечтала тоже съездить к морю. Но руководство «согласовало» Верещагина спровадить в отпуск сейчас же – как раз для того, чтоб он ехал именно один: рассудили, что так, по-холостяцки, ему на пляжах легче будет развеяться от ветродуевского бреда.

Как бы то ни было, теперь можно было сделать «окончательные выводы». Присутствовавший на одном из заседаний председатель колхоза – а он на это время к районному руководству стал чуть ли не вхож – сказал как-то к слову, что дояра вчера свезли в райбольницу. У него поинтересовались, какую связь он «усматривает» между историей с церковью и производством молока. Председатель напомнил о Муравине, с которым здесь, в кабинете, весной беседовали. И тут – на свою голову – добавил, мол, причина болезни в том, что он – не имея денег на вино – выпил жидкости для возбуждения аппетита у коров. На председателя испуганно покосились. Заметив это, он сам испугался не меньше: вскочил и стал доказывать, стараясь не махать руками, что церковь тут ни при чём, что на фермах и в самом деле применяется такая жидкость и, мол, анализы подтвердили, что причина болезни именно в отравлении. Только после этого в кабинете успокоились и стали думать дальше.

Хорошо ночевать на чердаке, в светёлке. От ночной росы свежо, липой пахнет так остро, будто нюхаешь листок, растёртый пальцами, дышится как бы поневоле – нежадно и сытно, а тишина – как стоячая вода в омуте, и как-то тебе тревожно, и душа твоя чутка.

…Я проснулся среди ночи – и не пойму, что случилось: лает и лает собака у дома напротив, через дорогу. Как цепная рвётся, словно дразнят её палкой. Я смотрю на тёмное окно, прислушиваюсь… Нет, машины на дороге не гудят, не разговаривают люди, не шумит ветер, и ни птицы, ни даже кузнечика – лишь тишина, глубокая, бездонная… Но лает собака, лает заливисто, уже срываясь на визг, уже похрипывая, и никак не устанет. Я вспомнил ту взъерошенную собачонку, представил, как она сейчас, выбежав за ворота, азартно и отчаянно бросается на пустую темноту. Что её тревожит? Чего ей надо? Может быть, она сдуру на ночь глядя хвалится своей радивой собачьей службой, или, может быть, ей мерещатся воры, или её злит, что день сменился ночью? Как ни подумай – всё она лает впустую, всё зря…

Чердак для меня всегда был местом странным. Тут ощущаешь себя как-то иначе. Словно ты попал под власть других, необычных законов природных. Так с тобой бывает, когда зимним вьюжным вечером в деревне выключат свет – замрёшь на месте, боясь ни с того ни сего шагнуть, и чувствуешь, что глаза вытаращены и моргают, что руки, словно чужие, летают вокруг… Но в комнате это случается внезапно, а на чердак подымаешься сам. И часто не знаешь зачем.

Станешь выходить, бывает, из дома на улицу и в коридоре свернёшь почему-то не на крыльцо, а к лестнице на чердак, постоишь около неё, глядя вверх, где в полутьме еле различаются стропила, будешь подыматься по этой крутой лестнице, к которой никак не привыкнешь, ступишь на дощатую дорожку, лежащую до светёлки, пойдёшь, держась за перила, туда – и остановишься на полпути… Сумрачно тут, прохладно. Пахнет старым деревом и пылью, холодным кирпичом трубы и вениками. Горит молочно-белым светом маленькое окошко над дверью в светёлку, зияют мелкие дырки в крыше… Стоишь, убаюканный тем всегда неожиданным, всегда новым чувством уюта и одновременно волнения, – и будто впервые слышишь писк ласточки в нескольких метрах под карнизом, глухие шаги по комнатам внизу, отчётливый шум машин на дороге… И думается: как странно, что здесь, где так спокойно, где так много места, все бывают редко: разве что мать повесит на верёвке пододеяльник, если в огороде нельзя сушить из-за пыли с дороги, или отец возьмёт корзину под грибы. А с каких пор валяется здесь прялка? С каких пор лежит тут багор? Такой ведь он длинный, что на крутой лестнице с ним не повернуться, и, выходит, сюда он попал ещё тогда, когда дом этот строился, когда крышу крыли!..

Мы с братом, оставив семьи в городе, приехали нынче на Троицу. Завтра на кладбище будем подправлять, красить оградку на могиле бабушки.

В кончине её, бабушки нашей, было, помню, нечто удивительное и тайное. Дело вот в чём. Она была на ногах до последних дней. И этим гордилась: знала, что другие старухи, и помоложе её, заговариваются, чудят. А для бабушки старость оказалась особенно горькой. Ведь раньше она была шустрой, глазами не поспеть: только что руки белели мукой – и вот уж она палец держит в стакане с настоем травы, бородавку выводит. Такой она была, насколько помню себя, то есть, получается, всегда. И вспоминать ту, настоящую, бабушку значит вспоминать приезд московского гостя, дяди её, дяди Игоря, как все звали его. Иногда казалось, что в каждой комнате по бабушке! А это было и впрямь событие. Сначала получали одно письмо – что гость собирается приехать. Потом другое – что билет куплен и на такое-то число. Потом – ждали. Наконец – будет завтра!.. И вот я просыпаюсь – пахнет пирогами, все ходят праздничные, говорят шёпотом: дядя Игорь отдыхает с дороги… Это отец рано утром ездил в город встречать его с поезда. Он, дядя Игорь, был совсем лысый; говорили, что борода у него никогда не росла. Спал он и умывался в пижаме. На почту за газетами ходил в чёрном пальто, в чёрной шляпе. Вернувшись, рассказывал, посмеиваясь, кто с ним при встрече здоровался, а кто нет. В округе его все знали: дядя Игорь был когда-то в наших краях активистом. А потом он всю жизнь работал в каких-то органах в Москве; в деревню почти не приезжал. Бабушка, говоря о тех годах, перебирала в памяти строки из его писем: «Маня, вступай в колхоз… Маня, не ходи в церковь… Маня, подписывайся на заём…» Каждый год дядя Игорь стал приезжать, когда вышел на пенсию. Всегда один, женат он не был. Привозил книги, где есть про него, и радовался, когда мой брат, старшеклассник, узнавал его на книжных фотографиях; ходил в нашу школу и возвращался с красным галстуком; слушал ту передачу по радио, волну которой поймать трудно, так что на шкале приёмника была приклеена бумажка; зарядку делал с палкой, которую выстругал ему отец, при этом шумно вдыхал носом и выдыхал ртом; играя в карты, вальтов называл мальчиками. С ним вечерами подолгу сидели за чаем. Вспоминали. А дядя Игорь всё посмеивался. Бабушка при нём рассказывала всегда одно и то же: что она почти неграмотная – «Без пары за́ сорок!» – но всю жизнь «держала хвост пистолетом», что в церковь ходила лишь в девках, что однажды священник, когда целовала ему руку, посмотрел на неё «с ухмылочкой», дескать, целуй, целуй, дура; вспоминала и про дочь, про мою мать, которая когда-то с другими школьниками маршировала по деревне и кричала: «Религия – яд, береги от неё ребят!» Дядя Игорь весёлый разговор называл приятным. Он был всегда добродушен, ласков. Со мной беседовал как со взрослым. А я тогда ещё картавил: дядя Идоль, дядя Идоль. Потом он ездить перестал… Бабушка как-то быстро, или это лишь казалось, тоже сделалась неповоротливая, «худая», как говорила о себе, – словно теперь от неё этого ждали. Когда из дома все уходили, мы с братом – в школу, родители – на работу, её запирали на замок, а ключ прятали в старом чулке, который для этого висел на огороде. Бабушка одна скучала. Едва прибегал я из школы – рассказывала, что опять слушала радио, что сегодня, мол, передача была интересная, называлась «Ленин в подвале». И я с радостью, довольный, что есть возможность, поправлял её: не в подвале, а в подполье. Потом она стала совсем «как травиночка». Ходила, держась за стены. Но твердила своё: что она не как другие старухи, «сущие матрёны». И вот однажды, тёмным утром, это было зимой, сказала, что слышит колокольчики. Её весь день переспрашивали: какие хоть колокольчики? – надеялись, что откажется. Но бабушка не скрывала – слышала. Сама рада и не рада. Дома стало грустно. Бабушка говорила, что колокольчики такие, какие бывали на тройках, в Масленицу. Целую неделю слышала…

…Теперь вспоминается давний май. День был солнечный. Дома – я и родители. Гряды копали. Потом ездили на кладбище, ставили на могиле бабушки памятник. Он был куплен в городе и всю зиму стоял в хлеву, одетый сверху в мешок, чтобы не засидели куры. Под мешком угадывались очертания звезды: один кончик вверх и два в стороны.

В те дни я готовился к выпускным экзаменам. Брал учебники, тетради и забирался на чердак, в светёлку. Тут раньше стояла железная кровать с шариками, присыпанными мелкой ржавчиной. С чердака я тогда и услышал: вот на дороге машина остановилась, гудит мотор, разговаривает отец с кем-то во дворе… Я вышел на улицу. Отец с шофёром погрузили памятник в кузов. И мы поехали на кладбище.

На могиле глина осела и потрескалась. Торчали два колышка, на них – жердь, на жерди – круги проволочные, обмотанные какими-то стружками, лентами. Отец велел мне снести всё это на свалку.

Кладбище наше навевает тоску, тоску унижения. Мысли приходят хладнокровные – о жизни краткой, о смерти неминучей, о гниении тела неизбежном… По двум сторонам – овраг в крапиве и кустах, с третьей – поле, ведь кладбищу надо расти, лишь у дороги штакетник, но гнилой, и тут повалился, тут целого пролёта нет. Всякий ходит, как ему ближе, а не через ворота. Впрочем, нет и ворот, только два столба повыше других. Бродят тут свободно и козы, овцы. На свежей могиле, что ещё без ограды, увидишь вдруг след больших копыт: чьи они – коровы, что ли? А может, чёрта самого? Есть он иль нет – уж ничто не отпугнёт его. Давно провалилась крыша на церкви, продырявились насквозь купола, обнажились в них клетчатые деревянные каркасы, так что купола, без крестов, стали похожи на чудо-глобусы – веское напоминание о материальности мира. А кресты попа́дали, один зацепился за край крыши, висит уж несколько лет над самой тропинкой, но люди, ходя под ним, лишь поглядывают вверх, дескать, вот когда-то же и свалится. На краю оврага чёрный памятник чёрного камня – а в двух шагах, в крапиве, куча хлама: цветы, банки, венки, бутылки… Тут, на кладбище, испытываешь чувство, похожее на один беспрерывный звук, который ни тише, ни громче, – один звук, монотонный, изнуряющий. Здесь, думая о себе, ни за что не хочешь доверить свою судьбу дню сегодняшнему, а всё в ней отлагаешь на завтра и ловишь себя на мысли, что поневоле мечтаешь о каком-то светлом будущем. Ведь никак не верится, что и тебя здесь где-нибудь зароют…

Когда поминки были, я, посидев со всеми, ушёл за переборку, в комнату бабушки – где её никогда уже не будет. В передней говорили сначала тихо и по очереди. Потом – громче и все вместе. Я слушал и от нечего делать разглядывал содержимое выдвижных ящиков старого комода, что с резьбой на углах. В одном маленьком ящичке, где разноцветные пуговицы, лежали два продолговатых бабушкиных зуба: она зачем-то убирала их сюда, когда выпадали… И опять думалось о каких-то потаённых уголках нашего дома, словно не весь он был мною облазан.

Но куда мне было до старшего брата. Ему, в пору его юности, достались все опустевшие деревеньки в округе, в стороне от шоссейной дороги, когда они не были ещё прощупаны руками, пахнущими бензином и одеколоном. И мне, ребёнку, брат рассказывал шёпотом, что в одной деревне мужики разбирали дом на дрова и на чердаке нашли наган, завёрнутый в промасленную тряпку. В тех брошенных домах мой брат с другими мальчишками находили старинные монеты, иконы… И вот когда я слышал такие разговоры – испытывал чувство удивительное. Мне тогда казалось, что я уже знаю обо всём этом. Знаю – и всё тут. Чувство это можно сравнить разве что с тем состоянием приятной истомы в душе и в теле, которая наплывала на меня, когда я слушал сказки, что читала мне мать. Тогда мне тоже казалось: я когда-то раньше уже слышал их.

Ощущение знания незнаемого было и тогда, когда я впервые услышал историю нашего дома. Опять же от брата, от Пети. Это было уже тогда, когда он стал другим. А перемена в нём произошла разительная. Был он обыкновенным парнем: отслужил в армии, работал на фабрике, женился на городской, только свадьбу сыграли в деревне, жить стали у тёщи, девочка родилась, Петя попивал, и всё больше, жена подала на алименты… И вдруг Петя пить бросил. Совсем. Стал сосредоточен, рассудителен. Поминал в разговоре какие-то трезвые новоселья. Жизнь его стала тихая, уверенная; мальчик родился. Но не было внешней причины – и родные смотрели на него не столько с уважением, сколько со страхом. И то сказать, стал он хмур и нетерпим. Так вот, в один из приездов на выходной, всё пугая своими неожиданными разговорами, он и сказал, что дом наш – поповский. И оказалось, что лишь только я не слыхал об этом. Да, в доме нашем жил когда-то самый настоящий поп; служил в церкви, что была рядом, – теперь она снесена, он и продал дом бабушке нашей, а сам уехал куда-то. А есть примета: в бывшем доме поповском у новых жильцов ладу не будет – или семья распадётся, или обворуют, или пожар случится, или болезнь… И Петя стал загибать пальцы: бабушкин муж умер ещё молодой – и неизвестно отчего, умер и первенец у наших родителей, сам он, Петя, платит алименты, потому что свадьбу играли в этом доме, а если б, мол, ещё и жить тут стали, то и вовсе развелись, и наконец – чего-то ждать в будущем… Родители, слушая, молчали. Бабушка бодрилась, только зябко вздрагивала. А мне, когда я слушал эту историю, казалось до волнения ясно: я знал об этом!..

От свалки я пошёл через кладбище в другом месте – там, где памятники древнее. Издалека видел отца и шофёра; их головы и плечи то показывались, то как бы окунались в густое сплетение решёток. Они были уже рядом, а я всё плутал между теснящимися оградами. Когда же подошёл, увидел, что они обихаживают чью-то другую могилу: памятник был такой же, как и бабушкин, железный, крашенный серебрянкой, только с крестом. Я подумал, что это могила какой-нибудь родни шофёра, и обошёл её вокруг медленно, боясь, как бы шофёр не заметил моего праздного любопытства. И что же! – это была могила бабушки.

Я хорошо помню, что моё тело стало лёгким, словно бы невесомым. Таким же невесомым становишься, когда напрягаешься от внезапного ожога иди укола, но всё-таки это не так чётко ощущаешь, как после большой обиды. В мальчишках был со мной такой случай: после мытья вытирался я в предбаннике, а мой дружок подкрался с улицы – и со смехом распахнул дверь, так что я оказался голый на ярком свете. Тут же я сообразил, что ничего в этом нет ни грешного, ни подлого, но всё-таки сначала-то мелькнуло чувство унижения и обиды. Длилось оно лишь мгновение, да и то вот запомнилось. А на кладбище, когда я обошёл могилу и увидел на памятнике фотографию, это чувство растянулось на минуту, на полчаса, а потом, с дорогой домой, и на целый час…

В передней я сидел у окна – и всё крепче выбраживала во мне обида. Мать звала меня обедать, но я отказался, и она отступилась, приняв, наверно, моё настроение за понятную печаль. Минута ложилась на минуту, и каждая была для меня как злорадная усмешка. Потому что опять и опять перед глазами был мешок, а под ним – кончик вверх и два в стороны…

А потом случилось нехорошее.

Я стал говорить. Громко и сердито. Спрашивать. Вернее, говорить вопросами. Ведь спрашивать было уже нечего, всё и так было мне понятно, но – только теперь, после кладбища. И обижался я не на родителей, а на себя, на свою непонятливость. Так что когда повторял свои раздражительные вопросы, то этим самым уже и отвечал на них: что я обманут, растерян, что мне досадно… Понимал всё это – но совладать с собой не мог.

Как сейчас помню: сначала в прихожей стало тихо, наверно, родители не расслышали мои первые слова, так как мать звенела посудой. Потом они подошли к двери: мать с тарелкой, отец – отведя в сторону руку, чтобы папироса дымила в прихожей. Они смотрели на меня с каким-то странным удивлением: не тому удивлялись, что я вдруг заговорил, и не тому, как я заговорил, каким тоном, а тому удивлялись, о чём я заговорил, – они ведь только тут смекнули о моём неожиданном открытии. И получилось, что они слушают меня с таким вниманием потому, что впервые слышат то, о чём раньше только думали, вернее – только чувствовали. И когда я запнулся, они как бы с досадой вернулись в прихожую.

Удивлялся я и сам. Говорил, следил за своей речью, не знал, какое слово будет следующим, но ничуть не волновался: какая-то адская машинка стрекотала во мне. В глазах было темно, как от физического усилия. Родителей мне было жалко, что если б они всё смотрели бы на меня, то машинка та сломалась бы. Я говорил – и видел, что в прихожей мать уже не убирает, а стоит, скомкав руками передник, и плачет, что отец смотрит не моргая куда-то в сторону, как бы прислушиваясь к чему…

Потом я заметил, что уже молчу, просто стою и молчу. А в прихожей опять звякает посуда и слышится разговор. Родители говорили между собой о чём-то по хозяйству, говорили тихо, чтобы, получалось, не мешать говорить мне… Я постоял-постоял – и засмеялся. Смешно мне стало на того болтливого человека, который только что был тут, в комнате, смешно было от радости, что у меня есть такие родители, которые не приняли меня за того человека.

Правда, после этого я некоторое время чувствовал, что вот это не просто мои родители, а я не просто их сын, и что между нами не просто есть раз и навсегда данная связь, а ещё и то чувствовал, что мы люди, то есть граждане или товарищи, между которыми есть какие-то от-но-ше-ния. Но потом и это неприятное слово забылось.

Виноват я был тогда перед родителями. Виноват потому, что стал рассуждать. Даже и не важно, какова была суть тех моих рассуждений, тех вопросов. А нельзя было рассуждать вовсе. Даже и молча нельзя.

Боже мой! Хорошо ещё, что это был только случай. А вот недавно встретился мне здесь, в деревне, однокашник, с которым последние годы мы лишь здоровались мельком. Разговорились мы. Приятель мой, оказалось, до сих пор бездетный, неженатый. Слово за слово – и рассказал он мне, кроме всего прочего, что отец его к деду, к отцу своему, на могилу не ходит совсем, что могила давно заросла – «Хоть бы кол осиновый!» А всё потому, что отец отца был драчун, пьяница, матерщинник. А он, сын-то, не чета родителю: и партийный, и пединститут окончил заочно, работает учителем истории… Слышать об этом жутко! Когда на могиле деда репей – и в самом деле не захочешь детей иметь…

Впрочем, виноват я и теперь – что опять рассуждаю.

Больно вспоминать – но слова-вопросы были тогда примерно такие:

– …Так зачем же вы поставили крест на могиле бабушки? Разве вы газет не читаете, радио не слушаете? Разве она не слушала? Зачем же крест вам или ей? Разве вы в бога верите? Или она всё-таки верила? Почему тогда не крестилась? Может, и вы верите? Почему не креститесь? Чтобы показать, что не верите? Что же, вы креститесь тайком? Может, и учителя в школе крестятся тайком? И диктор на радио? Почему тогда об этом не знаю? Что, сказать мне об этом нельзя? Тогда почему я не в психбольнице?..

– …Разве бабушка в бога верила? Разве не смеялась над тем, кто верит? Разве поставить на своей могиле крест наказывала? Или всё-таки наказывала? Но как же она могла? В бога не верить, не креститься, а как умирать – так и крест подавай!..

– …Почему все боятся говорить правду? И мне, что ли, тоже нельзя говорить правду? Ну разве я плохо сейчас сделал, что сказал правду?..

…У нас перед самым домом среди лип есть берёза. Она голая, сухая, чёрная. Когда-то давно, в школьниках, я повесил на этой берёзе скворечник. Сделал, кажется, дело доброе. И сделал добротно: не верёвкой скворечник привязал, не гвоздём прибил, а прикрутил его к стволу проволокой – чтоб уж никакой ветер не сорвал. Но время шло. И для берёзы шло, она росла, проволока всё глубже врезалась в её кожу, в её тело – и берёза погибла.

Сегодня-то я знаю, что для того, чтоб не жить в поповском доме, не надо попа из него выживать, сегодня-то я понимаю, что правду надо лишь чувствовать, а называть её, да ещё и вслух, необязательно, а иногда и совсем нельзя, что если мать не плачет – это и есть правда и что если слова, даже слова вроде бы истинные, не ведут к этой безмолвной, безоговорочной правде, то эти слова лживые, чужие… Но как вот удержаться? Ведь надо многое понять – и как же без рассуждений? Конечно, легче всего быть так называемыми сознательными людьми; а мы и впрямь во многом стали таковыми, мы теперь измеряем своё дыхание духовное не откровениями, а поколениями. Нет бы сегодня же, покуда ты жив, довериться своему, природному, кровному наитию – ну нет, разве можно, подсказывает тебе червячок той самой сознательности, а вот помрёшь ты, вымрет и всё нынешнее поколение, народится на смену другое, некое просветлённое, вот оно-то, дескать, и умудрится изречь истину!.. В самом деле, я вот отважился добывать её сам-то – да и не сведу концы с концами.

…А собака всё лает, лает… Но нет, нет! Она лает не впустую, не зря. То растворились в темноте дома и деревья, и небо, день вчерашний и день будущий, затихший скрип крючка дверного и ещё не прозвеневший клич первого петуха, то тесна и доступна стала глубь пространства, и в нём сам по себе зародился тонкий ветерок с пылинкой отдалённейшего голоса, потревожил чуткую шерсть в собачьем ухе – и вот она, собачонка эта, вольно и празднично пристроилась к слышному только ей согласному лаю всех поколений своей породы, хранящей сон всех поколений из породы своего хозяина.

Завтра мы с братом и родители причередим могилку бабушки. Помянем её… Впрочем, не придётся. Что поделать, брат стал болезненно обидчив. Хотя мы с ним в таком возрасте, когда разница в несколько лет не сказывается, но всё-таки ему, старшему, досадно, что я не подражаю, а ведь он намекал – конечно, осторожно, с достоинством. Я всё отмалчиваюсь, а вчера вдруг ответил небрежно, о чём жалею; я сказал, мол, ты раньше всё думал, как бы выпить, а теперь всё думаешь, как бы не выпить… Словом, между нами не всё ладно.

Глубокой летней ночью, когда спящий человек окутан тихой темнотою, а душа его открыта для свободного звучного света, где он шагает, бегает, летает, где трава, поле, небо, – душной июньской ночью, когда казарма дышала, из-за пота многих тел, через открытые окна, командир роты подымал своих солдат. В полутьме капитан метался между коек, тряся за плечи спящих, шептал коротко: «Тревога, строиться в коридоре… Тревога, строиться в коридоре…» То же делал и сержант, дежурный по роте. Солдаты, напуганные таким подъёмом, суетливо одевались, шли на яркую лампочку в коридор, и топот всё нарастал, превращался в мерный гул, который другим солдатам, оставшимся на койках, казался тишиной, под которую они продолжали спать…

Вовка Скопенко встал сам по себе, в туалет. Он тяжело, неловко подвернул голову, поэтому сейчас его покачивало и он капризно мычал, как бы не желая смириться с тем, что ему снится всё та же казарма. Так что сержант, когда разбудил последнего, подошёл вплотную к Вовке, чтоб разглядеть, кто тут стоит в одних трусах и почему не ложится или почему не одевается, но узнал Скопенко и машинально первый поздоровался, так как тот, в отличие от него, был «старик». Вовка пробурчал что-то вопросительно, и сержант, взволнованный и довольный, что есть кому рассказать то, что он сам лишь сейчас узнал, тем уважительным тоном, каким говорят кому-то одному, протараторил вот что. Этой ночью в соседней части с поста ушёл солдат, «чернопогонник», пьяный, стрелял в гражданскую машину, потом угнал её, бросил, сам скрылся в лесу, и вот подымают окрестные части для его поиска, а здесь, у аэродрома, в батальоне решено будить отдыхающий взвод роты охраны, и притом так, чтоб не беспокоить солдат из техчасти… Вовка слушал рассеянно, так как сразу понял, что всё это его не касается, но когда увидел в коридоре, у дневального, путаный строй, в котором солдаты щурились, застёгивались, зевали, когда услышал, как сам замполит, майор, что-то сказал про «одного стервеца» и дал команду получить оружие, – только тут Вовка стал самим собой.

Он быстро пошёл к замполиту и резко остановился далеко от него, чтобы своим движением и внимание его привлечь, и дать ему понять, что он, раздетый, не имеет другой возможности, в такой спешке, обратиться, крикнул как можно запальчивее:

– Разрешите, товарищ майор!

Замполит, говоривший с капитаном, незаметно кивнул в сторону казармы, и это значило для Скопенко: одевайся быстро! Тот побежал обратно.

Одевшись, Вовка замер на месте и глубоко вздохнул… Он уже точно рассчитал, что у него есть минута-другая, так как оружие можно получить и последним. Отчуждённо он смотрел на спящих рядом… И шевельнулась досада: вся техчасть, его отделение, спит, а он, командир, старший сержант, да ещё и «старик», идёт глядя на ночь неведомо куда. Но разбуди сейчас молодого – он спросонья подумает, что ему приказывают вставать… И Вовка стал трясти Васю Зарубина, тоже «старика», своего друга.

– Вася… солдат убежал с поста… с патронами… стрелял… Я иду ловить!

Вася затяжно-медленно моргал и стонал сонливо, стараясь, однако, придать своему стону оттенок заинтересованности.

Вовка спешил – вцепился своей худенькой пятернёй в тёплое плечо:

– Пойдёшь?!

Вася вздрогнул, но тут же, чтобы показать, что он не испугался цепкой руки, расслабленно покатал голову по подушке и ответил неуверенно:

– Ради разнообразия…

А Вовка уже тряс обеими руками Андрюшу Беляева и пугающе хрипел:

– Андр-рюша… солдат стрелял в людей… боевыми патронами… Пойдёшь, я спр-рашиваю?!

Андрюша, опершись на локти, посмотрел вытаращенными глазами на Вовку и, на этот раз довольный, что с ним шутят, сказал бодро:

– Наверно, нет.

Тогда Вовка добавил упрямо:

– А Вася – одевается.

Андрюша подождал немного, надеясь, что Вовка отойдёт, потом глянул на одетого уже Васю и прошептал:

– Наплевать… пойду…

Когда они трое шагнули было к ярким дверям, Вовка вдруг остановился, словно забыл что-то. Он подошёл в Эльману Джабарову, последнему в отделении «старику», оставшемуся спать, И, не дотрагиваясь до него, окликнул тихо:

– Эльман.

Тот, лёжа на спине, открыл свои тёмные глаза.

– Эльман. – Вовка назвал опять Джабарова по имени, не по фамилии, как всегда, чтобы показать, что он сейчас не приказывает, а только предлагает: – В части, недалеко от нашей, с поста ушёл караульный солдат. Он пьяный. С оружием. С боевыми патронами. Стрелял уже в людей. Может, кого-то убил. Надо бы его задержать. А? Иду я. Идёт Зарубин…

Эльман перебил его твёрдо – как будто только и ждал, когда Скопенко к нему подойдёт. Его лицо, с тёмной полоской усиков, было недвижно, сосредоточенно, а голос – как всегда рассудителен, с оттенком извинения за акцент:

– Я не могу. Меня ждут родители, да? Невеста тоже ждёт, да? Я их люблю. Они меня любят. Если я сделаю себе плохо, они будут плакать. Значит, я их не люблю, да?..

Но от него уже отходили.

В пустом коридоре Скопенко обратился к замполиту теперь как положено. Тот записал, что есть добровольцы, что их трое, пофамильно, и дал приказ выдать им оружие.

Когда выбежали на улицу к машинам, Вовка едва успел помочиться за углом.

С кузова прыгали на асфальт и при этом не охали бодро, не ругались беззлобно, не заговаривали, а молча осматривались и отыскивали ту точку, как всегда это делает солдат в тревожную минуту, куда надо настороженно смотреть. И сейчас каждый, сверясь по глазам других, смотрел на то место на обочине, где стояла кучка офицеров, человек пять, с большими звёздами. Они как бы огородилась ото всех своими затылками и словно в какой-то игре выдумывали, чем бы всех озадачить. Поодаль стояли другие офицеры, лейтенанты и капитаны, не разговаривали и делали вид, что им уже заранее известно, о чём говорят в кучке. А повсюду вокруг, на обеих обочинах и на самом шоссе, стояли редкой и скованной толпой солдаты.

Крытые машины растянулись в две колонны, одна навстречу другой, и первые из них как бы упирались в гражданский «газон», который поэтому бросался в глаза, и те солдаты, что были спереди него, неотрывно смотрели на лобовое стекло: оно было матовое от мелкой ветки трещин и с дырой…

Было тихо, прохладно. Ночь – а светло. Небо серое, ровное – словно бы его и нет. Далеко видна прямая лента шоссе. На обочинах, у леса, лежал очень ровными полосами туман, так что хотелось подойти и потрогать его. И шоссе, и туман светились, казалось, сами по себе…

Вдруг в кучке, которая с затылками, громко захохотали. И все вокруг перевели дыхание. Кучка распалась. Забегали другие офицеры, затявкали свои команды, и в голосах их слышался некоторый стыд, что приходится кричать в таком тихом месте в такую тихую минуту. Солдаты, словно их сгребла невидимая рука, стали строиться по шоссе в одну шеренгу. Из неё, наклоняясь вперёд и словно бы выпадая, выглядывал то один, то другой и видел, что вдоль шеренги идёт подполковник и что-то показывает всем. Подполковник был «краснопогонник», высокий, в очках, похожий на старуху. Он показывал фотографию. И каждый, увидев её, удивлялся: когда это успели переснять с комсомольского билета и напечатать в такую величину, и радовался, что курносый парень на фото ему незнаком.

Вовка, Андрюша и Вася стояли так, как они становились в шеренге раньше, если такое случалось: Вася между Вовкой и Андрюшей, потому что он дружил с каждым из них в отдельности, а те – сторонились друг друга.

Когда подполковник в очках поравнялся с ними, Вовка спросил смело, как спрашивают у офицера незнакомого:

– Ну и чего с ним делать?

– Живым или мёртвым…

И подполковник прошёл дальше.

К этому времени все в шеренге уже знали про матовое стекло у «газона», знали, что у того солдата в автомате сейчас двадцать семь патронов: в караул ему было выдано в рожке тридцать, а в том месте на шоссе, где он машину остановил выстрелами, было найдено, по словам офицеров, три гильзы – это называется «короткая очередь».

Лес пошли прочёсывать цепью, шагах в тридцати друг от друга.

Темно и холодно было в лесу. От росы каждый сразу стал мокрым – и в первую минуту это показалось самым страшным. Потом каждый обнаружил, что он уже потерялся, так как не было видно других, но тут же оказалось, что соседи рядом, и вспомнился приказ выдерживать дистанцию. Но эти первые мысли-чувства пролетели быстро, и явилось главное: за каждым деревом, за каждым кустом – опасность. И каждый теперь думал только о том, как её избежать. Обратно идти нельзя. Остановиться нельзя. И остаётся одно – идти медленнее, так, чтобы соседние оказывались чуть впереди… Но и слишком отстать – остаться одному. И приятно было слышать, что где-то сбоку и при этом хоть чуть впереди трещали сучья. Но в конце концов и в этом шуме каждый ухитрился различить опасность: думалось, как бы сосед не запнулся и не нажал бы на спусковой крючок; хотя автоматы, по приказу, не взведены – а у всех ли?..

Птиц пугались.

Так шли и шли. Светлее стало. Деревья узнавались – это была в основном ольха; а трава и кусты были теперь не просто трава и кусты, а крапива, малина. И каждый, сближаясь с соседом, видел: у того такое выражение, будто он прячется. И ещё сосед был на удивление мокрый, словно он падал животом в лужу, и не верилось, что и ты такой же. Впрочем, в сапогах давно хлюпало. И думалось наконец, что служить, однако, не вечно.

Шли и шли. Когда переходили большие поляны, то видно было, что небо уже голубое, что соседи теперь идут не цепью, а группами, по два-три человека, что говорят между собой, что курят, – так же, как и ты и как те, кто с тобой рядом.

Вышли в поле – и остановились. Стояли одни, смотрели по сторонам: подумалось, что заблудились. Но вот из лесу, и тут и там, по всей опушке, стали выходить солдаты, одни совсем рядом, другие далеко. И было, наоборот, уже чуть досадно, что вокруг так много людей и каждый, вернее всего, испытывает то же, что и ты, и этим самым подтверждает в тебе то чувство, которое было словно невидимый для всех холодный предмет за пазухой, – страх, и хотелось как-то дать понять всем, что этого чувства в тебе уже нет: какой же страх на открытом месте?

Поле было не поле, а много полей: тут пар, тут яркая зелень всходов, тут дорога, а там хутор – как это здесь, в Белоруссии, наверно, повсюду. Теперь уж все разобрались по обычным компаниям. И на хутор, само собой разумелось, будет заходить та группа, у которой он на пути.

А хутора, оказалось, страшили.

В лесу опасность таилась за каждым деревом, за каждым кустом, но была она рассеяна: за каким кустом? К тому же в лесу у того, кто опасностью угрожал, был выбор: он мог встретить идущих враждебно, а мог и убегать от них. Теперь же вся опасность сгущалась в хуторе. Ведь он, тот, кого ищут, видит цепь издалека, понимает, что будет обыск, понимает, что бежать по полю бесполезно, и у него, значит, остаётся одно… И каждый, кто искал, думал за того, кого он искал, и придумывал для него выход. Может быть, всё-таки не одно остаётся у него, у того? Бежать, и верно, нельзя, но зато спрятаться можно понадёжнее. Надо же понимать, что те, кто тебя ищет, не будут в каждую щель заглядывать, потому что не догадаются, а ещё и потому, что страшновато заглядывать в самую-то тёмную щель. И психовать тебе особенно не надо. И палец не надо держать на спусковом крючке. Ну, поискали тебя, да и пошли своей дорогой, сиди себе да сиди…

И вот он, первый хутор. Дом, сарай, стог, высокие тополя. У крыльца – женщина. Спрашивают её – отвечает: нет, дома у неё никого постороннего нет и не было, солдата никакого тоже не видала, а в сарай – в сарае сегодня ещё не была… И вот он, сарай. Вот дверь в него. Надо войти. Но нас – трое. А троим в дверь не протиснуться. Да и для дела лучше, чтобы пошёл один, а двое в стороне остались для страховки. Так-то так. Но вот кто пойдёт – один-то?.. Я? А почему именно я? Правда, почему бы и не я? Но тогда – почему бы и не ты?.. И все трое шаг замедляют. Каждый вроде бы и готов вперёд шагнуть, но вдруг, дескать, другому больше хочется!.. И трое подошли к сараю одновременно. Остановились. Теперь дверь открыть – да и всех делов… Стоят. Автоматы направлены на дверь – но это как бы случайно, ведь они не взведены… И тут ледяной волной обжигает простое до тоски открытие: автоматы взводить поздно!.. Ведь он, тот, кто тут прячется, видел уже, что к хутору идут, слышал разговор у крыльца, видел в щель, что подошли к двери, и – ждёт… Ждут и трое. Чего-то ждут. Хотя какая разница, кто откроет дверь. Только тронь её, только дёрни затвор автомата – тот, который там, в сарае, надавит на крючок, да и поведёт оружие вот так, из стороны в сторону. А пуля, как известно, пробивает насквозь бревенчатые дома, не то что какие-то доски… Ура! Спасены! Это хозяйка сама пошла в сарай, постояла там, покрутилась, дескать, чего вы мнётесь, никого тут и быть не должно. Какая приветливая тётка!.. Нет – какая дура! Чего она суётся, ведь дверь трогать нельзя… Но главное – теперь можно уходить.

Полдень.

Солнце огромное и близко.

У Вовки и у Васи автоматы за плечами, стволами в землю, грудь нараспашку, рукава хэбэ закатаны до локтей, пилотки заткнуты под ремни; «зелёные береты» – так с пижонством говорят о себе солдаты в таких случаях. Даже у Андрюши автомат на плече и две верхние пуговицы расстёгнуты. Заходя на хутора, они открывают двери сараев пинком сапога.

Усталые, голодные. Несколько раз делали маленькие привалы, переобувались. Но так жарко, так хочется пить, что даже Вовке не курится. Зато он пустился в свои дерзкие рассуждения, как это иногда случается с ним. Пользуется авторитетом своего мнения как старший по званию, как командир и как симпатичный и самолюбивый малый, пользуется – и не скрывает этого.

Говорит он азартно, живо: остановился, вытаращил глаза, крутнулся, вскрикнул:

– О, если б мне он попался! Я бы ему: ух ты га-ад! А он: ай, ай, прости, прости, оставь мне жизнь, я хочу пить вино, целоваться, базарить с друзьями, что хочешь, только не убивай!.. А я: что-о? Жить хочешь?! Так вот же тебе! И я так: чи-чи-чи!..

И Вовке не лень сорвать с плеча автомат и, показывая, как он строчит, потрясти им. Потом, пройдя несколько шагов, он косится на Андрюшу. Андрюша чувствует это и морщится болезненно. А Вовка глубоко вздыхает – с усталостью и достоинством пожившего человека.

Он худой, со строгими тонкими губами, с глазами голубыми, задумчивыми, смотрящими слегка отстранённо, как у всех людей, которые живо ставят себя на место того, кого изображают. У него сухие и узкие ручки с заусеницами у ногтей. На теле наколки: на сердце, на плече, на бедре. Иногда он говорит мечтательно о том, как бы их свести, – и ясно, что он рад тому, что это невозможно. Он прилежно пишет письма отцу на родину; почему не матери, он никому не говорит. Почерк у него девичий: буквы правильные, даже как-то излишне правильные, колечки букв чуть прогнуты внутрь. Он любит понарошку драться, но при этом победить любит всерьёз. И в удачный момент этой борьбы или в конце услышанного циничного анекдота он закидывает голову назад и хохочет, оскалившись, и в его хохоте слышится та хрипотца, которая неприятна, как неприятна она в смехе женщины. У Вовки в верхнем ряду недостаёт зуба; когда он улыбается, то губы старается не разводить; но если уж очень хочется сверкнуть, то поворачивает голову чуть боком, чтоб изъяна не было видно собеседнику, – он это отрепетировал перед зеркалом. В тумбочке он держит одеколон, и когда идёт в увольнение, то показывает всем, что у него предстоит свидание: зажимая флакон указательным пальцем, трижды кувыркает его и манерно прикладывает к щеке, к губам, к шее: «Для мужа, для любовника, для нах-хала!» Когда он весел этим, спокойным, весельем, глаза его блестят удивительно, и хочется, чтоб такое было с ним чаще. Со службой у него «всё нормально», по краткому и содержательному выражению солдатскому, но есть и причуды: иной раз он сам вдруг напросится в командировку, подменив, к его радости, солдата из роты охраны, – чтобы просто попутешествовать, хотя, кроме рельсов и полустанков, ничего не увидит; или вызовется на стрельбище с той же ротой – лишь бы пострелять, потому как у авиационной техчасти заботы только сугубо технические. В его отделении десяток «молодых» и четверо, вместе с ним, «стариков». К «молодым» он равнодушен, командует ими бесстрастно. Из «стариков» дружен лишь с Васей: вместе ходят в увольнение, на фильмы в офицерский клуб, долго болтают по ночам.

У Васи то редкое качество, которым пользуются лишь несколько солдат из всего батальона: он женат и у него даже есть ребёнок. Письма ежедневные он пишет с той обыкновенной привычкой, с какой умывается. Он держится наравне с «молодыми», подолгу беседует с Андрюшей, и одно время к нему тянулся Эльман, который обычно целые вечера проводит у коек земляков из роты охраны, но однажды Эльман раз и навсегда обиделся на Васю за то, что тот усомнился в похожести его на Раджа Капура. Простоту Васи объясняют не только тем, что он семейный человек, но и тем, что он низкий ростом и силён; кто с ним служил в карантине, помнит, как в начале службы, когда добровольцами сдавали кровь, он упал в обморок. Вася веснушчатый, белокожий, с рыжими волосами на голове и теле. В личное время, если не пишет письмо, он сидит на табуретке у своей койки, положив ногу на ногу и сцепив на колене пальцы, и огромными глазами смотрит через казарму в высокие окна на улицу.

Андрюша всё свободное время читает. Его увлечение – исторические романы. Он, если попросить даже в шутку, может перечислить всю родословную киевских князей; монотонно и уверенно будет называть имена и отчества, так что все, кто ни слушает, подходят, чтобы проверить, нет ли у него шпаргалки. Не было случая за всю службу, чтобы Андрюша встал в строй вовремя. С этим давно все смирились. К нему, несмотря на дальнюю дорогу, уже дважды приезжали родители (они у него преподаватели вуза); ходили к комбату, к замполиту, разговаривали с командиром отделения Скопенко, угощали яблоками Васю. Андрюша часто ходит в Дом офицеров в буфет, где ест пирожные с кофе. У него всегда можно немного занять. Он высок, сутул. Хотя и «старик», носит ремень между третьей и четвёртой пуговицами. Его постоянное выражение – гримаса, как от сдерживаемой зубной боли. Эта гримаса пропадает, когда он читает свои толстые книги или рассказывает о прочитанном. Он тоже ходит в офицерский клуб на фильмы, но старается сагитировать с собой Васю, так как любит болтать во время фильма. Если в фильме встречаются сцены ужаса или смерти, он закрывает ладонью глаза. Иногда, когда он ночью толкует с Васей, Андрюша спрашивает шёпотом, в самое ухо: как обходиться с женщиной, если случится оказаться с нею чересчур близко.

Вовка ревнует Васю к Андрюше. И когда пускается в свои жуткие рассуждения или когда хохочет с хрипотцой, то и сам чувствует, что в эти минуты он от Васи отдаляется, а Вася с Андрюшей сближаются.

К Вовкиным дерзким разговорам Вася относится сдержанно, не ругает, но слушает нетерпеливо, как ту чепуху, после которой надо будет говорить о настоящем деле. Теперь же, в эту полдневую жару, в этом поле, Вася понимает, что хотя его молчание и неодобрительное, хотя оно и согласно с молчанием Андрюши, но этого сейчас мало и надо бы Вовку одёрнуть.

А тот всё не унимается:

– А если он другим попадётся, я туда побегу, попрошу: парни, дайте мне его, дайте! На кой он вам хрен, вы ведь ничего в этом не рубите, никакого смака не чуете. И вот я взвожу-у и – чи-чи-чи!..

– А у него автомат куда девался? – так лениво спрашивает Вася.

Вовка недовольно замолчал. Потом сорвался:

– Да что ты привязался с автоматом! Надо же соображать, что раз я так говорю, то уж, выходит, как бы с безоружным базарю. Автомат!.. Ну пусть он у него вдруг откажет или патроны у него все выйдут в перестрелке… Или он сам сдался!

– А если сдался…

– Знаю, знаю!.. А я – всё равно. Зато, может, другого случая не будет автомат в дело пустить. А для чего же я его таскал два года?.. Сидят же люди – и я срок отмотаю. Отмотаю – выйду.

Пить хотелось всерьёз.

А вдалеке уже виднелось шоссе, то самое, на которое они должны были выйти и куда за ними приедут машины. И никакой опасности теперь уже быть не могло. Думалось только о воде. Но ближайший хутор был в стороне, за паровым полем, и на него тем более уже двигалась другая группа.

Андрюша, осмелев от усталости и от близости конца сегодняшним испытаниям, предложил всё-таки зайти на хутор. Вовка молча шёл впереди, не оглядывался, и само собой разумелось, что без его разрешения двое других свернуть не посмеют. А шли всё прямо и прямо, и становилось ясно, что решить Вовка может по-разному. В самом деле – хутор оставался в стороне.

Молчание было нехорошее.

Вовка не свернул к хутору из простого упрямства. Но ни Андрюша, ни Вася не возмутились. А если такая жажда, то отчего бы и не ругнуться?.. И становилось понятно, что причина молчания не в жажде и не в обиде на Вовку, а в чём-то другом. В том, что весь день, весь нынешний напряжённый день кончается впустую. Но если Андрюша и Вася были рады этому, то Вовка – не рад. И теперь уже не Вовкины дерзкие слова, а его молчание разделяло их. Казалось даже, что всё ещё звучат те его рассуждения. Больше того, ясно стало, что раз он теперь молчит всерьёз, то и рассуждения те были всерьёз.

Но и от этого Андрюше и Васе не было страшно, потому что смотрели они на шоссе: там мелкие точки-букашки ползли друг на друга, сталкивались и, не останавливаясь, словно бы разбегались уже в разные стороны.

– Я пойду пить, – сказал Андрюша.

Он, правда, не сразу повернул к хутору, а лишь чуть взял в сторону. Этим маневром он как бы приглашал идти с собой. Потом он взял в сторону ещё больше и ещё. Наконец на каком-то шаге его стало очевидно, что он и в самом деле поворачивает к хутору.

Вовка резко остановился, словно только тут заметил Андрюшу.

– Эй!.. – равнодушно и хрипло окликнул он.

Андрюша отозвался плаксиво, даже чуть присев с досады:

– Ну что ещё?

Вовка всё смотрел на Андрюшу. Но глаза его – заметил Вася – были уже трезвые и колкие, что с ним бывает редко, в минуту для него по-настоящему серьёзную. Так серьёзен он не был даже тогда, когда по понедельникам на построениях рапортовал комбату.

– Что ты сказал?.. – крикнул Вовка, захлебнувшись: первое слово было громкое, второе тихое, а третье еле разборчивое.

Андрюша вздрогнул. Он тоже узнал ту Вовкину серьёзность – настоящую. И сразу понял, что никуда, конечно, он не пойдёт. Он стал медленно возвращаться и при этом бормотал извинительно:

– Ну что такое?.. Я ведь только зайду поскорее… зачерпну из колодца… Ну надо же мне попить… Может, мне плохо…

Они уже стояли друг перед другом.

– Га-ад!

Это заорал Вовка будто от нестерпимой боли, сжав глаза, тряся головой.

Если б в этот день – ни до, ни после – ничего не было, кроме этого крика, то он, этот день, всё равно бы запомнился, потому что такой крик сам по себе был уже событием.

Андрюша вдруг забыл, что он сутулый. Он выпрямился. Гримаса зубной боли пропала. Лицо его стало плоское от бледноты. И он не отрываясь смотрел Вовке в глаза, так что Вася, если б смог дотянуться, толкнул бы его – только б он не смотрел.

Вася был напуган не меньше. Он вспомнил, что однажды Вовка ему рассказывал, как дерутся по-настоящему те, кто за это посидел и, выйдя, хвастается перед дружками, как он в той драке пустил в дело нож. Такой драчун, имея нож в кармане или в рукаве, хладнокровно махнуть им не решается, а он для этого сначала себя распаляет: визжит в драке, рубаху на себе рвёт, кулак в стену разбивает – чтобы нагнать на себя исступление, отчаянье и чтоб уж как бы само собой вышло, что нож подвернулся под руку, а пырнул – и тут же протрезвел, за голову хватился: что я наделал!..

Вот и теперь, после этого крика, всё, что стало происходить, было само собой разумеющимся и как бы ожидаемым.

Вовка медленно снимал с плеча автомат.

Но стоял, как-то особенно крепко держась на разведённых ногах, и не двигался, только руки делали своё дело – как у охотника, который, готовясь, боится хоть чуть шумнуть.

Андрюша был всё такой же прямой и бледный. Но теперь он смотрел не в глаза Вовке, а в ствол автомата, направленного на него.

– Скопенко, ты негодяй, – мечтательно сказал Андрюша, словно разговаривал сам с собой. – Тебе никогда, по всей вероятности, не говорили об этом. Но не думай, что для таких, как ты, море по колено. Ты самый обыкновенный преступник. Только вот лычки свалились тебе по воле судьбы. Ты не имеешь права командовать людьми. Тебя к людям близко нельзя допускать. Тебе место в лесу, в дупле, как лешему какому-нибудь…

Громыхнул затвор.

Трое провалились в бездну тишины. Той самой тишины, когда одно мгновение растягивается так, что можно успеть вспомнить всю жизнь, как, по слухам, бывает с теми, кто падает с крыши высокого дома. За это мгновение тишины Андрюша оказался за Васей, а Вовка перевёл за ним ствол.

Автомат, только что взведённый, смотрел на Васю.

Весь мир для него изменился. Не стало ни прошедшего, ни будущего. Было только настоящее. Но зато это настоящее – сейчас, сей миг – было огромно и неумолимо – как падающая на тебя каменная стена.

И стена падала. Но – уже целое второе мгновение. И одно это давало надежду. Надежду на то, что будут, может быть, ещё мгновения. Это была надежда на очень близкое будущее, но всё-таки уже на будущее. И она, надежда, разменяла усилия души на ничтожные близкие планы. Всё казалось, что он, например, может успеть шагнуть в сторону или хоть что-то крикнуть.

Вася так и сделал: медленно шагнул в сторону. Но чёрная дырка ствола поползла за ним. Он ещё шагнул – и опять дырка, похожая на шляпку гвоздя, поползла, словно бы он зацепился за этот гвоздь. Вася шагнул обратно – но всё висел на гвозде… Тогда у него как-то особенно очистилась память, и он стал вспоминать, не было ли у него с Вовкой хоть когда-нибудь хоть каких-нибудь ссор, не сказал ли он ему когда-то что-то обидное… Ничего такого не вспомнилось. Тогда почему же автомат направлен на него? Ясно, что Андрюша струсил, когда Вовка передёрнул затвор, ясно, что Вовка, видевший Андрюшин заячий скачок, может считать себя победителем… И только тут Вася понял, что чёрный гвоздь вбит в него потому, что за его спиной – Андрюша и что тот в сторону шагает каждый раз вместе с ним. Вася понял, что двигаться бесполезно.

Стена не валилась, хотя и висела.

И тут Вася услышал Андрюшин голос:

– Ты, Скопенко, ночью Эльмана спросил, пойдёт ли он, потому что ты заметил или догадался, что Эльман не спит и всё слышит. Слышит, что роту подымают, слышит, как ты нас будишь. И ты знал, что он откажется…

Андрюша говорил прямо в затылок Васе, так что тот чувствовал его дыхание и мелкие брызги слюны. Но в смысл слов Андрюши Вася вник не сразу, а когда вник – ужаснулся. Голос Андрюшин был весёлый, а вовсе не умоляющий – не такой, чтобы исчез чёрный гвоздь.

Стена тронулась и стала падать.

– Я что-то не пойму… – пробормотал Вовка одними губами.

А Вася закричал шёпотом:

– Андрюха, замолчи! Замолчи!

Но Андрюша хохотнул задорно и заговорил ещё азартнее и как-то складно и убедительно – раньше так никогда не говорил:

– Да, да. Тебе абсолютно ясненько было, что Эльман откажется. Ведь раз он не спит и слышит, то, разумеется, уже решил про себя всё. А если ты, Скопенко, знал это, так зачем бы и подходить к нему? Не послушать же из любопытства, какие слова Эльман скажет…

Вовка, повысив голос, перебил его, прохрипел:

– Я не пойму. А если сейчас у меня палец дрогнет?

А Вася кричал шёпотом:

– Заткнись, сопля!.. Заткнись, уродина!..

Но Андрюша говорил. Говорил необычно – празднично, торжественно:

– Мало ли, как Эльман отнекается. Да ты, Скопенко, его и не слушал. Тебе и не надо было его слушать. Тебе другого хотелось, друго-ого! – Андрюша прыснул. – Тебе хотелось поглядеть, как Эльман струсит. Вот! Убедиться в этом хотелось. И Эльману доказать, что он – трус. Наступить на него и крутнуться. Ты его и по имени назвал для этого. Вот, мол, я к тебе вовсе без всякого умысла, а даже нежно…

– Я что-то не пойму! – громко сказал Вовка, взвешивая в руках автомат, точно стараясь понять, что этого такое. – Ты – что, забыл, что эта пушка пробивает семерых? Или чего? Ты хоть знаешь об этом?

– Не сказать ли тебе? – издевательски ответил Андрюша.

– Я не понимаю… – прошептал зло Вовка.

Приехали в часть, сдали оружие и успели на ужин.

Когда шли в столовую – без строя, так как все уже поели, – встретился бегущий дневальный и, зная, видно, что они только что вернулись с поисков, сказал им возбуждённо, что «тот солдат» сам сдался.

– Когда? – спросил Вовка.

– Ещё утром, – ответил дневальный и побежал дальше.

…Отбой был проведён особенно строго: приходил замполит. Когда свет в казарме выключили – тут же задышала та жизнь, которой казарма живёт в темноте, от щелчка выключателя до сна, – жизнь, которая сама по себе есть уже полусон, когда люди и форменная одежда разделились, одежда эта, сложенная на табуретках, стала просто казённой одеждой, а люди, в одних трусах, просто людьми. И в эту, например, ночь все долго обговаривали, конечно, прошедший тревожный день.

И так же, ночь за ночью, обговаривались потом слухи о «том солдате». Оказалось, что солдат стрелял в машину не для того, чтобы её угнать, а потому что в темноте принял её за военную, подумал спьяну, что этого его ищут. И поехал он на ней со страху – когда увидел, что его выстрелами выбито стекло и шофёр куда-то убежал. А бросил он машину среди дороги не для того, чтобы спрятаться в лесу, а потому что от быстрой езды в моторе выскочил какой-то провод. И пошёл он не в лес, а по той же дороге обратно в часть, так как уже протрезвел. Выпил же он на посту потому, что получил письмо с родины, в котором ему сообщали, что девушка, обещавшая его ждать, ему изменила. И наконец, уже много спустя пролетел ещё слушок, мол, в письме, что получил солдат, была неправда, что завистники девушку оболгали, а он и поверил.

Об этом надо мне, мой друг, тебе обязательно рассказать – о случае со мною и, главное, о событии во мне, о важном событии, об одном из самых важных событий даже вообще, потому что самые важные события, происходящие в мире, в целом мире, как я наконец-то понял, оттого и заговорил, это те, которые происходят в душе, в душе. Вот хоть этот случай, дело было в студентах: о том, что мы с приятелем ездили в Москву, знала и родня его, и однокурсники наши, а о том, что в душе моей тогда вдруг пережилось, о том событии-то мировом, никто и не знал и не знает, даже и ты.

В том-то, слушай, и дело, что были мы студенты. То есть имею я в виду особенный смысл понятия этого – студенчество. Обозначаю им для себя, кроме всего прочего, вот ещё что: манеру поведения и некое, если на то пошло, мировоззрение. Под этим-то углом я однажды и заглянул на охочих до наук вообще. Я словно бы, поверишь ли, ключик верный подобрал – сразу высыпались мне на ладошку монеты одного достоинства. Тут вспомнил я зримо студента на гравюре средневековой, изрисованной густо-замысловато, где прорва разных вещей и вещиц, реальных и бредовых, тут и книга огромная раскрытая, и бутыль винная едва ли не ведёрная, и где он, студент, являет себя, опершись вальяжно локтем и ногу картинно поставив на носок – то ли с форсом, то ли с похмелья, а сам весьма стар и даже космат. Увидел я с картины Крамского студента, бледного, убогого, в христараднической шали на плечах, со взглядом из-под шляпы и грустным, с недоверием, и много понимающим, и ещё – это уж если вспомнить комментарии учительницы школьной – со взглядом роковым, который был, конечно, у Раскольникова, когда он вылез из мрачной каморки на жуткий свой промысел. Видел и вижу изо дня в день по телевизору студентов зарубежных, которым всё что-то неймётся и которые упоённо мечут бутылки с горючей смесью в полицию. Ну и, наконец, сам я был студентом и знаю, а ты, с дипломом, мне соврать не дашь, что наши студенты хоть и бутылками огнеопасными не швыряются, но всё-таки мечены тем же самым клеймом – студенчеством, в смысле, повторяю, мною предложенном. Правда, не все; но это, я думаю, уточнять и не надо, ибо ясно, что и в Средние века не все же студенты пили вёдрами, а при царизме не все бродили по городу с топором за пазухой, а за рубежом не все, надо полагать, возятся с бутылками. В нашенском студенте то специфическое студенческое выражается – вот согласишься ли? – в мелочном рационализме, а именно, к примеру, в том, что такой студентик на остановке трамвайной, троллейбусной ли так ловко умеет расположиться, что дверь транспорта открывается точно перед носом его, так что первый он заскакивает в салон и садится, разумеется, к окну – уж не придётся потревожить себя, дабы место уступить; и ещё больше оно, студенчество по-нашенски, выражается в том неумеренном и неуёмном тяготении к лексикону, так сказать, остапобендеровскому: «вуз – выйти удачно замуж», «переменный ток: нет-нет да стукнет», «она не Венера, но в ней есть что-то венерическое» и тэдэ и тэпэ. И вот отважился я заключить: студенчество, как в смысле обычном – ученье и молодость, так и в данном, новоиспечённом, тоже представляет некий социальный тип. Тип вездесущий и неизбывный. И главное в нём – смесь дерзости и хихиканья. Но что же питает, однако, сей тип во всех веках и во всех странах? А совмещение тех обычных признаков: молодости и учения. Молодой человек – это уж ведь не ребёнок, не отрок, не юноша, это человек достаточно взрослый, правда, жизнь знающий в общем, без тех «случайных черт», то есть знающий её пока в чертах прекрасных. И вот на него сваливается учёба, строгая, дотошная, дающая знание чуть ли не в последней, так сказать, инстанции. Она говорит о жизни беспощадно точно. И прекрасный образ жизни сотрясается и трескается. Ну и разрушается целомудренность душевная и духовная. Молодой человек вдруг видит, что в жизни, в прекрасной-то, в поэтичной-то, всё можно анатомировать!.. И, например, если раньше об иконе он думал как о чём-то таком, перед чем молятся, то теперь говорит просто – «доска», то есть, обращая внимание прежде всего на то, что лик писан по древесине, он, молодой пытливый человек, один этот признак второстепенный кладёт в основу суждения, и у слова, которое, конечно, выражает признак наглядный – ведь и в самом деле древесина, с этого момента познавательного вырастают жуткие клички-кавычки: «доска»! Всё можно анатомировать, всё… И вот человек молодой, студент который, вдруг начинает испытывать беспокойство, зуд некий и считает нужным намекнуть окружающим-то, дать им понять, а для надёжности – и голосок повысить, дескать, не-ет, меня не проведёте, я, мол, кое-чего уже знаю!.. Это даже в неприметных мелочах проскакивает: студентик этакий едет в автобусе рейсовом, кашляет, и нет бы кашлять-то в платок или в ладошки, так нет же, он кашляет в потолок, в пространство, – не подумайте, дескать, что я из тех, которые стеснительные, скованные, забитые, и вы, мол, меня, в случае чего, так-то просто не проведёте!.. Вот ведь какое с человеком происходит. Он, несчастный, подумал сгоряча, что прекрасной жизни нет, а есть прекрасные иллюзии, подумал – и ошибся. Ибо тут налицо искушение, искушение души учением, истины – знанием. Ведь знание не отвергает мир, уже понятый свежей душой, не заменяет его каким-то другим, на одном знании лишь стоящим, и даже не объясняет окончательно тот мир, который явился детской-отроческой-юной душе; знание – это дополнение к миру, к тому самому, к прекрасному, первоявленному на пороге жизни, дополнение, да, необходимое, но не враждебное, не сметающее, и к нему надо просто привыкнуть, как к новой вещи, которая не стала бы деспотом души, а, наоборот, служила бы ей, душе. Ох как просто и твёрдо говорю теперь это я, переболевший тем заблуждением! И сейчас, когда вспомнишь те годы, без усилия воскресает что угодно, но только не оно, то самое студенчество: помню, как рисовал я по памяти профиль однокашницы, потому что так, со стороны, видел её на лекциях; помню, как занятия прогуливал, валяясь на кровати в общаге с томом Бунина – впервые взяв его в руки; и как вот ездил в Москву, на Новодевичье кладбище…

Ездили мы с Гришей, с приятелем-то. Он незадолго до этого, в конце лета, женился, комнату снимал… и выходит, только что начали мы учиться на четвёртом курсе. Почему мы с ним сошлись – кто знает; наверно, оттого что были оба родом деревенские. У Гриши, впрочем, была в городе родня – тётка, и к ней мы частенько заходили вместе. И вот раз, кода пили у неё чай и чуть обмолвились о намеченной поездке, тётка нам и рассказала кое-что об этом кладбище, о Новодевичьем. Она, скажу для ясности, долго жила в Москве, а за несколько лет перед этим, по причине жилищной, обменялась квартирой на Ярославль, въехала с семьёй в четырёхкомнатную. Надо ли толковать, что была она весьма разговорчива, но не болтлива, отнюдь. Сначала она похвалила нас за любознательность и за изысканность предмета любознательности, но это было лишь предисловие. За ним она торжественно, словно справочник какой читала, поведала о том, что в эпоху нашествия наполеоновского собор монастырский был заминирован французами и при их отступлении монашки как-то предотвратили взрыв, спасли собор от гибели. Мы с Гришей слушали, вытаращив глаза, и по лицу тётки видно было, что она как рассказчица получала, глядя на нас, удовлетворение. После паузы небольшой она, уже голосом нормальным, уведомила, что на кладбище знаменитом есть и могилы знаменитые – и красотою, и богатством, и скандальностью; дала совет посетить, например, могилу Эн Эс, объяснила, как до неё пройти. Мы с Гришей растроганы были доверительностью хозяйки, молчали восхищённо и благодарно. А тётка весело и победно рассмеялась. И вдруг стала рассказывать ещё. Теперь почти шёпотом, тем особенным заговорщическим тоном, и вяжущим, и напористым, делая глазками, отчего я, стараясь не краснеть, покраснел, тётка просплетничала, что… что монашки тамошние издавна топили грехорождённых младенцев в монастырском пруду… Так-то. Я, помню, тут же всем существом почувствовал: как хорошо, что мы ей не сказали, для чего нам на Новодевичье. Впрочем, вопрос этот ею уже и не мог быть задан, так как они с Гришей заговорили о том, как Москва устроена, о метро и где что.

А собирались мы побывать на могиле Шукшина… То было время его свежей наступательной известности – и недавней смерти. Смотрел я тогда фильмы, где он был напоследок, и поначалу казалось, что обаяние в них, веселья ли, грусти ли, порождено именно этим поворотом жизненной драмы: артист так живо, так жадно, так близко есть, хотя его – нет. Жалко стало. Просто жалко. И вспомнилось, что ведь много раз видел его на экране раньше, да всё не застревал он во мне всё, поцеживался он сквозь меня, и оставались лишь крупинки недоумения: что в нём особенного-то? А за этими крупинками жалости явилось еле слышное ощущение вины. Что ж, мол, это я: от своего, от деревенского, нос ворочу? Но и вина была с привкусом недоумения: чего, опять же, особенного в чувстве земляческом, разве в новость оно, разве оригинально, а, с другой стороны, неужели мнение появилось, будто чувства земляческого теперь нет, или что оно плохо, или, наконец, что его не нужно вовсе?.. Недоумение, недоумение… Но успели уж обжечь душу угольки его глаз, уже внятен был смысл его догадливого прищуренного взгляда, болючего от затаённой и тоскующей правды, упрямый и уже усталый, так что даже улыбка, широкая и морщинистая, не была самозабвенной, а тоже выдавала настороженный пульс важной и трудной думы… И крупинки жалости остались, и вины. В душе, замечу опять, была только эта жалость. Никаких рассказов-книжек его я тогда не читал; разве слышал о них мельком – да ведь кто же из киношников этим не грешит. А фильмы, где он, всё шли и шли. И настроение соответствующее само по себе затваривалось – ну и помечталось, наверное, вслух, как бы, мол, побывать на его могиле. В разговоре с Гришей. А Гриша и подхватил, подхватил горячо. Один же я, если честно, не поехал бы.

Итак – электричка, наша, утренняя, для ярославцев – легендарная. Под номером 601‑м – туда, а вечером под 602‑м – обратно. Билеты мы купили заранее. И в креслах вагонных всё ещё уточняли план. На Новодевичье – решено. Ещё куда? Ну, на Красной площади, слава богу, бывали. Третьяковку и за два дня не обежишь. Значит, для начала – на Бородинскую панораму. И вот приехали. Вот она, Москва… А погода была – лютая. Конец октября. Ветер, холод, дождь. Из метро надо вылезать, и думается: да вылезать ли? Однако двинулись. И, помню, удивительно было, насколько вовремя проговаривались сами собою те вечные заповеди, необходимые всем странствующим: «Язык до Киева доведёт…» Спросили вот, как добраться до панорамы Бородинской – и добрались. У отвесной стены здания встали, как водится, в очередь. Надежды питали, ибо она, очередь, невелика была. Наши шляпы широкополые заменяли нам отчасти зонты, только иногда надо было голову вперёд наклонять – чтоб вода струйкой стекала. И только бы нам в кассу – подлетает несколько автобусов-люксов, а из них выпрыгивают пассажиры, по одежде – словно со страниц журналов зарубежной моды; впрочем, среди них и впрямь были не только бледнолицые, но и темнокожие; и вот все они гуськом, гуськом, быстренько, быстренько из-под одной крыши, автобусной, под другую, под бетонную. И было объявлено гласно: очередь живая вновь заработает через час. Ну, мы рукой махнули. «Москва слезам не верит…» – изрекли. Утешились то есть… Боже мой, каким беспомощным чувствует себя человек, если он с подобными истинами остаётся один на один, то есть если он знает их знанием, так сказать, карманным, по-студенчески; и, наоборот, сколько бодрости находишь в себе, когда в той же самой истине, в той же самой пословице ты видишь не себя одного и даже не себя именно, маленького «имярек», а ощутимую толпу, край которой теряется в далеке времени, толпу, которая произносит жестокие истины сии со спокойствием, в котором нет ни победы, ни поражения. Но к этому мне надо было ещё прийти… Ну а пока ливмя лил дождь, и мы двое стояли у ворот Новодевичьего кладбища. На кладбище нас не пускал милиционер. Это был отменный милиционер: красивый, сильный и вежливый, по туго подогнанной шинели перетянутый ремнями-ремешками, – такого, наверное, специально подбирали для этого поста. Я уж не помню, что именно было не слава богу: или у них день какой-то не такой, или мы какие-то не такие. Мы изо всех сил резонировали перед милиционером, потом бродили вдоль монастырской стены, отыскивая, признаться, какую-нибудь лазейку, возвращались и опять резонировали. А дождь лил. А время шло. Мы наконец забрались в телефонную будку, что недалеко от ворот, тесно стояли в ней, и по лицу Гриши видно было, что он понимает мои чувства и что тоже готов не отступаться. Стали думать: есть же у такого кладбища какое-то руководство, какой-нибудь председатель, что ли, и почему бы не сказать ему, что вот, мол, два будущих, с вашего позволения, интеллигента в целях… ну и так далее. Решили попробовать. Набрали справочную – и дело закрутилось. Спросили Новодевичье и заимели номер телефона – конторы ли, дирекции ли какой. Оставалось позвонить. Я отказался. И Гриша тоже. Понятно, страшновато было. И долго мы упрямились. Наконец Гриша сдался. Он снял трубку и набрал длинный, московский, семизначный номер. Двушка провалилась. Женский голос откликнулся. Гриша, вытаращив глаза и пугая меня твёрдостью голоса и какой-то незнакомой, но совершенно живой натуральностью, заговорил: «Здравствуйте. Извините за беспокойство. К вам обращаются ярославские журналисты. Мы, видите ли, прибыли в Москву в творческую командировку с целью собирания материала для будущей работы о творчестве Василия Макаровича Шукшина. А тут, как выяснилось, проблемы с посещением…» В ответ был вопрос неожиданно деловой: «А вы откуда звоните?» – «От входных, собственно, ворот». – «Находи́тесь тут же». И трубку положили. Следовало понимать так: сейчас к вам выйдут. Мы подошли к воротам, а за ними, за решёткой, уже мелькала женская фигура, без платка, в накинутой на плечи кофте. «Вы звонили?» Что ж, мы были в шляпах, в плащах, с портфелями – чем не журналисты? «Проходите, пожалуйста». И мы – мимо ладного милиционера, который, кстати, ничуть не удивился, будто переговоры происходили в его присутствии, – вошли. Поздоровались ещё раз, но женщина не представилась, а сказала сразу, что идти нам следует от ворот по аллее прямо, потом в таком-то месте свернуть направо, пройти ещё по дорожке и опять же справа мы должны увидеть то, что нам необходимо. Поблагодарили, попрощались, пошли. Шли не чуя ног. Ведь сработал какой-то чужой и строгий механизм, к которому мы приобщили себя и случайно, и преступно. Хотелось скорее свернуть – всё казалось, что от ворот нам смотрят в спину. И вот свернули вправо, на дорожку, которая вровень с бортиками была налита водой и напоминала узкий канальчик, так что пришлось идти по этому бортику друг за дружкой, помахивая портфелями. Несмотря на то, что вокруг деревья вид имели унылый, были голы и черны, всё-таки от кладбища, как это и всегда бывает, веяло затаённостью дыхания, надолго сдержанного… Мы всё поглядывали вправо, нужного нам не находили, а впереди была уже какая-то стена, то ли ограда, то ли памятник. Пошли обратно. И тут я увидел лицо…

Первое моё движение в душе была трусость. И лицо, мелькнувшее между деревьев, тут же сказало мне, чего именно я трушу. Я испугался не того, что могу сейчас, в эту неожиданную минуту, показаться глупым, слабым, невесёлым, ненаходчивым – пороки непростительные для нашей среды, а испугался другого – проявить свои простые человеческие чувства… Но уже деваться было некуда. Словно окликнутые требовательно, мы пошли, приблизились, сорвали шляпы. Стояли совсем близко перед тем лицом… И оно, лицо это, говорило мне, именно мне: «Ну вот, всё ты обещал, что ничего такого со мной не будет, а оно и настало, и вон оно какое…» Я услышал, как громко скриплю зубами… Лицо, под пластиной пластиковой, было на фотографии, которую сверху уже начала точить жёлтая мокрота; держалось всё это на железных штырях, воткнутых в округлую грядку, обложенную, чтобы не развалилась, по бокам дёрном; на грядке перед фотографией стояла банка полулитровая, а в ней – грозди красной калины…

Побыли.

А за воротами всё хлестал дождь – странно, на кладбище я его не замечал, и ветер нёсся такой, что руку от шляпы нельзя было отвести; щёки и губы стали чужие; колкие струи летели навстречу, я смотрел под ноги – асфальт, в коричневых листьях, словно въевшихся в него, стал похож на гранит. Шли долго, до усталости, – почему не вернулись к метро, мне даже не подумалось, – и желание было идти ещё и ещё. Честно говоря, хотелось побыть одному, и хорошо, что Гриша молчал. Так что когда по дороге попалось кафе, то мне чуть смешно стало на то, как уважительно-боязливо стал Гриша уговаривать меня зайти пообедать, мол, с утра ни крошки, а домой вернёмся поздно вечером. Зашли, разделись, сели к окну. И я всё смотрел через мокрое, плывущее стекло – словно меня с кем-то разлучили, словно кто-то остался там, на улице. Передо мной, однако, сидел мужчина лет тридцати, задумчивый, аккуратно постриженный, в галстуке, и сразу порадовался, отметив, что, судя по виду, человек незлой. У него тарелочка была с чем-то, графинчик стоял удивительно маленький и приплюснутый, так что вина на донышке, похож был, на фоне скатерти белой, на вишнёвое блюдечко, стояла ещё рюмочка, наполненная наполовину, и вино в ней похоже было на вишнёвого цвета напёрсточек. Мужчина сидел удобно, как бы распыляя вокруг себя уют, и видно было, что уходить не собирался. Гриша, для того, видно, чтобы обжиться за столом, спросил: «Хорошее вино?» – «Знаете, приятное такое…» – ответил мужчина тоном свободным, словно беседовали уже давно. Подошла официантка, полная, накрашенная, с уродливом шрамом на голом локте, из тех, которых только пьяные прапорщики окликают девушками, стала записывать под диктовку Гриши, читавшего вслух в меню про какие-то харчо и шашлыки. «И вина», – сказал я. «Какого?» – «Да вот такого», – я кивнул на графинчик. «Сколько?» – «Да стакан», – я пожал плечами. «Двести?» – переспросила официантка. «Я же сказал, стакан!» – подосадовал я. Официантка радостно кивнула, спросила Гришу (он от вина отказался) и побежала к буфету, где у стойки сказала что-то буфетчице, и обе, улыбаясь, обратились в нашу сторону. Вино принесли. Я немного подержал стакан в руке. Выпил залпом. Посидел минуту, склонив голову. А когда поднял глаза – передо мной не было уже мужчины с графинчиком; машинально осмотревшись, я нашёл его в дальнем углу зала, где он сидел с новыми соседями и кивал на нас. А я уже смотрел в окно. Слёзы текли. Само собой говорилось:

– Эх, Вася, Вася…

Когда потом вышли на улицу, с умилением я встал под дождь и шёл, признаюсь, поначалу с непокрытой головой – яко блаженный, каковым, если на то пошло, в это время и был. Под вольным дождём, на вольном ветру шагал я по широкой улице московской и мысленно напутствовал себя самого: сохрани в душе этот день впрок и впредь сверяй по нему жизнь свою… Шёл между тем с Гришей; куда бы он ни пошёл – мне было всё равно. Вокруг становилось всё люднее. Так что я и не заметил, как вошли в большой магазин. Гриша оставил меня в сторонке, где меньше толкались, дал мне свой портфель, сказал, чтобы я подождал минут десять, а сам, мол, он займёт какую-то очередь – и пропал в толпе. Ну и простоял я час. Впрочем, пролетевший быстро. Он нужен был мне, этот час. Стоя в данном храме своеобразном, куда ежедневно направляет свои стопы современный человек, где есть, если творчески прищуриться, и свой свод, под которым, кстати, порхают в своём роде голуби библейские – воробьи, где есть и свой алтарь, иконостас и паперть, в храме этом я, обнажив голову, жарко ведь в шляпе-то, стоял с двумя портфелями и говорил с собою – одевал в слова то событие, которое сейчас во мне вершилось и начало которому было в том мгновении, когда мелькнуло меж деревьев скорбное лицо. И я говорил себе то, что мне открылось, что я к этой минуте понял. А понял я, что Гриша приехал в Москву не на кладбище Новодевичье, не на панораму Бородинскую, а в магазин за продуктами, меня же прихватив с собою, воспользовавшись моей вслух высказанной мечтой, для повады, чтоб в электричке похохотать или чтоб вот в магазине его хлопоты я облегчил, и тщательно при этом скрыв свои колбасные планы, потому что, по его обоснованной практике, они могли моё увлечение и мой порыв оскорбить и охладить; понял я и то, Гриша оттого решился звонить на кладбище, что видел мою нерешительность и моё упрямство и боялся проторчать возле ворот впустую до самой электрички, ведь, по его расчётам, надо ещё и пообедать, и до вокзала добраться, и, главное, затариться; по этой же причине он повёл меня не к станции метро, а по улице, в надежде на первый попавшийся магазин или кафе; и поэтому же он не захотел помянуть соотечественника – хоть бы за компанию пригубил! – предвидел долгую толкотню в душном магазине. Понял я и другое, более важное. Понял, что об этом – и о планах Гришиных, и о сути его поступков – обо всём этом я уже знал и раньше. Знал, потому что нетрудно было догадаться, отчего это молодой муж, недавно жаловавшийся приятелю на бедность ярославских магазинов, в беседе с тёткой, где она повествует о вещах исторических или, по крайней мере, скандальных, вдруг переводит разговор на тему о расположении столичных продовольственных магазинов. Не заметить же этого перехода я отнюдь не мог, потому как знал Гришу уже четвёртый год; знал, например, что он, с его же слов, незадолго до свадьбы ездил в городок, откуда невеста родом, бродил там по улице, где её отчий дом, заговаривал с мальчишками, предлагая им жевательную резинку, и спрашивал, не знают ли они такую-то, а если знают, то что могут о ней сказать, какова она есть. Понял я вдруг и то, что мне обидно одинаково: и когда приятель мой меня обманывает, и когда я, делая вид, что не замечаю этого, обманываю сам себя. А обманываю я сам себя постоянно, не только в отношениях с теперешними приятелями-студентами, боясь нечаянного проявления своей сердечной склонности ко всему деревенскому, боясь, как бы какой джинсовый кобелёк, из тех же однокурсников, не хихикнул при всех в мой адрес: «Из деревни пишут: огород упал!», но обманываю я себя даже и наедине с самим собой, когда, например, артиста с физиономией деревенской, видя его всего-навсего на экране, я мысленно осаживаю, одёргиваю, дескать, что ты тут лыбишься, куда ты лезешь, вдруг все, кто рядом, в зале, станут присматриваться – да и заметят, что и я рожей-то как пить дать деревенский, и, главное, что смотрю на твою физиономию всё-таки ласково… Понял я, наконец, и то, почему сейчас уже обманываю себя, почему говорю себе всё это не тайно, как всегда раньше, а открыто. А говорю я открыто, и не обманываю себя, и готов с этого дня других не обманывать, выдавая себя за другого, потому что теперь, после кладбища, я готов простить. Да, потому что готов простить. Ведь обманывать себя надо лишь тогда, когда тебя обманывают, а ты видишь это и понимаешь, что простить не простишь. То есть ты уже заранее знаешь. Что стоит дать себе волю – и в тебе могут проснуться злость и даже злоба, а они ведь приведут к разладу и ссорам, так уж лучше и не рисковать, не открывать себе глаза. А вот если ты чувствуешь уверенно в своей душе изначальную настроенность на любовь, то не страшна тебе никакая правда: ни тогда, когда ты говоришь её самому себе, ни тогда, когда твои слова слышат все, ведь что бы они все ни сказали, что бы ни крикнули, как бы ни хихикнули – ты их простишь. То-то и оно, что, например, я сегодня тут, в Москве – на кладбище, в кафе, в магазине, – вспомнил вдруг про то, что меня обманывают и что я обманываю себя, так как думать об этом страшно уже не было – ведь я готов простить, потому что люблю. Любовь же это причастность.

И пока я стоял в упомянутом храме и, размышляя, смотрел перед собой, волей-неволей смотрел я на прилавок и на девушку за ним, на продавщицу в белом колпачке, говорившую с парнем, то ли с покупателем, то ли с ухажёром. Девушка из-за прилавка вышла, направилась через узкий в этом месте зал в мою сторону, встала недалеко, продолжая, однако, разговаривать с тем парнем, который теперь повернулся к ней, опершись спиной на прилавок. И я – между важными своими мыслями – догадался, что девушка-то подошла ведь именно ко мне: познакомиться ли не возражает, умолённая моим долгим вдохновенным взглядом, – но тогда чего парень смотрит, или она просто создаёт возможность заказа дефицита – и тогда, наверно, парень ей для защиты. Девушка постояла равнодушно рядом и так же равнодушно вернулась за прилавок, так что мне чуть стыдно стало – как и в кафе, где я своим гранёным стаканом ненароком шугнул безобидного москвича.

Вот и подумай, дружище, – а ты, конечно, уж думал об этом, – отчего мы такие, что любим обманывать друг друга и самих себя. Не знаю, в чём тут самый глубинный корень искать. Может, он в природном любопытстве нашем? Чрезмерном любопытстве… Любим мы душу-то раскрывать, ох любим – и ведь часто без нужды без всякой, не бережём стёклышко души своей, вечно оно в трещинах, в мусоре. Раскрыл душу-то, а зачем – и не знает, просто так раскрыл, из любопытства, дескать, чего дальше будет. Но любим мы и плевать в раскрытую-то душу – и опять же без нужды, без злобы даже, без мести, а просто из одного чистого любопытства: плюну-де я в душу-то ближнему, чего хоть будет, вот интересно. Ой, не так ли?.. Вот вспомнил тёткин-то рассказ про монастырь, последовательность его: сначала экскурс исторический, потом пошлятина обывательская, а потом уровень тех бабёнок с синяками, которые у пивных трутся. Ведь весь каскад этот на одном любопытстве: тут и желание пронюхать, какова наша эрудиция, и желание выведать, какая из частей рассказа нам более интересна, и, наконец, желание поразглядеть вблизи, как физиономия наша будет меняться, ибо, раз крайности в рассказе подобраны, то ведь обязательно в ответ на одно душа раскроется, а в ответ на другое примет в себя, в раскрытую, плевок; ведь добилась же тётка, чтобы я покраснел, посмаковала небось эту свою победку… И так во всём, друг мой, сам видишь. До того уж долюбопытствовались, что на каждом шагу впадаем в недоумение и уже рубаху на себе рвать стали: да чего же такое с нами, братцы, творится?! Да и как не содрогнуться, ибо вокруг все, как в этом, опять же, рассказе – только наоборот: сначала «детей топим», потом «могилы оцениваем», а потом «храмы спасаем» – и в прямом и в переносном смысле. А всё потому, что причастными-то, причастными-то себя боимся, или стыдимся, или забываем считать. Вот говорим: «Язык до Киева доведёт», а ведь как бы и не слышим, что речь именно о Киеве и туда надо идти именно пешком, идти – это через всю-то страну! – только для того, чтобы «находило сердце пищу», без чего никто никогда не живал. Так что случай со мной и событие во мне иначе как откровением не назовёшь. Я судьбе благодарен.

Ехали в метро на вокзал с двумя портфелями, набитыми снедью. Гриша смотрел на меня как-то бережно. Я был рад, что он взял, чего желал. И даже признателен был тому: прорвались ли бы мы на кладбище, если б он не поторопился?.. Большая тёплая сила распирала грудь. Губы сами то и дело шептали:

– Эх, Вася, Вася…

Не пугало меня и то, что обычно пугает, по крайней мере озадачивает всякого, кто редко бывает в большом городе, – не пугали люди: они, пассажиры, тут, в вагоне метро, всё так же сидели лицом друг к другу и всё так же смотрели перед собою – на обувь, на носильные вещи, на верхнюю одежду и на глаза друг друга. Я же не боялся теперь этих манекенских взглядов и некоторое время даже увлечённо следил за неграми, за юношей и девушкой, которые мне бросились в глаза цветом своей кожи: им было лет по шестнадцать; юноша, с непокрытой курчавой головой, хмурый, сунув руки в карманы плаща, шагал быстро от девушки, а та, в шляпке, бежала за ним на отдалении – украдкой; он заходил в вагон, она тоже забегала, только в другую дверь, следя полутайно за ним через головы, тогда он, когда дверям вот-вот закрыться, вдруг выходил, но и девушка успевала выскочить, а он шёл уже к электричке напротив, что в другую сторону; и так они играли среди людей, как среди деревьев.

Всё, друг мой дорогой.

Говорили, конечно, об инопланетянах.

Эти четверо мужчин, все здоровые, семейные, устроенные и благополучные, оставив в городе квартиры, кафедры и отделы, паспорта и удостоверения, а ещё – кто преферанс, кто любовницу, кто кубик Рубика, – они, прихватив с собой ружья, деньги, водку, да и сам этот служебный пазик, сейчас, солнечным днём, на исходе лета, ехали по стремительному и зовущему шоссе на чистом дурманящем воздухе в лес – в настоящий далёкий лес, на охоту – на самую настоящую охоту, и все были так свободны, так радостны, так глупы, что говорили, как говорилось само по себе, говорили о самом вздорном, подходящем для вольной компании, – об инопланетянах. Если раньше – вот вчера – газетные сенсации о пресловутых «аномальных явлениях» они обсуждали мельком, в иронических, для страховки, тонах и где попало – в столовой, в месте для курения, в трамвае, – обсуждали, впрочем, не суть дела, а, скорее, сам факт публикации нашумевшей статьи, то теперь вели речь собственно о «пришельцах». Высказывались горячо, не боясь показаться друг другу смешными в этом полуанекдотическом предмете, и всё-таки сходились на одном. Если она, эта самая «иная форма жизни», действительно существует, вернее – сосуществует с нашей, человеческой, если эта форма тоже разумна и если, наконец, мы сосуществуем уже не год и не два, то отчего же между нами до сих пор нет ничего, кроме случайных, судя по всему, контактов, почему нет, и подавно, понимания – во всяком случае, с нашей стороны? А потому, выходит, нет, что те «пришельцы» попросту не хотят, не желают наводить к нам мосты, не ставят даже таких целей. Ни благотворительных. Ни – спасибо «им» – воинственных. Ведь будучи нас намного умнее, «пришельцы» могли бы установить и такую связь – отнюдь не взаимовыгодную. И почему же тогда «они» не воспользуются этой, победной, возможностью? Остаётся – рассуждая логически (на что уж способны!) – заключить, что «они» не видят нужды ни в каких отношениях с человечеством, в том числе даже и в таких, при которых «они» имели бы пользу, а люди – вред. А раз так, то, получается, эти загадочные «аномалы» считают за благо лишь такое своё существование, при котором всякая иная жизнь, в частности человеческая, не имела бы от «них» неудобств. (Кроме разве что неудовлетворённого любопытства.) Так что «пришельцы» не только разумнее нас, но и благороднее, нравственнее. Ибо если уж «они», при «их» разуме, не идут на сближение с нами, то чего стоит наше тысячелетнее хвалёное «мыслю!», коль скоро мы, не постигнув «пришельцев» ни практически, ни теоретически, тем не менее пытаемся совать к «ним» свой нос! Да и не потому ли процветают те миры, что они бытуют обособленно, не смешиваются? Не состоит ли разум, в конце концов, в том, чтоб не навязывать его другим, если уж они – другие? И не есть ли это та бесконечно-конечная космическая нравственность?.. За разговором таким четверо путешественников не замечали ни дороги, ни времени, а когда утомились, когда сразу все вдруг умолкли, то каждый для себя с теплотой, неведомой ранее, отметил, что по данному весьма зыбкому вопросу они, однако, ничуть не поспорили.

Между тем, как это и повелось на дорогах двадцатого века, кончился асфальт. Пассажиры стали несолидно подпрыгивать на сиденьях, а самый старший из них – умолять водителя ехать тише. Пытались острить: например, один, известный своей находчивостью во всём, сравнил женщину в пиджаке, стоявшую за кабиной грузовика и державшуюся обеими руками за борт кузова, с выступающей на трибуне делегаткой, какой-нибудь убеждённой колхозницей. У другого, сидевшего впереди, рядом с водителем, и смотревшего по сторонам, вдруг вырвалась чересчур взволнованная фраза о «бедных селеньях» и «скудной природе» – как это обычно начинает декламировать тот, кто не знает ни одной строки дальше.

Подъезжали к очередной деревне, месту долгожданной остановки, и водитель, бывавший здесь раньше, рекомендовал её так: в позапрошлом году тут были похороны, на которых забыли взять на кладбище крышку гроба, так что пришлось ехать за нею обратно, на другой конец деревни к дому покойного. И когда вышли все из кабины, то им открылась местность, рассказу нисколько не противоречившая. Мягко, по-деревенски, грело солнце, дул живой пахучий ветерок – а вокруг была словно свалка на пустыре. Дома, деревья, огороды находились на отдалении внизу, словно они расползлись в свои овраги под натиском чего-то пугающего. Разметённое же посреди деревни пространство было тесно завалено железом – сельхозмашинами, которые, судя по их виду, или ещё не были металлоломом, или уже были им. Какую-то непостижимую притягательность имел этот подлинно фантастический пейзаж – как неожиданно возникшее в толпе лицо урода. В окружении этих чудовищ, то ли сдохших, то ли спящих, стояли два покосившихся столба с вывеской, извещавшей, как ни странно, что не всякий, а лишь тот, кто пройдёт под нею, окажется на территории мастерской такого-то колхоза. И тут же, напротив столбов, имелся домик с двумя окошками в решётках и дверь между ними – магазин. Туда как раз приехавшие и собирались зайти за какой-то забытой в городе мелочью. Но они от своей машины не отошли ни на шаг.

На крыльце магазина, то есть на досках, втоптанных в землю, стояли двое пьяных. Они – с взлохмаченными волосами, в рубахах, выбившихся из брюк, в резиновых сапогах – покачивались мерно и обменивались полувнятными репликами. Один, молодой, держался прямо, опущенные руки отведя назад и выпячивая голую грудь. Второй, что уже в годах, сгорбясь, ухватился обеими руками за рубаху молодого, которая трещала. Говорили они сиплыми свистящими голосами.

– Ты чё рубаху мне рвёшь?..

– Купишь!..

– Ты чё рубаху рвёшь?..

– А купишь!..

Четверо переглянулись. Не то что б им в магазин стало вдруг не нужно, а просто не могли они представить, как это будут сейчас обходить тех двоих и протискиваться в двери. Они сели в машину и поехали дальше.

Привал сделали невдалеке от деревни, перед самым лесом. Туда уходила их дорога, и там она, скрытая от солнца, так за всё лето и не просохла. Водитель, уже хлебнувший на ней когда-то, предложил сейчас, поскольку дело к вечеру, не рисковать, а начать штурм рано утром. Никто не возразил: все располагали впереди свободными днями, а главное – ведь были уже на природе.

Занялись костром. Уселись. Заметная сосредоточенность в начале пикника, причина которой была, конечно, в осадке от деревни, от свалки, от тех двух пьяных, мало-помалу преобразилась – и обернулась оживлённой беседой, настоящим диспутом. Тема его была свежая: сцена у магазина. И оказалось, что все по-разному интерпретируют её – настолько по-разному, что возник спор.

Первым вызвался объяснить ситуацию остроумный:

– Итак, мы имеем двух особ мужского пола. Оба они, без всякого сомнения, приняли по энной дозе. Пребывая в праздничном настроении, одинаково стремились его усугубить. И таким образом сошлись на пороге учреждения, где продажа спиртного отнюдь не возбраняется. Мы оказались невольными свидетелями того момента, когда они собирались перешагнуть заветный порог. А пока вели неглубокомысленный диалог…

Послушав это, самый старший, привычно прокашлявшись с критической ноткой, возразил и толковал событие так:

– Не согласен! Эти мужики односельчане, а то и родня какая-нибудь. Сошлись ещё с утра, иначе где б успели так напиться. Сидели поначалу в укромном уголке. Потом осмелели и направились в магазин, чтоб ещё добавить. И захмелели. Планов больше не было. А расставаться не хотелось. Море по колено, вот они и торчат на виду. Их беседа немудрёная, ведь они друг о друге всё знают. Языки развязаны. И выставлены напоказ характеры обоих. Который молодой – гордый. Он по привычке держится высокомерно. Второй, хотя по возрасту ему отец, наоборот – подхалимничает…

Тут в спор вступил третий, водитель; он даже немного нервничал, так как не мог скрыть своего сарказма в отношении двух предыдущих вариантов:

– И так – да не так! Мужики, точно, напозволялись лишку. И трутся возле кооператива. Ну, сцепились из-за какой-нибудь ерунды, не без этого. Старший молодого, как водится, вздумал учить уму-разуму. За грудки сгрёб – пуговицы спрыгнули. Молодой не ждал от дядьки такой дури. Руки за спину прячет – только б тот успокоился. Сам ублажает, мол, ты рубашку мою хоть не рви. А дядька гнёт своё. Кулаки крутит – рубашка трещит. Молодой уж пятится. А этот оборзел, напирает, заладил: купишь да купишь. Мол, ты, сопляк, поработай-ка с моё!..

Четвёртому нечего было, казалось, и добавить, но он помолчал значительно – и этим вызвал молчание общее, потом заговорил вдумчиво:

– Так. Старика развезло. На ногах он не держится. И вот, чтоб не свалиться, он и вцепился в молодого. Качается – и рубаху парню рвёт. Он бы и рад не рвать, и рад бы разжать кулаки – да боится упасть. Но он, бывалый человек, ещё и хитрит: не признаётся, что опьянел. И чтоб удальцом себя показать, поневоле хмурится, рычит своё глупое «купишь!». А молодому подраться – очень хочется! Но как замахнёшься на старшего? Разве что причина веская. Вот он руки и прячет, дескать, я его не трогаю, он сам на меня лезет! А сам-то грудь вперёд выставляет, мол, рви, рви больше, а я сейчас тебе устрою!..

Еле задумчивый умолк, как другие враз заговорили: первые двое набросились на него, обвиняя в том, что он усложнил ситуацию до невозможного, а третий смеялся одобрительно и в конце концов согласился, но с большим сомнением. Четвёртый свою точку зрения отстаивал – теперь уж вовсе не задумчиво. Разговор перемежался тостами и другими темами. И так они проспорили до полночи, к единому мнению не придя.

Утром поехали – и застряли.

Вытаскивали машину из одной канавы, и она тут же садилась в другую. В кабине теперь был лишь водитель. Остальные, обув болотные сапоги, надев рваные, найденными под сиденьями, голицы, брели рядом по грязи с толстыми кольями, вырубленными, чтобы подваживать, – и толкали, толкали… Перепачкались. Измучились. Страшило то, что впереди ещё, со слов водителя, километров пятнадцать. Боялись и думать, как бы не пришлось возвратиться. Поругивались. Рассуждали. Разведали дорогу дальше: а там начинались огромные лужи – непроезжаемые. Оставить же машину здесь, а самим идти пешком – вдоль грязной дороги вилась тропинка – тоже было нельзя: брошенную на несколько дней машину непременно разворуют, бензин сольют… Многоопытный водитель предложил единственный выход: кому-то сходить обратно в деревню, найти тракториста и попросить, чтоб он дотащил до места. Послали лёгкого на ногу и на язык остряка. Тот переобулся в кеды и пошагал по тропинке обратно.

Когда он вышел к деревне, ожило в нём вчерашнее впечатление… И страшно было думать, что вот эта гора, с которой разбежались дома и где навалено железо и торчат столбы-виселицы, – что это и есть самое необходимое сейчас ему и его спутникам место на земле. Словно поле жестокой брани было перед ним: внизу – всё недвижно и мертво, вверху – летят облака, деловито порхают вороны. На солнце остро пахло соляркой и мазутом, которыми была насквозь пропитана эта очередная Тугова гора, так что земля под ногами была коричнево-фиолетово-оранжевая. От этой едкой крови, истекающей из железных чудовищ, трава здесь не росла. Глядя на разорный пейзаж, не верилось, что всё это сотворено человеком. И никак уж нельзя было надеяться, что человек тут может хотя был просто сидеть или стоять – он поспешит прочь. Но – как в тех сказках, где обязательно находят того, кто нужен, и там, где ищут, – среди мёртвых механизмов имелся живой: жужжал гусеничный трактор. И в нём копался человек. Остряк подошёл к трактористу сзади – и заволновался ещё больше: опять страшно было думать, что всё зависит именно от этого человека: у него разбитые ботинки обуты на босу ногу, брюки и рубашка так промазучены, что нельзя угадать их первоначальный цвет, на нечёсаных волосах лежит мятая кепка, а руки – руки черны по локоть. И смятение наводила очевидная догадка, что эти руки вымыть дочиста сразу, например, вечером после работы, невозможно, и значит, они почти всегда – за столом и в постели, с женой и детьми. И остряку вдруг пришла совершенно необходимая, даже окрыляющая счастьем мысль, что ему, ему лично, никогда не приходилось пенять этому человеку с чёрными руками на его недостатки, на его поступки, на его неправильный образ жизни вообще, не приходилось ни где-то в газете, ни где-нибудь с трибуны, ни печатно, ни устно. А раз так, то ему, этому человеку, на него, лично на него, злиться не за что. И, осмелев, он подошёл вплотную. Встал пока рядом – чтоб и навязчивым не быть, и в то же время в поле зрения тракториста, копавшегося в гудящем моторе.

Тракторист к нему почему-то не обернулся, хотя искоса должен был его видеть. Это остряка смутило. Он, готовясь заговорить, прокашлялся, довольный, что его не слышно. Тракторист всё не оборачивался. Стоять и ждать стало трудно. Остряк дал себе слово, что в такой переплёт он попал в первый и в последний раз в своей жизни, и, проклиная себя и грохочущий трактор, заорал в чумазую щеку, заорал, что тут недалеко забуксовала машина, что её просят вытащить и что за это расплатятся. Реакция последовала неожиданная – тракторист и бровью не повёл… Остряк был убит. Убит. Он отошёл в сторону. Вытер пот со лба. И долго стоял, руки в бока, отвернувшись, глядя вдаль, кусая губы. Исхода обиде не было. Оставалось одно – разозлиться. И он разозлился. Чуть не бегом подскочил к трактористу. Но в последний момент сдержался – и только лишь повторил своё: что забуксовали, что просят, что обещают… И при этом был готов уже к любому удару. Но последовало такое, что он мог бы вообразить только из большой к себе злости. Тракторист, через добрую минуту, наконец-то медленно повернул к нему своё чумазое лицо, спокойное и равнодушное, посмотрел на него, стоявшего рядом, но не в глаза, нет, а куда-то на грудь или на живот – и вдруг лицо его исказилось гримасой физической боли: наморщилось, и оголились жёлтые прокуренные зубы. Проситель уже умолял, чтоб его изматерили и прогнали. Но тракторист как ни в чём не бывало отвернулся опять к мотору. Стало ясно, что гримаса его была вызвана усилием, с которым он что-то закручивал пальцами… Остряк испытал такое унижение, какого не испытывал никогда; разве что ему в ресторане в присутствии любовницы и её подруг опрокинули бы на голову тарелку солянки. Он отошёл, чувствуя тошноту. Закурил. Но сразу отшвырнул сигарету – и длинно матерно выругался. Потом опять закурил. И так стоял долго. До усталости. На него нашла уже печаль… Он искренно думал о вечности и суетности обыденной жизни… Отстранённо, как нечто далёкое и постороннее, слышал он, как за его спиной трактор рыкает неравномерно, что уже брякают гусеницы, ощутимо дрожит под ногами земля. Он – униженный – и не оглянулся бы, но грохот был так близко, словно трактор ехал прямо на него. Он повернулся – кабина двигалась совсем рядом. Из неё высунулся тракторист и крикнул:

– Поехали!

Остряк испытал головокружительный каскад чувств: сначала – глубокое несчастье и тут же – детский восторг. Он всё стоял на месте… Что, тракторист согласился? Что, прямо сейчас поехали? Но на каких условиях?.. Между тем ноги сами его понесли вслед за трактором.

Потом двигались рядом: трактор – по грязи, остряк – по тропинке. Трактор смело и даже как бы жадно лез в лужу, шёл по ней плавно, двигая перед собой большую волну воды, потом вылезал на бугор и мелькающими гусеницами закидывал грязью заднюю стенку кабины и окно. Удачливый дипломат, подходя к товарищам, видел, сколько уважения на их лицах. И он на ходу закурил, чтоб иметь вид ещё более хозяйский. Но тут же за свою самоуверенность поплатился. Всё произошло внезапно. Трактор объехал пазик, встал перед ним и сразу дал задний ход, остановился перед самой машиной. Все замерли, ожидая тракториста. Но тот не вышел. И даже не выглянул. А только показал, через заднее грязное стекло, рукой вниз. Один из троих, стоявших рядом, послушно снял с заднего моста трос с петлёй и накинул на крюк у пазика. Все опять уставились на кабину, ожидая тракториста. Была секунда неподвижности и недоумения. И вдруг трактор нетерпеливо фыркнул. Все четверо еле успели запрыгнуть в кабину. Причём дипломат, стоявший на тропинке в кедах, пробежался, увязая в грязи.

В машине было поначалу страшно – так дёргало и мотало. Но все долго хохотали. Смешил не столько погубленный авторитет дипломата, сколько та по-природному грубая и одновременно романтически-добродетельная сила, во власти которой теперь они оказались. Однако скоро открылся истинный норов и трактора, и тракториста. Все смотрели вперёд и видели огромную лужу, целый пруд. Ждали какого-то манёвра – вправо или влево. Но трактор ничуть не замешкался. И вот гусеницы его скрылись в бурлящей воде. Трос неумолимо повлёк туда и машину. Было оханье и крик. Грязная вода пошла в дыры и в щели, так что все, хотя и были в сапогах, машинально подняли ноги. И стало даже не по себе оттого, что тракторист оглянулся на машину через своё грязное окно только раз, да и то на самой середине лужи. Но вот въехали на бугор. И открыли все дверцы – чтобы вытекла вода. Остряк, выдёргивая ноги из грязных кедов и выкидывая кеды на улицу, наконец-то признался, что отношения у него с трактористом вовсе не добросердечные. И рассказал подробно о сцене на горе. Ему не могли не поверить.

Четверо чувствовали себя в ловушке. Передние окна были густо забрызганы, пахнущая болотом липкая жижа стояла на полу. И всё бугор – лужа, бугор – лужа… Грязный и сильный трактор исступлённо влёк за собою… А рядом, в нескольких шагах, в ту же сторону бежала хорошая тропинка, а ещё чуть дальше стояла трава, стелился мох, кустилась черника, а выше – выше были ровные стволы. И вот между этими-то стволами было некое особенное пространство, сверху прикрытое густыми кронами, а сбоку, от дороги, нависшими ветвями, и оно, это пространство, было внутренностью леса, его полостью, его вздохом, в котором и была растворена его Тайна, что, как теперь уж каждому из людей известно, не открывается, не улавливается и бог весть куда улетучивается даже тогда, когда весь лес вырубить, весь его распилить, расколоть, расщепить до мелких опилок и каждую из них рассмотреть, покусать, понюхать и сунуть под микроскоп или в пробирку… Четверо уже по-деловому, а именно – по-деловому тревожно, обсуждали своё теперешнее положение. И всё сводилось к трактористу. Если ему в деревне, как не раз повторил посланец, было сказано только то, что застряла какая-то машина, что её просят вытащить, и если он, ничего не уточнив, поехал, то он, получается, уже знал, и какая машина, и где она застряла, и куда и зачем её тащить. Далее. Если уж он взялся тащить туда, то должен же он понимать, что машине и обратно, разумеется, не выехать и что ему придётся вызволять её и обратно!.. Этот вопрос имел паническое свойство. Было предложено немедленно сигналить, кричать, кидать чем-нибудь в заднее грязное окно, чтобы привлечь внимание тракториста, заставить его оглянуться, потом выйти всем из машины и обо всём с трактористом переговорить. (Ничего этого сделано не было.) И последнее. Если тракторист не получил конкретного обещания о расплате, то он, получается, берётся сам определить размер вознаграждения. О, только бы он запросил больше! Хоть водки, хоть денег. Как бы тогда спокойнее было оставаться!.. И вот уж приближалось то заветное и злополучное место. Водитель, ободряя всех, говорил, что узнаёт по сторонам деревья. Скорее стали решать, чем именно расплатиться, и выбор пал на водку: рассудили, что человеку в лесу нужнее всё-таки водка, чем казначейские билеты.

Трактор впервые свернул с дороги и полез на лужок, где было большое чёрное пятно от давнишнего костра и пёстрый мусор. Остановились. Покой, после адского пути, показался целью всей поездки. Но трактор уже сдавал назад. Все заторопились вылезать. Тракторист высунулся в боковую дверцу, так как заднее окно было в грязи, и повелительным жестом указал на трос. Водитель преувеличенно понимающе кивнул, чтоб хоть как-то подготовить почву для решающего разговора, отцепил и повесил трос на место. Отряхивая руки от грязи, он неспешно подошёл к кабине, стараясь улыбаться. А тракторист, сверху вниз, крикнул громко, словно бросил чем-то ему в лицо:

– Когда?

Водитель невольно отозвался, что, мол, через три дня, – и тут же отпрыгнул в сторону, потому что трактор закрутился на месте, разворачиваясь. Водитель – как потом вспоминали – даже присел от неожиданности. Потом, бледный, побежал к машине, растолкал других, выхватил из портфеля бутылку и побежал за трактором, потрясая ею, как гранатой. Тракторист чуть высунулся из кабины и покрутил головой.

И трактор уезжал обратно. Кивая на ямах своей прямой мордой, он свернул за поворот. Четверо медленно сошлись. И хотя все слышали крикнутое трактористом «Когда?», хотя сразу догадались, что оно значит, хотя понимали, что теперь волноваться нечего, – всё-таки долго стояли кучкой. И молчали. Состояние какой-то неожиданной и большой удачи навалилось на них, удачи такой большой, что напал даже некий страх, потому как на этот непрошеный дар надо было отвечать, а отвечать – самоотдачей соразмерной.

И с той минуты, как они постояли молча, во всё время охоты были неразговорчивы. Молчали о многом, понимая каждый сам по себе, что ведь это только для них ситуация ситуация неожиданная и необычная, а для тракториста, конечно, помогать приезжим охотникам, грибникам, туристам – дело обычное, что он, тракторист, видел, вернее всего, их машину сегодня утром у леса и знал, что им не проехать, видел и днём с горы, что от леса идёт кто-то, догадался, зачем идёт, и поэтому так равнодушно принял просителя – уж они-то ему, понятно, надоели. Но ещё молчали они и о том сомнении, которое появилось в каждом из них с того момента, когда тракторист высовывался из кабины и указывал на трос: а не тот ли это парень молодой, которого они видели вчера у магазина?.. Похож-то похож. Но вот как лучше: чтобы это был он или чтобы это был не он?.. И, не решив, так они в своём сомнении друг другу и не признались.

…Три дня прошло. Сидели у костра и ждали трактора. Ждали, как ждут поезда или как ждут какого-то времени суток: знали, что оно наступит. О расплате не думали. Впрочем, водки уже и не было: поскольку вечерами больше молчали, то и пили больше. Деньги собрали и почему-то отдали старшему.

Было сыро, туманно; вот-вот пойдёт дождь.

Дальний гул послышался. Нарастал. И он не был чужд тишине. В дымке показался трактор. Все продолжали лежать или сидеть со своими мешками, словно трактор ехал не к ним, а мимо. А он опять сразу подпятился к пазику. И тракторист уже не подавал сигналов, а только в своём окне оглянулся. Один из четырёх лениво подцепил, другие нехотя сели в машину. Поспешил сесть и подцеплявший. Трактор поскрежетал своими жёсткими внутренностями, вздрогнул, рыкнул, рванул. Поехали.

Начинал моросить дождь. Но он был снаружи. А внутри было уютно. Потому что каждый знал, что тот грязный трос ни в коем случае не оборвётся. Дождь пошёл сильнее, зашумел; стало сумеречно. Некоторые задремали… Спохватились уже в деревне: оказалось, трактор вытащил их на гору, к тем двум столбам. Старший поднял капюшон плаща, вылез. Обговорено не было, но разумелось само собой, что он, перед тем как отцепить, сначала – на этот раз – отдаст деньги. Но пока старший вылезал, пока шёл, тракторист быстро, под дождём, выскочил, отцепил и опять забрался в свою кабину. На протянутые ему снизу вверх бумажки от ответил всё тем же неумолимым жестом. Старший степенно, как бы свершив важное дело, вернулся в машину и роздал деньги. Все приняли их обречённо. Они, как бы между прочим, следили из окон и видели жест тракториста. Тот навалившийся на них дар свалить с себя так им и не удалось.

Он, этот жест, им запомнится. А значит, будут и последствия. И когда-нибудь кто-то из этих четырёх один, а может – и не один, когда он, среди своей разносторонней жизни, возьмётся за сборник стихов, то уж не просто полистает его, а ещё и невольно поищет что-то и найдёт строки, что однажды были обронены в машине по дороге на охоту, и непременно заучит помимо воли всё стихотворение с начала до конца и впредь будет изредка мысленно повторять ту словесную мелодию про то нечто, которое «сквозит и тайно светит».

Июльскими вечерами, когда утихали машины, я откладывал книгу, открывал своё окно, что вровень с густыми кронами, – и аллея, с её запахом, шуршанием, смехом, как бы продлялась в мою комнату, а я сидел в полутьме и думал.

Почти весь наш второй курс подался в стройотряды. Я же надумал поехать осенью на уборку в колхоз, куда, как знал, записалась одна девушка из смежной группы…

Ещё из «городских» остался Толя. Не знаю, почему. Но все его отличали тем, что у него какие-то важные родители. И сам он отличался: своей независимостью, знакомствами и, однако, тактом. Запросто, посмотришь, беседует в углу коридора со старшекурсниками, а дорогу в дверях всегда уступит.

Вообще-то мы с ним не дружили. Он подошёл ко мне, узнав, что я летом буду в городе. И стал иногда заходить. Он тоже был, что называется, начитанный. Вот мы с ним и общались.

Раз он явился несолидно – вбежал. И предложил провести время разнообразнее: покататься на машине. Сказал бы уж просто, что некогда!.. Я выглянул в окно – розовые «Жигули». За рулём был, я вспомнил его, один пятикурсник. Я решил не ехать: у Толи, выходит, дело, а для меня унизительно знакомство поневоле. Но Толя, как почувствовал, читает мои мысли – и я согласился назло.

Розовая машина пахла снаружи солнцем. Дверная ручка была горячая. Внутри сиденья белой овчины коснулись меня с некой покровительственной заботой. Заволновался костяной брелок на ключе зажигания в виде головы Мефистофеля.

Машина тонко завыла, чуть присела, как бы отталкиваясь, – и всё вдруг замелькало, а в кабине стал метаться упругий тёплый ветер.

Константин со мной был подчёркнуто вежлив, с Толей – подчёркнуто дерзок. Но краток, потому что скорость была большая.

Машина – она, всё на свете зная и понимая, гудела уверенно-ровно, думая, на каждом повороте, только о своём розовом теле – и этим спасая едущих в ней.

Из нескольких фраз перебранки я составил такую ситуацию: Константин пригласил Толю к себе домой попить чаю, Толя сначала отказывался, и не потому, как видно, что собирался ко мне, напротив, я был тут, оказывается, как нельзя кстати; а потом Константин нас развезёт по домам или куда угодно. Я понял, что Константин женат и что Толю он любезно собирается доставить восвояси не первый раз.

У порога нас встретила жена, Люба, – «десять минут четвёртого», – как она памятно выразилась.

Извинительные взгляды гостей лишь подбадривали хозяев, привыкших, по всему, к самым неожиданным чаепитиям.

В зале подвинули стол.

– А я только пришла. Как вы застали! Из магазина. Просто какое-то совпадение. Вышла туда в два пятнадцать. Ну конечно, очередь…

На стол помогал собирать Константин.

– Ой, ночью на лестнице такой стук! Просыпаюсь – без пятнадцати час. Не слыхал? А соседи сказали…

Чай был индийский.

Константин смеялся, рассказывал анекдоты. Между прочим добавил, что, да, в самом деле всё бы хорошо, но вот Толя, кажется, спешит.

Я с удивлением уставился на Толю. Толя тоже стал смотреть на меня, но совершенно спокойно. В один миг я истолковал это так: мол, покатались, за столом посидели – и будет на сегодня с тебя общения…

Константин сказал, почему Толя спешит:

– К нему должен прийти Мишка.

Я, конечно, не знал всех Толиных знакомых… А он, всё так же глядя мне в глаза и этим всё больше меня оскорбляя, подтвердил:

– Да, ко мне сейчас должен прийти не кто иной, как Мишка.

Я готов был выскочить из-за стола.

– У него ведь моторка, – вставил Константин. И прыснул: – Они, видишь ли, оба на этом помешаны!

Среди радостного смеха встать и уйти было трудно. Но Толя, видно, от меня этого всерьёз добивался; не опуская глаз, с расстановкой проговорил:

– Да. У Мишки моторка. И мы с ним сейчас, очень и очень может быть, поедем кататься.

Я было уже вставал, но Люба, наливая мне ещё чаю, так держала руки с чайником, что я бы всё опрокинул.

Она говорила медленно, на другой, что ли, волне, как – сдержанно – говорят при посторонних:

– Ты позавчера, нет, позапозавчера приехал, кстати, двадцать минут одиннадцатого…

Я, чтоб не видеть Толю, склонился и стал, обжигаясь, пить.

Константин следил за моими муками равнодушно, и я, хоть и ругал себя в эту минуту, понял, что он знает заповедь классика о скатерти. Он даже сказал намеренно задумчиво:

– Впрочем, за Мишкой можно и завернуть…

– Нет уж! – сказала Люба – и укрепила во мне уверенность, что классическое место о скатерти они с мужем читали вместе.

– А потом и к тебе, – сказал, как бы не слыша жены, Константин Толе.

Толя поднял чашку высоко, словно кубок, и провозгласил:

– Не возражаю… когда речь… идёт – о Мишке!

Встали.

– Через час! – сказала Люба.

– Через один час одиннадцать минут и одиннадцать секунд, – ответил Константин.

Люба засмеялась и задержала меня в прихожей:

– Я такая! Мне чтоб из минуты в минуту, из минуты в минуту…

Я смутился, так как знал, что ноги моей здесь теперь не будет: ведь общих друзей больше нет.

Летел по лестнице кубарем. А Толя уже ждал меня у дверей на улицу – и загородил дорогу.

– Поедем! – попросил он умоляюще.

Я, удивлённый, замешкался и, боясь остаться ещё в каких-нибудь дураках, покорно пошёл к розовой машине.

Машина зашевелилась под садящимися людьми, словно поудобнее устанавливала, готовясь, свои лапы. Костяная головка выскочила, брякая кольцом, из кармана и вонзилась своим жалом в возбуждающую щель. Машина очнулась, завыла, на мгновение задумалась – и вдруг шарахнулась назад. Константин сунул локоть за спинку сиденья, потом резко повернулся обратно – и машина, как напуганная, низко присела и рванулась вперёд.

Двигались быстро. На поворотах я всё-таки старался не касаться Толи плечом… Про Константина же с лёгкой обидой думал: чего он молчит? – ведь видел моё замешательство за столом. А он вдруг запел романс нарочито хриплым голосом, так что ясно было, что это он для Толи, и, на середине слова, громко хохотнул. Я на Толю даже не покосился: знал, что он спокоен.

Перемахнули весь город. На одной улице, где я никогда, пожалуй, не бывал, машина поползла медленно, а Константин высунул голову наружу, глядя куда-то верх. Машина опять дёрнулась.

Я следил за всем этим с невольным волнением и поглаживал ладонью возле себя упругую шерсть.

Машина, по своим намереньям, развернулась и остановила себя у тротуара.

Мы все вздохнули, готовясь чего-то ждать.

Лёгкий ветер втекал к нам, шевеля волосы. Машина, строгая, сложная, затаённо-готовая, пахнущая своим обжитым нутром, лежала, чуть наклоняясь на бок, вдоль бордюра и – я представил – смотрела немигающими фарами вперёд. Я, всё поглаживая шерсть, следил за брелоком, который в ключе покручивался и покручивался. Я лениво загадал, чтоб он остановился, – должен же ведь он когда-то успокоиться! – но нет, чуть-чуть, но всё-таки костяная головка поворачивалась из стороны в сторону…

…А через мгновение я и не думал о брелоке, а смотрел перед собой в окно – и чувствовал, что и все в машине смотрят туда же: мы смотрели на девушку в лёгком платье и с длинными тёмными волосами, что среди прохожих шла по тротуару.

Она была в той поре – конечно, школьница, – когда только недавно узнала, что та красота, ослепительная и завидная, известная ей по фильмам и журналам, что та чужая, далёкая, почти фантастическая красота – это она сама и есть. Такие девушки в такую пору, когда, например, едут в троллейбусах и стоя разговаривают с подругами, то держатся непременно к пассажирам лицом, что у них как бы невольно получается, при этом стараются улыбаться чаще, выражать удивление, испуг, восторг откровеннее; поминутно оправляют волосы без заметной необходимости; и редко и неожиданно – как последние капли дождя с края крыши – капают мгновенными взглядами по сторонам. Немного повзрослев, такие девушки или просто остаются красавицами, или приобретают к своей красоте ещё и тонкость, тонкость такую, что, войдя в троллейбус, сразу поворачиваются вперёд и так едут всю дорогу…

Я смотрел, смотрел… и с растущим смятением понимал, что ведь если сейчас никто из нас, видя её, не произносит, как водится, ни одного оценивающего словца, то в этом месте жизни должно случиться что-то другое, непредвиденное… Я успел ещё помолиться, чтоб она прошла мимо, – и вот она уже сидит в машине…

Не то чтоб она открыла дверцу, вошла и села, а она как бы сквозь неё залетела там быстрым дуновением. Машина ожила, присела, рванулась и, заваливаясь и скрипя, стала круто разворачиваться.

После довольно долгого движения, на прямом участке дороги, Константин полуобернул голову к той, чьи тёмные прямые волосы я со страхом видел перед собою. Константин что-то сказал без улыбки. В ответ тёмные волосы вздрогнули. Потом, ещё через длинную минуту, они, эти волосы, опять шевельнулись и легли немного наискось, полускрывая от меня профиль, который чуть кивнул – кивнул Толе. Тот, наверно, молча подмигнул.

Но вот машина уже стоит. Толя толкает меня. Я, путаясь ногами, выхожу. Выходит, с другой стороны, и Толя. Хлопает одна дверца, вторая – и хлопки эти сгоняют розовую машину с места.

Они умерли зимой, задохнувшись в гараже вдвоём в машине.

На похоронах Константина Толя был. Был и на сороковом дне. На следующий день он мне рассказал, что за столом говорили что-то и о ней…

Я словно бы ждал этих слов и, пользуясь настроением Толи, предложил ему съездить на её могилу. Толя на минуту задумался. Я смотрел на него – и вспоминал лето, розовую машину, тёплый ветер… Толя глубоко вздохнул и согласился. А я сразу почувствовал страх – перед тем лицом. Ведь ничего там не будет, лишь то лицо на памятнике. Я был убеждён, что оно там есть. И тут же мы, каждый сам по себе, стали строги, торжественны. Открылась, правда, одна помеха: догадка, что любопытство наше, похоже, воровское. И мы купили цветы.

Толя знал, какое кладбище. Приехали. Могилу стали искать по краю. Кладбище было новое; начиналось от леса в низине и теперь занимало уже много места по склону в сторону поля, наращиваясь всё выше. Одни стандартные серые памятники. Как и надеялись, её могилу нашли по фотографии.

Лицо было её. И оно было то же. Но тонкие его черты словно бы таяли прямо на глазах, как это кажется, когда смотришь на эти, овальные и выпуклые, намогильные коричневые фотографии. Странна́ и чудна́ была надпись под ней: «Григорьева Галина Руслановна»… Вся могила была в цветах – после вчерашнего скорбного дня. Мы положили свои. Постояли.

Было холодно. Зима стояла сухая и ветреная. Снег был мелкий и крепкий. И её могила, вся в ярких цветах, выделялась среди всех других, тем более что она была с самого краю и чуть выше. Другого конца кладбища видно не было, он скрывался за бугром, и казалось, что вся толпа однообразных каменных памятников подымается сюда, в гору.

Я – для чего и приехал – всё смотрел и смотрел в упор на лицо – и чувствовал, что мне для этого нужна смелость… Вспомнилось, как я гладил шерсть в той машине. В той самой машине… И представилось в который раз: недавняя морозная вьюжная ночь, пустынные, еле в темноте различимые коридоры гаражей, где тут или там, за этой железной дверью или за той – пространство, еле освещённое из-за выхлопного тумана электричеством со стены, и в этом пространстве – розовая машина, которая гудит, гудит, гудит, лениво сейчас служа свою службу, потому что она уже дома, в своей кирпичной норе, и в её утробе, на белой шерсти откинутых сидений, привольно и надёжно лежат тела, и тонким и бледным лицом одного из них любуется, полночи дрожа от мечты, костяная головка…

Я поднял глаза. По склону поля стояло – навечно присягая – плотное, матово-стального цвета, плечистое войско, строгое и красивое, с яркими цветами венков – словно перьями в шлемах, с чёрными, летящими по ветру, лентами – будто материей штандартов и плащей.

Кто я есть и как плетётся моя судьба, говорить не буду – чтобы сразу напустить загадочного тумана: пусть-ка случай, о котором пойдёт речь, вызовет искушение считать его ключом к моей биографии – надоумит гадать, какова она в прошлом и чего ждать от меня в будущем. Бог на помощь!

Для собственного же интереса мне, взявшему слово, сейчас недосуг ворошить всю свою жизнь, тем более что случай тот – и есть она сама, только почерпнутая не годами, а днями: ибо жизнь тогда была узнана, узнана так явно и так ясно, что потом другие потрясения уж было с чем сравнивать.

Были первые новогодние дни, первые новогодние ночи…

Поздним вечером я торопился к нашему деревенскому клубу. Накануне мы, молодёжь, договорились гулять до утра – и сколько всего меня впереди ожидало!

Но я шёл один, был среди безлюдной деревни пока один – и пользовался этим, чтобы поговорить с самим собой вслух, как повелось за мною с детства. А что я мог говорить такого, для чего нужно одиночество? Нет, не о будущем вечере – никуда бы он от меня не девался, и даже не о том, что не поступил я прошлой осенью, после окончания школы, в институт и теперь работал кем придётся в колхозе, – об этом я и вовсе не думал, потому что верил, что ещё и в вуз поступлю, и всего другого, чего мне захочется, достигну, так как жизнь большая и вся она – впереди.

Я в ту пору мечтал быть философом или хотя бы поэтом – мне тогда было семнадцать лет.

Морозило крепко: в носу щекотало, глаза слезились. Короткие звуки под моими валенками отражались от домов, мимо которых я шёл, звонким эхом передразнивали мои шаги, и всё мерещилось, что кто-то там топчется в пустых дворах. Ночной мороз всегда кажется легче дневного, который с солнцем: он не холодит тем колючим блеском снега, он как будто растворяется и угасает в темноте; к тому же – розовые, оранжевые, жёлтые окна горят жарким светом, словно яркие уголья в печке. В стороне, над сараями и домами, маячит месяц – точно мерно болтается на упругой нити в такт с моими шагами. И – звёзды, звёзды!..

Я закидываю голову назад, чтобы видеть всё небо целиком, иду, оступаясь и покачиваясь, и шепчу, шепчу, задыхаясь от мороза, а ещё больше – от жадного усилия выразить так много: и то, что я слышу в душе, и то, что я вижу в небе:

– Там, в сияющей бездне Вселенной, где нет ни тропы, ни порога, ни чужбины, ни пристанища, где нет ни зова, ни эха, ни устоя, ни меры…

Скрипучая бугристая дорога, которую я, поднявший лицо, сейчас не вижу, представляется мне всего лишь зыбким мостиком, под которым не твердь-земля, а такая же торжественная и жуткая глубина, как и надо мною. И я, заговорённый самим собой, не могу идти молча, не глядя в высь, не твердя красивых слов:

– …там витает мой, человеческий, взор, населяя недосягаемый предел чувствами восторга и печали, понятиями добра и зла!..

Вот и клуб на краю деревни: чтоб скорей попасть в его теплоту и тесноту, я с нетерпением выбежал несколько минут назад на мороз – а уж теперь, после таких вдохновенных речей, мне даже чуть досадно, что я так быстро пришёл.

На крыльце клуба и в коридоре пусто. Я вхожу в кинозал и поспешно закрываю за собой дверь – по давно заведённому правилу: чтобы светом из коридора не слепить смотрящих. В темноте натыкаюсь на билетёршу, сую ей в ладонь мелочь; «Билета не надо…» – шепчу, как велит ещё одно правило; пихнёт она и сама билет мне в карман, если ей надо. Фильм идёт давно; вокруг душно и тесно. Я иду, чуть наклонившись, по проходу в конец зала, к последним рядам – туда, где по традиции сидят взрослые парни, окликаю их по именам, слышу ответные голоса и вот лезу через чьи-то протянутые, в валенках, ноги. Никто не обижается, не скандалит, разве что ойкнет, – так же, как никто не возмутился и не шикнул, когда мы с приятелями перекрикивались в темноте. В самом деле, разве это беда! Несколько лет тому назад такое ли ещё поколение выпускников в округе было: те, небось, опоздав на фильм, затыкали шапкой окошечко из кинобудки, гасили экран, а в другое окошечко кричали: «Сначала давай!»

Не удостоился, по возрасту, я быть в компании тех парней, а видеть, как они «чудят», доводилось. Повезло раз следовать даже за ними по пятам в той полуночной их гульбе, которая называется «заваливать».

Именно для этого-то праздничного занятия мы, молодёжь, и собирались тем памятным вечером в клубе.

Что, прежде, значит «заваливать». А вот в один из поздних новогодних вечеров кончится в клубе картина, выйдет народ в коридор, разделится на пожилых, которые сразу заскрипят ступеньками на крыльце, торопясь по домам, и молодых, которые ещё помнутся в тепле, пошушукаются в танцевальном зале, покуда хромой, всеми уважаемый дяденька, завклубом, намекая на то, что танцев на афише сегодня не значится, не гаркнет ласково: «Чай пить!», и тут уж все повалят на мороз. Чуть пройдя по широкой укатанной дороге, освещённой месяцем и звёздами, разбивается молодёжь на кучки, в каждой смеётся, спорит, и одна, глядя на поздний час, повернёт-таки в сторону дальней деревни, а другие сольются и зашумят ещё громче. Решают, чей дом заваливать первым, и выбирают обычно тот, хозяева которого наиболее скандальные, – чтобы больше волнения сейчас и, главное, чтобы больше потом было по деревне разговоров. Если вечер не столь поздний, если не везде ещё в окнах погашен свет, то вдруг берутся за самое развесёлое дело, какое только можно выдумать, – сами валяются в снегу. Начинается это неожиданно, с того, что кто-нибудь, наметив самого серьёзного сейчас парня, украдкой отступит чуть в сторону – и с разбега толкает его в плечо или в спину: задумчивый летит в сугроб у дороги. Следом летит в снег и тот, который только что толкал, – в этом состоит азарт всей забавы. Но вот все, и парни, и девушки, вываляны, отряхаются, идут гурьбой дальше, а кто-то и задержался: ищет в сугробе шапку или перчатку. Наконец останавливаются напротив оговорённого дома и уж тут изо всех сил стараются не смеяться и не галдеть. «Завалить кого-то» или «завалить дом» буквально, как известно, означает завалить, припереть двери, чтобы хозяева поутру не могли из собственного дома запросто выйти. Заваливают двери снегом, дровами, брёвнами – всем, что попадёт под руку возле этого же дома. Снег, чтоб он замёрз, обливают иногда водой, если колодец рядом. При всём этом само собой разумеется, что хозяева так иль иначе на следующий день выберутся: одни выйдут через двери на дворе, если их не догадались тоже завалить, другие спрыгнут с сеновала, третьих освободит догадливый прохожий. И вот, словно бы заранее досадуя, что хозяева выход найдут, гуляки дурачатся с фантазией, в которой находят особый смак: то ещё и сани на крышу затащат, то трубу тряпкой заткнут, то конуру вместе с собакой, приласканной чьей-то знакомой рукой, поставят на ступень крыльца – так, чтоб конура не давала открыть двери изнутри, а собака не подпускала спасителей снаружи. Надо думать, что подобные шутки удаётся совершить лишь тихо, воровски; случается, что кто-нибудь захохочет во всё горло, разбудит хозяев, и те разрушат всё удовольствие: с матерным криком выбегут на крыльцо, грозя и ружьём, и судом – но не смея, однако, выйти на улицу. Проказят, бывает, от одного конца деревни до другого, по порядку, заглядывают и в ближние деревеньки; и пока идут от дома к дому, валяют в снегу самих себя.

Да, течёт неутекаемая жизнь: в прошлые времена, может, и было весело, когда дурака валяли, а теперь вот весело, когда валяют тебя!..

Так-то наша компания и дурачилась полночи.

А возле очередного дома у меня с одной девушкой произошёл разговор.

К этому часу был самый разгар гулянья – да и, кстати, разгар того, собственно, случая, о котором рассказ.

Ещё когда выходили из клуба, увидел я, что в нашей компании, где были в основном мои недавние однокашники, есть незнакомая девушка, которая и не из нашей деревни, и не из нашей школы и которая держится рядом с моей сверстницей Танькой. Личико её показалось мне интересным. Не то чтобы она мне понравилась, а просто сработала ещё одна привычка – интересоваться всякой новой и сколько-нибудь смазливой девчонкой, знакомиться с нею, провожать её. Я спросил приятеля, и он доложил мне, хотя и очень обидчиво, что это приезжая, из соседнего колхоза, школьница, сейчас на каникулах, а в клуб сегодня пришла с Танькой, её дальней родственницей. Я почувствовал, что приятель мой говорит об этом не только путано, но и неохотно, обидчиво намекая на то, что он пришёл в клуб раньше меня. Ещё бы, ведь Танька здешняя, из нашей деревни, сегодня за нею смело ухаживает знакомый нам парень – и значит, что молоденькая родственница вот-вот окажется одна и даже провожать её куда-то в другую деревню будет не нужно… Так оно и получилось. Начали валяться – и Танька толкалась больше со своим ухажёром. А девушка стояла в одиночестве… Бывает всего несколько таких особенных мгновений, когда к девушке, новой в компании, ещё никто не подошёл и когда ошеломляюще ясно, что уж если сейчас кто-то подойдёт первым – так он первый и есть!.. Я заволновался. Забыл то, что девушка не очень мне нравится, и вспомнил то, что надо быть смелым. Ещё больше заволновался – и подошёл:

– Меня зовут Федя.

– Я знаю.

– Откуда?

– Таня сказала.

– А тебя?

– Катя.

И мы сразу медленно пошли рядом.

Так получилось – вот как же это получается? – что несколько шагов моих к ней и короткие наши слова были вовсе не просьбою разрешить друг друга толкать в снег и одновременно не извинением за такое вольное обращение, как думал я, а были те шаги и слова чем-то совсем другим, были тем условием, при котором мы могли бы делать иное – просто-напросто идти рядом, как мы теперь шли, просто-напросто быть рядом, даже без мыслей о всяких провожаниях, даже стоя молча. И когда через минуту мы – такие серьёзные – вдруг полетели оба в снег, то это уже значило, что мы летим туда не одновременно друг с дружкой, а именно вместе…

Катя, извалянная в снегу, была теперь в нашей компании по праву. Но всё-таки, пока мы ещё не один час бегали по деревне и валялись, всякий раз, когда кто-то толкал в снег меня или Катю, то это уже значило – значило, да и всё тут, – что летит в снег не каждый из нас отдельно, а часть, половина некоего целого. И неожиданное и волнующее ощущение этого не позволяло мне толкать её в снег наравне с другими, с той же бесшабашностью и силой, а ей не давало, что я видел и чувствовал своим плечом, толкать смело, как других, меня.

Так мы почти кубарем катились по деревне и всех заваливали, минуя разве что свои дома. Катя от нас не отставала. Между тем она умудрялась смотреть на меня, смотреть во все глаза, а не тайком, и у меня от этой её открытости было хорошо на душе; я много смеялся, шёл во всех проказах впереди и тоже подолгу – не думая, подолгу ли это, – смотрел не таясь на Катю.

И всё шло своим чередом. Танька с ухажёром куда-то то и дело пропадала: ясно, что прятались – на минутку-то – за первым углом или забором, а потом, глядишь, выбегали из чьего-нибудь двора по тропинке опять к дороге. В конце концов они пропали надолго; пожалуй, в эту ночь я их больше не видел. Нетрудно было мне и запутаться: состояние нахлынуло прямо сказочное – и радость, и усталость, и бодрость, и сонливость… Я уж не раз, как и другие, валяясь в снегу, не спешил вставать: лежал несколько секунд, закрыв глаза, глубоко дыша; когда же вскакивал, то чувство было сладкое – словно бы меня только что разбудили, разбудили для того веселья, которое вокруг и в которое я будто бы лишь сейчас вольюсь.

И вот – дом тетки Насти Калининой… У него мы с Катей оказались вдвоём, одни. Другие, слышно было, смеялись где-то рядом, за изгородью на дороге; то ли шли к нам, то ли проскочили мимо.

Тут и произошёл тот разговор – странный.

Я Кате сказал:

– Давай целоваться!

– А я не умею.

– А я научу.

– Научи.

Она стояла спокойная, точно мы говорили об этом уже долго.

И я смутился…

Смутился не перед нею, а перед самим собой. Я вдруг почувствовал в себе равнодушие и – поэтому – быстро набегающую тоску. Чтобы это смущение от себя же самого скрыть, я быстро и весело опять стал двигаться: схватил какой-то кол берёзовый и припёр им двери крыльца, возле которого мы стояли, – надо, мол, и главного дела не забывать. Катя в этот раз не помогала; она только засмеялась смущённо и поёжилась.

Но, лишь я остановился, она сразу спросила:

– Ну, так будешь?

Пугающая тоска настигла и связала меня… Я, не сдержавшись, застонал и упал в снег. Лежал, глядя в небо. В душе было тихо, словно я лежал давно-давно…

А Катя тотчас присела рядом, смотрела, совсем близко, мне в лицо.

С большим усилием над собой я сделал вид, что играю с нею, что намерен дурачиться:

– Порасти ещё до завтра!

Выпалив это, я вскочил и побежал, опять же делая вид, что спасаюсь от погони, от неё, Кати.

По тропинке с дороги к дому шли уже наши – и я был, к счастью, повален. Снова началась куча-мала.

Когда потом, успокоившись, я спохватился – Кати рядом не было. Мы стояли напротив другого дома. Я спросил, и мне сказали, что она недавно ушла. Я посмотрел в обе стороны на дорогу – нигде не чернело ни фигуры…

А месяца не было – только теперь я на это обратил внимание. Стало грустно. Я почувствовал себя глупым и всех других глупыми. Оказалось, что нас на дороге стоит всего несколько человек. Разошлись по домам и мы.

…На следующий день я проснулся к обеду. Ярко горело солнце в окнах, почти сплошь заиндевевших. И от этого света, словно бы расплавленного во льду на стеклах, даже и тут, дома, было зябко. По улице носился ветер – стучал по карнизу кабелем телеантенны, шуршал снаружи по стенам.

Настроение у меня было плохое. Точнее бы сказать – вообще не было никакого настроения. Болела голова. Ночное гулянье казалось путаным сном.

Пообедали. Мать пошла в магазин. Я бродил по комнатам и от нечего делать поправлял наши самодельные длинные половики, натягивая их ногой… Мать вернулась. И лишь тут я понял: ведь я немного волнуюсь – какие-то сплетни о вчерашней гулянке шуршат в магазине!.. Я терпеливо ждал. Но мать молчала. Мне стало досадно. Прошедшая ночь ещё больше показалась сном.

На улице уже смеркалось. Голова почти прошла. Я лениво подумывал: не пойти ли в клуб?..

Ветер всё шумел. И не сразу мы услыхали, что кто-то стучит в прихожей в окно. Мать пошла узнавать. Я на всякий случай быстро наказал ей, что если будут спрашивать меня, то, мол, скажи, что я сплю.

И тут скука с меня мигом слетела.

Оказалось, стучала Танька, спрашивала обо мне. Мать передала её вопрос слово в слово:

– Почему Федя не приходит?

Вот тебе на! – ахнул я чуть не вслух.

И перво-наперво решил, что в клуб я сегодня, конечно, не пойду.

Что во мне творилось! Весь остаток дня прослонялся я по дому; не мог ни телевизор смотреть, ни читать; и всё мысленно вскрикивал: ну и ну!.. Вот так да!..

«Почему Федя не приходит?» Ишь ведь как! Уж сразу и «почему»! И, главное, «не приходит»! Это куда же мне следует приходить? В клуб, что ли? Последствия завалов обсуждать? Так ведь до начала фильма, когда Танька спрашивала меня, было ещё и палкой не докинуть. И куда же тогда следует мне приходить? К ней, что ли, к Таньке? Но что же сегодня за день такой особенный, что мне надлежит явиться к Таньке домой?..

«А ты что, вчерашнее забыл?» – вдруг услышал я как бы живой Танькин голос.

И чуть я не задохнулся от возмущения. «Вчерашнее»! А что, собственно говоря, было вчера-то? Ну да, была вчера рядом со мной она, та девка. Но ведь сколько же вчера народу было рядом! Да, толкались мы с нею. Но ведь и все толкались. И с нею – тоже. И все смеялись. Все говорили глупости. Я-то чем отличился?.. Ну хоть бы я её провожал. Ну, хоть бы я с нею целовался. И тогда, кстати, из этого тоже ничего бы не следовало. Но тогда бы хоть кому-то могло в голову прийти, что я уж одним этим самым, одним провожанием или поцелуем, что-то обещаю. Но ведь и этого даже не было! Не было!

«А зачем пошёл?» – опять послышался мне явный Танькин голос.

«Пошёл»! – ещё больше возмутился я. Надо же! Да где, когда и с кем я сотворил это самое «пошёл»?

«Зачем пошёл?» – как бы не слыша меня, упрямо повторил голос Таньки.

Ну хорошо! – мысленно ответил я. Пусть будет так. Хоть я никуда и ни с кем и не пошёл. Но если уж одно то, что я первый шагнул знакомиться, сделав дело самое будничное, означает это самое «пошёл», – значит, да, я и впрямь пошёл. Допустим. Но! Но почему после этого всё уже решено?..

Танькин голос на этот мой вопрос промолчал.

Да и почему же это я, вечерком прогулявшись до клуба и повалявшись сдуру ночью в снегу, уж кому-то чего-то должен?

Голос молчал.

И наконец, почему же, и с чего бы, и давно ли так повелось, что не я сам решаю, должен ли я вообще чего-нибудь или не должен?

Голоса больше в тот вечер не было.

Но утро вечера мудренее…

Напомнить надо, что случай я рассказываю святочный. А это значит, что сам рассказ мой обязан описывать не только события, происходившие в известное время года и в дни известного праздника, что явствует из одного названия, но ещё к тому же их, события эти, выстраивать по заданному плану. По плану обязательно такому: во время праздника героя вдруг смущает неожиданная загадка, которая вносит путаницу в его жизнь и, конечно, смятение в душу; эта ситуация, далее, ставит героя на распутье, не обещающее, однако, ничего доброго ни с какой стороны; но, далее, нечаянное открытие им, героем, какого-то обстоятельства – лежащего, впрочем, с самого начала на виду и лишь по недоразумению им не замечаемого! – приводит всю историю к концу неожиданному и счастливому.

К следующему дню и действительно было всё решено – решено во мне, но словно бы помимо меня. Просто и легко, как бы само собою, с какой-то даже игривой весёлостью, подумалось: дело в том, что она, та девушка, когда осталась на дороге на какие-то мгновения одна, знала, что я подойду к ней знакомиться, знала это – и ничего другого знать не хотела.

И я теперь, хотя по-прежнему желал, настырный, знать всё, многое видел по-иному. Знал таким же, как у той девушки, чистым и неумолимым знанием, например, причину той своей неожиданной тоски. Оказывается, счастье бывает не только труднодосягаемо, но иногда и очень доступно. И к этому тоже надо привыкнуть.

…И пришла к нам тётка Настя Калинина.

Бывать она у нас бывала, но редко. Я, понятно, насторожился. Говорили они с матерью в прихожей. Была тётка Настя, как всегда, многословна и хитра. Речь вела только о делах хозяйских. Почему же о том коле берёзовом, которым я припирал её двери, ни слова?..

Посидев недолго и собираясь уходить, тётка Настя в прихожей так встала – нарочно, разумеется, – чтобы ей в проёме приоткрытой двери было видно в передней комнате меня. И будто лишь тут меня заметила. Спросила у матери очень громко:

– А Федя что, не захворал ли?

И с тем она ушла.

Через полчаса я оделся и виновато поплёлся на улицу.

Морозило. Ветра не было. Солнце слепило. Снег был повсюду словно кучи мелкой хрустальной пыли – синей, розовой, фиолетовой. Неба, казалось, нет вовсе – одна сплошная голубая гладь надо мною.

Разгадка и в самом деле была на виду. Как и положено. Загадка, путаница, волнение, распутье, счастливый конец… Но, заметить прошу, – и позволяет немного назидательности данный жанр! – ведь в этой последовательности, от загадки до счастливого конца, суть морали вообще. И, по всему этому, не только отгадка, но и загадка-то была во мне самом.

А девушка та, какая же она тогда счастливая! Она принимала у судьбы не только случай, возможность счастья, но, поскольку случай для неё первый, принимала и перворадостное чувство. И всё это даром, и всё это целиком!..

Рассказ мой святочный. А не пошёл бы я с той девушкой – не было бы такого, святочного. Не пошёл бы я в тот вечер заваливать – не было бы для меня и самого святочного праздника. Значит, всё дело в том, что надо… просто идти. Хорошо, что это я теперь понял. Но неужели неизбежно было затруднение? Неужели сами-то Святки устроены так, что они складываются из поступков людей, которые мучительно решают, быть ли им вообще? Нет, не могут они быть так устроены. И – Боже! – как ясно, что и не должны быть так устроены!..

О страна, где валяли дураков! Отрадно, что теперь то безобидная лишь забава. Но и упование в том же: если уж в стране этой признан и столь почитаем святочный праздник непреходящий, так не есть ли и вся история её тоже каскад векового святочного сюжета!..

Я свернул с дороги на тропинку к дому тётки Насти Калининой. Да, к нему… Ведь Катя с самого начала, с самого знакомства, думала, что я рядом не просто так, а провожаю её, и, когда мы с нею подошли к дому тётки Насти, решила, что я уже её проводил. А я и не знал, что Катя идёт к этому дому вовсе не заваливать, а ночевать. Не знал, что Катя родственница не только Таньке, но и, выходит, тётке Калининой. А вся компания об этом, конечно, знала от Таньки, так как они с Катей пришли в клуб до начала фильма. Потому-то ребята и не зашли во двор к тётке Насте, а прошли мимо, оставив меня один на один с Катей. И только уж ради любопытства, но очень скромного, потом приятели мои вернулись и подкрадывались по тропинке – где я с ними, выбегая, и столкнулся. Когда же я припирал двери крыльца колом, то Катя на это лишь посмеялась: думала, что я беспокоюсь, как бы тётка её, подсторожив и выбежав, не застала нас целующимися. И наконец, сегодня тётка Настя – посланная, как накануне и Танька, конечно, дорогой гостьей! – не поминала ни о каком коле потому, что она вовсе заперта и не была: ведь Катя тот кол сразу оттащила – иначе как бы сама зашла в дом? Зашла, чтобы уснуть в счастливом ожидании обещанного ей на завтра поцелуя…

И вот я стою у крыльца, возле которого помят снег. И долго смотрю вверх, в окно прихожей.

Катя ничуть не смущена. Из кружка заиндевевшего стекла она смотрит на меня вниз не отрываясь – как и тогда. Вот губы Катины зашевелились: её тётка, наверно, о чём-то спросила, и она отвечала. Но глаза её говорили со мною.

Житель города древнего на Волге, с радостью, с волнением, будучи воистину оглашённым, извещаю всех людей добрых: «Здесь русский дух, здесь Русью пахнет!» – о чём имею доподлинное свидетельство.

Доказательством располагаю самым настоящим, уж лучше не придумать, конкретным, вещественным, если на то пошло, – многие видели своими глазами, а могли бы даже и руками потрогать… подойти к тому памятнику и потрогать. Об этом, собственно, и речь – что факт есть факт.

А то привыкли мы всё судить о древности родного города с туристическим, так сказать, акцентом: вот, мол, набережная с видом на речной простор, вот камень, обозначающий место зарождения города, тут один собор, там другой, вот улица, вот переулок…

Но ведь это не сам дух. Хотя, конечно, тут всё следы, и глубокие следы, русского духа, и тут на каждом шагу надо ждать его, духа, проявление: вдохновляет же и вид этой башни, и этот звон часов в монастыре.

Сам дух – он и есть дух, он живой, он в мысли или в поступке. И вот как на этот раз он сказался – в таком неожиданном месте и таким неожиданным образом!

Да, дело связано с памятником – и, на первый взгляд, дело попросту лихое. Не показалось, небось, неожиданным мне то, что Русью-то пахну́ло глухой октябрьской ночью!..

И поневоле, хотя это и смешно, вспоминаешь: что же ты-то сам делал тем холодным ночным временем? – да спал, конечно!.. Но нет, не жалею, что поступок тот совершён не мною. Ведь мысль поступку сродни: я разгадал его – и к нему, значит, причастен.

Есть в городских осенних буднях такое время тёмное, верней бы сказать – чёрное: уже и автобусы-троллейбусы не ходят, редкий мужчина какой-то решительно прошагает, такси проползёт медленно, словно что-то потеряло и теперь ищет; невидимый моросит дождь, и невидимый хлёсткий холодный ветер наполняет пространство – и вдруг погаснут почему-то ещё и тусклые фонари: мрак и мрак…

Люди – люди спят: отреклись на время от вяжущего быта, от всевозможных идей – и видят сны, летящие к ним с обоих концов времени – и из прошлого, и из будущего, – и смотрят эти сны, и верят им, и живут ими… По всему городу свет теперь только в их душах.

В тёмную темноту кануло всё, как в небытие, – ну и тот самый памятник. А днём вот что видно. Он – чугунный, на постаменте мраморном. Человек сидит: в костюме, с непокрытой лысой головой, на коленях – книга, и над нею он склонился и думает. Мрамор – красный, чугун – чёрный.

В то утро, надо полагать, зазвенели, как обычно, будильники: люди проснулись, встали, включили электричество и радио, стали слушать и сами между собой говорить, стали умываться, завтракать; люди отодвинули занавески и посмотрели в окна, оделись и вышли на ещё тёмную, полуосвещённую фонарями улицу.

Иные поглядели на тот памятник в окно или пошли мимо него по улице – и увидели нечто необычное…

В самом деле, в самом деле! Нельзя, чтоб человек только и делал, что сидел и думал. Ничему более себя не уделял. Он тогда, без сомнения, додумается до того, до чего все другие люди, уделяющие время и на второстепенные, кроме думанья, занятия, додуматься не могут. Но ведь думы, рождённые таким путём – хоть назови: путём жертвы, хоть назови: путём подвига, – эти думы имеют качество иного, что ли, порядка, иного измерения и всем остальным-то людям в их жизни попросту не нужны.

Так вот: ранним октябрьским утром, ещё в сумерках, видели люди, что на чугунные плечи накинута обыкновенная поношенная фуфайка!

Чугунный. И в прямом смысле, и в переносном. Недостаёт обыкновенности. И она восполнена.

И повеяло над городом русским духом. Не помешали завывшие автобусы, застучавшие трамваи.

Да что там! Существу с душой – человеку – стоит лишь вспомнить, что душа-богатство у него есть, – и тут же он встрепенётся и скажет: что ты, цивилизация, на меня наседаешь и чем ты кичишься? Давно ли паровой котёл обещал чуть ли не конец мира, а теперь он поминается с ироническим уважением. Не то ли же будет в скором завтра и с твоими ракетами? И после этого мне, который с душою, молиться на тебя? Уж лучше я вверю себя пространству бесконечному, времени глубокому – и тогда-то истинно вечное в мире найду!..

…А дело тут, однако, не лихое. Ведь не грязью же вымараны чугун и гранит, не слова же непотребные на них начертаны. Нет – фуфайка на чугунных плечах. Забота и жалость. Но, правда, не простая забота-жалость: чугунным ли плечам дрожать октябрьской ночью! Тут намёк на жалость. И в нём, в намёке, вся суть. Уважаем, дескать, тебя и боимся – иначе б средь бела дня полезли к тебе с фуфайкой; ценим тебя и почитаем – иначе б нарядили в какой-нибудь сарафан; желаем тебе и чугунному только хорошего – помним же вот, ухаживаем… Но только что ты всё сидишь себе да сидишь, склонившись-то, уж чего хоть так долго и думать? Не ровён час…

В городе на Волге много ли храмов и старинных домов, мало ли – а вот бы люди, просыпаясь по утру, не просыпались совсем от своих снов и весь бы день, среди быта и идей, носили память о том, что светит им даже ночью, о своей душе – о её бездонной пытливости, о её беспрерывной готовности.

Ничего нет дороже.

И стой теперь посреди кухни – чуть не босой, в носках одних, в рубашке выпущенной, с взлохмаченными остатками седых волос, – постукивай узловатыми кулаками в голую грудь, таращи, сколько сможешь, заплывшие глаза и, рыча, вытаскивай со дна больной души мучительно-искренние слова – и чтоб виноватее себе самому казаться, и чтоб поискать в себе же самом надежду на прощение.

Запил Тимофей Иванович – такое дело, – когда Галина Ивановна уехала.

А Саша, племянник, будет слушать по-настоящему серьёзно – не смотри, что длинноволосый да в джинсах. Уставился он на дядьку, едва сел на кухне за стол, и как-то пугающе решительно, набравшись, видно, смелости, вопросил: «Дядя Тима, ты скажи мне правду!» – это он о войне. Но что ему, если на то пошло, до той войны? Ему какие-то свои концы с концами надо свести. Знать, она, правда, уж понадобилась ему там, в его городах, институтах.

Парень он – ничего; родне об этом лучше других известно. Пришёл Саша утром, узнав, наверно, от родителей, что дядька в загуле: давай, дескать, вылёживайся. Принёс с собой чекушку, поставил в спальне на подоконник, стопку тоже. Не снимая куртки, скинув только мохнатую шапку, взялся пожарить картошки – свой, приученный; между делом всё заглядывал в спальню. Как только под дядей Тимой, лежащим в одежде и укутанным одеялами, железная кровать старая затрясётся, зазвенит – сейчас он ему стопку; и кровать сразу успокоится. Так проканителились полдня, до потёмок, уж свет пришлось включить. И тут дядька племянника напугал: смотрит из-под одеяла вроде бы на него и в то же время не на него, а куда-то, глаза сведя к носу, в пространство между ними, и шепчет: «Вот он…» Саша побледнел: «Кто?..» – «Да комар… Откуда и взялся?.. Ничего на свете не боюсь, только комаров да Галинку!» Саша сглотнул и дух перевёл. И после этого дядьке легко удалось спровадить его, покуда не поздно, до магазина. А перебрались на кухню, и племянник на свои врачевания рукой махнул. Зато, когда по стопке выпили (Тимофей Иванович – стоя), захотел он, живущий своей молодой непонятной жизнью, разговора о правде – на то, конечно, его вольная воля.

Хорошо в компании перед таким внимательным слушателем грудь костяшками чесать, спички, прикуривая, ломать и хрипеть, хрипеть своё… Ну как же! Галина перед отъездом весь дом вымыла, дров даже к печке наносила на следующую затопку, курам ведро корму навела, наготовила в кастрюлях, в чугунах всего, пирогов, главное, напекла, ну и, понятно, наказала – чтоб ни грамма…

О чём, однако, племянник-то спрашивает: за что попал в штрафники… А сам сидит нога на ногу. Пришлось его сперва вразумить налить ещё по стопке. Выпил опять стоя. Потом, чуть согревшись, хмурясь, начал припоминать через пень-колоду, больше из уважения, в благодарность за похмелку, и прыгающими губами выкрикивать косноязычно: как в начале войны был лётчиком, как узнал из письма от матери, что она больна, что лежит там, на родине, в районной больнице, как поднял свой боевой самолёт и улетел туда – на крыльях-то было рукой подать, приземлился на знакомом аэродроме, сходил в больницу и повидался с матерью, последний раз, и как там же был, вздумавший пофорсить в лётной форме по улице городка, задержан патрулём, как попал в пехоту, в разведку, на фронт к Рокоссовскому…

Тут племянник уж без подсказки догадался, плеснул; сам же пить не стал, закурил опять свою противную сигарету с фильтром, – воняет, как горелой ватой. И вновь за своё: что, мол, и как дальше?.. Тимофей Иванович за это время ожил, огляделся, закрякал, вспоминая, где тапки умудрился потерять, – и вот забегал, горячась, по кухне… Взбалмошно рассказал первое, что вспомнилось. Послали, дескать, их на другую сторону одной реки, на берег, который «не наш»; что же, переправились на плотах, двинулись по приказу вглубь, шли-шли по лесу – никого; только навстречу им самолёты над самыми головами пролетели и сзади поднялся шум; разведали, вернулись на свой-то берег – всё разбомблено: «ноги людей и кишки лошадей…» Племянник помолчал – проняло, видно. Спросил, глядя с гордостью, про Рокоссовского, мол, видел ли его.

– Да проезжало раз в открытой машине какое-то начальство. Пёс его знает, может, там был и Рокоссовский…

Саша с почтением командует, закусывать велит. Но ничего не лезет в глотку. А пироги и вовсе пропали, засохли – и с капустой, и с рисом… Галина укатила на целую неделю. В гости к сыну. Там внуку третий год будет, день рождения. Давно они не бывали, с лета. Вот бабка и не вытерпела. Ехать ей далеко, в другую даже область: на автобусах с тремя пересадками – в прошлом году испытано. Кода уезжала, уже одетая, с сумкой в руке, от дверей пристально глянула него – будто знала, что сорвётся. И он, когда в глаза ей ответно смотрел, тоже словно бы знал… В тот же вечер прямым ходом направился к соседке червонец занимать. А со следующего дня, само собой, компании пошли: то один зайдёт, то другой, и все своё тащат – лишь бы в тепло. Неделя мигом пролетела. Не помнит, как и курам выносил, – ведро-то пустое. На улицу ни разу носа не показал, видел только в окно рассеянно, что снег валом валит. И вот завтра Галина возвращается! Господи, хоть бы утром сил набраться и воды натаскать, побриться…

Тимофей Иванович тянется через стол к племяннику, трясёт седыми клоками, хрипит:

– Мне Рокоссовский лично руку жал! Вот эту самую руку!

Саша смеётся, тоже повеселел, ногой всё качает и даже стал напевать: «Налей, дружо-ок, по чарочке, по нашей фронто-вой!..» Но, пожалуй, надо сесть на стул, а то расшибёшься об печку. А на столе-то какой бардак! Ну, Галина приедет – засучит рукава; в первый раз, что ли… Боже ты мой, какая она была из себя молодая! Кажется, всю жизнь, с пелёнок, на неё глядел; не помнит себя, чтобы она не была на глазах. Из одной деревни и в одном классе учились. И ничего особенного между ними до поры не было. Вдруг в одно лето взял он моду солнечными вечерами осколком зеркала зайчиков пускать в окна её дома. И хозяйка-мать не ругалась. После семилетки подался он в райцентр – в аэроклуб, конечно! Она же осталась десятилетку, учреждённую в новинку, оканчивать. И – война. Переписывались по-дружески и редко – по году не было от него вестей. Однако вернулся. Вернулся – а двое братьев старших погибли, а мать так в больнице и умерла, неизвестно где похоронена, а отец умер ещё до войны, а дома своего, по бедности, вовсе не было: мать работала техничкой в школе, так и комната выделялась ей там. Вот и пошёл он, с чемоданчиком, к тому дому, в окно которого пускал когда-то зайчиков. Постучал. Открыла мать Галины. Самой её не было. Она как в войну окончила курсы немецкого языка, так до сих пор, оказалось, работала учительницей в местной школе. Он и говорит хозяйке: «Пустите меня хоть переночевать…» С этого всё и закрутилось. Расписываться ходили в город за тридцать километров, пешком; на свадьбе хотелось выглядеть понарядней – по деревне бегал, галстук у кого-нибудь искал… Дом срубил новый; дочка родилась, потом – сын…

Тимофей Иванович дрожащими руками пытается прикурить давно выкуренную папиросу, швыряет её в сердцах на пол, тыльными сторонами ладоней размазывает по щекам слёзы и шепчет сорванным осевшим голосом:

– Да меня Рокоссовский в уста целовал!..

Потом – чувствует – уже лежит на постели, опять под одеялами. На кухне горит свет; Саша разве там? Он, что ли, нёс его до кровати? Да – соображает – ведь он говорил, что будет караулить до утра; потом уйдёт, надо ему ехать; а ты, сказал, как проснёшься, чайник ставь – и выгульвайся…

Но из «штопора» Тимофей Иванович к приезду Галины Ивановны так и не выйдет. Она, ещё подходя к дому, почует неладное; дорожка не разгребена, и до крыльца по снегу ведут глубокие и утоптанные ямы-следы: те, кто ходил туда-сюда, прилежно в них ступали. Дом окажется незапертым. Её, открывшую дверь из коридора в прихожую, обдаст духом нежилым: холодом прокуренных нетопленых комнат. Кинется она, роняя сумку, в переднюю и увидит в полумраке, так как окна занавешены, мужа, скорнувшегося под шубой на диване, мучительно спящего. Обречённо возвратится она в прихожую, снимет пальто. И на кухне обнаружит спящего за столом человека в фуфайке, шофёра одного, известного пьянчужку, а под столом, у ног его, – рыжую собаку, которая, положив морду на непочатый пирог, с удивлением поведёт на неё тёмными пуговками бровей.

Опять всё по-прежнему: в деревню пришёл человек… ну и так далее. Опять, значит, кто-то куда-то явился – и это стало целым событием, то есть фактом, выходящим из будничного ряда людского бытования. Долгим или кратким было пребывание того явившегося, громкое иль тихое получилось событие, а люди, оглянувшись потом, всегда вспомнят, среди однообразной своей каждодневности, и выделят, не замечая этого выбора, именно тот день или ту ночь, когда в их жизнь постучался он – кого ждали или не ждали. Но справедлив этот выбор: чего, в самом деле, рассказывать односельчанину о вчерашнем дожде? – мочил он его точно так же; другое дело – поведать о недавнем госте. И об этом – как кто-то куда-то явился, – больше всего и беседуют люди друг с другом: бабушка с внучкой, соседка с соседкой, проповедник с паствой, попутчик с попутчиком; рассказывают о тех явлениях и простыми речами, и сказкой, притчей, песней. И даже те люди, которым любо говорить словом писаным, даже и они, затворившись в тишине и одиночестве своём, казалось бы, для другого – чтобы без смущения изливать свою душу, – и они тоже обнаруживают, однако, в душах-то своих искренних (как и все, того не замечая) всё ту же извечную исключительную ситуацию: как некая жизнь текла неким своим чередом и как вдруг появился некто, – что и даёт тем пишущим людям закваску и оправдание для всего дальнейшего повествования. И вот на страницах книг несутся вскачь тройки, мча деловых или беспечных седоков; вот бредут с посохами ходатаи, нищие и паломники; вот тоскуют в поездах возвращающиеся солдаты; вот идут, едут, плывут, летят многие и многие обитатели книг – ибо всем им, уподобленным людям живым, предстоит, где-то на ближайшей странице, куда-то явиться – и тем самым, как и в жизни, породить событие, историю важную или пустяковую…

В той же деревне, в Ба́бине, пришедший, молодой мужчина, пробыл во дворе у дома Серовых всего-навсего полчаса.

Потом он ушёл, чтобы никогда больше здесь не появляться.

Событие это пришлось на дни поры осенней, страдной – и для Серовых, конечно, тоже. Только убрали они картошку, отмаялись, всё дожди мешали, – а тут грибы пошли. Через плечо на ремне иль верёвке из лесу притащат – и снова нет передышки: разбирают, варят, солят; на улице теплынь, а они печь топят, ведь надо и сушить, набивать мешочки матерчатые на зиму.

Встречен он был старухой, сидевшей на лавочке против крыльца.

– Здравствуйте, Марфа Клементьевна, – внятно и почтительно сказал он.

– Здравствуй, Сёма, здравствуй! – охотно ответила та, довольная, что теперь ей во дворе не скучать.

И они – сразу многое вспомнив – улыбнулись друг другу.

– А Сергей Васильевич?.. – недоумённо спросил гость, словно тот, о ком он говорил, только что был тут же.

– А его нету, – машинально ответила Марфа. – Они по грибы ушли.

Возникла мимолётная заминка, которую, если она в начале разговора, всегда остро чувствуют собеседники, знакомые давно. Оба подумали не о том, что их в эту минуту сближает, а о чём-то своём: он сообразил, что Сергей Васильевич ушёл в лес с женой, она поняла, что, будь Сергей сейчас дома, гость, судя по его нетерпению, сразу бы прошёл мимо лавочки к нему, – и оба знали, о чём подумал каждый.

Марфа любила этого детдомовца, Сёму Семёнова, больше других, любила за смелость и твёрдость – какова была и сама. А знавала она многих: приходили они сюда, к крыльцу, к этой самой лавочке, спрашивали, вот как и сегодня, Сергея Васильевича, директора детского дома своего, её зятя; приходили сначала робкими детьми и подростками по каким-то вздорным, на её взгляд, «организационным» делам, потом – скромными молодыми людьми, приезжавшими не то чтобы в гости, а на час-другой показаться. Любила Марфа их за искренность – и потешную, и даже иногда пугающую. А в этом всех перещеголял как раз он, Сёма Семёнов.

Той заминке Марфа значения не придала, потому как была возбуждена соседством с нечастым гостем, очень всегда разговорчивым. Нетерпеливо похлопала по лавочке возле себя:

– Садися, садися вот! – И всё бодро улыбалась, напоминая этому Сёме о его общительном характере.

Но тот улыбкой не ответил. И сел не сразу.

Заминка теперь была явная, сделать вид, что её не замечаешь, было нельзя. Но Марфа надеялась, что серьёзность гостя наигранная, как бывало раньше, и во все глаза смотрела на него.

Сёма в детдоме был первый. Имел, как говорил зять, у ребят «авторитет». Был он, белокурый и кудрявый, признанным красавцем. Лицо правильное, взгляд прямой, нос короткий, нижняя губа выпячена. Но в жизни детдомовской, муравейной, на одной красоте парню не продержаться. И Сёма, чтобы соответствовать той роли, которую ему доверила среда, занимался спортом, тренировался, добавлял к внешности своей привлекательной ещё и мужественность – старался держаться солиднее: делал свой голос грубоватым, басовитым, для чего подтягивал подбородок к шее, а из-за этого становилась солиднее и вся его осанка. Тот басок и осанка остались с ним навсегда. Первенствовал он даже в том, в чём ему, казалось бы, и не обязательно: много читал; ходили легенды, будто им прочитана вся детдомовская библиотека. Улыбка у него была белозубая и приветливая, но – странная: неожиданная, часто неуместная, загадочная; то ли он время от времени не выдерживал серьёзности и выдавал свой беспечный характер, то ли попросту тренировался и улыбаться… Разговорчив он был всегда. Но ему, детдомовцу, не о чем было особенно откровенничать: все они там как на ладони. Вот была у них девушка Тоня, тоже признанная самой красивой, и все знали, что Сёма с нею дружит – как ему, впрочем, и полагалось.

А поражать искренностью неслыханной стали бывшие детдомовцы, когда потом наезжали кто откуда. Оказалось, что обычная жизнь, та, которая за воротами детского дома, поначалу воспринимается ими как некая несуразная затея, позволенная, в отличие от детдома, всем и всегда, затея беспорядочная, которая и расковывает, и веселит, и дурачит, которой можно и даже нужно, чтоб выжить, предаться, но которую всё-таки не следует и не стоит принимать всерьёз. Наезжая вскоре после выпуска, детдомовцы вели разговоры больше, конечно, о том новом, с чем с толкнулись впервые: о заботах любовных и семейных. «Прямо кино!» – говорила потом Марфа соседке. Сёма Семёнов – а за ним так и осталось это простецкое имя – в хлопотах новых был, судя по его рассказам, самим собой. Когда после восьмого класса их группу «раскидали» по разным училищам, он, тоже где-то учась, приезжал показаться-похвастаться чаще других и рассказывал не столько о будущей профессии, сколько о своих похождениях. Пришёл, дескать, он к одной девице, – памятно откровенничал он, – то да сё. А тут, мол, звонок, и на пороге ещё парень. Девица перепугалась, убежала в комнату. Но драки не завязалось. Оба они засели на кухне – и тары-бары, про «грядущее светлое будущее», про «покорение природы и космоса». Девица выбежала к ним, руки в бока: «Вы, собственно говоря, зачем сюда явились?» И выгнала обоих. Смешно было слушать такое, но и жутковато почему-то. Дотошность и жажда вникать во всё и вся следовала за ним по жизни, теперь вольной, и дальше. Когда, например, был он в студентах, рассказывал, что как, мол, с женщиной переспишь, то чувство такое бывает, будто сладкие ягоды ел: «И сытый, и пальцы неприятно клейкие». Окончив институт, приезжал женатым; имел, говорил о себе, всегда то тут, то там одно лишь «койко-место», а теперь, мол, живу в квартире, где жена, тёща. В жизни семейной всё было у него вроде бы хорошо; родилась дочка. Случались скандалы редко, и, по всему, он сам на них напрашивался. Увлёкся, видишь ли, живописью, о которой, как признался, он ещё в детдоме мечтал, – чтобы быть «всесторонне развитым». А запах красок выводил жену из себя. Рассказывает он, слушаешь его – и непонятно, как же он сам-то ко всему относится; твердит только, словно в бреду: «Я бы на балконе писал, да краски мёрзнут».

На эту рассудительность, мелькавшую иногда в поведении и рассказах детдомовцев, Марфа серьёзного внимания не обращала, называла её «причудами». Их ли дело судить о жизни обыкновенной, настоящей, о людях, живущих своим умом, имеющих родителей, родственников, крышу свою! И когда детдомовец начинал высказываться «вообще», она сразу переводила разговор на что-нибудь весёлое – из жизни, конечно, тех же детдомовцев. Заговорит, бывало, Сёма о каких-то «мероприятиях», затеянных в детском доме, а она ему: «Расскажи-ка лучше, как ты по крыше бродил!» О случае том она узнала тогда от внука, который учился с Сёмой в одном классе: детдомовцы ходили в местную сельскую школу. Тогда он целых полчаса держал всю школу в страхе и восторге. Однажды в мае, перед самыми каникулами, во время перемены вылез он в окно из класса на втором этаже и ступил на козырёк, что идёт по стене под окнами этого второго этажа; козырёк там из кровельного железа, покатый, шириной в две ладони. И Сёма подался, приставными шажками, в сторону от крайнего окна, прижимаясь всем телом к стене, разведя руки. Все ученики высыпали на улицу, смотрят вверх. А тот уж дошёл до угла, переступил на другую стену, зашаркал дальше. И тут звонок. Все разбежались по классам, сидят как на иголках. Учителя, пришедшие из учительской с первого этажа, не поймут, в чём дело. С ума сходит, не дышит и класс Сёмы… Вдруг стучат в окно с улицы. Учительнице плохо стало: ведь второй этаж! А Сёма отворяет окно, встаёт на подоконник: «Разрешите войти».

И сейчас Марфа тоже подбивала Сёму на разговор беспечный, сказала игриво:

– Какой он нынче стро-огий!..

Сёма сидел, как всегда, прямо, горделиво, но глаза его были опущены.

– Паша в больницу попал, – скупо сказал он.

Марфа помолчала. Всё было понятно обоим. Но, по ходу разговора, Сёма теперь уж обязан был рассказывать подробности. А он всё равно не оживился. И Марфа только тут оценила ту скованность в нём, которую заметила с самого начала. О весёлом разговоре больше и думать было нечего. Настроение у неё испортилось. Она спросила деловито:

– Из-за вина?

Но Сёма и не шевельнулся, подчеркнув этим фальшивость – при знании ею всех дел – вопроса её.

Марфа обиделась.

Молчание было долгим. Взаимную отчуждённость почувствовали оба. Марфа даже немного растерялась: как же она теперь тут высидит с ним – ведь он, наверно, будет ждать грибников… Сказала, чтобы не молчать:

– Они недавно ушли, так что…

Сёма поднял глаза, думая о своём, но ничего опять не сказал.

– Второй раз сегодня, – продолжала Марфа, искоса глядя на него. – С утра ходили. Вернулись. Говорят, грибов много. Надо бы, мол, ещё раз сходить. Ну и пошли. Даже не передохнули… Да и какой отдых! Придут и сразу садятся вон на крыльце да грибы перебирают.

Сёма посмотрел на крыльцо, словно ждал, что из него сейчас выйдут.

Марфа на обиду свою махнула рукой: вспомнила, с кем говорит… Какие-то они, ей-богу, особенные, эти детдомовцы: сборные, что ли, точно картинки из детских кубиков; как бы придуманные, сочинённые, словно частушки. Вот, например, вежливые они, да, но чувствуется, что не потому они вежливые, что сами по себе таковы, а потому, что так приучены воспитателями. И тут, выходит, всё та же «причуда». И вдруг она впервые подумала с радостью о том, что зять уже не работает там и не учит больше тем «причудам» детдомовцев. Ладно хоть, что зарплата была у него хорошая и теперь пенсия большая, – из-за них только и стоило теми «причудами» заниматься. Правда, к работе его она относилась с уважением не только из-за денег, но и потому ещё, что должность та делала его в деревне человеком весомым. Понимала она и то, что он иначе оценивает свой труд: детдомовцев даже за глаза называет «воспитанниками». И открыто об этом никогда не говорила. Только иногда, редко, когда, например, начинался какой-то там «съезд» и по радио с утра до вечера говорили очень длинно, Марфа бормотала себе под нос: «Ну вот, теперь и будут токовать…»

Но зато как повадно было раньше у крыльца! Из соседней деревни, где был детский дом, приходили Сёма, Паша, паренёк худенький, и девушки с ними, Тоня и Аля. Держались они ровно друг с другом, и только со слов зятя известно было, что Сёма дружит с Тоней, а Паша – с Алей (эти на том сошлись, что Аля заикалась, и Паша, серьёзный и молчаливый, подавал всем пример, как надо равнодушно относиться к недостаткам других). Они четверо потому запомнились лучше остальных, что потом, когда их «выпустили», не растеряли друг друга по разным городам, а списывались и съезжались летом, в особенный для детдома день, в день «открытия лагеря». У этой-то лавочки желали они, приходя, Марфе Клементьевне здоровья и вели свои откровенные речи. Пожив вне детдома, на воле, потёршись среди людей, окончив какие-то училища, потом ещё какие-то вузы, отслужив в армии, обзаведясь семьями, все они, детдомовцы, изменились – и не изменились. Паша стал худее, курил безбожно, волосы над ушами по привычке постригал, а чёрный чуб, поминутно падавший на глаза, зачёсывал назад худущей пятернёй. После института он работал учителем – пошёл по пути уважаемого директора, имел семью, двоих детей, но – рассказывал зять – пил запойно, и об этом они не раз толковали с глазу на глаз, для чего уходили от лавочки за двор. Девушки, повзрослев, сделались красивыми женщинами; одевались, правда, скромно, как и привыкли; обе вскоре вышли замуж. С того времени вместе, вчетвером, больше не приезжали, а когда кто наведывался – то без жены, без мужа. И с тех-то пор всё чаще прорывалась в них та самая «причудливость» – именно тогда рассказывал Сёма, как он воюет с женой из-за красок. Марфа не раз, шутя и не шутя, просила их привезти свои «половины», но они отвечали на это неожиданным молчанием. Поначалу Марфа думала, что тем молчанием намекают они на то, что их «половины» отношения к детдому не имеют и, будь они тут, не было бы непринуждённых разговоров – ведь все беседы состояли теперь из одних восторженных воспоминаний. Но и потому ещё – как догадывалась Марфа – они обидчиво замолкают, когда спрашиваешь их о жизни семейной, что думают, будто она смеётся над ними: ведь ей, пожилому опытному человеку, и так должно быть ясно, как могла сложиться и как складывается их жизнь.

Теперь Марфа говорила, не скрывая скуки:

– Подождали они вас немного и ушли, – намеренно, как слышалось в её голосе, перескочила она на «вы».

Сёма прямо вздрогнул.

– Как подождали? – он повернулся наконец к неё лицом. – Сергей Васильевич знал, что я приехал?

– Заранее он не знал, – тихо и медленно ответила Марфа, давая понять, что говорит из одолжения. – Не знал он заранее. А прохожий сказал, мужик один, который вас, видно, знает. Они как раз из лесу пришли. Сели на крыльце грибы перебирать. А по дороге идёт тот мужик и кричит. Я на улице-то была. Кричит, мол, к вам детдомовец приехал. Я тут сидела-то. Они сразу на вас и подумали… Ты ведь на автобусе приехал? – настырно спросила Марфа, опять переходя на «ты», чувствуя, что разговор всё-таки состоится.

– На автобусе, – подтвердил Сёма сосредоточенно. – На остановке машину увидел. Нашу, детдомовскую. По номеру узнал. Подошёл, поинтересовался. Водитель новый теперь. Я представился, поговорил с ним…

– Ну вот! – подхватила Марфа. – Пока ты там болтал, они и ушли. Подумали, что мужик опознался. Раз никто не идёт, так… Сергей-то, правда, говорил, мол, давай ещё подождём. А та ему: пошли да пошли. Если, дескать, вздумали идти второй раз, так надо торопиться… А то сидели они на крыльце, грибы перебирали. Так и оставили. Взяли другие корзинки и пошли. Всё равно потом перебирать – так уж всё за раз.

Глаза у Сёмы насмешливо забегали.

– Перебирали на крыльце, – проговорил он рассудительно. – А как узнали, что я приехал, так всё бросили и в лес убежали…

И он широко улыбнулся – той своей неожиданной и красивой улыбкой.

– Да нет, – занервничала Марфа. – Думали, говорю, что мужик опознался. Ты ведь редко бываешь. Ну, они и не стали ждать. И ушли…

Сёма, прерывая Марфу, непоседливо встал, собираясь, похоже было, уходить. Вдруг замер как-то скованно, словно пронзённый болью в пояснице. И медленно сел.

– А я вот зачем пришёл! – громко и церемонно сказал он, будто появился только что.

Громкий голос его так удивил Марфу, что она оглянулась по сторонам – нет ли рядом ещё кого-нибудь.

– Я специально для этого сюда и приехал. Чтобы кое-что сказать. В глаза Сергею Васильевичу. – Говорил он громко, подаваясь всем телом вперёд и бегающим взглядом осматривая крыльцо.

Марфа, следя за ним, тоже посмотрела на своё крыльцо.

– Я вчера был у Паши в больнице, – не снижая голоса, говорил Сёма. – И дал слово съездить сюда. Если бы Сергей Васильевич был здесь, я бы сказал ему. Сказал бы про Пашу. Сказал бы ещё, что Тоня с мужем развелась. Что Аля тоже давно с мужем не живёт, хотя и не разведены. И вообще. Я бы спросил Сергея Васильевича. В первый и в последний раз. Если бы он был, конечно, здесь!.. Спрашиваю вас. Спрашиваю от имени всех воспитанников. Ответьте: зачем вы нас так воспитали? Ведь мы вышли в жизнь – а она совсем другая. И нам теперь трудно.

Сёма опять встал и сразу сел.

А Марфу громкий голос его больше не смущал. Она была спокойна и грустно смотрела на него.

– Влете-ело директору… – проговорила вкрадчиво. И прибавила громко, подражая Сёме: – А не будешь разной ерунде деток учить!

– Вот именно! – не замечая иронии, выпалил Сёма.

Марфа долго смотрела на него. Потом спросила:

– Ну, все твои слова?

– Все! – Сёма встал.

Марфа ещё помолчала, потом продолжила:

– А вы вот сядьте-ка. А я вам про Сергея Васильевича расскажу.

Сёма испуганно посмотрел на крыльцо, сел.

Марфа стала строгой, заговорила:

– Я его ведь мальчишкой помню. Вот этаким. Как сейчас вижу. Сама была ещё девка. Идёт Серёжка вдоль деревни. По дороге по пыльной. Карапуз босой, в одной рубашонке. И тянет он за собой вожжи. Держит за кольцо. А вожжи-то дли-инные. Другой конец сзади далеко-о. И колечко на том конце пыль взбивает. Вроде как дымочек бежит по дороге сам по себе. Подходит Серёжка к дому. К этому самому. Как сейчас вижу. Подымается на крыльцо. Вот на это. Только теперь оно новое. Но такое же. Подымается, а вожжи не выпускает, жалко ему их. Идёт он в коридор, в прихожую. А вожжи дли-инные. Всё за ним ползут и ползут. В доме как раз обедали. Вокруг стола народ. Серёжка без разговоров на лавку залезает и по-за спинами у всех топает вперёд, к деду Михаилу. А вожжи-то всё ползут за ним. И колечко на другом конце уж на крыльцо забегает и по ступенькам – бряк, бряк, бряк!..

Марфа замолчала вызывающе.

Сёма несколько мгновений сидел прямо, истуканом. Потом согнулся по-стариковски, склонился к земле.

– Надо мне уходить, – проговорил он, играя желваками. И видно было, что он понимает: отговаривать его не будут.

Марфа наклонилась к нему, спросила просто:

– А на крыльцо-то хочется заглянуть?..

– Да, хочется! – непринуждённо ответил Сёма с той интонацией, с какой обычно признавался в своих чувствах.

– Так и загляни, – пожала плечами Марфа.

Сёма встал:

– Что же. Семь бед – один ответ.

Он широко и быстро улыбнулся.

Перешёл двор до крыльца, остановился перед дверью, взялся за ручку, вздохнул. И рывком распахнул дверь.

Марфа спросила жёстко:

– Ну, есть кто?

Перед Сёмой на крыльце была скамейка и табуретка, две корзины с грибами, эмалированный таз с грудкой грибов, кастрюли, вёдра; пол был усыпан листьями, кисточками еловыми, мелкими сучками; пахло лесом, осень…

Сёма – он стоял, всё держась за дверную ручку, опустив голову, закрыв глаза, – отозвался на вопрос Марфы:

– Есть. Колечко…

Марфа на лавочке засмеялась, спросила шёпотом:

– Что, брякает?..

– Брякает!

Долог, как ожидание, и скор, как окрик, был вчерашний день.

Напоследок мелькнули знакомо, за окном автобуса, сначала школа, потом, в другой деревне, кладбище – и в черёдности этой привычной сквозила сейчас для Ромы роковая значительность.

Но легко теперь было ему, словно ребёнку; будто вернулся он из какой-то чужой страны, где пробыл, заколдованный, несколько лет…

Заговорён же он был когда-то, ещё школьником, одной-единственной фразой, услышанной им невзначай в разговоре между учителями: «Рома всю восьмилетку Гену тащил». Он тогда прямо остолбенел: да ведь и в самом деле!.. Бегали двое мальчишек-сверстников от деревни к деревне, оба босые, оба в штанишках на помочах, оба лысые; ходили потом в один класс, сидели рядом, после уроков скрипели на пару перьями в своих тетрадях, часто дома у одного из них, – и оказалось, что это совсем не так. Оказалось, что не два мальчугана, неразлучные с детства, сидят-толкаются за партой или галдят у стола в прихожей – а кто-то кого-то «тащит». Ну а разве иначе? Едва пошли они в школу, сразу и открылось, что один – «способный», другой – «отстающий». Если Гену на второй год и не оставляли, так только потому, что родители слёзно просили не отрывать его от дружка, от Ромы, что братья старшие, бывшие здешние выпускники, стали в городе людьми «настоящими», приезжали сюда, одетые «прилично». От класса к классу между тем становилось яснее, что Гена не простой «отстающий», а, по всему, ни с чем пирожок. Каждое сочинение Гены, каждый ответ на любом уроке стали целыми событиями для всей школы, а для его класса – желанными. Вызывали Гену на уроке истории к доске, велели рассказать, например, про опричников. Он молчит. Учитель помогает: «Ну, расскажи хоть, как они выглядели. В чём они были?» – «В шубах…» – «На чём они были?» – «На меху…» Учитель доверительно оглядывал класс, полный грома, и лишь после этого ставил законную двойку. У Ромы были, конечно, и другие приятели; играли они по оврагам в мушкетёров, катали уже на велосипедах девчонок. Гена же всё свободное время проводил дома в работе, если ему не удавалось скрыться от отца за баней для любимого занятия – стремительного вращения в пальцах авторучки, которую, всегда накачанную, он повсюду носил с собой. Отец был с ним хмур, ещё гуще дымил своими папиросами, дышал болезненно-шумно. Считалось, что от курения он задыхается, но задыхался он уже давным-давно. Одно время Рома и Гена встречались только за партой. И вдруг Гена зачастил к Роме домой – делать уроки вместе; посылал его, конечно, отец. Весело друзья в прихожей поругивались: один не рад, что Рома рвётся на улицу, ведь тогда ему надо будет возвращаться в строгий дом; другой досадует, что Гена списывает с его тетради медленно, будто нарочно. Зато Гене разрешили восьмой класс «досидеть» до конца, и хотя об экзаменах для него речи не было, обещали дать справку, что школу он «посещал». Тогда-то, в конце учебного года, и услышал Рома тот «взрослый» разговор учителей. И тогда, в одну минуту, словно и впрямь перенёсся он в некую страну, где было всё то же, что и всегда, но где теперь всё, что ни есть вокруг, нагло орало ему: да, да, и никто тебя не спросил, хочешь ли ты!.. А ведь начался тот коварный день, наверно, как обычно; была солнечная, по той майской поре, теплынь; шёл он в школу впервые, быть может, за всю весну без кепки; перескакивал, в начищенных ботинках, через лужи, держал под мышкой новую папку; чувствовал во всём теле нетерпение юности, он, самый рослый, самый сильный в классе; ждали его там, само собой, друзья, новости, толкотня, смех; и густо пахло, конечно, берёзой и тополем, холодил непокрытую голову утренний, ещё не прогретый, ветерок…

Те случайно услышанные слова он вроде бы и не запоминал, но с того времени стал считать нужным постоянно давать всем о себе что-то понимать, а что – и сам хорошенько не знал; точно бы вымазал, как случалось, чернилами лицо, но посмеяться над собой со всеми вместе не пожелал… И неожиданно скомкалось окончание занятий, спутались мечта и прихоть, гордость и бахвальство; а в день последнего экзамена им затеяна была из-за какой-то чепухи драка, вышел большой скандал, ему бы извиниться – но он заявил, что в девятый класс и не собирался. И потому, может быть, что уезжать в город ему предстояло без особого желания, на интерес родителей к его планам он отвечал с непонятным ему самому вздорным гневом, пеняя им на их настырность. Поступив в техникум, дома бывал редко, так как учиться было поначалу трудно. Да и что в деревне делать? Оттуда получал он изредка письма: с сообщениями о здоровье, с вопросами о здоровье. Из письма же узнал он и о том, что Гену, ставшего убегать из дому и в последний раз чуть не замёрзшего, свезли в психбольницу. Так что по-прежнему грустная и нескладная была там жизнь…

Позавчера же вечером ехал он на выходной спокойным, довольным собой – что ему, ведь он теперь четверокурсник.

Шёл от остановки и ещё издалека видел: дома свет не горит. На двери крыльца висел замок; пришлось шарить в потайном месте на дворе, искать ключ. Но только в прихожей включил свет, тут же пришли родители, в фуфайках, в валенках. Заговорили они как-то уклончиво: что его сегодня ждали, что домой сейчас торопились, и, немного помолчав, как бы вместо него задав себе вопрос, добавили сдержанно:

– Гену привезли… Мы глядеть ходили. Понял, какого Гену-то?.. Вернули отцу с матерью. Сказали им, мол, сам он помер. А эти не верят, дескать, стукнули его тамо, в больнице-то, какой-нибудь тубареткой.

И родители бодро раздевались; какая-то обновлённость была на их лицах, в их голосе, движениях.

Разделся и Рома; еле заставил себя перед ужином помыть руки; ничего почти не ел; лёг на диван возле включённого телевизора, закрыл глаза. Угораздило же его нынче приехать…

Родители, зная, что ему, хоть он и молчит, должно быть интересно случившееся, говорили без умолку: что привезли тело в гробу, что голова острижена наголо и видна-таки на ней царапина, что хоронить будут завтра и что надо им всем идти провожать.

На другой день, ближе к полудню, пошли.

За ночь выпал такой большой снег, что пышные сугробы казались нечаянным богатством. Белые подушки лежали на поленницах, на колодце, на каждом столбе огорода. Снег и теперь валился, медленный, редкий, неслышный. Было волнующе тихо. Дышалось чисто. Хотелось проснуться ещё ощутимее.

У крыльца стояла крышка гроба, розовая с чёрным, видная любому с дороги. У дверей было несколько старух. Не здоровались. На крыльце курили и негромко спорили двое солидных мужчин, братья покойного. В прихожей пахло чужим остывшим жильём. Хозяин, очень худой, с бороздами на щеках, стоял, в спортивном свитере, загораживая дверь в переднюю, загнанно-часто подымал плечи, чтобы, казалось, легче было вдыхать. С кухни вышла хозяйка, маленькая, чрезмерно курносая, вытирая руки о подол. Оба они стояли в каком-то ожидании, точно просили не судить их строго. Хозяйка буркнула мужу:

– Пусти людей-то, чёрт этакой!

И тот шарахнулся в сторону, пропуская.

В пустой передней было холоднее, чем на улице, где валил снег. Тело, накрытое до пояса простынёю, было в сером дешёвом костюме, очень измятом, в расстёгнутой рубашке, и чёрные курчавые волосы виднелись на белой груди. Голова была коротко острижена, на лбу лежала полоска бумажная с какими-то буковками, крестиками. Лицо, из-за слегка поднятых бровей, имело выражение удивления и догадки.

Рома досадовал, понимая, что ему следует постоять тут подольше.

Рядом кто-то заговорил. Это была только что вошедшая пара, известная всей округе, нерасписанная, бездетная, имевшая деньги от случая к случаю, сейчас, похоже, уже выпившая. Он, волосатый, беззубый, стоя у гроба, сказал хозяину:

– А ведь он у тебя, слышь, из пачки папиросы для меня таскал.

Она посмотрела на сожителя укоризненно, сказала с расстановкой:

– Какой же ты некультурный!

Когда Рома выходил через прихожую, что-то шумно завозилось под ногами. Он струсил. А это был котёнок, серый и пушистый, как комок чёсаной шерсти, с глазами голубыми, ошалелыми; и поскакал он, гоня бумажку, в переднюю под гроб.

На улице мялись те же старухи. Они обернулись к Роме, говоря о нём. И он отошёл в сторону, чтоб не отвечать на вопросы, которые бы ему задали от нечего делать.

Редкий снег падал и падал. И хотелось думать, что это не временные осадки, а обыкновенное состояние природы. Всё вокруг было сплошным белым, без теней, пространством, где нет снега, который лежит далеко, и нет такого, который близко, весь снег был как на детском плоском рисунке…

Подъехал «Беларусь» с тележкой, выпрыгнул из него тракторист, местный драчун, поспевавший везде и всюду, без шапки, в распахнутой фуфайке. Рома видел его последний раз летом на свадьбе родственника: там он, из-за духоты в тесном доме, сидел за столом в одной майке. Оказалось, что сейчас только его и ждали. Он, зная всякое дело, начал голиком сметать с тележки мусор, раскидывать там еловые ветки, привезённые им сейчас; при этом рассказывал, что с утра, кроме ёлок, прихватил в лесу для кого-то дрова, с ними там долго буксовал, еле выехал; и он бахвалисто показал зелёной веткой на ржавую трубу двигателя:

– Сначала вонь, потом – огонь!

У крыльца волосатый уже держал обеими руками крышку над головой и всё вертелся с нею, так как тело почему-то не выносили. Рома догадался, в чём дело, и спрятался за трактор. И точно: с крыльца один из братьев махал рукой, подзывая кого-нибудь. Тракторист побежал туда. Наконец вынесли: четверо парами держали гроб на длинных полотенцах, перекинутых через плечи. В головах несли братья, в ногах – тракторист и ещё какой-то мужичонка, который, похоже, увязался сюда с волосатым, также, конечно, похмелки ради. Гроб подняли в тележку; туда залезли, вставая на тарный ящик, родители покойного, братья, кое-кто из старух. Трактор рыкнул, тронулся, но тут встал, так как перед ним топтался волосатый с крышкой, которую он опустил, для лёгкости, себе на голову. Вышла опять заминка. Волосатый нести крышку до конца, как положено, деревни по слабости отказался. Рома, как бы между прочим, отвернулся. Крышку поставили в тележку, к переднему борту. Поехали. Несколько человек зашагали ходко следом. Идти было не так далеко, через соседнюю деревню до следующей.

На кладбищенских берёзах пёстро каркали вороны, словно передразнивались. У ворот ждал один из копачей, пожилой и болтливый, живший этим занятием, а ещё грибами, рыбалкой и чисткой уборных.

– Как для себя! – гордо ответил он на вопрос к нему, готова ли могила: отчитался за полученную вперёд водку.

Рома старался не слушать бормотание этого жуткого старика, который иным поздним вечером оповещал деревню о своём существовании тем, что, идя в темноте под окнами, громко орал: «А-а-а!» – и при этом бил себя кулаком в грудь, чтобы, как объяснял, дать толчок сердцу, не умереть на дороге.

Церковь, посреди кладбища, напомнила Роме одно давнишнее мальчишеское впечатление. На его памяти она всегда была без куполов, с пустыми окнами и дверями; внутренность же кое-где сохранила линии, цвета, фигуры, лики, глаза; и не все глаза были выцарапаны – не до всего же может дотянуться человек. Вот и подумалось тогда, давно, что глаза на ликах никогда не моргали и никогда не моргнут, потому что может вдруг так случиться, что люди, живые моргающие люди, моргнут одновременно – и окажутся, пусть на какой-то миг, все, в целом мире, с закрытыми глазами; и глазам на фресках надо быть открытыми всегда: кто-то ведь должен непрерывно бодрствовать.

Гроб снимали с тележки. Рома, смотревший на церковь, зазевался и, оказавшись рядом, невольно стал помогать, придерживая сбоку, стараясь не смотреть на покойника. В руке у Ромы были перчатки, но не ему предстояло нести, и он сунул их в карман куртки. Гроб был уже на полотенцах, сбоку держать было незачем, но и отойти стало уже неловко, и Рома взялся поддерживать гроб в самом тяжёлом месте, в головах, только для вида. Перенесли через дорогу, через мост у ворот, пошли по тропинке на кладбище. И тут встали. Бормотун многословно объяснил, что по этой тропинке, намятой сегодня, до могилы не дойти, так уж тесны в том месте ограды. Гроб всё держали, часто поправляя полотенца, чтоб они не резали плечи. У Ромы руки под гробом озябли; он подумал с нетерпением: сколько же можно, бестолковые, трепаться… Выход был один: идти напрямую, по снегу, на ходу ища между могилами дорогу. Бормотун повёл. Передние, волосатый с приятелем, охотно повернули в сторону и пошли чуть не по колено в снегу; за ними, не очень охотно, подались братья. Ботинки у Ромы сразу набились снегом, штанины брюк задрались, обожгло голые икры. Он наметил дойти лишь до ограды и вернуться…

Но тут испытал ужас.

Едва двое передних втиснулись между первыми же оградами и стали кое-как продвигаться, прижимаясь животами к гробу, как сразу оказалось, что другим двоим, державшим гроб в широком месте, здесь не пройти. И они опустили полотенце.

Гроб с телом очутился на руках одного Ромы.

Он сначала даже не поверил в это, бешено смекал, что держать придётся лишь мгновение, что с ним, в конце концов, шутят… Передние дёрнули. Он, с гробом, шагнул. Ноги под снегом запнулись, и он упал бы, если б не упёрся в гроб грудью. Озябшие ладони поползли внизу по доскам в стороны. Он заскрипел зубами. Двое передних, словно стараясь отнять у него гроб, тянули вперёд рывками. И он поневоле делал шаг за шагом. Братья спорили где-то сзади, но никак не могли под стать. Передние, обходя очередную ограду, поворачивали. Он, топчась на месте, поддал коленом под гроб, обхватил его сверху в охапку, сцепил под ним пальцы. Исцарапанный череп и бумажка с крестиками были перед самыми глазами. Передние всё тянули, всё рвали. Он шагал, оступаясь, широко ставя ноги. Пальцы у него стали расцепляться. Закричать он даже и не думал – на это ушли бы все силы. Впереди махал руками и бормотал один… Пыхтели и дёргали двое… Рук он уже не чувствовал. Расцепились ли пальцы, не знал. Каждый миг он зримо видел, как тело, в сером костюме и с волосатой грудью, опрокидывается в снег. И он беспрерывно переживал этот миг. Гроб падал и падал – но плыл и плыл над снегом… Мелькнула куча земли, яма, два лома поперёк её, гроб, стоящий-таки над холодной глубиной…

Рома отошёл в сторону и заплакал.

…И вот сейчас, в автобусе, глаза у него так же туманились; потребность отозваться, откликнуться кому-нибудь на что-нибудь беспокойно шевелилась в нём, откликнуться на любой взгляд, голос, на любое слово, обращённое к нему или даже не к нему; и ещё желание оказаться слабым, ранимым, доступным томило его, – хотелось ему этого, как вчера, когда, уже за столом, он выслушивал стоя, держа стопку, складную речь, когда потом наливал себе и другим, выпивал, подавал закуску и когда, ещё позже, одевался, обменивался в неразберихе с кем-то шапками и выходил на улицу вместе со всеми.

То был не лес, не роща, не парк – там на покатой горе вокруг ровных полян росли высокие липы, две мелкие речки, сливаясь, обегали гору с полянами и липами почти со всех сторон, и в одной речке торчали брёвна, оставшиеся от моста, а другая ворковала внизу крутого, поросшего кустами обрыва. Уголок этот местности был недалеко от любой из соседних деревень, но никак никем не использовался: мост провалился уже давно, а через речки обманчивые нельзя было переехать, не забуксовав. Да и как было там проявить будничную деловитость: не пилить же на дрова старые липы, не тяпать же косой мелкую травку на полянах, не выкапывать же кирпичи, еле заметно торчащие из земли на самом верху пологой горы. Разве что молодёжь, она и по брёвнышку, и прыгая с камня на камень, и даже вброд перескочила бы те речки – настолько уютно и укромно было там в летнюю пору. «Пойдём к обрыву!» – просто и понятно говорилось в деревне, и днём туда ватагой топали мальчишки – играть в войну, стрелять из самодельных луков и поджигов, а вечером, в сумерках, и компаниями, и парами, то хохоча, то распевая, то прячась друг от дружки, пробирались парни и девушки – обнимать, в задумчивой беседе, тёплые стволы, жечь маленькие костерки для отпугивания комаров, стелить пиджаки на сухую землю.

Привлекало молодых это место отсутствием лишнего глаза, манило красотою стройных лип, росших по краям тропинки, ведущей от гнилого моста на гору, околдовывало догадкой, что кто-то когда-то явно приложил здесь ко всему руку…

Бывало и для меня, и мальчишки, и юноши, место это средою, так сказать, обитания – погожими летними днями, тихими вечерами. Но не совсем беспечно вёл я себя, странное испытывал состояние: точно я тут не просто гуляю, а как бы и посещаю что-то. И в минуту компанейского азарта, в час трепетного свидания улавливал я в себе ещё и некую торжественную настроенность, привитую книгами о былом, репродукциями картин в журналах, красивой и трудной музыкой по радио. И то былое, которое в обычной жизни было для меня далёким, недоступным и даже чуждым, здесь, у обрыва, казалось милым и близким. Но тенистые липы лишь иногда осеняли меня, поэтому спустя годы вспоминаются прежде всего – увы! – не они…

Времена те, скорее, обозначил бы я, взяв одну из характерных для них примет, вот как. В детстве случалось не однажды слышать задиристые споры парней, ходивших вечерами в клуб, о том, кто сколько раз смотрел «Чапаева» – фильм этот «крутили» чуть не каждую неделю; а потом, повзрослев и тоже начав ходить в клуб, узнал я уже из первых рук, от самого́ киномеханика, что других картин часто раньше не завозили «в район», так что приходилось показывать один и то же фильм, да и сейчас, мол, иногда ещё приходится – о чём я, зритель, и сам, кстати, мог судить.

И человек этот работал тогда киномехаником, запомнился мне гораздо основательнее, чем прохладная тень под какими-то липами.

Сперва я, учась в начальных классах, знал о нём заочно от старшеклассников: слышал восторженные их пересуды о недавнем уроке, бесконечное повторение при этом одного и того же имени – Вильям Трофимыч; и очень хотел я перейти скорее в очередной класс, чтобы стать его учеником. Такое наконец свершилось: с пятого класса пение и рисование у нас начал вести Вильям Трофимович Дубинин. И сразу сделался он, что словно бы само собой разумелось, для меня, как и для всего класса, любимым учителем.

Вспоминать теперь или спрашивать кого-то, работал ли Вильям Трофимович учителем, киномехаником и завклубом поочерёдно или совмещал данные должности, и когда такое случалось, и в какой последовательности, оканчивал ли он какое-либо соответствующее учебное заведение, где, наконец, родился, когда приехал в наши края – всё это кажется мне ненужным занятием, не имеющим никакого смысла.

Потому что он в целой округе имел положение исключительное.

Строги и чётки были дикторы радио и телевиденья, оглушительны репродукторы у входа в школу и в клуб, принципиальны и зорки были учителя, инспектора и пенсионеры, но никто не мог и ничто не могло связывать по-настоящему Вильяма Трофимовича: он был причастен к делу заповедному.

В самом деле, никто другой из местной так называемой народной интеллигенции не мог играть на многих инструментах: на баяне, на гармони, на гитаре, мандолине, балалайке, на ложках, на барабане и при этом петь и приплясывать – и никто поэтому, ни завуч, ни директор школы, не вникал в проведение Вильямом Трофимовичем уроков пения. Никто не мог так, как Вильям Трофимович, рисовать, писать красками и печатать буквы и слова, используя заправски то простой карандаш, то цветной, то акварельные краски, то масляные, никто не знал даже, чем и как разводить ту краску, выдавленную из тюбиков, – и поэтому, опять же, руководство школьное не отваживалось следить за уроками рисования. Особенно недоступно было положение Вильяма Трофимовича в устроении спектаклей в клубе. Если кто-то из образованных и руководящих лиц и умел кое-как пиликать на баяне или гармошке, иногда даже петь и танцевать; если та иль иная учительница и дерзала нарисовать мелом на доске листок клёна или еловую веточку – то уж никто во всём сельсовете, и не только людей с образованием, не решился выйти на сцену клуба с бородою на резинке. Даже из учеников-старшеклассников записывались в драмкружок лишь самые смелые: ведь им тоже приходилось играть кособоких стариков, набожных старух и порой при всех целоваться – и во время репетиции, и во время самого спектакля.

Необычность поприща Вильяма Трофимовича вызывала искреннее уважение у всех: по имени-отчеству знали его даже за глаза. Считался он, безусловно, человеком особенным. Подчёркивалась эта особенность и самим им – удивляющей простотой и неусыпной, почти наивной приветливостью. Маленький, лысый, с полуседыми волосами только на затылке и висках, он повсюду ходил в клетчатом длинном пиджаке, который был ему заметно велик, в военных брюках галифе, тёмно-зелёных и таких широких, будто карманы были набиты пачками папирос «Север», которые он только и употреблял, и в офицерских, всегда начищенных до блеска, узеньких, туго обтягивающих икры, сапогах. Разве кто-нибудь посторонний, приезжий подумал бы, глядя на этого простецкого, чудно одетого человека, заходящего, к примеру, в местный магазин, что лозунг над дверями (по красной материи со знаком восклицания в конце) написан именно им, щупленьким, худым от курения человечком. Стоило бы подойти ему в том магазине к прилавку – и опять всякий посторонний продолжал бы изумляться, теперь – его речи.

– Хлеба две диковинки, – ласково говорил он, зубасто, из-за худобы, улыбаясь продавщице, которая тоже, конечно, улыбается.

Немыслимо было вообразить, чтоб человек, прикосновенный к такому исключительному занятию, доступному лишь избранным, мог отказать в чьей-то просьбе, где требовалась та исключительность: он писал лозунги для колхозной конторы, для конторы сельповской и для сельского совета за какие-то, наверно, рубли и заголовки в стенгазетах для той или другой учительницы просто за спасибо. Но при этом всегда и заработок, и благодарность выглядели со стороны всего лишь извинениями за беспокойство.

Входил он в класс, уже улыбаясь, со всегдашним приветствием:

– Здравствуйте, ребятишки!

И ответом ему, кроме вставания, были неудержимые возгласы с мест.

Урок состоял, можно сказать, из взаимного рассматривания учителем и классом друг друга и выражения нескрываемого удовольствия от этого: улыбка, обнажавшая большие зубы, не сходила с худого морщинистого лица, и не редел всеобщий смех. Ну и конечно, не прекращалось общение. И поминутно проявлялась та особенная роль Вильяма Трофимовича: в каждой ситуации, где хоть чуть ставилось под сомнение его исключительное первенство в известной области, он быстро и удачно брал верх. Если, например, ученики, под влиянием предыдущего урока, повторяли ту формулу, сказанную им учителем в интересах усвоения его предмета, – или что «каждый охотник желает знать, где сидят фазаны», или о трубке уважаемого Ивана Романовича, или про «фенолфталеиновый», который «от щёлочи малиновый», или о пифагоровых штанах, или про чертенят, «чертили чёрными чернилами чертёж», – то и тут Вильям Трофимович, выслушав замысловатую тираду и одобрительно улыбнувшись, тут же скороговоркой парировал:

– Гришка – гад – гони гребёнку – гниды – гады – голову – грызут!..

И победа его была несомненная: неделями потом по всей школе повторяли ту фразу, а запоминали её, разумеется, на всю жизнь…

На уроках пения, впрочем, иногда пели. Это не мешало общению, а, напротив, оживляло его.

– Мандолина – чуть не матерное слово-то, верно?

Учились дирижировать, стоя и напевая, и с первого же раза у всех это хорошо получалось – черчение в воздухе рукой треугольника, только девчонкам при этом рекомендовалось оттопыривать мизинчик.

Иногда ученики просили Вильяма Трофимовича «просто сыграть», и он брал гитару, ставил её на учительский стол, бойко играл плясовую, распевая о том, как

А в конце игры он всегда складно и весело барабанил пальцами рядом со струнами.

Но иной раз он разговаривался о чём-нибудь постороннем и, слово за́ слово, рассказывал целую историю – сколько он их знал!

На уроках рисования возможность общения была ограничена; молчание же в присутствие Вильяма Трофимовича было странно, и кто-либо из учеников откровенно это выражал: «Вильям Трофимович, сказочку!» И он, не мешая рисовать и не торопя с этим, рассказывал и рассказывал…

Так что ничего не было удивительного в том, что на уроках столь покладистого учителя надолго переставал громыхать смех. Надоедало ученикам для проверки музыкального слуха угадывать, отвернувшись на парте, струну какого инструмента из разложенных на столе (гитары, мандолины или балалайки) щипал Вильям Трофимович, – и ему, как бы между прочим, вспоминались другие струнные инструменты:

– Я виртуоз в игре на скрипке.

Жаль, что скрипки в школе не водилось.

Рисовали ученики, как предлагал Вильям Трофимович, подчас то, что сам он поведал, – иллюстрации, например, к его новому устному рассказу, если б, случись такое, он был напечатан в книге. А Вильям Трофимович между тем, развивая тему, говорил, что лишь теперь пишет, по просьбе завуча, юмористические стишки в школьную стенгазету, а когда-то писал стихи «настоящие», в общих тетрадях, и однажды показывал их «живому поэту». Только вот, к сожалению, тетради те потерялись. Но, дескать, с тех пор складное слово само у него слагается:

– Мчится тройка в один лошадь!..

Просили Вильяма Трофимовича провести урок-другой немецкого языка вместо заболевшей учительницы – и он рассказывал, что во время войны был разведчиком, знал все приёмы борьбы и, главное, в совершенстве владел немецким языком; но к сегодняшнему дню, за столько лет, забыл его.

О доме, где жил Вильям Трофимович с семьёй, ходили, само собой, слухи невероятные: говорили, что даже печка у него разукрашена в виде картины какой-то…

По праздникам выступал, конечно, Вильям Трофимович на сцене местного клуба: играл на балалайке и ложках или аккомпанировал девчатам, голосившим и «Рябину кудрявую», и торопливую, в то время модную, песню про то, что, мол, «снится мне: я на Луне».

Но настоящим торжеством Вильяма Трофимовича были инсценировки и спектакли, в которых он сам участвовал. Появлялась на сцене зимняя шапка, у которой одно ухо висело вниз, а другое было загнуто кверху, борода из пакли на резинке; старенькое демисезонное пальто выворачивалось наизнанку; кроме того, Вильям Трофимович зачастую ходил по сцене босиком. Не однажды «прокручивалась» одна инсценировка, поставленная по рассказу классика про ведьму, вызывавшая наибольший восторг зрителей. В ней с Вильямом Трофимовичем участвовали ещё девица, засидевшаяся в девках библиотекарша клубная, и рослый великовозрастный школьник. Сюжет был такой: молодуха-жена недолюбливала неказистого мужа, заглядывала на проезжих, а муж корил её за это. На сцене стоял непокрытый письменный стол с керосиновой лампой, чадящей, без стекла; у стола была табуретка, и ещё несколько табуреток были составлены вместе, накрыты красным бархатом от старого занавеса и образовывали то, на чём полагалось будто бы спать. Вся инсценировка состояла в том, что Вильям Трофимович, бородатый, босой и лысый, метался по сцене и выговаривал переодетой в сарафан библиотекарше, скованно сидевшей у стола и лишь иногда дерзко-напуганно отвечавшей ему. Поругав её, Вильям Трофимович ложился на приготовленные для него табуретки, потом опять вскакивал браниться, только и всего. Но зато как он ложился!.. На плечи Вильяму Трофимовичу была накинута жёлтая, с кистями, скатерть со стола из гримёрной, из-под которой мелькали его голые ступни. Выговорив библиотекарше, Вильям Трофимович отходил на сцене в сторону, разбегался – и со всего маху кидался на гремящие табуретки; летел «рыбкой», как с похвалой говорили об этом в зале мальчишки. Грохнувшись, Вильям Трофимович закутывался с головою в скатерть – и всем смотревшим казалось, что не приближение сна изображает он, а взаправду корчится от боли. Но проходила минута-другая, и Вильям Трофимович вскакивал, бранился, разбегался, бросался на табуретки… И каждый раз, когда он принимался ругаться, в зале, затаив дыхание, только и ждали: бросился бы ещё!.. В конце был эпизод с пощёчиной, который и венчал всю инсценировку. Как многократно было отработано на репетициях, Вильям Трофимович незаметно высвобождал руки под скатертью и держал их там наготове. Библиотекарша размахивалась рукой и резко подносила её к самому лицу Вильяма Трофимовича – а он в этот миг хлопал под скатертью в ладоши. Тут же начинали бить в ладоши и зрители.

Таким был он, Вильям Трофимович Дубинин, в своём ремесле, открытом, наглядном, как развёрнутый, написанный им, транспарант, как сцена с разведённым занавесом, как его собственная широкая улыбка, – и всё-таки для других недоступном.

Вероятно ли, но при всей такой популярности и при такой лёгкости в общении Вильям Трофимович не был человеком вездесущим. Открытие этого обстоятельства выпало на ту пору, когда я уже не учился в школе и давно не участвовал в клубном драмкружке. Однажды я хлопотал перед свадьбой своего друга и подыскивал баяниста для застолья. В первую очередь, конечно, я подумал о Вильяме Трофимовиче – и получил от него отказ. Спохватившись, я тут же вспомнил, что Вильям Трофимович совершенно не выпивает, и это извинило тогда его в моих глазах. Но всё-таки мне почти с обидой подумалось: а почему он не выпивает?.. Поневоле я стал выискивать в нём хоть какие-то недостатки, однако ничего отрицательного найти не мог. Не смущало меня и то, что некоторые пожилые, из ветеранов, – на что я лишь теперь обратил внимание – иногда почему-то дуются на Вильяма Трофимовича, говорят вполголоса, будто бы он никогда не воевал, правда, добавляют при этом «наверно», обзывают его с какой-то бессильной досадой Вильямкой. Не смущало и то, что он, Вильям Трофимович, не только с местными мужиками, ветеранами и не ветеранами, избегал общаться запанибрата, но сторонился компаний даже на работе, в коллективе, не был в дружеских отношениях ни с кем из коллег. И когда, например, в день учителя педагоги не спешили расходиться после уроков по домам, а доставали из портфелей закуску, Вильям Трофимович, с улыбкой ещё раз всех поздравив, понимающе кивал и пятился к двери. Учителя чокались, спорили и то перебирали, как водится, косточки отсутствующим, то запевали: «Дай на ма-аленькую… На большую не давай, а на маленькую дай!..» – но Вильяма Трофимовича если и вспоминали, то без обиды и для того разве, чтоб не забыть обратиться к нему завтра с просьбой что-то нарисовать.

И только совсем недавно я, взрослый человек, заметил, что раньше мне в фамилии Вильяма Трофимовича всегда слышалось слово «дуб», а не какое-то другое, которое просится, может быть, на язык больше. Объяснение этому я нашёл просто: ведь уж в самом названии того дерева ухо улавливает нечто заповедное, несказанное, поэтичное – а это всё как раз свойственно тому делу, к которому Вильям Трофимович был причастен. Зато нелегко было мне ответить самому себе, почему, вспоминая о Вильяме Трофимовиче, вспоминая так точно и живо, я ничего от этого не беру для своей жизни…

А для жизни надо чем-то дышать. Вот почувствовал потребность оживить в себе память о том гористом месте, где растут вековые липы, – а она, память, и притом без всякого колебания, подсунула мне совсем другое. Да и мало бы мне было вспомнить только об играх и свиданиях под теми липами… Странно, очень странно то, что я ведь всегда, и мальчишкой, и юношей, знал, что там когда-то была усадьба, что в том месте, где заросшие кирпичи, стоял двухэтажный дом, что жила в нём помещица, последняя его хозяйка, а потом спешно уехала отсюда за границу… Знал – и как бы не знал.

И только через много лет после окончания школы, когда я даже забыл, как звали всех моих, часто менявшихся, учителей литературы, однажды, изумлённо глядя на деревья, растущие рядами, проговорил невольно вслух: да ведь это – аллея! Как в Ясной Поляне…

Недавно я пошёл туда с целью новой: чтобы снова увидеть затенённую тропинку вдоль толстых деревьев и уже по-настоящему предаться тому торжественному настроению, которое раньше я испытывал лишь мимолётно. Но там было уже угрюмое запустение – окончательное. Тропа между рядами лип поросла высокой крапивой, некоторые деревья упали, иные из них потому, о чём нетрудно было догадаться, что в их дуплах зажигались костры; поляна, где заметны были, судя по кирпичам, следы фундамента, сплошь поросла молодым тополем, жадным, по его природе, до размножения, сорняковым; на обрыве оголились корни крайних деревьев, судьба которых была – упасть в скором времени вниз… Даже и молодёжь сюда, видно, сейчас не ходит: ни одного следа не заметно у речки.

И унёс я оттуда чувство неопределённое, неспокойное: будто бы та аллея не рядом с моей деревней и что посетить её мне совсем не просто – пусть я даже протопчу там тропинку и построю новый мост, что на самом деле она где-то далеко, что к ним, в этим «тёмным аллеям», надо ещё идти и идти.

Становился благоговейно Василий Васильевич по утрам, прежде всякого другого дела, в своей спальне, слушал, медленно застёгивая пуговицы, бой курантов и гимн по радио и представлял себя перед Спасской башней на раздольной площади, где он однажды в жизни слышал эти куранты, когда ждал с трепетом ещё большего трепета, находясь в очереди, текущей скованно и неотвратимо.

Замирал значительно не раз он и в течение дня, когда из того же радио слышались знакомые позывные, и, за столом ли обеденным, за работой ли какой домашней мелкой, сидел недвижно, подкатив глаза под брови, иногда настораживающе подымая палец и смиряя этим бытовой шум, и выслушивал «Последние известия» полностью.

Надевал торжественно и прихотливо один раз в месяц свой лучший, чёрного цвета, пиджак, висевший постоянно в шкафу, с корочками апельсина в боковых карманах, оглядывался перед зеркалом, брякая медалями, отряхивая с плеч крупные нитки, всполошённо совал руку в карман грудовой, ощупывал там партбилет и, в новой кепке или в не самой потёртой шапке, шёл размеренным и настырным шагом через всю деревню.

Внимал потом, то восторженно, то гневно, в колхозной конторе или в клубе, сидя плечом к плечу с другими пиджаками, докладам и выступлениям, глядя вперёд через головы, подняв подбородок, отчего щёки проваливались за отсутствием зубов, иногда как бы испуганно поворачивал лицо в сторону, протестуя так против реплики с места, и охотно, сузив глаза и открыв вместо улыбки рот, хлопал в ладони.

Страдал душевно, смотря вечерами телевизор, то не веря прямым словам, то упрекая диктора в том, что произносит эти слова с издёвкой, крутил головой, шлёпал ладонями по коленям и зачастую церемонно, при всех домашних, выходил в другую комнату.

Вникал сосредоточенно, ежедневно на сон грядущий, в содержание районной газеты, которую, случалось, среди старых газет искал долго и с ворчанием, потом всё шуршал ею, уже лёжа в постели, порой роняя её в полудрёме на пол, но прочитывал всю, от первой до последней буквы.

Свёл за руку в школу, чтобы такая жизнь продлилась, он поочерёдно всех своих детей – складывать из карточек-букв самое дорогое на свете имя, прикалывать затем на грудь свою детскую звёздочку с кудрявым мальчиком, повязывать потом себе на шею галстук наиярчайшего цвета, потом носить на юной груди значок в виде знамени, а в кармане – комсомольский билет, с мечтою, конечно, о билете другом, которого не всякий достоин.

Жена Василия Васильевича тоже слушала гимн по утрам, вставая, правда, задолго до него, и была во всех серьёзных вопросах того же, что и муж, мнения: махала на детей, когда они шумом своим мешали родителям слушать радио, выписывала ежегодно районную газету и накидывала на плечи чёрного пиджака тряпку, когда убирала его до следующего месяца в шкаф.

Их обоих, Седовых, в деревне отличали, но чтоб заметить то, чем они отличались, надо было давно жить с ними по-соседски, а причину этого особенного отношения никто вслух не выражал, потому что не знал её, разве что иногда догадливо проговаривался.

Если кому-то хотелось в разговоре польстить Седовым, то для этого приходилось не хозяйство их и не детей хвалить, а спешно припоминать чего-нибудь только для них подходящее: или страницу учебника, или фильм, или недавнюю радиопередачу. Например, шофёр, привезя им сено или дрова и выпив с устатку у них на крыльце стакан и закурив, как бы ни с того ни с сего начинал рассказывать так:

– Этот… ну, хрен-то очкастый, стал он чё-то молоть. А Ленин залез на трибуну и спихнул его: пошёл ты, говорит, к едрёной матери!

И Василий Васильевич добродушно улыбался. Но улыбка эта, однако, намекала на отдалённость между ним и рассказчиком, а почвы для сближения не было вообще: он не курил совсем, выпивал же и выражался исключительно редко, только по делу.

Сдержанность Седовых вызывала всеобщее уважение, как невольно вызывает уважение любая, даже временная сдержанность. На них, на Седовых, едва они вместе или врозь показывались на людях, все смотрели как-то ожидающе, хотя известно было, что они первыми не заговорят, а если их спросить о чём-либо, много не скажут; глядели на них как на приезжих: может, умилённо, может, испуганно – то ли как на знаменитостей, то ли как на приговорённых. И если такое спокойное поведение было чересчур раздражающе, то кто-нибудь говорил у них за спиной достаточно громко:

– Ишь какие набожные!

Но эта особенность, и такая острая, и такая неуловимая, растворялась в трудолюбии Седовых, за что она им и прощалась. Они, работая исправно в колхозе, у себя держали корову, овец, а то ещё и поросят, телёнка; имели большой ухоженный огород, яблони, смородинник, свою баню, свой колодец. Детей у них было четверо, всё сыновья, и ни одного хулиганистого; учились они в школе сносно, и никто из них не курил, и каждый умел, чуть из мальчишек, набивать косу. Все они теперь кто куда поразъехались. Чаще приезжал домой младший сын, учившийся в институте, теперь работающий на заводе.

Ту размеренную жизнь, в которой самое важное решено раз и навсегда, сыновья, к сожалению, не продолжили – и тем строже блюл её сам Василий Васильевич, снисходительно и горделиво подумав о детях: чего-то они не понимают!..

Младший же стал ещё и высказываться.

Едва он поступил в институт и обосновался в городе, в его речи стали проскакивать неожиданные слова – дерзкие, хлёсткие, произносимые притом с нарочитым и вызывающим равнодушием. Василию Васильевичу всерьёз казалось раз от разу, что сын оговорился, но неумолимо вытекало из них, что он, Василий Васильевич, в чём-то виноват… И не заметил он даже, в какое утро впервые проснулся с таким чувством, будто бы необходимо ему доказывать кому-то, что он, например, не вор…

И так же незаметно наступили дни споров, ссор, криков, ругани.

Сын Колька говорил такие вещи, что поначалу было просто удивительно, потом добавилось чувство отвращения, брезгливости, потом – страха. Страх, однако, успокоил Василия Васильевича в одном: значит, так, как говорит сын, говорить нынче позволено, иначе его давно бы выгнали из института, если не чего-нибудь похуже. И ещё крепче стало чувство досады, неприязни, гнева…

Колька, стоя посреди комнаты со сложенными на груди тонкими руками или лёжа на диване и напряжённо глядя в книгу, вдруг, зацепившись за какое-нибудь выражение отца или за фразу, сказанную по радио, вымётывал из себя очередь слов, короткую и болючую. Василий Васильевич отвечал озадаченной, но строгой репликой. Тогда Колька вымётывал другую очередь, ещё более ранящую. Голос Василия Васильевича с каждым ответом невольно возрастал и переходил на крик. В конце концов в крике его смятённом слышалось, что он припёрт к стенке, он в замешательстве, что ему больно и что выкрикнутый им довод у него последний, крайний, даже запасной. Добавлял он при этом, не умея уже скрыть стыд за свою беспомощность, в голос басовитой грубости:

– Ты на масле сидишь!..

И после этого вытягивался истерично-победно, уверенный в том, что сын – поражён его резоном или если не самим резоном, то по крайней мере пониманием того, что у него никакого другого больше не имеется.

И вот сын – которому было дано понять, что у отца в запасе доводов нет, – не смирялся, не умолкал. Он отвечал. И тоже криком, и тоже добавлял в голос грубоватого баска, юношеского, неверного:

– Так вы за кусок масла, что ли, Христа-то предали?

Находились они при таких разговорах всегда в разных комнатах – чтобы не смотреть друг другу в глаза.

– Мы работаем!..

– А это проще всего!

Наконец однажды разговор произошёл уже в комнате в одной. Василий Васильевич, взвинтив голос до крика, вдруг уронил его до шёпота и, стоя перед сыном, и даже глядя ему в глаза, и даже поднося к его лицу кулак, испачканный половой краской, сказал прояснённо:

– Вам бы финскую пережить хотя бы…

И сын впервые не возразил – покраснел. И не потому, что не знал тогда, что именно в это самое время, в эту самую, может быть, минуту на другой войне, на афганской, гибнут его сверстники, а потому не возразил, что теперь ему было дано понять нечто такое, на что возражать человек, порождённый другим человеком, неприспособлен.

И дальше стало всё по-другому. Сын приезжал, но ни слов, ни ругани, ни даже разговоров на те больные темы уже не было. Зато иногда от Кольки попахивало винным перегаром. Потом он стал являться и выпившим заметно. И начались разговоры уже на эту тему, опять же новую в доме Седовых. Возобновилась ругань. В ней участвовала, конечно, и мать.

К лету скандалы так утомили, что, когда Колька приехал на каникулы, родители, наблюдая за ним, ругались между собой – уж дошло и до этого. Тем более что с пьяным разговаривать было бесполезно, а трезвый он был смиренно работающим и молчащим беспомощно. Иногда уходил он неожиданно из дома и по целым дням пьянствовал где-то с местными мужиками. Спал он не в комнате, а на сеновале, постелив старую шубу. Потом не спускался оттуда до обеда – вылёживался.

Раз Василий Васильевич в полдень зашёл на сеновал и окликнул сына деловито:

– Николай!

– Да, – быстро и внятно отозвался тот, как всегда это делает любой, кто протрезвел после выпивки.

– Ты если от вина помрёшь, так я тебя хоронить не буду.

И Василий Васильевич так же спокойно, помяв для чего-то корзину и положив её на то же место, ушёл с сеновала. Шаги его по лестнице в тишине были размеренны: они не заторопились, не замедлились.

Всё то лето прошло скомканным, как бы потерянным.

Колька надолго уезжал в город. Что он там делал, по жаре, в пыли?.. Наметилась в нём какая-то хлопотливость. И уже эта хлопотливость мешала родителям сосредоточенно вглядываться в сына. Ведь мучила очередная неразгаданная забота: сын больше не выпивал.

Пошла между тем вторая зима его учёбы. И по-прежнему о вине не было и речи.

И не было споров – теперь уж никаких.

Василий Васильевич за этот минувший год, среди криков и волнений, даже не заметил, как ещё больше возросло уважение к ним у деревенских: ведь все знали, что их сын учится в институте, первый из четырёх сыновей, – а родители, Седовы, по-прежнему ведут себя невозмутимо, сдержанно и деловито. Никак не сблизило их с односельчанами и то, что в прошедшее лето Коля, их сын, запросто чокался с пьянчужками. По-старому были они, жившие обыкновенно, всё-таки сами по себе. И Колькины гулянья ещё больше на это указали. Признались наконец-то в этом и сами Седовы: не такие они, как все деревенские; пожалуй, и раньше всегда они так думали, просто не говорили этого друг другу прямо. Ну конечно же, не такие! Хотя их жизнь, протёкшая у всех на глазах, внешне от жизни прочих не отличалась.

Вернувшись с войны, молодой Вася Седов женился на местной девушке. Через некоторое время, пожив у тёщи, стал он строить дом: таскать на лошади хлысты из лесу, рубить сруб.

Строился основательно, а не лишь бы как – по книге строительной, с рисунками. И, начав с фундамента, отнёсся к нему особенно серьёзно – что было лишними усилиями и затратами, на взгляд местных мужиков: он заливал ленту и бутил её камнями, которые собирал по округе. Камней нужно было много, и самый большой из них он на лошади приволок, обвязав верёвками, от разрушенной до войны церкви; это был, впрочем, не камень, а монолитная глыба крепкой кладки; её он спустил в траншею под передний правый угол – как и положено, уделяя углам особое внимание. Уже и тогда, партийным придя с фронта, отличался Василий скромностью, требовательностью и принципиальностью в идейных вопросах: несколько лет был даже секретарём местной ячейки. И в этом – в принципиальности, в преданности, в верности – он был одинаков постоянно. Какие бы новые пути ни открывали деревне радио и газеты – он как бы только этого и ждал: тотчас готов был исполнять. И какие бы уныния и непогоды ни витали по колхозным полям и фермам – везде был зорок глаз у группы народного контроля, возглавляемого одно время им.

Вспыхнувшие споры с сыном заставили было Василия Васильевича собрать в себе всё, во что он верил, в одно место в душе и сжать, словно в кулаке. И неожиданно прекратившиеся перебранки, тишина в доме, спокойные разговоры теперь тоже немного нервировали.

Наконец Василий Васильевич не вытерпел и спросил у сына таким тоном запальчивым, чтоб тому было понятно, о чём заводится речь:

– Ну, чего же не ругаешь?

Сын молчал долго. Видно было, что из тех многих слов, которые он, конечно, говорил себе всё это время, он сейчас выбирал самое точное. И он ответил:

– Горжусь тобой. Вот и всё.

Василий Васильевич был поначалу просто по-отцовски тронут. Но потом всё более озадачивался: он понимал, боясь это понимать, что слова сына относились не к его биографии, боевой и трудовой, а именно к тому времени, когда он с ним так жестоко ругался.

Между тем, год за годом, Николай институт благополучно окончил и вскоре женился. Свадьбу гуляли в деревне, в родном доме. И не забыл Василий Васильевич, выпивший и довольный, превратившийся в разговорчивого мужика, в четвёртый раз в своей жизни рассказать целому застолью, как он строил этот дом.

Жизнь всех сыновей была теперь устроена. Но о своей жизни Василий Васильевич всё продолжал думать. Ведь оставалось недоговорённым что-то о важных для него вопросах. И он даже иногда жалел, что те споры с сыном навсегда, по всему, прекратились. Но понял, что тогда сын Коля просто пожалел его; да, пожалел; хотя ему самому далось это трудно – сдерживался, вот даже и пил… И до сих пор Николай отмалчивался, когда говорилось по радио или дома обо всём важном для Василия Васильевича. Но однажды, как бы уловов, что отец думает именно об этом, сам пошёл на разговор, который, впрочем, начался и кончился его словами:

– Не потому ты такой верный партиец, что убеждённость в тебе, а потому ты верный – просто верный, – что у тебя камень под домом от церкви.

Вот теперь и думай. И от верности своей не откажешься – ведь действительно верный. И от того, что, оставаясь верным, в самом деле жил и живёшь на этом камне, – тоже не откажешься. И даже – глядя на старость! – если откопать у переднего правого угла фундамент и выбить, выкрошить из него ломом тот вездесущий камень, то всё равно не откажешься от того, что ты, будучи верным-то, начал строить дом с того, что прежде всего заложил этот камень…

Вот теперь и гадай.

А уж гадать-то – некогда.

Да неужели жизнь и правда к преданному сердцу так жестока?..

Не может этого быть.

А как может быть?

Как есть.

Всё шло своим чередом.

И идёт.

И будет идти.

Василий Васильевич, полусонный, мнёт газету, плохо видя, ничего не разбирая. Но твёрдо проговаривает:

– Не-ет. Не откажусь. Не откажусь.

Петух взлетел на огород и похлопал крыльями – а петь не стал.

Емеля, сидя на печке, долго смотрел на него в тоске непонимания. Ему было приятно-зябко от росистого ветерка, катившегося через лужайку, посреди которой стояла печка.

– Опять день, хоть и не звали его, начался, – проговорил он, прислушиваясь к себе.

Петух поспешно спрыгнул на траву – и сразу испугался, так как не было ему никакой угрозы.

Емеля, взбодрённый хлопками крыльев, зевнул и потянулся, шлёпая лаптями по приступку. Заморгал живее, обмахивая видимый ему мир соломно-светлыми ресницами.

Потом догадался – и свистнул.

Тучка боязливо поскулила над его головой на трубе, где она лежала, ожидая намерений хозяина, соскочила к нему, положила лапы сзади на плечи, лизнула шею, толкнув холодным носом шапку Емеле на глаза.

– Ведь, на меня глядя, не умывалась ещё! – усмехнулся Емеля, довольный, что есть кому возразить.

Он деловито слез на траву, расшугав кузнечиков, – и растерянно встал, жалея, что слез.

Тучка сиганула за ним, словно её звали кормить или играть с нею. Запрыгала от радости, что она – собака, что у неё есть хвост, лапы и желание бегать. Припала мордой к траве возле ног хозяина, оттопырив свой зад, но не дала Емеле почесать у неё за ухом, а отскочила с ласковым визгом, побуждая его развлечься, хотя и не сходя с места. А если бы хозяин ступил хоть шаг с охотой к пешему пути, то не поверила бы своим смородинным глазам.

– Ух, стерва дорогая! – хлопнул пугающе Емеля ладонями.

Тучка шарахнулась в сторону и во всю мочь, прижав уши, побежала вокруг печки. Емеля, уперев руки в бока, крутился на месте, сопровождая собаку взглядом и подзадоривая:

– Ишь ты!.. Разве можешь так-то?..

Тучка, вмиг промочив чёрное брюхо в росе, ошалело кружила и кружила. Но она уже не топтала траву, а лишь задевала рослые травинки. Потом уж не стала касаться и травинок – вся целиком была на виду со всеми своими лапами; и брызги прытко летели с её шерсти. Скоро Емеле, чтобы следить за нею, надо было поднять светлые ресницы и прикрыть рукавом глаза от низкого пока солнца. Улыбался он снисходительно – как бы слушая немудрёную загадку. Тучка в высоте задела густую ветку берёзы, перескочив через неё, как через куст, – и, напуганные этим шумом, с соседней сухой берёзы вспорхнули несколько ворон, затаившихся было там. Тучка, завидев их, резко изменила свой путь, так что с разбегу перекувырнулась в воздухе и помчалась, ещё пуще работая лапами. Вороны, уворачиваясь от неё, метались куда попало, похожие теперь на рваные тряпки. Потом они все, и вороны, и Тучка, пропали за макушками деревьев; где-то неподалёку раздалось отчаянное хриплое карканье.

Емеля же, задрав голову, всё смотрел и смотрел в матово-голубое ровное небо и при этом занимался слюдяной пылинкой у себя в глазу, которую никак не мог поймать сосредоточенным взглядом, которая увёртывалась, скользила на зрачке в сторону.

Он наконец устал и опустил глаза, часто моргая ими, под ноги. Потоптался на месте.

– Хорошо, что лапти с вечера не снял.

Обошёл печку вокруг, решая, за каким углом ему прислониться. Потом, заправляя верёвку на поясе, задел ложку и взялся за неё, старательно обкусанную. Сразу вспомнилась ему еда и он сам за едой.

– Так уж и быть, – сказал он.

И на эти слова привыкший к ним чугунок с кашей вылетел, покачиваясь, из хайла и, написав дымком в воздухе серп, гулко установился на печке.

Полез туда к нему и Емеля.

Он полулёжа ел горячую кашу, временами отдуваясь, пуская изо рта облачко пара, и само собою поглядывалось по сторонам.

Из бревенчатого старенького дома, что был по соседству с лужайкой, вышел Автоном, голый, как всегда по утрам, до пояса, чистя на ходу своей маленькой щёткой зубы, посмотрел на печку с Емелей и медленно ушёл обратно.

Емеля недели две тому назад, проезжая тут, познакомился с ним и нечаянно сделался соседом. Автоном тогда попал молотком себе по пальцу, хотя в это время заколачивал в стенку крыльца гвоздь. Емеля, чтобы пострадать, остановил печку возле его калитки. Автоном кинулся подпирать стену дома спиной, забыв, наверно, о боли, прижал ценный молоток обеими руками к груди. Он по возрасту был старше Емели и поэтому имел бороду, а теперь – и вытаращенные глаза. Емелю он, смятенно заулыбавшись, сразу, видно, узнал, так как не спросил у него об имени, когда заговорили. Тучке, ради знакомства, пришлось соскочить с печки, пробежаться до крыльца и понюхать у бородатого штанину.

– Про тебя сказки рассказывают, – доложил Автоном уважительно и без того известную Емеле историю.

– Всё врут, стало быть, – безнадёжно рассудил Емеля, нехотя разглядывая одеяние Автонома – его тугие синие штаны со множеством карманов.

И покатил было дальше по своим, неведомым ему, будущим делам. Но печка вдруг, почуяв, наверно, его невнятное хотение, остановилась, едва он чуть отъехал. Емеля сам не сразу заметил это: он упрямо, опустив солому ресниц, смотрел в землю. И так он просидел, обхватив колени, с утра до полдня. Тучка терпеливо пережидала это дело хозяина возле его лаптей…

Медленными шажками и всё почёсывая в бороде, подошёл Автоном и остановился в своём огороде, трепетно щупая пальцами жердь.

Емеля, ощутив, что на него смотрят, глянул в сторону Автонома – на одинокий, у колодца, дом, на огород – и понял мельком, что хозяин хуторка бо́розды на грядах обхлопывать не умеет и что в своём хозяйстве разводит лишь одного пёстрого петуха.

Обрадованный, по всему, таким равнодушным взглядом и, видно, раздосадованный им же, Автоном смело схватился за жердь и крикнул дерзко и призывно:

– Емеля, почему бы нам не побеседовать, не пообщаться?

– Начать да кончить? – Емеля вытянул затёкшие ноги.

– Допустим, – крикнул Автоном. – Между нами, несомненно, найдётся что-то общее. Вот обрати внимание. Сам я, собственно, деревенский. Одно имя что значит. Родители, видишь ли, такое подобрали. Впрочем, я не жалуюсь. Звучит оригинально. – Он внятно, будто в разговоре с глухонемым, проговаривал слова. – Проживаю я в городе. Квартира, семья и прочее. А теперь решил на землю, так сказать, осесть. Ну, отчасти. Вот дом купил у одной старухи. Природа. И электричка рядом. Петуха приобрёл в деревне. Чтоб уж без разных там будильников!

Емеля, поглаживая Тучку, выдёргивал из её шерсти репейные семечки.

Автоном, ожидая ответа, очень по-человечески поморщился и подул на обмотанный белой материей палец.

Емеля, поёжась, сжал свои пальцы в кулак и спрятал их под мышки.

– Меткий ты!

– Ой, не говори…

Тучка, слыша, что дело идёт к затяжным разговорам, поняла, что печка без неё пока не уедет, и спрыгнула на траву просто побегать.

Задумался слегка и Автоном, уже не очень-то боязливо разглядывая печку и Емелю.

– Всё, значит, брат, лежишь да сидишь?

– Нет. Брожу ещё. Иной раз.

– Что ж никуда не едешь? Вон как, бывало!.. Насколько мне известно.

– Неохота, видно, теперь.

– А зря. Отчудил бы ещё что-нибудь. Для разнообразия. Подивил бы людей.

– Я уж и так, наверно, подивил. А сам не удивился.

– Неужто самому-то не чудно́ было?

– Не-а.

– Вот это, брат, уж чудно так чудно!..

Автоном всё почёсывал в своей бороде. Вдруг встрепенулся и спросил у Емели, не намеревается ли он куда-нибудь уехать. Емеля, не думая об ответе, снял шапку и стал выколачивать её о край печки. Автоном, не дожидаясь, когда он закончит, глянул на круглую блестящую штуковину на своём запястье и поспешил к дому.

Тогда Автоном убежал по тропинке в лес, за которым что-то чугунно громыхало. А на другой день пришёл по той же тропинке от леса с женщиной. Он напрямик подвёл её к печке и сказал Емеле непринуждённо, что она приходится ему женой.

На той одеяние было уж совсем невероятное: такие же, как у Автонома, синие, прочные на вид штаны и короткая рубаха из той же материи – все в кармашках. В глазах у них у обоих было много интереса, но побыли они у печки недолго. Женщина стала норовить обнять мужа сзади и через плечо его задумчиво глядела на Емелю. Автоном стал степенно пошевеливать плечами, она – хохотать. И чем громче хохотала, тем крепче тискала мужа. Потом отпустила его, оттолкнула – и заплакала горько. Автоном, по всему с такими повадками жениными знаком не был. Он шёпотом настойчиво что-то ей проговорил и увёл.

После этого Автоном несколько дней Емелю не проведывал.

Придя же опять, он ещё раз попытался выяснить у Емели, не собирается ли тот куда-нибудь уехать. И теперь Емеля ответ дал вслух – слова в нём сами за это время припаслись для соседа:

– Что ни едет печка, всё никак из-под меня не выедет.

Автоном промолчал, проверив, с ним ли его борода.

– Мудрено это стало, видно, и для меня, – мотнув на чужую бороду, ещё сказал Емеля. – Когда тебя увидел с молотком. Тебе-то было откуда уезжать и куда.

Автоном наконец-то кивнул и снова убежал по тропинке.

Явился он не один и не вдвоём, с тремя мальчишками. Те вмиг облазили всю печку, вымазались в саже. Они гладили Тучку, а Емеля гладил их по головам. Родитель на них покрикивал, они – хныкали. Вечером Автоному еле удалось их увести. И долго он у колодца их отмывал. Поэтому на другой день мальчишки не пришли к печке, а только с тоской на неё поглядывали из огорода. На их зов прибежала Тучка. Они с нею разыгрались, стали баловаться, бегать и приговаривать:

– Ты куда-откуда?

– В институт не поступил!

– Ты чего-куда?

– Зубы болят!

– Ты кто-почто?

– Из тюрьмы в тюрьму!

– А ты?

– А ты?

– А ты?

– Падаю в штопоре!

– Барахтаюсь подо льдом!

– Вижу щель гробовую по периметру!

И хором:

– Ничего, ребята! Всё дома!

Автоном увёл их к лесу не мешкая.

Зато на следующий день он, подойдя расторопно, стал решительно стаскивать с ноги Емелиной лапоть. Емеля при этом держался за край печки и посапывал терпеливо, будто не противился какому-то врачеванию. Когда же Автоном управился с лаптем, то кинул его далеко в сторону. Емеля добросовестно проводил лапоть глазами, думая, что поможет этим себя как-то врачевать. А к тому времени Автоном обул ему на ногу уже другое.

– Это что же? – чуть не ахнул Емеля.

– Кроссовка! Вот что! – рявкнул Автоном.

– Зачем ещё такая из себя?

– Бегать!

– Бегать… – хмыкнул Емеля, блаженно махнув ресницами, и покрутил ногой, любуясь обновой. – Вокруг печки, что ли?

– Нет, – сказал Автоном твёрдо. – Наоборот. Подальше от неё.

Емеля вскочил на печку с ногами и встал там.

– Вот ещё думал да надумал чего! Тогда уж я наверняка никогда не удивлюсь!..

Автоном, играя скулами под бородой, погрозил ему второй кроссовкой и пошёл было к своему дому.

Но тут же, бледный и с вытаращенными глазами, как в первый день знакомства, побежал обратно к печке, указывая куда-то вверх кроссовкой.

На трубу прыгнула, возвратясь из своего полётного гулянья, Тучка, села там, вывалив язык.

Автоном подошёл, спотыкаясь, к печке.

– Собака… разве она у тебя… летает?..

– Чего хоть? – пожал плечами Емеля, забывший уже про переобувание.

– Она… летает?..

– Ну.

– О, летает… Летает!

– Ну так что?

Автоном потёр кроссовкой лоб.

– Так ведь… н-не читал… нигде вроде бы не написано… то есть в сказках не сказано…

Емеля, взмахнув ресницами, широко раскрыв глаза, осмотрел заинтересованно висевшее над ним облако, словно собираясь сейчас же подступиться к нему с каким-нибудь делом – покрасить его или залатать, потом покрутил головой, как бы возмущаясь, что это дело ему выпало, потом, разгоняя свои мечты, махнул рукой.

Пока Емеля смотрел на Автонома, который чистил зубы, к его чугунку приладилась уже Тучка, прыгнувшая сверху мимо трубы. От её проветренной чёрной шерсти пахло чистотой и солнцем. Но Емеля только один раз успел стукнуть её ложкой между ушей.

От дома поспешил Автоном, всё ещё по пояс голый, будто не совсем одетый после бани. Он показывал Емеле рукой и пальцем на руке куда-то в сторону.

Емеля глянул туда – и вмиг его смело с печки.

Тучка, соскочившая за ним, навострив, сколько могла, уши, тоже смотрела своими смородинами в поле – и, сначала шлёпнув передними лапами, как это делают все собаки, узнавшие знакомых, сорвалась навстречу идущим по полевой дороге.

К печке шествовали родители Емели: мать Капитолина и отец Фёдор, звавшие раньше всегда друг друга Капоней и Федулом. Из любого далека их запросто можно было узнать – длинного и махонькую.

И вот они были уже совсем близко.

Федул, с палкой и с сумой на плече, грозно нахмурился – и, как обычно, опомнился: забаловался, загудел басом:

Родители и сын встали друг перед дружкой, враз земно поклонились.

– Вы куда же? – спросил Емеля, надевая шапку.

Мать Капоня улыбалась, но буркнула строго:

– Да так уж…

Емеля почесал нос, глядя на котомку на спине матери.

– По ягоды, что ли?

– Нет. По́ миру! – мрачно пробасил Федул – и прыснул по-стариковски.

– Мир велик, – сказал Емеля, посмотрев на свой лапоть и со стыдом покосившись на кроссовку, – весь не обойдёте.

Капоня, всё улыбаясь, вскинула, словно култышкой, локтем:

– Да лишь бы куда идти.

– Чего так?

Федул раскинул руки.

– Как ты выехал – просто-орно в избе стало!

– И лучинку негде посушить, – быстро вставила Капоня.

– Мы ещё раньше по миру-то собирались, – погрозил Федул палкой, словно каким-то царским жезлом.

– Что ж я не слыхал, – спросил Емеля, – и не замечал?

– Знал, небось, – сразу ответила Капоня. – Вона. Вперёд нас собрался.

– Так-то так.

И Емеля, помахивая ресницами, стал искать чего-нибудь глазами по сторонам.

А Капоня, чуть помедлив, хватко обняла Федула: до шеи, по малости роста, не достала, обхватила его вокруг на поясе, зашамкала-запела:

Федул поднял было свои добрые седые брови, но тотчас опять уронил их.

– А ты, сынок, так-перетак, всё один?

Емеля спохватился:

– Так вы садитесь на ко́зла, – он показал на поленницу у дома соседа. – Сядете рядком. Ноги свесите. Лапы деревянные как раз в колеи придутся. А я шепну своё. Без лаптей мир окру́жите!

Федул поднял спасительно руки:

– Такого нам лиха не надо!

А Капоня уж вся умилилась:

– Этак, на козлах-то, всю нужду из душеньки вытрясешь. А вот как пешочком-то бредёшь, так на каждом шажке печаль, словно по копеечке, копишь.

И все трое враз поклонились.

Тучка, помахивая хвостом, посеменила за странниками. Потом села на дороге посреди поля, глядя им вслед, время от времени оборачиваясь на печку.

Подошёл Автоном, сидевший пока у колодца.

– Родители, разумеется… Навестить.

– Нет. Проведать.

– Живой ли?

– Нет. Сижу ли.

Автоном удивлённо-догадливо посмотрел на Емелю, почёсывая в бороде.

Он ещё раз побывал в своём городе и принёс к печке кипу книжек.

Сказал:

– Вот тебе, брат, учебники. Это – по русскому языку, все по порядку, за среднюю школу. А это – по физике. Сначала, безусловно, первые прочти. Затем – другие.

Емеля почти обрадовался новому занятию и возможности удивиться, но на печку учебники не принял, а только сказал:

– Полезай-ка, всё, что в этих учебниках обитает, не в живот ко мне, а в голову.

И сразу кувырнулся на бок. Потом перевалился кое-как на спину, опёрся на локти, еле сел опять, имея осоловевшие глаза. И уж такой стал скучный, что у него руки затряслись.

Автоном кивнул понимающе, сходил домой и принёс бутылку со звёздочками и два стеклянных стакана.

Емеля сначала понюхал напиток через горлышко – и фыркнул:

– Пропади ты, варенье, пропадом.

И Автоном остался с одними стаканами в руках, живо спрятал их за спину.

На другой день пришёл, потирая руки.

– Итак. Проверим усвоение предметов. – Он подумал, поджав губы. – Ну, начнём с простейшего. Скажи, Емеля, ты печь свою хоть когда-нибудь ррремонтиррруешь? – спросил он, очень напирая на последнее слово.

– На что? Она и так тёплая.

Автоном кивнул:

– Отлично. Слово «ремонт» тебе понятно. Однако… Как же это – тёплая? А топливо? А дрова? Не ездишь разве за ними? И никогда не топишь?

Емеля ответил с привычной грустью:

– Отчего-то вот сама теплеет. И дым из трубы даже не валит.

Автоном вытянул губы из бороды, давая этим понять, что он и сам, при всей своей городской начитанности, удивлён.

И оба они молчали, и Емеля, и Автоном.

Прилетела, хромая в воздухе на одну лапу, Тучка. Замахала, оседая, всеми четырьмя лапами, будто насмерть чего-то перепугавшись, замедлилась от этого в воздухе, и гибко села на трубу, вывалив язык, по-собачьи часто дыша.

Емеля долго и рассудочно смотрел на неё, потом, чтобы ещё раз хоть немного удивиться, поманил собаку.

Тучка, на высоте своей трубы, заскулила, как всегда, от небольшого страха и, царапая кирпичи когтями передних лап, спрыгнула оттуда на печку.

Емеля сказал настороженно:

– Вечно вот ты. Залетишь сдуру на трубу, а потом скулишь.

Автоном, глядя на это, был прямо угрюм.

А наутро на пыльной дороге в поле появился яркий сарафан.

Емеля спрыгнул с печки и оправил рубаху.

То Маня шла, Маня. И глядела из-под руки.

Емеля только однажды видел её в одной деревне, возле пруда, где она полоскала. Слез он с печки к ней. Подошёл обречённо. Она распрямилась, обернулась. Он покраснел. И она покраснела. Быстро нагнулась к воде и что-то спрятала в руке за спиной. А свободной мокрой рукой поманила его ближе. То-то он испуганно обрадовался. А она ещё манит, мол, пригнись, мол, что-то тебе одному на ухо скажу. Он наклонился к ней. И Маня сунула ему за рубаху лягушку. Словом, она Емеле тогда и приглянулась.

Сейчас, краснея не сильно, всего-навсего розово, она, опустив глаза, проговорила хорошим голосом сразу:

– Чугуном больше не командуй. Сама буду ухватом его шевелить.

Тучка постояла между ними, переводя смородины с одного на другого, и ожидающе тявкнула.

– Надо бы тут лужайку покосить, – сказал Емеля, волнуясь и во всю свою смекалку догадываясь. – Чтобы мягкой копной сена пахло.

Маня, дождавшись этих его слов, нагнулась и сорвала один цветок, сунула Емеле в шапку, чтобы головка цветка торчала и покачивалась.

Емеля упал на траву, стал пригибать обеими руками цветы к лицу и нюхать их.

Потом пришёл Автоном. Он, забыв про бороду, оправлял рукой волосы, сказал Мане, что у него есть честь представиться. Маня молча кивнула на него и сразу достала из печурка кроссовку, подала Автоному. Закинутый им лапоть она до этого нашла на лужайке, когда бродила по ней с Емелей, который радостно переобулся. Автоном кроссовку унёс, чтобы у него опять их была пара.

Емеля и Маня сели на печке и стали болтать ногами вместе.

Маня спросила Емелю:

– Пощекотать тебя?

– Я ещё не знаю, боюсь ли я щекотки.

– Ну так вот слушай. Певчие-то патриаршие как поют: «Нужно седети, а некуда глядети».

Емеля от души засмеялся.

А Маня опять своё:

– «И добро бы место, да марает тесто».

И стали кататься, оба хохоча, по печке, так что Тучка прижалась к самому краю.

Смешило и то, что Автоном, с петухом под мышкой, уходил его кормить куда-то по своей тропинке.

Время шло, и некоторое из него минуло, как водится, для Емели с Маней.

Раз Тучка залаяла у себя на высоте и, слезая, ещё больше исцарапала трубу. Побежала кого-то встречать, приветливо помахивая хвостом, но всё-таки потявкивая для порядка.

Это был Автоном. Он что-то тяжёлое тащил в руке.

Маня в это время управляла чугунком в печке, но Емеля, сидя, всё равно на неё смотрел.

– Как изволите поживать? – спросил Автоном не очень озабоченно, прыгая взглядом с Емели на Маню, с Мани на Емелю.

– Маню не уговорить к себе, – пожаловался Емеля. – Мол, полезай, Маня, ко мне на печь.

– Однако залезает же, – между прочим сказал Автоном, осторожно ставя картонный короб на траву.

– Залезать-то она вроде бы как залезает.

– В чём же проблема?

– Да не сразу.

Автоном походя раскрывал короб и вот добыл оттуда блестящий матово, словно намыленный, красный ящик с зелёным окошком.

– Вот что, братец! – сказал он громко, чтобы прервать начатый было нелюбимый им разговор. – Вручаю тебе телевизор. Помнишь, вероятно, что это такое. Смотри его, Емеля, внимательно.

– Это для меня и правда невидаль. Разве из учебника тогда что-то про него брал в голову.

– Вот-вот, – кивнул Автоном. – Электроэнергии и антенны у меня, естественно, в кармане нет…

– Эко дело, – подхватил Емеля, охотно принимая обеими руками телевизор на печку. – Показывай, знай, телевизор, без антенны и без питанья.

И так заорала тотчас в телевизоре певшая в нём девица, что Тучка свалилась с печки и завыла. А Маня схватилась за грудь. Емеля смекалисто поубавил громкость крика.

– Белозубая девка-то, – сказал он недоумённо. – У такой и шёпот разберёшь – чего бы кричать-то?

Маня посмотрела на голубую, на экране, девицу, и губы у неё стали строгими. Она сняла передник и пошла гулять по лужайке.

– А ты не будешь, выходит, покуда в телевизор смотреть? – спросил Емеля Автонома.

– Зачем он мне теперь? Я, пожалуй, насмотрелся! – ответил Автоном, обмахнув рукой печку. – Только бы дождь его не намочил.

– Это дело обделано уже, – сказал Емеля. – А то бы мы с Маней с одного боку мокли, а с другого сушились. Как, было, закапало, пришлось мне велеть: лейся, дождик, не на печку, а возле печки.

В ту ночь Емеля, рядом с Маней, так и не уснул, забыв сказать, чтоб экран перестал светиться. И утром был разбужен мужчиной с налаженным голосом, которого пришлось попросить помолчать. Потом досыпал своё. А Маня с печки слезла.

Автоном не раз на дню подходил к Емеле и всё приговаривал:

– Смотри, смотри!

Помех на экране не было: Емеля всех их смахнул. Зато Маня, не дожидаясь, когда Автоном уйдёт, сказала Емеле:

– Ты теперь будешь на экран глазеть, а я – в хайло у печки?

Емеле очень хотелось ответить Мане заботливо, отнекаться, но он побоялся перебить занятный разговор в телевизоре.

Жизнь совместная у них всё равно на печке ладилась. Только, как с самого начала повелось, Маня недолюбливала телевизор и частенько говорила, намекая на экран:

– Заткнул бы ты, Емеля, это окошко своей шапкой!

Скоро Емеля и сам уж не так настырно смотрел на экран: сильный интерес увял, а настоящего удивления всё не было. И он чаще щёлкал каналами.

Однажды признался сам себе вслух:

– Надоело – а так и тянет смотреть надоедное.

В тот же, так пришлось, день неподалёку от печки очутился прохожий, который не торопился проходить, а чутко прислушивался и что-то записывал на каком-то, видно, клочке – казалось, будто бы на ладони. Он был худой и прилежный.

Подошёл и увидевший его Автоном. Обрадованно посмотрел на пришельца.

– Знаешь, что ли, его? – спросил Емеля.

– Узнаю́… по рисунку… – прошептал Емеля.

– Грибник, что ль? Чего тут рыщет?

– Как тебе сказать?.. Слова собирает.

– Какие ещё слова?

– Твои.

– Мои? Куда?

– В карман. В книжку, видишь, записную.

– Зачем?

– В книгу вставит.

– Да зачем?

– На полку поставит.

– На какую полку?

– На твою.

– Зачем мне?

– Ну как тебе объяснить?.. Вот, например, ты, Емеля, по пословице – хитрец.

– Неужели? Не нужны мне тогда такая полка и такая книга. Я и себя-то не могу перехитрить.

– А вот я ту самую книгу, целых четыре даже, на свою полку недавно поставил. Раздобыл. Переплёты, брат, солидные, прилично смотрятся. Ну и, разумеется, пользуюсь…

А Емеля уже сидел, обхватив колени, опустив ресницы.

– Говоришь складно, а не твои, знать, слова для той книги, – сказал он грустно. – Спугнул ты ненароком человека.

И Емеля кивнул на пустую лужайку.

Экран телевизора светился, но звук Емеля открутил совсем.

– А я тоже ведь собираю, – сказал Автоном, оправдываясь. – Собираю ехидные выражения русского народа. К примеру. «Любо!» – так кричали стрельцы, вешая бояр. А царь один весьма великий в своём указе запретил водить под руки важных священников: «Понеже не пьяни суть». Потом вот ещё: «Фра́га, кыш на Кукуй!» – так сторожа кричали, когда иноземные купцы торговали дотемна. Ну и других выражений подобных множество. У меня, брат, это хобби.

Емеля слышал это сквозь нежный дурман: он обнимался с Маней. Автоном умолк – и этим обратил на себя внимание. Он взмахами рук попросил прощения и ушёл.

Маня, как Емеля заметил, будто Автонома не узнавала, всякий раз смотрела на него удивлённо и настороженно.

Телевизор Емеля смотрел – но уже не слушал, давая голос только тому, чьё лицо на экране ему нравилось. А когда и слушал, то зачастую отвлекался. Слушает – вдруг зыкнет шёпотом на Тучку, у которой к пасти прилипло перо:

– Опять ве́рхом за воронами гонялась?

И всё чаще сидел опять, обхватив колени.

Раз Автоном сделал Емеле замечание, мол, редко телевизор у него работающий.

Емеля, опустив ресницы и прислушиваясь к чему-то, спросил у него:

– Закон-то тяготения всё действует?

– О-о! – запел Автоном. – Какие познания!.. Действует, разумеется.

– Познания эти мне пока неохота выкидывать из головы, – сказал Емеля совсем негромко. – Помню даже, как тот закон называется. Яблочный.

– Ну, пусть так, – взбодрился Автоном, готовясь к разговору важному.

– И тут я не пойму, – задумался Емеля, уперев подбородок в колено. – Закон тот действует на тебя, на меня, на печку мою, на берёзу, на травинку. И на всех и на всё одинаково.

– Так-так… Ну и?..

– Почему тебе покоя не даёт, что мне хорошо, когда закон тяготения действует на меня, если я на печке?

Автоном крупными глазами и молча смотрел на Емелю. И оба неуютно молчали. Емеля лениво понял, что его невольные слова озадачили, наверно, Автонома. Но не до этого ему было: хотелось ещё больше озадачить самого себя.

И сладко было по-прежнему сидеть на печке, свесив ноги, смотреть на Маню, на небо или на траву.

С того дня Автоном не заводил больше никаких разговоров и смотрел на Емелю ожидающе. Он даже не встрял в беседу Емели с атаманом.

Атаман, в папахе и с саблей, поставил локоть на край печки и лёг щекой на свою ладонь. Телевизор он смотрел с ужасом недолго. Наконец стал вслушиваться – и с видом свирепым.

– Смотрю, смотрю, – сказал он панически, – а так и не услыхал. Кто у нас нынче на Руси правит – Дмитрий или Лжедмитрий?

– Или – или, – ответил Емеля согласно.

– Вот и приди, – погодя опять вскипел атаман, – да и дай вам волю!.. Слышишь, слышишь, чего говорят-то?.. Иконы на чужбину вывозят!.. Скоро саму русскую землю будут вывозить.

– Покуда таким не озабочен, – проговорил Емеля, ждавший как раз тех слов от собеседника. – У меня пока все кирпичи у печки целы.

Потом, провожая глазами атамана, Емеля говорил себе задумчиво:

– Сосед пришёл. Родители пришли. Маня пришла. Собиратель слов приходил. Атаман приходил. Так и будут, по всему, сюда все ходить. А небось раньше-то, когда я по деревне ногами бегал, ко мне не приходили.

Экран светился беззвучно, и на нём сейчас высвечивалось бородатое седое лицо с глубокими чуткими глазами. Емеля по привычке дал такому седому голос, и тот заговорил для всех и для Емели тоже: «Мы, русские люди, люди равнинные, спокойные, зелёной травы по году ждём, а думаем ещё протяжнее, дед говорит, отец забывает, сын вспоминает…»

Емеля поёрзал на печке непоседливо и собрался слезать.

Но Маня сказала ему:

– Ты с печки не слезай. Покуда не управлюсь.

– Что так? – спросил Емеля, потому что Маня любила вместе с ним гулять по траве.

Маня же ответила, что-то тая:

– Как ты с печки слезешь, так она сразу и начинает простывать вместе с кашей…

Емеля сказал успокоенно:

– Недаром я всегда сыт.

Оранжевое солнце, под тяжестью минувшего дневного пути, медленно опадало к самой далёкой для взгляда черте, делящей мир на небо и землю, – словно свою щеку оранжевую клонило на ожидающую её подушку, сотканную из полей, лесов и перелесков.

С разбегу заскочила на печку пахнущая самой собой Тучка.

Маня подала горячий чугунок, прихватив его с боков передником.

Емеля достал из-за пояса ложку, одну на двоих. Черпнул каши, отправил её себе в рот. Подумал немного – и стукнул ложкой себя по лбу за то, что первый прикоснулся к еде.

Поели. И Маня понесла пустой чугунок обратно в печку.

Сказала снизу рассеянно:

– Место тут хорошее…

– Сама печь тут встала.

– …только ребёнку негде будет по лужам бродить.

– Кому?

– Ребёнку. Ещё кому же?

– Живо это у тебя.

– Это ты, по всему полагать, живо-то!

Емеля обрадовался незнакомой ему радостью. Стал нетерпеливо ждать Маню – обговаривать новое будущее. От зуда в душе и в теле стал, щёлкая, переключать каналы телевизора. Но всё было не по нему. Вспомнив свою силу, сказал в сердцах:

– Показывай, в конце концов, чтоб мне интересно было.

И обхватил колени.

Подул ветер плавный, как бывает среди вечерней тишины, – это где-то, в какой-то стороне, когда-то, в какой-то глубине времени, в прошедшей или ещё в будущей, Русь вздохнула.

И Емеля смотрел телевизор.

Видит он: лужайка, на лужайке стоит печка, на печке сидит он сам, Емеля, и смотрит телевизор, а в том телевизоре, маленьком совсем, на экране видна-таки лужайка, на ней стоит печка, на печке сидит опять же Емеля… И больше уж почти ничего не рассмотреть. Но Емеля всматривается, всматривается…

Мальчишки, они – мальчишки деревенские – досыпали сладко под ор петуха, рёв коровы, звон вёдер; разбужены поздним утром были и толчками родителей, а то и скидываньем с них одеяла; они, в тапках ли, босые ли, брели, потирая глаза и покачиваясь, для первого неотложного дела к дощатой дверце на заднем мосту и умывались у рукомойника там же или на кухне; полусонные и ленивые, ели нехотя картошку и капусту, досыта пили только молоко, но уже наскоро, потом, как бы догадавшись, для чего их подняли, кидали в портфели, в сумки полевые учебники, тетрадки, чего не сделали с вечера; получали машинально, уже на ходу, от матери мелочь, чтобы перекусить днём вне дома; торопливо, чуя в себе быстро набегающее возбуждение, выбегали на крыльцо, где чистили брюки и ботинки от вчерашней грязи, кто разными щётками, кто одной и той же; они походя слушали всё это время, с самого пробуждения, озабоченные голоса родителей, их перебранку, невзначай узнавали о всех домашних и деревенских делах; принимали привычно-молчаливо ругательства и советы и от этого уже стыдились своей утренней полудетской лени, довольные, что их, неуклюжих и вялых, никто, кроме родных, сейчас не видит, и ещё больше хотели скорее пойти туда, куда собирались; они, пройдя по три, по пять километров или, по случаю, проехав на попутной машине, оказывались наконец-то в тесном кружке, толчливом и галдящем, где-нибудь на улице, если тепло, или где-то в углу самой школы; и вот они, стоя в этом кружке, плотно стиснутом, похожем на горшок, говорили и говорили без умолку, перебивая и перекрикивая друг дружку, говорили о самых свежих новостях, которыми насытились и запаслись вчерашним вечером и сегодняшним утром, – и чувствовали себя взрослыми.

Поэтому им, ощутившими себя равными со многими, что собрались с целой округи, так легко было каждому показать себя деловитее остальных и так просто уязвить любого такого же, намекнув на его несолидность.

Нынче, например, перед началом первого урока, когда стояли своим тесным кружком на тёплом ветру во дворе у крыльца школы, их, мальчишек восьмого класса, очень рассмешил рассказ одного из них, притом рассмешил редкостно: как бывало не всегда и что оставалось в памяти на все оставшиеся школьные, по крайней мере, годы. Рассказано было о том, что случилось вчера у здешнего магазина. Там мать Васьки Харитонова, Харитона то есть, вышла на улицу с хлебной сумкой на руке и, увидев, что сын после уроков ошивается здесь, стреляя, конечно, курево, сказал ему задушевно:

– Вася, иди домой, а то изобью.

Когда рассказчик, изображая мать Харитона, перегнулся набок, подтянул выше к груди согнутую в локте руку, как под тяжестью той сумки, и вымолвил спокойно и рассудительно эти слова – кружок, будто горшок, словно бы треснул и рассыпался от хохота. Ведь так живо каждый сейчас представил мать Харитона, его самого́, Ваську, и всю эту сцену в людном месте, когда ей, матке, так много, понятно, хотелось высказать. Едва кружок чуть умолк и опять как бы сложился из черепков, рассказчик снова повторил то, что ему так счастливо выпало подслушать:

– Вася… иди домой… а не то… изобью…

Харитон, стоявший вместе со всеми, смеялся своим отрывистым ржущим смехом и отличался от других теперь только тем, что краснел.

Впрочем, немножко розовел и каждый, лишь замечал красноту Харитона, – случалось ведь уж всем пережить примерно то же, что и ему сейчас.

А о строгости Васькиной матери было давно и доподлинно известно. Как и о её незнамо откуда вдруг бравшемся умении говорить при посторонних назидательно-миролюбиво; ещё с начальных классов помнилось, как она, придя по строгому вызову учительницы в школу, взяла за ухо сына, стоящего перед классом, легонько потрепала своими грубыми пальцами доярки и сказала тихо всего-навсего несколько слов: «Не для суседа ведь учишься-то».

Восторга и даже какой-то сумасшедшей порывистости разговорам в кружке придаёт напряжённо-торопящее одного известного звука – резкого, неумолимого звонка, звонка на урок.

Вся жизнь школьная делится им надвое: на ту, что до звонка, такую для них, мальчишек, ликующе самостоятельную, и на ту, которая после звонка, надменно теснящую их как бы назад, в гнетущее, малолетнее подчинение.

Жизнь после звонка для Харитона, к примеру, начинается с того, что он, подскочив к парте, к которой можно с его заботой подскочить, толкает пальцем в плечо одноклассника, коротко просит: «Эй, дай списать» – и тут же, метнувшись с его тетрадью к его парте, принимается за привычную и противную своего рода шабашку. Скоро ли ещё учитель придёт в класс, скоро ли дежурный отчитается, скоро ли ещё будет проверять домашнее задание – а скинуть с себя эту подёнку до звонка Харитон ни в коем случае не удосужится: тут ему, как и всякому, тянущемуся в кружок, некогда. Списывает он горячечно-небрежно, в спешке пропуская слова, формулы, строчки целые; но что ему, за это с него не взыщут. И вот поплыла через парты тетрадь, тычась в спины одноклассников, к хозяину-отличнику. Сиди теперь спокойно до конца урока. Тем более что он, ещё до утренней толкотни и смеха, уже всласть накурился.

Хорошо это – покурить с другом по дороге в школу или из школы. Спокойно, впрямь по-настоящему: с разговорами свободными, солидными, а иной раз – искренним, тайным для всех… Не то что во время перемены в туалете, где из-за спешки приходится курить по полсигареты, разрывая целую на двоих, и куда частенько, всегда неожиданно, заглядывает директор: если и не застанет тебя с сигаретой в руке, то всё-таки унюхает табачный запах, который не может перебить даже острый, до рези в глазах, запах хлорки. Тут разве что перекинешься парой слов: вот, мол, вчера у подвыпившего батьки выпрашивал сигарету, и тот дал, дал от злости, на, мол, травись, а я, мол, выкурил половину, другую забычковал, сунул в карман, так что батька только головой покачал. Грустны нервные перекуры туалетные ещё и потому, что напоминают свидания в какой-нибудь тюряге: ведь друга прошлым летом оставили на второй год – и нарочно разлучили их; так они это поняли.

Отсидеть на одном месте целый урок всё-таки можно – на то перочинный нож в кармане. Снаружи по парте не много разойдёшься, но крышка парты открывается. И вот, похожий со стороны на усердного сапожника, сгорбившись, высунув язык, кидая быстрые взгляды исподлобья, Харитон день-деньской трудится. Внутренность парты затейливо изрезана, и не хуже она иного наличника. Изрезаны, исцарапаны и руки самого́ старателя: ведь пилит и колет он дрова, умеет косить, водить мотоцикл и машину, рубить мало-мальски чашу в бревне для сруба и даже запрягать лошадь. А забыл дома ножик или потерял его – есть учебники: как это приятно – переворачивать страницу за страницей и задумчиво обводить чернилами по гладкой белой бумаге рамочки всех подряд таблиц!.. И место у него, у Харитона, для какого-никакого дела заслуженно уютное – последняя парта!

Раньше же, в шестом, в седьмом классе, последние парты двух рядов были удобны по-иному: тогда ведь они с другом учились вместе – и вместе терпели время после звонка. Но так они при этом оживлённо переговаривались, так бойко толкались, так метко били бумажными пульками по затылкам, таких лёгких голубков складывали, что их, друзей, рассадили. Для того принесена была в класс ещё одна парта, поставлена последней во втором ряду, и на неё был водворён один из них – чтоб сидели они не только врозь, но и в одиночестве, не мешали никому другому. Это, однако, только разнообразило их жизнь: они стали перестреливаться сами и даже перебрасываться снежками, туго скомканной бумагой. Тогда их стали ещё больше отдалять друг от друга – выгонять из класса кого-нибудь одного; благо повод был каждую минуту. Но как-то раз один из них так вцепился в свою парту, что осерчавший учитель, известный своим большим хозяйством в соседней деревне, потянув за локоть негодника, перевернул парту на бок, поставил её, вместе с учеником, на попа. Но у друзей, в ответ на такие учительские меры, была всё-таки возможность тут же сходиться: выгонят одного – напрашивается и другой; ведь учительницы, закрывающие лицо тетрадкой от направленного на него солнечного зайчика, вообще, к счастью, редки. Классу с последних парт была не только боль в затылках, но и потеха ненадоедающая: там, позади, народ серьёзный, не боящийся ни двоек, ни коридоров, – это даже не ногой шлёпнуть в перемену по доске, намазав прежде подошву мылом: кто выше шлёпнет. Правда, уважение к последним партам было, случалось, какое-то несуразное, книжное, что ли. Однажды выгнали из класса одного из двух друзей, напрашивался уже и второй. А тут один тихоня и запустил, на что отваживался редко, голубка, запустил-то в сторону, а голубок неуклюжий повернул и угодил чуть ли не в руку учительницы, писавшей на доске. Та, строгая бабёнка местная, не оборачиваясь: «Харитонов, выйди вон». И тут вдруг за Харитона заступился однокашник, отличник тот самый, безотказный: «А это не он!» – «А кто?» – «Не скажу!» – «Ну так выйди вместе с Харитоновым». И зачем ему было лезть на рожон – ведь и не курит.

Теперь сидит Харитон на двух партах в одиночестве: вторая парта пустует. А впереди, по всему классу, озабоченная, ответственная и, отчего всё-таки немного грустно, какая-то уже чуждая жизнь: скрипят перья, шагает учитель, бормочут ученики… Но и здесь же, чуть впереди, среди других, на третьей парте левого ряда, – она, с косою, перекинутой на грудь; сидит она, как всегда, неподвижно, даже скованно, почти не склоняясь, когда приходится писать. Как много о ней он знает – о её судьбе, о всей её дальнейшей жизни! И как бы сделать так, чтоб она в один миг поняла, какое оно, припасённое им для неё будущее!.. А все мальчишки в классе считают её такой же, как другие девчонки: помнят какую-нибудь чепуху, ту смешную и глупую, которую запоминает весь класс на все школьные годы, то, например, что она сказала когда-то, ещё в начальной школе, называя части света: «Африя, Европия…» Но есть, есть в школе и тот, кто думает о ней так же, что и Харитон, – это как раз друг его… Признались они однажды, во время своего искреннего, мужского разговора по дороге домой, когда обсуждали девчонок из своего класса, что она – та, о которой сразу оба подумали, такая всегда сдержанная, неразговорчивая, затаённая, – хорошая, в своё время, будет жена. Признались – но оказалось, что проговорились: ведь если и быть ей женой, то лишь одного кого-то. Вот и следи, затаясь, теперь друг за дружкой!.. Но раз пока она тут, в одном с ним классе, хоть и видно ему постоянно только ухо её сквозь волосы и краешек щеки, – то что ему, Харитону, до того, как там, в каких-то педсоветах-кабинетах, выводятся за четверть против его фамилии эти самые тройки, и какое ему дело, что учителя по некоторым предметам каждый год всё новые, страдающие какой-то «текучестью». Они, эти заезжие учителя, сами больше удивляются классу, чем класс их просветительским словам; они, не принимающие участия в деревенской жизни, просто не нашедшие пока работы в городе, ни разу не постоявшие в кружке с мальчишками, навсегда-таки запомнят иные ответы учеников, как запомнили те их слова: «У меня ведь голова-то не Дом Советов!.. Скорей бы Пасха да выспаться!..» И пока у него, у Харитона, всё нормально: она – на третьей парте, следующий урок – последний, в руке – ножик, в кармане – два окурка. Но иногда Харитону, лишённому общения на своей задней парте, становится скучно, подмывает охота просто ради забавы ввязаться в чуждую для него жизнь класса, и, пользуясь каким-нибудь возбуждением, он подолгу не опускает под парту глаз, неотрывно смотрит на учителя исподлобья, готовясь и выбирая минуту, – и тогда его голос, уверенный и заносчивый, раздаётся громче других голосов.

Говорил однажды учитель:

– Обычно такой покорный… Как только на него нападают… Века… Загадка…

И Харитон, уже решившийся соревноваться со всеми в ответах, сказал с места, не вставая:

– Ясно дело. Без чужой вши чесаться не будет.

Все тогда засмеялись. И уставились на этого нового учителя, который в то время вёл у них свои уроки и не знал, наверно, о склонности ученика с последней парты к разным выходкам. Учитель в тот раз, пожалев, может быть, позволил классу оживиться, нахмурился. Но, застигнутый врасплох, сдерживал улыбку. И всем было понятно, что сдерживал он улыбку только ради порядка. Поэтому продолжали все смеяться. И смехом этим теперь как бы уже сами спрашивали: что же он, учитель, сумеет к сказанному прибавить?

С того случая, между прочим, так повелось, что Харитон и учитель новый вступили в некую игру: один – имея право изредка на возглас с последней парты, другой – обязуясь перед классом не пресекать эту дерзость, а только хмуриться, словно ничего особенного не слыша.

Приводит он слова известного историка:

– «У этого народа мечи с обеих сторон острые». – Спрашивает: – Как понять эти слова?

И слышится голос, в котором есть старание, по условиям той игры, смягчить всё-таки свою грубость:

– Да так, что он одной стороной сечёт врагов, а другой стороной – себя.

И опять тот же ожидающий смех – ожидающий от учителя добавлений.

Предлагает он такое:

– Подумайте, что значат слова, которые я вам сейчас прочитаю: «Бык бежал мимо силача, тот схватил его рукой за бок и вырвал кожу с мясом».

И голос из конца класса:

– Шкуру теперь выбросить.

Повольнее всем на уроках труда – можно разговаривать, можно смеяться, кому-то легче и улизнуть в туалет. Но пилы тупые, доски сучковатые, учитель, который ведёт эти уроки, ведёт их, как известно, «в нагрузку», киянку называет молотком, мастерить заставляет каждый год всё одно и то же, скворечники, – и рукам здесь нет настоящего применения, поэтому так и зудит в них желание грохнуть исподтишка какой-нибудь рейкой по верстаку.

И самим собой Харитон почти чувствует себя только на уроках физкультуры. Та настырная сила, которая лишь угадывается в его голосе, когда он бросает, с напряжённым взглядом исподлобья, свои короткие ответы, приводящие нового учителя в странную строгость, – эта сила уже явно видна в нём, едва физрук предложит кому-нибудь из класса выполнить сложное упражнение на брусьях: как тихо тогда в спортзале, как холодяще-звонко скрипят опасные брусья и как по-мужски хорошо звучат басовитые слова физрука: «Давай!.. Пошёл!..» Только у него, у физрука, Харитон получает те дурацкие пятёрки, о которых другие мечтают: он из-за них краснеет. От него, от физрука, хоть он тоже приезжий, не увернёшься покурить даже на спортплощадке за школой, рядом с кустами; и он не улыбается, если во время прыжков в длину ты шутливо называешь заступ лопатой. Руки физрука, сухие и крепкие, так верно подхватывают тебя, рискованно летящего в воздухе, так понимающе хлопают по плечу, что та затаённая сила, которая сказывается лишь во взгляде и в голосе Харитона, иной раз выходит наружу целиком. Это бывает не часто – когда физрук, например, не заботясь, наверно, о плане урока, всё дальше и дальше отодвигает ногой мостик перед конём, хотя и так только двое или трое мальчишек из всего класса сумели перепрыгнуть. Вот тогда Харитон, один-единственный, решившийся на прыжок, до предела освободив свою волю, мчится, беспощадный к самому себе, рвётся, пугая одноклассников большими отчаянными глазами, к тому мостику, отодвинутому ещё дальше. И его, Харитона, имя произносит на линейке директор, когда, после районных соревнований, говорит о «чести школы».

Этот устремлённый вперёд, сильный своей искренностью взгляд школьники видят, верно, редко, но знают, что он у Харитона есть. Увидели они его и тогда, когда Харитон попросился однажды к доске сам – поняли, что вовсе не ради обещанной пятёрки, о чём не знал пока новый учитель. Он предложил классу выучить тут же, на уроке, наизусть и сразу рассказать стихотворение, за которое, при удаче – маловероятной, впрочем, что слышалось в его интонации, – обещал поставить «отлично». Поступала так до этого одна учительница, но уже знала кое-что о Харитоне и сама вызывала его, среди нескольких других учеников, к доске для чтения наизусть. А тот брал своё. Новый же учитель, увидев поднятую руку на последней парте, даже как бы растерялся, почуяв в этом – в том, что поднятая рука в классе одна и что она именно там, в самом конце, – какой-то неожиданный, дерзкий, но строгий и справедливый вызов. Подтверждало честность этого вызова и молчание в классе, когда Харитон шёл, по своей воле, к доске.

И вот, спрятав за спину руки, чтоб не видно было на них царапин и болячек, и не моргая глядя в окно, где были тогда сугробы, а за ними – огород, белое поле, полоска леса и яркое морозное солнце, Харитон стал говорить – говорить, как бы и протестуя, и жалуясь:

Учитель повернул голову к ученику и неотрывно глядел на него, словно впервые слыша это стихотворение и будто впервые узнавал о некой стране.

В классе никого не было. И в целой школе не было никого – разве что где-то за стеной хлопали крышки парт. И на улице никого не было – разве что с какой-то стороны слышался гул трактора.

Вдруг в классе что-то появилось. Это был, оказалось смех. И кто-то появился. Это был учитель новый. Он исступлённо смотрел перед собой в стол, ошалело крутил головой и изо всех сил, покраснев и наморщаясь, силился не смеяться, но всё-таки громко хмыкал и фыркал. И чем дальше лилась в тишине бесперебойная, ровная и неумолимая речь, чем большее осуждение смеха учителя слышалось в этой, с гордостью принимающей речь, тишине, тем труднее, по всему, было смех свой ему сдерживать.

– Всё… – сразу же добавил дрогнувшим шёпотом говоривший.

– Всё? – быстро и громко переспросил учитель, уже серьёзный, но и какой-то до обидного спокойный. Потом всё-таки, в знак, наверно, похвалы, проговорил с тоской: – Покумекай чередом.

И видно было, что ему сейчас просто не сказать обычных, принятых за правило, слов, тех же «садись» или «иди на место».

А Харитон уже шёл к своей парте, так как разрешения устного не надо было ждать.

…Но всё-таки длинны, тягучи минуты, которые после звонка. За окном с открытой форточкой – весна, почти лето. Зелень, ветер, запах земли и, кажется, самого́ неба голубого. И даже руками ничего не делается в конце урока. То ли дело вчера было, по велению отца, колья для огорода заострять, а вечером на озере рыбу ловить. Поэтому руки сложились на парте, кулак на кулак, а на них поставился подбородок. И взгляд исподлобья неподвижный и, чувствует сам Харитон, трудный… На днях конец учебного года, а для него – и окончание школы. И ещё для нескольких в классе. А для той – для той, что на третьей парте? Пойдёт ли она в девятый? Тогда друг его будет вместе с нею в школе: он-то ведь, второгодник, будущей осенью пойдёт в восьмой. Или она не останется в девятый, а уйдёт куда-нибудь в училище? Тогда его друг будет тут, в деревне, а он, свободный, подался бы туда же, за нею…

А тут ещё учительница разошлась, всё ругает его за последнюю выходку недавнюю.

Учительница эта, тоже городская, каждое утро приезжающая в школу на автобусе, из тамошней своей квартиры, акающая, пахнущая приятными духами, – вовсе она не зло, а ласково уговаривала его стать каким-то не таким.

Харитон, будто дремавший с открытыми неморгающими глазами, словно только что услышав призыв к нему измениться, очень скучным и тихим голосом, не отрывая подбородка от кулаков, наконец проговорил:

– Какой ни есть – назад не лезть.

И прекратила та своё воспитание в одну минуту – раз и навсегда. Она, после этого ответа с последней парты, сделала большую обидчивую паузу и, давая своим особенно задумчивым видом понять, что хочет сейчас сказать важное из важных, отчеканила:

– Какие же, в таком случае, те люди, которые ваши родители!

Ту в классе не сразу все опомнились, так как не ждали, что воспитательные слова коснутся дела и с этой стороны. Но Харитон молчал. И все мало-помалу стали умолкать, потому что сказанное учительницей было ново, а молчание Харитона сразу напомнило всем утренний рассказ в кружке возле крыльца.

Харитон, опять как бы только тут достигнутый словами к нему, медленно поднял голову с кулаков, выпрямился, сел как-то необычно, стройно-прилежно, и сказал так, тем скандальным голосом, каким говорят там, на улице, в деревне, когда говорят всерьёз:

– Закрой своё пая́ло!

…После уроков пошли с другом на рыбалку сразу, не заходя домой, спрятав сумки в кустах у дороги. Шли через лес вдоль речки. Туда, где, в их месте на озере, были спрятаны вчера, прислонённые к деревьям, удочки. Говорили о своём, о том, что не для всех: как вчерашним поздним вечером всё получилось у них с девками – школьницами, живущими, из-за дальности их деревень, в интернате при школе: один говорил, что пытался девку поцеловать, другой, слушая, смеялся одобрительно. Но оба понимали, что этот бахвалистый разговор только для отвода глаз. Думали же – о сокровенном. И оба знали друг про друга, что они об этом думают – о том, что та, которая с косою, на улицу из интерната с другими девчонками опять не вышла… И остаётся по-прежнему ждать, скоро всё решится. Впереди ведь какая-то работа, армия, опять работа где-то; но всё это будет нипочём, всё будет даже складно, даже радостно, счастливо – только бы сложилось желанно теперь, после окончания занятий…

Речка шевелится, сверкая, звеня, такая узенькая и такая извилистая, но надо, чтобы не сбиться, идти по ней, вдоль неё, всё равно ведь она впадёт в их большое озеро – куда ещё ей впадать.

Я, Работка, теперь Костина.

Уж с такой приязнью сейчас он, вытерев пот со лба и на солнце глянув, душою потянулся ко мне.

Теперь я – его; его и ничья больше.

Раньше, с полвека тому назад, я была, Работка, деревней; потом, когда меня вместе с другими многими деревнями-сёлами и с целым городом, с Мологой, затопили, чтобы можно было на этом месте воду хранить, я осталась, Работка, лишь на карте старой в виде точки простой, с названьем моим возле неё, и ещё сбереглась, пёстрыми картинками, в памяти людей, живших в том канувшем краю.

Если с начала самого разбираться во всей этой душевной были, то коротко так можно сказать: родители Кости – мои, вот что; оттуда они. Костя не раз, с детства, слышал это слово: Работка, Работка… Но я ещё не была тогда его.

Костиной я стала сегодня, сию минуту – едва он, положив косу, закурил и, случайно или не случайно, подался ко мне душою так, как никто никогда не подавался. Хотя видеть меня он, само собою, не видел, а только знал обо мне кое-что от стариков, хотя прежде имя моё говорило ему лишь о сгинувшей деревне, откуда ведётся его род, но сейчас он, поистине как за одни красивые глаза, влюбился в меня – в то, вернее, что открылось ему в одном имени моём, в самом названии деревни, в слове этом – Работка.

Потому-то я, тоже в него влюбясь и этим себя спася, теперь навсегда – его; и лишь его – чтобы спасать себя и дальше. Ведь карты-то старые порастеряются, а люди старые повымрут.

О Косте сказать просто, что верю ему, не могу: он сам по себе как раз и есть то, в чём вера только и может быть. Если уж он отыскал в слове обычном такое, за что стоит полюбить и его, слово простецкое, и деревню смытую, то, значит, склонность к тому в себе носил – а это и для него, по всему, новость.

Словно бы он смотрел в глаза девушки, давно знакомой, – и увидел их как бы впервые: и смутился, и обрадовался своему такому смущению; а девушка та, заметив и вмиг поняв его радость и смущение, вдруг, будто только и ждавшая этого, тоже стала глядеть на него тем же, что и он, взглядом; и оба они сразу, чуть переглянувшись, догадались, о чём думает каждый, – что отныне связаны, и связаны трепетно.

Только вышло сегодня так, словно я сама первая к нему шагнула, сама будто бы толкнула его локотком. Намекнула ему, что я, пожалуй, была и есть с ним повсюду, даже и тут, в армии, где Костя нынче служит.

Он сейчас, щурясь на солнце и отдыхая, вспомнил живо, как пару часов назад мы уже пробирались, как бы потерявшиеся в толпе, друг к другу. Утром построили его роту, и Костя ждал, что опять придётся ему на жаре чуть не весь день учиться ходить в строю или ломом крошить где-нибудь асфальт. А тут вдруг командир велит, мол, пусть выйдет вперёд, кто умеет косить. Костя удивился этой команде, стоит. Опять офицер спрашивает про косьбу. Тут растерялся Костя, потому что показалась ему команда эта лукавой: зачем же спрашивать, насмехаться? – и так, полагает, ясно, что косить все умеют, да ещё и поблажка, среди муштры, такая даётся – дело для рук привычное; вдалеке-то от родины, за высоким-то забором. Но третий раз офицер за своё, а сам, не изумляясь, наверно, тишине в строю, всю надежду на то, видно, положил, чтобы задеть в солдатах что-то живое, мол, неужто никто косить не умеет. Тут Костя и вышел из строя, и ещё с ним двое. Им троим дали по косе и велели смахнуть траву с газонов у казармы. А роту всю увели для другой, оказалось, работы.

Костя мало что с радостью, прямо с сердцебиением, взялся за косу и брусок; сначала, как положено, несколько раз тяпнул траву, намочил то есть косу росой, потом руки уж сами действовали: воткнул ручку концом в землю, прижал её под мышкой, обтёр косовище срезанной травкой – и звонко забрякал бруском по упругому железу, разбрызгивая по всей части дух, чуждый для её казарм и заборов.

Пилотку, ремень Костя, конечно, снял; гимнастёрку, понятно, скоро расстегнул – и забылся, чуть не плача: вспомнил, что ведь где-то далеко сейчас тоже, наверно, косят…

И вот, когда он, вспотевший, присел на корточки, закурил и, оглянувшись, увидел в ветвях стриженых деревьев солнце, паутину его ярких оранжевых лучиков, – тут, вслед за чувством дома далёкого, и явилась ему я, Работка.

Сейчас он немножко улыбается, как улыбался бы с лёгким смущением, если б смотрел в глаза той девушки, и такое ли смущение его бодрое: он не краснеет и глаз не отводит, не суетится, не тру́сит, а смотрит в те, всё понявшие, глаза спокойно и ласково.

Да-да, я, Работка, теперь его, Костина.

Я – и не деревня теперь, и не мошка на карте, и даже не название никакое, не памятное имя.

Я – настроение его, его чувство, которое он вдруг нашёл в себе, обозначил именем моим и которое впредь будет оживать в нём от одного звучания моего имени. Если б в характере его было выражать своё чувство в словах, то сейчас, дыша травяным ароматом, стал бы Костя говорить, вернее всего, и смятенно, и стыдливо. Люди всю свою жизнь жили в Работке!.. Жили, стало быть, тамошние и тогдашние деревенские в работе. Но – как же они могли жить? Дело в другом: если б они, живя в работе, хаяли за такую свою судьбу то место, где им выпало работать и работать, если б они ругали его, проклинали его, тогда назвали бы его, это место, иначе – Работа, Труд, Му́ка, Каторга. А вот – живу, дескать, в Работке!

Я, Работка, – которая теперь не деревня и не название – и есть то, что было в тех, назвавших меня так, людях, – бодрость и смирение, и я есть то, что сейчас рождается в Косте при имени моём, побуждая его улыбаться, улыбаться смиренно и бодро.

Я говорю это всё самой себе, потому что чувство такое своё, чувство меня, Костя даже своей мысленной речью не выражает: достаёт ему и одной сладости в отдыхе после косьбы. Притом потому ещё успеваю я наговориться, что у него сейчас перекур.

Костя, сидя на корточках и глядя на солнце, нехотя отвлекается и прислушивается к разговору рядом. Он разговор не поддерживает, молчит – и, ещё одна неожиданность, понимает, что надо ему меня, только что к нему как бы на грудь припавшую, оберегать, надо обо мне, как о девушке дорогой, помалкивать.

Ведь двое других солдат, тоже косивших, говорят между собой о том, что всю роту повели копать траншею через асфальтированную площадь, опять дали каждому лом и лопату… Солдаты весь городок, где находится часть, вдоль и поперёк исчертили траншеями; они, орудуя ломами, еле державшимися в ладонях с лопнувшими мозолями, невзначай слышат сетованья проходящих мимо женщин, мол, вот солдаты мучаются, а работу их пишут в наряды местных сантехников, и если б не солдатики, так мужикам в ЖЭКе не за что было бы и зарплату начислять… И Костя с обидой догадывается, отчего утром из строя долго не выходили: все ждали, мол, чего нас, кроме косьбы, ещё ждёт; косьба – работа уже обеспеченная, а вдруг, дескать, будет предложено чего-нибудь полегче; вот если б, мол, сразу все работы перечислили…

И Костя теперь с немалым недоумением, как и утром было, слушал солдатский работоненавистный разговор. Но чувство его, которое он нынче обозначил моим именем, так сильно и свежо, что он нежит сейчас в себе лишь его.

Я – свободный и простой взгляд Кости, взгляд на работу; я – приверженность Костина к работе; не к той, скажем, вещице или вещи, которую он изготовляет, и не к движениям своим, не к ладности даже их; не к усилиям своих мышц, крепких и послушных, а я – отношение его к самому себе как к работающему.

Когда, правда, Костя работает, то он так, как я сказала, о себе не помышляет, а работает и работает. Но когда он перекуривает, то или томительно радуется такому своему отношению к самому себе и других к себе, или огорчается, если такого понятного и простого взгляда на себя, рабочего, ни в нём, ни в других нет.

Сейчас у Кости настроение злое. И всё из-за одного-единственного гвоздя. Стоял Костя у дома, который они, студенты, строят, и смотрел, как однокашник, товарищ его, обивает стену дома тёсом; тот по гвоздю молотком не бьёт, а гладит, и доски одну к другой не притягивает, щели оставляет. Костя подскочил к товарищу своему, вырвал у него молоток, доску носком топора поджал плотно, гвоздь наставил, хвать по нему молотком – и по шляпку.

Товарищ покраснел; все, кто ни был рядом из стройотрядовцев, засмеялись. А Костя, вместо того чтобы ещё и поругаться, смутился, стыдясь своего порыва, и отошёл в сторону.

Разозлила было Костю наглость, с какой товарищ гнёт гвозди, оставляет щели: ведь известно же, что молотком по гвоздю надо бить резко. Тут было как бы этакое упрямое баловство, как бы, если на то пошло, насмешка над ним, над Костей. Ведь так молотком тюкать, как тюкал товарищ, можно, лишь имея в себе презрение. И что это за презрение? Не к молотку же оно, в самом деле, и не к доске. Тут, при такой, с позволенья сказать, работе, должно быть презрение к чувству, к чувству любви, любви к работе, к своей работе, то есть к себе как к работяге.

Но Костя едва увидел, как товарищ покраснел, сразу и осёкся и ушёл. За свою несдержанность раскаялся: ведь тут было нечто удивительное – гвозди заколачивать товарищ попросту не умеет!.. И нет в нём, в товарище его, балующемся молотком, ни презрения никакого, ни наглости никакой.

Костя бродил в стороне от всех и стеснялся вернуться к стройке: будто бы там прочитали его сердечное к кому-то письмо… Угораздило же его забыть, что он, да, отличается от теперешних своих друзей-студентов так же, как отличался недавно от тех солдат, которые радовались косьбе не потому, что в руках коса, а потому, что она всё-таки не лом. Забыл, что у него есть я, Работка.

Недаром его так раздражало с самого начала в стройотряде всё стройотрядовское. Мальчишек, девчонок, вчерашних школьников, после первого курса обязали, как обвязали: отработать или в стройотряде летом, или осенью в колхозе. Тех, кто записался в стройотряд, заставили одеться в придуманную кем-то форму, на грудь приколоть значок, а на рукав нашить эмблему; на месте временного пребывания поставить шест со знаменем и каждый день строиться возле него; рисовать стенгазету, вешать её там, где спят, и выступать перед коренными жителями с самодеятельностью. А вот спросить хотя бы, кто умеет держать топор, пилу, молоток, лопату, мастерок, кисть, – об этом не спросили. Заставили трудиться всех, кто умеет и кто не умеет, кто старается и кто ленится, вместе заработок делить поровну. И отряды эти так называемые навязали каким-нибудь организациям, которые должны с ними нянчиться. Те их ждут и не ждут. Отряд, в котором оказался Костя, прибыл в глухомань на мелиорацию, каналы дёрном обкладывать – а каналов тех загодя почти не накопали. Хорошо, что в местном колхозе подвернулось дом построить, собрать по чертежу из комплекта щитов-брусков типовой домик, чтоб хоть какая-то зарплата была. Взялись за это несколько парней, в числе их и Костя, и сам командир отряда – у него-то Костя сегодня и вырвал молоток…

Товарищ этот институтский, Юра, стал потом, вечером, уже не краснея, доказывать Косте, что не всем же и каждому нужно умение забивать гвозди, держать топор, что каждый должен каким-то одним, по идее, делом владеть, каким-то одним делом заниматься: кто – физическим, кто – умственным; потому как – разделение труда: один копается в земле, другой летает в космос. При этом Юра добавлял часто своё любимое выражение: «Ты, конечно, меня извини».

Костю эти рассуждения, и при всех, очень смутили. Однокурсники его явно стали догадываться, что́ в нём, в Косте, сидит. И отмолчаться было нельзя: ведь успел уже себе нажить авторитет бригадира; пришлось пробормотать, мол, если каким-то делом не владеть, так нечего за него и браться… Противно ему было: говорить нужно, но не скажешь тут самого главного, что надо бы сказать. Даже советом, даже примером сразу и всем не поможешь. Этот самый Юра, с лёгкостью отказавшийся от своего первенства в отряде, от своего командирства, он, когда нужно стукнуть по бруску обухом, часто забывает перевернуть топор – и со всего маху рубит остриём…

Неприятно Косте было даже и уважение, которое он к себе чувствовал. Всё дело в том, что от его способности забивать гвозди зависит заработок всего стройотряда. Да и само это уважение однокурсников какое-то странное, как бы жалостливое: надо же, студент, как и все, живи и радуйся – а он ещё для чего-то таскает в себе умение запросто дом построить!..

Снова и снова Костя видел, что ему в городе, в вузе, надо ото всех таить не только знание сугубо деревенских слов, почему-то смешивших всех в общежитии и в аудитории: паука он однажды назвал тиня́тником, мешок с картошкой – си́дором, – но ещё пуще нужно ему таить, что у него есть я, Работка.

Есть я, Работка, коли у Кости руки на месте и у родителей его. Правда, я в них не совсем такая, не в том душевном виде: они ведь жили в затопленном краю, помнят его – а его же теперь нет. Поэтому они, полные памяти, – мои; а я, обратившись в рабочий дух, Костина. Они – ничто без меня, а я – без Кости. Я вся в его власти: стоит ему махнуть рукой на своё любовное отношение к работе – и я исчезну, исчезну тогда совсем и уж насовсем. А они, родители его, – во власти моей: я, живущая в их памяти, рисую перед ними картинки былого, велю им жить по-старому, по-принятому. При слове «Работка» им видится сама деревня, речка под горой, покосы, леса вокруг. А что есть в самом этом имени, они не задумываются. Как и Костя не задумывался, когда слышал это имя раньше, до косьбы в армии; из него он узнавал лишь то, что в той деревне работали, узнавал, стало быть, то, что и так знал.

Теперь, в стройотряде, когда Костя обнаружил в себе, как и в армии это случилось, тайную любовь и явную охоту работать руками, вспомнил он, и с немалой жалостью, что не всему отец его научил, чему мог бы научить; да и уча, всё, бывало, приговаривал, мол, надо тебе, сын, в город, на завод или в институт. Не научил отец Костю класть печи, плести корзины, подшивать валенки, ловить кротов, плести сети, собирать бочки – дескать, зачем? – ведь скоро коммунизм! Костя, однако, на отца глядя, сам по себе многому научился. Научился, главное, смотреть на любую работу жадно – как на свою предстоящую и важную работу, и ревниво смотреть, с азартным самолюбием, с заносчивым даже желанием вникать в тонкости и понимать секреты каждой работы. Сам, сам! И поскорее бы приняться! И делать бы по уму! И сделать как следует!..

Дед Кости, со слов отца, так жил: доску, которую можно бы и не строгать, обязательно строгал, чуть затупившейся пилой никогда не пилил, неточёным топором ни разу не тяпнул; объяснял непонимающим: «Чтоб не испортить руку».

Что же, дед был из Работки.

Раньше, в былые времена, никто меня, имени моего, так, как Костя, не принимал вот почему: привычно оно, имя, было для живших в Работке, обычно, природно; не словом даже было, а голосом, не ласковым названием, а сдержанным ласканием.

Нынешним летом Костя опять в стройотряде. Но уже – командиром. И строит – только дома.

Одно досаждает – попутная канитель, без которой обойтись нельзя. Хотя все эти побочные, бумажные, дела и взялся улаживать тот товарищ Костин – Юра, что числился над ним командиром в прошлом году. Костя сам лишь одно, после сессии, решил: будет в стройотряде, куда ж ещё деваться. А всё остальное решали те однокурсники, пятеро парней, которые с ним строили дом. Они-то, помня, как споро дом строился и какие за него деньги были получены, и озаботились: как бы командиром в этот раз сделать Костю, как бы строить только дома и как бы не брать с собой больше никого – ни художников, ни плясунов, и ничего – ни значков, ни нашивок. И это всё удалось почти запросто: комиссаром записали Юру – а Юрин друг школьный числился командиром всех стройотрядов студенческих в области.

Его за глаза Юра звал, по старой дружбе, Сёмой, а фамилия у него была самая что ни на есть свойская – Смирнов. Но в кабинете своём комсомольско-обкомовском этот Сёма, вручая Косте бумагу с полномочиями, сделал лицо фотопортретное и, хотя рядом стоял немного взволнованный Юра, сказал напутственно то, что считал себя сказать обязанным: «Помните, что деньги – не главное».

Костя, догадываясь, что Сёма – человек надёжный – ведь, понятно, ему же благодаря Юра побывал в прошлом году в командирах, – всё-таки потом спрашивал Юру, кто, мол, такой он, этот Семён, от которого зависела вся досадная бумажная канитель, и Юра с гордостью и за себя, и за друга отвечал, что про него, про Сёму, ещё в школе говорили: быть ему, дескать, в будущем на какой-нибудь руководящей работе.

Тошно́тная ситуация: работать хочется, и работать по-настоящему, – а без липы не обойтись: значилось в Костином отряде, меньше нельзя было список составлять, восемнадцать человек… Как не сказать спасибо Сёме Смирнову! Но и как заговорить в себе досаду на порядок такой: один юноша, вернее, молодой мужик с мозолистыми руками, влюблённый в запах опилок, и другой юноша, резонёр, сунувшийся в стройотряд только для того, чтобы по осени не месить в каком-нибудь колхозе грязь, вмиг осваивали то самое, о котором вёл речь Юра, разделение труда: молодой мужик согнулся с лопатой или топором, резонёр сел ему на шею. И кто же и для чего изобрёл такую несуразицу? Не те же ли работники руководящие, в какие стремился Сёма?..

За лето между тем все шестеро, вместе с Костей, обросли бородами. И построили шесть домов. На счету у Кости стало их, с домом прошлогодним, семь.

Но навязчивой стала в Косте та тоска, вслух не высказанная и даже для себя в словах по-прежнему не изъяснённая: печник – мастер класть печи, сапожник – матер шить сапоги, токарь – мастер точить детали, а вот руководящий, партийный то есть, работник, он – мастер какого дела?.. И зудят в ответ памятные случаи, когда доводилось Косте наблюдать со стороны тех, среди которых мечтает быть Сёма Смирнов; эти, смело говоря, смирновы, выслушав со строго поднятой бровью чьи-то горячие слова возмущения, возмущения, например, тем беспорядочным порядком, – от солдата, от студента, от рабочего, – говорили в ответ всегда одни и те же магические и победные фразы: «Ты, я вижу, чего-то не понимаешь… Вы, я вижу, чего-то не понимаете…»

Чувству такому тоскливому Костя отдавался, правда, только в перекурное время. За работой же думал только о работе: когда руками что-то делаешь, думается особенно хорошо. Костя, работая, конечно, наравне со всеми, думал не только про цемент, гвозди и шифер, но и, будучи наконец-то настоящим бригадиром, о том думал, как ладнее работать его бригаде. Думалось хорошо и другим ребятам: осенью трое женились – было на что гулять.

…И ещё одно нынешнее лето. И почти всё – по-прежнему. Опять в стройотряде числится восемнадцать человек, работает – шестеро. И опять всё это – через дружбу Юры с Сёмой. Правда, вместо Юры работает теперь другой студент, то есть молодой мужик. Сам же Юра не поехал работать, признался, что тяжело; предпочёл он, чем и выгоден был ему на этот раз липовый стройотряд, быть в списке тех, кто только числился, – ведь двенадцать студентов из восемнадцати были год от года по-своему благодарны Костиному отряду: не ездили ни с ним, ни в колхоз.

Те же нынче и дома щитовые. Освоили ещё и панельные, тоже сборные; немногим отличаются.

И – прежняя досада у Кости. Как бы порядок такой изменить? Почему молодые мужики, желающие подзаработать, должны зависеть от дяди, кормящегося словами, не подлежащими спору? Почему можно заработать лишь тогда, когда у твоего товарища есть какой-то особенный школьный друг?

Об этом иной раз, во время ужина, который всегда у них затемно, переговариваются и все в бригаде. Костя же, вроде бы и довольный такой теме, тогда всё-таки тайком жалеет, что говорят только об этом: что говорят о работе, о своей работе, ругательно.

Костя ещё до окончания института предчувствовал, что жить ему, по всему, на стороне, то есть – трудно, что всё зависеть будет от того, махнёт ли он рукой на меня, на Работку. За время учёбы вёл он себя так сдержанно, словно дружил с какой-то девушкой, не очень красивой и очень скромной, никому и никогда о ней не говоря. И при этом все друзья и знакомые вузовские – и те, кто работал с ним, и те, кто просто числился у него в стройотряде, – знали его как матёрого бригадира, как этакого атамана отчаянных работяг И, зная про его рабочую строгость и про его хватку, не только с завистью, но и с некоторым страхом, что ли, догадывались: поведение такое должно питаться чем-то изнутри – словно бы догадывались о той подружке, которой он верен, и, всматриваясь в его глаза, как бы гадали, какова она сама из себя.

А тут, после вуза, Костя, попав по распределению в один отдел заводской, почувствовал себя так нетерпеливо, будто не хотел больше держаться со своей подругой в тени и торопился быть с нею рука об руку, пусть и на людях. И потому в отделе том, где были люди кто с дипломом, кто с кандидатской, глянув только на Костю, сразу его раскусили, в три дня и в два счёта.

Все приходившие в отдел поутру, мужчины и женщины, и лишь немногие по возрасту старше Кости, так много знали анекдотов про армянское радио, что даже соревновались в этом между собой; на целый рабочий день становился настоящим героем тот, кто приносил с утра анекдот новый. И все на Костю поначалу поглядывали призывно, ожидая от него если уж не анекдота, пусть и старого, с бородой, то по крайней мере поддержки в коллективном смехе. Но Костя, слушая анекдоты и видя, как смотрят при этом на него, чувствовал себя оскорблённым, не менее того: словно ту девушку его, тихую и некрасивую, все не таясь разглядывали. И терпение у Кости лопнуло, когда весь отдел как бы стал подругу его ещё и вслух обсуждать. Такое настроение взыграло в Косте, когда отдел решился показать ему до этого скрываемое от него пристрастие – выложил однажды на стол спичечный коробок. По коробку, поставленному на длинное, с серой, ребро и чуть сдвинутому с края стола, надо было щёлкнуть снизу ногтем большого пальца. Если коробок, покрутившись в воздухе, падал плашмя, то не давал игроку ни одного очка; если падал на серный бочок, то давал какие-то очки; а вставший на полированном столе стоймя, на бочок короткий, приносил счастливцу очков много, а то и пачку самых дорогих сигарет, не говоря уж об уважении. Костя же, когда ему добродушно, по-домашнему, предложили попробовать, по коробку щёлкнуть, отказался…

И сломя голову ринулся он вскоре в самую что ни на есть приятную для себя жизнь: подался как бы в бега, словно в казаки, – в шабашники…

Прописан он теперь по-прежнему в общежитии заводском, куда вселён был как сотрудник того, покинутого ныне, отдела, но живёт тут редко, просто бывает; договорился с комендантом, чтобы койку его не занимали, заплатил за неё вперёд. Желанное, счастливое времечко ныне у Кости: вся область для него – казачья степь. И всё потому, что он, совсем осмелев, отдался мне, Работке.

Одно только и неприятно: что его, строящего дома по деревням, могут привлечь за так называемый паразитический образ жизни. Пришлось ему, как в своё время со стройотрядом, изловчаться: устроился он в одну контору сторожем, раз в месяц приходит получать деньги – и отдаёт их тут же знакомой бабке, которая и сторожит весьма радиво: ведь Костя ей за поддержку в его судьбе доплачивает.

Словно бы у Кости с невестой длится который уже год некое предсвадебное ликование. От снега до снега мотается он по деревням и сёлам; весь, чаще всего, в пыли, в грязи, в ветрах, в дождях; ночует то у кого-нибудь на крыльце, то на сеновале, то в доме, ещё не достроенном им же, затянув пустые окна рубероидом; пищу готовит то на плитке, то на костре. С ним ещё двое; один – поэт начинающий, возящий с собой повсюду газету с подборкой своих стихов; другой – вахтёр на каком-то пункте, доплачивающий, стало быть, стоящему на той вахте старику; оба они – большие приятели и ругаются только тогда, когда говорят о политэкономии, об истории и о неотвратимом светлом будущем: один – которое на земле, с его авторскими книжками в магазинах, другой – о том, которое на небе. За Костю они держатся, и держатся крепко: деньги получают раза два в году, но столько, что зиму могут жить одними своими увлечениями. Костя же и зимой, ночуя в общежитии, всё шабашит где попало по городу: малярит, плотничает.

Нам – мне, Работке, и Косте – как никогда хорошо. Если б вот не встречи с той сторожихой, которая пугает его тем, что устала дежурить, намекая на небольшую свою пенсию. Если б не угрозы комендантши выселить его как постороннего. И ещё – если б не озлобление, которое он подметил в других шабашниках, притом таких, что во всём его перещеголяли.

Столкнулся раз он, со своей бригадой, на распутьях деревенских с таковскими мужиками. У тех тоже был вожак, добродушный верзила, всё умеющий делать. Он, правда, брался только за такую работу, которую можно свершить быстро и наживочно: сварка, монтаж, газопровод, водопровод, канализация. Этот – тоже, как и Костя, закинувший диплом, – куролесил уже не с десяток ли лет, да не по одной области, а и по соседним. У него были уже, добытые теми скитаниями, квартира кооперативная, машина, семья и не один десяток тысяч на книжке. Он работал, не прячась за какую-нибудь старуху, по договору; справку, чтоб не привлекли за паразитический образ, всегда имел в нагрудном кармане. И планировал, как сказал Косте при знакомстве, пошабашить ещё года три-четыре, обновить машину, удвоить сумму сбережений – а потом ему ни стаж, ни пенсия не нужны будут. Бригада у него не была, если вникнуть, бригадой: двое других были, скорее, подсобными рабочими, трудоустроясь, так сказать, к нему на время очередной шабашки, и получали деньги из его рук; один таился от алиментов, другой – от следствия. Верзила запросто с подсобниками своими пил; легко с ними сходился, легко расставался. Те беспрекословно и угрюмо слушались его. Сам он искал работу и договаривался. Днями и неделями рыскал, случалось, по округе; и всё это время подсобники торчали где-нибудь в кочегарке, лежали, пили, играли в карты; ждали, когда вожак их свистнет; тогда выползали из своей норы – и в ливень, и в холод. Сам же вожак, если не надеялся найти работу в ближайшие дни, хлопал дверцей своего автомобиля и уезжал в город, домой, к семье. Он, берясь за что-то, не слушал, как Костя, сколько ему положат, а сам диктовал. И к нему шли, потому что – мастер. Колхозы и совхозы относились к такому раскладу с пониманием, частники – не всегда. Поневоле приходилось учить их жить. Один частник попросил его сделать газопровод, подключить свой дом к системе колхозной; обещал столько, сколько мастер спросил. Вожак своих поднял, сделал всё за два дня. А частник при расчете даёт вдвое меньше, чем договаривались, дескать, просчитался я, не думал, мол, что тут дела – раз плюнуть. Жаловаться сварщику некому. Он и закопал, когда никто не видит, в траншею баллон с газом. Хозяин радуется: и газ идёт, и заплатил мало. Но недели через две газ в баллоне обычно кончается… Костя, слушая такие истории, радовался на вожака-великана: будто тот защищал и его честь. В другом месте частник нанял подсоединить его дом к водопроводу, а сделали – платит тоже меньше. Пришлось между делом сунуть в трубу яйцо, обычное сырое яйцо. И этот хозяин до поры радовался: вода – идёт, деньги – целы. Но через неделю яйцо в трубе, заваленной землёй, начинает, как известно, гнить; от воды несёт тухлятиной. И если на свете найдётся такой же точно шабашник, который вразумит, то и тогда надо целый, может, месяц держать в доме кран открытым, чтобы трубу промыло. И, слушая его, умилялся Костя каким-то ненавистным ему раньше умилением. Умилялся, забывая на минуту, что у него есть я, Работка.

Живя в общежитии, когда без работы, Костя скучает и всё это время перекурное отдаёт непоседливому нервному ожиданию, ожиданию чего-то важного, без чего шабашить дальше вроде бы и нельзя.

Как чудно́! Большая такая страна, много так людей, так густы́ у них делами-трудами времена прошедшие, и у страны, и у людей, – вон, даже имя моё деревням давали, – а касания того, как бы ладонь в ладонь, между людьми и страной, чтоб в руках и в душах тепло накопилось, нету.

Противно Косте вспоминать про баллон, закопанный в землю; но противно вспоминать и про то, что современник умелого работягу считает хапугой. Который из них истинно дерзок и почему такое повелось? Почему работяга смотрит зверем? Потому что на него смотрят зверем. Почему не он, не пахарь командует жизнью? Ведь всем надо кушать, жрать, есть, а съесть можно, кроме диких яблок в лесу, лишь то, что выращено, сделано – кем-то сделано…

Видел недавно, зимой, Костя не кого иного, как Сёму; видел издалека, близко к нему не подошёл, и так всё стало ясно. Тот, само собой, на желанной теперь работе, на руководящей: возле райкома партийного двое сантехников крутятся у люка канализации, а Сёма стоит в нескольких шагах и смотрит, сунув руки в карманы шубы, по сторонам – из окон райкома видно, что контролирует работу, а любой знакомый, проходя мимо, подумает, что никакого отношения к этим грязным сантехникам он не имеет, что просто дышит тут свежим воздухом. Надейся, что он тебе, шабашнику, руку подаст!..

И вот Костя в зимние, бесшабашные, вечера всё чего-то ждёт и ждёт. Весны ли, чтобы опять податься на строительство домов? Читает, смотрит кино по телевизору в ленкомнате. Или он ждёт, что ему, построившему целую деревню домов, вдруг за это дом для житья дадут? Не помирать же ему в общежитии. Не жениться же, как бывает, на квартире. Не лентяй же он. Не игрушечные домики он строил. Никогда он на это не рассчитывал – но неужели на всём белом свете никто не знает, что он построил деревню?! И почему бы ему за это не получить – нет, не дом, не квартиру, не комнату даже в квартире, а хотя бы комнатуху в какой-нибудь коммуналке?..

Заходят иногда к нему ребята его, двое, с брякающей сумкой; заговаривают о будущем лете; спорят между собой, и всё о том же. В последнее время, как заметил Костя, они словно бы нарочно выбирают ту тему, которая не даёт ему покоя. Будто они наконец догадались, кто в Косте сидит… Один доказывает другому, что не было и нет никаких таких классов и что не было никаких таких революций, кроме одной – научно-технической, которая и длится уже целый век, освобождая множество людей от физического труда. Раньше, мол, когда-то и где-то были рабы, много рабов, чтобы единицы не работали и поживали всласть. Теперь нет рабов, а есть машины и роботы разные. Но пока эти роботы не могут обработать всех. Поэтому некоторое время, которое сейчас как раз на дворе и которое ещё лет, может, сто будет продолжаться, в мире налицо переходный, нервирующий всех этап: одни освобождаются от физического труда скорее других. И вот, дескать, первые благодаря своей изворотливости, какими бы эта изворотливость идеями и должностями ни прикрывалась, достигли своего; вторые, по причине нежелания или неумения изворачиваться, или из-за лени, или из-за простой склонности и любви к физическому, ручному труду, волей-неволей обрабатывают первых. Другой напарник, тоже поглядывая на Костю, возражает: человеку, дескать, наказано было от начала начал добывать себе хлеб в поте лица, и он, человек, ещё ответит за то, что, не желая колоть дрова и топить печку, готов залить всю землю, как при потопе, водохранилищами; за то, мол, что физическому труду, который всегда под рукой, предпочитает толкотню за пособиями по якобы безработице.

Костя слушает, молча соглашается, рассеянно смекает, что оба его приятеля, пожалуй, правы: люди, все люди на земле, понятия нажили себе извечные одни, а устремления-то у них, у людей, совсем другие… Но что ему до всего этого – он чувствует себя виноватым, и уже давно. Он в последнее время всё чаще стал вспоминать одну свою вузовскую однокурсницу: когда он однажды простудился, заболел, она приносила ему в студенческое общежитие поллитровую банку малинового варенья. Он тогда, охотно встречаясь с нею, не сразу догадался, отчего на ней не женится: стыдно ведь было ему, деревенскому, жениться так, голышом: снимать комнату, ютиться, ходить по одной половице, да и то по чужой. Надо сначала себе дом построить! И даже после того, как девушка та вышла замуж, всё виделось ему оранжевое солнце в ветвях, которое он увидел, когда косил в армии, – ведь тогда он впервые понял, что у него есть я, Работка; и как же бы он, если б решился с той девушкой есть варенье вместе и всегда, смог, студент, дать ей то, что хотел бы и должен дать – свой дом… Без дома своего не надо, выходит, было и той девушки. А потом, без той девушки, не позаботился и о доме своём… Вот теперь, считая себя виноватым, он и спрашивает: уж не больной ли какой, дескать, я?.. А я, Работка, отвечу за него: он, может быть, просто эхо?..

Встречается Костя иногда, от нечего делать, и с Юрой; тот всё резонёрствует и работает, судя по всему, там, где этих резонов много, – на базе какой-то. Шли они как-то по городу, и вот попался на улице знакомый Костин – один из тех неказистых подсобников сварщика-богатыря. Подсобник этот, его звали Димка, почём зря стал ругать своего бывшего работодателя, мол, много он командовал. Юра принялся Димку утешать, успокаивать, заверять, что скоро все командиры будут отменены. И, словно они давным-давно, Юра с Димкой, были знакомы, нашли они друг в друге какой-то интерес – на будущее. Костя же понял их интерес по-своему: посоветовал всё-таки Димке летом передать привет верзиле.

…Костина-то я Костина. Но в ту ли всё радость я ему? Надо бы, и сам чувствует он, что-то с собой делать… Ни семьи, ни жилища. Как уехал из деревни, так всё одно, по сути, и то же: сначала казарма, потом студенческое общежитие, потом – заводское; и конца ведь не видать. Он недавно подсчитал, сколько домов построил; оказалось – ровно двадцать; чётное число, горюет теперь, несчастливое…

И всё чего-то ждёт. Когда, например, шабашники – люди, умеющие что-то быстро и добротно делать, – будут править жизнью, когда тот, кто делает что-то, будет жить по крайней мере не хуже того, кто лишь пользуется тем, что сделано кем-то. А что же, я бы, Работка, не отказалась от такого: чтоб не в подругах тайных, не в невестах вечных у него быть, а в настоящих жёнах; чтоб он был моим гордым хозяином – чтобы не надо было ему меня таить.

Или если не с собой, то со мной надо ему что-нибудь делать. А что ему со мной поделать? Я ведь не деревня та, её, пусть и затопленную, можно всё-таки на карте увидеть в виде точки, можно у какого-нибудь старика, у Костиного, например, отца, в паспорте прочитать о ней как о месте рождения, можно даже меня вообразить или нарисовать и любоваться той картиной. Но ведь я – не деревня. Я то, за что любят. Можно кого-то любить и разлюбить. Но то, за что любилось, разлюбить нельзя.

Раньше он строил дома. Теперь строит думы.

Ждал Костя перемен – и дождался.

Теперь у меня, у Работки, много времени слушать Костины чувства и выражать их в словах для самой себя: теперь у него сплошной перекур.

Просто нынче ничего, кроме дум, строить нельзя. У того, кому нужен дом, нечем за кирпич и дерево платить; тому, кто готов строить, нечего будет, если он даже договорится об оплате заранее, потом получать: бумажные деньги станут ещё, так сказать, бумажнее.

Выгодно нынче только одно: не делать что-то, а покупать уже сделанное и перепродавать подороже.

Что гром грянул, понял Костя не тогда, когда накопленные денежки у него слетели, а тогда, когда увидел он по местному телевидению знакомое лицо. Говорил по телевизору диктор восторженно, дескать, вот и у нас в городе появилось то, без чего никак нельзя, – аукцион. И показывают на экране мужчину моложавого, солидного; он молоточком постукивает по какой-то висящей металлической тарелочке, – Сёма это Смирнов!

Поёжился Костя немного, да и устроился, куска хлеба ради, в магазин ночным сторожем: сидеть, курить, читать и – ждать, когда можно будет опять строить.

Устроился он в магазин через знакомых, через старых товарищей: не ко всякому тут доверие, ведь магазин, давно таких не бывало, коммерческий. Когда Костя заявление, как и тут положено при устройстве, писал, то несколько раз переспросил у хозяев, как звучит полное название магазина, всё просил проговорить его внятно: акционерное, стало быть, общество «Иллюзион-маркет» – так, Косте подсказывая, продиктовал директор заведения и – покраснел.

Ещё бы – ведь это был Юра. Юрий, по-нынешнему, Иванович.

Да, тогда, с год тому назад, познакомился он, Юра, при Косте с Димкой; и вот Димка, Дмитрий Степанович, позвал Юру, Юрия Ивановича, в директора, – пригодятся же его старые знакомые! – а сам стал коммерческим директором.

Обязанности у Кости простые: он приходит к закрытию магазина, и там Дмитрий Степанович, уходя последним, запирает его на замок до утра; спи, читай; будут грабить – звони в милицию.

В те дни, когда Костя устраивался, завезены были в магазин огромные тюки тяжеленные, обмотанные плотной материей и перетянутые по ней металлической лентой, с какими-то, по материи, иностранными размашистыми буквами. Сказали, товар, мол, из самой Америки. А что за товар, видно стало, когда принялись его продавать: тонны заношенных и застиранных джинсов, всех размеров и фасонов. По магазину месяца на два растёкся новый, заморский, что ли, запах: чем-то, значит, при стирке те джинсы были пропитаны, чтобы при перевозке с континента на континент не прели, не гнили.

И вот целыми днями грузчики-вышибалы и сами продавцы раскрывают тюки и сортируют джинсы, решая, почём продавать… кило. Сами для себя сразу понабрали те, которые получше и помодней; но день ото дня работа эта, сортировка, стала и в тягость. Легко Юрию Ивановичу; он, стоя рядом, только посмеивается. А Дмитрий Степанович, тот всё бродит сосредоточенный по магазину, курит дорогие сигареты и бросает, по давнишней привычке, окурки на пол, давит их в углах носком ботинка.

А я – которая Костина – жду вместе с ним, когда все из магазина уйдут: Костя будет, лёжа на куче джинсов, тосковать, я – подбирать слова к его тоске.

Ох, раз уж он такой, что слышит в имени моём всю душеньку мою, то зачем ему было уезжать когда-то из своей деревни, похожей на ту деревню, которая носила моё имя, уезжать по своей воле, да ещё и навсегда? Отслужил в армии – и вернулся бы. Получил диплом – и вернулся бы. Поработал в отделе – и вернуться бы ему. Жить бы там, где он чувство своё приобрёл, где этим чувством заразился, где заболел им: ехать бы ему в деревню, к дому родительскому, к дровам, к огороду… Многие ведь вернулись, поболтавшись в городах, и его однокашники есть такие. А ему, с топором под мышкой и со мной в душе, прямая бы дорога – обратно. Но теперь – теперь стыдно, позорно возвращаться, да ещё с дипломом, да ещё в таком возрасте, когда четвёртый десяток разменян, да ещё и одиноким; словно он инвалид какой – под внимание родителей-стариков…

Раз поутру Дмитрий Степанович с Юрием Ивановичем открыли магазин, отперли Костю, и он уж хотел скорей, от того запаха, в дверь. И вот Дмитрий Степанович велит Косте открыть и показать сумку, в которой Костя брал с собой на ночь батон и термос с чаем. Костя замялся. Но Дмитрий Степанович буркнул, строгий: «Меня сколько раз обманывали…» А Юрий Иванович, стоя рядом, пробормотал, как бы протестуя: «Ты нас, конечно, извини…» И Костя, словно в полусне, подался, сумку свою расстегнул.

Вся жизнь у Кости теперь как в полусне. Телевизор в ленкомнату он смотреть не ходит. Лежит, читает. Чуть не каждый день приказывает ему комендантша своё – освободить койко-место.

И в магазине вечерами стали ему с некоторого времени мешать.

Дмитрий Степанович и Юрий Иванович после закрытия магазина взялись вдруг сами джинсы сортировать, перебирать. Продавцы и грузчики уйдут, они вдвоём, Кости не считая, изнутри запрутся – и перебирают, перебирают допоздна. Оказалось, как мельком услыхал Костя, они, меряя джинсы, нашли бумажку в одном кармане, на бумажке что-то написано, видно, по-английски, а они оба, как на грех, в школе немецкий изучали.

А Костя сидит в другой комнате, читает-мечтает, такой унылый.

Когда же он, в конце концов, скажет самому себе всё это – что пока только чувствует и что я, Работка, за него говорю?..

Слышит случайно и разговоры в складе, где двое перебирают джинсы. Выходит, не просто перебирают, а – ищут. Не одну они тогда, в чём всё дело, бумажку-то нашли, а две. Одна была записка непонятная. А другая – доллар. Помятый, наверно, застиранный…

Мечтает Костя. Ладно, мол, пусть тот, кто захотел вдруг этим заниматься, и занимается – перебирает тюки-брюки; но пусть и так будет: пусть сегодня покупают они друг у друга то, что вчера друг другу продали, тем и кормятся… Мечтает ещё: собрать бы таких, каков он сам, не один же, может быть, он такой, отъехать от города подальше, настроить себе домов, вселиться, устроиться деревенькой, назвать её просто – Работка…