© Корниенко Б. С., 2024

© ООО «Издательство „Вече“», 2024

Ансгар прыгнул за борт кнорра и оказался по колено в воде. Сделав несколько шагов и набрав полные сапоги, он, наконец, выбрался на берег. Нордланд! Гёталанд! Родная земля! Тот же песчаный берег с разбросанными валунами и пеной у кромки воды, те же сосны под весенним небом, та же смесь запахов моря и леса. Все это рождало в сердце Ансгара какие-то смешанные чувства – с одной стороны, на душе становилось тепло от детских и юношеских воспоминаний, но, с другой стороны, ощущалась какая-то горечь, словно что-то важное утрачено безвозвратно.

Минуло всего четыре зимы с тех пор, как он покинул эти края, но кажется, что за спиной осталась прожитой целая жизнь. Ансгар покинул родное пепелище еще совсем юнцом – безбородым, наивным, девственным и самонадеянным. Четыре года странствий по землям вендов изменили его до неузнаваемости. И дело не только в том, что он возмужал, окреп, оброс бородой, познал женщин, а тело его покрыли шрамы после многочисленных поединков и битв, в которых Ансгару довелось участвовать. Слава богам, что после всех передряг он не остался калекой, как несчастный безрукий Ормар! И только один, самый заметный свой шрам на щеке Ансгар получил добровольно и смиренно – от руки гордого старика Година, которого он когда-то, сам того не желая, лишил сына. На совести Ансгара теперь уже было много жизней – так много, что он давно сбился со счета. И не все они были его врагами – лица тех, кому Ансгар хотел бы сохранить жизнь, но все же убил, навсегда остались в его памяти. Душа его очерствела и, как и тело, покрылась шрамами. Он узнал, что такое коварство и предательство, он узнал, что такое несчастная любовь, и он узнал, что такое боль утраты, когда один за другим гибли его друзья. Этот опыт изменил его.

Теперь Ансгар хотел роздыха. Не просто выспаться и наесться как следует – нет. Ему нужен был настоящий отдых, чтобы он смог передумать и осмыслить все, что с ним было, и понять, как и зачем жить дальше. Он хотел вернуться домой. Родного дома, в котором он вырос, уже давно не было, он сгорел. Но еще была жива его мать. Со своей сестрой, ведьмой Брюнгердой, она жила на Чёрном холме посреди болота. В детстве Ансгара пугали этим болотом, но сейчас он стремился туда всей душой, чтобы увидеть свою постаревшую мать, обнять ее, положить тяжелую голову ей на плечо и почувствовать, как ее рука гладит его по волосам. Но он не мог себе позволить вернуться к ней, не свершив кровную месть за отца. Именно ради мести он когда-то уходил, и нелепо теперь было бы вернуться, так ничего и не сделав. Ансгар должен был найти убийцу и поквитаться с ним.

Однако и к этому делу он пока не мог приступить, ведь он снова оказался в Нордланде не просто так – конунг Хельги послал его сюда, чтобы он призвал охочих до приключений ярлов и простых викингов, собрал бы из них новое войско и направил его в Остерланд, в далекий Кёнигард. Ансгар теперь сам стал почти равен ярлам, и у него был даже свой хирд – небольшой, всего два десятка, да и те дал ему Хельги на время, пока он не выполнит его поручение. Но все же это был хирд, и Ансгар вел этот хирд за собой… На плечо ему легла тяжелая рука с рыжими волосами на пальцах. Ансгар чуть обернулся и увидел Раудкара.

– Вот мы и дома, – сказал Раудкар, но в голосе его не было радости. Ансгар знал причину – с тех пор, как погиб Лодинн, его брат-близнец, Раудкар всегда оставался мрачен. Но зато он был верным другом, и на него всегда можно было положиться.

– Да, мы дома, – согласно кивнул Ансгар, – но нам нужно спешить.

– Сейчас быстро разгрузимся, – спокойно ответил Раудкар и, увидев, как дернулся Ансгар, добавил: – Да ты не переживай, ребята сами справятся.

Ансгар все еще не привык, что он теперь не должен наравне со всеми выполнять тяжелую работу, и время от времени порывался помогать остальным. Хирдманам нравилась эта его простота и непритязательность, но все же следовало вести себя с ними согласно своему положению, ведь он был послом самого конунга Хельги! В конце концов, хирдманы и без того уважали его, ведь имя Ансгара было овеяно такой славой, что иным оставалось только завидовать. Но все же не дело было просто стоять в сторонке, размышляя о прожитых годах.

Ансгар повернулся и направился к кораблю, где суетились его люди. Один из них, подняв тяжелый сундук, неловко споткнулся и плюхнулся прямо в соленую воду. Это был Докучай – парень, которого Ансгар когда-то спас от смерти и увязавшийся за ним из Кёнигарда до самого Нордланда. Вот уж за кем стоило приглядеть. Побарахтавшись и обрызгав всех вокруг, Докучай наконец поднялся, отфыркался и, увидев, что на него смотрят, радостно улыбнулся. В ответ Ансгар тоже невольно улыбнулся, но тут же острожел. Нордланд – не место для недотеп, и если Докучай не возьмется за ум, то ему здесь будет несдобровать.

Ансгар посмотрел на небо. Солнце было высоко, но до конца дня еще многое следовало успеть. Что бы там ни говорил Раудкар, а сейчас каждая пара рук была дорога. Сбросив плащ, Ансгар закатил рукава и под одобрительный говор хирдманов принялся за работу.

Ансгар осторожно выглянул из-за куста. Дорога, сколько было видно, казалась пустой, но, поскольку она сильно петляла и уже в сорока шагах терялась за поворотом, нельзя было быть уверенным, что по ней никто не идет. Тогда Ансгар затих, надеясь услышать, как цокают копыта лошадей. Но и услышать ничего не получилось – бор, через который шла эта дорога, скрадывал звуки. Впрочем, если бы кто-нибудь объявился, Вестмар уже бы дал знать.

Ансгар посмотрел через дорогу и сразу же заметил Докучая. Тот стоял, подперев плечом ствол сосны, и любопытно смотрел по сторонам, как будто ждал не врага, с которым предстояло схватиться в бою, а девицу, чтобы залезть ей под подол. Ансгар заскрипел зубами от злости. Сколько он ни учил парня уму-разуму, Докучай все еще оставался таким же бестолковым и беспечным, каким Ансгар когда-то впервые увидел его в Кёнигарде. Хотя вестей от Вестмара еще не приходило и посторонних глаз поблизости не было, выходить из укрытия не хотелось. Но Докучая все-таки следовало проучить. Ансгар, с трудом сдерживая свой гнев, хотел уже было двинуться к нему, но тут он увидел, как чья-то рука с волосатыми пальцами зажала Докучаю рот и потянула его назад. Ансгар усмехнулся. Это был Раудкар. До сих пор сын кузнеца Кари таился где-то за деревьями, так что его совсем не было видно, но, верно, Докучай своим легкомыслием вывел из терпения и его. Он повалил венда на спину, все так же не отрывая ладонь от его рта, нагнулся над ним и, по всему судя, высказал все, что думает о нем. Потом Раудкар наконец его отпустил, и Докучай с виноватым видом поднялся на ноги. Он повертел головой, ища хорошее место, потом отошел чуть подальше от дороги и присел, укрывшись за стволом повалившейся сосны. Ансгар хорошо видел его макушку, но все же теперь Докучай не бросался так в глаза. Раудкар же снова исчез, и, как ни всматривался Ансгар, ничего такого, что выдало бы его друга, он заприметить не смог.

Они сидели в засаде и поэтому должны были оставаться неприметными. Вестмар разузнал, что конунг Бьёрн Эриксон поедет этой дорогой с немногими хирдманами, и теперь Ансгар собирался воспользоваться этой редкой возможностью и убить его. Он не ведал, как выглядит конунг, и понятия не имел, что он за человек, но долг крови взывал о мести, и потому Ансгар не сомневался в том, что должен был совершить. Когда он вернулся в Нордланд, чтобы собрать новое войско для Хельги, то очень скоро узнал, что его кровный враг, виновный в гибели его отца, конунг Эрик Анундсон по прозвищу Ведерхатт умер. Умер сам, своей смертью, и был сожжен, чтобы вознестись в чертоги Одина. У Ведерхатта было много врагов. Он нажил их во время своих бесчисленных войн и походов. Он совершал грабительские набеги по всему Восточному морю[1], и всегда ему сопутствовал успех. Поговаривали, что Ведерхатт мог управлять ветрами, поворачивая свою шапку в нужную сторону, – за это он и получил свое прозвище. Воевал старый конунг и на земле Нордланда и всегда одерживал победы – до тех пор, пока не встретил на своем пути могущественного конунга Вестфольда[2] по имени Харальд[3], который объявил себя владетелем Северного Пути. Он один смог одолеть Ведерхатта, но и Харальду не удалось лишить Эрика жизни. Везде, где бы ни воевал Ведерхатт, оставались вдовы и сироты, и оставались те, кто желал ему смерти. Кого-то конунг Свеаланда[4] знал лично, но большинство, как Ансгар, были ему неизвестны – он не знал, скольким людям причинил горе, да и вряд ли ему это было интересно. И никто за многие годы так и не смог отомстить ему за пролитую кровь.

С того самого времени, как люди Эрика Ведерхатта вторглись в лес Тюлоскуг[5], родину Ансгара, и убили его отца, с того самого мига, как он увидел его мертвое израненное тело, жажда мести поселилась в его душе. Но судьба уводила Ансгара все дальше и дальше от Нордланда, а вместе с тем все более далекой становилась и надежда отомстить. Однако затем судьба совершила новый поворот, Ансгар получил возможность вернуться в родные края и все-таки исполнить свой долг перед отцом. И вот когда он наконец вновь ступил на землю Нордланда, то вдруг узнал, что мстить больше некому. Эрик умер и утер нос сотням своих кровников. Когда эта весть дошла до Ансгара, он был в отчаянии и не знал, что делать дальше. До сих пор месть всегда оставалась в его мыслях и вела его по жизни. Именно ради нее он расстался с братом, отказавшись от путешествия в сказочный Миклагард[6]. Как оказалось – напрасно…

Впрочем, оставался еще Бреки – тот самый ярл, от руки которого пал отец Ансгара и чьей крови он хотел теперь больше всего. Но, как назло, Бреки пропал. Пока Ансгар набирал войско для Хельги, то старался не соваться в Свеаланд, чтобы не испортить все дело – конунг свеев был враждебен к Хельги. Поэтому Ансгару пришлось довольствоваться слухами, которые, однако, были неутешительны. Говорили, что Бреки рассорился со старым конунгом и тот то ли изгнал его, то ли убил. И как ни пытались разузнать друзья об этом подробнее, но больше вестей о Бреки не было, он исчез, как сквозь землю провалился. Ансгар начинал думать, что того уже просто не было в живых, а значит, и мстить, опять-таки, некому. Жизнь теряла свой смысл, и хотелось просто все бросить, вернуться в родной лес и жить там тихой жизнью, никого не трогая и ни о чем не беспокоясь.

Но, конечно, Ансгар не мог позволить себе так поступить, ведь он взял на себя обязательство. А потому он немало времени потратил на то, чтобы честно исполнить все, о чем просил его Хельги. В землях Гёталанда нашлось немало ярлов и викингов, готовых оставить северные края и уйти в далекий Кёнигард к конунгу Хельги, слава о котором уже дошла до Нордланда. Стоило Ансгару намекнуть, что от Кёнигарда рукой подать до Миклагарда и что Хельги готовит поход на великий город, как у слушавших его речи загорался в глазах огонь Гулльвейг[7] и они готовы были бросить все свои прежние дела и направиться в Остерланд. За несколько месяцев Ансгар собрал две тысячи бойцов, после чего с чистой совестью доверил это воинство самому знаменитому из ярлов, Хакону Толстые Руки, и отправил его в Альдейгью. Но сам Ансгар остался в Нордланде. Сначала он хотел наконец вернуться в Тюлоскуг. После смерти Ведерхатта жители родного леса отказались признавать власть его сына и вновь стали свободными. Ансгар еще окончательно не решил, что будет делать дальше, но думал хоть на время вернуться домой, навестить мать. Однако одна встреча в пути заставила его переменить свои намерения.

Это случилось прошлой осенью, когда Ансгар, Раудкар и Докучай пробирались через болота Смоланда[8] в сторону Тюлоскуга, но по дороге оказались застигнуты бурей. Небо в один миг затянуло тучами, и хлынул такой ливень, какого Ансгар прежде не видывал. Почерневшее небо то и дело прорезали яркие вспышки молнии, и Раудкар даже уверял, что видел в их свете могучую фигуру Тора. Ансгар не особо ему поверил, к тому же гораздо больше, чем боги-асы, его заботили потоки воды, от которых не могли спасти плащи даже из самого плотного ватмала. Нужно было поскорее найти надежное убежище, да так, чтобы не утонуть в болоте, разбухавшем от влаги и на глазах превращавшемся в озеро. Тогда-то Ансгар и заприметил небольшой холм, покрытый соснами, а в нем что-то вроде пещеры. С трудом добравшись до холма и поднявшись к проходу, они все втроем ввалились внутрь и думали тут же завалиться спать, но Ансгар почувствовал присутствие кого-то чужого. Он достал свой меч Домарбранд и сказал:

– Выходи и назови себя!

Тогда откуда-то из темной глубины послышался жесткий с хрипотцой голос:

– Это вы ко мне пришли, так что сначала сами себя назовите.

Слова незнакомца показались Ансгару справедливыми, но он не хотел открывать свое имя и потому соврал:

– Меня зовут Остмад[9].

– Остмад? В таком случае мое имя Вестмар[10]. А что насчет тех двоих?

– Трюгги, – представился Раудкар.

– А третий?

– Он плохо говорит на нашем языке. Можешь называть его Венд, – ответил Ансгар за Докучая.

– Хорошо. А теперь не мог бы ты убрать свой меч? Потому что, если ты решишь убить меня, клянусь, я дорого отдам свою жизнь.

Вестмар говорил так спокойно, словно речь шла о похлебке со скиром[11], но Ансгар сразу понял, что этот человек говорит серьезно. Он убрал Домарбранд и показал ладони в знак мирных намерений.

– Мы тебе не враги и только хотим переждать здесь непогоду. Потом мы уйдем, – сказал Ансгар.

– Что ж, если так, оставайтесь, – так же спокойно ответил Вестмар.

Договорившись с хозяином пещеры, трое друзей развели костер и достали из котомок свои скудные припасы, чтобы перекусить. Несмотря на ворчание Раудкара, Ансгар пригласил нового знакомого разделить с ними трапезу, и тот охотно согласился. В свете костра, наконец, можно было рассмотреть незнакомца. Лица его почти не было видно за густой черной бородой, но Ансгар различил сломанный и свернутый на сторону нос. В Вестмаре чувствовалась сила настоящего воина севера, но было в нем и что-то неприятное, отталкивающее. Он накинулся на еду так, что сразу стало понятно – этот человек давно не ел. Ансгар догадывался, что у Вестмара были не самые хорошие причины скрываться в этой пещере. Как знать, что он совершил, прежде чем попасть сюда? Впрочем, друг другу они пока не сделали ничего плохого, а значит, не было повода для вражды. И все же что-то Ансгара беспокоило. Он не мог сам себе объяснить, что ему не нравилось в незнакомце, и пока решил не давать этому чувству проявлять себя в словах и делах. Он старался быть приветлив и дружелюбен, насколько мог, и, подождав, пока Вестмар немного насытится, стал осторожно расспрашивать его.

Вестмар отвечал неохотно, и Ансгару казалось, что все слова этого человека были ложью, как и его имя. Он обмолвился, что сам не из Смоланда и оказался здесь случайно, что у него были какие-то дела где-то на севере и что со временем он вернется туда. Все это было настолько туманно, что почти ничего не говорило о Вестмаре, кроме того, что он не хотел рассказывать о себе слишком много. Может быть, Ансгар сам был в этом виноват, ведь он назвался ложным именем, и Вестмар сразу это понял, а потому относился к своим гостям с недоверием. Однако кое-что в словах Вестмара привлекло внимание Ансгара, и он решил спросить прямо:

– Верно ли я понял, что ты бывал в Свеаланде и знавал старого конунга?

– Я этого не говорил, – отрезал Вестмар, но, немного погодя, добавил: – Хотя ты прав, я знал конунга Эрика.

– Говорят, Ведерхатт так и не дождался никого, кто отправил бы его на встречу к асам, – промолвил Ансгар, стараясь говорить с полным безразличием в голосе. Он не хотел открывать своей вражды к конунгу свеев, потому что не знал, как к этому отнесется его новый знакомый. И в то же время Ансгар надеялся понять, что тот думает о Ведерхатте и его наследнике. Результат превзошел все его ожидания. Перестав жевать и мотнув головой, Вестмар как-то утробно рыкнул и разразился такой гневной речью, что трое приятелей рты пораскрывали. Срываясь на крик и пересыпая свои слова бранью, Вестмар поведал, что конунг свеев лишил его всего, что у него было, и изгнал из родного дома. И если бы у него была возможность, Вестмар не просто бы отправил Эрика Ведерхатта к светлым асам, но вспорол бы его старое брюхо, выпустил бы ему кишки и намотал бы их на самый высокий ясень во славу богам.

– Но ничего, – хрипел Вестмар, – жив еще щенок Эрика, Бьёрн. Он ничем не лучше своего папаши. Я пришел к нему, когда узнал о смерти старого конунга, и просил вернуть мне то, что мое по праву. Но он не только не исполнил мою просьбу, нет! Этот вонючий последыш Ведерхатта натравил на меня своих хирдманов, так что я едва ушел живой. Придет время, и я отомщу ему!

Но тут Вестмар спохватился, что сболтнул лишнего, и замолчал. Его глаза, в которых отражалось пламя огня, косились в сторону то одного, то другого соседа, а рука потянулась к поясу. Ансгар не видел, но догадывался, что там висит нож.

– Не беспокойся и оставь свой нож в покое, – тихо, но настойчиво проговорил он, – мы не из людей конунга свеев. Ведерхатт был моим кровным врагом.

– Хорошо, если так, – недоверчиво ответил Вестмар, – Бьёрн разослал своих верных псов вынюхивать мой след, так что приходится быть осторожным.

– Послушай, Вестмар, мы бы хотели здесь отдохнуть и немного поспать. Но я боюсь, ты зарежешь нас во сне только потому, что не доверяешь и боишься. Так что давай решим все сразу. По вине Ведерхатта погиб мой отец, а мне и моему другу пришлось покинуть родной дом и долго скитаться по чужим землям. Я опоздал со своей местью, но готов взыскать кровь с молодого конунга свеев. Ты тоже ищешь его крови. Так не лучше ли нам объединиться и вместе совершить месть? Ведь убить конунга – не плевое дело, тут придется постараться.

Вестмар внимательно выслушал Ансгара, усмехнулся и сказал:

– Ну что ж, Остмад, я верю тебе. Можете спать спокойно – я не зарежу вас. Утром обговорим, что будем делать дальше.

Но когда пришла пора укладываться, Ансгар и Раудкар, не обмолвившись ни словом, одними знаками, условились спать по очереди и приглядывать за Вестмаром. Все-таки он не вызывал у них доверия.

Вчетвером они добрались до Свеаланда и здесь долго пытались подобраться к конунгу Бьёрну Эриксону, но тот постоянно был в окружении ярлов и хирдманов и никогда не сидел на месте, объезжая свои владения и угодья. Ближние люди конунга всегда оставались начеку и сохраняли бдительность. Любой незнакомец вызывал у них подозрение, особенно с гётским акцентом, как у Ансгара и Раудкара, не говоря уже о венде Докучае, который едва говорил на северном языке. Что касается Вестмара, то он в этих краях считался изгоем и ему вовсе нельзя было никому попадаться на глаза. Поэтому всем четверым постоянно приходилось прятаться, избегая лишнего общения с местным народом, менять укрытия, жить в скверных условиях, подолгу оставаясь без бани и хорошей еды. Время тянулось в отчаянных попытках хоть что-то разузнать о намерениях конунга и улучить момент, чтобы напасть на него, но все без толку. Прошла зима, близилось лето, но конунг Бьёрн оставался жив и здоров. А четверо викингов, которые охотились на него, были измотаны, измучены и начинали терять терпение. Ансгар, которому даже не удалось увидеть конунга вблизи, и он едва ли узнал бы его, встреться тот случайно на дороге, начинал думать, что они тратят впустую время и что лучше просто напасть, не считаясь с числом врагов. Если им удастся пробиться к Бьёрну и разделаться с ним – хорошо, если нет – что ж, во всяком случае, они погибнут с честью. Раудкар, не особо ценивший свою жизнь после гибели брата, разделял мнение Ансгара, но Вестмар был решительно против. Он не хотел умирать, не отомстив.

– Когда я решу расстаться с этой жизнью, мне не составит труда найти свою погибель, – говорил он, – но прежде я хочу изведать крови конунга.

Чем больше Ансгар узнавал Вестмара, тем меньше он ему нравился. Конечно, этот изгой не был безвинным бондом, каким поначалу пытался казаться. Он был воином – и притом могучим. Он был непритязателен, легко переносил все невзгоды да к тому же оказался славным охотником. Казалось, такой человек должен был вызывать уважение, но Ансгар, отдавая должное силе, ловкости и уму Вестмара, видел в нем также злобу и беспричинную жестокость, которые тот старался скрывать, но которые нет-нет да и прорывались в каких-то пустяках наружу через завесу кажущегося спокойствия. Ансгар знал про себя, что никогда не поднимет оружия на ребенка и не обидит женщину без нужды. Вестмар же, в этом Ансгар был уверен, легко сделает и то и другое. Было в нем что-то, что роднило его с Бальдром Кривым – давним недругом Ансгара, чью голову он снес с плеч на хольмганге пару лет назад. Они были одной породы – Бальдр и Вестмар, это-то и не нравилось Ансгару.

Да и сам Вестмар, то ли чуя неприязнь со стороны Ансгара, то ли в силу своего характера, вовсе не пытался подружиться со своими новыми знакомыми, был замкнут, резок и неприветлив. Настоящего доверия между ними так и не появилось, и истинных имен они друг другу не открыли, по-прежнему продолжая называть себя именами вымышленными. Ансгар с Раудкаром твердо решили, что если им удастся выполнить задуманное и остаться в живых, то они без всякого сожаления расстанутся с Вестмаром. Они бы и теперь разошлись с ним разными дорогами, но только Вестмар знал конунга в лицо. К тому же он сам был из Свеаланда, и все местные пути-дороги были ему известны. Потому приходилось терпеть его присутствие.

Но вот, кажется, дело близилось к развязке. На днях Вестмар явился в их убежище в непривычно добром расположении духа и радостно сообщил, что ему стало известно, куда вскорости направит свой путь Бьёрн Эриксон и что с ним будет малое число воинов. Он нашел это место на лесной тропе, и теперь они тут сидят, поджидают, когда наконец появится конунг, чтобы напасть на него и убить, свершив тем самым свою месть.

Ансгар услышал едва различимые шаги у себя за спиной и обернулся. Это был Вестмар.

– Они идут, – сказал он одними губами, почти без голоса.

– Сколько? – так же беззвучно спросил Ансгар.

– С ним шестеро.

Значит, конунг отправился в путь всего с шестью хирдманами. Что ж, это была ошибка с его стороны, и эта ошибка будет стоить ему жизни. Получается, четверо против семерых – неплохой расклад, прикинул Ансгар. Бывало и хуже. К тому же на их стороне будет внезапность. Ансгар сделал знак, и прятавшиеся в зарослях с другой стороны дороги Раудкар и Докучай изготовились к бою. Теперь все зависело от того, удастся ли первое нападение.

До слуха Ансгара долетел легкий перестук копыт. Конунг Бьёрн со своими людьми были верхом – это хорошо. В чистом поле у них было бы преимущество, но здесь, на лесной дороге, животные будут им только мешать. Ансгар напряг зрение и увидел через лесную чащу отдаленное движение. Прошло еще немного времени, и из-за поворота показались семеро всадников. Они вытянулись гуськом по дороге, и хотя Ансгар не знал конунга в лицо, он сразу понял, что тот едет посредине. Можно было бы сразу напасть на него, но четверо мстителей заранее условились, что Ансгар и Вестмар нападут на идущих впереди, а Раудкар и Докучай – на тех, что позади, чтобы запереть врагов на узкой дороге.

Всадники были уже совсем близко, так что Ансгар мог разглядеть лицо конунга. Бьёрн Эриксон был еще совсем молод. Его чистое светлое лицо обрамляла легкая пушистая бородка цвета соломы, через которую просвечивала линия крепкого подбородка. Длинные ухоженные волосы свободно лежали на плечах. Яркие голубые глаза под такими же светлыми, как борода и волосы, бровями смотрелись немного наивно. Прямой нос с высокой переносицей, наоборот, придавал лицу строгости, которая, однако, не воспринималась всерьез из-за сильного румянца на скулах. Странным образом в конунге сочетались черты благородства и детской непосредственности. Это было хорошее лицо. Одет он был тоже хорошо – просто, без лишних украшений, так что его почти нельзя было отличить от собственных хирдманов, если бы не большой золотой перстень на правой руке, да не его конь, отличавшийся от других породой – белый, на высоких тонких ногах, с длинной серой гривой. Все в конунге Бьёрне Эриксоне вызывало к нему расположение, и, сложись судьба иначе, Ансгар, может быть, захотел бы завести с таким человеком дружбу. Но этот молодой правитель свеев был сыном Эрика Ведерхатта и должен был ответить за преступления своего отца. Ансгар твердо решил, что убьет его сам, хотя знал, что жажда мести одолевала и Вестмара. Надо было его опередить.

Наконец всадники поравнялись с тем местом, где их ждала засада. Они ничего не подозревали, не смотрели по сторонам и были столь беспечны, что, кажется, даже задремывали в седле. Конунг свеев никак не ждал, что здесь, посреди его владений, кто-то посмеет напасть на него. Ансгар со скоростью рыси выскочил из своего укрытия и вонзил Домарбранд в бок хирдману, ехавшему первым, – тот только ойкнул, а потом безжизненно уткнулся лицом в гриву своего коня. Тут же Вестмар вспорол живот второму, так что его кишки начали вываливаться наружу. Лошадь испугалась, встала на дыбы, скинула мертвого седока и принялась топтать рассыпавшиеся внутренности.

В это же время Раудкар и Докучай напали на хирдманов, замыкавших шествие. Раудкар быстро расправился со своим противником, но Докучай не убил, а только ранил всадника, который предназначался ему. Они сцепились, и Докучай стащил свея с коня. Однако тот оказался не так прост – он придавил венда к земле, сумел вытащить нож, первым ударом вонзил его Докучаю в плечо и теперь метил ему в шею. Но тут на помощь подоспел Раудкар, разбивший голову врагу своим молотом. Обливаясь кровью, молодой венд сбросил с себя труп свея и отполз в сторону. Для боя он больше не годился.

Соотношение сил изменилось – теперь против троих нападавших осталось трое всадников. Осознав всю опасность, грозившую их конунгу, два оставшихся хирдмана принялись теснить своими конями неведомо откуда взявшихся врагов. Вестмар увернулся из-под копыт и ударил коня мечом в пах – тот встал на дыбы, едва не скинув всадника, который после этого решил, что сподручнее будет сражаться пешим, и выпрыгнул из седла. Его примеру последовал второй хирдман, а за ним и сам конунг Бьёрн. Вестмар и Раудкар вступили в поединки с хирдманами, и Ансгар, воспользовавшись этим, набросился на сына Ведерхатта.

Молодой конунг хорошо владел мечом и уверенно отбивался от всех выпадов Ансгара. Он был храбр, уверен в себе и не думал о бегстве. Он нравился Ансгару и, может быть, только поэтому был еще жив. После того как Бьёрн Эриксон отразил его очередной удар, Ансгар мысленно себя обругал. Хотя ему было жаль парня, но если уж он решил свершить месть за отца, то надо было идти до конца. Ансгар ослабил давление и дал конунгу возможность самому атаковать. Бьёрн не заставил себя ждать и перешел в нападение. Ансгар отбивался от его ударов словно с трудом, заставляя соперника поверить, что еще немного, и он победит. Бьёрн с жаром бросался в атаку снова и снова, ему и вправду казалось, что он вот-вот нанесет решающий удар. Он не понимал, что его противник полностью держит исход поединка в своих руках. Наконец конунг ошибся. Он слишком увлекся, потерял равновесие, и Ансгар ударом рукояти сбил его с ног. Бьёрн Эриксон едва успел приподняться на локтях, как в грудь ему уперся клинок Домарбранда. Достаточно было одного движения, чтобы все закончилось, но Ансгар не хотел, чтобы конунг умер, так и не узнав, что стало причиной его смерти.

– Убей его! – закричал Вестмар, который уже разделался со своим противником. – Убей! Или это сделаю я!

– Стой, где стоишь! Он умрет не раньше, чем я так решу! Сначала я должен открыть ему, за что собираюсь убить его. Трюгги! Присмотри за Вестмаром!

Раудкар, который только что уложил последнего из хирдманов конунга Бьёрна, понятливо кивнул и стал между Ансгаром и Вестмаром. Тот зарычал от гнева, но остановился.

– А теперь слушай меня, Бьёрн, сын Эрика Ведерхатта, – обратился Ансгар к конунгу, – ты сам не сделал мне ничего такого, за что стоило бы тебя убить. Но твой отец сделал! Я не смог отомстить ему, и теперь ты отвечаешь за его преступления!

– Послушай меня, незнакомец, – конунг приподнялся, усаживаясь удобнее и не обращая внимания на клинок, который готов был войти в его тело, – за свою жизнь мой отец много чего свершил, но он не делал ничего такого, чего не делали бы все остальные. Он сражался и убивал, так же как сражаются и убивают все нордманы. Сдается мне, что и ты этим промышляешь. Может быть, у тебя к нему какие-то личные счеты, я могу это понять, но не говори, что мой отец совершал преступления. Потому что если это так и если его преступления караются смертью, то и все мы должны умереть.

Сказав так, конунг осторожно приподнялся. Ансгар все так же держал меч у его груди, но по-прежнему не спешил с последним ударом. Бьёрн Эриксон нравился ему все больше и больше.

– Убей его! – снова закричал Вестмар.

– Нет! Еще не время! – отрезал Ансгар и снова обратился к конунгу: – Ты прав, конунг. Я мщу не за всех, кто когда-либо был обижен твоим отцом, не за какие-то его преступления – я мщу за себя и своего брата! По вине твоего отца погиб наш отец. Пять зим назад Эрик Ведерхатт привел свой хирд в лес Тюлоскуг и распустил своих ярлов грабить и убивать всех, кто не покорится ему. Один из этих ярлов по имени Бреки напал на нашу усадьбу. От его рук и от рук его воинов погиб наш отец, славный Ансвар, который не захотел подчиниться Ведерхатту. Я не знаю, где мне искать Бреки, но я нашел тебя, чтобы наконец отомстить.

– Теперь, когда ты все сказал, убей его! – не унимался Вестмар.

Конунг насмешливо посмотрел в его сторону, и Ансгару, который уже готов был напоить Домарбранд драгоценной кровью владыки Свеаланда, показалось, что тому есть что сказать. Он снова остановился, и, видя это, Вестмар завопил:

– Убей!

– Ты и вправду можешь убить меня, – сказал Бьёрн Эриксон, – ты вправе мстить за отца, и, будь я на твоем месте, я поступил бы так же. Но прежде чем ты это сделаешь, ты должен знать, что человек, которого ты зовешь Вестмар, это и есть Бреки!

– Что?! – Ансгар обернулся, и перед самым его лицом мелькнул клинок меча. Это Вестмар бросился на него и наверняка убил бы, если бы удар не отразил Раудкар. Но следующим движением Вестмар-Бреки вонзил свой меч Раудкару в живот, и Ансгар увидел, как меч вышел у него из спины. Он взвыл от гнева и отчаяния, глядя, как замертво падает его друг.

– Ты! Все это время ты был рядом! – закричал Ансгар. – Ты убил моего отца, а теперь и друга!

– Лучше бы ты сразу убил конунга, – мрачно ответил Бреки, – тогда твой друг остался бы жить. А теперь мне придется убить вас всех.

– Ну нет! Больше ты никого не убьешь! Сегодня последний день твоей поганой жизни!

Бреки больше ничего не сказал, только смачно сплюнул и приготовился к бою. Ансгар чувствовал, что его вот-вот охватит ярость берсерка, и с трудом сдерживал себя. Он хотел сохранить ясность ума. И Ансгар, и Бреки совершенно забыли про конунга. Бьёрн Эриксон поднялся на ноги, но не вмешивался, предпочтя остаться безмолвным свидетелем поединка двух смертельных врагов.

Оба были без щитов, и любой неосторожный выпад мог оказаться смертельным, поэтому ни тот ни другой не спешили. Ансгар смотрел в лицо человека, которого он уже привык называть Вестмаром, и мысленно ругал себя последними словами. Вот же он! Густая черная борода и сломанный, свернутый на сторону нос – именно так мать описала убийцу отца. Ансгар провел рядом с ним полгода, но так и не догадался, что это и есть тот самый Бреки! «Вестмар» никогда ему особенно не нравился, но Ансгар и подумать не мог, что грелся у одного костра и делил пищу со своим кровным врагом. Ценой этой недогадливости стала жизнь Раудкара.

Ансгар сделал шаг вперед. Бреки тут же атаковал, но Ансгар увернулся от удара и ударил сам. Бреки отбил выпад своим мечом, и звон клинков разнесся далеко по лесу. Еще дважды они сходились, проверяя друг друга, но и тот и другой остались невредимы. Ансгар понял, что поединок будет непростым. Он и раньше знал, что Бреки умелый воин, но прежде не скрещивал с ним мечи – а только так, в бою, можно по-настоящему испытать силу другого человека.

Бреки сощурился и оценивающе посмотрел на Ансгара, видно, прикидывая, с какой стороны к нему лучше подступиться, потом сделал шаг вправо. Это было самое очевидное и простое решение – атаковать левый бок противника, не прикрытый щитом. Ансгар тоже шагнул вправо и восстановил положение. Бреки повторил свое движение и одновременно атаковал, Ансгар отбился и снова сделал шаг в сторону. Они принялись кружить, обмениваясь ударами и пытаясь обойти друг друга, но все оставалось по-прежнему и никому не удавалось получить преимущество.

Но эта пляска с мечами подействовала на Ансгара успокаивающе: гнев и ярость, охватившие его при виде умирающего друга, ушли. Осталась только холодная решимость довести дело до конца. Бреки этого не понял. Он думал, что если продолжить так кружить, то рано или поздно получится провести удачный удар. Бреки ошибался, и его судьба уже была предрешена. Он снова сделал шаг вправо, но в этот миг Ансгар перекинул Домарбранд в левую руку и сделал выпад. Острие клинка вошло Бреки в плечо, он вскрикнул и выронил свой меч.

Они стояли друг напротив друга – Вестмар и Остмад, Бреки и Ансгар. Один держался за кровоточащую рану и с ненавистью смотрел в лицо другому, а тот словно раздумывал, как ему верней покончить с обезоруженным врагом.

– Ну, давай же! – не выдержал Бреки. – Хочешь убить меня – так убивай! Только бей в сердце!

Бреки развел руки, открывая грудь для удара, но Ансгар только помотал головой:

– Ну уж нет, я не дам тебе легкой смерти!

Услышав это, Бреки побагровел от злости и бросился было на него с голыми руками, но Ансгар молниеносным движением рассек ему бедро и заставил упасть на колени. Зайдя со спины, следующим ударом он разрубил Бреки правое плечо, так что его рука почти отвалилась. Потом Ансгар вонзил ему меч в спину, но так, чтобы не задеть сердце. Захлебываясь кровью, Бреки упал на землю. Ансгар сделал несколько шагов вокруг него, словно любуясь проделанной работой. Он знал, что делал, ведь похожие раны когда-то получил и его отец. Из последних сил Бреки приподнялся, опираясь на здоровую руку, и тогда Ансгар наконец даровал ему смерть, одним ударом отделив голову от тела.

Итак, месть была свершена. За смерть отца Ансгар отплатил смертью. Глядя на окровавленную голову, бессмысленно уставившуюся стеклянными глазами куда-то в небо, Ансгар почувствовал, как внутри у него разливается пустота. Нечто похожее он испытал пару лет назад, когда убил своего давнего врага – Бальдра. Теперь у него не осталось врагов.

– Ты все еще хочешь убить меня? – услышал Ансгар голос Бьёрна Эриксона. Он обернулся и посмотрел на молодого конунга. Тот стоял, подняв свой меч и изготовившись к бою.

– Нет, я больше не хочу убивать тебя, – ответил Ансгар, и это была чистая правда. Сын Ведерхатта пришелся ему по нраву, и только долг мести вынуждал его нападать на Бьёрна. Но теперь, когда настоящий враг был так нежданно найден и сполна получил, что ему причиталось, у Ансгара больше не было причин желать конунгу смерти.

– Что же теперь? – спросил Бьёрн.

– Теперь? Теперь мне следует позаботиться о моих друзьях, а тебе – о твоих.

Обтерев травой меч, Ансгар убрал Домарбранд в ножны и подошел к Докучаю. Тот лежал побледневший, прижав больную руку к груди и тихо постанывая.

– Покажи, – приказал Ансгар, и Докучай послушно убрал руку от раны. Все плечо было в крови, и могло показаться, что дело совсем плохо, однако, осмотрев рану, Ансгар убедился, что хотя она была глубокая, но кость не задета и кровь не била струей, а только медленно сочилась.

– Ничего, еще поживешь, – сказал Ансгар, стараясь приободрить друга, и Докучай в ответ слабо улыбнулся. – Потерпи немного, я тебе помогу. А пока снова прижми рану.

Отойдя от Докучая, Ансгар подошел к телу Раудкара. Тот лежал на боку, скорчившись и поджав ноги. Ансгар перевернул его на спину, сложил руки на груди.

– Как же так получилось? – спросил он мертвеца, стоя перед ним на коленях, и посмотрел в его стеклянные глаза. – Как же так?

За время странствий Ансгар и Раудкар заменили друг другу братьев, вместе они прошли долгий путь и прикипели один к другому сердцами. Если не считать родного брата, Агнара, отправившегося покорять далекий сказочный Миклагард, не было у Ансгара друга ближе, разве что Ульвар. Но Ульвар давно погиб, и вот теперь погиб и Раудкар. На сердце Ансгара появился новый шрам. Впрочем, он знал, что Раудкар давно искал достойной смерти – с тех самых пор, как в сражении пал его брат-близнец Лодинн. Теперь они наконец воссоединятся – там, в небесных чертогах Одина. Они сядут рядом за стол, по очереди поднимут рог, наполненный медом, и, испив, примутся за мясо Сехримнира[12]. А потом, взявшись за свои любимые боевые молоты, ринутся в бой и будут сражаться плечом к плечу, чтобы на следующий день все повторилось вновь. Ансгару же теперь предстоит продолжить свой путь одному. Он провел ладонью по лицу Раудкара, закрывая ему глаза.

– Мне жаль твоего друга, – послышался голос Бьёрна.

Ансгар поднялся с колен и посмотрел в глаза конунга, горевшие жизнью.

– Мне тоже жаль твоих хирдманов, – сказал он в ответ, – уверен, они все были достойными воинами.

– Так и было. Но я не виню тебя в их гибели. В том, что произошло, виновен Бреки. И ты его уже покарал.

Ансгар сначала кивнул, но потом возразил:

– Может быть, никто не виноват. Просто такова наша жизнь. Мы делаем что-то, что считаем правильным, но каждый раз все получается не так, как мы хотели, и нам снова приходится решать, как поступить.

– Боги играют нашими жизнями, – сказал на это конунг.

– А есть ли они, боги? Может, нет ничего, кроме нашей судьбы… Оставим эти разговоры. Я помогу тебе вознести твоих воинов, и, если ты не против, с ними вознесется мой друг. Здесь неподалеку есть озеро с открытым берегом, сложим костры там.

– Хорошо, так и поступим, – согласился Бьёрн.

Бьёрн Эриксон хоть и был конунгом, но работал хорошо. Ансгар с интересом наблюдал за ним и видел, что тот не чурается самого тяжелого труда. Хотя сделать предстояло многое, ведь им двоим нужно было сложить костры для семерых, но справились они быстро – во всяком случае, быстрее, чем рассчитывал Ансгар. Ему все больше нравился молодой конунг, и он был рад, что сохранил ему жизнь.

Наконец все было готово – тела семи воинов со всем их оружием были возложены на костры. Ансгар даже обрезал им ногти. Голову Бреки он уместил в ногах у Раудкара, дабы месть была полной и преследовала его даже после смерти. Пусть Бреки видит, как пируют эйнхерии, как наслаждаются обществом валькирий и сражаются друг с другом, готовясь к Последней Битве, – ему все это будет недоступно. Его глаза будут смотреть, ноздри вдыхать, но у него не будет рук, чтобы к чему-либо прикоснуться и чтобы набить свой рот едой, не будет ног, чтобы плясать, и не будет чресел, чтобы наслаждаться.

Ансгару было не впервой провожать павших друзей. Он умел сложить костер так, чтобы яростное пламя как можно быстрее сделало свое дело и освободившиеся души легко воспарили к небесам. Ансгар смотрел, как огонь пожирает тело Раудкара, вдыхал запах жареного мяса и понимал, что остался совсем один. Был еще Докучай – с перевязанным плечом он лежал в сторонке, присматривал за лошадьми – но этот паренек был не столько другом, сколько обузой, которую Ансгар терпеливо нес, понимая, что без него тот совсем пропадет. А вот настоящих друзей рядом не было. Родной брат, Агнар, искал предсказанное ему сокровище где-то в далеком Миклагарде, а с ним – Ивар, Оддвар, Гуннар. При дворе конунга Хельги в Кёнигарде пел свои песни скальд Болли, а в деревне, в глухом лесу у озера Ильмень, вернувшись домой после долгих странствий, грел свои старые кости Неждан. Ансгар надеялся, что все они живы и когда-нибудь он еще всех их увидит.

Когда все было кончено, уже наступила ночь. Не сговариваясь, Ансгар и конунг Бьёрн прилегли рядом с посапывавшим Докучаем и от усталости тут же заснули в окружении стреноженных коней. Наутро, едва рассвело, они проснулись. Так же, без лишних слов, сели перекусить, благо еды было вдоволь – из запасов погибших хирдманов. Наконец молодой конунг прервал молчание.

– Как твое имя? – спросил он.

– Ансгар, сын Ансвара.

– Послушай меня, Ансгар. То, что свершилось, уже не изменить. Я не верну своих воинов, ты не вернешь своего друга. Я не виню тебя в том, что произошло. Мне понятно, почему ты хотел убить меня. И я рад, что истинный виновник гибели твоего отца, который был и моим врагом, теперь мертв. Настало время подумать о том, что делать дальше. Я намерен вернуться в Бирку и был бы рад, если бы ты направился со мной. Мне нужны такие хорошие воины, как ты. Я бы сделал тебя своим ближним хирдманом и о друге бы твоем позаботился, – Бьёрн кивнул в сторону Докучая.

Ансгар улыбнулся и сказал:

– Ты говоришь, что сделал бы меня своим хирдманом. А ведь я уже едва не стал ярлом… Да, так и было – конунг Хельги готов был возвысить меня. Но я отказался. Отказался, чтобы отомстить.

– Но ведь теперь месть свершена, верно? – ухватился за эту мысль Бьёрн. – Теперь ты свободен от этого долга. А будешь хорошо мне служить, обещаю, я очень скоро сделаю тебя ярлом!

Но Ансгар только покачал головой:

– Спасибо тебе, конунг! Я вижу, ты хороший человек и наверняка будешь славным владыкой. Служить тебе было бы честью для меня. Но в том-то и дело, что сейчас я не хочу служить никому! Я пять зим не был дома и хочу повидать свою мать. Может быть, потом наши с тобой пути снова сойдутся, может, мой меч еще тебе послужит. Но сейчас я не хочу об этом думать, я вообще ни о чем не хочу думать. Я просто хочу в родной лес, в Тюлоскуг.

– Что ж, Ансгар, – с досадой произнес Бьёрн Эриксон, – мне жаль. Я понимаю, почему ты так решил, но боюсь, судьба во второй раз нас не сведет. Впрочем, откуда мне знать, верно? Я буду рад принять тебя как дорогого гостя, если ты все-таки захочешь вернуться в Свеаланд и придешь с миром. А теперь мы расходимся в разные стороны. Возьми четырех коней, по два для себя и для друга. И прощай!

Конунг протянул руку, и Ансгар крепко ее пожал.

Ансгар спешил. Докучаю с каждым днем становилось все хуже и хуже. Рана на его плече, которая поначалу казалась неопасной, никак не заживала, а потом и вовсе начала гноиться, источая зловоние. Ансгар старался как мог. Каждый раз, останавливаясь на роздых, он промывал рану водой, очищая от гноя, и заново ее перевязывал. Но у него не было лечебных трав, да и попадись они ему, он не знал бы, что с ними делать, потому что давно забыл, чему его учила тетка, ведьма Брюнгерда. Теперь он жалел, что не освоил как следует искусство врачевания. В тех редких хуторах, что попадались им на пути, не нашлось ни одного знахаря, и в лучшем случае удавалось разжиться чистой ветошью для перевязки. У Докучая поднялся жар, он начинал бредить и едва держался в седле. Ансгару приходилось каждый раз привязывать его к лошади, чтобы он не свалился с нее. Из-за этого они ехали медленно, и Ансгар, чтобы ускориться, постоянно пересаживался с одного коня на другого и пересаживал Докучая. Так кони меньше уставали и дольше шли, прежде чем требовался очередной привал.

Когда Ансгар вошел в родной лес Тюлоскуг, он уже не останавливался, не давая отдохнуть и Докучаю. Он понимал, что медлить нельзя, и он точно знал, куда направляется. Если сейчас кто-нибудь и мог спасти молодого венда, то только Брюнгерда, а значит, их путь лежал к Чёрному холму на болоте. Ансгар так спешил, что вылетел из лесной чащи в самую топь, и конь застрял в ней передними копытами. Выскользнув из седла, Ансгар, ухватившись за поводья, с трудом вывел испуганное животное на твердое место, сам при этом едва не утонув. Наконец, отдышавшись, он огляделся. Перед ним простиралось обширное черное болото, над которым сгущалась непроглядная тьма, и казалось, солнце никогда не заглядывало в это гиблое место. Но Ансгар знал, что именно здесь он найдет помощь.

– Брюнгерда! – закричал он во всю глотку. – Брюнгерда!

Крик его разнесся далеко над болотом и потом словно утонул в его непролазных топях. Ансгар подождал немного, но не услышал шагов. Что могло случиться? Неужели колдунья умерла? А мать? Ансгар разволновался еще сильнее. Надрываясь, он закричал громче прежнего:

– Брюнгерда!

– Тихо ты, тихо! Ишь, как раскричался! – раздался позабытый голос колдуньи.

С облегчением и радостью Ансгар посмотрел на нее – она сумела подойти незаметно и была совсем близко. За ее спиной Ансгар заметил еще чью-то фигуру. Сначала он подумал, что это его мать, но потом понял, что это девушка, и сердце его забилось сильнее. Он узнал ее, хотя прошло уже пять зим с тех пор, как он видел ее в последний раз, и тогда она была еще совсем девочкой. Это была Рунфрида.

Как же постарела мать… Ансгар никак не ожидал увидеть ее такой – высохшей, ссутулившейся, покрывшейся морщинами. Но хуже всего – глаза. Раньше они были ярко-голубыми, а теперь потускнели, как будто прежнее пламя жизни, светившееся в них, стало гаснуть. При виде матери у Ансгара защемило сердце, а она бросилась к нему, уткнулась лицом в его могучую грудь и зарыдала.

– Сынок мой! Сынок! – повторяла она беспрестанно, обхватив его руками и не желая отпускать. Ансгар никогда не видел ее такой. Мать всегда была сильной женщиной. Вся округа знала гордую и несгибаемую Ранвейгу, жену славного Ансвара. И в былые годы она бы никогда не позволила себе так лить слезы. Но, верно, доставшиеся ей испытания сломили ее дух. Может быть, в этом была вина и ее сыновей, которые оставили ее здесь, на болоте, а сами ушли и долгие годы не давали о себе знать. Ансгару стало не по себе. Он как будто задыхался от любви и нежности к матери вперемешку с горечью и чувством вины перед ней. Он обнимал ее, и ему казалось, что он вот-вот сам заплачет. Однако он не заплакал, глаза его остались сухими. Только в горле словно ком застрял.

Но вдруг мать встрепенулась, подняла мокрые от слез глаза и испуганно-строго спросила:

– Где Агнар? Где твой старший брат?

– Не волнуйся, мама, он жив, – ответил Ансгар, – он отправился в Миклагард.

– В Миклагард?

– Да, мама. Это самый большой город в Мидгарде[13], в стране ромеев.

– Я знаю, что такое Миклагард! – рассердилась мать. – Я спрашиваю, почему твой брат туда направился? Почему он не вернулся вместе с тобой?

Ансгар нахмурился. Как объяснить матери, что возвращение будет означать для Агнара смерть? Ведь именно это предсказала ему колдунья. Ансгар посмотрел на Брюнгерду, которая стояла рядом и делала вид, что она тут ни при чем. Младшая сестра матери, несмотря на прошедшие годы, еще не растеряла своей колдовской красоты и выглядела куда лучше постаревшей Ранвейги.

– Так получилось, мама, – сказал Ансгар, чтобы хоть что-нибудь ответить, – брат обязательно вернется, но потом.

– Ничего не понимаю! Но он жив, верно? Жив?

– Да, мама, я уверен, он жив.

– Слышишь, сестра? – повернулась она к Брюнгерде. – Ты была права! Агнар жив!

Тут Ансгару стало любопытно:

– А про меня она тебе ничего не говорила?

– Нет, сынок. Она говорила, что не видит тебя и не знает твоей судьбы. Ты бы знал, как это разрывало мне сердце!

Ансгар вспомнил, как оберег, который когда-то подарила ему колдунья, сослужил ему последнюю службу – уберег от стрелы степняка, а потом рассыпался. Видно, поэтому Брюнгерда и не могла сказать матери, что с ним. Он снова обнял ее:

– Ничего, мама! Видишь – я тоже живой! И я дома.

Ансгар сидел рядом с ложем Докучая и смотрел на молодого венда. Когда они только добрались до Чёрного холма, Докучай был очень плох. Его сняли с лошади едва живого, в горячке и впавшего в беспамятство. Брюнгерда, когда увидела его рану, только покачала головой и что-то недовольно пробормотала. Она отогнала Ансгара подальше, чтобы не мешал, а потом долго-долго возилась с Докучаем, и Ансгар не знал, чего было больше в том, что она делала, – знахарства или колдовства.

– Может быть, и выживет, – сказала она, когда закончила, – ты пока к нему не ходи, не тревожь его.

– Да я слова не скажу, пальцем его не трону, только рядом посижу, – возразил Ансгар.

Но колдунья была неумолима:

– От тебя скорбью веет, не подходи к нему, а то почует и жить не захочет.

Эти слова запомнились Ансгару, и он потом долго думал о том, что сказала ему Брюнгерда. Ведь и правда, уже очень давно в его жизни не было никакой радости. Все, что он знал в последние годы – это кровь, смерть, тоска и отчаяние. Он шел по жизни, стяжая славу, а в ответ судьба посылала ему все новые испытания, и за каждую победу приходилось платить слишком большую цену. Наверное, дух скорби и вправду настолько им овладел, что мог дурно влиять на окружающих. Но что он мог поделать? Как мог он остановить бесконечную череду потерь? Может, лучше было бы ему остаться здесь, на этом болоте, навсегда и больше никогда не ввязываться ни в чьи ссоры, не идти войной в чужие земли, не искать проклятых сокровищ, а главное, не заводить новых друзей, не прикипать ни к кому сердцем, чтобы больше никого не терять.

Так размышлял Ансгар, когда он вновь увидел Рунфриду. Эта юная дева после первой встречи старалась не попадаться ему на глаза, но, видно, Брюнгерда просила ее помощи в уходе за Докучаем, и она пришла. Рунфрида очень изменилась с тех пор, как Ансгар отправился на восток, и он сразу отметил эти изменения, едва увидел ее на краю болота вместе с Брюнгердой. Прежде она была совсем девочкой – очень милым, но ребенком. Теперь это была налившаяся соком юная дева, готовая к супружеству. Рунфрида была красива чистой северной красотой. Волосы цвета льна были затянуты в тугую косу. Из-под светлых бровей смотрели небесно-голубые глаза. Маленький прямой носик украшали веснушки – совсем немного, у самой переносицы. Чуть припухлые губы скрывали ровный ряд зубов. Рунфрида была красива не только лицом, но и телом. Взглядом опытного мужчины Ансгар различал под ее одеждами стройную талию, округлые бедра и такую грудь, которой могли позавидовать иные рожавшие женщины.

Конечно, он сразу задался вопросом, как Рунфрида очутилась на Чёрном холме, но заботы о Докучае и встреча с матерью отвлекли его. Потом Брюнгерда объяснила ему, что Рунфрида, когда на их дом напали свеи, не попала в плен, как подумали Ансгар и Агнар, а сумела убежать, долго скиталась по лесу, пока, наконец, не пришла на болото, где ее, голодную, истощенную и убитую горем, нашла Брюнгерда. Это случилось на следующий день, как Ансгар и Агнар покинули Чёрный холм в поисках мести, так что они совсем немного разминулись. С тех пор Брюнгерда, Ранвейга и Рунфрида жили на болоте втроем, и колдунья понемногу обучала девушку своим колдовским навыкам, избрав ее себе в наследницы.

Рунфрида долго дичилась и избегала Ансгара, но он всегда старался улыбаться ей, показывать свое расположение, и понемногу она к нему привыкла. И вот как-то раз, когда она выходила из хибары, куда пристроили на время Докучая, Ансгар шагнул ей навстречу и улыбнулся, а потом тихо, доверительно произнес:

– Рунфрида, ты помнишь, как мы были детьми? Ты помнишь, что я тебе тогда говорил?

Рунфрида потупила взор, а на щеках ее заалел румянец. Конечно, она помнила, хоть и не обронила ни слова в ответ. Глядя на нее, Ансгар понял, что может продолжать.

– С тех пор столько зим прошло и столько всего случилось, но… но я могу повторить те слова снова, потому что чувствую то же, что и тогда!

Сначала Рунфрида еще ниже опустила голову, но потом подняла глаза, посмотрела на него исподлобья и сказала:

– И я отвечу тебе так же!

Из хибары вышла Брюнгерда и строго глянула в их сторону. Рунфрида поспешила тут же уйти. Но этого короткого разговора хватило Ансгару, чтобы внутри у него все перевернулось. Уныние, тоска, скорбь, которые преследовали его долгое время, отступили и дали дорогу совсем другому чувству, светлому и возвышенному. Видимо, это как-то отразилось в его облике, потому что очень скоро Брюнгерда заметила изменения и сказала ему:

– Твоему другу стало немного легче, ты можешь посидеть рядом с ним, если хочешь.

И вот Ансгар сидит рядом с ложем, на котором спит, тихонько посапывая, Докучай, и думает. Пришла та пора года, которая всегда, во все времена, дурманит головы молодым мужчинам, когда природа впадает в буйство роста и размножения и в голову приходят странные мысли. Это ощущалось даже здесь, на болоте. Дверь в хибару была открыта ради света и свежего воздуха. Внутрь задувал ветерок, и сомлевший Ансгар ловил носом дурманящие запахи, от которых хотелось вскочить на ноги и броситься бежать куда глаза глядят, схватить кого-нибудь и прижать к себе со всей силы. А силы было много, Ансгар чувствовал, как она гуляет по его телу и ищет себе выхода. Ансгар смотрел на Докучая, видел, как едва приподымается при каждом вздохе его грудь, но, хотя он искренне беспокоился о молодом венде, думал он в этот миг совсем о другом. Он думал о том, что сказала ему Рунфрида и как это может изменить его жизнь.

Когда Ансгар был еще мальчиком, он вместе с родителями часто гостил в доме старого Видбьёрна и играл с Рунфридой, когда она еще только училась ходить. Взрослые в ту пору не раз шутили, что он играет со своей невестой, и эта мысль запала в голову юного Ансгара. Когда они немного подросли, он, уже без родителей, не раз приходил к дому Видбьёрна и бродил вокруг него в ожидании, когда выйдет Рунфрида. И она выходила, они вместе гуляли и играли, но уже без присмотра взрослых, потому что своим детским умом понимали, что теперь их дружба может не понравиться родителям. Прошло еще немного времени, Ансгар вырос, голос его огрубел, а на лице и в других местах начали расти волосы. И на Рунфриду он начал смотреть уже другими глазами. Но и она подросла и изменилась, для нее их дружба тоже становилась чем-то другим. И вот как-то раз, когда они вдвоем гуляли по осеннему лесу и все вокруг горело желтыми и красными цветами, Ансгар не удержался и сказал:

– Рунфрида, я хочу, чтобы ты была моей!

Тогда она смутилась, прикрыла глаза и опустила голову, и Ансгар видел, как порозовели кончики ее ушей, но потом она посмотрела ему прямо в глаза и ответила:

– Хорошо! Я буду твоей! Но только тогда, когда ты возьмешь меня в жены!

– Я готов хоть сейчас! – крикнул Ансгар и попытался ее обнять, но она выскользнула из его объятий и засмеялась.

– Куда ты так спешишь? – сказала она. – Я еще слишком мала для этого!

– Но когда же?

– Вот наступит зима…

– И тогда!..

– И кончится зима…

– Но…

– И будет равноденствие! Пусть тогда твои родители придут к моим и сговорятся обо всем. А летом, в дни солнцестояния, нас возгласят мужем и женой перед всеми людьми!

Ансгар был разочарован, ведь ждать надо было еще почти год, а Рунфриду он хотел заполучить уже сейчас. К тому же предстояли многочисленные разговоры с его и ее родителями, и множество людей так или иначе должны были засвидетельствовать законность их брака. Ансгару все это претило, он не хотел, чтобы между ним и Рунфридой был кто-то еще. Нет, только он и она, и не нужно никаких свидетелей. Хотелось прижать ее к себе здесь и сейчас, но Ансгар сразу отогнал эти мысли. Пусть все будет так, как хочет Рунфрида.

– Хорошо, – сказал Ансгар, – подождем весны.

Рунфрида улыбнулась. Она была рада, что все так обернулось.

Но все получилось не так, как они мечтали. Еще не пришла весна, как в Тюлоскуг нагрянули свеи, и Бреки со своими хирдманами учинили разбой и грабеж по всей округе, убивая всех, кто отказывался давать клятву верности Эрику Ведерхатту, и не щадя ни женщин, ни детей. В ту пору Ансгар лишился отца, а Рунфрида потеряла всю семью – родителей, двух братьев и невестку. И с тех пор они не видели друг друга пять долгих зим.

Но вот Ансгар вернулся после своих странствий и нашел ее здесь, на Черном холме. И теперь они живут бок о бок и видят друг друга каждый день, и он мечтает о ней, а она думает о нем. Так что же им мешает быть вместе? Может, это судьба? Может, он, наконец, нашел свое счастье, свое сокровище? Все это время оно было в родном краю, а не в далеких землях, где скитался Ансгар. Может быть, теперь ему стоит забыть о жизни викинга и начать жить как честный бонд? Он возьмет Рунфриду в жены, построит новый дом, будет охотиться и возить шкуры на побережье для продажи, как когда-то это делал его отец, а Рунфрида будет вести хозяйство. У них родятся сыновья, и, когда они подрастут, Ансгар будет брать их с собой на охоту и, конечно, научит их владеть мечом. А если будут дочери, Ансгар тоже не расстроится, ведь они будут красавицы, как Рунфрида, и, когда вырастут, их сговорят за достойных мужей.

– Ансгар, – раздался слабый голос, отвлекая его от мечтаний. Ансгар завертел головой, не понимая, кто зовет его.

– Ансгар, – снова услышал он и наконец сообразил, что это очнулся Докучай.

– Друг! Ты проснулся! – обрадовался Ансгар. – Слава богам! Я боялся, что ты больше никогда не откроешь глаза. Но моя тетка, ты знаешь, она ведь колдунья, и она излечила тебя. Теперь ты скоро встанешь на ноги, и это хорошо!

– Я хочу пить, – прошептал Докучай, приподымаясь на локтях.

– Пить? Ах да! Конечно! – спохватился Ансгар. – Вот!

Он поднес к губам Докучая корчажку со взваром из трав, которым Брюнгерда велела его поить. Венд сделал несколько крупных глотков и снова лег.

– Знаешь, Ансгар, а я ведь и вправду умер, – тихо произнес Докучай.

– Что ты говоришь? Ты жив! Жив, Докучай!

– Нет, Ансгар, я умер. Я это видел. Тело мое лежало здесь, и над ним колдовала твоя тетка, и еще какая-то юная дева приходила ей помогать, но душа моя воспарила. И я увидел своих пращуров – они звали меня за собой, и я отправился с ними в ирий[14]. Мы летели в облаках, и они шептали мне в уши…

– Что шептали? – с тревогой спросил Ансгар. Рассказ Докучая его напугал.

– Что они шептали, того я не могу тебе сказать…

Ансгару стало совсем не по себе. Но он все же спросил:

– И ты был в ирии?

– Нет. Я видел его издалека. Что это было… Не знаю, как и назвать, на что это похоже. Но только я знал, что это он и есть. И когда я был уже совсем близко, как будто что-то обхватило меня и потащило назад. И пращуры меня не удержали, отпустили и исчезли. И все вокруг потемнело, и я как будто рухнул вниз, а потом очнулся здесь.

Ансгар выдохнул:

– Так ты все-таки не умер, тебе только это снилось!

– Нет, Ансгар, нет. Я умер, но вернулся к жизни. Умер и ожил.

– Умер и ожил… – задумчиво повторил Ансгар, – значит, побывал ты на той стороне. Значит, другой ты теперь человек, Докучай.

– Верно. Другой человек. Может, уже и не Докучай.

Ансгар внимательно посмотрел на венда. А ведь в самом деле, если присмотреться, был он вроде бы и похож на прежнего Докучая, но как будто и не он, что-то в нем изменилось, и стал он иным. И от этой мысли все похолодело внутри у Ансгара. Знавал он уже одного человека, побывавшего на той стороне, и был это не кто иной, как конунг Хельги, владыка Хольмгарда и Кёнигарда. Станет ли теперь Докучай похож на него? Этого Ансгару не хотелось. Ему стало как-то тяжело рядом с вендом, захотелось уйти, и Докучай как будто почувствовал это.

– Ты иди. А я пока побуду тут один, мне надо еще подумать и отдохнуть.

После разговора с Докучаем у Ансгара стало тревожно на душе, но он подумал, что, по крайней мере, теперь можно не опасаться за жизнь венда. В конце концов, помимо забот о раненом друге были и другие заботы. Нужно было пойти посмотреть за конями, но в голове были совсем другие мысли. Ансгар обошел холм и увидел мать, которая чистила коренья.

– Венд проснулся, – сказал он ей, – может, Брюнгерде к нему подойти?

– Я скажу ей. А ты что же?

– А я уж обмолвился с ним…

Мать пристально посмотрела на него, потом улыбнулась:

– Может, еще кого ищешь?

Ансгар в ответ сделал удивленное лицо и пожал плечами. Но мать разгадала его и только еще сильнее заулыбалась.

– В лес она пошла, по травы, – тихо сказала Ранвейга, как будто открыла какую-то тайну, – иди в сторону Белого ручья, там найдешь ее.

Тогда Ансгар перестал притворяться, будто не понимает, о чем речь, улыбнулся, наконец, матери в ответ и направился, куда она ему показала. Мать посмотрела ему вслед, потом опять принялась за дело, тихо бормоча что-то себе под нос и посмеиваясь.

Ансгар знал, куда идти. Тропы через болото он уже изучил и потому скоро добрался до места, которое назвала ему мать. Здесь он сбавил ход и стал осторожно пробираться через лес вдоль прозрачных струй Белого ручья. Идти пришлось долго, а Рунфриды все не было видно, так что Ансгар даже начал беспокоиться о ней. Но наконец он заприметил ее фигуру, склонившуюся над какой-то густо растущей травой. Рунфрида перебирала ее стебли и рвала самые сочные.

Ансгар притаился за деревом, рассматривая девушку. Рунфрида положила пучок травы в корзину, распрямилась и потянулась, раскинув руки, словно крылья. Потом она снова нагнулась, и сарафан туго обтянул ее бедра. От такого вида у Ансгара взыграла кровь. Он очень давно не был с женщиной, и теперь его охватило горячее желание прижаться к этим бедрам пахом, почувствовать исходящее от них тепло, сжать нежный стан своими крепкими руками. Но это была Рунфрида, и он не мог позволить себе овладеть ею силой.

Ансгар вышел из-за дерева и кашлянул. От неожиданности Рунфрида подскочила и уставилась на него испуганными глазами.

– Тише! Тише! Это я, – сказал ей Ансгар, подняв руки и показывая раскрытые ладони.

– Ты напугал меня! – прошептала Рунфрида, переводя дыхание.

– Прости, я не хотел.

– Я чутко слышу все звуки в лесу, но ты так незаметно подкрался!

– Это я умею, – улыбнулся Ансгар.

– Но зачем ты так сделал? – искренне удивляясь, спросила Рунфрида.

Что было ей ответить? Не говорить же, что хотел со стороны полюбоваться ею, пока она не видит.

– Я хотел удивить тебя, – нашелся, что сказать, Ансгар, и отчасти это было правдой.

– Что ж, у тебя получилось. А теперь я продолжу свое дело. – Рунфрида говорила как будто с недовольством, но потом добавила: – Или ты хотел мне что-то еще сказать?

В этих последних словах прозвучала надежда, и глаза – прекрасные глаза Рунфриды – словно молили его сказать еще что-нибудь. Она стояла не шелохнувшись и ждала его слов. Тогда он подошел к ней и стал перед нею на колени. Рунфрида в испуге отшатнулась, не понимая, что происходит, – она, видно, ждала чего-то другого. И тогда Ансгар сказал:

– Прости меня, Рунфрида!

– Простить? Но за что? Ты не сделал мне ничего плохого!

– Нет, я виноват перед тобой! Когда свеи напали на наш край, когда они сожгли твой дом и убили твою семью, мы с братом пришли на пепелище. Мы позаботились о твоих родичах, но тебя среди павших не нашли. Сначала я обрадовался этому, но потом брат сказал, что, наверно, тебя взяли в плен. Тогда я впал в отчаяние, я представил себе, что они могли с тобою сделать, и мне стало тошно на душе. Мы должны были найти тех свеев, попытаться спасти тебя, но вместо этого мы ушли и скитались в чужих краях, и вот только спустя пять зим я вернулся назад.

– Но ведь я убежала! Я не была в плену! Как бы ты меня спасал?

– И я счастлив, что так сложилось! Я счастлив, что никто не тронул тебя. Но тогда я этого не знал! Я думал, ты досталась им… От мысли, что они осквернили тебя, надругались… Мне не хотелось видеть тебя такой. Я должен был спасти тебя. Но я этого не сделал. Я бросил тебя в беде. Прости меня!

Рунфрида нахмурила свои брови, призадумалась, кивнула и сказала:

– Ты прав, ты поступил скверно. Хотя и хорошо, что ты так поступил, ведь иначе ты ввязался бы в бой со свеями, ты и твой брат, вдвоем против многих, и тогда вы оба, наверное, сложили бы свои головы, и тебя бы не было сейчас здесь со мной. Поэтому я тебя прощаю! Но впредь, если честны твои слова, если ты и вправду хочешь, чтобы я была твоей, не оставляй меня больше никогда!

Словно тяжкий камень упал с плеч Ансгара. Чувство вины перед Рунфридой, которое долго не оставляло его, наконец ушло, и он возликовал.

– Клянусь богами, – закричал он, – клянусь памятью предков, клянусь всем, что у меня есть, я не оставлю тебя! Что бы ни случилось, как бы судьба ни повернулась – я буду с тобой!

– Тише! Тише! – засмеялась Рунфрида. – Я верю тебе! Но помни – ты поклялся!

– Я этого не забуду никогда!

– Идем со мной, – вдруг сказала Рунфрида и взяла Ансгара за руку.

Она повела его куда-то вглубь леса, и Ансгар не понимал, что происходит. Но вот они вышли на поляну. Она была совсем небольшая, однако ее ярко освещало солнце, под лучами которого зелень и разноцветье цветов радовали глаз и делали это место уютным и манящим. Рунфрида потянула Ансгара за руку, и он послушно сел вместе с ней на траву. Тогда она провела ладонью по шраму на его щеке, потом положила свою руку ему на грудь, словно желая почувствовать биение его сердца. А оно колотилось как бешеное.

– Рунфрида, – сказал Ансгар, – мы должны вернуться и сказать моей матери, что хотим стать мужем и женой. Пусть у нас не будет гостей, но мы засвидетельствуем нашу любовь перед нею и еще перед Брюнгердой. Да, верно! Колдунья пусть проведет обряд! И тогда все будет так, как ты этого хочешь!

– Да, Ансгар, – ответила Рунфрида, – мы так и поступим, но потом. А сейчас… Я не хочу больше ждать! Я ведь ждала тебя все это время! Я верила, что ты вернешься и мы будем вместе! Прошло так много времени, я уже не знала, что и думать, но наконец ты вернулся! По правде сказать, я сначала даже испугалась! Ты изменился, стал другим, и я боялась, что ты забыл меня, что не посмотришь в мою сторону… Но теперь ты со мной, и я больше не хочу ничего бояться и не хочу ждать! Обними меня! Обними и поцелуй!

И тогда Ансгар крепко прижал Рунфриду к себе, и их губы соединились.

Ансгар напряженно смотрел в лицо Рунфриды и пытался понять, что она чувствует теперь, когда все произошло. Он старался быть нежен с ней, но знал, что, как ни старайся, первый раз для любой девы будет болезненным, а потому боялся, что это отпугнет Рунфриду и он станет ей неприятен. Она лежала на спине и, нахмурив свои золотистые брови, задумчиво смотрела куда-то в небо.

– Скажи мне, – вдруг заговорила Рунфрида, – там, в Остерланде, у тебя были другие женщины?

Ансгар от удивления даже тряхнул головой – такого поворота он не ожидал. Однако он не стал тянуть с ответом и врать тоже не стал:

– Да, были.

Ансгар подумал, что это расстроит Рунфриду, но она повернула к нему голову и с нескрываемым любопытством спросила:

– Много?

– Нет, не много, – ответил Ансгар, хотя и не знал точно, какова та мера, которой измеряют число женщин.

– Расскажи мне о них!

Эта неожиданная просьба застала Ансгара врасплох. Он задумчиво почесал шрам на щеке, а потом рассказал Рунфриде про Сороку. Рассказал все без утайки – как взял ее силой, как сделал своей рабыней, как миловался с нею, таясь от чужих глаз по закуткам Изборска, и как, наконец, оставил ее в этом далеком городе, а сам ушел. Не сказал только одного – про подарок, который оставил Сороке. Он всегда догадывался, что это за подарок, о котором она сказала ему при расставании, но никогда себе в этом не признавался, потому и теперь не стал говорить о нем.

Рунфрида, выслушав рассказ про Сороку, немного подумала, а потом сказала:

– Мне жаль эту девушку. Ты нехорошо с ней поступил. Она тебя любила, ты же сначала взял ее, а потом бросил. Ее сердце, наверно, было разбито. Каково ей сейчас живется, как ты думаешь?

Ансгар слушал и злился, не понимая, почему теперь, когда он и Рунфрида стали одним целым, он должен выслушивать от нее эти странные упреки. Может, она предпочла бы, чтобы он остался с Сорокой? Но Ансгар сдержался. Рунфрида надавила на больное место в его памяти, однако же она была права, ведь брошенная им Сорока оставалась последней виной, бередившей его совесть.

– Ты права, Рунфрида, – ответил наконец Ансгар, – я виноват перед ней. Но я ее не любил, так стоило ли мне с ней оставаться?

– Ты хотя бы должен был о ней позаботиться! – воскликнула Рунфрида, но, увидев лицо Ансгара, кажется, поняла, насколько неприятен был ему этот разговор, и замолчала. Ансгар вздохнул было с облегчением, но вскоре Рунфрида не удержалась и снова задала вопрос:

– Ты сказал, что не любил ее. А была девушка, которую ты любил?

Ансгар снова напрягся, и рука привычно потянулась к шраму. Ему не хотелось говорить о Злате, но он решил, что будет честен с Рунфридой до конца, и все-таки рассказал ей историю своей неудавшейся любви. Рассказал, как впервые встретил Злату в ночь солнцестояния, как она лечила его больную руку, как он спас ее брата Богшу от медведицы и тем заслужил право взять ее в жены, и как сам же, не желая того, убил Богшу, тем самым навсегда потеряв для себя Злату. И о том, что она стала женой другого, ярла Братяты, и что спас жизнь этому Братяте, Ансгар тоже рассказал.

Выслушав его, Рунфрида задумалась пуще прежнего. Ансгар долго ждал, пока она что-нибудь скажет. Наконец Рунфрида проговорила:

– Это грустная история. Мне даже захотелось плакать, пока я тебя слушала. Но… но, может, так и должно было случиться? Ведь, если бы ты не убил своего друга, если бы остался со Златой, она стала бы твоей женой и возлегла бы с тобой. И тогда ты не вернулся бы ко мне и мы сейчас не были бы вместе. Так, может, это судьба привела тебя ко мне таким трудным путем?

– Может быть, – тоскливо прошептал Ансгар в ответ, – может быть. Но я бы хотел, чтобы путь этот был короче и не стоил бы стольких жизней.

Рунфрида внимательно посмотрела на него, погладила рукой по волосам, а потом поднялась и потянула его за руку:

– Вставай! Идем! Идем, расскажем твоей матери, что мы теперь вместе! Попросим Брюнгерду провести обряд!

Ангсар посмотрел на нее, немного растрепанную и от того еще более милую сердцу, улыбнулся и вскочил на ноги.

– Я не отдам ее! – закричала Брюнгерда, едва услышала, о чем просили ее Ансгар и Рунфрида.

– Что значит не отдашь? – возмутилась Ранвейга. – Мой сын хочет взять ее, сироту, в законные жены – что же в этом плохого? Наконец Ансгар прекратит мыкаться, устроится на родной земле, продолжит род. И ей хорошо – будет кому о ней позаботиться и кому защитить!

– Это я о ней заботилась! Я ее подобрала, когда она забрела на болото, приютила в своем доме, учила тому, что знала, а она – неблагодарная! – набросилась Брюнгерда на Рунфриду, и та в испуге прильнула к Ансгару. – Так-то ты мне отплатила за мою доброту!

– Хороша доброта! – вступился за возлюбленную Ансгар. – Ты хотела навсегда оставить ее на Чёрном холме, чтобы она стала такой же, как ты! Хочешь сделать из нее колдунью!

– Что же с того?! – удивилась Брюнгерда. – Конечно, хочу! На Чёрном холме должна быть хозяйка! Я уже совсем не юна, скоро морщинами пойду, а там и мое время придет – кто же тогда займет мое место?

– Я понимаю, чего ты хочешь, – Ансгар старался говорить спокойно, – и желаю тебе найти достойную наследницу, но прошу тебя – не держи Рунфриду. Хочешь ты того или нет, но она будет моей женой! Так лучше решим это дело полюбовно, без ссор!

– Прошу тебя, сестра, – присоединилась к нему Ранвейга, – ты пожалела Рунфриду, когда ей нужна была помощь, так будь добра с ней до конца, дай ей быть счастливой! Не мешай их любви! Прошу тебя!

– Вы не понимаете! – голос Брюнгерды дрогнул. – Когда я пришла сюда, прежняя хозяйка была уже очень стара. Она многому научила меня, но умерла, не раскрыв всего, что знала. Великие знания ушли вместе с ней и утрачены навсегда! Я и вполовину не так мудра, как была мудра она! Но если я не найду никого, кого могла бы обучить, тогда и то немногое, что я успела узнать, будет забыто. Я так рада была, когда нашла Рунфриду! Думала – вот моя наследница! А теперь… что мне теперь делать?

– Послушай, сестра… – начала было Ранвейга.

– Не надо! – оборвала ее Брюнгерда. – Конечно, я сделаю то, о чем вы просите. Хотите быть мужем и женой? Что ж, пусть будет так, и будь что будет!

– Спасибо! Спасибо тебе, сестра, – бросилась обнимать ее Ранвейга, а за ней и Рунфрида. Только Ансгар остался стоять на своем месте, хотя рот его растянулся в радостной улыбке.

Поначалу Ансгар хотел позвать кого-нибудь из округи, чтобы засвидетельствовать его свадьбу с Рунфридой, но мать и Брюнгерда образумили его. Куда было приглашать гостей? На Чёрный холм? К колдунье? Об этом не могло быть и речи. Потому решили свершить все в семейном кругу, а единственным гостем стал Докучай, который, поднявшись, наконец, на ноги, велел отныне звать его Перенегом. Новое имя звучало непривычно, но коли уж ему так этого захотелось, то пусть будет Перенегом. Ансгар уже понял, что, едва не умерев, Докучай сильно изменился и стал немного странным, но вдаваться в его новую блажь он не стал, ведь у него были заботы поважнее.

Приготовления были недолгими. Большую часть хлопот взяли на себя две сестры – Ранвейга и Брюнгерда. Ансгар же ушел на охоту, выследил молодого кабана, но не убил его, а только ранил и связал. До поры он нужен был живым.

Наконец все было готово и в назначенный день обряд был свершен. В лесу, на поляне у старого ясеня, Брюнгерда соединила руки Ансгара и Рунфриды и потребовала у них поклясться друг перед другом в верности, призвав в свидетели Вар[15] из рода великих асов. Когда клятвы были даны, она связала их руки рушником, исшитым знаками Тора и добрыми рунами. После того колдунья ловким движением перерезала горло кабанчику и измазанными кровью пальцами коснулась середины лба жениха и невесты. Наконец Брюнгерда воззвала к Фрейру и Фрейе[16], моля их благословить этот брак, наполнив его любовью и плодовитостью.

Вернувшись на Чёрный холм, они вкусили обжаренное мясо жертвенного кабана и испили странного, похожего на брагу напитка, который приготовила Брюнгерда. Дождавшись темноты, зажгли факелы – их несли в своих руках молодые. Ранвейга взяла под локоть своего сына Ансгара, Докучай-Перенег – Рунфриду, и повели их в житницу, где уже было приготовлено брачное ложе. Впереди шествовала Брюнгерда, на каждом шагу взывая к могучим асам и ванам – то к Фрейе, то к ее брату Фрейру, то к самой Фригг[17]. Она просила у них покровительства для Ансгара и Рунфриды, чтобы их любовь пылала как неугасимое пламя, чтобы молодой муж был преисполнен силы, а его жена была плодовита. Затем Перенег и Ранвейга забрали факелы и вышли. Колдунья зажгла какие-то травы – они вспыхнули и тут же погасли, наполнив житницу пахучим дымом. В этом дыму она исчезла, и молодые остались одни. Запах жженых трав дурманил им головы, пробуждая нестерпимое желание. Ансгар подхватил Рунфриду на руки и бросил ее на ложе. Накрыв ее своим телом, он начал целовать ее куда попало – в лоб, в глаза, в нос, – пока не нашел губы, и тогда горячий поцелуй окончательно помутил их разум. Ансгар принялся задирать подол сарафана Рунфриды, а она тем временем запустила свои проворные руки ему в портки.

Ансгар был счастлив. Его жизнь, еще не так давно полная тоски и отчаяния, приобрела новый смысл. Он наконец нашел свою любовь. Рунфрида, о которой он мечтал еще в детстве и которую едва не потерял, стала теперь его женой. Она была молода, красива и полна страсти – о чем еще можно было мечтать? Отныне можно забыть о дальних чужих землях, жить в родном краю, в Тюлоскуге, и не надо ни с кем воевать, никого убивать. Ансгару виделась мирная жизнь, которой он отныне будет жить – ходить на охоту, возвращаться с добычей домой, к жене, предаваться с ней ласкам, а потом у них будут дети, и они будут расти, наполняя радостью жизнь своих родителей. Для полного счастья не хватало только самого дома. Когда они не смогли пригласить гостей на свадьбу, Ансгар понял, что пора что-то менять. Не оставаться же им жить на Чёрном холме с колдуньей? Ведь это совсем не то место, где можно было строить семейную жизнь. Окруженный болотом островок, которого избегали жители Тюлоскуга из-за его недоброй славы, был слишком тесен для стольких людей, а ведь Ансгар еще мечтал, что у него с Рунфридой будет много детей. Нет, им, конечно, нужен был свой дом, большой и просторный, где хватило бы места им всем, включая мать, которую Ансгар хотел забрать с собой, и где можно было бы принимать много-много гостей.

Ансгар не знал, как строить дом. В детстве он только один раз видел, как вольные бонды помогали своему соседу отстроить заново жилище, сгоревшее при пожаре. Его со старшим братом Агнаром брал с собой отец, который был среди тех, кто пришел на помощь. Но в ту пору Ансгар был еще совсем мал и не понимал, что делают взрослые. Для него это была только игра, и он с удовольствием спешил подать отцу ту или иную вещь, когда тот просил его. Ему нравилось смотреть, как много взрослых что-то делают, суетятся, а из поваленного леса растет дом, и вот уже можно зайти внутрь и укрыться от холода, хотя там еще совсем пусто – одни голые стены.

С тех пор Ансгар вырос, но строить дом так и не научился. Он научился владеть мечом, научился сражаться и убивать, научился грабить жилища других людей, но обустроить себе свой собственный очаг не мог. Ему нужна была помощь. Жаль, Агнара не было рядом, с ним было бы куда веселей и сподручней, он бы обязательно что-нибудь придумал. Но Ансгар знал, что старшему брату нет пути домой, ведь колдунья предрекла ему смерть, если он вернется. Пусть уж он лучше ищет приключений в далекой стране ромеев, в сказочном Миклагарде, а Ансгар справится как-нибудь без него. Есть же еще Докучай, вернее Перенег, – он уже оправился от раны и вполне способен помочь построить дом. Может быть, он даже знает в этом толк? Но одного Перенега будет мало, нужна настоящая помощь, а значит, нужно обойти округу, обратиться к людям. Многие должны помнить его отца, ведь Ансвара, сына Агвида, знали и уважали в Тюлоскуге. Может быть, в память о нем люди помогут Ансгару?

Но, прежде чем просить помощи, Ансгар хотел сходить на родное пепелище, посмотреть на то место, где когда-то стоял дом его отца. Рунфрида, когда он поделился с ней своими мыслями, была рада и тому, что Ансгар решил, наконец, построить для них собственный дом, и тому, какое место для этого выбрал. Она не хотела селиться там, где погибла ее семья. Ранвейга же вроде бы и одобрила намерения сына, но и как-то погрустнела.

– Значит, скоро сами по себе жить будете, – сказала она, покивав головой.

– Нет, мама, что ты! – замахал руками Ансгар. – Я заберу тебя с собой! Я построю большой дом – там всем нам места хватит!

Ранвейга, услышав это, обрадовалась, улыбнулась. Потом спросила:

– А друга своего ты, часом, не хочешь у себя поселить? Или, может быть, пора ему уже в свою сторону отправиться? Он уже здоров, чего ему в наших краях делать?

Ансгар досадливо повел плечом. Мать почему-то невзлюбила венда и уже не в первый раз намекала, что ему пора бы уйти. Поначалу Ансгар старался не придавать этому значения, но в этот раз не удержался.

– Отчего ты хочешь прогнать его? – спросил он. – Чем он тебе так немил?

Ранвейга сердито свела брови.

– Ты уж, сын, прости меня, – сказала она в ответ, – это твой друг, и, наверно, вы немало пережили вместе. Но так же нельзя! Он совсем бесстыдник!

– Бесстыдник?! – удивился Ансгар. – О чем это ты?

– О боги, будьте милостивы! – всплеснула руками мать. – Ты так занят своей любовью, столько времени с Рунфридой проводишь, что, видно, ничего другого не замечаешь!

– Ничего не понимаю!

– Да разве же ты не видишь, что друг твой с сестрой моей ложится, а она и рада, такая же бесстыдница!

Ансгар присвистнул. Такого он не ожидал.

– Она же ему в матери годится, – с сомнением проговорил он.

– Но Брюнгерда еще не стара, ей нет сорока зим, и она даже может еще понести! Когда она узнала, что ты заберешь у нее Рунфриду, ей словно вожжа под хвост попала, и стала она вертеться вокруг твоего венда. А тот как будто только этого и ждал. И пока ты с женой уходишь в лес от наших глаз в одну сторону, эти двое идут в другую!

Ансгар задумчиво почесал шрам на щеке.

– Хорошо, – сказал он наконец, – я поговорю с ним.

Ансгар и Перенег шли по лесу, держа коней на поводу. Пахло хвоей, мхом и грибами – всеми теми запахами, которые делают северный лес родным для сердца нордмана. В кронах деревьев перестукивались дятлы, где-то вдалеке куковала одинокая кукушка. Под ногами похрустывали ветки, и такой же хруст раздавался совсем близко – это лесные обитатели шли звериными тропами. Все вокруг было уютно и близко Ансгару, это была его родина, его земля. Здесь он чувствовал себя на своем месте. Первое время, пока шли, он не хотел даже ни о чем говорить – наслаждался своими ощущениями. Перенег тоже молчал. В те времена, когда он еще был Докучаем, обязательно начал бы о чем-нибудь болтать, говорить какие-нибудь глупости. Но теперь он изменился, и слова с его губ срывались редко, а когда это все же происходило, понять его бывало трудно. Поэтому Ансгар не хотел начинать разговор, но он обещал матери, и надо было исполнить обещанное.

– Послушай, друг, – обратился Ансгар к Перенегу, избегая называть его по имени, – я давно хотел тебя кое о чем спросить.

Перенег ничего не ответил, продолжал молча шагать.

– Так вот, я хотел тебя спросить, – повторил Ансгар, – что ты будешь делать дальше?

– Буду жить, – ответил Перенег.

– Жить?

– Ну да. Ведь ты дважды спас мне жизнь. И вот я живу.

– Да я не о том! – досадливо отмахнулся Ансгар. – Я спрашиваю, теперь, когда все закончилось, что ты будешь делать?

– А что закончилось? – немного удивился Перенег.

– Мои странствия закончились. Я больше не хочу никуда уходить из родной земли. У меня теперь жена. Я хочу построить дом и жить там с ней. Но твой дом далеко отсюда, и тебе незачем здесь оставаться.

– Я ведь говорил, моя жизнь теперь принадлежит тебе, – строго возразил Перенег, – и я от своего слова не отступлюсь.

– Да не нужна мне твоя жизнь! – не выдержал Ансгар. – Ты свободный человек и можешь идти куда хочешь и жить где хочешь. Что тебе делать здесь, в чужой для тебя земле? Разве ты не хочешь вернуться в Кёнигард?

– Тебя злит, что я сплю с твоей теткой? – спросил вдруг без всякого перехода Перенег.

– Что? Да нет, – смутился Ансгар, – дело не в этом… Хотя, может, и в этом тоже. Не знаю. Матери не нравится, что между вами происходит.

– Все это ненадолго.

– У тебя с Брюнгердой?

– Нет, вообще все. Я чувствую, что скоро мы отсюда уйдем.

– Куда уйдем? – не понял Ансгар. – Я же сказал, что никуда отсюда уходить не собираюсь!

Перенег как-то грустно посмотрел на Ансгара.

– Ты знаешь, – сказал он все с той же грустью в глазах, – я еще не привык к тому, каким стал. Твоя тетка помогает мне понять, кто я теперь. А взамен я даю ей то, что она хочет. Я бы хотел провести эту зиму с ней, а потом, если так надо, чтобы я ушел, – что ж, я уйду.

Ансгару вдруг стало как-то стыдно перед Перенегом.

– Нет, что ты, – начал он виновато оправдываться, – я вовсе не гоню тебя! Если ты хочешь жить здесь, ну что ж – живи! Ты мой друг, и я буду рад твоему соседству. Хочешь – живи с Брюнгердой, а хочешь – найдем тебе молодую жену из местных девушек. Построим вам дом рядом с моим, вместе будем ходить на охоту…

– Перезимуем, – прервал его Перенег, – а там, по весне, видно будет.

Наконец они пришли. Глазам Ансгара предстало пепелище, оставшееся от родного дома. Здесь он родился и рос, здесь начал ходить и говорить, здесь играл со старшим братом, и здесь отец преподал ему первые уроки владения мечом. Теперь на этом месте остались только обгорелые развалины, которые уже начали зарастать травой и кустами. Лес постепенно возвращал себе брошенную людьми землю. Ансгар поковырял носком черный, тяжелый от влаги пепел, задумался, потом направился туда, где возвышался небольшой холмик – тот, что они с братом насыпали над погребальным костром их отца. Ноги невольно подкосились, и Ансгар стал на колени, а потом прислонился к земле грудью, обнял руками, как родного человека. «Отец! – хотелось крикнуть ему, – смотри! Я пришел, чтобы сказать тебе, что ты отомщен!» Но вместо этого из груди вырвался только тяжелый вздох. Потом Ансгар поднялся на ноги, вновь подошел к развалинам, еще раз ковырнул обгоревшую землю. Нет, решил он, здесь не стоит возводить новый дом, это место должно остаться таким – в память об отце и о том, что здесь произошло. А дом Ансгар построит в другом месте. Неподалеку, он знал, была подходящая полянка, и, если лес вокруг расчистить, можно будет уместить там настоящую усадьбу.

Когда пришли, Ансгар огляделся, посмотрел на деревья вокруг. Полянка оказалась меньше, чем он ожидал, а значит, работы предстояло много. Ну ничего – он сходит к соседям, попросит о помощи. Не откажут же они сыну Ансвара! В конце концов, ведь у него же есть золото! Он может богато одарить тех, кто придет ему на выручку. Подумав так, Ансгар еще раз осмотрел полянку.

– Здесь будем жить! – сказал Ансгар Перенегу, но тот только пожал плечами, как бы давая понять, что это пустая затея. Ансгар сердито сдвинул брови, настроения венда ему не нравились. Впрочем, ему и самому было немного странно думать, что уже через год здесь будет построен новый дом, в котором он будет жить вместе с Рунфридой. Но глупо было тратить время на эти размышления, и, сев в седло, он бросил Перенегу:

– Ладно, пора нам.

Предстояло самое трудное из задуманного на этот день – навестить жившего на Белом озере старого Фастульва, отца Ульвара, и сообщить ему о гибели сына.

Фастульв, сын Фарульва, жил со своей женой в добротном просторном доме на берегу озера. Две его старшие дочери давно вышли замуж и жили со своими семьями неподалеку. Ульвар же был единственным сыном Фастульва и его младшим ребенком. Отец очень любил его и потому во время нашествия Эрика Ведерхатта признал власть конунга свеев – он хотел избежать кровопролития и сохранить сыну жизнь. Ульвар этого не оценил и всегда перед друзьями стыдился вспоминать о поступке отца. Ансгар в ту пору тоже мысленно осудил Фастульва, хотя и не говорил об этом Ульвару, чтобы лишний раз его не обидеть. Но теперь, когда свершилось то, чего боялся Фастульв, и его сын погиб, Ансгар заранее почувствовал ту боль, которую причинит эта весть, и только теперь, кажется, начал понимать, почему старик не стал ссориться со свеями.

Подойдя к ограде, Ансгар не успел постучать в ворота, как одна створка открылась, и он увидел Фастульва – крепкого еще мужа, но уже с сильной проседью на голове и в бороде и с глубокими складками на лбу.

– Кто вы и что здесь ищете? – строго спросил Фастульв.

– Меня зовут Ансгар, я сын Ансвара. А это мой друг Перенег.

– Ансгар? Постой-постой! Я узнаю тебя! Ты друг моего сына! Твой отец погиб, когда на нас напал Ведерхатт, а ты с братом и ваша мать пропали. В ту же пору пропал и Ульвар. Скажи, ты знаешь, где мой сын? – в голосе Фастульва прозвучала то ли надежда, то ли мольба.

В воротах показалась пожилая женщина – жена Фастульва и мать Ульвара. Наверно, услышала, что говорят о ее сыне. От ее вида Ансгару стало совсем не по себе. Он знал, что принес ей горестную весть и вот сейчас обрушит эту весть на ее несчастную голову. Но тянуть с этим не было смысла.

– Вашего сына больше нет в Мидгарде, – произнес Ансгар сдавленным голосом, – теперь он в чертогах Одина.

Мать Ульвара охнула, схватилась за ворота, чтобы не упасть. Из глаз ее брызнули слезы. Лицо Фастульва вмиг посерело, он отвел глаза, пожевал губами, потом едва слышно произнес:

– Проходите в дом, расскажете, как все было. Коней своих у коновязи оставьте. – Потом он посмотрел на жену и уже громче сказал: – Готовь стол. И надо послать Олафа за дочерями – пусть придут.

Женщина, все так же охая и заливаясь слезами, поспешила в дом. За ней медленно, словно с трудом волоча ноги, поплелся Фастульв, а за ним Ансгар с Перенегом. Какой-то мальчонка лет десяти выскочил из дома и пронесся мимо них.

– Внук, – пояснил Фастульв, – позовет моих дочерей. А вы пока подождите, посидите со мной. Вместе поужинаем, у меня заночуете.

Пока мать Ульвара хлопотала по хозяйству, Фастульв расспрашивал своих гостей о том, когда они вернулись в Тюлоскуг, где были прежде, и что думают делать дальше. С любопытством взглянул на Перенега, когда узнал, что тот венд. Присвистнул, когда Ансгар сказал ему, что вместе с Ульваром несколько зим провел в Остерланде и добирался до самого Кёнигарда. С удивлением слушал про возвышение Хельги. Когда же Ансгар сказал, что теперь живет на Чёрном холме, Фастульв поморщился.

– Зачем ты связался с этой колдуньей? – спросил он.

– Она добрая женщина, – ответил Ансгар, – несмотря на то, что колдунья. Она приютила у себя не только меня с другом, но и мою мать, и Рунфриду.

– Какую это Рунфриду?

– Дочь Видбьёрна.

– Я думал, вся его семья погибла, – поднял брови Фастульв.

– Я тоже так думал, но Рунфрида спаслась и стала жить с колдуньей. А когда я вернулся, то взял ее в жены.

– Вот как? Отчего же вы никого не позвали на свадьбу?

– Куда? – невесело улыбнулся Ансгар. – На Чёрный холм, на болото? Никто бы не пришел.

– Вам нужен свой дом, – строго сказал Фастульв.

– Это верно, – согласился Ансгар, – но нужна помощь. Вдвоем с Перенегом мы будем долго возиться.

– Я помогу тебе и зятьев позову. Можно еще обратиться к Бьёргу и Омунду – они живут неподалеку и не откажут в помощи.

– Спасибо тебе, – Ансгар приложил руку к сердцу и склонил голову.

Наконец пришли дочери Фастульва со своими мужьями и детьми. Ансгар посмотрел на двух молодых мужчин со смесью зависти и презрения. У них не было шрамов, они не знали шума битв и не смогли бы защитить свои семьи, если бы сюда нагрянули люди вроде Бреки. Но они вели мирную, размеренную жизнь, о которой мечтал Ансгар, – у них были свои дома, в которых они любили своих жен и растили детей, добывая себе пропитание честным трудом. Детей было много, и они начали не к месту шуметь, но после того, как на них пару раз шикнули и отвесили подзатыльников, притихли.

Сели за стол. Строго глянув на мокрое от слез лицо жены, Фастульв объявил, показывая на Ансгара с Перенегом:

– Эти добрые люди принесли в наш дом скорбную весть. Мой сын… Наш сын, Ульвар, погиб в далекой стране и больше не вернется домой.

Женщины запричитали, по щекам их полились скупые слезы. Мужья их почтительно молчали, на лицах их читалась не столько печаль, сколько уважение к памяти павшего воина. Глядя на этих людей, Ансгар понимал, что за пять прошедших зим они уже свыклись с отсутствием Ульвара и давно почитали его мертвым. Сестрам, конечно, жаль было своего брата, но его все равно не было в их жизни, просто теперь они точно знали, что больше никогда его не увидят. Только родители по-настоящему горевали, мать – явно, отец – сдерживая себя и переживая все внутри. Они потеряли сына, свое чадо, и неважно, сколько лет не видели его, – в их сердце теперь была глубокая рана, и она кровоточила.

Ансгар решил не рассказывать, как на самом деле погиб Ульвар – от руки бывшего друга, напавшего исподтишка, да еще и по недоразумению, ведь Бильд хотел убить Ансгара, а не Ульвара. Вместо этого он поведал о битве за Кёнигард, в которой сражался сам, а теперь представил, что Ульвар бился бок о бок с ним. Ансгар вспомнил о Хаконе, павшем в том сражении, и просто подменил его в своем рассказе на Ульвара. Все собравшиеся, даже дети, слушали его молча, сосредоточенно, боясь упустить хоть слово, но, когда Ансгар дошел до того, как Вячко нанес свой разящий удар, мать Ульвара не выдержала, охнула и стала сползать под стол. Дочери подхватили ее под руки, стали приводить в чувство. Фастульв же, подождав, пока женщины перестанут галдеть, посмотрел Ансгару прямо в глаза и строго спросил:

– Скажи мне, ты или кто-нибудь другой отомстили за моего сына?

– Да, – ответил Ансгар, не отводя глаз, – я убил того человека, от чьей руки пал Ульвар.

И это было правдой, здесь Ансгару не пришлось ничего выдумывать, ведь именно он убил Бильда.

– Спасибо! – благодарно прошептал Фастульв, положив руку Ансгару на плечо и крепко его сжав. – Спасибо! Я благодарен тебе за все, что ты сделал. Ты был с моим сыном до самого конца, ты отомстил за него, и ты принес мне эти вести. Я этого не забуду!

– А я никогда не забуду Ульвара, – промолвил Ансгар, – он был мне как брат и навсегда останется в моем сердце!

– Никто не забудет моего сына! – поднял свой голос Фастульв. – Я поставлю камень в память о нем, найду человека, знающего руны, и попрошу его высечь такие слова: «Ульвар, сын Фастульва, храбро сражался и сложил свою голову в Остерланде. Ансгар, сын Ансвара, отомстил за него».

Когда на следующий день Ансгар вместе с Перенегом возвращались домой, на душе у него было легко и радостно. Как будто он достал занозу, которая колола его сердце с того момента, как он увидел умирающего Ульвара. Теперь память о нем будет достойно почитаться в его роду. Заодно устроилось дело с помощью в постройке дома. До зимы можно будет и место расчистить, и лес заготовить, а на следующий год уже сам дом возвести.

Когда Ансгар и Перенег вернулись на Чёрный холм, женщины встретили их как-то странно – в их глазах читались одновременно и радость, и беспокойство, и стеснение. Глядя на них, Ансгар заволновался.

– Что случилось? – спросил он без лишних околичностей.

Рунфрида подошла к нему, положила руки на грудь, подняла свои ясные глаза.

– У меня нет крови, – прошептала она.

– Что? – не понял сначала Ансгар, но вдруг догадка обожгла его разум. – Это правда? Неужели?

– Да, муж мой, да, я жду ребенка.

Ансгар радостно расхохотался и подхватил Рунфриду на руки.

– У нас будет ребенок! – закричал он. – У меня будет сын!

Сердце его забилось от счастья, голова закружилась, словно во хмелю, и он не сразу осознал, о чем речь, когда краем уха услышал голос Брюнгерды:

– Я тоже понесла.

Жизнь на Чёрном холме изменилась. Надо было готовиться к рождению сразу двух детей и при этом не забывать про постройку дома. Ансгар с жаром взялся за дело. Договорился с соседями, вместе расчистили выбранное место для дома, заготовили лес. Каждому, кто помогал, дал по золотой монете – неслыханное богатство в лесной глуши. Фастульву хотел дать больше – за Ульвара, ведь часть его доли Ансгар в свое время забрал себе. Но Фастульв отказался, не стал слушать никаких объяснений. Тогда Ансгар оставил ему коней, на все возражения ответив, что их все равно трудно прокормить на болоте.

Решив этот вопрос, Ансгар принялся за Чёрный холм, ведь его следовало подготовить к зимовке – утеплить и расширить хижину, запастить припасами на пятерых взрослых. Он трудился каждый день не покладая рук, уставал, но был счастлив, потому что каждый вечер перед сном мог обнять свою жену, потрогать ее живот, отметить, как тот растет.

Перенег ему во всем помогал и делал все на совесть, но Ансгар всегда улавливал в его глазах какое-то странное выражение, будто на самом деле ему было все равно и он не придавал значения тому, что делает. Беременность Брюнгерды никак не взволновала его, и их отношения по сути прекратились. Это злило Ансгара, он не понимал, откуда у Перенега такое пренебрежение к матери будущего ребенка, и время от времени пытался с ним поговорить по душам, но венд каждый раз уходил от откровенного разговора. Впрочем, скоро Ансгар увидел, что Брюнгерда вовсе не переживает из-за Перенега, ее беспокоила только одна мысль – о рождении девочки. Ведь так же, как Ансгар почему-то был уверен, что у него родится сын, Брюнгерда твердила, что ждет девочку. А поскольку она была колдуньей, то и Ансгар, и все остальные верили ей на слово.

В заботах прошла осень, наступила зима. Ансгар и Перенег теперь больше времени проводили с женщинами, лишь изредка покидая Чёрный холм, чтобы поохотиться в лесу. Во время одной из таких отлучек Ансгар не утерпел, вновь задал Перенегу все тот же вопрос:

– Как же ты дальше будешь с моей теткой? Ведь она скоро родит от тебя дитя.

Перенег долго молчал, но потом все-таки ответил:

– Ты, мой друг, никак не поймешь… Это я больше ей не нужен. Может быть, я бы и хотел остаться с ней еще, она многому могла бы меня научить, многое ведает. Но скоро у нее будет дочь, и я ей буду только мешать. Ведь из нашей дочери она хочет воспитать колдунью себе на замену. Так что, когда наступит весна и когда Брюнгерда родит, мне нужно будет уйти.

Ансгар озадаченно почесал шрам на щеке. Ему как-то в голову не приходило, что Перенег нужен был Брюнгерде только для того, чтобы зачать. Стало немного жаль друга.

– Не горюй! – попытался он приободрить венда. – Устроится и твоя жизнь.

– Нет, Ансгар, нет, – покачал головой Перенег, – наша жизнь не устроится. Такие, как мы, словно перекати-поле, не задерживаются на одном месте.

Ансгар рассердился:

– Я уже говорил тебе! Я останусь с Рунфридой и буду жить мирной жизнью здесь, на родной земле. Если не хочешь жить с нами, что же, можешь возвращаться в свою страну. Но я остаюсь! – Последние слова Ансгар уже чуть не выкрикнул.

Перенег ничего больше говорить не стал, только посмотрел на него все с той же затаенной грустью в глазах.

Пришла весна, сошли снега, проклюнулась зелень. Животы у Рунфриды и Брюнгерды стали совсем большими. Рунфрида носила эту тяжесть легко, была весела и стала даже как будто еще красивее, чем прежде. Для Брюнгерды же беременность обернулась настоящим испытанием, ей часто бывало дурно, она жаловалась на боли в спине и ногах. Ранвейга беспокоилась о сестре, говорила, что зря она в таком возрасте собралась рожать, поздно для первого ребенка.

Все уже радовались теплу, природа полнилась живительными соками, и в рост пошли травы и листья на деревьях, как вдруг с севера пришел холод. Ветер гнал над лесом серые тучи, из которых сыпалась снежная крупа. Солнце не могло пробиться через этот покров, и даже днем царили сумерки. Все обитатели Чёрного холма забились в хижину, пережидая непогоду.

Ансгар сидел, одной рукой приобняв Рунфриду, а другую положив ей на живот. Вдруг Рунфрида охнула и скорчилась от боли.

– Что с тобой? – испугался Ансгар.

– Не знаю, – прошептала Рунфрида. Глаза ее расширились от страха, и в них показались слезы.

– Началось, – сказала Брюнгерда, – сестра, готовь воду и полотно. Не бойся, родная, мы позаботимся о тебе!

С неожиданной нежностью колдунья провела рукой по волосам Рунфриды, но в тот же миг сама согнулась и застонала от боли.

– О боги! – всплеснула руками Ранвейга. – Только не сейчас! Как же я двух сразу приму?! Мальчики! Вы должны будете мне помочь!

До поздней ночи на Чёрном холме не спали, далеко над болотом разносились женские крики боли. В своей жизни Ансгар через многое прошел, но с таким прежде не сталкивался. От вида растерзанной, перепачканной в крови и нечистотах Рунфриды ему становилось плохо, но он заставлял себя держаться, потому что понимал – ей сейчас куда хуже. Он выполнял все повеления своей матери, которая металась между Рунфридой и Брюнгердой, пытаясь успеть везде и не успевая нигде. К утру все было кончено.

Брюнгерда родила дочь. Сама она была слаба, но счастлива. Прижимая дитя к груди, колдунья улыбалась, и, глядя на нее, сразу становилось ясно, что все для нее обошлось. Рунфрида же, родив сына, слабела с каждой минутой. Ранвейга никак не могла остановить ей кровь и беспомощно разводила руками. Ансгар сжимал ладонь Рунфриды и с отчаянием смотрел, как жизнь покидает его жену. Она становилась все бледнее, губы и вовсе посинели. Ансгар то шептал ее имя, то кричал, страстно желая, чтобы она отозвалась, но Рунфрида была в беспамятстве и не слышала его. Наконец она умерла.

Ансгар опустился перед ней на колени и уставился на бездыханное тело. Не веря самому себе, он понимал, что это Рунфрида. Сердце Ансгара разрывалось от горя, он судорожно хватал руки покойной и пытался согреть их своим дыханием, но ничего не помогало – они оставались безжизненно холодными. Он посмотрел ей в лицо. Как же она была прекрасна! Но теперь это была страшная красота. Кожа была бледной и словно светилась, посиневшие губы чуть приоткрылись, показывая жемчужины зубов, глаза были закрыты, и ресницы бросали длинные тени на мертвый лик. И чем больше Ансгар смотрел на Рунфриду, тем больше понимал, что она ему уже не принадлежит. Он теперь чужой для нее.

Внезапно Ансгару стало страшно. Он вспомнил, что уже видел все это. Видел во сне. Все было именно так, как когда-то привиделось ему. Он все время знал, что так все и закончится, знал, что Рунфрида умрет, знал – но запрещал себе об этом вспоминать. Он был слишком ослеплен любовью. Плененный своей страстью, он хотел во что бы то ни стало быть с Рунфридой – и погубил ее. Да, это он, Ансгар, ее погубил. Теперь он это хорошо понял. Если бы он вспомнил тот сон, если бы оставил Рунфриду в покое, она была бы сейчас жива. От отчаяния он тихо завыл.

Но тут Ансгар увидел, как зашевелился маленький меховой комок, лежавший рядом с умершей. Потом раздался детский плач. Рунфрида умерла не просто так – она подарила жизнь их сыну! Ансгар осторожно развернул комок. Оттуда на него посмотрел пучеглазый малыш. Казалось, в его голубых глазах сосредоточена вся мудрость мира. Ансгар уже знал, какое имя ему даст. Это будет имя из сна, которое он теперь вспомнил, – Рунар. Рунар, сын Ансгара!

Маленький Рунар скривил беззубый ротик и снова заплакал. Он ведь хочет есть! Ансгар забеспокоился, он не мог позволить угаснуть и этой жизни. Но Рунфрида умерла, кто же будет кормить дитя? Ранвейга осторожно взяла ребенка из рук сына.

– Не беспокойся, Брюнгерда выкормит их обоих, – сказала она, отнесла Рунара к постели колдуньи и приложила к свободной груди. Другую сосала девочка.

Ансгар снова посмотрел на Рунфриду, тяжело сглотнул пересохшим ртом. Он не знал, что теперь ему делать. Все его мечты пошли прахом, и жизнь потеряла смысл. На плечо ему легла рука Перенега. Венд ничего ему не сказал, но и этого прикосновения хватило, чтобы у Ансгара защипало глаза.

Когда тело Рунфриды обратилось пеплом и над затухшим погребальным костром вырос курган, Ансгар засобирался покинуть Чёрный холм. Мать пыталась его отговорить, спрашивала, кто же будет воспитывать сына. Ансгар в ответ попросил, если через семь зим он не вернется, отдать Рунара на воспитание Фастульву, сыну Фарульва. Хотел оставить матери немного золота на всякий случай, но Ранвейга отказалась.

– Зачем оно здесь, на Чёрном холме? Что мы будем с ним делать? – сказала она.

Ансгар упрашивать не стал. Прощание было грустным и коротким. Две сестры снова остались жить на болоте, но теперь с детьми на руках. Ансгар понимал, что им будет трудно, но оставаться в Тюлоскуге он не мог. Здесь, в родном лесу, он искал мира и покоя, искал тихой семейной жизни, но нашел только боль утраты и горечь от несбывшихся надежд.

Прежде чем покинуть родную землю, Ансгар вместе с Перенегом зашли к Фастульву. Старик, узнав, что случилось, сильно опечалился, но обещал присматривать за жителями Чёрного холма и помочь маленькому Рунару, когда потребуется. На прощанье он спросил:

– Куда же ты теперь направишь свой путь?

– В Остервиг[18], – ответил Ансгар, – а потом, может быть, и в Миклагард. Там есть люди, которым нужна моя помощь.

– Приветствую тебя, Завид! – Ансгар чуть склонил голову в знак уважения. Он на самом деле уважал этого человека – и даже не потому, что больше года служил под его началом, а потому, что помнил, как Завид проявил себя во время похода на юг, как он храбро сражался и умело руководил своим хирдом во время обороны Кёнигарда от восставших полян.

– Не ожидал больше увидеть тебя здесь, в Изборске, – ответил ему ярл и движением руки пригласил сесть за стол.

– По правде сказать, и я не ждал, что найду тебя здесь: думал, ты в Киеве, – произнес Ансгар, усаживаясь. Перенег сел рядом с ним. Кроме них троих за столом сидели двое воинов из числа ближних людей Завида, которых Ансгар помнил по прежним годам и которые теперь стали сотниками – Военег и Татимир.

Завид чуть ухмыльнулся.

– Ты сослужил хорошую службу князю Вольге, – сказал он, – собрал ему много варягов в своей стране. Когда они пришли в Киев, там стало слишком тесно, и я попросил князя отпустить меня. И вот я здесь и не жалею об этом. Я, как и прежде, правлю этим краем, и никто мне не мешает. Стало даже лучше, ведь прежде князь сидел на Ильмене, а теперь ушел на полдень, далеко от Изборска.

– Если так, если ты и вправду доволен своей судьбой, то сердце мое радуется вместе с твоим, – сказал Ансгар.

– А я рад встрече с тобой, – весело заявил Завид, – думал, уже не увижу такого славного воина, ведь ты, сколько помню, хотел вернуться к себе домой, за Варяжское море. По такому поводу не устроить ли нам сегодня пир? В моей дружине многие помнят тебя и твои подвиги и будут рады поднять за тебя кубки!

– Давно я не был на пиру! – с предвкушением произнес Ансгар и перемигнулся с Перенегом.

– Коли так, значит, сами боги велели нам сегодня напиться медом! – воскликнул Завид. – Вы с другом идите, помойтесь с дороги, баню вам сейчас истопят, а я пока велю готовить стол.

– Добро, – улыбаясь, ответил Ансгар.

– Только забыл спросить: какою нуждой принесло тебя с твоим другом в Изборск? Уж не решил ли ты попроситься в мою дружину?

– Нет, прости, – покачал головой Ансгар, – не за службой пришел я к тебе. Помнишь ли ты Сороку, с которой я здесь прежде жил? Хочу увидеть ее вновь.

Улыбка сразу сползла с лица Завида, и оно приняло сочувствующий вид.

– Немного не успел ты. Пришел бы двумя днями раньше, а так…

– Что случилось? – Внутри у Ансгара похолодело. Неужели вновь? Неужели все повторяется – и снова уходят те, кто был близок ему?

– Давеча лотыголы[19] приходили, человек с полсотни, не больше. Пограбить, видно, хотели. Большого зла сделать не смогли, ушли, едва завидели мою дружину. Но успели полонить немного смердов, и, как назло, Сорока твоя с дочерью за городом была, их тоже забрали.

– Погоня направлена? – строго спросил Ансгар.

– Нет, какая погоня? У меня не так много людей, чтобы оставлять город без защиты. Вот к зиме из Хольмгарда придут люди – вместе с ними пойдем трясти лотыголов.

Ансгар сердито засопел.

– Я не могу столько ждать, – сдерживая себя, сказал он, – до зимы Сорока может не дожить. И дочь… Чья дочь? У Сороки кто-то есть?

Завид невесело улыбнулся и ответил:

– Был один, я его в поход на Кёнигард брал, там он и погиб. А потом она уже к себе никого не подпускала. Лезли к ней, конечно, но я ее берег. Уж не знаю почему – может, из-за тебя? Ну а дочь – она твоя, родилась вскоре, как ты ушел из Изборска.

– Моя дочь, – прошептал Ансгар и закрыл глаза. Когда он их вновь открыл, они были полны холодной решимости. – Вот что, Завид, ты уж прости, но не останемся мы ни ради бани, ни на пир. Мы с Перенегом идем за Сорокой. Если дашь еды в дорогу да пару заводных коней, буду тебе благодарен. Могу заплатить золотом, если хочешь.

– Не нужно мне твое золото, – в голосе Завида просквозила обида, – дам я тебе и еды, и коней. И еще кину клич среди своей дружины, кто вызовется охотником с тобой идти. Но не больше десятка.

Ансгар склонил голову:

– Благодарю тебя, Завид! Не забуду доброты твоей! И если даешь мне людей, хорошо бы среди них был тот, кто знает пути в земли лотыголов.

– Не беспокойся, найдутся и такие.

– Дозволь мне идти с ними, – раздался голос Татимира, – и людей из моей сотни взять.

Ансгар с благодарностью посмотрел на сотника. Завид же, задумчиво почесав бороду, согласно кивнул головой:

– Пусть будет по-твоему.

Долгим был путь до Изборска. Покинув Тюлоскуг весной, Ансгар и Перенег быстро добрались до побережья, но здесь не сразу удалось им найти корабль, который шел бы в Остервиг. Наконец один купеческий кнорр подобрал их и довез до Готланда. Оттуда на другом попутном корабле удалось добраться до Ладоги. Здесь друзья прикупили пару лошадей, после чего, не заходя в Хольмгард, двинулись в Изборск. У стен этого города они оказались уже осенью, когда леса горели желтым и красным цветом и чувствовались первые признаки скорых холодов.

Не таким представлял себе Ансгар свое появление здесь. Его больше заботило, как встретит его Сорока, не прогонит ли после столь долгой разлуки. Думал, не найдет ли ее с каким-нибудь другим воином, замужней женой, совсем чужой ему. Втайне от себя самого надеялся, что она все еще одна и ждет его. Но он никак не ожидал, что, едва достигнув Изборска, должен будет броситься в погоню, чтобы спасти ее от находников из чужого племени.

Как и обещал Завид, с Ансгаром и Перенегом отбивать полон направились десять человек – все из числа местных вендов. Кроме Татимира были Бодан, Гостивой, Здебор, Дражко, Малобуд, Возгарь, Ставр, Ратша и Могута. Одни были помоложе, другие постарше, но все крепкие мужи и опытные воины – большинство из них ходили на Киев и знали Ансгара. Только Дражко и Малобуд недавно стали дружинниками Завида, но зато слыли лучшими охотниками и следопытами в здешнем краю. Именно их Татимир отправил вперед, а уже за ними шел остальной их маленький отряд.

Они шли, почти не останавливаясь, ели и спали на ходу, сидя в седле, говорили мало и только по делу. Время от времени меняли коней. Нужно было спешить. Лотыголов было больше, и с ними был пусть не большой, но полон, а значит, они шли медленнее. Однако у них в запасе был целый день пути, и, если бы они успели добраться до своих земель, надежды отбить Сороку вовсе не стало бы. С Ансгаром шло слишком мало людей, всего дюжина против полусотни, если в числе находников не ошиблись. И пока продолжалась погоня, Ансгар все думал, как же им одолеть эту полусотню.

На третий день, когда Ансгар уже начал опасаться, что гнаться дальше нет смысла и вся погоня была напрасной, объявился Дражко.

– Мы нашли их! – радостно поведал он. – Они совсем близко! Идут не спеша, верно, думают, что уже ушли.

– Вы видели их всех или только остатних? – строго спросил Татимир.

– Говорю же, они думают, что их не преследуют, идут все скопом! Я, как увидел, сразу к вам поспешил, а Малобуд остался следить.

Татимир и Ансгар переглянулись.

– Поспешим и мы! – сказал Ансгар. – К ночи должны догнать.

Малобуд встретил их на заходе солнца, когда они, ведомые Дражко, пробирались лесными тропами. Этот молодой венд и вправду был славным охотником, даже Ансгар не заметил его, пока тот не вышел из тени и сам к ним не приблизился, ухнув, словно сова.

– Что там? – коротко спросил Татимир.

– Вышли на поляну, устраиваются на ночлег, костры развели, – едва слышно ответил Малобуд.

– Сторожа?

– С четырех сторон по одному.

– Совсем нас не ждут, – ухмыльнулся Татимир, – а полон что?

– Мало, едва с два десятка, бабы да ребятишек немного. Все с заходней[20] стороны, их двое стерегут.

– Добро, – кивнул Татимир, – ступай.

Малобуд исчез так же, как появился.

– Что будем делать? – скрывая свое нетерпение, спросил Ансгар.

– Подождем.

– Подождем? – едва не вскрикнул Ансгар. – До какой поры будем ждать?

Настрой Татимира ему совсем не понравился. Сейчас перед сном какой-нибудь лотыгол вздумает развлечься, и не попадется ли ему на глаза Сорока? От этой мысли Ансгара начинала бить дрожь и челюсть сводило так, что зубы скрежетали.

– Сейчас они еще не спят, – спокойно отвечал Татимир, – а вот под утро сон у них крепкий будет. Тогда уберем сторожу с одной стороны и зайдем к ним в стан. А там, если не шуметь напрасно, можно всех порезать.

Размеренный голос Татимира, уверенность, с которой он говорил, образумили Ансгара. Он согласился с задумкой сотника, потому что в их положении самым разумным было не бросаться сломя голову в бой, а тихо вырезать лотыголов во сне.

– С какой стороны зайдем? – К Ансгару окончательно вернулась ясность мысли, и он начал размышлять, как верней исполнить задуманное.

– Плохо, что полон с заходней стороны, – досадливо протянул Татимир, – был бы с нашей, проще управились бы. А так надо смотреть, откуда лучше подход. Я пойду гляну, вы пока отдохните.

Ансгар хотел было пойти с ним, но передумал. Сотник знал свое дело, и не было нужды ходить за ним по пятам. Лучше и вправду было отдохнуть и набраться сил перед делом.

Укутавшись в плащ, Ансгар устроился спать под стройной сосной. Рядом с ним улегся Перенег. Остальные последовали их примеру, оставив бодрствовать одного Возгаря, которого потом по уговору должен был сменить Бодан. Над ухом время от времени пофыркивал привязанный к дереву конь, и, слушая его, Ансгар быстро уснул.

Снилось ему что-то большое, тяжелое, черное. Оно стояло перед Ансгаром, преградив ему путь и давя своей неодолимой мощью. Однако пути назад не было, и он беспомощно ходил вокруг, каждый раз натыкаясь на препятствие. Хотелось вернуться в настоящий мир, уйти, убежать, скрыться от этой страшной и непонятной пустоты, но она как будто держала Ансгара, и ему становилось душно, тяжко. Он ворочался во сне, хрипел, но не просыпался, пока его не разбудил Перенег. Почувствовав его руку на плече, Ансгар открыл глаза и спросил:

– Пора?

– Нет, но скоро.

– Зачем же ты меня разбудил? – сонно пробормотал Ансгар, хотя на самом деле рад был, что друг вытащил его из объятий мутного, тяжелого сна.

– Не ходи.

– Что? – не понял Ансгар.

– Говорю тебе, не ходи с нами на лотыголов, без тебя дело сделается, – Перенег говорил тихо, едва слышно, но в голосе его звучала мольба.

– Это почему?

– Я чую, что-то темное встанет на твоем пути, и я не знаю, справишься ли ты с ним, – изрек Перенег.

Ансгар вспомнил свой тяжелый сон и призадумался. Ощущение тревоги, которое ушло, когда он открыл глаза, снова вернулось. Перенег хоть и не стал колдуном и не всегда мог изъяснить, что чувствует, но с некоторых пор мог предвещать опасность. По пути из Нордланда Ансгар несколько раз прислушивался к нему и менял свои намерения, и это избавляло их от больших трудностей. Но сейчас он не мог просто остаться и ждать, покуда другие, рискуя своими жизнями, пойдут на врага. И кроме того, там ведь была Сорока, он должен был ее спасти.

– Нет, друг, – промолвил наконец Ансгар, – я пойду, будь что будет. Но спасибо тебе, я буду осторожен.

Перенег только вздохнул, не стал больше ничего говорить.

Татимир, посмотрев, как расположить лотыголы, решил половиной отряда зайти в их лагерь с южной стороны и вырезать спящих, сколько удастся, пока не поднимется тревога. Другая половина одновременно должна была зайти с запада, убить стороживших полон и потом с освобожденными женщинами и детьми уйти. Вновь объединиться они собирались на месте своей ночной стоянки, где остались кони. Договорились, что первый отряд поведет сам Татимир. С собой он брал Малобуда, Бодана, Гостивоя, Ратшу и Здебора. Второй отряд взял под начало Ансгар. С ним шли Перенег, Дражко, Возгарь, Ставр и Могута.

Через лес двигались тихо, скрадывая шаг. Вперед себя Ансгар пустил Дражко, который ведал путь. Пока пробирались в темноте, Ансгар прислушивался к своим ощущениям – было в них что-то новое. Прежде ему не доводилось нападать на спящего врага, и от мысли, что придется резать беспомощного человека, становилось немного не по себе. Но у лотыголов в плену была Сорока, и ради ее спасения Ансгар готов был погубить столько людей, сколько потребуется. И еще там была его дочь, которую он прежде не видел. Он пока не понимал, что чувствует к ней, но твердо знал, что не может оставить ее в плену. Только бы все получилось! И зачем Перенег завел этот глупый разговор?! Еще и сон странный. Что-то темное встанет у Ансгара на пути, но что бы это могло быть? Вспомнилось давнишнее предсказание Брюнгерды о черных вратах. Неужто настало время?

Где-то невдалеке раздался крик совы, и Ансгар поверил бы, что это только ночная птица, если бы не знал, что так дает о себе знать Татимир. Значит, своего сторожу они убрали и уже готовы напасть на стан лотыголов. Тем временем Дражко остановился, и за ним остановились остальные. Ансгар понял, что тот почуял врага, и позволил ему все сделать самому. Бесшумно подкравшись к беспечному противнику, Дражко зарезал его так, что до слуха Ансгара не долетело ни звука. Только по крику совы он понял, что дело сделано и можно заходить в стан.

Подобравшись со своим отрядом совсем близко к стоянке лотыголов, Ансгар осмотрелся. При свете тлеющих костров были видны спящие вповалку посреди поляны люди, укутавшиеся кто в плащи, кто в шкуры. На самом краю поляны, недалеко от того места, где притаился Ансгар, прижавшись друг к другу, лежали женщины и дети – полон. Где-то среди них была и Сорока с дочерью, но Ансгар не мог их разглядеть. Тут же были и два стражника. Один дремал, прислонившись к стволу сосны, а другой – кажется, один во всем стане – бодрствовал, неспешно вышагивая вокруг пленных. Его надо было убрать первым.

Дражко подобрался к лотыголу со спины и, зажав одной рукой рот, другой вонзил ему нож в горло. Раздались жуткие булькающие звуки, лотыгол обмяк и начал оседать. Дражко осторожно опустил его на землю. В этот же миг Ансгар ударил другого в самое сердце – тот даже не успел проснуться. Возгарь тихо ухнул, давая знак Татимиру, что можно начинать. Ансгар бросился к женщинам, ища среди них Сороку. Воины из его отряда принялись их будить, жестами показывая, что нельзя шуметь. Те просыпались с испуганными лицами, но ни одна не вскрикнула, все поняли, что пришло спасение. Наконец в предрассветных сумерках Ансгар узнал знакомое лицо. Сорока поднялась с земли, держа на руках ребенка, которому прикрыла рот ладонью, чтобы тот не кричал.

– Идем! Идем! – шептал Ансгар. – Это я! Я! Я пришел за тобой!

Сорока сначала отшатнулась, как будто увидела призрака, но потом все поняла и поспешила вслед за другими в лес. Дело было почти сделано, когда кто-то из детей вдруг заплакал. Один лотыгол проснулся, поднял голову и сразу уяснил, что происходит. Он закричал во весь голос, поднимая тревогу. Перенег тут же подскочил к нему и зарубил, но было уже поздно. В стане началась суматоха, лотыголы вскакивали и хватались за оружие, послышался звон металла.

– Уводите! – закричал Ансгар Дражко. – Уводите полон! Я задержу их!

Дражко на миг замер, видно, не желая бросать Ансгара одного, но все же исполнил его приказ. Вместе с Возгарем, Ставром и Могутой он увел женщин с детьми в гущу леса. С Ансгаром остался только Перенег. Они переглянулись, и этого было достаточно. Сердце Ансгара наполнилось благодарностью, он знал, что верный Перенег останется с ним до самого конца.

Первого лотыгола, который сунулся было к нему с копьем, Ансгар уложил в два счета. Но за ним шел второй, потом третий, потом еще и еще. Лотыголы не встали в боевой порядок, нападали суматошно и невпопад. Но их было слишком много, и они не боялись смерти. Глядя, как Ансгар и Перенег рубят одного за другим их товарищей, лотыголы не останавливались, а все лезли и лезли. Решив, что Дражко уже должен был увести полон достаточно далеко, Ансгар стал пробиваться к южному краю поляны, где, он слышал, тоже шел бой. Перенег последовал за ним.

По лицу текли струйки пота, смешиваясь с чужой кровью и наполняя рот соленым привкусом. Домарбранд прилип к ладони, и при всем желании Ансгар не смог бы разжать пальцы, крепко сжимавшие его рукоять. Щит под градом ударов рассыпался, открыв врагу левое плечо. Тогда Ансгар подхватил с земли еще один меч, оброненный павшим лотыголом, и начал свою страшную пляску. Клинки с молниеносной скоростью летали в его руках, создавая вокруг Ансгара безжизненное пространство. Против такого лотыголы были бессильны и вынуждены были отступать, открывая ему и следовавшему за ним Перенегу дорогу.

Сердце наполнялось яростью, и Ансгар почувствовал, что начинает терять власть над собой. Он понял, что еще немного – и его обуяет безумие берсерка. Но Татимир был уже совсем близко, Ансгар видел, как тот, стоя плечом к плечу с Малобудом и Здебором, отбивался от наседавших лотыголов. Оставалось сделать всего несколько шагов, чтобы пробиться к ним. Лишь бы не потерять разум и не убить своих товарищей в припадке ярости! Но вдруг что-то тяжелое с силой ударило Ансгара со спины в левое плечо, и он выронил подобранный меч. Закружилась голова, но он сделал еще два шага, зарубив по пути очередного врага, а потом в глазах стало темнеть, замелькали искры, и вдруг земля, покрытая пожухлой осенней травой, поднялась перед ним стеной, и он почувствовал на лице ее холод.

Из тьмы явился образ человека будто сложенного из раскаленных углей. Изо рта его пахнуло жаром, и раздался голос, взывавший:

– Ансгар! Ансгар! Сын мой! Зачем явился ты сюда? Тебе не место здесь! Уходи прочь! Возвращайся в свой мир!

– Отец! – протянул к нему руки Ансгар. – Позволь мне побыть с тобой! Позволь обнять тебя!

Но отец только раскалился докрасна, и голос его стал еще громче, еще страшнее:

– Тебе нельзя коснуться меня! Ты видишь? Я горю! Едва притронешься – сам обернешься пеплом! Но твое время еще не настало, нет! Уходи!

– Но почему? Почему, отец? Зачем мне возвращаться? Я все потерял и не знаю, для чего мне еще жить. Я хочу остаться с тобой!

– Нет! – закричал голос, и от угольев пошел такой невыносимый жар, что Ансгар невольно закрылся от него руками. – Ты дал слово брату! Он ждет тебя!

– Агнар меня ждет? Ему нужна моя помощь?

Но отец ничего не ответил, он пылал так ярко, что глазам становилось больно на него смотреть, и Ансгар невольно зажмурился. Потом свет вдруг исчез, и вновь стало темно. Когда Ансгар осмелился открыть глаза, отца уже не было, на его месте выросла стена, уходившая вверх, в непроглядную тьму на неведомую высоту. Ансгар провел ладонью по равнодушному камню – он был шершавый и холодный. Что же делать? Стоять перед этой стеной? Ансгар повернулся, чтобы уйти прочь, но перед ним вдруг разверзлась бездонная пропасть, словно пасть неведомого огромного чудовища, готовая его пожрать. Теперь он не мог пройти ни вперед, ни назад. Подумав немного, Ансгар пошел вдоль стены по узкой полосе оставшейся земли, но стена эта не имела ни конца ни края, и ему казалось, что он шагает на одном месте.

Откуда-то свысока раздался женский голос – он пел Ансгару песнь, но был столь далек, что нельзя было разобрать ни единого слова. Однако сам голос был таким манящим, что Ансгару нестерпимо захотелось приблизиться к нему, и он решил вскарабкаться вверх по стене. С трудом цепляясь пальцами за выступы, едва находя опору для ног, Ансгар медленно стал подниматься. И чем выше он поднимался, тем тяжелее ему становилось, пальцы деревенели и не хотели сгибаться, а ноги слабели и подкашивались. Он весь обливался потом, одежда на нем вымокла насквозь. И вот ему стало совсем невмоготу. Он остановился и посмотрел вниз – там не было ничего, одна только бездонная пугающая пустота. Он прижался к стене всем телом, боясь сорваться. Стало трудно дышать, дыхание перехватывало, и Ансгар подумал, что застрял на этой стене на вечную вечность или по крайней мере до дня Последней Битвы. Но тут он вновь услышал голос, который теперь был ближе и громче, хотя слов по-прежнему нельзя было разобрать. И вдруг Ансгар понял, что все это время он не лез по стене вверх, а полз, лежа на ней. Тогда он поднялся на ноги и пошел.

Долго шел Ансгар, блуждая во мраке, но вдруг увидел зеленые огоньки и остановился. Ему стало страшно, и он застыл от охватившего его ужаса да так и стоял, не в силах пошевелиться. Огоньки же сами двинулись к нему, и чем ближе они были, тем явственнее Ансгар различал среди них черную тень, и хотя не видел лица человека, но знал, что это Богша – названый брат, павший от его руки. Зеленые огоньки теперь были совсем близко, и тогда до слуха Ансгара донеслось пробирающее до костей шипение:

– Неужели это ты, брат мой? Где же твой меч? Ужели ты без него? Как жаль! Я хотел бы взглянуть…

Ансгар все так же стоял не двигаясь. В темноте, среди тусклого света зеленых огней, начало проступать лицо – искаженная, зловеще ухмыляющаяся гримаса, вселяющая в сердце ужас.

– Что привело тебя сюда? – снова зашипел мертвый Богша. – Хочешь взглянуть на мою сестрицу? Я знаю, ты мечтал поять ее в жены. Теперь можно, давай я вас обвенчаю. Идем со мной.

И Богша потянулся к Ансгару своей черной рукой, и она стала словно отваливаться вместе со всем плечом от его тела. Ансгар в страхе отпрянул.

– Я не пойду с тобой! Нет! Нет! Оставь меня!

Он пятился назад, а Богша двигался за ним, и его рука, по которой гуляли зеленые огоньки, тянулась за Ансгаром, норовя вцепиться ему в шею. И когда казалось, что мертвые пальцы вот-вот коснутся его, Ансгар споткнулся и упал навзничь. И тогда все вокруг переменилось, исчез Богша, исчезли зеленые огни, ушел страх, и очутился Ансгар посреди леса, лежа в павшей листве. Он смотрел вверх и увидел сквозь оголившиеся ветви серое, почти черное небо, и стало ему так тоскливо, так тяжко, что не мог он подняться, не хотелось ему ничего, и подумал он, что это и будет его последнее пристанище. Но вдруг в вышине сверкнула звезда – слабо, едва заметно, однако Ансгар ее увидел, и тотчас с неба вновь полилась песня. Тогда он преодолел свою слабость, отринул тоску и поднялся.

Ансгар огляделся и увидел человека. Он был очень бледен, волосы и брови его блистали белизной, словно снег, и весь он как будто светился. Это был Мане – давний знакомец Ансгара, некогда павший от подлого удара в спину. Он сидел на пеньке среди леса.

– Вот видишь, я же говорил, смерть делает труп бледным, – сказал Мане и едва заметно улыбнулся, – но ты еще не бледен. Что ты здесь делаешь? Заблудился?

Ансгар кивнул.

– Бедняга! Отсюда не так-то легко выбраться.

– Помоги мне! – попросил Ансгар. – Ты ведь знаешь путь?

Мане снова улыбнулся:

– Может быть, я и знаю путь, но если ты пойдешь за мной, то окажешься не там, где хотел бы.

– Что же мне делать?

– Что делать? Ищи волчью тропу. По ней время от времени гуляет наш старый знакомый. Как знать, вдруг он согласится помочь тебе.

– Кто он?

– Ты знаешь, о ком я. Иногда он приходит ко мне, и мы разговариваем.

– Но куда мне идти? Где искать волчью тропу?

– Просто иди. Здесь нет сторон света. Но только иди сам, не позволяй никому вести тебя за собой!

Сказав так, Мане исчез, и стало темно. Ансгар немного постоял, не зная, что делать дальше, и, не придумав ничего лучшего, просто пошел. Вокруг был нескончаемый лес, дерево за деревом, и иногда Ансгару казалось, что он ходит кругами, но вдруг он вышел на поляну, по которой носились тени, издавая странные звуки. Можно было бы даже подумать, что это крики радости и веселья. Стоило Ансгару ступить на поляну, как тени бросились к нему, и раздались громкие возгласы:

– Ансгар! Ансгар!

– Кто вы?

Тени перестали метаться, и Ансгар начал различать образы своих мертвых друзей.

– Смотри, Ансгар, – послышался знакомый голос Раудкара, – я нашел своего брата! Теперь мы снова вместе!

– Ансгар! Вот я! – теперь уже воскликнул голос Лодинна.

– Теперь я вижу вас, сыновья Кари-кузнеца!

– Смотри внимательнее, Ансгар! Я тоже здесь!

– Брунольв!

– Да, это я! И смотри, кто со мной!

Тут послышался новый голос, басовитый и раскатистый. Он говорил:

– Брунольв! Зачем ты указал на меня? Ему не должно знать!

– Оддвар? Разве ты тоже здесь? Но почему?

– Ромеи коварны. Берегись их, Ансгар, – ответил Оддвар.

– А мой брат, что с ним?

Оддвар молчал. Но тут раздался еще один голос:

– Давай же, скажи ему!

– Ульвар?

– Да, это я! Говори, Оддвар.

– Скажу только, что Агнар ждет тебя. Большего не скажу.

– Я услышал тебя, Оддвар! Спасибо тебе!

– Ансгар, – снова послышался голос Ульвара, – ты не такой, как мы. Почему ты здесь?

– Я не знаю, я заблудился.

– Пойдем с нами, Ансгар, – закричал Брунольв, – мы проводим тебя!

– Пойдем с нами! – закричали другие тени и потянули к нему свои руки.

– Нет, нет! – отшатнулся Ансгар, и вдруг все перевернулось у него перед глазами, тени друзей исчезли, и он остался один. Тогда он снова пошел вперед, пересек поляну и вернулся в лес. Деревья теперь росли еще плотнее, и пробираться между ними становилось все труднее. Они как будто нарочно цепляли его своими ветвями, царапали Ансгару лицо, подставляли подножки толстыми корнями. Он спотыкался, однако не останавливался, а продолжал шагать. Но тут перед ним вновь явилась чья-то тень.

– Кто ты? – спросил Ансгар.

– Разве ты не узнаешь меня? Это ведь ты отправил меня сюда!

– Бильд?

– Да, это я! Я здесь, потому что ты пронзил меня своим мечом!

– Это верно, – согласился Ансгар, – но скажи мне, рады были тебя здесь встретить Мане и Ульвар, которых ты убил?

Лик Бильда почернел и на миг исказился злобой.

– О да, они были очень рады, – прошипел он. Потом вдруг изменился, как будто просветлел, и совсем другим голосом сказал: – А я ведь нашел своего отца!

– Где?

– Он ждал меня здесь. Теперь я рядом с ним, и мой дед тоже с нами.

– Я не вижу их, – развел руками Ансгар.

– Как же? Ведь вот они, рядом со мной!

Ансгар пригляделся и действительно различил рядом с тенью Бильда еще две тени – одну потемнее, а другую совсем бледную, едва заметную. Но лица их оставались сокрыты от него, вместо них была одна пустота, от которой становилось не по себе.

– Мне пора идти, – сказал Ансгар, – прощай!

– Куда же ты? Разве ты не останешься с нами? – возопил Бильд и потянулся к нему.

Ансгар бросился со всех ног наутек и долго бежал не оглядываясь, пока до ушей его снова не донеслось пение. Он остановился, прислушался и пошел на голос. Вдруг перед ним оказался ручей – он медленно нес свою черную густую воду мимо Ансгара, а ему казалось, что она живая и только и ждет, чтоб ухватить его, если он вздумает перебраться на другую сторону.

– Боишься, Младший? – услышал Ансгар голос за спиной и вздрогнул. Это был Барг. Но когда Ансгар обернулся, глазам его предстало страшное зрелище: груда сочащихся кровью кусков тела и виднеющихся среди них белых костей мало походила на старого викинга, которого знал Ансгар. Но он взял себя в руки и твердо ответил:

– Нет, не боюсь.

– Еще как боишься! – расхохотался Барг, но тут кусок мяса отпал от того места, где у него должна была быть щека, и шлепнулся на землю, оголив желтые зубы. Барг ойкнул, осторожно наклонился, поднял этот кусок и вернул его на место.

– Видишь, разваливаюсь на глазах, – изрек он сокрушенно.

– Ты погиб в бою, почему ты не в Вальхалле? – спросил Ансгар. – Скажи мне, почему на моем пути раз за разом встают те, кто должен быть в чертогах Одина?

– Конечно, я в Вальхалле! Где же мне еще быть? – весело ответил Барг и снова рассмеялся, так что у него отпала челюсть, но он ловко подхватил ее рукой и приладил назад.

– Разве это Вальхалла? – не унимался Ансгар.

– А это похоже на то место, где пируют эйнхерии?

– Нет.

– Вот тебе и ответ.

– Я ничего не понимаю, – в отчаянии закричал Ансгар, – ты говоришь, что ты в Вальхалле, но ты здесь, а это не чертоги Одина. Так где же мы и кто ты такой?

– Чего раскричался, дренг?[21] – услышал Ансгар новый голос и обернулся. Налитым кровью глазом на него уставился Бальдр. Лик его был преисполнен такой злобы, что Ансгар невольно потянулся рукой к поясу, но меча там не было. Заметив его движение, Бальдр рассмеялся:

– Ты безоружен, ты больше не берсерк и ты бессилен против нас!

– Против кого? – невольно спросил Ансгар.

– Против нас! – прорычал Бальдр и вытянул руку, в ней он крепко держал за волосы чью-то голову. Присмотревшись, Ансгар узнал Бреки. Быстрым движением тень переменила одну голову на другую и прошипела:

– Я несу разрушение!

– Беги, Ансгар! – раздался возглас Барга.

И Ансгар побежал не оглядываясь. Он бежал вдоль ручья, и черная вода тянулась к нему своими струями. Вдруг она поднялась стеной и обрушилась всей своей тяжестью на Ансгара, и он оказался под спудом черноты, которая давила на него, сковывала движения и куда-то тянула. Он пытался выплыть из этого морока, но не знал, куда плыть, потому что кругом была кромешная тьма. Но вдруг что-то блеснуло у него перед глазами, и он рванулся туда. Как ни тяжко было Ансгару, он преодолел сопротивление воды, вынырнул на воздух, уцепился за берег и, хотя черные струи все еще пытались хватать его за руки и за ноги, выбрался, поднялся и пошел прочь.

Ансгар не знал, сколько он уже пребывал в этом странном мире. Порой ему начинало казаться, что ничего другого он и не знал, не было никакой другой жизни, и тогда ему становилось все равно, он останавливался, садился или даже ложился на землю и застывал, часами оставаясь без всякого движения и мысли. Но потом до него доносился далекий женский голос, который пел свою песню, и тогда силы возвращались к Ансгару, он снова вставал на ноги и шел.

И вот он снова брел по лесу, блуждая среди деревьев, когда вдруг увидел тропу. Он вспомнил слова Мане и пошел по этой тропе. Она петляла и кружила, как будто хотела, чтобы Ансгар ее потерял, но он безотрывно следил за ней, не смея и шага ступить в сторону. Сердце забилось у него в груди, когда невдалеке услышал он протяжный волчий вой. Ансгар сделал еще пару шагов, и навстречу ему выбежал серый зверь.

Большой волк с умными, почти человеческими глазами остановился перед Ансгаром словно в удивлении. Он внимательно осмотрел человека, подошел к нему, обнюхал со всех сторон, пока Ансгар стоял не шелохнувшись, потом поднялся на задние лапы и приблизил морду свою нос к носу. Волк оскалился, как будто улыбнулся, и тут Ансгар услышал у себя в голове вопрос:

– Вздумал гулять в сумерках?

– Я заблудился, – ответил Ансгар.

– Как вышел на мою тропу?

– Мне Мане подсказал.

– Что хочешь от меня?

– Выведи, укажи путь!

– Что ж, я помогу тебе. Но дай слово прийти ко мне, сослужить службу.

– Клянусь богами!

– Что мне твои боги?! Ты мне слово дай верное!

– Даю слово верное!

– Смотри же! Ты дал мне слово верное! И, если не исполнишь его, вернешься сюда, да не один, а со всем своим родом!

– Исполню, не сомневайся. А теперь выведи меня!

– Прежде тебе обернуться надо. Негоже в сумерках в таком обличье ходить – тени утащат. Как ты только цел еще остался!

– Как это – обернуться?

– Как я! Зверем обратись или птицей.

– Но как?

– Просто помысли себе, кем ты станешь, ударься оземь, да и обратишься.

Закрыл глаза Ансгар и увидел перед собой образ сокола, парящего в воздухе. Закружилась у него голова, да так, что ноги подкосились, начал он падать, но не упал, а вдруг почувствовал, что летит. Открыл глаза и увидел внизу под собой лес, а среди него тропу, а на тропе волка. Услышал тогда Ансгар голос:

– Лети за мной!

Волк побежал, и сокол полетел за ним. Глядя вниз, еще много теней видел Ансгар – то были мертвые, а среди них павшие от его руки. Они носились во мраке и жутко кричали и завывали, но в сердце Ансгара больше не было страха. Уже предстало его взору великое древо, уходившее в небеса так высоко, куда и не всякая птица взлетит, и знал он, что это и есть путь домой. Вдруг снова послышался голос и пение. Волк остановился, зарычал, повернулся и зарысил обратно. Сокол же полетел дальше к древу, теперь Ансгар ясно различал слова песни:

Ансгар открыл глаза и увидел перед собой чей-то смутный образ. Скоро ясность зрения вернулась к нему, и он узнал Сороку.

– Очнулся! Очнулся, мой ладо!

– Где я? – едва слышно, с трудом ворочая языком, прошептал Ансгар, но Сорока услышала.

– В Изборске, ладо, все хорошо!

– Что со мной?

– Ранило тебя, когда нас от лотыголов спасал. Сулицу[22] в тебя ворог метнул, в спину угодила, с левой стороны. Татимир с другом твоим, с Перенегом, вынесли тебя. И так плох ты был, думали, не довезем до Изборска. Друг твой все колдовал над тобой, ну и я как могла хлопотала, помогала ему.

– Долго? Долго ли?

– Что? Долго ли лежал? Ой, долго! Седмицу[23] целую. То в жару весь был, по́том тебя шибало, то холодел весь, так что думали, уже дух из тебя вышел, лежал, как мертвый, а то лепетать что-то начинал непонятное.

Ансгар закрыл глаза. Он жив, он не умер! А все, что он видел, – что это? Сон, видение, бред горячечный? Или же побывал он на той стороне? Слишком явно помнил Ансгар волка и слово, данное ему. Значит, должен он будет направить свой путь снова в Кёнигард, к конунгу Хельги. Но, если все виденное правда, стало быть, и Агнар, брат старший, ждет его где-то в Миклагарде. Все одно – на полдень идти. Ансгар попытался приподняться, плечо и спину пронзила острая боль, в глазах потемнело, дыхание перехватило.

– Что ты, что ты! Куда?! – запричитала Сорока. – Рано тебе вставать! Лежи, мой ладо, лежи! Долго тебе еще ногами не ступать, уж потерпи!

Она заботливо вытерла Ансгару лоб от проступившей испарины, и была в каждом ее движении, в каждом взгляде такая любовь, что ему сразу стало легче. И тогда он вспомнил про дочь.

– Где наше дитя? – спросил он тихо.

– Ой, сейчас, сейчас, погоди! – всплеснула руками Сорока и выбежала в двери. Скоро она вернулась, держа на руках маленькую девочку в сарафанчике и с косицей светлых, почти белых волос. Даже в полумраке комнаты, где лежал Ансгар, было заметно, как отливают синевой ее глаза.

– Смотри, – обратилась Сорока к девочке, – вот твой тятя!

– Тятя?

– Да, твой тятя. Это он нас от злых людей спас.

– Тятя! – закричала девочка и потянула к нему ручки.

– Ну, тише, тише. Тятя болеет, нельзя сейчас с ним играть. Вот поправится, тогда уж.

– Хочу к тяте! – заныла девочка, и Ансгар невольно улыбнулся.

– Как имя? – с трудом выдавил он два слова.

– Пока Сойкой кличут, – ответила Сорока, – но можешь дать ей другое имя, какое захочешь. Твоя же дочь! Ликом, правда, на меня больше похожа. Но губы – губы твои, пухлявые, у меня таких отродясь не было!

Ансгар улыбался, но ему было тяжело. От спины боль шла по всему телу. Выговорить несколько слов стоило ему больших усилий, и теперь он даже рта не мог раскрыть. Сорока это заметила и сказала:

– Ты отдохни, закрой глаза, набирайся сил. Я потом ее еще к тебе приведу. Спи, ладо!

И он заснул простым сном, без сновидений, без мира сумерек и теней умерших.

Выздоровление Ансгара заняло немало времени. Пока лежал, его, кроме Сороки с дочерью, постоянно навещал Перенег. От него Ансгар узнал, что в бою с лотыголами пали Бодан, Гостивой и Ратша. Был бы мертв и сам Ансгар, если бы его не вынесли Татимир, Перенег и Дражко, который все-таки не утерпел и вернулся, чтобы помочь. Весь полон удалось отбить и вернуть в Изборск. Лотыголы, ошеломленные внезапным нападением и потерявшие едва ли не половину воинов, не пытались преследовать и ушли в свои земли. Когда Ансгару стало лучше, к нему пришел ярл Завид.

– Крепко тебе досталось, – изрек он, оценивающе оглядев Ансгара, – но ты, конечно, молодец! По правде сказать, думал я, что вернетесь вы назад несолоно хлебавши. На полон рукой махнул, уж прости. А вы не только полон вернули, но еще и лотыголам такой трепки задали – не скоро теперь сунутся! Татимир рассказал мне, как ты двумя мечами налево да направо их рубил. Жаль, что теперь ты левой рукой с мечом, верно, не совладаешь. Но зато жив!

Ансгару вспомнились слова Бальдра в сумеречном мире: «Ты больше не берсерк». Когда рана начала затягиваться, он пытался шевелить левой рукой, но она плохо слушалась, почти не поднималась. После очередного неудачного опыта Ансгар лежал раздосадованный в своей постели, когда к нему пришла Сорока – одна, без Сойки. Села рядом, положила ему руку на грудь.

– А я ведь ждала тебя… Думала, ты вернешься. И ты вернулся, хотя не так скоро, как мечталось. Я скучала…

– Говорят, у тебя тут был один, – пробурчал Ансгар.

– Был, верно, – согласилась Сорока, – совсем недолго. Его уж и в живых нет. Да и у тебя, поди, за эти годы кто-то был.

Ансгар вспомнил Рунфриду.

– Она тоже умерла, – сказал он, вздохнув.

– Видишь, как получается, – проговорила Сорока, подумав, – остались только мы друг у друга.

– Выходит, так, – невесело улыбнулся Ансгар.

– Я скучала, – повторила она, а ее рука с груди сползла ему на живот, а потом и ниже. У Ансгара после смерти Рунфриды не было женщины, он изголодался, и уговаривать его не было нужды.

К весне Ансгар совсем поправился, хотя левой рукой уже не владел как прежде. Он пытался брать ею меч, но ничего не выходило – ни размахнуться как следует, ни сделать выпад он не мог. Хорошо, что хоть щит еще был в состоянии удержать. А ведь Ансгар был двуруким берсерком – без второго меча он не знал безумия ярости. Об утрате этого дара он не особенно жалел, потому что всегда предпочитал даже в самой жестокой схватке сохранять ясность ума. Однако телесная немощь, которой Ансгар прежде не знал, его угнетала.

Когда сошло половодье, пришло время покинуть Изборск. Ансгар с Перенегом стали собираться, прибежала Сорока.

– Неужто вновь оставишь меня здесь? – заплакала она.

– Я иду далеко, путь будет опасным, – ответил Ансгар. Конечно, ему не хотелось бросать Сороку, к жару тела которой уже привык за зиму, и не хотелось бросать дочь, с которой ему так нравилось играть. Но он должен был исполнить обещание, данное волку, а значит, предстоял путь в Кёнигард. И еще где-то в Миклагарде его помощи ждал брат Агнар.

– О какой опасности ты говоришь?! – воскликнула Сорока. – Разве здесь, в Изборске, меня и Сойку не похитили? Забери нас с собой!

– Ты не боишься покинуть родные земли? Ведь здесь ты родилась, здесь прошла вся твоя жизнь, – попытался образумить ее Ансгар. Но Сорока не унималась.

– Что с того? Дом, где я выросла, сожжен, родичей у меня нет. Кто я здесь? То ли рабыня, то ли вольная – я даже не знаю! Какая мне радость здесь оставаться? Одна драгоценность у меня – доченька моя. Ради нее живу! Думала, хоть теперь изменится моя доля, мужа обрету, буду жить в чести. Но ты снова бросаешь меня! Что я буду делать без тебя?

Ансгар почесал шрам на щеке и призадумался. Он спас Сороку от плена и рабства. Спас свою дочь. Но не только – еще он дал им надежду на новую жизнь и теперь сам же ее отнимает. Он не расспрашивал подробно, но знал, что эти годы Сорока жила то портомойничая, то варя еду, то прибираясь в доме Завида. Взамен она имела свой угол и чем накормить дочь. Никто ее особо не обижал, но и радости в ее жизни было мало. Если Ансгар оставит ее здесь, то она продолжит это свое унылое существование, а их дочь скоро подрастет, будет надрываться, помогая матери, пока какой-нибудь дружинник не подомнет ее под себя. Ансгар не хотел для них такой жизни.

– Послушай, – сказал он, прижав к себе Сороку и поглаживая по волосам, – если хочешь, я увезу вас в Хольмгард. Там есть хорошие люди, которые примут тебя и не дадут в обиду.

– Да! – обрадовалась Сорока. – Да! Забери нас! Увези отсюда!

– Хорошо-хорошо, – улыбнулся Ансгар, – можешь собираться в путь.

– Ой, да и чего собираться-то? Ничего у меня своего-то и нет! В один миг готова буду! – Сорока засмеялась, но потом вдруг веселье сошло с ее лица, и она спросила: – Ну а ты? Ты будешь с нами?

– Нет, родная! Прости, но я должен буду уйти. Не знаю, сколько мне предстоит странствовать, но когда сослужу я службу князю Вольге, когда найду я брата своего – тогда обязательно вернусь! Слышишь? Ну не плачь только! Ведь не завтра расстаемся.

Слезы лились из глаз Сороки, но она потянулась к Ансгару, обвила его шею руками, прижалась мокрой и соленой щекой к бороде и прошептала:

– Коли не завтра, так хочу еще любви твоей!

Завид на прощанье расщедрился, дал коня для Сороки и еще пару заводных лошадей. Ансгару подарил богато украшенный нож франкской работы. Вручая его, спросил:

– А может, останешься? Мне такие люди нужны. Сделал бы тебя сотником.

Ансгар только улыбнулся:

– Князь Вольга обещал мне больше. Но я иду к нему не за этим.

– Ну да! Рассказывай! – хлопнул его по плечу ярл. – Ладно, я не в обиде. Ты, конечно, рожден для большего, чем сидеть в наших диких краях. Если побываешь в Цареграде, то на обратном пути пожалуй в гости, хочу послушать, как люди живут в тех краях.

– Уж постараюсь!

– Что ж, в добрый путь!

– В добрый путь!

Ансгар сел на коня, посадил перед собой завизжавшую от восторга Сойку и тронул поводья. Сороке, которая едва умела ездить верхом, дали самую смирную лошаденку, но она старалась не отставать от своего ладо. Последним шел Перенег с заводными лошадьми.

– Будь осторожен в городе Рарога![24] Там не все ладно! – прокричал Завид вдогонку. Ансгар обернулся, но ярла уже не было видно, ушел. Что он хотел сказать? Что́ неладно в Хольмгарде? Почему Завид не сказал об этом раньше? Ансгар пожал плечами – не возвращаться же назад, чтоб расспросить подробнее.

Когда уже отъехали от города, задул ветер, и Ансгар вдруг вспомнил слышанное в сумерках:

– Послушай, хочу спросить тебя, – обратился он к Сороке, – когда я лежал без памяти, что ты пела надо мной? От твоей песни я очнулся.

– Я не пела, – удивленно ответила Сорока, – сидела, слезы лила. Не до песен мне было.

– Как не пела? – в свой черед удивился Ансгар. – И все время не пела?

– Нет! Бывало, как приду к тебе, так словно кто в горло вцепится, слово вымолвить не могу, только плачу и плачу. А что за песня-то?

– Не знаю. И кто пел, выходит, тоже не знаю.

Пока добирались до Хольмгарда, Ансгар все думал, как встретит его Злата. Ведь он ехал именно к ней и к ее мужу Братяте. Им хотел он доверить заботы о Сороке и Сойке. Уже как будто в прошлой жизни, так давно это было, Ансгар, сам того не желая, убил Богшу – брата Златы, но он же спас Братяту, вынеся его с поля боя, когда напали на них ятвяги. И ведь когда-то Ансгар и Злата любили друг друга. Что теперь в сердце ее будет сильнее: память о былой любви, ненависть из-за смерти Богши или благодарность за жизнь Братяты? Этого Ансгар не знал, но опасался худшего. Что если не захочет даже видеть его? Что если прогонит? А может, уже угасли в ней все чувства к нему – и плохие, и хорошие? Все ж таки семь зим минуло с той поры. И другая мысль тревожила Ансгара, не знал он, что сам почувствует, когда увидит Злату. Вдруг былое всколыхнется в нем, разбередит душу? Хотя теперь он уже не был таким наивным, как прежде, и сердце его переменилось, огрубело от многих утрат. Да и Сорока была с ним. Но все же…

Однако, когда показались стены города, все эти мысли ушли прочь. Вместо них где-то внутри возникло острое ощущение беды, которую уже не исправить. Ансгар не понимал, что могло его так насторожить. Он даже пересадил Сойку со своего коня на заводного, чтобы в случае нужды можно было сразу вступить в бой.

Подъехали к воротам. Здесь томились от безделья двое стражников, которые стояли, прислонившись к стене, и жмурились, ловя лицом теплое весеннее солнце. Один из них, завидев путников, лениво почесался и пошел к ним навстречу.

– Кто такие? Откуда путь держите и зачем пришли? – спросил стражник.

– Я Ансгар из варягов, это мой друг Перенег, моя жена и дочь. Мы пришли из Изборска от Завида к Братяте.

– Ансгар? – переспросил стражник, очнувшись от своей лени. – Не тот ли это Ансгар, что ходил в поход на Киев и добыл князю Вольге казну сокрытую?

– Тот самый!

– Тогда проходи!

– А Братята в городе?

– Конечно, где ж ему еще быть?! Его двор рядом с княжеским. Там он.

Ансгар выпрыгнул из седла, взялся за поводья и так повел коня в ворота. За ним двинулись Перенег и Сорока с Сойкой. Стражник же поспешил к своему товарищу, чтобы поделиться новостью о том, какой человек объявился в городе.

Когда проходили через торговую площадь, внимание Ансгара привлекли крики и шум. Он повернул голову и увидел, как какой-то человек, явно нордман по облику, бил ногами лежащего на земле человека, а тот только закрывался руками. Рядом с ними было еще двое воинов, судя по всему, товарищи нордмана. Они не давали несчастному подняться, когда тот пытался, сбивали его с ног и тоже отвешивали пинков. Люди вокруг были напуганы, и никто не спешил помочь.

– Подождите меня здесь, – сказал Ансгар Перенегу и Сороке и решительно двинулся в ту сторону, где продолжалось избиение. Но не успел он дойти пару шагов, как прибежал десяток воинов, которые оттеснили нападавших. Нордман принялся на них кричать, размахивая руками и выкрикивая ругательства:

– Как посмели вы встать между нами, треклятые финны? Я еще с ним не закончил! Пошли прочь, ублюдки! Я покажу этому вонючему недобитку, как перечить мне!

– Ты напал на его жену! – возражал старший из десятка, произнося слова северного языка с явным чудским выговором.

– Жену! – передразнил его нордман. – Да какая она жена! Это же шлюха!

– Я сообщу ярлу Оцо о том, что произошло, пусть он решает, как рассудить это дело.

– Оцо? Да плевал я на вашего Оцо! Ты знаешь, по чьей воле я здесь?! Только сам конунг Хельги может судить меня!

Ансгар вдруг вспомнил этого наглого нордмана. Сверр Снорриссон был мелким ярлом с хирдом из пяти десятков человек, одним из тех, кого он три года назад отправил служить Хельги. Интересно, что он делал здесь, в Хольмгарде?

– Эй, Сверр! – крикнул Ансгар.

Сверр обернулся, и лицо его вытянулось от удивления.

– Ансгар? Какими судьбами?

– Хотел бы спросить у тебя то же самое. Что здесь происходит?

– Да ничего здесь не происходит! – возмущенно заговорил Сверр. – Ты понимаешь, нашел себе шлюху, чтобы поразвлечься. Тут прибежал какой-то чудак, на нашем языке слова сказать не может, стал меня хватать за руки. Я его раз оттолкнул, второй – а он все никак не уймется. Ну я и вскипел, ты же меня знаешь! А этот, – Сверр кивнул в сторону спорившего с ним воина, – теперь говорит, будто эта шлюха – жена того чудака.

– Может, и вправду жена? – с сомнением спросил Ансгар.

– Да какая она жена?! Шлюха, говорю тебе! Эти финны все врут, они всегда врут!

– Ярл Сверр! Тебе бы стоило следить за своими словами! – возмутился предводитель десятка.

– Говорю что хочу!

Видно было, что молодой финн с трудом себя сдерживает, чтобы не ринуться в драку. Но он справился с собой, повернулся к Ансгару и сказал:

– Ярл Ансгар, я сообщу ярлу Оцо о твоем прибытии.

– Как скажешь, друг, – миролюбиво ответил Ансгар, – на случай, если он захочет увидеть меня, то знай, я намерен остановиться у ярла Братяты.

Десятник слегка поклонился, повернулся и ушел, уведя за собой своих воинов и побитого простолюдина.

– Давай-давай, проваливай! – крикнул им вдогонку Сверр, потом обратился к Ансгару: – Слышал, он назвал тебя ярлом, ха-ха!

– Да, – улыбнулся Ансгар.

– А это что там за такая смазливая девица с тобой? – похотливо ухмыляясь, спросил Сверр, завидев Сороку.

– Моя жена.

– Жена? Ну если ты так говоришь, то, стало быть, и вправду жена. – Сверр на миг задумался, а затем сказал: – Слушай, а зачем тебе к Братяте? Может, остановишься у меня?

– Нет, мне надо к Братяте.

– Ну как знаешь. Так ты ответь, какими судьбами? Тебя послал Хельги?

– Потом. Сейчас я должен идти.

Сверр сделал недовольное лицо:

– Не хочешь говорить? Ладно, иди.

– Приветствую тебя, Ансгар! Рад видеть тебя в своем доме! – В голосе Братяты не было, однако, никакой радости. Выглядел он плохо, половина лица так и осталась искажена после удара, полученного в бою с ятвягами, один глаз, кажется, вовсе не видел.

Ансгар приложил руку к сердцу, чуть склонил голову:

– Славный Братята! Некогда ты звал меня быть у тебя гостем. С тех пор прошло много времени, но, может быть, я все еще могу надеяться на твое гостеприимство.

– Конечно! – воскликнул Братята. – Будешь гостем дорогим! Но скажи, что привело тебя ко мне?

– Мне предстоит долгий путь, и я ищу надежное место, где мог бы оставить жену с дочерью до той поры, пока не вернусь.

– Это они? – Братята внимательно посмотрел на Сороку и Сойку. – Красивые. Хорошую ты себе жену нашел.

– По правде сказать, она не совсем мне жена, – смутившись, промолвил Ансгар.

– Но дочь-то твоя?

– Моя.

– Вижу-вижу. Похожа на тебя. Так ты ищешь для них надежное место? Даже не знаю, надежно ли у меня, – покачал головой Братята.

Ансгар растерялся, такого поворота он не ожидал.

– Так что же, мне искать другое место? – спросил он.

– Нет-нет! – встрепенулся Братята. – Конечно, я позабочусь о них, раз ты просишь.

Вдруг в покои вбежал мальчонка лет пяти и закричал звонким голосом:

– Папа, папа! Кто эти люди?

Братята подхватил малыша под мышки и посадил себе на колени.

– Это друзья, они пришли к нам после долгого пути и будут нашими гостями. Ты лучше ответь, почему опять от мамки убежал?

– Мне с ней скучно! Она не умеет играть! А можно я поиграю с этой девочкой? – спросил мальчик.

Сорока, державшая Сойку на руках, опустила ее и поставила на ноги. Мальчик тут же соскочил с колен Братяты и подбежал к ней.

– Как тебя зовут? – спросил он громко.

– Сойка.

– Ты что, птичка? – спросил мальчик и рассмеялся. Сойка тоже засмеялась.

– А как твое имя? – весело спросила она.

– Меня кличут Богша! Давай дружить?

– Давай!

Родители с умилением смотрели на детей. Ансгар поглядел в лицо Братяты. Оно светилось от радости. Видно, он любил своего сына. Не хотелось портить охватившее всех благодушие, но все же Ансгар спросил:

– А где Злата? Она так и не хочет меня видеть?

Лицо Братяты сразу потускло. Он как-то замялся, потом обратился к сыну:

– Богша, иди, покажи Сойке свои игрушки.

Когда дети выбежали за двери, Братята, вздохнув, произнес:

– А Златы больше нет. Убили ее…

По голубому небу плыли белые пушистые облачка. Ярко светило весеннее солнце, щедро одаривая землю своим теплом. Под его лучами свежо зеленела молодая травка, колыхаясь на ветру. Искрясь и блистая от льющегося с неба света, широко раскинулась водная гладь Ильменя, а рядом с ним шелестел листьями лес. Отовсюду доносились пенье, чириканье и крики птиц. Жужжали насекомые в поисках первых цветов, с места на место перепархивали бабочки. Хорошее место выбрал Братята для Златы! Небольшой курган с камнем на вершине возвышался на берегу озера, так что его хорошо было видно людям на ладье, выплывавшей из устья Волхова.

Ансгар, отвлекшись от идущего мимо паруса, вновь посмотрел на курган и на Братяту, который, опустив голову, стоял перед местом упокоения своей жены. Странно было думать, что, если бы когда-то давно Ансгар узнал Богшу и по ошибке не зарубил бы его, пытаясь помочь проклятому Бальдру, судьба всех их могла сложиться совсем по-другому. Он женился бы на Злате, и сейчас она, наверное, была бы жива, и у них были бы дети. Братята нашел бы себе какую-нибудь другую жену. Богша был бы все еще жив, а Бальдр умер бы намного раньше, чем это случилось на самом деле. И Рунфрида никогда бы не дождалась Ансгара и не умерла бы в родах, а училась бы колдовским премудростям. Но тогда не было бы на свете Рунара и Сойки, не было бы маленького Богши, сына Братяты и Златы, и Брюнгерда не родила бы дочь. Все было бы совсем иначе.

Но случилось так, как случилось. И все эти годы Братята, а не Ансгар был рядом со Златой, это он любил ее и голубил. Так что теперь это его горе. Ансгар же после того, как прошло первое смятение от вести о смерти Златы, вдруг понял, уже здесь, на берегу Ильменя, что на самом деле на душе у него нет настоящей тяжести и отчаяния, разве что легкая грусть. Может быть, оттого что сердце его совсем зачерствело, а может быть, оттого что все его чувства к Злате давно прошли и юношеская влюбленность осталась всего лишь далеким воспоминанием. Правда, было все-таки что-то еще на душе у Ансгара – злость и жажда справедливой мести.

– Расскажи мне, как и когда это случилось? – обратился он к Братяте.

Тот поднял голову, посмотрел с недоумением:

– Не все ли равно теперь?

– Злату убили, ты сам сказал. Как может быть все равно?

– Да разве сыщешь теперь, кто повинен?

– Я сыщу, – решительно заявил Ансгар, – но ты должен мне все рассказать.

Братята посмотрел на него задумчиво, потом в том глазу, что все еще видел, как будто загорелся огонек.

– Если ты и вправду возьмешься сыскать убийцу, если схватишь его и приведешь ко мне, тогда можешь просить у меня все что захочешь – все тебе отдам! – горячо проговорил ярл. – Да только нечего мне тебе поведать. Случилось это осенью, когда уже листва пожелтела, но еще не облетела. Как-то вечером прибежал ко мне тиун[25] мой, Черноус – руки в крови, глаза выпучил – говорит, нашел Злату в саду с ножом в сердце. Я сразу побежал туда, нашел ее, а она уже дух испустила.

– А почему руки у него в крови были? – заинтересовался Ансгар.

– Я спрашивал его – говорит, как увидел Злату, она еще жива была, и он не знал, что делать, вынул нож, и кровь хлынула. Вот он и перепачкался.

– Ты веришь ему? – спросил с сомнением Ансгар.

– Верю. Он же сам ко мне прибежал, рассказал обо всем. Если б он убийцей был, разве сделал бы так? К тому же Черноус верно мне служит, и убивать Злату ему не было никакой нужды. Прок какой?

– И все же я хотел бы с ним поговорить, расспросить как следует.

– Говори, конечно, – согласился Братята, – делай, что считаешь потребным, лишь бы нашел злодея.

Когда сели на коней и двинулись в обратный путь, в город, Ансгар вспомнил про драку у торговых лавок.

– А что здесь делает Сверр, сын Снорри?

Лицо Братяты, и без того изуродованное, на миг исказилось гневом.

– Его за какой-то нуждой прислал сюда князь Вольга, – сказал он недовольно.

– За какой такой нуждой?

– Тебе видней! Ты же тоже его верный человек. – В словах Братяты Ансгар уловил какую-то скрытую враждебность и понял, что она обращена не к нему, а скорее к Хельги. Ведь и правда, прежде Братята управлял Хольмгардом, но конунг отстранил его, отдав город Оцо-Бьёрну.

– Я не видел Вольгу уже четыре зимы, – возразил Ансгар, – и не ведаю его помыслов.

Братята, кажется, понял, что погорячился:

– Ты прости, если обидел невзначай. Просто Вольга…

– Что?

Братята внимательно посмотрел на Ансгара, видимо, решая, стоит ли ему во всем доверять, потом все же сказал:

– Князь Вольга слишком давно не был в наших краях и, кажется, начинает опасаться, что нам тут слишком вольно живется без него.

– Уж не думаешь ли ты, что он боится измены? – удивился Ансгар и, видя, как насторожился Братята, тихо промолвил: – Твои слова будут только для меня.

Немного помявшись, Братята все-таки ответил:

– Да, я думаю, он подозревает измену. Потому и прислал этого блудливого варяга, чтобы тот приглядывал за нами и вынюхивал, чем мы тут занимаемся.

– Ну и как? Вынюхал что-нибудь?

– Нет, – резко ответил Братята и поспешил добавить: – Что он может тут выведать? Какая измена?

– Измену ведь можно и выдумать, – сказал вдруг неожиданно для самого себя Ансгар.

Братята пристально на него посмотрел, как будто в первый раз увидел, потом сказал:

– Я думал, ты славный воин, и только. А ты, оказывается, и умом горазд!

Ансгар пропустил похвалу мимо ушей и снова спросил:

– Так что со Сверром?

– Этот Сверр очень не любит чудинов, уж не знаю почему. А раз он не любит чудинов, то и Оцо ему не по нраву. И он только и ждет, чтобы Оцо что-то сделал не так – тогда ему несдобровать.

– А почему ты назвал его блудливым?

– Потому что он, как пес, на каждую сучку вскочить думает. И к девицам пристает, и к замужним.

– Что ж, и управы на него никакой нет?

– Людей с ним немного, всего-то полсотни. Но за ним сам Вольга, поэтому Оцо пока не трогает его.

– Надо бы поговорить с ним, образумить, – сказал сам себе Ансгар.

– Попробуй, конечно, поговори, только этот твой варяг совсем буйный – слова ему поперек не скажи! Ему с дружиной ту гридницу дали, которую Твердислав для вас построил, когда вы только поступили на службу к Рарогу. Уж как он бушевал! Не понравилось ему пристанище, хотел в княжьем дворце жить. Но Оцо ему не позволил, и едва до драки дело не дошло.

– Гридница и правда худая, – улыбнулся Ансгар, вспомнив былое.

– Вот он там и не живет почти. Иногда только заходит дружину свою проведать. А так все больше у Вивеки ночует.

– Что за Вивека?

– Ты Адальмунда помнишь? Ну вот это его вдова. Он, пока живой был, построил для нее такой дворец – едва ли не краше княжеского. Теперь она там живет, сына растит. Даже есть у нее немного воинов – от дружины мужа остались.

– И не соромно ей, что Сверр у нее бывает?

– О! – воскликнул Братята. – Ты плохо знаешь Вивеку! Пока я тут правил, так она все пыталась меня с собой уложить, насилу отбился! А если бы не Злата, так уж, конечно, не отбился бы. Чаровница она, эта Вивека, опасная женщина.

У дома Братяты их поджидал молодой финн, тот самый десятник, с которым спорил Сверр.

– Ярл Оцо ждет тебя, – обратился он к Ансгару.

Братята досадливо поморщился, махнул рукой:

– Иди! Только не задерживайся – хочу с тобой нынче меду испить.

– Вот это дело! Скоро вернусь!

Оцо-Бьёрн ждал на княжьем дворе. Покуда шли туда, Ансгар успел выведать имя десятника – Олис. Был он родичем ярла Онни, павшего в сражении во время похода на Кёнигард, но сам из-за юности лет в том походе не участвовал. Об Ансгаре Олис слышал из рассказов и, кажется, искренне им восхищался, почитая за одного из славнейших мужей. Вдвоем они зашли в трапезную, где некогда конунг Рёрик устраивал пиры. Теперь здесь было совсем тихо. Длинный стол, за которым некогда сиживали десятки воинов, объедаясь и напиваясь от щедрот конунга, теперь пустовал. Лишь во главе его сидел Оцо-Бьёрн да двое мужей, верно, из ближних дружинников.

– Приветствую тебя, ярл Бьёрн! – изрек Ансгар на северном языке и склонил голову.

– И я приветствую тебя, славный Ансгар. Только прошу – зови меня впредь моим истинным именем, – Оцо говорил на словенском языке почти чисто.

– Воля твоя, славный Оцо! – Ансгар тоже перешел на словенское наречие.

– Так-то! Теперь скажи мне, что привело тебя в наш город? Послан ли князем или своей волей явился?

– Явился я своей волей, хотел навестить друга старого…

– Братяту? – перебил Оцо.

– Да, его самого.

– И долго ли ты думаешь у него быть?

– Недолго. Вот узнаю, кто убил жену его Злату, и тогда уж отправлюсь ко князю, – Ансгар сказал это так невозмутимо, как будто само собой разумеющееся.

– Как же ты о том узнаешь? – удивился Оцо. – Ведь не вчера дело было!

– Узнаю! – упрямо повторил Ансгар. – И, раз уж речь зашла, прошу, скажи мне, что ты думаешь или слышал о сем деле?

– Не забывай, кто ты есть! – возмутился Оцо. – Ты, конечно, славный муж, но ты не князь! А только князь может спрашивать с меня!

– Прости меня! – снова склонил голову Ансгар, выказывая полное смирение. – Не хотел досадить тебе! Я только хочу найти, кто повинен в смерти Златы.

– Отчего это тебя так заботит?

Ансгар немного смутился, но ответил:

– Некогда она была мне невестой и едва не стала женой.

– А я, кажется, вспоминаю – ты убил ее брата!

– Верно, – мрачно кивнул Ансгар.

– Что ж, я понимаю твое желание, но помочь не могу. Это убийство стало для меня нежданным. Как дело свершилось, я не знаю. Знаю только, что убили ее за домом Братяты, где яблони растут, зарезали ножом, как сказывали. Кто мог желать ей зла, ума не приложу. Была она жена добрая, покладистая, во всем своему мужу помогала. Он везде с ней ходил, и она все дела его знала. Жили они душа в душу, – Оцо развел руками, показывая, что сказать ему больше нечего.

– Все дела его знала? Что ж, и на том спасибо! – в третий раз склонил голову Ансгар.

– Я, однако, не для того тебя звал, – снова заговорил Оцо, – Олис сказал мне, что ты сегодня помог ему образумить Сверра.

– Я только отвлек его разговором, – промолвил Ансгар.

– Но он тебя слушает, верно? Это ведь ты привел его из-за моря?

– Да, – вздохнул Ансгар, понимая, что за Сверра ему никто здесь спасибо не скажет.

– Так помоги теперь его унять! Он ведет себя непотребно, прикрываясь именем князя, и думает, что все сойдет ему с рук. – Оцо срывался на крик, и сразу понятно было, что Сверр стал ему поперек горла. – Тебе ведомо, зачем князь прислал его?

– Нет, – соврал, не моргнув глазом, Ансгар.

– Князь думает, что я и Суло можем отложиться от него, изменить. Думает, мы сами хотим стать князьями. Да только неправда это! – Теперь Оцо уже по-настоящему кричал. – Наше племя всегда верно служило Рарогу, а теперь так же верно служит Вольге! Если что и может заставить нас возмутиться, так это выходки Сверра! Я пока еще держу себя, чтоб не велеть казнить его, но кто знает, не прирежет ли его один из тех мужей, чьих жен он обесчестил! А потом мне отвечать перед князем!

Оцо замолчал, и Ансгару пришлось подождать, покуда ярл успокоится и продолжит.

– Так вот, Ансгар, сделай доброе дело! Утихомирь Сверра! И для моего блага, и для его собственного. И пусть не ищет за мной измены. Если кто и затеял лихо, то словене. Там пусть ищет.

– Словене? – удивился Ансгар.

– Конечно! – воскликнул Оцо. – Думаешь, рад был твой Братята, когда я его подвинул? Или рад был Терех, что его в Заволочье услали? Или Вышан был рад, когда он только устроился в Смоленске, а Вольга вернул его в Ладогу? Так что если где и есть измена, то среди них!

– А что, говорят, Сверр у вдовы Адальмунда бывает? – спросил вдруг Ансгар.

– Да, – нахмурился Оцо, – Вивека его теперь привечает.

– А кого еще она привечала? – не удержавшись, съехидничал Ансгар. Он думал, Оцо это развеселит, но тот, наоборот, разозлился.

– Эта паскуда всех привечает! Под любого готова лечь! – Он вскочил на ноги и заорал так, что двое его дружинников втянули головы в плечи. – Ты что слышал? Треплют по городу? Все вранье! Вранье! Пора бы вышвырнуть эту потаскуху из города вместе с ее ублюдком, чтобы больше никому головы не морочила!

Тут Оцо, видно, сообразил, что наговорил лишнего. Он снова сел и, стараясь говорить спокойно, произнес:

– Впрочем, мне ли тратить время на каждую гульню в городе. Ты не обращай внимания – это я из-за Сверра такой злой. Утихомирь его, и я тебя отблагодарю! А теперь ступай к своему Братяте, да смотри, не сболтни лишнего о нашем разговоре. Тебе ясно?

Ансгар поклонился:

– Яснее ясного.

За ворота его вновь провожал Олис. Когда вышли на улицу и Ансгар убедился, что рядом нет чужих ушей, он задержал молодого десятника:

– Погоди, Олис, не уходи. Хочу обмолвиться с тобой.

Олис с готовностью обратился к нему, ожидая вопроса.

– Ты ведь не последний человек у ярла Оцо, верно?

– Это так, – не без самодовольства ответил Олис.

– А раз так, то, стало быть, тебе ведомы его дела?

– Да, – уже скромнее согласился Олис и неуверенно добавил: – Но не все, конечно.

– Да ты не переживай! – ободряюще похлопал его Ансгар по плечу. – Никаких тайн я у тебя выведывать не стану. Про баб хочу спросить.

– Про баб? – со смесью облегчения и интереса выдохнул Олис.

– Ну да! Про них самых! Уже не впервой мне слышать про Вивеку, вдову Адальмунда, что легка она на любовь. Вот я и думаю: может, и мне к ней заглянуть, как думаешь?

– На любовь она, может быть, и легка, да не для всякого! Ей только ярлов подавай!

– Вот как? Ну а я-то не простой воин. У меня сам князь Вольга в друзьях!

– Это верно, – согласился Олис, – к тебе она, может быть, и была бы добра. Да только Сверр тебя к ней навряд подпустит!

– Ну, со Сверром я разберусь как-нибудь. А ты лучше скажи мне, что ж получается, Вивека эта и к ярлу Оцо была добра? – заговорщицки подмигнул Ансгар.

Олис огляделся по сторонам, потом наклонился поближе и прошептал:

– Было дело. Да только разругались они!

– Из-за Сверра, что ли? – так же шепотом спросил Ансгар.

– Да нет, до Сверра еще! Я слышал, Вивека понесла. Наш-то обрадовался поначалу, чуть ли не в жены хотел ее взять. А тут добрые люди поведали ему, что к Вивеке кто-то из людей Братяты ходит.

– Зачем?

– Ну, известное дело, – заухмылялся Олис, – верно, Вивека и от Братяты любви искала, вот и посылали они друг другу весточки! В общем, мой господин решил, что и дитя она не от него ждет, потому и прогнал от себя.

– То-то он так разозлился, когда я про нее спросил! – хлопнул себя по ляжке Ансгар.

– Вот-вот! Про нее в этом доме лучше лишний раз не говорить!

– Ну а дитя? Родила она?

– Нет! – воскликнул Олис и зажал себе рот рукой. Потом, снова оглядевшись, зашептал: – Говорят, потравила она плод! Избавилась от него с помощью какой-то бабки.

– Вот оно как! Ну, спасибо тебе, Олис! Теперь сто раз подумаю, прежде чем к этой Вивеке соваться! Лучше пойду к своей Сороке! Бывай!

За стол Братята посадил свою ближнюю дружину, десять мужей, которым доверял больше других. Гостям, Ансгару и Перенегу, он отвел почетные места рядом с собой во главе стола. О яствах и питии хлопотал тиун Черноус – тот самый, который нашел смертельно раненную Злату. Присоединиться к пирующим он не мог, потому что был рабом и с вольными мужами ему места не было. Он стоял за спиной своего господина в ожидании указаний, иногда отходя, чтобы дать распоряжения прислуге, а иногда те сами к нему подходили.

Ансгар сидел к тиуну спиной и не мог его как следует рассмотреть, но что-то в Черноусе ему сразу не понравилось. Это был мужчина средних лет с по-настоящему черными волосами и бородой, ухоженными так тщательно, как этого не делал ни один знакомый Ансгару человек, будь то простой воин или ярл и даже конунг. Лицом он был довольно красив, но эта красота казалась Ансгару неприятной, потому что тиун не походил ни на словена, ни на финна, ни на нордмана. На булгара он тоже не был похож, и, к какому племени принадлежал Черноус, Ансгар понять не мог. Был тиун высок и крепок телом, так что мог бы даже сойти за воина, если бы не ужимки, которые сразу выдавали в нем человека, привыкшего прислуживать и угождать. Каждый раз, когда его подзывал Братята или ему самому нужно было что-то спросить, Черноус подходил к своему господину с таким подхалимским выражением лица, что, глядя на него, Ансгару становилось тошно. Бархатистый с легкой хрипотцой голос тиуна становился совсем мягким, когда он говорил с Братятой. Но зато как он менялся, когда Черноус распоряжался другой челядью! Тут его голос сразу становился твердым и повелительным, не терпящим возражений. Ансгар еще не говорил с ним, но уже решил, что словам Черноуса нельзя доверять.

Когда кубки были наполнены дорогим ставленым медом, Братята громогласно провозгласил:

– Слава Ансгару, великому мужу, которому обязан я жизнью своей! Слава!

Дружина подхватила, и грянуло дружное: «Слава!» Ансгар опрокинул мед в себя – давно он не пил ничего подобного, дивный оказался напиток. Довольно крякнув, он вытер усы.

– Славный мед! – сказал Ансгар, причмокнув.

– А то! – улыбнулся Братята. – Еще мой отец ставил! Для тебя велел я открыть бочку.

– Благодарю тебя, ярл! – Ансгар приложил руку к сердцу и склонил голову. Подобной чести ему еще никто не оказывал.

– Но такой мед нельзя пить впустую! – продолжил Братята. – Его надо пить, слушая песни и сказания о великих делах! Ты, друг мой, ешь, пей, не стесняйся! А между делом расскажи-ка ты нам о походе на Киев. Я с дружиной в то время, сам знаешь, здесь остался. О том, что случилось, знаю только с чужих слов. И в тех словах не раз звучало твое имя. Говорят, ты славно бился и в поле, и на стенах! А еще сказывали, ты раскрыл измену и добыл для князя казну Осколда. Вот и подумал я, кабы не от других, а от тебя самого услышать о твоих славных делах!

Ансгар, немного смутившись, ответил:

– Я плохой сказитель, красно говорить не научен.

– Да и не надо красно! Говори, как умеешь!

Делать было нечего, и Ансгар начал рассказывать. Поначалу говорил он путано, с трудом подбирая слова, но чем дальше, тем больше входил в раж и скоро заметил, что все сидевшие за столом, раскрыв рты, слушали о том, как он бился с воеводой полян Ратиславом, как вместе с князем Вольгой объявил маленького Ингвара сыном прежнего владыки Киева Дира, как искал с друзьями золото, как бился вместе с ними против мятежников, осадивших город. Ансгар старался говорить просто, без похвальбы, больше рассказывая о своих друзьях, особенно о тех, что сложили свои головы. Когда он закончил, Братята выдохнул с потаенной грустью и сказал:

– Кабы и мне в таких великих делах чести поискать!

К ночи, когда все наелись и напились, Братята отпустил своих дружинников, Ансгар отпустил Перенега, и снова они остались вдвоем, чтобы поговорить наедине. Только Черноус остался стоять у стены на случай, если понадобится господину.

– Хорошая у тебя жена, ну или кто она там тебе, – говорил Братята, а в глазах его читалась грусть, – по нраву пришлась сыну моему. Когда Златы не стало, он все понять не мог, что ее больше нет и она не придет, чтобы поиграть с ним. Я взял из челяди двух женщин, чтобы присматривали за ним, но он их не слушает и не любит. Одну недавно вообще пришлось услать в поле работать – воровала. А Сорока твоя Богше сразу угодила, так и ластится к ней. И с дочкой твоей ему в радость играть. Хорошо, что ты их сюда привез.

Ансгар сидел и слушал, потягивая мед. Не хотелось на ночь глядя о том говорить, но раз уж Братята помянул Злату, то он спросил:

– Кто мог желать ей смерти? Ведь она была такой…

Тут Ансгар осекся, посмотрел на Братяту – тот только кивнул.

– Да, она была доброй, никому зла не делала, – сказал он и горестно выдохнул, – у кого рука поднялась на нее?!

– Скажи, Злата только домашними заботами жила или ты ей и о своих высоких делах рассказывал?

– У меня от нее тайн не было. Я после стычки с ятвягами, по правде сказать, стал уже не тот, что прежде. Многое забываю, мысли путаю от боли. У меня же чуть ли не каждый день голова болит, тяжелая становится, особенно на непогоду. А у Златы голова ясная… была. Иной раз и подсказать что-нибудь дельное могла. Потому я ей доверял.

– А не доверил ли ты ей какую-нибудь тайну? Такую, за которую и убить могут?

Братята внимательно посмотрел на Ансгара. В его лице промелькнуло какое-то подозрение.

– Скажи, ты правда сюда не от Вольги? Со Сверром еще не общался?

– Правда, – твердо ответил Ансгар, – послушай меня, ярл. Если ты что удумал и таишь свою затею, то дело твое, я больше спрашивать не стану. Но если бы ты обо всем мне поведал, то, может, помог бы найти убийцу. Что для тебя важнее: сохранить одну тайну или раскрыть другую, – решай сам.

Задумался Братята, плеснул себе еще меду, выпил его залпом, снова посмотрел на Ансгара.

– Что ж, я тебе скажу, – вымолвил он наконец, – а уж ты сам решай, что с этим дальше делать, выдать меня с головой или нет… Той осенью, незадолго до убийства, приходили ко мне люди, вели всякие речи, что, мол, Вольга далеко и дела ему до нас нет, что посадил он нам на шею этого Оцо с его чудью и что, дескать, не пора ли нам вернуть власть на нашей земле. Говорили, что не нужен нам князь, а будем жить, как в прежние времена, и что я вновь буду править городом и окрестными землями. А для такого дела должен был я помочь всей своей дружиной прогнать Оцо прочь.

– А от кого были те люди? Кто хочет прогнать Оцо? – спросил Ансгар, понизив голос и подвинувшись поближе к Братяте.

– Они говорили, что и Вышан за них, и Завид, и Терех, и другие многие.

– Значит, прав Оцо! – не удержался Ансгар.

– В чем прав? – насторожился Братята. – Что он тебе сказал?

Ансгар понял, что проговорился, но отступать было некуда. Да и нечестным показалось таиться от Братяты, когда тот ему все свои дела как на духу рассказывал.

– Оцо сказал, что если где и есть измена, то среди словен, – ответил Ансгар, а сам внимательно смотрел в лицо Братяте, пытаясь уловить его помыслы. Но Братята только искренне возмутился:

– И ты ему поверил?! Не прав твой Оцо! И ты, варяг, не спеши ни меня, ни моих братьев-словен судить!

Он говорил так громко, что Черноус обернулся к ним и прислушался. Ансгар заметил это и попытался утихомирить Братяту:

– Прости меня, ярл…

– Ты не дослушал!

– Прости! Поспешил я! Прости! Сказывай, дальше что было!

Братята от возмущения хотел прекратить разговор и уйти, уже даже поднялся, но раскаяние Ансгара, видно, было таким искренним, что он все-таки смилостивился, сел обратно и промолвил:

– Ты меня выслушай – все до последнего слова! А уже там решай, измена это или нет!

Ансгар покорно склонил голову.

– Так вот, – продолжил Братята, – я им ничего тогда не ответил, сказал, что дело это великое и его обдумать надо как следует. И потом поведал обо всем Злате. И она, ясная моя, дала мне совет, мол, а ты сам пошли верных людей к Завиду, Вышану да Тереху, выведай у них, правда ли они сговорились на Оцо. И я так и сделал. К Вышану в Ладогу ближе всего, от него первей всех ответ пришел. А ответ такой, что, мол, коли ты будешь против Оцо, то и я с тобой. Насторожился я, думаю: неужто и правда сговорились? А потом пришли вести от Завида и Тереха. Они хоть и в разных сторонах обретаются, а ответили как один, что-де приходили к ним люди, против Оцо говорили, да еще и имя мое поминали, но ни тот ни другой ответа не дали, хотели сами ко мне послать, а только я их опередил. Вот и думай!

– Что же это получается, – задумчиво проговорил Ансгар, – есть кто-то еще? Тот, кто к одним идет, прикрываясь твоим именем, к тебе – другим, и пытается всех вас собрать воедино против Оцо?

– Теперь-то ты понял! – воскликнул Братята так, что Черноус снова навострил уши. – Вся моя вина, да и Завида с Терехом, в том, что, узнав обо всем, мы ни слова не сказали Оцо. А все потому, что он нам и вправду не люб. Вышан готов был бы против него пойти, но и он все это не сам удумал. Кто-то иной измыслил измену и пытался совершить все нашими руками! Злата тоже это поняла и просила меня отказать, когда снова ко мне придут те люди.

– И что, пришли?

– Нет. Так случилось, что я со Златой был на торгу и там в толпе узрел человека. Я узнал его – это был один из тех, кто приходил ко мне. И я показал на него Злате. В этот самый миг он посмотрел на нас, заметил, что я на него показываю, отвернулся и скрылся среди людей. А ближе к ночи Злату убили. С той поры я этого человека не встречал.

– И ты не искал его? – удивился Ансгар.

– Как же не искал? Искал, сам на торг ходил, думал, вдруг объявится еще, но больше ни слуху ни духу его не было, – развел руками Братята. – Думаешь, он и есть убийца?

– Не знаю, – задумчиво проговорил Ансгар и спросил: – А как он выглядел?

– Да как выглядел… обычно, с виду на воина похож, лицом словенин. Разве что родинка под глазом у него приметная была, с волосками.

– Родинка? Что ж, увижу – узнаю. – Сказав так, Ансгар умолк, думая закончить на этом разговор, но вдруг вспомнил: – А нож? Нож тот остался?

Братята потемнел ликом, снова налил себе меда и выпил залпом.

– Посиди тут, – сказал он и вышел.

Ансгар тоже налил себе меда, стал понемногу его цедить через зубы, потом вспомнил, что не один.

– Эй! – позвал он, и Черноус, тихо стоявший у стены, встрепыхнулся и повернулся к нему. – А ну-ка, поди сюда!

Тиун поспешил к нему с тем самым выражением лица, которое так не понравилось Ансгару.

– Сядь-ко, – показал ему Ансгар на место рядом с собой.

– Господин, я не могу… – начал испуганно Черноус, но Ансгар повторил настойчиво:

– Сядь! – и Черноус сел.

Теперь при свете свечей Ансгар мог разглядеть его получше. Кожа на лице и руках у Черноуса была смуглой и гладкой, большие миндалевидные глаза навыкате отливали чернотой зрачков. Нос с явной горбинкой и узкими ноздрями немного загибался крючком. Пухлые вывернутые губы, хоть и обрамленные черными усами и бородой, казались слишком женственными. Вся внешность Черноуса говорила о том, что он чужой для здешних краев, и одежда словенина смотрелась на нем нелепо.

– Так это ты нашел Злату? – спросил Ансгар, продолжая изучать тиуна глазами.

– Да, господин, – ответил тот, смиренно потупившись.

– Зачем ты вынул нож?

– Хотел помочь.

– И потому перепачкался в крови?

– Да, господин, – отвечал Черноус, все так же не поднимая глаз, – крови много было.

– А где был нож?

– Вот тут, – показал тиун на себе, – под самой грудью.

– В сердце?

– Выходит так.

– И больше не было иных ран?

– Нет, господин.

– А что ты делал в саду?

– Я? – немного замялся Черноус. – Я искал госпожу.

– Зачем?

– По хозяйству хотел спросить… уже не упомню, что.

– А почем ты знал, что она там?

– Она любила там вечерять, это все знали, можете спросить кого угодно. – Черноус мельком взглянул на Ансгара и вновь опустил глаза. – Тот год урожайный был, яблок много, и запах от них духмяный был.

– Яблоки, значит, – грустно проговорил Ансгар.

– Яблоки, да! – радостно подхватил Черноус. – Любила она их!

– Ладно! – тряхнул головой Ансгар. – Ты мне вот что скажи: видел там еще кого-нибудь?

– Н-нет, господин, – промямлил тиун.

Ансгару показалось, что Черноус что-то недоговаривает. Его темное, чужое лицо вызывало раздражение, и невольно захотелось прижать его к стене да и выбить из него всю правду. Но тут вернулся Братята со свернутым убрусом в руках, и тиун испуганно вскочил со своего места.

– Господин! – проговорил он и низко поклонился, но ярл не обратил на него внимания.

– Вот, смотри! – Братята положил на стол и развернул убрус.

Черноус, вытянув шею, любопытно захлопал глазами. Заметив это, Братята махнул на него рукой:

– Ты иди! Нынче уже не нужен, сам управлюсь.

Черноус покорно склонил голову, попятился и вышел. Братята же подвинул развернутый убрус Ансгару, а сам сел и налил себе еще меду. Глазам Ансгара предстал клинок тонкой работы с остатками запекшейся крови. Он осторожно взял его и принялся рассматривать. Клинок был очень легкий и тонкий, как шило, притом очень острый: стоило Ансгару коснуться его кончика, как на пальце выступила капля крови. Рукоять, покрытая позолотой и инкрустированная самоцветом в навершии, оказалась слишком мала для мужской руки. Стало быть, сделал вывод Ансгар, клинок этот был изготовлен для женщины. Он положил нож на место и заметил, что на убрусе лежит еще и кольцо.

– Это ее?

– Да, – склонил хмельную голову Братята, – я ей когда-то подарил, и она очень любила его, всегда носила. Вот я и решил оставить его как память о ней.

Ансгар взял кольцо, пригляделся. Серебряное, оно было покрыто тончайшим черным узором, изображавшим сплетение цветов и листьев, и украшено драгоценным камнем, искрившимся при свете свечи.

– Оно немало мне стоило, но я ничего для нее не жалел, – промолвил Братята, – таких, как она, больше нет на земле…

– Это верно, – согласился Ансгар, вспомнив про Рунфриду. Он поглядел на ярла – из того глаза, что был зрячим, катилась слеза.

Утром Ансгар решил осмотреть сад. У Братяты, по словам Черноуса, так сильно разболелась голова, что он остался в постели, потому с собой Ансгар потащил самого Черноуса.

– Часто твой господин так хворает? – спросил Ансгар у тиуна.

– С тех пор, как не стало госпожи, почти каждый день, – ответил Черноус.

– Кто же за всем следит?

– У господина есть ближняя дружина, его верные мужи заботятся о конях и оружии, собирают дани с дальних деревень. А здесь, в хоромах, я смотрю, чтобы припасы были в избытке, чтобы в трапезной и на поварне порядок был, чтобы сряда исправна была и чтобы чисто было повсюду.

– А Злата за всем этим разве не приглядывала?

– Приглядывала! Конечно, приглядывала, – зачастил Черноус, – все-то ей интересно было, что да как. А все же она госпожа, не пристало ей о мелочах хлопотать, так что все равно это моя забота была.

– Ты мне скажи, откуда ты такой взялся? – Ансгар строго посмотрел на тиуна. Тот хоть и был почти одного с ним роста, но так сжался, что стал ниже на целую голову.

– Какой такой? – Глаза тиуна забегали, губы скривились в беспокойной улыбке.

– Какого ты роду и племени, спрашиваю.

– А-а, племени какого? Того не знаю, – облегченно выдохнул Черноус, – отец господина купил меня еще ребенком у булгар. А как я к ним попал, кто теперь скажет?

Ансгар еще раз оценивающе оглядел тиуна – что-то с ним было неладно, – но решил, что разберется с ним позже. Теперь он хотел посмотреть, где была убита Злата. Сад был совсем небольшой – всего несколько молодых яблонь на задах усадьбы Братяты, куда можно было попасть, пройдя через калитку. Снаружи сад был огражден только густыми кустами шиповника, и в нескольких местах через них можно было легко пройти.

– Где ты нашел ее?

– Вот здесь, у калитки, – поспешил показать Черноус.

– А как она лежала?

– Как лежала? Да как… на спине.

– В какую сторону?

– Вот так вот, – Черноус показал рукой, – ногами к калитке, а головой к саду.

Ансгар задумчиво почесал шрам на щеке, посмотрел на калитку, потом на ближайшую яблоню – она была шагах в десяти.

– И когда ты шел сюда, то никто не попался тебе навстречу? – снова обратился он к Черноусу.

Тот замямлил что-то, потом наконец выговорил:

– Нет, никого не видел.

– Ладно, – махнул рукой Ансгар, – ты иди. Я еще погляжу.

Черноус поклонился, попятился и, скрипнув калиткой, поспешил в усадьбу. Ансгар же остался в саду. Он прошелся в одну сторону, потом в другую. Весна уже набрала силу, и яблони покрылись листвой, а под ними зеленела мягкая трава. Где-то в ветвях чирикал скворец. Здесь было уютно, наверно, и осенью, когда спелые яблоки падали на землю вместе с желтеющими листьями и источали свой немного пьянящий запах. Вдруг Ансгара поразила мысль: Злата лежала здесь и умирала в то самое время, когда он сам был при смерти после ранения в бою с лотыголами и блуждал в сумерках в поисках пути назад. Не она ли и пела ту песню?

Оставив пока мысли о Злате, Ансгар решил исполнить обещание, данное Оцо, и навестить Сверра, а заодно попытаться выведать у него, знает ли он что-нибудь о заговоре. Сначала Ансгар направился к хирдхейму, где жила дружина Сверра, но, как и предупреждал Оцо, там его не было. На вопрос, где же его найти, один из хирдманов ухмыльнулся:

– А ты у Вивеки поищи!

Получив ответ, Ансгар не спешил уходить. Странно немного было смотреть на дом, где он когда-то жил и где теперь обосновались другие люди.

– А что, крыша в дождь не течет? – спросил он того же хирдмана.

– Как же не течет?! Еще как течет! Мы уж и так, и эдак ее латали, а все одно где-нибудь да идет вода, – ответил хирдман и добавил со злостью: – Если встречу когда-нибудь того, кто этот дом строил, все зубы ему пересчитаю!

– Нет, – покачал головой Ансгар, – уже не пересчитаешь. Конунг Хельги давным-давно отрубил ему голову.

– Что ж, спасибо! Порадовал! – улыбнулся хирдман.

Теперь Ансгару пришлось возвращаться назад, потому что дом Адальмунда был куда ближе ко дворцу конунга. Впрочем, идти было недалеко, а ясная погода настраивала на благодушный лад. Когда Ансгар пришел, то убедился, что Братята сказал правду, – Адальмунд постарался на славу, и дом его был если не больше, то уж куда прилепей дворца Рёрика. Но он стоял близко к стене, и от глаз его скрывал хирдхейм конунга. Может быть, потому Ансгар раньше и не обращал на него внимания.

У ворот стояли два грозных на вид стражника. Они были в полном облачении и во всеоружии. Их вид развеселил Ансгара, он подошел и спросил:

– От кого бережетесь? Уж не идет ли на вас кто войной?

Но стражам, видно, было не до смеха, и один из них, недобро нахмурившись, проговорил через губу:

– Проваливай! Иди, куда шел!

Он не узнал Ансгара, а вот Ансгар вспомнил обоих – это были люди Сверра, вместе с которыми ярл избивал несчастного чудина на торгу. Благодушие улетучилось, и уже Ансгар нахмурил брови.

– Ступай и передай своему хёвдингу, что к нему пришел Ансгар, – сказал он и повернулся к другому: – А ты пока проведи меня в дом, чтобы мне на улице не стоять.

Стражи переглянулись, потом посмотрели на Ансгара и, кажется, начали понимать, что к чему. Тот, что нагрубил, словно нехотя повернулся, открыл калитку в воротах и зашел внутрь. Второй жестом пригласил следовать за ним. Войдя в дом, они оказались в просторной комнате с дверями на три стороны и лестницей, ведущей в верхние покои. Скоро наверху появился Сверр – он был в одних портах и рубахе распояской.

– А, это ты! – сказал он. – Не вовремя… Ну уж ладно, раз пришел, то заходи.

Ансгар поднялся по лестнице и прошел вслед за ним в покои. Здесь была большая кровать у самого окна со смятой постелью, несколько лавок, маленький стол и большой сундук в углу. В дальней стене была еще одна дверь, и Ансгар слышал за ней чьи-то шаги. Он догадался, что это, должно быть, Вивека. Любопытно было бы на нее взглянуть, но пока приходилось любоваться Сверром. Тот подвинул лавку, движением руки пригласил Ансгара сесть, а сам полез на кровать. Запустив руку за пазуху, Сверр лениво почесал волосатую грудь, зевнул, а потом спросил:

– С чем пришел?

– Разве ты не хотел видеть меня своим гостем?

– Это само собой, да только, говорю ж тебе, не ко времени ты. Я тут отдохнуть хотел.

– Мне уже рассказали, как ты отдыхаешь, – не смог сдержать улыбку Ансгар.

– Да ну? И чего болтают?

– Говорят, ты проводишь здесь больше времени, чем со своим хирдом.

– А что, мне своих дренгов дрюкать, что ли? – воскликнул Сверр и расхохотался. – Чем здесь, в Хольмгарде, еще заниматься? Войны нет, скучно. А после войны из любимых дел у меня следом идут бабы. Вот я и здесь.

– Если бы ты только здесь у вдовы Адальмунда развлекался! Оцо-Бьёрн жаловался мне, что ты не даешь покоя всем девам и женам в городе, кто тебе попадется.

– Нашел кого слушать! – огрызнулся Сверр.

– Но ведь это правда! – Ансгар не собирался давать Сверру уйти от ответа. – Вчера разве ты не из-за чужой жены дрался?

Сверр оглянулся на дверь у дальней стены, поднес палец к губам и тихо сказал:

– Давай-ка в другой раз об этом поговорим.

– Нет, – жестко ответил Ансгар, хотя и понизив голос, – не дело бесчестить чужих жен! Ты сам себе наживаешь врагов, когда-нибудь один из обиженных тобою мужей отомстит.

– Пусть попробует! Я никого не боюсь! – выпятил грудь Сверр. – А то, что поприжал пару баб, так что с того? Обычное дело.

– Если баба сама не против – это одно. А если упирается и не хочет – совсем другое, – возразил Ансгар. – Скажи, уж не одна ли из них разодрала тебе лицо?

На лбу и щеке Сверра действительно были видны давние следы от чьих-то ногтей, которые когда-то, верно, глубоко вонзились ему в кожу. Неожиданно для Ансгара Сверр вдруг как-то смутился, невольно поднес руку к лицу, прикрывая шрамы.

– А-а, это, – с деланым безразличием произнес он, – была одна недотрога… Так ты говоришь, это Оцо тебя надоумил со мной такие разговоры вести? Гнусный финн, он еще получит свое!

Сверр явно хотел перевести беседу в иное русло. Наверно, Вивека не особенно рада была его похождениям, а теперь, стоя за дверью, могла все слышать, подумал Ансгар, но все же решил довести дело до конца.

– Послушай, друг мой, – сказал он, – не Оцо, а я прошу тебя умерить свою прыть. Тебя ведь Хельги сюда не за этим посылал.

– Так ты все-таки от Хельги? – встрепенулся Сверр.

– Нет, наоборот, после Хольмгарда я направлюсь в Кёнигард. Он звал меня.

– И стало быть, расскажешь ему, что здесь видел… Что ж, воля твоя! Ради нашей дружбы я постараюсь держать в узде своего боевого коня, ха-ха! – попытался перевести все в шутку Сверр, но, видя, что Ансгару не до смеха, рассердился. – Но все равно! Я знаю! Это проклятый финн на меня наговаривает! Он хочет от меня избавиться!

– С чего ты это взял?

– А с того, что все финны лгуны и изменники! И Оцо твой тоже изменник! – едва ли не закричал Сверр.

– Может, не стоит так громко говорить об измене? – попытался его успокоить Ансгар. – Как бы кто не услышал.

– Здесь все свои! – заявил Сверр и крикнул: – Эй! Вивека! Зайди!

Отворилась дверь, и, легко, словно кошка, ступая, в комнату зашла женщина. Ансгар любопытно обернулся, чтобы посмотреть на нее, и обомлел. Вивека была одета в одну сорочку, слишком тонкую и короткую, чтобы выходить к гостям. Под нею явно глазу колыхались полные груди с торчащими сосками, а стройная талия переходила в крутые бедра. Из-под сорочки виднелись литые икры. На ступнях красовались легкие башмачки. Быстро окинув взглядом это роскошное зрелище, Ансгар поднял глаза, чтобы увидеть лицо Вивеки. Обрамленное тяжелыми локонами густых темных волос, оно завораживало своей красотой. Но красота эта была необычной, прежде Ансгар подобных женщин не видел. В тонком овале лица, вздернутых бровях, пухлых и ярких губах откровенно сквозили страсть и похоть, а томный взгляд карих глаз будто так и взывал к совокуплению. Вивека была уже не юна, и ее красота была красотой зрелой женщины, знающей, чего она хочет.

– Вина? – раздался ее бархатистый голос.

Тут только Ансгар заметил, что в руках Вивека держала поднос с небольшим кувшином и тремя чарками. Во рту у него пересохло от увиденного, и, чтобы ответить, ему пришлось прочистить горло:

– Кхе-кхе… Да, не откажусь.

Вивека поставила поднос на стол, и тут же Сверр потянулся и шлепнул ее по заду. На самый краткий миг в глазах женщины блеснуло гневное пламя и сразу улеглось, но Ансгар заметил.

– Ну как? Хороша? – блудливо ощерясь, спросил Сверр.

Ансгар не стал отвечать, но по его виду, верно, и так был ясен ответ. Сверр ухмыльнулся, а Вивека тем временем наполнила чарку и подала Ансгару. Принимая ее, он слегка коснулся тонких пальцев с нежной кожей, и от этого прикосновения у него застучало в висках. Вивека, глядя Ансгару прямо в глаза, чарующе улыбнулась, и он совсем поплыл. Затем она подала чарку Сверру и, наконец, налила себе, после чего, не стесняясь присутствием чужого мужчины, сбросила башмачки и села на кровать, поджав ноги. Глядя на нее, Ансгар, чувствуя жар в теле, представил, как повалил бы ее на постель, сорвал бы с нее эту сорочку и овладел бы ею. Если бы рядом не было Сверра, он, может быть, так бы и поступил. Но Сверр был здесь.

Усилием воли Ансгар оторвал свой взгляд от Вивеки, отхлебнул из чарки, немного посмаковал вино с кисло-сладким привкусом и, стараясь больше не смотреть на женщину, обратился к Сверру:

– Так ты говоришь, Оцо изменник. Но какие у тебя доказательства?

Сверр только отмахнулся:

– Доказательства я скоро найду, уж это верно. Я знаю, что он изменник.

– Откуда такая уверенность?

– Знающие люди подсказали. – Сверр заговорщицки подмигнул, повернулся к Вивеке и положил ей руку на ляжку. Та только едва повела бровью. Ансгар невольно вновь посмотрел на вдову Адальмунда и вспомнил, что рассказывал ему про нее Олис. Теперь он начал понимать ненависть Сверра к Оцо-Бьёрну.

Вдруг снова раздался бархатный голосок Вивеки:

– Говорят, молодой господин ищет убийцу несчастной Златы?

Как ни кружила голову Ансгару пленительная красота Вивеки, ее вопрос заставил его насторожиться. Она не должна была знать о том, чем занимается Ансгар, ведь об этом он говорил только с немногими людьми. Он посмотрел на Сверра – тот вдруг притих и сидел с побагровевшим лицом. Его вид не понравился Ансгару.

– Кто говорит? – спросил он строго.

– В этом городе трудно что-либо утаить, – невозмутимо ответила Вивека.

Ансгар отхлебнул еще вина, поставил чарку на поднос и сказал:

– Да, я ищу убийцу Златы. И госпожа верно сказала – в этом городе трудно что-либо утаить, а значит, я добьюсь своего, не сомневайтесь! Теперь мне пора!

Судя по лицу Сверра, он ничуть не жалел о таком скором уходе своего гостя. При мысли о том, чем он сейчас займется, на Ансгара нахлынуло какое-то завистливо-ревнивое чувство, но он поспешил его отогнать, ведь у него были дела поважнее.

– Его нет! Оно пропало! – кричал Братята, мечась из стороны в сторону.

– Что пропало? Что случилось? – пытался понять Ансгар, но Братята его словно не слышал и продолжал бегать по всему дому туда и сюда, заглядывая в углы и высматривая что-то на полу. Ярл сеял вокруг себя беспорядок, раскидывая попадавшиеся под руку вещи, а за ним бегала прислуга и пыталась возвращать их на свои места, но Братята тут же бежал назад, и снова все оказывалось разбросанным. Стараясь не попадаться ему под ноги, что-то искали и Сорока с Перенегом, а рядом с ними – Черноус. Но, глядя на тиуна, Ансгар сразу заподозрил, что тот только делает вид, будто участвует в этом деле наравне со всеми.

– Что стряслось? – потеряв надежду на обезумевшего Братяту, обратился Ансгар к остальным. К нему подошла испуганная Сорока.

– Он потерял какое-то кольцо, – прошептала она.

Ансгар сразу сообразил, о каком кольце идет речь. Неудивительно, что Братята так расстроился. Но надо было что-то делать, иначе ярл мог бы разнести весь дом. Уловив момент, когда тот снова проносился мимо него с горячечным взглядом единственного видящего глаза, Ансгар перехватил его и, взяв за плечи, громко и ясно спросил:

– Ты положил кольцо Златы на место после того, как показал его мне?

– Показал тебе? – проговорил озадаченно Братята. – Показал тебе… а ведь верно! Я показывал его тебе! Уж не ты ли взял?!

Лицо ярла исказила какая-то безумная ярость, но Ансгар не испугался.

– Неужто считаешь меня вором? – сказал он так холодно, что Братята сразу остыл.

– Нет, что ты! Конечно, нет! – ответил ярл смущенно.

– Хорошо. Теперь вспомни, положил ли ты кольцо на место?

– Я не помню! Не помню! – Братята обхватил голову руками. – Как болит!

– Господин! – подскочил к нему с воплем Черноус. – Господину нужно прилечь и отдохнуть! Вы разве не видите, как ему плохо!

– В этом доме и прежде воровали, ведь так? – Ансгар взял тиуна за грудки.

– Ту воровку господин услал с глаз долой! – выкатив от испуга белки своих глаз, прохрипел Черноус.

– Как болит! – простонал Братята и пошатнулся. Вырвавшись из крепких рук Ансгара, Черноус подхватил ярла.

– Господину нужно в кровать! – провозгласил Черноус и повел ярла в опочивальню.

– Не нравится мне этот чернявый, – молвил Ансгар, проводив тиуна взглядом.

– Скоро ты узнаешь, почему, – сказал вдруг Перенег.

– Опять твои пророчества, которые нельзя понять?

Перенег лишь пожал плечами в ответ, а потом тихонько произнес:

– Ты бы поговорил с мамкой – сдается мне, она многое может тебе поведать.

– С мамкой?

– С той, что присматривает за маленьким Богшей.

Ансгар посмотрел на Перенега, понял, что тот говорит всерьез, и понятливо кивнул. Но сам разговор отложил на завтра – весь дом был перевернут вверх дном, а дети напуганы и плакали, боясь, что Братята снова начнет громить все вокруг.

Когда все улеглось и челядь навела порядок, обитатели дома Братяты отужинали и разбрелись по покоям спать. Сойку уложили в детской, потому что маленький Богша не хотел теперь ее отпускать от себя даже на короткое время, да и сама дочь была тому рада. С ними легла Груда – та самая мамка, о которой говорил Перенег. Впервые за долгое время Ансгар и Сорока остались вдвоем.

– Так жаль Братяту! – говорила Сорока, а сама залезла в постель, и в голосе ее слышалось вовсе не сожаление, а предвкушение.

– Это кольцо многое для него значило, – ответил Ансгар, стягивая с себя рубаху.

– Он, верно, крепко любил свою жену.

– Любил, – невесело ответил Ансгар. Воспоминание о Злате вовсе не располагало к тому, чтобы предаться утехам. Сорока это поняла и не стала больше о ней говорить.

– Иди ко мне! – протянула она к нему руки. – Давай помогу тебе.

Она спустила с него портки, уложила в постель, села сверху и принялась целовать.

– Ладо мой! Ладо! – шептала она.

– Потуши свечу, – попросил Ансгар.

Сорока дунула на огонек, и стало совсем темно. Он позволил ей делать все самой, и Сорока предалась любви со всей страстью. Давно Ансгару не было так хорошо. Но, лаская в темноте ее мягкие груди, чувствуя пальцами нежную кожу на ее животе, хватаясь руками за ее крепкие бедра, он почему-то видел перед собой Вивеку и никак не мог избавиться от этого образа. Это было какое-то наваждение, и оно наполняло Ансгара незнакомой ему прежде яростью, как будто внутри него разгоралось пламя. Сначала он пытался сдерживать себя, но потом пламя охватило его с головы до ног, и он уступил его жару. Перевернув Сороку на спину, Ансгар довершил дело сам, да так, что она не выдержала и громко, на весь дом, застонала.

Опустошенный и обессиленный, он придавил Сороку всей тяжестью своего тела, потом медленно с нее слез и улегся, закинув руки за голову. Она прильнула к нему, положила голову на грудь и прошептала:

– Никогда со мной такого не было! Мне всегда с тобой хорошо, но теперь особенно! Но ты…

Сорока умолкла.

– Что я? – стало интересно Ансгару.

– Ты как будто сам не свой!

Он ничего не ответил, задумался, и в голове его вновь возник образ Вивеки.

Когда Ансгар поднялся, дети уже играли в саду под присмотром Груды. Наскоро перекусив под ласковым взглядом Сороки, он направился туда же. Завидев его, Груда, рослая, дебелая девка с длинной косой, до этого с улыбкой смотревшая на веселую возню ребятишек, сразу насупила брови.

– Ты чего такая смурная? – подойдя, спросил ее Ансгар.

– Я не смурная, – просто возразила Груда, а сама насупилась еще больше.

– Не хочешь со мной говорить?

– О чем мне говорить с господином? Я всего лишь дворовая прислуга, – отвечала Груда, стараясь не смотреть на Ансгара.

– Так ведь и я человек простой, – возразил он, – в лесу вырос. И не господин я тебе никакой.

– Кто же ты? – с сомнением и одновременно с интересом спросила Груда.

– Я вольный человек, сам себе господин.

– И откуда же ты такой вольный взялся? Варяг из-за моря? – явно осмелев, продолжала допытываться Груда.

– Вестимо. Разве не слышишь по говору?

– Бойко ты по-нашему речешь! Можно и за своего принять! – Лицо Груды наконец прояснело, и на губах ее заиграла легкая улыбка.

– А знаешь, кто меня научил? Прежняя госпожа твоя, Злата!

Увидев, как выпучила глаза Груда, Ансгар усмехнулся, а потом с грустью продолжил:

– Мы ведь с ней любили друг друга. Давно, еще до того, как она стала женой Братяты. Ты, верно, слышала эту историю.

– Так это ты сгубил ее брата?! – воскликнула Груда.

– Да, это был я, – печально произнес Ансгар, – он был моим другом и названым братом. Я не хотел его смерти. Видишь этот шрам?

Ансгар показал на свою щеку, по которой бороздой шел след от кинжала. Груда внимательно на него посмотрела, непонимающе похлопала ресницами.

– Я пришел к отцу Златы и повинился перед ним за смерть сына. Он сохранил мне жизнь, но оставил этот шрам, чтобы я помнил о том, что сотворил. И я помню…

В глазах Груды показалось что-то похожее на жалость.

– А теперь, – продолжал Ансгар, – кто-то убил Злату… но не повинился ни перед кем, а продолжает как ни в чем не бывало ходить по земле, и ничто не напоминает ему о содеянном.

– У него тоже шрам, он тоже запомнил! – вдруг выпалила Груда.

– Что? О чем ты? – встрепенулся Ансгар.

– Ни о чем! Ничего я не знаю! Я пойду! – испуганно затараторила Груда.

– Нет уж, постой! – схватил ее за плечи Ансгар. – Теперь ты мне все скажешь! Иначе я расскажу обо всем твоему господину – уж он найдет, как вытянуть из тебя правду!

Из глаз Груды брызнули слезы, рот скривился от сдерживаемых рыданий. Она стала оглядываться, словно ища заступы. Но никого рядом не было, кроме Ансгара, который крепко держал ее и требовательно смотрел в глаза. Тогда она смирилась, безвольно опустила плечи и, время от времени всхлипывая, поведала ему все, что знала:

– Прежде тут была еще одна мамка для пригляду за Богшей, Весей кличут. Госпожа к ней добра была больше других, потому что жалела ее. У Веси от рождения глаз один кривой – вот потому и жалела. Жалостливая была. И вот как убили госпожу, так Веся мне тайком и рассказала, что-де в тот вечер искала она госпожу, про Богшу что-то поведать хотела, и вышла в сад. Там она и увидела госпожу, но та не одна была, а с мужчиной. И тот мужчина вел себя непотребно, хватал ее за руки и за… стыдно сказать… Верно, хотел силой взять. Но госпожа не уступала и смогла расцарапать ему лицо, да так сильно, что кровь у него со лба и щеки так и лилась. Веся как увидела все это, так и ахнула. Тогда он ее заметил и убежал – верно, испугался, что она кого-нибудь еще позовет. Госпожа вся сердита была, гневлива, не остыла еще от борьбы. Веся ее домой звала, а та уперлась, мол, это мой сад, хочу здесь в прохладе быть, и послала Весю воды ей принести. И вот покуда Веся бегала по воду, все и стряслось. Прибежала она сызнова в сад, а навстречу ей Черноус – весь в крови, говорит, убили нашу госпожу!

– Так ты говоришь, Злата расцарапала ему всю морду? – спросил, пылая гневом, Ансгар.

– Да! Все лицо исполосовала!

– И эта твоя Веся видела лицо того человека и сможет его узнать?

– Уж, наверное, узнает!

– Почему же она сразу обо всем не рассказала и на убийцу не показала? – закричал Ансгар, так что дети, до этого весело шумевшие, испугались и притихли.

У Груды еще сильней слезы полились. Даваясь рыданиями, она промолвила:

– Черноус ей не велел!

– Черноус? Но почему?

– Веся, она же сохла по Черноусу, ну и он с ней блудил, бывало. И видно, жаль ему ее стало, предупредил: как узнает-де господин, что ты его жену одну оставила, когда на нее напали, так тут тебе и конец! Вот она и молчала! А мне тайком только рассказала, как дело сталось.

– Где теперь эта Веся?

– Того не вем! Вскорости воровство открылось в доме, и Черноус указал на нее господину, а господин велел ее услать в поле работать.

Оставив Груду давиться слезами, Ансгар забежал в дом, и тут же ему навстречу попался Черноус.

– А, вот ты где! – закричал Ансгар.

Почувствовав, что эта встреча не сулит ему ничего хорошего, Черноус тут же развернулся в другую сторону, но Ансгар догнал его, схватил за плечо и с силой развернул к себе лицом. Прижав тиуна к стене, он зарычал:

– Кого ты покрываешь? Ты знаешь, кто убил Злату?

– Я не…

– Для чего ты запугал Весю? Почему отослал ее?

– Я не… я не… – начал заикаться Черноус, – я не запугивал. Я не… не знаю… ни… ничего!

– Не ври мне! Сейчас же пошли за ней, и чтобы к концу дня она была здесь, ты понял?

– Но… но мой господин…

– Твой господин хочет знать, кто убил его жену! И если ему станет известно, что ты от него что-то скрыл, думаешь, он поблагодарит тебя?!

Черноус испуганно хлопал глазами.

– Исполняй, что велено, иначе тебе несдобровать! – Ансгар отпустил тиуна и отвесил ему такого пинка, что тот подпрыгнул и сломя голову побежал прочь.

Отправив Черноуса за Весей, Ансгар, однако, не мог сидеть в ожидании, пока ее приведут домой, чтобы она назвала имя убийцы. Он уже знал, кто был в саду со Златой и кому она расцарапала лицо, и теперь хотел только одного – мести. Опоясавшись Домарбрандом, он решительно двинулся к дому Вивеки.

Подойдя к воротам, Ансгар не нашел там двух хирдманов Сверра, которые его всегда сопровождали, и понял, что тот сейчас в своем хирдхейме. Он повернулся, чтобы идти туда, но вдруг услышал знакомый бархатистый голосок:

– Ансгар! – это была Вивека. Она шла со стороны торга в сопровождении одного из своих верных воинов, оставшихся от дружины Адальмунда. На голове ее был плат, скрывавший половину лица.

– Ты пришел ко мне? – спросила Вивека, и в ее голосе Ансгару послышался некий призыв.

– Нет, – ответил он сердито, – я ищу Сверра. Скажи, ты знаешь, кто расцарапал ему лоб и щеку?

Лицо Вивеки сразу изменилось:

– Ты что-то узнал?

– Да! Я знаю, это он был в тот вечер в саду у Братяты. Он хотел овладеть Златой, но она не далась. И я думаю, что это он ее и убил!

– Не кричи так! – испуганно проговорила Вивека. – Давай зайдем в дом.

Ансгару не терпелось найти Сверра, но на зов этой женщины он не мог не ответить. Вивека отпустила своего человека, и вдвоем они поднялись в те же покои, где виделись прежде.

– Ты ведь знала, верно? – спросил Ансгар, когда Вивека прикрыла за ними дверь. – Ты видела, что лицо Сверра разодрано, и ты знала, что это случилось в тот же вечер, когда убили Злату. Ты должна была догадаться!

– Да, Ансгар, я знала! – опустив свои длинные ресницы, промолвила Вивека. – Той ночью он пришел ко мне весь в крови, и мне пришлось его лечить, потому что раны были глубоки. Я пыталась у него узнать, что случилось, но он ничего не говорил. А наутро весь город облетела весть, что Злату убили, и тогда я все поняла.

– Почему ты ничего никому не сказала? – задал вопрос Ансгар, а сам не мог понять, хочется ли ему ударить Вивеку за то, что она скрыла правду, или повалить на кровать и сорвать с нее одежду.

Вивека сняла с головы платок, подошла к окну, села у него так, чтобы свет падал ей на лицо. Ансгар увидел, что ее левая скула опухла и по ней расплылся синяк.

– Видишь? – спросила она. – Это он. Когда ему что-то не нравится, он бьет меня. И когда я стала допытываться у него, он ли убил Злату, Сверр разозлился и избил меня. Сказал, что если я кому-нибудь скажу о своих подозрениях, то он и меня убьет.

Ансгар заскрежетал зубами от злости. Видя его гнев, Вивека поднялась и вдруг каким-то неуловимым движением сбросила плечики сарафана и сорочки, оголив свои груди. Ансгар раскрыл рот от удивления, в его чреслах тотчас взыграло желание, руки невольно потянулись к раскрывшейся глазам красоте.

– Он и здесь делал мне больно, смотри! – сказала Вивека.

Тут только Ансгар немного пришел в себя и смог сосредоточить свой взгляд – на грудях в нескольких местах виднелись кровоподтеки.

– Это он? Он?! – закричал Ансгар.

– Да, это сделал Сверр. А знаешь почему? Из-за тебя!

Как ни притягивал к себе его взгляд вид обнаженных грудей, Ансгар поднял глаза и с удивлением посмотрел на Вивеку.

– Из-за меня? – спросил он непонимающе.

– Да! Ведь он видел, как я на тебя гляжу, – ответила Вивека, потупив очи.

– А как…

– Я сразу, как только увидела тебя, поняла, что ты совсем другой. Ты бы никогда не сделал мне больно. Такого, как ты, я бы любила всем сердцем и отдавалась бы тебе с радостью. Он это понял, и его обуяла ревность, он стал меня мучить, как только ты ушел.

– Я отомщу ему! – заявил Ансгар.

– Они все еще болят, – прошептала Вивека, – вот если бы ты приласкал…

Она взяла Ансгара за руку, потянула к своему сияющему белизной телу. Вдруг за задней дверью послышались быстрые шаги, и Вивека тут же накинула на себя одежду. Дверь отворилась, и внутрь ворвался мальчик лет девяти.

– Мама! – раздался его звонкий голос, но, увидев чужого человека, ребенок притих.

– Ингилейв! – Вивека распахнула объятия, и мальчик поспешил прижаться к ней. – Я думала, ты еще гуляешь с Кристером.

– Я устал гулять. Кто этот дядя? – спросил малыш.

– Это Ансгар! Он великий воин и добрый человек, который приходит на помощь тем, кто в нем нуждается. Может быть, он и нам поможет. – Вивека одними уголками глаз мельком глянула на Ансгара и продолжила обнимать сына.

Мальчик тем временем с любопытством смотрел на незнакомого ему прежде воина и особенно на Домарбранд.

– Покажи мне свой меч, – наконец, набравшись смелости, попросил он.

Ансгар невольно улыбнулся, вынул Домарбранд из ножен и осторожно передал его Ингилейву. Глядя на мальчонку, который с восторгом любовался клинком, он никак не мог понять, кого тот ему напоминает. Ансгар не очень хорошо помнил Адальмунда, но был уверен, что на своего отца Ингилейв совсем не походил. Чье-то другое лицо виделось ему в мальчишеских чертах, но чье? Сын Вивеки между тем настолько увлекся, что принялся размахивать мечом, чуть не задел свою мать, так что та ахнула, и, наконец, опрокинул стоявшую на столе кринку.

– Так-так, – сказал Ансгар строго, – пожалуй, хватит. Дай-ка его сюда!

Ингилейв с сожалением вернул меч и насупился.

– Его он тоже грозился убить, – прошептала Вивека.

Ансгар посмотрел на нее, и новая волна ярости начала в нем вскипать.

– Он больше не причинит вам зла, – едва сдерживаясь, проговорил Ансгар и вышел.

Он шел по улице с таким видом, что все встречные невольно оборачивались ему вслед, а самые любопытные и вовсе увязались за ним. Среди них был и Олис. Ансгар не обращал никакого внимания на своих новых спутников, в голове у него вертелась только одна мысль – Сверр убил Злату и теперь грозит смертью Вивеке с ребенком. Поначалу он думал о том, чтобы схватить Сверра, изобличить его преступления перед ярлами и потом уже предать справедливой казни, но теперь забыл об этом. Ему просто хотелось побыстрее разделаться со Сверром и свершить месть.

Ансгар подошел к знакомому хирдхейму и увидел двух воинов – ближних дружинников Сверра. Значит, он был на месте.

– Сверр! – закричал Ансгар во все горло. – Сверр!

– Чего разорался? – недовольно спросил один из хирдманов.

– Позови своего ярла! Немедленно! – потребовал Ансгар.

– Ярл Сверр занят, – возразил хирдман.

– Я сказал, позови его! – Ансгар начал терять терпение, и рука его невольно потянулась к рукояти меча. Заметив это, хирдман и его товарищ стали плечом к плечу, всем своим видом показывая, что готовы вступить в бой. Но в этот миг в дверях показался сам Сверр.

– Что за шум? – сердито проговорил он. – И что это за толпа тут собралась? Ансгар? Какого драуга ты здесь делаешь?

– Ярл Сверр Снорриссон! Я пришел, чтобы покарать тебя за твои преступления! – провозгласил Ансгар.

– Что-о-о? – с недоумением протянул Сверр. – Ты, случаем, не объелся ли грибов, друг?

– Я тебе не друг! Готовься к бою, если хочешь умереть достойно! – оставался неумолим Ансгар.

– Да что с тобой такое? А-а-а! Уж не послал ли тебя этот трусливый пес Бьёрн? – высказал догадку Сверр.

– Я не знаю, чем ты виноват перед ярлом Оцо, – пожал плечами Ансгар, – но, видно, виноват, раз вспомнил о нем. Однако я пришел не из-за него. Я знаю, откуда у тебя следы на лице, знаю, чья кровь на твоих руках!

– Ах вот ты о чем! – с деланой беспечностью воскликнул Сверр, а у самого забегали глаза. – Так в чем же ты меня обвиняешь?

– Я обвиняю тебя, ярл Сверр Снорриссон, в том, что ты минувшей осенью тайком пробрался в сад ярла Братяты и напал на его жену Злату, пытаясь ее обесчестить. Когда она воспротивилась и расцарапала тебе лицо и когда объявилась девушка из челяди, ты скрылся, но затем вернулся и убил Злату. Я обвиняю тебя в убийстве!

Толпа, становившаяся все больше, ахнула от удивления. С удивлением слушали Ансгара и воины, вышедшие из хирдхейма вслед за своим хёвдингом. Сверр нервно оглянулся. При многих свидетелях он был обвинен в страшном преступлении и теперь не мог просто замять этот разговор.

– Ложь! – заявил Сверр. – Я ее не убивал!

– Тебя видела челядь!

– Какая челядь? Покажи мне ее!

– В этом нет нужды, Вивека подтвердила ее слова.

– Вивека?! Ты был у Вивеки?! – заорал Сверр. – Что ты у нее делал? Я убью вас обоих!

– Ты больше никого не убьешь! – возразил Ансгар и достал Домарбранд из ножен. – Пусть свершится суд! Или ты вздумал укрыться за своим хирдом, как последний трус? Тогда быть тебе нидингом до конца твоей позорной жизни!

– Вздумал обвинять меня в трусости? Напрасно! – ответил Сверр. – Я мог бы потребовать суда у правящего этим городом Бьёрна, но слишком презираю подлого финна, чтобы так унижаться перед ним. Я мог бы потребовать суда у конунга Хельги, единственного человека, чью власть признаю, но он слишком далеко. Я мог бы велеть своим воинам изрубить тебя за твою ложь, но, как ты верно подметил, тогда меня могут счесть трусом, а я этого не потерплю. Ты посмел обвинить меня перед всеми этими людьми, перед моим хирдом в убийстве, которого я не совершал. Теперь я обязан смыть твою ложь, которой ты пытаешься запятнать мою честь, твоей же кровью. Видят боги, я считал тебя своим другом, но я сделаю это!

– Довольно слов, – коротко бросил Ансгар в ответ на эту длинную речь.

– Что ж, будь по-твоему, – согласился Сверр и принял меч, который поднес ему один из хирдманов.

Оба были без доспехов и щитов, исход боя должно было решить одно только владение мечом. Сверр оказался хорошим воином, действовал быстро и ловко, когда надо – отступал и оборонялся, когда надо – решительно шел в нападение. Ансгару пришлось с ним нелегко. Все его выпады Сверр отразил, а сам ярл, в свою очередь, сумел зацепить противника – острие клинка рассекло левое предплечье Ансгара. Рана была неглубокой, но обильно кровоточила.

Завидев, как по рукаву рубахи Ансгара расплывается красное пятно, Сверр прорычал:

– Сдавайся! Признай поражение – и я сохраню тебе жизнь!

– Ты убил Злату! – упрямо мотнул головой Ансгар и снова сделал выпад.

– Я никого не убивал! – рявкнул Сверр, отражая удар.

– Я вижу следы ее ногтей на твоем лице!

– Но я ее не убивал!

– Ты лжешь! – крикнул Ансгар, нанося новый удар.

Сверр увернулся, отскочил на пару шагов и снова заговорил:

– Дурак! Это Вивека тебе сказала? А ты и поверил проклятой шлюхе!

Эти слова вывели Ансгара из себя, и он неожиданно бросился вперед, размахивая перед собой мечом. Растерявшийся от такой внезапной вспышки ярости Сверр едва сдерживал его натиск, но в какой-то момент гарды мечей сцепились, и одним резким движением Ансгар вырвал оружие из рук ярла. Клинок отлетел далеко в сторону, едва не убив одного из зевак, глазевших на поединок. Не дожидаясь губительного удара, Сверр перехватил руку Ансгара, пытаясь выхватить Домарбранд из его ладони. Дергая меч туда и сюда, они повалились на землю и принялись кататься по ней в отчаянной борьбе. Наконец Ансгару удалось прижать Сверра к земле, но ярл все еще не отпускал его руку, державшую меч, и не давал нанести решающий удар.

– Признайся! – пыхтя от напряжения, требовал Ансгар.

– Я не убивал ее! – хрипел в ответ Сверр.

– Лжешь!

– Я был у нее! – наконец выпалил Сверр. – Но я не убивал!

Пальцы ярла предательски соскользнули с ладони Ансгара, и он сумел освободить свою руку.

– Это все Вивека! – закричал Сверр, но в тот же миг Ансгар обрушил на него свой меч, и ярл сразу обмяк. Удар пришелся по голове, Домарбранд раскроил ее от темени до середины лба и застрял в кости черепа. Поднявшись на ноги, Ансгар с усилием вытащил меч, но заметил, что Сверр все еще дышит. Тогда он пронзил ему грудь там, где билось сердце, и ярл испустил дух.

Толпа выдохнула, раздались приветственные возгласы – многие жители Хольмгарда были рады смерти беспутного и драчливого северянина. Однако хирд Сверра не был так доволен, ропот его воинов долетел до слуха Ансгара. Он повернулся к ним и громогласно заявил:

– Я убил вашего хёвдинга. Отныне я займу его место! Теперь вы будете слушать меня! – Говоря так, Ансгар напомнил сам себе конунга Хельги, когда тот убил Крука и подчинил его дружину.

– А если мы не хотим тебя слушать? – зло спросил один из тех двух хирдманов, что прежде всегда сопровождали Сверра.

– Каждый, кто не согласен, может покинуть хирд либо сразиться со мной, – ответил Ансгар.

– Что ж, так давай сразимся! – выкрикнул хирдман и без предупреждения бросился на Ансгара. Однако он оказался совсем не так хорош, как его прежний хёвдинг, или, может быть, недооценил Ансгара, полагая, что тот слишком устал и к тому же ранен, а значит, не сможет отразить его натиск. Он едва успел взмахнуть мечом, как Домарбранд уже рассек ему горло, так что кровь брызнула фонтаном.

Столь быстрая расправа с недовольным произвела сильное впечатление и на толпу, которая никак не расходилась, желая узнать, чем кончится дело, и на хирд Сверра. Второй хирдман, который поначалу, кажется, тоже хотел сразиться, достал из ножен свой меч, протянул его, держа на ладонях, Ансгару и торжественно произнес:

– Клянусь своим мечом отныне верно служить тебе, выполнять твою волю и сражаться за тебя! Если же я нарушу свою клятву, пусть мой меч поразит меня самого!

Глядя на него, все остальные воины Сверра подоставали свое оружие и повторили те же слова.

Ансгару стало немного не по себе, ведь раньше никто не клялся служить ему, а теперь у него вдруг появился свой собственный хирд. Конечно, Оцо или Братята или даже сам Хельги могут оспорить его право называться ярлом, взятое таким незаконным способом, но слова клятвы уже произнесены, и теперь эти воины – его воины.

– Ярл Ансгар! – раздался знакомый голос. Это был Олис, а с ним его десяток. – Ты должен явиться к ярлу Оцо, чтобы ответить за совершенное убийство!

– А, это ты, Олис. – Ансгар, хотя еще не остыл после двух поединков, старался говорить мягко, потому что молодой финн ему нравился. – Не переживай, я скоро приду к Оцо. Но прежде мне надо распорядиться здесь.

Олис немного растерялся, не зная, что делать дальше, и не стал спорить. Ансгар же снова повернулся к своему новому хирду.

– Как тебя зовут? – спросил он воина, который первым принес ему клятву.

– Хьярви, господин.

– Слушай меня, Хьярви. Пока я не разобрался, кто из вас чего стоит, ты будешь моей правой рукой, а там как пойдет. Сейчас я должен буду уйти, а вы тут позаботьтесь о павших.

– Да, господин.

– Теперь скажи мне, что тебе известно о намерениях Сверра? – потребовал Ансгар. – Не задумывал ли он какого-нибудь зла?

Хьярви нервно сглотнул и оглянулся на своих товарищей.

– Да не бойся ты! Говори как есть! Я теперь твой хёвдинг!

– Хорошо, господин, я скажу, – выдавил из себя Хьярви. – Наш прежний хёвдинг собирался убить ярла Оцо.

– Что-о-о? – раскрыл глаза от удивления Ансгар. – Но почему?

– Как я понял, ему стало известно, что правитель Хольмгарда сносится с другими ярлами из числа финнов и намерен поднять мятеж против конунга Хельги. Поэтому он хотел убить Оцо, чтобы потом самому стать здесь правителем.

Ансгар присвистнул, покачал головой и сказал:

– Ваше счастье, что он не успел исполнить задуманного. Сверр не удержал бы Хольмгард. Убей он Оцо – вот тогда бы и начался настоящий мятеж! Вас всех перебили бы вместе с ним.

– Но он думал, что венды и финны перессорятся между собой, а он тем временем сохранит город в своих руках.

– Он вправду так думал? Глупец! Они, может быть, и перессорились бы, но сначала лишили бы его головы. В общем, так! Из хирдхейма никуда не уходите, сидите здесь, пока я не вернусь. Уразумел? – Ансгар пристально посмотрел в глаза Хьярви. Тот понятливо кивнул – он показался вполне сообразительным малым.

– Хорошо, – сказал Ансгар и обернулся к Олису, который послушно стоял в ожидании, – что ж, теперь идем к Оцо!

– Так ты говоришь, это Сверр убил Злату? – Ярл Оцо задумчиво почесал бороду. – Это верно?

– Да, служанка Братяты видела, как Злата расцарапала ему лицо. А ты наверняка помнишь шрамы у него на лбу и щеке, – Ансгар отвечал спокойно, будучи уверен в своей правоте. В комнате их было только трое. Кроме ярла Оцо, сидевшего на некоем подобии трона, и самого Ансгара, стоявшего перед ним, у двери еще сторожил Олис.

– И эта служанка подтвердит твои слова?

– За ней уже послали. Но вину Сверра готова подтвердить и Вивека.

– Кто? – вскинулся Оцо. – Вивека? Ты говорил с ней?

– Да, я был у нее, – как можно более невозмутимо ответил Ансгар, помня о том, что связывало наместника Хольмгарда со вдовой Адальмунда.

– И ты говорил с ней? Она назвала Сверра убийцей?

– Да. Она знала, но не могла рассказать, потому что он пригрозил убить ее.

Оцо покачал головой, посмотрел куда-то в сторону, потом снова обернулся к Ансгару.

– Только не говори, что она и тебя охмурила, – с каким-то сочувствием сказал он.

– Что? – немного растерялся от такого поворота Ансгар. – Я вовсе не…

– Этой женщине нельзя доверять, пойми! – не дал ему договорить Оцо. – Она никогда ничего не говорит просто так!

– Сверр бил ее, я сам видел синяки!

Оцо снова покачал головой:

– Синяки, может быть, у нее и есть, но ты не знаешь, откуда они.

– Но…

– Нет, Ансгар, не пытайся меня убедить. Я никогда не поверю словам Вивеки. Очень надеюсь, что та служанка и вправду укажет на Сверра. Иначе получится, что ты убил его просто так. Не то чтобы кто-то в нашем городе жалел о смерти этого беспутника, но лучше бы ты не вершил самочинную расправу, а рассказал мне о своих подозрениях, и я бы уже сам решил, что с ним делать.

Ансгар начинал злиться. Оцо из-за своих давних обид и неудавшихся отношений с Вивекой не хотел признавать очевидного – Сверр был насильником и убийцей, от его руки погибла несчастная Злата. И Ансгар не просто расправился с ним, а свершил суд. Это был хольмганг, и сам его исход доказывал вину Сверра и правоту Ансгара. Но еще больше его злило, что слова Оцо порочили Вивеку – несчастную женщину, которой выпала нелегкая доля. Он смотрел в лицо ярлу и чувствовал, как в нем растет острая неприязнь к этому человеку. Однако из чувства долга он все же решил рассказать ему то, что узнал.

– Пусть Олис выйдет за дверь, – попросил Ансгар, едва сдерживая свое раздражение. – Я должен сказать тебе что-то наедине.

Оцо посмотрел на него с сомнением, невольно положил руку на пояс, проверяя, на месте ли нож, потом все-таки кивнул Олису, и тот вышел.

– Что ты хочешь мне поведать? – спросил ярл настороженно.

– Кроме смерти Златы, еще одна вина лежит на Сверре.

– О чем ты?

– Он готовил нападение на тебя, – сказал Ансгар и с удовлетворением отметил испуг на лице Оцо.

– Что? Нападение?

– Да, Сверр хотел убить тебя и взять власть в Хольмгарде в свои руки.

– Что за глупость! – воскликнул Оцо. – Даже если бы ему удалось убить меня, ему бы никто не дал здесь править. Это тебе тоже Вивека сказала?

Ансгар от злости сжал челюсти так, что заскрипели зубы. Он прикрыл глаза, выдохнул и постарался говорить как можно спокойнее.

– Не спеши называть меня глупцом! И не стоит приплетать сюда Вивеку! О его замысле я знаю от его же людей. Они сказали, что Сверр подозревал тебя в заговоре, будто ты подговариваешь других финских ярлов поднять мятеж против власти конунга Хельги. Расправившись с тобой, он надеялся увидеть, как словене и чудь начнут резать друг друга в борьбе за власть, а сам бы дождался возвращения Хельги, ведь конунг непременно захотел бы навести тут порядок. И когда мятеж был бы подавлен, Сверр мог бы в награду за свою проницательность и решительность получить Хольмгард. Он сел бы на твое место.

Выслушав Ансгара, Оцо еще некоторое время сидел молча. Теперь он поверил.

– Сверр не смог бы усидеть в городе, – изрек он наконец, – его убили бы задолго до того, как сюда пришел Хельги.

– Я знаю, – сказал Ансгар, – но Сверр, как тебе должно быть известно, не отличался большим умом.

– Вот это меня и беспокоит! – произнес Оцо задумчиво, – сам он не мог додуматься до такого. Ему кто-то подсказал.

Ансгар удивленно поднял брови – о такой возможности он как-то не подумал. Оцо между тем, забыв свою недоверчивость, вдруг заговорил со всей откровенностью:

– Самое странное во всем этом деле, что Сверр в чем-то был прав! Кто-то и вправду пытался подговорить всех ярлов моего племени к мятежу. Ко мне тайно являлись некие люди, говорили, что уже все готово и дело сталось только за мной. Я не стал сразу хватать и пытать этих людей, надеясь выведать, кто за всем этим стоит. Мне удалось узнать, что и к Суло приходили с такими же словами, и к некоторым другим. Однако потом все прекратилось. Может, те люди почуяли, что я собираюсь их разоблачить, а может, по какой-то другой причине.

– Это и вправду странное дело, – согласился Ансгар, решив, однако, не рассказывать то, о чем поведал ему Братята.

– С этим мне еще предстоит разобраться. Что же касается тебя… – Оцо немного призадумался, потом сказал: – Помнится, Сверр не раз говорил, что судить его может только конунг. Вот пусть и за убийство Сверра тебя судит конунг. Я не знаю, правда ли он убил Злату, – может, та служанка и подтвердит твою правоту, посмотрим, – но если он собирался напасть на меня и начать войну между словенами и нами, то он, конечно, заслуживал смерти. Так или иначе, никто особо не будет жалеть о его судьбе. Меня беспокоит только его хирд. Не устроят ли приведенные им воины какого-нибудь беспорядка?

– Не беспокойся, их я беру на себя, – ответил Ансгар.

Оцо посмотрел на него с сомнением.

– Я слышал, будто ты назвал их своим хирдом, но ты же знаешь, что не можешь сам себя объявить ярлом!

– И все же они принесли мне клятву, – возразил Ансгар, – так будет лучше для всех. Я уведу их в Кёнигард, а там уж, как ты и сказал, пусть Хельги решает, по праву ли я убил Сверра и быть ли мне ярлом.

– Не боишься, что они захотят отомстить тебе за своего хёвдинга?

– Нет, не боюсь.

– Что ж, может быть, ты и прав, так будет лучше. Когда ты думаешь покинуть город?

– Я хотел бы все-таки дождаться ту служанку, – сказал Ансгар, – и мне надо закончить тут другие дела. Так что, думаю, на несколько дней я еще задержусь.

Когда Ансгар вошел в дом, первой, кого он увидел, была Сорока. Она бросилась к нему, стала обнимать, целовать, потом увидела кровь на руке, заохала-заахала. Она так хлопотала вокруг него, что даже начала немного раздражать Ансгара.

– Погоди, потом перевяжешь, это только царапина. – Он отстранил от себя Сороку, увидел Перенега и спросил: – Где Черноус?

– У Братяты.

Услышав ответ, Ансгар решительно направился в покои хозяина дома. Тот сидел на краю постели и держался за голову. Рядом с ним стоял Черноус.

– А, это ты! – в голосе Братяты сквозь боль послышалось что-то похожее на радость. – Уже наслышан о твоих подвигах! Почему ты мне ничего не сказал?

– Ты болен, – ответил Ансгар, – не хотел беспокоить.

– Напрасно! Я бы хотел сам разделаться с убийцей Златы!

– Ты болен, – повторил Ансгар.

– Это верно, – грустно согласился Братята, – я уже не тот, что прежде. Со Сверром я бы не справился. Может, и к лучшему, что ты взял это на себя. Но ты должен был все-таки сначала сказать мне.

– Прости, ты, конечно, прав. Но мне хотелось как можно скорее воздать ему за его злодеяние.

– Понимаю-понимаю, – кивнул Братята, – если бы ты мне сказал заранее, я бы сам обо всем забыл и побежал вперед тебя, чтобы разделаться с ним! Ты мне только скажи: ты знаешь наверняка, что это был именно он?

– Да, я в этом уверен. Но если ты сомневаешься, то пусть Черноус приведет Весю, она подтвердит. Она ведь уже здесь? – Ансгар повернулся к тиуну.

Черноус сделал испуганное лицо, вжал голову в плечи и залепетал:

– Ее нет, я уже поведал господину, нет ее…

– Как нет? – закричал Ансгар и так грозно двинулся в его сторону, что тиун отпрянул в сторону.

– Она сбежала! Она сбежала! – завизжал он в страхе, так что Ансгар почувствовал отвращение.

– Как так сбежала?

– Как узнала, что ее к господину зовут, так и сбежала, – торопливо начал объяснять Черноус, – верно, думала, еще какие-нибудь вины ее открылись, вот и сбежала! Я едва только в сторону посмотрел, а она уже утекла!

– Ах ты, бестолочь! – снова возвысил голос Ансгар. Один только гнусный вид тиуна, согнувшегося в три погибели в ожидании справедливой затрещины, уже вызывал в нем приступ гнева.

– Оставь его! – попросил Братята. – Все равно дело уже сделано. Иди, Черноус!

Тиун поспешил выскользнуть из покоев. Ярл тяжело поднялся на ноги, полез в сундук, достал оттуда знакомый сверток, развернул, показал Ансгару.

– Одного я не могу понять, – проговорил Братята. – Сверр, конечно, был тем еще выблядком, не было у него ни чести, ни совести, но все-таки он был воином. В своей злобе он мог задушить Злату или зарезать своим ножом, но откуда у него взялось это? Разве это оружие мужчины?

Ансгар посмотрел на тонкий, похожий на шило клинок с маленькой рукоятью и крепко задумался.

Наутро он отправился искать Хвата. Старый кузнец оказался на месте – он все еще занимался своим ремеслом, хотя за те несколько лет, что Ансгар его не видел, изрядно постарел. Хват возился с мехами, готовясь разжечь пламя в горне.

– Здравствуй, кузнец, – поприветствовал его Ансгар, – помнишь меня?

– А, это ты, – сказал Хват, едва посмотрев на него.

Ансгар улыбнулся:

– А я думал, не вспомнишь.

– Отчего ж не вспомнить? – Хват говорил, не отрываясь от работы. – Годин приметную тебе память оставил.

Ансгар досадливо почесал шрам на щеке и согласно кивнул:

– Это верно.

– Да к тому ж, – продолжил Хват, – о тебе молва идет, сам не даешь о себе забыть. Вот сызнова в нашем городе людей убиваешь.

– Я покарал убийцу – и только.

– Ты так думаешь? – с каким-то ехидством спросил кузнец.

– Ты что-то знаешь? – встрепенулся Ансгар. – Если так, то поведай мне, прошу!

– Ничего я не знаю! – резко ответил Хват. – Да только этот ваш Сверр никогда бы не убил Злату. Он много зла тут натворил, с тех пор как приехал, много жен понасилил, но ни разу ни одну из них не то что не убил – даже не покалечил.

– Рано или поздно это должно было случиться. Те жены, видно, ему не сильно перечили. А Злата не только за честь свою постояла, но и лицо ему все разодрала. – Ансгар говорил твердо, будучи уверен в своей правоте, но все-таки почувствовал, как в его уверенности вдруг нашлась червоточина.

– Может, и разодрала, – пожал плечами Хват, – спорить не буду. Только вот что я тебе скажу. Ты уже, конечно, не тот юнец, который некогда явился ко мне с продырявленной броней, но все еще очень молод и не до конца понимаешь людей. И Сверра ты не понял. А я имел с ним дело, он не раз ко мне хаживал, и кое-что о нем я себе уяснил. Это был свирепый человек, злой, добра от него людям ждать не приходилось. Но была у него одна слабость – женщины. От них он с ума сходил и удержаться не мог, чтоб не попытаться овладеть той, кто ему приглянулась. Он мог добиться своего словом, мог силой, но притом никогда не допустил бы, чтобы женщина получила от него какое-то увечье. И чем больше он ценил какую-нибудь из них, тем больше берег ее. Они для него были как камни-самоцветы. Ведь их можно захватить, отбить у другого мужа, но не для того, чтоб изломать, а чтоб любоваться. Злата была самым дорогим самоцветом в городе. И конечно, ему хотелось ее заполучить. Я не верю, что Сверр мог ее убить.

Ансгар закусил губу. Неужели он покарал не того человека? Он торопливо полез за пазуху, достал сверток, развернул, показал Хвату.

– Скажи, кузнец, узнаешь ли ты этот нож? – в волнении спросил Ансгар.

– Дай-ка! Ну как же! Много лет его не видел, но такое не забудешь. Редкая в наших землях вещь! Только их два было.

– Два ножа? Но у кого они были? Расскажи! – Ансгара охватила дрожь.

– Когда Адальмунд еще живой был, он их мне как-то раз принес, – ответил Хват, – раздобыл в походе, уж не знаю где. Только они были притуплены, даже погнуты немного. Вот он и попросил меня привести их в порядок. Хотел подарок сделать для жены своей.

– Для какой жены? – уставился на него в недоумении Ансгар.

– Ну и чудак же ты! Одна жена у него была – Вивека.

Ансгар шел к дому Вивеки как в тумане. В голове вертелся целый ворох мыслей, в которых он мучительно пытался разобраться. Если это был нож вдовы Адальмунда, могла ли она сама убить Злату? Зачем тогда приходил Сверр? Может быть, Вивека знала, что ее любовник решил наведаться к жене Братяты, и решила избавиться от соперницы? Ведь Злата не только пришлась по нраву Сверру, но еще и не дала Вивеке соблазнить своего мужа! Так что это было? Месть Злате? А Сверра он, выходит, все-таки убил напрасно! Перед глазами всплыл образ Вивеки, скинувшей с плеч сарафан и оголившей свои груди, а на них – кровоподтеки. Что бы ни говорил Хват, а Сверр мучил ее! Бил своими грубыми руками ее прекрасное лицо! Если он мог бить Вивеку, то мог и убить Злату, разве нет? Но почему этим ножом? Сверр часто бывал у Вивеки и, конечно, мог взять нож, но зачем он ему был нужен? Ансгар чувствовал, что ответ на все вопросы где-то совсем близко, но ему недостает самой малости, чтобы связать воедино все то, что сумел разузнать. И он решил, что если и может где-то найти этот ответ, то только у Вивеки.

Ансгар как раз подходил к дворцу Адальмунда, когда вдруг увидел, как оттуда через калитку в воротах выходит Черноус. От удивления он остановился, пытаясь сообразить, что забыл тиун Братяты в доме Вивеки, но потом спохватился и поспешил за ним.

– Эй, Черноус! – крикнул Ансгар.

Тот обернулся – лицо его исказилось от ужаса – и побежал прочь. Ансгар бросился вдогонку. Навстречу им шел какой-то воин, и сначала мимо него пронесся тиун, а потом Ансгар, мельком взглянув тому в лицо. Пробежав еще пару шагов, он вдруг встал как вкопанный, потому что сообразил – под глазом у воина была родинка с волосками! Ансгар хотел обернуться, но тут что-то тяжелое ударило его по затылку, и он упал, потеряв сознание.

Ансгар с трудом разлепил веки. Перед глазами все плыло, болел затылок, и он не сразу сообразил, где находится. Потом, поводив глазами туда и сюда и почуяв под собой мягкую постель, он понял, что лежит на кровати в той самой комнате у Вивеки. Ансгар вспомнил, что с ним произошло, и попытался вскочить на ноги, но голова тут же закружилась, в глазах потемнело, он почувствовал тошноту и снова лег.

– Куда ты, куда? – раздался знакомый бархатный голосок. – Не торопись. Кажется, Фьялар слишком сильно тебя ударил.

– Кто этот Фьялар? – едва ворочая языком, спросил Ансгар.

– Один из немногих хирдманов, что остались служить мне после гибели Адальмунда, – ответила Вивека, – не переживай, любовь моя, он служит верно, но больше ничего.

Ансгар, как мог, сосредоточил свой взгляд на Вивеке. В комнате было довольно темно, но он все-таки разглядел ее – она сидела на краю постели рядом с ним и смотрела на него глазами, наполненными заботой и нежностью. И как же прекрасна она была! Как восхитительны были все черты ее лица! От одного взгляда на нее Ансгар начал забывать, зачем вообще шел к ней. Но он все-таки спросил:

– Зачем же он меня ударил?

– Глупый! Он просто защищал меня! Ведь ты так запросто убил Сверра, что он подумал, будто ты опасен и для меня! Хорошо, что я вышла на шум, иначе бы тебе несдобровать! Я едва смогла объяснить ему, что ты не враг мне, а мой защитник! Потом я велела тебя поднять сюда, уложила в постель и перевязала тебе голову. Руку тоже заново перевязала. И я буду заботиться о тебе, пока ты не встанешь на ноги!

Ансгар потрогал голову – она в самом деле была перевязана. Потом положил руку на грудь и вдруг сообразил, что на нем нет рубахи. Опустил руку ниже и понял, что портков тоже нет. Он лежал едва прикрытый покрывалом.

– Где моя одежда?

– Зачем она тебе? – лукаво улыбнулась Вивека. – Ты такой красивый! Никогда прежде не видела таких ладных мужчин! Ни Адальмунд, ни Сверр с тобой не сравнятся! Так бы и смотрела на тебя целыми днями!

Ансгару стало неловко, но в то же время приятно от слов Вивеки. Захотелось, чтобы она продолжила говорить. Вивека тем временем взяла с подноса, стоявшего на столе, чарку и поднесла ее Ансгару.

– Вот, выпей, – сказала она, – тебе станет легче.

Ансгар приподнялся, взял чарку, понюхал – пахло какими-то травами и чем-то еще едва уловимым и незнакомым. Попробовал отпить – теплый терпкий напиток оставлял во рту сладковатый с кислинкой привкус.

– До дна! – потребовала Вивека, и Ансгар опрокинул содержимое чарки в себя.

Он снова лег и почувствовал, как по телу расходится тепло. Тошнота отступила, боль прекратилась, вернулись силы, но вместе с тем Ансгар как будто опьянел. А Вивека, видя действие своего напитка, стянула с него покрывало…

У Ансгара прежде были женщины, и были среди них по-настоящему страстные, но такого, как Вивека, с ним никто еще не вытворял. От необычных ощущений у него выступила испарина на лбу и по телу прошла дрожь. Она же сверкнула ошалелыми глазами, сбросила с себя сорочку и взобралась на него. Их тела слились воедино, они катались по постели, лаская друг друга, и чем дальше, тем больше Ансгар терял себя, словно растворяясь в этой женщине. Ему казалось, что еще немного, и от него ничего не останется, как вдруг его слух резанул крик:

– Ударь!

– Что? – едва соображая, спросил Ансгар.

– Ударь меня! – снова крикнула Вивека и вонзила ему ногти в спину.

Сходя с ума от страсти, от чар колдовского напитка и от боли, не понимая, что творит, он поднял руку и дал ей звонкую пощечину. Вивека зарычала, стала извиваться под ним, содрогаясь всем телом, и тогда он сам почувствовал, как напряжение стало совсем невыносимым и излилось безудержным потоком.

Они долго лежали расслабленные, приходя в себя, и молчали, глядя в потолок. Потом Вивека положила ему голову на плечо, прижалась всем телом, стала гладить ладонью его могучую грудь, провела пальцами по шраму, оставшемуся от печенежской стрелы.

– Теперь ты мой! – сказала она. – А я твоя! И я все для тебя сделаю! Я сделаю тебя настоящим ярлом, владыкой Хольмгарда! Ты будешь конунгом, вот увидишь! С моей помощью ты одолеешь всех своих врагов! Я научу тебя, как это сделать!

Ансгар слушал молча. В голове раз за разом раздавался крик: «Ударь!» Сверр, конечно, если и бил Вивеку, то по ее же просьбе, как сейчас это сделал Ансгар. Вот она – лежит, как ни в чем не бывало, а губа опухла, будто оса ужалила. Ударь он посильнее, разбил бы в кровь! И смертью Сверр ей, конечно, не угрожал, это все ее вымысел. Хват дело говорит, и Сверр наверняка был от нее без ума. В этом не было ничего удивительного, ведь и он, Ансгар, легко поддался ее чарам. Это сейчас он лежит с проясневшей головой, поскольку только что сбросил напряжение. Но совсем скоро силы к нему вернутся, тело вновь наполнится желанием, голова снова помутится от ее чар, и Вивека снова будет вертеть им как хочет. Но нет! Больше он ей этого не позволит!

Все ему говорили, что она опасная женщина. Все! Он слушал, запоминал, но не понимал, насколько она и вправду опасна! Они и сами не понимали. Этот воин с родинкой под глазом, Фьялар, – ее хирдман, и это он приходил к Братяте, пытаясь подговорить его к мятежу. Конечно, Фьялар не сам это придумал. И даже не Сверр. Это она, Вивека!

А она продолжала нашептывать ему в самое ухо – что-то про власть, про богатство, про могущество. Она решила, что уже совсем завладела им, и не замечала, как хмурит он чело, погруженный в свои размышления. О, если бы она только знала, о чем он думал в этот миг! А думал Ансгар о том, что вот ее ладонь скользит по его груди, едва касаясь кончиками пальцев, и пальцы эти такие тонкие, нежные. И их украшают кольца – много колец, почти на каждом пальце. Обычно Ансгар не обращал внимания на женские украшения, они были ему неинтересны. Но в этот раз одно кольцо он узнал – то самое, которое показывал ему Братята, кольцо Златы.

Он уже все понял, оставалось только разобраться в нескольких мелочах. Для этого нужно было только молчать, внимательно слушать и смотреть – Вивека сама ему все расскажет и покажет!

– Ты знаешь, – шептала она ему на ухо, – Сверр мне говорил, будто среди финнов есть заговор, говорил, им мало того, что конунг Хельги уже сделал Оцо наместником в Хольмгарде, и они хотят править здесь своей волей. И за всем этим стоит сам Оцо! Если бы ты только сумел разоблачить этот заговор! Тогда Хельги непременно вознаградит тебя и не только сделает ярлом, но и поставит править в Хольмгарде вместо Оцо…

– Как же я стану конунгом? – спросил Ансгар, стараясь изобразить искреннюю заинтересованность.

– О, не все сразу, мой дорогой! – улыбнулась Вивека. – Сначала стань правителем Хольмгарда!

Где-то внизу хлопнула дверь, послышались чьи-то шаги.

– Это Ингилейв! – Она вскочила на ноги, блистая перед ним своей наготой. – Одевайся!

– Где мой меч? И нож… – спохватился Ансгар, в то время как глаза его наслаждались представшим перед ним зрелищем.

– Потом! Потом! Одевайся!

Они сидели за столом. Мальчик весело уплетал за обе щеки лепешки с медом и запивал ягодным взваром. Время от времени он любопытно поглядывал на Ансгара и, наконец, не утерпев, спросил с набитым ртом:

– А ты теперь будешь с мамой?

Ансгар не знал, что ответить, но за него это сделала Вивека. Она улыбнулась и сказала:

– Да, сынок, он теперь будет с нами.

– А правда, что ты убил Сверра? – не унимался Ингилейв.

– Не надо об этом говорить, – мягко попросила Вивека и погладила сына по голове. – Кушай-кушай, мой родной! Будешь сильный и большой! Как твой отец! Будешь у меня конунгом!

Ансгар внимательно посмотрел на нее и только теперь увидел в ее глазах настоящую и, наверное, единственную любовь – это была любовь к сыну. Потом он снова поглядел на Ингилейва и наконец понял, кого тот ему напоминал.

– Да, это я убил Сверра, – сказал он строго.

– Сверр был хороший! – грустно промолвил мальчик. – Жаль, что его больше нет!

– Может быть, он и был хороший, – ответил Ансгар, – и, может быть, я напрасно его убил.

Вивека тут же изменилась в лице. Оно стало каким-то настороженно-злым.

– Ты покушал? – снова обратилась она к сыну. – Иди еще погуляй!

– Ну, ма-ма… – заныл было Ингилейв, но она наклонилась к нему и что-то прошептала на ушко. Мальчик зыркнул на Ансгара, встал из-за стола и выскочил из покоев.

– Хороший парень, – произнес Ансгар, – твой единственный сын. Ты, наверно, души в нем не чаешь.

Вивека холодно посмотрела на него – от прежней ласковости не осталось и следа.

– Он – вся моя жизнь! – сказала она твердо.

– И ради него ты пойдешь на все, верно? – подхватил Ансгар. – Сотворишь что угодно, лишь бы возвысить его и сделать конунгом, каким был его отец, да?

Вивека промолчала, ничего не ответила. Она отвернулась, как-то задергала плечами, и Ансгар подумал, что она плачет. Ему на миг даже стало жаль ее, но потом он вспомнил Злату, и жалость исчезла. А Вивека вдруг обернулась и бросилась на него, а в руке у нее был нож. С грохотом уронив лавку, Ансгар едва успел выскочить из-за стола, так что тонкое лезвие лишь слегка коснулось груди. Но оно было таким острым, что и этого хватило, чтобы пустить кровь. Увидев, как на рубахе Ансгара расплывается красное пятно, Вивека, дико завизжав, снова кинулась на него, но теперь он был к этому готов и легко перехватил руку с занесенным для удара ножом.

– А вот и второй! – воскликнул он, ведь это оказался точно такой же нож, каким была убита Злата.

– Фьялар! Кристер! – закричала во все горло Вивека.

Ансгар вывернул ей кисть, отобрал нож и оттолкнул, так что она отлетела в угол. Снизу уже доносился топот ног, а другого оружия под рукой не оказалось, потому что он так и не знал, где остался Домарбранд. Дверь распахнулась, и в комнату ворвались двое мужей – один с коротким мечом, а другой с дубинкой, обитой железом.

– Убейте его! – Вивека указала пальцем на Ансгара, и лицо ее настолько исказилось злобой, что в ней никак нельзя было узнать ту женщину, которая еще совсем недавно была такой ласковой и нежной.

Двое хирдманов двинулись в его сторону, и Ансгар перевернул перед собой стол, чтобы преградить им путь. Кристер потянулся рукой, пытаясь его отодвинуть, но Ансгар ударил ножом, пронзив ему ладонь насквозь. С криком боли Кристер отдернул руку, а вместе с ней и нож, и Ансгар остался безоружным.

Внизу захлопали двери, послышался какой-то шум, и Вивека дико засмеялась.

– Я велела Ингилейву позвать всех, кто есть, – хищно улыбаясь, проговорила она. – Ты не выйдешь отсюда живым!

Ансгар понял, что ждать больше нельзя, схватил первое, что попалось под руку, – глиняную кринку – и швырнул во Фьялара, угодив ему в голову. Вслед за тем он перепрыгнул через стол и врезался плечом в Кристера, который еще не успел вытащить нож из ладони. От удара тот отлетел в стену и обронил свою дубинку. Заехав между делом кулаком в челюсть Фьялару, Ансгар подхватил дубинку и коротким взмахом разбил Кристеру голову – он упал на пол и больше не вставал.

Ансгар собирался проскочить в дверь, но дорогу ему преградил Фьялар. Одной рукой он держался за челюсть, а другой готовился пустить в ход меч. Но стоило Ансгару замахнуться дубинкой, как сзади на него прыгнула Вивека, сжав ему в объятиях шею. Тут же вперед двинулся Фьялар, стремясь пронзить ему грудь. Ансгар попытался увернуться, и ему это почти удалось. Скользнув по ребрам, меч ушел в сторону. Стараясь не обращать внимания на боль, Ансгар перекинул Вивеку через себя, отскочил в сторону, уходя от нового удара, а потом ударил сам. Фьялар попытался отбиться мечом, но тот выскочил у него из руки. Ансгар не стал ждать и тут же нанес новый удар. Обливаясь кровью из разбитого лба, Фьялар упал на спину и затих.

Слуги Вивеки уже должны были бы подняться наверх, но все еще не появились. Ансгар прислушался – снизу раздавались чьи-то голоса. Он осторожно вышел из комнаты и глянул вниз. Там у лестницы в крови лежали два тела. Другие слуги стояли, понурив головы, а воины из десятка Олиса вязали им руки. Здесь же был и Перенег.

– Ты как здесь оказался? – спросил Ансгар.

– Сорока переживала из-за того, что ты пропал, и просила найти тебя. Я догадался, где ты можешь быть, и пришел сюда. А потом тут раздались шум и крики, и я понял, что тебе нужна моя помощь.

Ансгар вспомнил, чем занимался в этом доме, и ощутил легкое чувство вины перед Сорокой, но тут же его заглушил, потому что теперь было не время для переживаний.

– А ты? – обратился он к Олису.

– Я тоже искал тебя, потому что Оцо просит явиться к нему. Я случайно увидел твоего друга и понял, что ты здесь. Когда мы зашли, эти глупцы вздумали поднять на нас оружие.

– Вы вовремя подоспели! – улыбнулся Ансгар. – Без вас меня могли бы и задавить!

– А что ты здесь делаешь? – спросил Олис.

– Это сейчас не важно, – отмахнулся Ансгар, – тут за дверью Вивека, ее нужно связать и отвести к Оцо. Слуг оставьте здесь и с ними пару мужей, чтобы сторожить. Перенег, иди к Братяте, пусть он тоже идет к Оцо.

– Оцо звал только тебя, – вставил Олис.

– Братята тоже должен быть там, но надо, чтобы с ним обязательно был и Черноус. Перенег, друг, приведи этого раба в дом Оцо даже силой, если он будет упираться!

Перенег тут же вышел из дома, чтобы исполнить поручение.

– Так ты явишься к Оцо? – решил тем временем уточнить Олис.

– Само собой! Но пусть сначала кто-нибудь из вас поможет мне перевязаться. И кроме того, я хочу наконец найти свой меч!

– А это не он? – Олис показал меч, и это был Домарбранд. – Один из слуг Вивеки взял его и бросился на меня. Пришлось убить.

Ансгар поспешил спуститься вниз и с радостным биением сердца принял меч в свои руки.

Когда Оцо увидел Ансгара, он немало удивился, ведь у того вся рубаха была перепачкана в крови, а голова перевязана.

– Что ты там устроил у Вивеки? – спросил ярл. – Зачем напал на нее и велел привести ко мне? Мне сейчас совсем не до ваших дрязг!

– Что стряслось? – поинтересовался Ансгар.

– Словене начинают мятеж! Вышан закрылся со своими людьми в Ладоге и отказывается подчиняться! Скоро и другие вожди словен начнут вслед за ним. Тебе известны замыслы Братяты?

– Да, он сейчас придет сюда, – ответил Ансгар.

– Он придет? Зачем? – удивился Оцо.

– Я его позвал.

– Ты? Но почему?

– Наберись терпения, ярл, сейчас ты все поймешь. И с Вышаном, я думаю, мы тоже решим.

Объявился Олис.

– Господин! – обратился он к Оцо. – Ярл Братята пришел со своим слугой.

– Зачем нам тут его слуги? – возмутился было Оцо, но Ансгар приподнял руку.

– Пусть и слуга будет, так надо, – сказал он.

Оцо только махнул рукой:

– Делай как знаешь!

– И пусть приведут Вивеку, – добавил Ансгар.

Когда Олис ее привел, Вивека пылала гневом, но в то же время смотрела на Оцо такими глазами, что у иного мужчины закружилась бы голова. Указывая на Ансгара, она со всей страстью обратилась к наместнику Хольмгарда:

– Это он! Он! Он напал на меня и моих людей! Убил моих лучших хирдманов! Кто теперь защитит меня? Господин! Ведь ты правитель города, так соверши суд! Покарай его!

Вивека была прекрасна в своем порыве, и если бы Ансгар не знал правду о ней, а увидел бы ее впервые, то, наверное, был бы очарован. И, видно, схожий настрой был у Оцо. Он посмотрел на Вивеку с каким-то сожалением, а потом холодно изрек:

– Не спеши просить меня о суде – быть может, приговор тебя не обрадует.

Глаза Вивеки сразу потускнели, она поняла, что в этот раз ее чары ей не помогут.

Тем временем явился Братята, рядом с которым крадучись шел Черноус с лицом, исполненным испуга. Сам ярл был слегка помят, но смотрелся бодрее, чем обычно к этому времени дня. Он недоуменно оглядел присутствующих, увидел кровь на рубахе Ансгара, увидел Вивеку со связанными руками и спросил:

– Что здесь творится? И зачем меня сюда призвали?

– Этого я сам не знаю, – развел руками Оцо, – твой друг Ансгар обещал мне все разъяснить, когда ты придешь. Но прежде ответь: ведомо ли тебе о мятеже Вышана?

– О мятеже Вышана? – выпучил свой единственный зрячий глаз Братята. – Нет, мне ничего об этом не известно! Он что, опять взялся за старое?

Оцо недоверчиво посмотрел на Братяту:

– Взялся. Ну что ж, садись, – он указал на стул, стоявший рядом с его троном, – послушаем, что скажет Ансгар!

– Прежде чем я начну, – сказал Ансгар, – должен предупредить. Не все мои слова придутся вам по нраву. Многое из того, что я узнал, будет вам неприятно, и будет досадно, что об этом услышали другие. Поэтому здесь должны быть только те, кто так или иначе замешан в этом деле. Олис должен будет выйти.

– А этот раб? – указал Оцо на Черноуса, который, втянув голову в плечи, стоял за спиной своего господина. – Он тут зачем?

– Он должен остаться.

– Что ж, тебе виднее. Только давай ближе к делу! Олис! Ты пока побудь за дверью и никого сюда не пускай!

Дождавшись, пока Олис закроет за собой дверь, Ансгар продолжил:

– Ты просишь, чтобы я переходил ближе к делу, но мне придется начать издалека, иначе многое будет вам непонятно. Все вы помните нашего прежнего конунга – Рёрика. И все вы знаете, что за свою жизнь он был со многими женщинами. В последние годы Рёрик женился на Ефанде и как будто перестал блудить, но нашлась одна женщина, перед чарами которой он не устоял. Вы уже поняли, что речь я веду о Вивеке.

– Ах ты ублюдок! – прошипела Вивека.

Ансгар только слегка улыбнулся в ответ:

– Сейчас и до ублюдка дойдем. Итак, Вивека в ту пору была совсем юна и, наверно, еще соблазнительнее, чем теперь. Она легко нашла себе мужа среди сильнейших ярлов – славного Адальмунда. Но Вивеке этого казалось мало, она хотела большего. Хотела быть выше всех. А что могло быть выше для нее, чем стать женщиной конунга? И она добилась своего, но ее связь с конунгом осталась тайной. Скоро она родила сына и назвала его Ингилейв.

– Не смей даже произносить его имени! – закричала Вивека, но Ансгар не обратил на нее никакого внимания.

– Когда я впервые увидел мальчика, мне сразу подумалось, что он не похож на Адальмунда, но все же кого-то мне напоминает. В одном из разговоров ты, Оцо, назвал его ублюдком. Я тогда не придал этому значения, но теперь думаю, что ты знал правду. Может быть, даже сама Вивека тебе ее раскрыла.

– Сын Рарога?! – удивился Братята. – Вот дела!

Оцо же ничего не сказал, только задумчиво почесал бороду, и Ансгар понял, что угадал.

– А славный Адальмунд думал, что это его ребенок, и был так рад, что готов был завалить Вивеку подарками, среди которых оказались и два ножа тонкой работы.

При упоминании ножей Братята насторожился, но пока Ансгар не стал о них говорить.

– Я не знаю, хотела ли Вивека остаться с Адальмундом или мечтала как-то избавиться и от него, и от Ефанды, чтобы занять место жены конунга, но случилось так, что Рёрик умер. И вы, должно быть, помните, как Адальмунд в то время рвался к власти и думал сам стать конунгом. Уверен, что хоть он и сам был не прочь, но Вивека, конечно, подзуживала его. И если бы не Хельги, они могли бы добиться своего. Ну а потом, во время мятежа Ратмира, Адальмунд погиб, хирд его распался, воины ушли к другим ярлам, и у Вивеки осталось совсем немного верных людей, казна мужа да маленький сын на руках. Что ей было делать? Ведь она привыкла жить в роскоши, к которой ее приучил Адальмунд, и хотела растить сына в достатке, чтобы он ни в чем не нуждался. Но казна быстро таяла, а прибытка почти не было. И вот она решила найти себе другого мужчину, чтобы обеспечивал ее саму и ее сына. И конечно, ей нужен был человек, облеченный властью.

– И потому она пришла ко мне, – проговорил Братята.

– Верно! – согласился Ансгар. – Я, правда, думаю, что сначала она хотела соблазнить самого Хельги, но, насколько я знаю нашего конунга, над ним не властны чары ни одной из земных женщин. Он, конечно, мог воспользоваться ею для своего удовольствия, но если Вивека думала, что ей это как-то поможет, то жестоко ошибалась!

Ансгар посмотрел на Вивеку и по ее лицу убедился, что вновь оказался прав.

– Уходя в поход на Кёнигард, – продолжил он свой рассказ, – Хельги оставил тебя, ярл Братята, наместником Хольмгарда, так что ее выбор был очевиден. Ты был уже женат на Злате, но по примеру Рёрика мы знаем, что ей это никак не мешало. Она решила тебя соблазнить, но снова просчиталась. Несмотря на все ее чары, ты так любил Злату, что она ничего не добилась. Думаю, с тех пор она и затаила обиду на тебя и особенно на Злату.

– Так это она ее убила?! – не вытерпел Братята.

– Погоди, ярл, сейчас я все расскажу. Так вот. Хотя с тобой она своего не добилась, однако нашла в твоем доме другого человека, который оказался ей полезен. Он стоит за твоей спиной.

– Черноус? – Братята обернулся и посмотрел на своего тиуна. Тот побледнел так, что стал похож на мертвеца.

– Да, Черноус. Уж не знаю, ложилась ли она с ним или только дурила ему голову, – при этих словах Вивека надменно задрала подбородок, и Ансгар порадовался про себя, что она хотя бы не унизила себя связью с рабом, – так или иначе, но он стал служить ей.

– Каким образом?

– А таким! Ты, ярл, после ранения стал излиха рассеян и перестал вдаваться в хозяйские дела, доверив все тиуну. Он же начал воровать у тебя для Вивеки. Как я уже сказал, ее казна после смерти мужа стала оскудевать, и она остро нуждалась в новых прибытках. Так что последние несколько лет ты, Братята, сам того не ведая, содержал Вивеку.

– Ах ты падаль! – снова обернулся Братята к Черноусу, и тот от страха упал на колени и прижался лбом к полу.

– Прости! Прости меня, господин! – начал он скулить.

– Ну, я тебя!..

– Погоди, ярл, не торопись. Это еще не все. Слушай дальше. После того, как Хельги утвердился в Кёнигарде, он направил Оцо сюда, велев ему распоряжаться в Хольмгарде вместо тебя. Тебе это было досадно, но ты смирился, понимая, что не можешь сам здесь управиться. Зато для Вивеки это была хорошая новость. Уверен, она порадовалась твоей обиде, а главное – теперь у нее появилась новая возможность. Прости, Оцо, но мне придется рассказать и об этом!

Оцо побагровел лицом, но не стал ничего говорить против.

– Ты не был женат, и Вивека легко добилась своего. Вы с ней не просто возлежали, но, думаю, ты был по-настоящему в нее влюблен. Не сердись! Я вовсе не хочу посмеяться над тобой или оскорбить твою честь! Полюбить такую женщину, не зная ее коварства, очень легко, и все мужи в этой комнате, даже презренный раб, так или иначе испытали это на себе – не только ты. И если ты собирался взять ее в жены, то никто не может тебя за это осудить. Но я тебя хотел спросить…

– О чем же? – нетерпеливо поторопил его Оцо.

– В ту пору, когда ты был с Вивекой, не нашептывала ли она тебе что-нибудь о словенах?

– О словенах?

– Да, не говорила ли она тебе что-нибудь о мятеже?

– Нет, не припомню.

– Что ж, значит, она придумала это позднее, – задумчиво проговорил Ансгар.

– Что придумала?

– Погоди. Так вот – она была с тобой и думала, что все у нее пошло на лад. Она даже понесла от тебя, и ты обрадовался, как то и должно каждому мужу, когда он узнает, что станет отцом. Но вдруг тебе стало известно, что у Вивеки бывает некто из дома Братяты. Ты, верно, подумал, что это сам Братята, но это был Черноус, который продолжал воровать для Вивеки у своего господина. Ты возревновал и решил, что под сердцем она носит не твое дитя, и ты прогнал ее, а она в отчаянии вытравила плод.

Братята присвистнул. Оцо же, который стал еще краснее, чем прежде, сдавленным голосом спросил:

– Откуда ты все это знаешь?

– Это неважно, – ответил Ансгар, – важно, что так было.

– А ведь это был твой ребенок! – вдруг крикнула Вивека и дико захохотала.

– Ведьма! – только и смог выдавить из себя Оцо.

– Послушай, Ансгар, – подал голос Братята, – спасибо тебе, конечно, что ты вывел этого жалкого раба на чистую воду, он теперь свое получит, – при этих словах Черноус, валяясь в ногах у господина, жалобно заскулил, – но я никак не пойму, для чего нам знать, с кем спала и с кем не спала Вивека?

– Погоди, я только подхожу к самому интересному, и сейчас вы поймете, к чему был этот рассказ. После того как Оцо прогнал ее, Вивека вновь осталась не у дел. Верных людей становилось все меньше, казна пустела, и только воровство Черноуса выручало ее. Притом в Хольмгарде она уже пользовалась дурной славой, и трудно ей было найти новую жертву. Да ей и не нужен был абы кто, ведь она все еще мечтала стать здесь госпожой. И вот в городе объявился Сверр, посланный сюда самим конунгом Хельги, чтобы приглядывать и за тобой, Оцо, и за тобой, Братята, и вообще за всеми ярлами из числа словен и финнов. Я не знаю, почему Хельги начал сомневаться в вашей верности, и не знаю, почему выбрал именно Сверра. Как бы то ни было, Сверр оказался здесь, и Вивека решила, что, может быть, это ее последняя надежда. Конечно, она снова решила пустить в ход свои чары.

– Шлюха! – не стерпел Оцо.

– Блудница! – добавил Братята.

– Может быть, и так, – кивнул Ансгар, – но ее прелести – это ее самое надежное оружие. Она всегда хорошо знала, в чем ее сила, и пользовалась этим. Иначе она просто не могла добиться того, что хотела. Верно, Вивека?

Но Вивека ничего не ответила, только поджала губы и посмотрела на него с такой ненавистью, что Ансгару даже стало немного не по себе. Он отвернулся и больше, пока говорил, не смотрел на нее.

– Вы знаете, каким был Сверр, и сами понимаете, что Вивеке не стоило никаких усилий, чтобы заполучить его. Но оставалась одна загвоздка – он хоть и был ярлом, но не был правителем Хольмгарда и к тому же, кроме небольшого хирда, ничем не владел. Хельги прислал его, но не дал никакой власти, кроме власти наблюдать. Вивеку это не устраивало, и скоро в ее голове родилась мысль, как наделить его этой властью, а заодно и отомстить.

– Кому отомстить? – встрепыхнулся Оцо.

– Всем. И Братяте со Златой, и тебе, и, может быть, даже Хельги. Безумная мысль, конечно. Любому из нас сразу стала бы понятна ее гибельность для того, кто решится на такое. Однако ее затея все же была опасна не только для нее самой, но и для других, ведь она могла привести к междоусобице и напрасным жертвам. Но Вивека, хорошо зная, как соблазнить мужчину, плохо понимает мужские дела. Притом упорства ей не занимать. И вот со всей своей хитростью и коварством она начала исполнять свой замысел.

– Да что за замысел?! – в нетерпении закричал Оцо.

– Замысел этот по-своему прост, – спокойно отвечал ему Ансгар. – Если Сверр приехал искать заговорщиков, то пусть будет заговор! Сверр его раскроет и в награду от Хельги получит Хольмгард, а обидчики Вивеки понесут наказание.

– Что?! – в два голоса воскликнули Оцо и Братята. – Так это она?

– Да, это она, – подтвердил Ансгар, – чтобы добиться своего наверняка, Вивека начала действовать сразу с двух сторон. Ее люди тайно приходили к Братяте и другим словенским вождям, подговаривая их к мятежу против Оцо.

– Разве это были ее люди? – удивился Братята.

– Да. Тот человек с родинкой под глазом, о котором ты говорил, сейчас лежит с раскроенным черепом в доме у Вивеки. Это ее хирдман по имени Фьялар. Он, видно, хорошо выучил словенский язык, так что даже ты принял его за своего.

– Почему ты это скрыл от меня? – раздался грозный голос Оцо. Наместник Хольмгарда строго смотрел на Братяту. Но тот не успел ответить, потому что снова заговорил Ансгар:

– Ты ведь тоже ему не рассказал, правда? Ведь и к тебе приходили люди, говоря о заговоре.

Оцо смущенно замолчал, а Братята снова присвистнул.

– Как я уже сказал, Вивека зашла с обеих сторон, думая, что если не одни, так другие клюнут на ее уловку. А может быть, она и вовсе хотела стравить вас между собой и, надо сказать, была близка к успеху. Ведь вы должны признать, что в последнее время между словенами и финнами были сильны взаимные подозрения.

– Это так, – согласился Оцо, и Братята тоже кивнул.

– Но замысел Вивеки пошел наперекосяк. Прежде всего – тут надо отдать вам должное – благодаря вашему благоразумию. Ведь хотя вы не спешили рассказывать друг другу о тайных посланцах, но и не стали идти у них на поводу. Никаких заговоров не сложилось. А потом Злата увидела Фьялара, и Вивека, узнав об этом, испугалась, что ее людей узнают, и прекратила подсылать их к ярлам. Вот и получилось, что один только старый добрый Вышан, как мы теперь знаем, задумался о мятеже – наверно, потому что сам со времен мятежа Ратмира думал о таком.

– Дурень! – изрек Братята.

– Как бы то ни было, – продолжил Ансгар, – у Вивеки начались и другие трудности. Сверр оказался слишком глуп для нее, а главное – очень уж похотлив. Он, без сомнения, души в ней не чаял, но таков уж был его нрав, что он просто не мог обходиться одной женщиной. И кроме того, Черноус начал жаловаться Вивеке, что Злата слишком сильно стала вникать в хозяйские дела и, наверно, раскрыла его воровство. Так, Черноус?

Тиун снова заскулил, лепеча что-то жалостливое и невнятное.

– И тогда Вивека придумала, как ей со всеми управиться. По правде сказать, никогда бы мне подобное не пришло в голову! Но, верно, Вивека совсем иначе мыслит, чем я или вы, и разум ее рождает такие коварные замыслы! Уж не знаю, что она сказала Сверру, подначила его как-то или еще что, но тот вдруг вздумал соблазнить Злату. А Черноус должен был за ними подсмотреть, и если бы Злата поддалась, то потом он мог бы сказать ей, что все видел и расскажет своему господину, если она и дальше будет лезть в его дела. Так он и Вивека надеялись заставить Злату закрыть глаза на воровство. Что касается Сверра, то, если бы все удалось, Вивека могла бы, когда ей вздумается, стравить его с Братятой.

– Стравить? – сухо спросил Братята. Он, видно, с трудом себя сдерживал, чтобы не кинуться на своего раба с кулаками.

– Да, стравить. Ведь, если бы ты узнал, что Злата тебе изменила со Сверром, вряд ли бы ты дал ему спокойно жить. Кто-то из вас двоих должен был бы тогда умереть. В любом случае Вивека была бы довольна – она либо избавилась бы от опостылевшего Сверра, либо отомстила бы тебе, а главное – опозорила бы Злату, которую невзлюбила после того, как она ей помешала тебя соблазнить.

– Но Злата не поддалась, – голос Братяты дрогнул, – и Сверр убил ее.

– Да, она не поддалась. Злата блюла свою честь и никогда бы не отдала себя на поругание, скорее предпочла бы смерть, – печально произнес Ансгар, – но Сверр ее не убивал…

– Что? Ведь ты же говорил! – вскочил со своего места Братята.

– Ты же сам убил Сверра, мстя за Злату! – воскликнул Оцо.

– Верно, я убил Сверра, хотя он того и не заслуживал. Этот беспутник много всего наворотил за свою жизнь, многих дев и жен лишил чести, даже против их воли, но, как сказал мне один мудрый человек, Сверр никогда бы не стал бить их и калечить, а тем более убивать. Он любил и берег женскую красоту.

– Тогда кто? – потребовал ответа Братята, и в его единственном видящем глазу разгорелось пламя.

– Вивека, конечно, догадывалась, что Злата будет бороться за свою честь и Сверр отступит. На этот случай она дала один из ножей, которые ей когда-то подарил Адальмунд, Черноусу. Этот раб должен был, если увидит, что его хозяйка не поддалась Сверру, зарезать ее…

Ансгар не договорил, потому что тиун вдруг вскочил со своего места и метнулся к двери. Он бросился ему наперерез и одним ударом сбил с ног. Тут же на Черноуса набросился Братята и принялся избивать. Он яростно колотил его кулаками и ногами, потом душил, потом снова колотил. Лицо несчастного раба скоро превратилось в месиво, и кровь с каждым ударом брызгала во все стороны. Если сначала Черноус пытался закрываться, то потом он, получив в очередной раз по голове, потерял сознание, и его беззащитное тело безропотно принимало все новые и новые удары. Скоро послышался хруст, и Ансгар понял, что все кончено. Он схватил Братяту за плечи и оттащил в сторону. Черноус лежал в луже крови и не дышал.

– Все-все, он мертв, – успокаивал Ансгар Братяту, который порывался снова броситься на свою жертву.

Вивека смотрела на все это с расширившимися от ужаса глазами. В лице Оцо читалась смесь какого-то кровожадного удовлетворения и одновременно отвращения к увиденному.

– Ты мог бы разделаться с ним в другом месте, – сказал наместник Хольмгарда, – перепачкал мне здесь все.

Братята угрюмо посмотрел на него, но ничего не ответил. Тяжело дыша, он вернулся на свое место и сел, положив окровавленные руки на подлокотники. Раздались сдавленные рыдания Вивеки – она, кажется, поняла, что ее ждет.

– Расскажи, что было дальше, – попросил Оцо.

– Да вы и так теперь знаете… Сверр подкараулил Злату, когда она осталась одна в саду, и начал к ней приставать, а Черноус за ними подглядывал. Так получилось, что свою госпожу со Сверром увидела и челядинка по имени Веся. У нее на глазах Злата разодрала Сверру лицо, и тот убежал. Потом Злата попросила служанку принести ей воды, но сама осталась в саду. И тогда из дома навстречу ей вышел Черноус. Одним ударом он пронзил ей сердце, и она сразу умерла. Я думаю, она не мучилась перед смертью и даже толком не успела понять, что произошло. Дальше Черноус хотел припрятать нож и вынул его из раны, при этом перепачкался кровью, и таким его застала Веся, вернувшаяся с водой для госпожи. Я даже думаю, что она пришла раньше и видела, как Черноус убивает Злату. Но она была влюблена в этого черного раба и не раз с ним возлежала, поэтому он легко убедил ее соврать о том, что она видела. Потом он услал Весю в поле, заодно свалив на нее вину в воровстве, которое трудно уже было утаить. А когда я потребовал привести ее ко мне, Черноус испугался, что она расскажет, как все было на самом деле. Тебе, Братята, и мне он сказал, что она сбежала. Но я думаю, что бедной Веси уже нет в живых.

– Это моя вина, – вдруг сказал Братята, – все эти годы проклятый раб обманывал меня, а я слишком доверился ему, и вот что получилось… Это я виноват в смерти Златы!

– Не кори себя и не бери на себя чужую вину. Убийца уже мертв, ты сам покарал его своими руками, как и хотел. Ну а за его спиной стояла она, – Ансгар показал на плачущую Вивеку, – это она вложила нож в руку Черноусу. Когда все произошло и Сверр заявился к ней домой с исцарапанным лицом, а по городу пронеслась весть об убийстве, Вивека, конечно, обвинила его в том, что произошло. Думаю, Сверр не то чтобы испугался, но понял, что оказался замешан в какое-то темное дело, и притих, по крайней мере на время. Потом он, само собой, снова принялся за старое, только пытался таить от Вивеки свои похождения. Что касается заговора, то я не знаю, перестала ли она нашептывать Сверру или нет, но только он всерьез зацепился за эту мысль, особенно про финнов, потому что по какой-то причине недолюбливал их. Он всерьез думал напасть на тебя, Оцо, считая, что ты готовишь мятеж.

– Значит, ты все-таки убил его не напрасно, – отметил наместник Хольмгарда.

– Выходит, так, – согласился Ансгар, – когда я появился в городе, многие подумали, что я здесь неспроста, что меня прислал сам Хельги. Вивека тоже так подумала и начала приглядываться ко мне. Она забеспокоилась, когда узнала, что я взялся найти убийцу Златы, и в ее голове родился новый хитрый замысел. Она решила по своей привычке очаровать меня, потом натравить на Сверра, обвинив его в убийстве, а затем убедить меня в существовании заговора. Она думала, что если я послан Хельги, то можно сделать со мной то же, что она хотела сделать со Сверром. Думала, что может сделать меня наместником.

– Ну и дура! – выпалил Оцо.

– И все же ей многое удалось. Она действительно очаровала меня – да, признаюсь, это так! Я поддался ее чарам и возлежал с ней. – Услышав эти слова, Оцо только досадливо покачал головой. – И она убедила меня в том, что Сверр – тот самый убийца, которого я ищу. И я, ослепленный жаждой мести, убил Сверра. Но потом Вивека допустила несколько ошибок, и я все понял.

Вивека перестала плакать и прислушалась.

– Да, Вивека, ты ошиблась, – сказал Ансгар, все еще стараясь не смотреть ей в глаза. – Во-первых, у Фьялара, человека, которого ты подсылала к Братяте, была приметная родинка под глазом, и Братята мне о ней рассказал. Когда я узнал, что это твой хирдман, я понял, кто придумал весь этот заговор. Во-вторых, Черноус украл для тебя кольцо Златы…

– Падаль! – не стерпел Братята.

– …и ты надела его, не подумав, что я могу узнать это кольцо. К тому же я видел, как Черноус выходил из твоего дома. Так я понял, для кого он воровал. В-третьих, когда мы с тобой, – тут Ансгар запнулся, – когда мы с тобой возлежали, ты кричала и просила ударить тебя. Тогда я понял, что Сверр никогда не угрожал тебе, как ты пыталась меня убедить, и синяки на твоем теле появились по твоей же воле.

– Да, она это любит, – вставил свое слово Оцо, – я помню!

– Что касается ножа, точнее, ножей, то о них мне рассказал кузнец Хват, которому их приносил Адальмунд. Вот, пожалуй, и все. Теперь вы все знаете. Может быть, я где-то ошибся в мелочах, но в общем все было именно так. Правда, Вивека?

Ансгар пересилил себя и посмотрел ей в глаза. На удивление, он увидел, что ненависть, ярость, гнев – все это ушло, и теперь глаза Вивеки потухли, стали какими-то равнодушными, безучастными. И ему стало жаль эту женщину, несмотря на все, что она натворила.

– Ты все верно сказал, – печально ответила Вивека.

– И ты ответишь за все! – крикнул Братята, вскакивая со своего места.

Вивека отшатнулась, думая, что он сейчас набросится на нее и забьет до смерти, как Черноуса. Но на пути Братяты встал Ансгар.

– Погоди! – сказал он. – Прежде чем судить Вивеку, вы должны знать еще кое-что. Эта женщина успела соблазнить и лечь со многими мужами, но никого из них… из нас… не любила. Но есть один человек, которого она по-настоящему любит и ради которого готова пойти на все. Это ее сын Ингилейв. Сын конунга Рёрика! Все, что она делала, она делала для своего сына, потому что хотела, чтобы он занял место, положенное ему по рождению.

– Она все равно достойна смерти, – непримиримо прорычал Братята, но все же отступил и снова сел.

– Сын конунга Рёрика – это, конечно… – Оцо не договорил, замолчал в задумчивости.

– Прошу! Сохраните тайну его рождения! – взмолилась Вивека. – Если Хельги узнает, то убьет его! Со мной делайте что хотите – можете забить до смерти, разорвать на части, утопить, сжечь – что угодно! Только сохраните ему жизнь! Пусть он останется для всех сыном Адальмунда, прошу вас!

Трое мужчин, от которых сейчас зависела судьба Вивеки и ее сына, переглянулись. Потом Оцо обратился к Братяте:

– Право мести на твоей стороне. Что скажешь?

– Мне нет дела до мальца, пусть живет, – пожал плечами Братята.

– Мальчик ни в чем не виноват, – сказал Ансгар.

– Еще кто-нибудь знает правду? – спросил Оцо.

– Нет! Только вы! – поспешила ответить Вивека.

– Что ж, тогда пусть он останется для всех сыном Адальмунда, – решил Оцо, – но ты, Вивека, не радуйся, ведь ты понесешь наказание.

– Каков твой приговор? – спросила она смиренно.

– А приговор мой таков. В возмещение всех убытков и в качестве платы за кровь Златы все твое имение – дом, земли, рабы – переходит Братяте. Тех воинов, что служили тебе, я приму в свою дружину, если они того захотят, а если не захотят – отпущу на все четыре стороны. Кроме тех, кто участвовал в твоем заговоре – их ждет смерть. Твоего сына я возьму к себе и воспитаю его достойным мужем, чтобы все говорили: да, это сын славного Адальмунда! Что же касается тебя самой, то я дарую тебе жизнь, но отныне ты будешь жить с моей дружиной, и каждый из моих воинов, если ему вздумается, cможет взять тебя, когда захочет. Им не хватает женщин, а ты все равно привычна к этому делу и готова отдаваться каждому встречному. Не думаю, что это наказание будет слишком строгим для тебя.

– Мудрое решение, – сказал на это Братята, – я доволен твоим приговором.

Ансгар же с сочувствием посмотрел на Вивеку, но, помня ее дела, решил про себя, что она заслужила ту участь, которую уготовил для нее Оцо.

Сама Вивека приняла приговор как будто спокойно и ничего не сказала, только поджала губы, словно решила что-то про себя.

– Эй! Олис! – позвал Оцо.

Десятник вошел в комнату, покосился на окровавленное тело Черноуса.

– Уведи ее, запри где-нибудь. И прикажи вынести этого.

Ансгар в последний раз посмотрел на Вивеку, вспомнил, что было между ними совсем недавно, вздохнул.

– Что теперь делать с Вышаном? – задался вопросом Оцо, когда они остались втроем. – Как усмирить его?

– Надо собирать воинов, – проговорил Братята.

– Не стоит! Я думаю, можно усмирить его и без войны, – возразил Ансгар. – Когда он узнает, что весь этот заговор – всего лишь глупая затея вдовы Адальмунда и он единственный, кто в нее поверил, то сам захочет побыстрее уладить дело миром. Если хочешь, я могу направиться в Ладогу и поговорить с Вышаном.

– Что ж, может, ты и прав и он смирится сам, – сказал Оцо, – но в Ладогу ты не поедешь. С этим мы и без тебя управимся. Ты же забирай дружину Сверра и отправляйся к Хельги. Расскажешь ему о том, что здесь было. И постарайся убедить его, что мы все остаемся ему верны! Пусть больше не присылает к нам таких, как Сверр, чтобы следить за нами.

Когда все было решено и Ансгар с Братятой уже собирались уходить, дверь внезапно распахнулась и в комнату ввалился Олис.

– Что такое? – гневно потребовал ответа Оцо, поднимаясь со своего места.

– Прости меня, господин! Прости, не уследил! – испуганно зачастил Олис.

– Ты не торопись, скажи толком, что случилось, – попытался успокоить его Ансгар.

Олис посмотрел на него выпученными глазами, а потом выпалил:

– Вивека удавилась!

– Как? – в один голос закричали Оцо и Ансгар.

– Рукавом обмоталась и удавилась! Я оставил ее одну совсем ненадолго, вернулся, а она уж все…

– Мертва? – уточнил Ансгар.

– Угу, – кивнул Олис.

– Туда ей и дорога, – довольно проговорил Братята.

Две ладьи направились вверх по Волхову в сторону Ильменя. Они уносили с собой хирд Сверра, а с ним Ансгара и Перенега, как то и было условлено. Начиналось лето, солнце щедро дарило свое тепло, и Ансгар, которому не приходилось сидеть на веслах, ведь он теперь как-никак стал ярлом, мог спокойно наслаждаться погожим деньком, свежестью, поднимавшейся от воды, пением птиц и видом белых пушистых облачков, медленно плывущих по нежно-голубому небу. Но Ансгар был не в духе, он покидал Хольмгард в смешанных чувствах.

С одной стороны, он, конечно, был доволен, что сумел найти убийцу Златы и тот понес заслуженное наказание, и он был доволен, что стал ярлом и у него есть свой хирд, хотя, может быть, только на время, ведь Ансгар не знал, как примет эти перемены Хельги. С другой стороны, смерть Вивеки произвела на него тягостное впечатление. Он понимал, что это она истинная виновница гибели Златы, и понимал, насколько коварной и мстительной она была, и к тому же распутница. Она заслужила свою участь. Но ее чары все еще оставались сильны, и, закрывая глаза, Ансгар вновь и вновь видел перед собой ее обнаженное тело, изогнувшееся в порыве страсти. Он жаждал повторить те сладостные мгновения, что были между ними, но теперь Вивека была мертва. Это он погубил ее. Иногда Ансгар нет-нет да и жалел, что разоблачил ее. Может, лучше было промолчать, утаить все, что разузнал, и остаться с ней? Но потом он вспоминал Злату и гнал эти скверные мысли прочь.

Расставание с Сорокой и Сойкой тоже вышло нелегким. Малышка плакала и не хотела отпускать папу, так что у Ансгара даже защемило сердце. Он уже привык к девочке, и забота о будущем дочери тяготила его, хотя он был уверен, что в доме Братяты она со своей матерью будет под надежной защитой. Ведь теперь Братята был обязан ему за все, что Ансгар для него сделал, и он обещал позаботиться о Сойке и Сороке как о своей собственной семье.

С Сорокой же прощание получилось каким-то скомканным. Она сильно переживала, когда он пропал, и потом, когда вернулся весь израненный. Хотела приголубить его, приласкать, но Ансгар тогда отстранился, все еще думая о Вивеке. Потом он захотел было близости, но уже Сорока осталась холодна – то ли узнала от кого-нибудь, то ли сама догадалась о другой женщине. И до самого отъезда Ансгара они так и не объяснились и не примирились. Только на прощанье она не удержалась и сказала: «Возвращайся скорей», а потом заплакала. Теперь он жалел, что не проявил чуткости, не попытался все уладить. Дорога предстояла длинная…

– Отчего приуныл, друг? – спросил усевшийся рядом Перенег. – Не печалься! Впереди нас ждет еще много интересного!

– Да, друг, ты прав! – ответил, едва улыбнувшись, Ансгар. – Нечего вздыхать о былом и оборачиваться назад. Только вперед!

Путь к Кёнигарду выдался долгим и трудным. Несколько раз на хирд Ансгара нападали венды из числа кривичей и радимичей. Обошлось без особых потерь, но продвигаться приходилось осторожно. Однажды в непогоду одна из ладей дала течь и перевернулась, много времени ушло на то, чтобы ее поднять и залатать. Часть оружия и припасов пропала или попортилась. В Смоленске Ансгар остановился на целых две недели, дав людям отдохнуть и заодно запастись едой. Хорошо хоть, местный ярл, какой-то нордман, которого Ансгар прежде не знал, встретил гостей радушно и не чинил никаких препятствий. К Кёнигарду удалось добраться только к концу лета.

За время похода Ансгар познакомился как следует со своими воинами, доставшимися ему от Сверра. Они поначалу косо смотрели на него, так что даже приходилось спать по очереди с Перенегом, опасаясь мести за прежнего хёвдинга. Но скоро Ансгар сумел расположить их к себе, и неизбежное сравнение со Сверром в итоге сложилось в его пользу, так что к концу пути большинство уже готово было сражаться и умирать за него, если потребуется. Особенно хорошо показал себя Хьярви – был расторопен, сметлив и пользовался уважением других, и потому Ансгар так и оставил его своей правой рукой, каким некогда был Барг в хирде Бальдра.

– Ты не сердишься на меня за то, что я убил твоего друга? – спросил его однажды Ансгар, сидя вечером у костра.

– Это Хрута, что ли? Нет, он сам виноват, – ответил Хьярви, – он всегда был упрям, как баран, и так же глуп. Рано или поздно он все равно нарвался бы на кого-нибудь. А ты даровал ему быструю смерть, так что ему еще повезло. Да и не был он мне другом, по правде говоря.

Больше ни о Сверре, ни о Хруте разговоров не было, и Ансгара это вполне устраивало. Ему поначалу было непривычно вести за собой собственный хирд, хотя такой опыт у него уже был. Но ему странно было думать о себе как о ярле, которому пять десятков мужей дали клятву верно служить. Все же со временем он пообвыкся и начал вести себя как заправский хёвдинг. Оказалось, что он не только выдающийся воин, но и настоящий вожак. С хирдманами он так выстроил отношения, чтобы и не отдаляться от них, и дать почувствовать, кто тут главный. В любых обстоятельствах он всегда находил наилучшее решение, и его воины это видели. Поэтому, даже если его распоряжения были тяжелы, они их беспрекословно выполняли.

Один только раз здоровяк по имени Трюггви вздумал ему перечить, и Ансгар тут же велел ему взять в руки оружие. Трюггви было раздухарился, думая, что сейчас одолеет хёвдинга и займет его место, но Ансгар быстро привел его в чувство, опрокинув и оставив отметину на скуле. С тех пор больше никто не смел с ним спорить, а Трюггви стал самым верным и преданным его хирдманом и с тех пор всегда гордился своим новым шрамом, который был похож на тот, что носил сам Ансгар.

Когда до Кёнигарда оставалось совсем недалеко, Ансгар велел остановиться и заночевать на берегу, чтобы явиться в город не под вечер, а с утра. Освещенный восходящим солнцем Кёнигард показался Ансгару очень красивым. Даже не верилось, что несколько лет назад его стены обильно поливались кровью, а склоны вокруг были усыпаны мертвыми телами. По всему видать, Хельги прочно уселся на новом месте и постарался как следует обустроить свой стольный город. Новые стены и башни возвышались выше прежних, но даже из-за них виднелась крыша дворца, возведенного на месте старого, где жил когда-то Аскольд. Через ров был перекинут добротный мост взамен сгоревшего во время осады. Перед самим городом царило оживление, было видно множество людей, по реке лодки сновали туда и сюда. На две ладьи, полные воинов, никто даже не обратил внимания.

Ансгара это, впрочем, ничуть не удивило. Он знал, что еще у места побоища, где когда-то сошлись дружины Хельги и Ратислава, их заметили люди конунга и с тех пор сопровождали до самого города, а значит, Хельги был предупрежден. И почему-то Ансгар был уверен, что Хельги не просто знает об их прибытии, но ему известно и то, кто ведет эти две ладьи. Его преследовало какое-то странное ощущение близкого присутствия, но не человека, а зверя – он чувствовал на себе его взгляд, чуял его звериный запах. Каждый раз, засыпая, он видел его смутный, словно в сумерках, образ. И Ансгар знал, что этот зверь – волк – и есть Хельги.

Когда ладьи причалили к берегу и спустили мостки, их уже встречал один из местных ярлов в сопровождении своих воинов и слуг. Ансгар вспомнил его – это был Радим, который прежде служил Аскольду, а потом признал власть Хельги.

– Славный Ансгар! – провозгласил Радим. – Князь Вольга приветствует тебя на своей земле! Для твоей дружины готово место у города, мои люди укажут путь и помогут перенести ваш скарб. Баня готовится, а после принесут яства. Отдохните с пути, а завтра князь ждет тебя во дворце.

Ансгар шел по улицам Кёнигарда и вспоминал, какими они были в это время четыре года назад. Вот здесь падали зажженные стрелы и гасли в лужах, тут стоял какой-то амбар, у которого обгорела крыша, а здесь складывали тела павших воинов. Теперь все стало по-другому, внутри город изменился не меньше, чем снаружи, – улицы замостили деревянными настилами, поврежденные и старые дома разобрали, а на их месте построили новые. Кёнигард казался каким-то помолодевшим. Он стал более людным и оживленным, ведь в ту пору, когда Ансгар здесь был в прошлый раз, за стенами укрывалось только небольшое войско. Теперь же, хотя ратные встречались на каждом шагу, было много и мирного люда – каких-то слуг, ремесленников, торговцев. Больше всего Ансгар порадовался тому, что увидел много женских лиц, а среди них были совсем юные. После той памятной встречи с Вивекой у него не было женщины, и он изрядно соскучился по ласке.

Дворец конунга тоже оказался наполнен людьми, и каждый был при деле. Стоило объявиться Ансгару, как о нем тут же было доложено Хельги, и скоро его провели к нему в покой. Это была небольшая комната без окон, освещенная лучинами и почти пустая – напротив двери в ней стоял только деревянный трон и больше ничего. На троне сидел Хельги. В полутьме его нельзя было толком разглядеть, но Ансгару показалось, что хотя конунг внешне не изменился, но его внутренняя сила еще более возросла. Она как будто исходила из Хельги, распространяясь по покою, и давила на Ансгара, словно на плечи ему возложили тяжкий груз. Глядя на конунга, Ансгар невольно вспомнил все предыдущие встречи с ним, каждый раз судьбоносные. В этот раз их встреча тоже должна была определить чью-то судьбу.

– Долог же был твой путь ко мне, – насмешливо проговорил Хельги.

– Прости, господин, – ответил Ансгар, – были причины мне задержаться в пути.

– Знаю, – кивнул конунг, – как твое плечо?

– Зажило. Но я уже не владею левой рукой, как прежде.

– Ты утратил один дар, но зато обрел другой, ценнее прежнего. Научись использовать его. Я бы сам помог тебе, – тут Хельги досадливо махнул рукой, – но у меня и без того хватает хлопот. Тебе поможет твой друг, больше доверяй ему.

– Перенег? – удивился Ансгар.

– Имя не важно. Важно то, что его сила велика, и он знает, каким путем идти. Ты же пока как слепой щенок. Но довольно об этом. Теперь расскажи о том, что случилось в Хольмгарде.

Ансгар догадывался, что Хельги уже и так знает, что произошло, но все же постарался рассказать обо всем как можно более подробно, даже упомянул свою связь с Вивекой. Только об одном он не стал говорить – о том, кто был отцом маленького Ингилейва. Конунг слушал его внимательно, не перебивал и даже не шевелился, а только смотрел в упор своими волчьими глазами. Лишь когда Ансгар закончил говорить, он откинулся на спинку трона и улыбнулся так, что стали видны его клыки.

– Ох уж эта Вивека! – сказал он. – Я ей говорил, что ее глупость ее же и погубит, но она не верила, думала, что сможет всех охмурить и обхитрить. Жаль, конечно, что удавилась, очень уж бойкая была.

Если бы в покое было светлее, то конунг увидел бы, как Ансгар покраснел при этих словах. Ему досадно было, что Хельги тоже знал Вивеку, и говорить о ней теперь совсем не хотелось. Тогда, чтобы переменить разговор, он сказал:

– Господин, позволь спросить тебя.

– Да?

– Зачем ты посылал Сверра в Хольмгард? Он только сеял там смуту.

– Я для того его и посылал, – ответил, к удивлению Ансгара, конунг, – здесь от него было больше вреда, чем пользы. Я видел его неуемный нрав и знал, что многим на севере он придется не по нраву. Мне было интересно узнать, кто из моих ярлов настолько некрепок в данных мне клятвах, что своеволия Сверра заставят их пойти на измену. И я узнал. Вышану недолго теперь оставаться в Альдегье. Впрочем, как и Оцо в Хольмгарде.

– Оцо? – снова удивился Ансгар. – Но ведь он верен тебе! Он не поддался на уловки Вивеки и не стал участвовать в заговоре.

– А для чего он оставил у себя маленького ублюдка? – вдруг спросил Хельги и, видя замешательство Ансгара, улыбнулся. – Ты думал, я не знаю, что глупый Адальмунд радовался рождению чужого дитя? Что? Хотели укрыть его от меня, чтобы я не лишил его жизни? А не думал ли ты, для чего Оцо вздумал оставить у себя сына Рёрика?

Вдруг Ансгара осенило – Оцо вовсе не собирался воспитывать Ингилейва как сына Адальмунда, а намеревался вырастить из него своего послушного конунга, именем которого мог бы править в Хольмгарде, не подчиняясь Хельги. Ансгар почувствовал себя настоящим дураком! И как он только мог поверить Оцо? Ведь замысел этого чудина был так очевиден!

– Теперь ты, я вижу, понял, – промолвил Хельги.

– Да, господин, теперь я понял, – ответил Ансгар, – но я все равно не хочу смерти Ингилейва. Он еще ребенок, и за ним нет никакой вины.

– Бывает так, что смерть невинного дитяти становится единственно возможной ценой жизни сотен и тысяч других людей, – возразил конунг, – впрочем, может быть, я его и пожалею. Судьба этого мальчика в твоих руках.

– В моих руках? – в третий раз удивился Ансгар.

– Да, в твоих. Если ты сослужишь мне службу, то я сохраню ему жизнь.

– Какую службу? – насторожился Ансгар.

– Помнишь ли ты предводителя воинства Кёнигарда, которого поверг в битве у реки? Ты еще снял тогда с него золотой оберег.

– Помню, как не помнить.

– Его звали Ратислав, это был самый могучий ярл конунга Аскольда, и тот, не имея детей, объявил его своим наследником. Ты убил Ратислава, но у него остался сын, Будислав. И теперь есть еще среди полян такие, кто не хочет признавать мою власть. Они мечтают видеть своим князем этого Будислава. Сейчас я загнал его в глухие дебри, он скрывается где-то в лесах между землями полян и древлян. Но в скором времени я намерен отправиться в Хольмгард и Альдегью, и он может снова попытаться взять власть в Кёнигарде. Я, конечно, оставлю здесь часть своего воинства, но его может не хватить, если поляне снова поднимутся. Поэтому мне нужно, чтобы ты доставил Будислава ко мне, живым или мертвым – не важно.

– Но как я его найду?

– Недавно ко мне пришли люди, которые раньше были с Будиславом, но им надоело скитаться с ним по лесам, таясь от меня и моих воинов, и они, надеясь получить от меня за это награду, готовы показать, где он скрывается. Они звали меня с собой, чтобы изловить Будислава, но мне сейчас нельзя покидать Кёнигард, у меня здесь другие дела. Поэтому я и посылаю тебя.

– Что ж, если у нас будут проводники, – с некоторым сомнением проговорил Ансгар, – то я готов исполнить твою волю. А взамен ты сохранишь жизнь Ингилейву, верно?

В глазах Хельги блеснул огонек.

– Не забывай, – изрек он грозно, – что ты жив и стоишь здесь только благодаря мне. Ты обязался сослужить мне службу. Или забыл?

– Нет, я помню, – вынужден был признать Ансгар.

– Вот и сослужи! И если управишься, тогда, может быть, я и пожалею ублюдка Вивеки. Но это уже мне решать!

– Да, господин, – смиряя себя, проговорил Ансгар, – воля твоя!

– То-то же! Теперь отдохни как следует, – уже мягче сказал Хельги, – я пришлю тебе рабыню, чтобы она позаботилась о тебе этой ночью. А через день вы отправитесь в путь.

– Господин, моему хирду мало одного дня! Для такого похода надо как следует подготовиться, запастись припасами и…

– Какому это твоему хирду? – Хельги нагнулся вперед и пристально посмотрел Ансгару прямо в глаза. – Уж не о воинах ли Сверра ведешь ты речь?

– Они дали мне клятву, – попытался сопротивляться Ансгар.

– Это все равно! Ты убил моего ярла, который, может быть, и был дурак, но верно служил мне. И ты думаешь, я теперь отдам тебе его воинов? Нет! Забудь об этом!

Конунг говорил так решительно, что Ансгар понял – хирда у него больше нет.

– Но с кем я тогда пойду? – все же спросил он.

– Для того дела, которое я тебе поручаю, много людей не надо. Если Будислав узнает, что за ним идет целый отряд, то может снова сбежать. Потому вас будет немного – те трое, что готовы показать убежище Будислава, ты и твой друг. Впрочем, можешь выбрать еще трех или четырех надежных человек из числа людей Сверра. Ведь ты все-таки привел их сюда и знаешь, кто из них может быть полезен. Еще можешь взять своего приятеля, скальда.

– Болли? Неужто он все еще здесь?

– Да, и пора бы ему развеяться. Без дела он начал терять свой дар и уже давно не может сложить достойную песнь.

– Благодарю тебя, конунг! – склонил голову Ансгар. – Я буду рад увидеть старого друга.

Болли встретил Ансгара, едва тот вышел от конунга.

– Ансгар! Друг! – радостно закричал он во все горло и бросился обниматься, а потом затараторил: – Я слышал, что ты снова в Кёнигарде, и слышал, что будешь во дворце. А я ведь тоже здесь обитаю. Вот и подумал, как бы нам встретиться! А тут ты! Пойдем выпьем за встречу!

Выйдя из дворца, они направились в корчму, единственную на весь Кёнигард, и, взяв пива, уселись в дальнем углу, подальше от чужих глаз и ушей.

– Я вижу, ты хромаешь, – заметил Ансгар.

– Да, ты же помнишь, я был ранен, когда мы отбивались на стенах. Рана зажила, но вот охромел. Но ты лучше расскажи о себе. Что с тобой было с тех пор, как ты покинул Кёнигард?

Ансгар старался говорить коротко, но за четыре года с ним столько всего приключилось, что рассказ все равно получился длинным. Когда он закончил, Болли сокрушенно вздохнул и покачал головой:

– Вот это жизнь! Завидую я тебе! А я тут застрял и боюсь, что так и умру в этом проклятом городе! Конунг все требует от меня каких-то саг, а у меня, честное слово, просто не получается! Ну то есть с самого начала, когда вы все только разъехались в разные стороны, я сочинил что-то интересное, и Хельги понравилось, но потом – как отрезало! А все потому, что я безвылазно остаюсь здесь. Конунг не берет меня в свои походы, говорит, хромому нечего делать в бою. Но где же мне искать вдохновение, как не в бою? А то, что хромой, так и что же? Я все равно могу сражаться!

– А что, Хельги ничего тебе не сказал?

– О чем? – не понял Болли.

– О том, что ты пойдешь со мной.

– С тобой? Куда?

– Будем ловить Будислава! – подмигнул Ансгар недоумевающему Болли.

– Будислава! – вскочил тот со своего места.

– Тише! Тише! Ты сядь, – попросил Ансгар, – уж не знаю, будет ли бой, но думаю, ты найдешь свое вдохновение.

Вдруг к их столу подошел какой-то человек. Оба подняли глаза – перед ними стоял Ормар. Ансгар едва узнал его, да и то только потому, что вместо правой руки у него была культя. Он поразился внешнему виду старого знакомого. Ормар совсем запустил себя, был одет в какую-то грязную рваную одежду, от него разило немытым телом. Нечесаная борода торчала во все стороны, волосы на голове сбились в колтуны. Лицо его совсем осунулось, щеки впали, глаза как будто запали в глазницы.

– Неужто это и вправду ты? – произнес Ормар, и от него пахнуло застарелым перегаром. – Значит, не врут люди, сам Ансгар, великий и могучий, явился в Кёнигард.

– Шел бы ты отсюда, – недовольно сказал ему Болли, – как тебя только пустили в корчму?

– Эй, ты! – словно услышав его слова, закричал корчмарь. – А ну, проваливай!

– Нет, пусть останется, – властно потребовал Ансгар, – и принеси ему пива! А ты садись!

Ансгар подвинулся, давая Ормару место рядом с собой.

– О, как ты добр! – улыбнулся Ормар, и стало видно, что зубов у него осталось совсем немного. Он тяжело, как будто с усилием, сел.

– Не надо бы тебе говорить с этим нидингом, – проворчал Болли, – и уж тем более пускать его за стол.

– Прости, друг, – сказал Ансгар, – но когда-то именно Ормар пригласил меня в хирд, и, можно сказать, благодаря ему я стал викингом. Несколько месяцев он был моим десятником.

– Да, были времена, – закивал Ормар.

Подошел корчмарь, поставил на стол пиво, плюнул себе под ноги и ушел. Ормар взял кружку и не спеша с нескрываемым наслаждением отпил, потом звучно рыгнул.

– Как поживаешь, Ормар? – спросил Ансгар.

Тот с недоумением покосился на него.

– Разве не видишь, как я поживаю? После того, как твой брат отрубил мне руку, мне сохранили жизнь, но жить не дают. У меня нет своего угла, меня не пускают в баню, а кормиться приходится объедками. И притом каждый норовит плюнуть в меня, бросить грязью или пнуть. Я уж не говорю, что мне за эти годы пришлось выслушать о себе от людей. Про женщин я, само собой, давно забыл. Иногда мне хочется удавиться, но смелости не хватает, и я продолжаю влачить свою жалкую жизнь, чтобы, глядя на меня, другие помнили, что значит быть нидингом. Вот так я поживаю!

Ансгару стало жаль Ормара, и неожиданно для самого себя он вдруг предложил:

– Хочешь, я возьму тебя с собой в поход?

– Куда? – едва не поперхнулся пивом Ормар.

– Что? Зачем? – возмутился Болли.

– Погоди, – попросил Ансгар скальда и снова обратился к Ормару: – Конунг поручил мне одно опасное дело и позволил взять с собой несколько человек. Я могу попросить его отпустить тебя со мной, чтобы ты смог, наконец, смыть свой позор.

– Но какой тебе от меня прок? – искренне недоумевал Ормар. – Ведь я калека и не могу сражаться!

– Но ты все же бывалый воин! Ты мог бы помогать мне советом. И ты можешь нести на себе часть поклажи. А если дойдет до дела, ты, я думаю, и левой рукой смог бы сражаться.

– Я не такой, как ты, и не умею держать оружие в левой руке.

– И я тоже! – возразил Ансгар и уточнил: – Я был ранен в плечо и теперь только щит могу держать. Я попрошу конунга, чтобы он позволил тебе вымыться и велел бы как следует накормить.

– Вымыться и накормить, – мечтательно протянул Ормар.

– И смыть позор, – повторил Ансгар.

– Опасное дело, говоришь? И можно быть убитым?

– Можно, – твердо ответил Ансгар, понимая, о чем подумал Ормар.

– Что ж, тогда проси конунга!

– Вот это дело! – обрадовался Ансгар.

Ормар допил свое пиво и встал:

– Я подожду тебя на улице, а ты пока договори со скальдом.

Когда он вышел из корчмы, Болли, хмурясь, промолвил:

– Напрасно ты берешь его на такое серьезное дело. Он будет нам обузой. Впрочем, он трус и сам сбежит при первой опасности.

– Напрасно ты так думаешь, – ответил Ансгар, – он может быть полезен, и он не боится смерти. Мне досадно смотреть на своего старого друга в таком унижении. Может быть, он заслужил подобную участь, но он уже достаточно претерпел. Надо дать ему возможность вернуть свое достоинство.

– Ты великодушный человек, – с удивлением глядя на него, проговорил Болли, – и хотя мне по-прежнему не по нраву мысль, что он пойдет с нами, но я доверяю тебе, и пусть будет по-твоему.

Они еще немного посидели, договорились встретиться утром и вышли из корчмы.

– А где Ингвар? – вспомнил вдруг Ансгар.

– На охоте с Асмундом, – ответил Болли и, видя удивление друга, добавил: – А ты думал? Растет мальчонка! Уже верхом скачет лучше самого Йоара! И из лука метко стреляет. Сила только еще не пришла, с рогатиной да мечом пока не может управиться, но пройдет несколько лет – и выйдет из него славный воин.

– Он будет конунгом, – сказал на это Ансгар, – должен быть по праву рождения.

– Может быть, и так, – развел руками Болли, – покуда у Хельги нет детей, но кто знает, как повернет дело, если у него вдруг родится наследник?

Сказав так, Болли направился по своим делам. Ансгар же вновь устремился во дворец, велев Ормару ждать. Хельги был недоволен, когда Ансгар снова заявился к нему, но, услышав, о чем идет речь, только усмехнулся:

– Забирай, конечно, этого нидинга. Он мне и без того уже надоел. Давно хотел выгнать его из города. Тебе он принесет больше пользы, чем мне.

Ансгар благодарно склонил голову и поспешил к Ормару с радостной вестью. Тот, услышав о милости конунга, просиял и принялся благодарить Ансгара. Но этого было мало – Ансгар еще проследил, чтобы Ормару позволили вымыться и накормили, договорился, чтобы ему дали чистую одежду и даже пусть плохонькие, но доспехи и оружие – кольчужку, топор и нож. Наконец он нашел ему угол, чтобы переночевать, после чего сам отправился спать. Он был в хорошем расположении духа, сумев позаботиться о старом приятеле, да к тому же ждал, что конунг исполнит свое обещание и завершение дня порадует его еще больше.

Хельги не обманул и действительно прислал Ансгару рабыню – совсем еще юную деву, миловидную и стройную. Раньше, когда был моложе, Ансгар, может быть, спросил бы ее имя и постарался бы быть с ней добрым, но теперь уже ему было все равно, что подумает о нем эта невольница. Он желал поскорее утолить свой голод и не стал тянуть с этим, тратя время на разговоры и прочую глупость. Дева была покорна и услужлива и делала все, что он хотел. Но когда все закончилось и он отпустил рабыню, то все же остался недоволен. Эта дева была слишком послушна и тиха, в ней не было ни любовной страсти Сороки, ни безумной похоти Вивеки. С ней было скучно. Можно набить брюхо скиром и залить простой водой, а можно отведать зажаренной дичины и испить стоялого меда – так и эдак насытишься, но довольство от еды будет разным. Вот и тут – Ансгар вроде бы утолил свой голод, но особой радости не испытал.

– Подходящее место, – тихо проговорил Перенег, и Ансгар понял, что пора делать привал. Их маленький отряд остановился, чтобы передохнуть и подкрепиться.

Всего с Ансгаром на поимку Будислава отправились восемь человек. Кроме Перенега, Болли и Ормара он взял с собой из хирда Хьярви и Трюггви. Троих полян-вожей звали Звяга, Малоед и Прозор. Последний был у них за старшего. Эти трое все время держались особняком, говорили мало и по большей части между собой. Перенег уже не раз пытался завести с ними беседу, но даже с ним, человеком одного племени, они не спешили делиться своими помыслами, и, наоборот, с их стороны даже видна была скрытая враждебность к нему. Ансгар сразу понял, в чем причина: Перенег давно служил варягам вместо того, чтобы бороться за свободу полян от находников, и тем заслужил их ненависть. Ансгару казалось странным такое отношение к Перенегу, учитывая, что они ведь сами предали своего вождя и согласились его выдать, а значит, были ничем не лучше.

Теперь Прозор, Малоед и Звяга тоже сели сами по себе, вполголоса о чем-то переговаривались и время от времени недобро посматривали на остальных.

– Не нравятся мне наши вожи, – проговорил Ормар на северном языке, чтобы те не поняли, если вдруг услышат, – не к добру все это.

– Надо бы за ними приглядывать, – добавил Болли, – а то еще заведут невесть куда.

– С нами Перенег, – возразил Ансгар, – он выведет, если что не так пойдет.

Болли покосился на Перенега – он еще не привык, что у Ансгара теперь в ближайших друзьях какой-то венд.

– Надо, чтобы из нас пятерых кто-нибудь всегда бодрствовал на ночлеге, – предложил Хьярви.

Ансгар переглянулся с Перенегом – они вдвоем уже и без того каждую ночь были настороже.

– Будем спать по очереди, – сказал он, – но только так, чтобы тот, кто сторожит, все равно притворялся спящим. Если они что-то задумали, я хочу вывести их на чистую воду.

– Знать бы, о чем они там между собой переговариваются, – вздохнул Трюггви.

– Слушай, Перенег, ты же такой же венд, как они, – оживился Болли, – разве ты не можешь подслушать, о чем они говорят?

– Они говорят слишком тихо. А если подойду ближе, поймут, что я их слышу, и замолчат или сменят разговор. Я уже пробовал.

– А ты подкрадись незаметно!

– Можно было бы. Но старшой у них очень уж зоркий да чуткий. И к тому же нарочно следит за мной.

– А ты все же попробуй, – не унимался Болли, но Перенег уже не стал ему отвечать.

– Думаете, они приведут нас к Бодислейфу? – спросил Ормар.

– Не знаю, мой друг, – ответил Ансгар и поглядел на Ормара. Ему нравилось видеть, как тот преобразился и вернул себе воинский облик. Жаль только, руку уже не вернуть, – не знаю, – повторил он, – но мы должны идти за ними, чтобы это понять.

Наступала осень, и, хотя днем еще было вполне тепло, а иногда даже жарко, по ночам резко холодало. Костры не разводили, чтобы не привлекать к себе внимание, и потому спать приходилось, укутавшись во все одежды и прижавшись друг к другу. Впрочем, даже на ночлеге вожи спали отдельной кучкой. Как и договаривались, Ансгар с товарищами приглядывали за ними, но пока, кроме перешептывания между собой, они, если и задумали что-нибудь, ничего не предпринимали. На все вопросы, когда же они наконец доберутся до убежища Будислава, вожи отвечали уклончиво, что, мол, уже близко. Тогда Ансгар спрашивал у Перенега, куда они идут.

– Идем к рубежам древлян, – отвечал Перенег, – уже Искоростень близко. Здесь леса темные, глухие, и, где Будислав прячется, не угадаешь. Надо знать.

Оставалось надеяться, что вожи действительно знают, где укрылся Будислав, и ведут именно туда. Лес вокруг и вправду становился все более густым и темным, дубовые и березовые рощи, среди которых то тут, то там росли вязы, ясени, клены и липы, сменялись сосновыми борами и ельниками. Вековые деревья возносили свои кроны на невиданную высоту, закрывая собой все небо. Солнце не могло пробиться сквозь них, и внизу даже в разгар дня царили сумерки. Дорогу то и дело преграждали плотные заросли кустарника, и, чтобы обойти их, приходилось делать большие круги.

Прошла неделя в пути, припасы начали подходить к концу, ведь шли они налегке, без лошадей, и все потребное несли на себе. Впрочем, голода Ансгар не боялся – в лесу росли ягоды, грибы и орехи, в попадающихся по дороге речках в изобилии водилась рыба, а главное – было множество диких животных. И сам Ансгар, и его спутники были лесными жителями, охотниками, и им не составило бы труда добыть себе пропитание. Жаль только, не было среди них лучника, а из оружия – лишь мечи, топоры да копья. С сожалением вспоминал Ансгар своего старого друга Ивара, уплывшего в Миклагард, который одним метким выстрелом мог свалить даже лося, угодив ему в глаз. Среди зверья попадались и медведи, но, завидев людей, они, как правило, уходили от них в гущу леса, да и сами люди избегали встречи с этими грозными созданиями, из-за чего приходилось обходить стороной заросли, где они скрывались.

Медведей Ансгар не боялся – стоило только стеречься как следует, и тогда можно было их не опасаться. Однако же чем глубже забредали они в лесные дебри, тем большее беспокойство охватывало Ансгара. Пытаясь понять, что его тревожит, он чувствовал, что дело не в зверях и даже не в людях, которые могли на них напасть. Это было то запредельное, что Ансгар так не любил и чего он всегда старался сторониться. Что-то темное, потустороннее разливалось по лесу и становилось тем плотнее и гуще, чем дальше шагали путники. Не один Ансгар это чувствовал. И Болли, и Ормар, и Хьярви тоже вели себя беспокойно. Только Трюггви оставался таким же самоуверенным тугодумом, как и всегда.

Но, кажется, только Перенег понимал, что происходит.

– Чую, гиблые тут места, – сказал он Ансгару на одном из привалов, – даже если сейчас повернем назад, трудно будет выбраться. А если дальше пойдем, то и вовсе погибнем.

– Погибнем? Почему? Что значит – гиблые?

– А то и значит, что нечистая сила здесь властвует. Не знаю, как там у вас за Варяжским морем, а у нас в лесах кто только не водится – и леший, и навии[26], и другая всякая нечисть.

– О чем ты говоришь?

– Я говорю о духах леса, что берегут его, да о мертвых, что нужной смертью умерли.

– У нас тоже есть духи, мы их зовем дисами. И есть мертвецы, что не нашли упокоения, – их мы зовем драугами.

– Можно называть по-разному, – пожал плечами Перенег, – а сути дела это не меняет. Леший когда и помочь может, путь указать, но все же лучше его сторониться. Никогда не знаешь, что он удумает с тобой сотворить. Навии же всегда злы, от них никогда добра не жди. Попадешься им в руки – тогда уж, верно, защекочут до смерти или утопят. И вот чую я, здесь этих навий много, и уже ищут, как навредить нам. Спасает только, что много нас. Были бы поодиночке – давно бы пропали!

– И что же делать? – спросил Ансгар. – Уж не думаешь ли ты, что мы должны отступить?

– Не знаю, друг. Но только эти вожи ведут нас в западню, и мы должны быть настороже.

– Мы и так с них глаз не сводим.

– Это верно, – согласился Перенег, – но я говорю не о том, чтобы просто за этими тремя приглядывать. Ты должен быть готов видеть по-другому.

– Как это?

– Ты должен понять, что нечисть не может на тебя напасть, когда ты силен духом. Прежде ей потребно ослабить тебя, сломить твой дух – тогда только она одолеет тебя. Поначалу навии будут морочить тебя, водить, ожидая, покуда в сердце твоем не поселится страх, и тогда ты перестанешь отличать, где явь, а где наваждение, будешь блукать, потеряв все пути. Вот тогда ты и пропал. Но ты, как и я, можешь с этим бороться! Ты можешь узреть морок, и тогда он будет не властен над тобой!

– Но как я могу узреть его? – Ансгар, помня наставление Хельги, слушал друга внимательно и искренне пытался уяснить то, чему его учил Перенег.

– Вспомни, – объяснял Перенег, – как ты видишь сны – в них часто нелепица, которой наяву не бывает, но во сне тебе кажется, что так и должно быть, ты веришь тому, что тебе является. Так же и здесь – навии насылают на тебя морок, который что тот же сон. И когда ты поверил ему, то уже они могут играть тобой, как захотят. Так вот, ты не верь! Увидишь нелепицу, то, чего не может быть въяве, тогда скажи себе – это только морок! Протри глаза, ущипни себя – отгони морок. Главное же – не беги от него! Тогда он только сильней будет, и ты уже не сможешь бороться с ним. Вместо того чтобы бежать прочь, лучше иди ему навстречу, тогда он развеется. Но будь осторожен, убедись, что на твоем пути нет преград, иначе можешь угодить в ловушку.

Ансгар схватился за голову:

– Что-то я не пойму! Я и должен идти ему навстречу, и не должен, чтоб не попасться!

– Ты сам разберешься, что делать, – улыбнулся Перенег, – главное, различить морок.

Была ночь, и Ансгар в свой черед не спал, приглядывая за вожами. Холодало. Он поежился и попытался укутаться потеплее. Рядом похрапывали Трюггви и Хьярви, сопел носом Ормар. Лишь Перенег лежал тихо, и только вздымающаяся грудь показывала, что он дышит. Его дыхание Ансгар скорее чувствовал, чем видел: вокруг царила непроглядная тьма, и он едва различал очертания Звяги, Малоеда и Прозора, спавших в стороне. Если бы кто-то из них вздумал незаметно встать и подкрасться, трудно было бы за ним уследить. Но Ансгар обладал чутким слухом, который в темноте еще более обострялся, и то, что он мог не узреть, то обязательно услышал бы.

Где-то неподалеку ухнула сова и послышался шум крыльев. Холод становился совсем нестерпимым, как будто уже была зима, а не ранняя осень. Ансгар выдохнул и увидел, как изо рта его идет пар. Вдруг он заметил, как в темноте зажглись едва различимые тусклые зеленые огоньки. Их было два, и Ансгар понял, что это глаза кого-то из вожей – кажется, Прозора. Они смотрели прямо на него и с каждым мигом становились все ярче. Зеленый свет начал словно струиться, потек тоненькими ручьями, и они тянулись в его сторону. Ансгар не мог понять, происходит ли это на самом деле, или он заснул. Надо бы было протереть глаза или ущипнуть себя, как учил Перенег, но зеленый свет был таким завораживающим, что Ансгар не мог отвести от него взгляд. Ручейки становились все ближе и уже подбирались к его сапогам, как вдруг что-то ударило его по щеке.

– Очнись! Очнись, Ансгар!

Это был Перенег. Зеленый свет тут же исчез.

– Кажется, я заснул, – виновато произнес Ансгар.

– Нет, ты не спал, – ответил Перенег.

Утром Ансгар пристально смотрел в лица вожей и заметил, что Прозор, который и прежде не жаловал Перенега, теперь смотрел на него с нескрываемой ненавистью. Сам же Перенег выглядел уставшим – он так и не спал всю ночь.

– Следующей ночью я буду за ними присматривать. А тебе надобно отдохнуть, – сказал Ансгар.

– Ничего, – отмахнулся Перенег, – вздремну днем на привале, – тут он понизил голос, – дело куда хуже, чем я думал.

– Почему? – шепотом спросил Ансгар, хотя вожи все равно не понимали северный язык.

– Их старшой, кажись, ведун.

– Как это?

– С нечистой силой знается. Это он навьев созывает.

– Так, значит, они не собираются вести нас к Будиславу? – догадался Ансгар.

– Само собой!

– Если так, надо их поскорей разоблачить!

– Вот я и хочу понять, что они задумали, – ответил Перенег, – давай пока не трогать их, пусть думают, что мы ни о чем не догадались. А ночью я еще понаблюдаю за ними.

Весь день они продолжали идти, послушно следуя за вожами. По дороге дважды устраивали привал, и Ансгар надеялся, что Перенег хоть немного передохнет и поспит, но, как нарочно, стоило тому как следует устроиться, как к нему подходили Звяга или Малоед и отвлекали какими-то будто бы важными, но на самом деле пустыми разговорами. Прозор же то и дело бросал на Перенега злобный взгляд и беспрерывно что-то бормотал себе под нос. К концу дня Ансгар ясно видел, что с его другом что-то не так, он вымотан и с трудом передвигает ноги, а глаза его сами слипаются. Когда остановились на ночлег, Перенег даже не перекусил, а лег и сразу заснул. Глядя на него, Ансгар дал себе слово не спать всю ночь и присматривать за ним и за вожами, несмотря на то что и Хьярви с Трюггви, и Ормар с Болли в свой черед должны были караулить.

Отряд устроился на небольшой полянке, откуда было видно небо. Оно было затянуто облаками, и поначалу с наступлением ночи воцарилась тьма. Но потом облака рассеялись и показались звезды, а за ними и луна. Ее белый круг с темными пятнами струил на землю спокойный серебристый свет, в котором хорошо было видно каждого из них. Ансгар обрадовался – так ему будет легче следить за вожами. Шли часы, луна плыла по небу, а за ней скользила и тень. Свое отсторожил Болли, за ним Ормар и Хьярви, наконец дошла очередь до Трюггви. К этому времени Ансгар уже изрядно подустал, но, каждый раз глядя на спящего рядом Перенега, он бодрился и гнал от себя прочь сон. Он посмотрел на ночное небо – там в свете луны плыло какое-то темное облачко. «Какое странное, – подумал Ансгар, – похоже на человека со звериной головой». Облако неспешно летело над ними, постепенно меняя свои очертания. Вот руки и ноги человека стали похожи на лапы, а само облако обратилось волком с раскрытой пастью. Волк становился все больше и постепенно приближался, словно подкрадывался, к луне, и его зубы были все ближе и ближе.

Ансгару стало не по себе, он вдруг вспомнил о Хельги. Может, это и в самом деле конунг следует за ними в облике зверя? Но зачем он хочет похитить свет луны? Ансгар не мог оторвать свой взгляд от неба и не видел, что происходило на земле. Вдруг он услышал крик, кто-то толкнул его, и Ансгар вскочил на ноги. Перед собой он увидел скрючившегося Перенега, из спины у него торчал нож. Рядом с ним боролись Прозор и Ормар. Венд душил однорукого воина, а тот как мог отбивался, но силы были слишком неравны. Недолго думая, Ансгар выхватил из ножен Домарбранд и одним махом снес Прозору половину черепа. Боковым зрением он увидел, как на него бросились Малоед и Звяга, но не успел он ничего сделать, как их сбили с ног очнувшиеся Болли и Хьярви. Малоед попытался вскочить, но Болли его так огрел обухом топора, что тот упал замертво. Одновременно Хьярви придавил Звягу к земле.

– Не убивай его! – крикнул Ансгар. – Вяжите его!

Втроем Болли, Хьярви и Ормар скрутили венда. Ансгар же склонился над Перенегом и понял, что тот мертв.

Наступило утро. Ансгар сидел с потухшими глазами рядом с телом своего друга, покачиваясь из стороны в сторону и шептал самому себе:

– Прости меня, друг, прости! Не углядел я, не спас тебя, прости! Отчего же ты не почуял скорой смерти своей? Ведь уже бывал там и вернулся, и ведал, что будет. Теперь уже не вернешься, теперь уже навсегда… Прости, мой друг, это моя вина! Что же мне теперь делать без тебя? Столько дней и ночей мы были с тобой бок о бок, столько прошли испытаний, и вот нет тебя… Прости меня! Ты стал мне братом, а я тебя не уберег! Прости, друг, прости…

Рядом с Ансгаром ходил из стороны в сторону Трюггви с выпученными глазами и, размахивая руками, все пытался кому-то доказать:

– Я не спал! Я видел! Я никогда не сплю на страже! Я видел своими глазами этот зеленый свет! Все вокруг позеленело, как будто зеленый огонь разошелся! Это все было на самом деле! Я не спал!

В стороне от Ансгара с Перенегом и Трюггви сидел Звяга. Лицо его распухло, посинело и было перепачкано кровью, глаза едва открывались, нос вздулся шишкой, губы были разбиты – так говорили с ним Хьярви, Болли и Ормар.

– Это Будислав вас подослал? Признавайся! – в сотый раз требовал ответа Хьярви, после чего Звяга получал новую тяжелую оплеуху, но по-прежнему молчал.

– Куда вы нас завели? – в свой черед спрашивал Болли и бил несчастного ногой в грудь. Звяга корчился от боли, но потом снова распрямлялся, не говоря ни слова.

– Где скрывается Будислав? – допытывался Ормар и бил Звягу по лицу своей единственной рукой, но с тем же успехом.

Вдруг Ансгар очнулся от своего горя, как будто кто-то хлестнул его по щеке, приводя в чувство. Он огляделся, увидел, что происходит, и поднялся на ноги. Заметив это, Хьярви, Болли и Ормар прекратили избивать Звягу и смотрели на него, ожидая, что он скажет. Только Трюггви так же не обращал внимания ни на кого вокруг и продолжал твердить, что не спал. Ансгар шагнул ему навстречу, заступил дорогу, и Трюггви озадаченно остановился. Тогда Ансгар взял его за плечи, встряхнул и проговорил:

– Ты не спал! Это было на самом деле! А теперь приди в себя и копай яму!

– Где копать? Какую яму? – непонимающе уставился на него Трюггви.

– Прямо здесь! Глубокую и длинную, так чтобы можно было в нее уложить человека.

– Для кого эта яма? – поинтересовался Хьярви.

– Для Перенега, – хмурясь ответил Ансгар.

– Разве ты не хочешь возложить его на погребальный костер?

– Перенег родился в этих краях, а местный народ не сжигает своих мертвецов. Они предают их земле.

– Но разве не превратится он тогда в драуга?

– Только не Перенег, – ответил Ансгар.

– Моих друзей тоже похороните, – прохрипел Звяга.

– Ах ты, турсова отрыжка! – воскликнул Болли. – Знаешь наш язык и молчал все это время!

Он замахнулся, чтобы снова его ударить, но тут вмешался Ансгар.

– Погоди! – крикнул он и подошел к Звяге.

Тот с трудом поднял голову и снова выдавил из себя:

– Похорони их!

Ансгар сел на корточки так, чтобы быть с ним лицом к лицу, пристально посмотрел ему в глаза и промолвил на вендском языке:

– Хорошо, мы похороним их. Но взамен ты проведешь нас к Будиславу. Ведь ты знаешь, где он скрывается, не так ли?

Звяга опустил голову и долго молчал, видно, обдумывая, соглашаться ему или нет. Потом он сказал:

– Хорошо, я проведу вас. Но пообещай мне… Я знаю, что вряд ли теперь долго проживу… Так вот, когда я так или иначе умру, обещай, что ты предашь меня земле, как положено.

– Обещаю, – без раздумий ответил Ансгар, – а теперь отдохни.

Отправляясь в путь, Перенег, словно что-то подозревал, взял с собой маленький походный заступ. Работали им по очереди, и к концу дня, когда солнце уже катилось на закат, три могилы были готовы принять своих обитателей. Прозора и Малоеда сбросили вниз без всяких околичностей. Перенега же осторожно опустили во всем облачении, положили рядом с ним его оружие, накрыли с головой плащом и долго еще стояли, не решаясь засыпать землей, потому что Ансгар вновь застыл и смотрел вниз, в могилу, как будто видел нечто такое, что другие не замечали, и при этом что-то неслышно шептал. Наконец он громко сказал:

– Прощай, друг!

Взяв в руки пригоршню сырой земли, Ансгар бросил ее на укрытое тело Перенега. В этот момент словно что-то оборвалось у него в груди, и он отошел в сторону, чтобы перевести дух. Хьярви, Трюггви и Болли довершили дело без него.

Ормар, все это время присматривавший за Звягой, подошел к Ансгару, положил руку ему на плечо и произнес:

– Ты стольких друзей потерял, уже должен был привыкнуть. Но на тебя тошно смотреть!

– На моем сердце осталось совсем немного живого места, оно сплошь покрыто шрамами, но каждый раз это все равно больно, – ответил Ансгар, – все, что я могу сделать, так это больше не заводить себе друзей.

Звяга остановился, повернул к Ансгару свое изувеченное лицо и проговорил:

– Тут близко есть озеро. Оно чуть в стороне, но там хорошее место для ночлега.

Ансгар недоверчиво посмотрел на вожа. После гибели Перенега прошло уже несколько дней. Все это время они шли очень медленно, Звяга с трудом переставлял ноги – так сильно его избили – и с этим приходилось мириться. Но, ко всему прочему, он постоянно что-то придумывал, чтобы еще больше замедлить их, – то говорил, что впереди болото и его надо обойти, то они вдруг оказывались в лощине, и, чтобы выбраться из нее, приходилось возвращаться назад, то вдруг ему мерещился впереди медведь, и он отказывался идти в ту сторону, покуда зверь не уйдет. Теперь вот с этим озером. Но уже темнело, и в скором времени им в самом деле предстояло устраиваться на ночлег, а они застряли в густом лесу, и удобного места, чтобы остановиться, не виднелось. Если же Звяга не врет, то почему бы, наконец, не отдохнуть как следует?

– Ладно, – решил Ансгар, – веди.

Звяга, услышав эти слова, как будто даже улыбнулся краем губ.

– Сюда, – показал он куда-то налево и двинулся в ту сторону, а за ним и остальные. С удивлением Ансгар заметил, что вож теперь ступал быстрее, чем обычно. Верно, идет на поправку, подумал он.

Озеро в самом деле оказалось совсем недалеко, и они успели дойти до него еще до наступления темноты. Оно было совсем маленьким и очень уютным, а главное – у его противоположного берега виднелся грот.

– Там глубоко? – спросил Ансгар, показав на него пальцем.

– Мы все легко поместимся, – ответил Звяга.

– А если развести огонь?

– Никто не увидит, тут место совсем глухое.

Что-то в этом гроте Ансгару не нравилось, хотя он сам не понимал, что именно. Уж слишком красиво тут было, как-то не по-настоящему. Но Хьярви, Болли, Ормар и особенно Трюггви, услышав про огонь, обрадовались и уже предвкушали, как будут есть горячую пищу и греться у костра. Не хотелось их расстраивать.

– Что ж, идем туда, – сдался наконец Ансгар.

Они пошли к гроту вдоль берега, ступая у самой кромки воды, и казалось, что от нее идет тепло, хотя, наоборот, должно было веять прохладой. Поверхность озера, совершенно гладкая, без малейшей ряби, отражала в себе наружный мир, как в зеркале, не давая заглянуть и посмотреть, что там, под водой. Все это было очень странно, и Ансгара не оставляло ощущение того, что и озеро, и грот существуют как будто не наяву.

Проход в грот был не особенно широкий, и Ансгар думал, что внутри не так уж много места, но когда они зашли внутрь и зажгли огонь, то увидели пещеру, которая походила на настоящую залу – такую длинную, что свет огня не достигал ее дальнего конца и тонул в темноте. Ансгар прошел вдоль стен, не нашел ничего такого, что могло бы представлять опасность, и только тогда разрешил устраиваться на ночлег. Очень скоро развели костер, сготовили похлебку, набрав для нее воды в озере, и уже сидели, глядя на языки пламени и уминая горячее варево. Чувствуя, как по телу разбегается тепло, Ансгар наконец расслабился и даже почувствовал что-то похожее на умиротворение. Он оглядел своих товарищей – все они рады были перевести дух после тяжелого пути, хоть ненадолго забыть о тревогах и отдохнуть. Но все же нельзя было совсем терять бдительность. Ансгар велел перед сном связать Звягу по рукам и ногам, чтобы тот не мог сбежать или наделать бед, и по очереди сторожить проход от незваных гостей.

Он сам же первый взялся не спать, решив на всякий случай понаблюдать за тем, что творится снаружи. Ансгар сел на небольшой плоский камень, очень кстати лежавший рядом с проходом, – отсюда, не выходя из грота, можно было видеть все озеро целиком. Шло время, из-за вершин деревьев показалась луна, и, отражая ее свет, засеребрилась водная гладь. Любуясь этим зрелищем, Ансгар с удивлением отмечал, насколько здесь было тихо. Ведь даже ночью лес продолжает жить – хотя одни звери и птицы прячутся и спят по своим норам и гнездам, другие просыпаются и начинают искать себе пропитание. Но Ансгар не слышал ни уханья совы, ни хлопанья крыльев, ни хруста веток – ни единого звука. Озеро тоже лежало недвижимо, хотя всегда должна была найтись рыба, которая плеснет хвостом. Все, что слышал Ансгар – это посапывание и храп товарищей да потрескивание затухающего костра. Время шло, все оставалось так же спокойно, и он решил, что может уже лечь спать. Ансгар поднялся, подошел к Трюггви, тронул его за плечо:

– Твой черед.

Трюггви очнулся, непонимающе посмотрел вокруг, потом протер глаза, сел и громко зевнул. Ансгар показал ему на проход, и Трюггви, кряхтя, встал и послушно пошел к тому же камню и сел на него. Удостоверившись, что Трюггви взялся сторожить, Ансгар подкинул несколько веток в костер и наконец-то улегся.

Он быстро провалился в темный, без видений, сон, но скоро в этой тьме забрезжил свет – сначала едва заметный, тусклый, но постепенно он становился все ярче. И чем ярче он становился, тем явственнее были слышны переливы беззаботного девичьего смеха. Этот смех будил в Ансгаре непреодолимое влечение, и он жадно искал, кто же это так смеется, но не видел никого и ничего – один только яркий серебристый свет. Смех же становился все громче, и в конце концов Ансгар открыл глаза. В ночной тишине он ясно услышал, как кто-то и в самом деле смеется.

Он поднялся и увидел, что весь его маленький отряд уже толпится у выхода из грота.

– Эй, Ансгар! Иди сюда! Только тихо! – заметив его, позвал Ормар, поманив рукой.

Ансгар осторожно подошел и выглянул наружу. Глазам его предстало невиданное зрелище. В свете луны в озере купались обнаженные девушки, их было не меньше дюжины. Они расчесывали гребнями свои длинные волосы, брызгались, весело смеясь, друг в друга водой, ныряли, показывая наружу блистающие белизной ягодицы, и потом выныривали, красуясь тугими тяжелыми грудями. Странно было зреть такую картину посреди ночи в эту пору года, но вид множества голых дев завораживал, так что трудно было отвести от них взгляд, и не возникало мысли, откуда они тут взялись.

Первым не выдержал Трюггви. Он вышел из грота и сделал несколько шагов.

– Стой! Куда ты? – попытался остановить его Ансгар, но Трюггви и не думал его слушать. Крадучись, он двинулся к озеру. Впрочем, очень скоро девы его заметили. Они не испугались, как можно было ожидать, но вместо этого только больше развеселились, стали шептаться между собой и манить Трюггви взмахами рук. Подойдя к воде, он скинул с себя сапоги, потом и рубаху с портками, обнажившись догола. Девы еще пуще рассмеялись, начали брызгать в него водой, и тогда Трюггви шагнул в озеро.

– Турса мне на голову! – воскликнул Болли. – Я тоже хочу к ним!

Он выскочил из грота и захромал к озеру. За ним ломанули и остальные. Лишь Ансгар поначалу удержался и начал беспомощно оглядываться, как будто ища себе поддержку, но увидел только связанного Звягу, лежавшего у стены и что-то хихикавшего себе под нос как сумасшедший. Еще немного поколебавшись, Ансгар махнул рукой и тоже вышел из грота. Раздеваясь на ходу, он поспешил туда, где весело плескались с девами его товарищи.

Вода, как ни странно, оказалась теплой, почти парной. Она ласково обволакивала тело, снимая напряжение и усталость. Ансгар сразу почувствовал, как все заботы и тревоги покинули его и осталось только предвкушение удовольствия и наслаждения. Завидев его, к нему поспешили две девы. Под светом луны их было легко рассмотреть – у одной были волосы цвета соломы, голубые глаза и игривая родинка над губой, а другая была рыжей с зелеными глазами и задорными веснушками. Кожа у них казалась белее первого снега и прямо-таки светилась. Ансгар невольно скосил глаза на пышные перси, выглядывавшие из-под воды, и почувствовал, как в нем растет желание.

Девы подплыли к нему и заключили в свои объятия, повиснув на нем справа и слева. Они терлись об него своей нежной кожей, гладили ладонями его мощные мышцы на плечах, на груди, на животе, опуская руки все ниже, пока не нашли то, что на самом деле искали. Они потянули его за собой в глубь озера, и Ансгар послушно шел за ними. Слух его был наполнен звоном девичьего смеха, не пропускавшего в его голову ни единой мысли, и он жаждал только одного – поскорее совокупиться с этими девами.

Наконец рыжая потянулась к Ансгару своими губами и впилась в него поцелуем, а голубоглазая нырнула ниже и присосалась к нему, словно пиявка. Он совсем потерял голову и начал вместе с девами опускаться на дно озера. Но вдруг он ясно услышал где-то внутри себя чей-то голос: «Очнись!» Стряхнув с себя дев, Ансгар выплыл на поверхность и понял, что еще немного – и захлебнулся бы. Он вдохнул воздух полной грудью. Тут же из-под воды снова показались две девы и устремились к нему. Но, едва они прикоснулись, Ансгар почувствовал, какие они на самом деле холодные и склизкие. Теперь он ясно ощущал, что после поцелуя у него на губах остался тухлый привкус тины. Присмотревшись внимательно, он увидел, как сквозь белую кожу дев просвечивают кости, покрытые мертвой плотью. Ужас и отвращение охватили его.

– Прочь! Прочь от меня! – закричал он.

Но девы вцепились в него мертвой хваткой и потащили на дно. От страха Ансгар начал бить по воде руками и ногами, но никак не мог вырваться из крепких объятий нежити. Он уже чувствовал, как последний воздух выходит из его легких и они начинают заполняться влагой. Смерть ждала его и тянула к нему свои костлявые пальцы, когда вдруг снова чей-то голос сказал ему: «Обратись!» И тогда Ансгар ощутил, как внутри него проснулся зверь. Одним рывком он снова вырвался на поверхность, выплюнул из себя воду и набрал воздух. Тут же рядом с ним снова появилась дева, но теперь Ансгар не боялся. Сила, пробудившаяся в нем, сама знала, что делать. Схватив деву одной рукой за шею, он приподнял ее над водой, а другой рукой ударил туда, где должно было быть сердце. Кулак без труда пробил гнилую плоть, и Ансгар крепко сжал тот маленький комок, который когда-то стучал в груди несчастной. Вторым движением он вырвал мертвое сердце, и дева, издав истошный вопль, истекла водой и распалась по косточкам.

Вторая дева бросилась на Ансгара, но ее ждала та же судьба, что и первую. Расправившись с ней, Ансгар бросился спасть своих товарищей. Больше навии не рисковали нападать на него и рассеялись, побросав свои жертвы. Все, что ему оставалось сделать, – это вытащить друзей из озера на берег. Тяжелей всего пришлось с Трюггви – он первым попался в западню и оказался на самом дне. К тому же он был самым большим и тяжелым. Но Ансгар не узнавал сам себя, да это был и не вполне он. Он обратился и стал другим, гораздо сильнее и выносливее. Нырнув на самое дно, Ансгар подхватил Трюггви под мышки и поднял его на поверхность. Бедняга был весь синий и не дышал. Тогда Ансгар надавил ему на грудь, и вода струей ударила изо рта Трюггви. Он закашлялся, перевернулся на бок, начал отхаркиваться. Ансгар же, оставив приятелей приходить в себя, решительно двинулся в грот. Грозной тучей надвинулся он на Звягу, и тот, глядя на него, сжался от ужаса.

– Твои увертки тебе не помогут, – не узнавая своего голоса, прорычал Ансгар, – ты отведешь нас к Будиславу, а иначе пожалеешь, что не был убит вместе с твоими друзьями!

…Ансгар проснулся и вскочил на ноги. Он оглянулся – рядом дремали Хьярви, Болли и Ормар, а Трюггви дрых у выхода из грота. Костер совсем потух, оставшиеся от него угли и зола остыли. Он вышел из убежища и увидел, что уже разгорелся день, а значит, все утро они проспали. При дневном свете озеро не казалось таким чарующим, как под луной, но Ансгар все же подошел и глянул в воду. Там плавали водоросли и мелкие рыбешки, и не было ничего необычного. Неужели же ему все приснилось? Ансгар вернулся в грот, посмотрел на Звягу. Вож вжался в стену и, вытаращив испуганные глаза, что-то бормотал себе под нос. Ансгар наклонился и услышал:

– Я проведу вас, я проведу вас, я проведу…

Потом какое-то чутье повело Ансгара в дальний конец пещеры. Здесь было все так же темно – свет дневной сюда не проникал. Что-то хрустнуло у Ансгара под ногами. Он зажег огонь и увидел кости – много человеческих костей. По крайней мере, дюжина скелетов была сложена в этом углу – и как он только не увидел их вечером, когда осматривал грот? Вспомнилось виденное ночью, и Ансгар невольно передернул плечами.

В тот день, потеряв много времени утром, они прошли совсем мало. Никто ни словом не обмолвился о ночном происшествии, и Ансгар уверился было в том, что все это ему приснилось, если бы не странное поведение Звяги, который теперь точно знал, куда идти, и все время со страхом оглядывался на Ансгара, да если бы Трюггви всю дорогу не жаловался на какой-то тухлый привкус на губах. Да еще эти кости… Кроме Ансгара, никто их не заметил, а сам он не стал показывать скелеты друзьям, чтобы лишний раз не смущать. Следующие два дня отряд шел, как обычно, а на третий Звяга сказал:

– Я привел вас.

– И где же Будислав? – нахмурившись, спросил Ансгар.

– Здесь, – Звяга показал на небольшой холмик под сосной.

Ансгар в недоумении подошел к этому холмику и вдруг сообразил, что к чему.

– Почему ты сразу не сказал?! – набросился он на Звягу.

– Я не мог… я не должен… – испуганно начал бормотать вож, потом немного успокоился и уже внятнее произнес: – Ты хотел, чтобы я привел вас… вот я и привел.

– Проклятье! – ругнулся Ансгар.

– Так что, Бодислейф мертв? – спросил Хьярви.

– Мертв? Как это мертв? Зачем же мы сюда шли? – загалдели остальные.

– Тихо! – потребовал Ансгар и снова обратился к Звяге: – Расскажи, как это случилось.

– От хвори, – ответил тот, – еще прошлой зимой захворал он, всю весну мучился, а на исходе лета помер. Тут его и похоронили.

– Проклятье! – снова ругнулся Ансгар. – Впрочем, может, так даже лучше. Не придется никого убивать. Но скажи, зачем же вы явились к Вольге и обещали провести его к Будиславу?

– Когда наш князь умер, – принялся объяснять Звяга, – то многие из тех, кто прежде готов был идти за ним и бороться с Вольгой, решили, что настала пора смириться и вернуться к мирной жизни. Но Прозор этого не хотел. Он считал, что мы должны идти до конца. Он пробовал остановить тех, кто решил уйти, но это не помогало, и нас становилось все меньше и меньше. Тогда он собрал всех, кто еще был с нами, и сказал, что, кто хочет уйти, тот пусть уходит, а ему нужны самые верные. И вот осталось едва два десятка человек, которых Прозор посвятил в свой замысел. Он хотел явиться к Вольге, пообещать привести его к Будиславу и заманить таким образом в ловушку. Сам он, взяв с собой меня и Малоеда, направился в Киев, а остальные остались дожидаться здесь, чтобы потом нежданно напасть на Вольгу и убить его.

– Но Вольга не захотел с вами идти, – задумчиво проговорил Ансгар.

– Да, вместо этого он послал тебя и твоих друзей. Мы не знали, что делать, и Прозор решил хотя бы вас извести. Но вы были очень осторожны и внимательны. Особенно Перенег зорко следил за нами.

– Потому его первого вы и убили…

– Верно. Хотели сделать это тихо, чтобы потом уже вас спящих прикончить, но не получилось. Однорукий проснулся и помешал.

– Что ж, это я уяснил, – сказал Ансгар, – теперь ответь мне: где те, которые должны были ждать и убить Вольгу?

– Мы условились с ними, что явимся до равноденствия, а если нет, то они могут идти куда хотят.

– Так равноденствие было только вчера, – вспомнил Ансгар.

– Вот они и ушли.

– Отчего же ты сразу нас к ним не завел, а водил по буреломам да озерам? Думал сам нас сгубить?

Звяга опустил глаза, ничего не сказал.

– Что ж, с тобой мне все ясно. – И отвратившись от Звяги, Ансгар обратился к друзьям. – Поблизости еще могут быть враждебные венды, так что нам следует поскорее убраться отсюда. Но нам нужна голова Будислава, чтобы показать ее Хельги. Придется раскопать могилу.

– Нет, Ансгар, так нельзя! – воскликнул Болли. – Ты что, разве не боишься, что потом тебя будет преследовать драуг?

– Не боюсь, – ответил Ансгар, – так ты не будешь копать?

– Нет, конечно!

– А кто будет?

Трюггви испуганно замотал головой. Ормар же сказал:

– Я бы раскопал, чего уж, да только не могу, рук не хватает.

– Пусть этот венд сам и копает, – предложил Хьярви.

Ансгар посмотрел на Звягу и медленно и грозно промолвил:

– Копай!

Звяга в ужасе от него отпрянул, но Ансгар сделал такое страшное лицо, что он упал на колени перед могилой и принялся разгребать землю руками.

– На вот, – бросил ему заступ Болли, – так быстрее будет.

Через какое-то время из разрываемой могилы стал доноситься отчетливый запах разложения. Поморщившись, Хьярви отошел посторонь, за ним последовали и другие, Ансгар в их числе. Но от Звяги он свой взгляд не отводил, зорко следя, чтобы тот не вздумал бежать. Звяга же вдруг бросил заступ и покосился в их сторону с какой-то злобной ухмылкой на лице.

– Враг! – вдруг закричал Ормар, бросился к Ансгару и прижался к нему, ухватившись рукой за плечо, а потом вдруг начал оседать на землю, глядя куда-то в вечность мертвеющими глазами. Из спины у него торчала сулица.

– К оружию! – призвал Ансгар друзей, выхватывая из ножен Домарбранд.

Просвистело еще несколько сулиц – одна воткнулась в землю у ног Болли, другая оцарапала плечо Трюггви, а третью на лету отбил своим мечом Хьярви. Раздались крики, и с разных сторон на них напали венды. Их было человек десять, и они, верно, думали, что поскольку их больше, то легко возьмут верх. Но не тут-то было! Разгневанный гибелью Ормара, Ансгар кинулся на них с такой яростью, что они растерялись, а когда двое из них пали под ударами Домарбранда, не успев толком вступить в бой, начали пятиться. Вслед за Ансгаром на вендов ринулся Трюггви, взбешенный нанесенной ему раной, а за ним Болли и Хьярви. В один миг еще четверо нападавших сложили свои головы, а оставшиеся бросились врассыпную.

– Догнать! – крикнул Ансгар, а сам принялся искать глазами Звягу. Тот тоже, воспользовавшись случаем, решил сбежать. Но Ансгар увидел мелькнувшую тень среди деревьев и поспешил вслед за ней.

Бегал Ансгар быстро – быстрее всех, с кем был знаком, и уж тем более быстрее, чем избитый и измученный Звяга. Расстояние между ними стремительно сокращалось. Звяга слышал, как все ближе и ближе трещат ветки под сапогами его преследователя, и наконец понял, что ему никак не скрыться. Тогда он остановился, схватил первую попавшуюся под руку палку и повернулся лицом к Ансгару.

– Этим ты меня не остановишь, – прорычал Ансгар.

– Но я не умру безоружным! – тяжело дыша, прохрипел Звяга.

– Что ж, пусть так!

Ансгар не стал тянуть, одним ударом перерубил палку, а вторым рассек Звяге грудь. Тот упал на спину.

– За Ормара! – произнес Ансгар и поразил поверженного врага в самое сердце.

Когда со Звягой было покончено, он поспешил вернуться к могиле Будислава. Там уже ждали его друзья.

– Прости, Ансгар, – сказал Хьярви, – троих мы догнали, но один сумел убежать.

– Ничего, пусть бежит, – отмахнулся Ансгар и посмотрел в могилу, где лежало серое, полуразложившееся тело. Он недовольно покачал головой:

– Все же пришлось из-за тебя убивать, – и одним махом отрубил ему голову.

Ансгар устало опустился на лавку. Ему сказали, что конунг скоро прибудет во дворец, и велели обождать. Своих товарищей он отпустил и остался один. В голову лезли грустные мысли. Поход за головой Будислава, который, как оказалось, и без того уже был мертв, стоил Ансгару слишком дорого. Погиб его ближайший друг Перенег – и только с его смертью он осознал, какое большое место этот венд занимал в его жизни. Погиб старый знакомец Ормар – ему Ансгар вернул честь, но его же обрек и на гибель. Несчастного Ормара долго несли на руках, но до Кёнигарда так и не донесли – сожгли, когда посчитали, что угрозы уже нет и огонь не привлечет лишних глаз. Стоило ли оно того? В этом Ансгар не был уверен.

– Скажи, все было напрасно? – спросил он вслух, как будто Перенег был рядом.

– Нет, не напрасно, – ответил Перенег в его голове, – ты обратился и стал сильнее, чем прежде.

– Но лучше бы я остался таким, каким был, лишь бы ты не умирал.

– Так мне на роду было написано. К тому же я уже давно должен был умереть, но ты дважды спасал мне жизнь.

– Мне будет пусто без тебя.

– Не переживай, я теперь навсегда с тобой.

Вдруг раздался голос Хельги:

– С кем это ты тут разговариваешь?

– Ни с кем, – ответил Ансгар.

– А, я, кажется, догадываюсь. Скажи, твой друг успел обучить тебя чему-нибудь перед смертью? – Хельги говорил без малейшей тени сочувствия, и Ансгара это злило.

– Обучил, но ответь и ты мне, – потребовал он, – ведь ты с самого начала знал, что венды вовсе не думали вести тебя к Будиславу, что это только ловушка, верно?

– Конечно, – как ни в чем не бывало ответил конунг.

– Зачем же ты послал нас идти с ними? Ты хотел нашей погибели?

– Вовсе нет, с чего ты это взял?

– Но ты же…

– Я направил тебя, потому что знал, что ты справишься, разделаешься с этими заговорщиками, а у меня и без них дел по горло. И, как видишь, я не прогадал. Ведь они мертвы, да? И их сообщники, что ждали моего появления, тоже мертвы, так?

– Так, – зло ответил Ансгар, – но Перенег тоже мертв, хотя мог бы еще жить!

– Брось, Ансгар, – в голосе Хельги послышалось что-то похожее на искренность, – ведь ты прекрасно знаешь, в каком мире мы живем и какой образ жизни ведем. Смерть всегда где-то рядом, и рано или поздно она возьмет свое. Ты можешь жалеть о гибели друга, это само собой, но ты должен признать, что сегодня или завтра это все равно бы произошло. Конечно, тебе хочется найти виновного, чтобы направить на него свой гнев и свою месть, но правда в том, что если кто-то и виноват, то только сам Перенег. Он выбрал для себя такой путь, на котором его каждодневно ждали опасности, и вот случилось неизбежное. Тебе остается только принять все как есть и идти дальше.

Как ни горько это было признавать Ансгару, но в словах Хельги заключалась истина. Перенег был воином, и его удел, как и удел всех прочих воинов, состоял в том, чтобы изо дня в день рисковать своей жизнью. Они пошли на трудное дело, и каждый из них мог погибнуть, но не повезло Перенегу и Ормару. Как знать, может быть, завтра та же участь постигнет самого Ансгара?

Хельги меж тем, видя, что Ансгар успокоился и больше не будет говорить о своем погибшем друге, спросил:

– Ты принес то, о чем я тебя просил? Чую, что принес!

– Да, – нахмурившись, кивнул Ансгар и протянул конунгу мешок, в котором лежала голова Будислава.

– Молодец! – похвалил его Хельги. – Я велю повесить ее на воротах, и теперь поляне смирятся и прекратят свои мятежи. Держи выше нос, Ансгар! Ты сделал доброе дело, принес мир в этой край.

– Стало быть, я заслужил награду, – холодно проговорил Ансгар и твердым взглядом посмотрел прямо в глаза конунга.

– Ты в самом деле изменился, – с оттенком уважения отметил Хельги, – что ж, и какую награду ты хочешь?

– Мой хирд!

– Это не твой хирд! Ты присвоил его не по праву! Но мы поступим с тобой так. На днях в Корсунь направится ладья с моим верным человеком. Там у него есть одно дело, после которого он переждет зиму и следующей весной, как установится погода, поплывет дальше, в Миклагард. Ты ведь туда хочешь попасть, верно? Так вот, моему человеку в дорогу нужны надежные воины, чтобы оборонять его от всяких опасностей. Сначала я хотел дать ему своих людей, но раз так повернулось, то прошу отправиться с ним тебя. Когда же ты доберешься до Миклагарда, то будешь волен делать что угодно. С собой можешь взять дюжину воинов из хирда Сверра на свой выбор, а остальных я заберу в свой хирд.

– Если так, то Болли тоже пойдет со мной, – потребовал Ансгар.

– Если захочет, то пусть идет, – безразлично отмахнулся Хельги, – от него теперь все равно мало толку.

– А что насчет Ингилейва? Ты сохранишь ему жизнь? – Ансгар напряженно смотрел на конунга, ожидая ответа.

– Он будет жить, – промолвил Хельги, но прозвучало это скорее как угроза.

Ладья медленно отплыла от причала и направилась на середину реки, на стрежень, где набрала ход и уже быстрее заскользила вниз по течению в сторону полудня. Ансгар смотрел, как Кёнигард остается позади, и думал о том, что этот город, о котором он когда-то в юности грезил как о каком-то сказочном месте, не принес в его жизнь ничего, кроме невзгод. Здесь погибли его друзья – Ульвар, Брунольв, Барг, а теперь и Перенег с Ормаром. Здесь он сам отнял много жизней и среди прочих убил прежнего своего друга Бильда. Здесь же он расстался со своим братом Агнаром, которого с тех пор не видел вот уже четыре зимы.

Теперь вместо Кёнигарда городом-сказкой для Ансгара стал Миклагард, или Царьград, как его называют венды. Самый большой и богатый из всех городов Срединного мира – так о нем говорили, и Ансгар надеялся, что в этот раз не разочаруется. Но он отправился в путешествие не для того, чтобы поглазеть на чудеса великого города, а для того, чтобы найти своего брата. У Ансгара больше не осталось никаких других желаний и стремлений в этой жизни, кроме как воссоединиться с Агнаром, как бы ни было трудно отыскать его среди сотен тысяч обитателей Ромейской державы.

Мимо по правому берегу Днепра проплыл холм – могила Аскольда, на вершине которого когда-то распяли жреца христианского Бога. Теперь креста не было – видно, развалился, а может, убрали. Ансгар слышал, что в Миклагарде все люди почитают этого странного Бога, Христа, который безропотно позволил себя убить, как и тот жрец. И там на каждом шагу стоят кресты и дома, где ему возносят молитвы. Еще он слышал, что те дома богато украшены и в них хранится много золота – так много, что казна Аскольда, побывавшая некогда в руках Ансгара, показалась бы жалкой безделицей.

Подошел Болли, встал рядом с Ансгаром.

– Спасибо тебе! – сказал он.

– За что?

– За то, что вытащил меня из Кёнигарда! Я уже начал было думать, что так и сдохну в этом городе, не повидав иные земли. А теперь мы плывем в Миклагард!

– Сначала в Корсунь, – поправил своего друга Ансгар.

– Неважно! Главное, что я снова в пути, снова у меня под ногами корабль, а за бортом плещется вода! Снова я чувствую себя настоящим викингом! Вот за это спасибо тебе!

Ансгар улыбнулся, но на сердце у него вдруг стало тревожно. Может быть, и не стоило брать Болли с собой. Ведь друзья, разделявшие с ним судьбу, гибли один за другим.

Ансгар вышел из дома. Над городом уже давно воцарилась тьма – здесь, на берегу Босфора, темнело рано даже в летнюю пору и никогда не бывало таких светлых ночей, как в Нордланде. Впрочем, с другой стороны, здесь не случались и долгие ночи, обычные для северных стран в зимнее время года. Он посмотрел вверх, в черное небо, – звезд почти не было видно, а луна лишь самым уголком выглядывала из-за туч. В ромейской столице она казалась совсем не такой, как в его родном краю, и Ансгар долго привыкал к ее странному виду. Как бы то ни было, в этот час лучше бы луна вовсе не показывалась. Ансгар поежился – после теплой постели ночная прохлада изрядно бодрила – еще раз посмотрел на небо и, тихо ступая, пошел к Мокиону[27].

Дорога из Кёнигарда в Миклагард оказалась гораздо дольше, чем рассчитывал Ансгар, когда три года назад согласился на предложение Хельги. Отправившись вниз по течению Днепра, посольская ладья достигла моря, так и не встретив по пути никаких кочевников, о которых предупреждали, будто они могут подстеречь, особенно у порогов. Греческое море[28] встретило их водной гладью, а не штормами, которыми их тоже пугали. Так что всего через три недели пути ладья уже вошла в гавань Корсуни – Херсонеса[29] по-гречески. Вот здесь-то и начались проблемы.

Человеком Хельги, которого конунг отправил послом в Миклагард, был франк по имени Регимунд. Это был отважный купец, знавший многие языки и даже умевший писать. Ансгар не знал, как Регимунд оказался в Кёнигарде, но Хельги его очень ценил и рассчитывал, что это посольство будет успешнее, чем предыдущее. В пути Ансгар успел немного познакомиться с франком, и хотя тот не любил о себе рассказывать, но из разговоров с ним становилось ясно, что человек этот действительно очень умный. Он мог изъясняться, хотя и с трудом, как на северном языке, так и на языке вендов, но важнее было то, что он свободно говорил на греческом, бывал прежде в стране ромеев и знал обычаи этой страны. Однако даже такой человек, как Регимунд, не смог найти общего языка с правителем Херсонеса.

Когда посольство прибыло в этот город, то было встречено очень холодно, если не сказать враждебно. Регимунда и его людей, включая Ансгара и всех нордманов, разместили на каком-то бедном захудалом подворье, где их почти не кормили, не давали толком помыться и долго держали без всяких вестей. С большим трудом Регимунду удалось добиться встречи с архонтом Херсонеса, после чего гостям из страны русов – ромеи называли так и вендов, и нордманов, не делая различий, – разрешили ходить на местный рынок и за свой счет покупать снедь, а заодно дали доступ в местную баню. Но главного – разрешения на дальнейший путь в Миклагард – добиться не удалось. Архонт заявил, что сначала должен получить согласие из самого Миклагарда, а для этого нужно было направить туда кого-нибудь с письмом, но свободного или попутного корабля не находилось, а потом начались штормы, и пришлось остаться в Херсонесе на зиму, так ничего и не решив.

Нельзя сказать, чтобы Ансгар на первых порах был слишком расстроен долгим пребыванием в Херсонесе. Когда он только увидел этот город, то был изумлен его размерами и величием. Каменные стены, дворцы и храмы поражали воображение северного человека, и Ансгар не хотел слишком скоро уезжать отсюда. Он жаждал все увидеть своими глазами, заглянуть в каждый уголок, познакомиться с нравами и обычаями местных жителей, совсем не таких, как нордманы или венды. Правда, к его досаде, архонт долгое время не разрешал русам свободно гулять по городу, и Ансгар догадывался почему – греки опасались, что их гости ищут слабые места в крепостных сооружениях и изучают местный хирд, его число, вооружение и готовность, чтобы в будущем попытаться завладеть Херсонесом. Но со временем к Регимунду и людям из его посольства привыкли, надзор над ними становился все слабее, и Ансгар с друзьями мог если и не разгуливать, где ему вздумается, то, во всяком случае, не был заперт на подворье. Он часто бывал на местном рынке, заходил в храмы христианского Бога, где на него недобро косились, но не выгоняли, любовался дворцами, заглядывал в ремесленные ряды. Но больше всего ему нравилось выходить на берег и смотреть на Греческое море, или Понт, как его называли сами греки. Однако через несколько месяцев и Ансгару надоело бездеятельное сидение в Херсонесе.

Наконец, на исходе весны архонт соизволил отправить корабль в Миклагард, но прошло еще несколько месяцев томительного ожидания, прежде чем в Херсонес пришел ответ – владыка ромеев соизволил дать согласие на посещение русами своего главного города. Эта весть оказалась как нельзя кстати, ведь за год жизни в Херсонесе Регимунд и все, кто был с ним, изрядно поизносились и отощали. Золото и серебро у посла были, но он приберегал их для Миклагарда, а архонт все это время так и не давал кормов, не считая редких подачек, поэтому жить приходилось скромно. Так что теперь Ансгар уже рад был поскорее покинуть Херсонес. Впрочем, пришлось ждать еще несколько недель, прежде чем нашелся подходящий корабль, идущий в столицу, ведь ладья, на которой они сюда приплыли, для такого путешествия не годилась.

Ансгар остановился и прислушался – ему показалось, что кто-то идет вслед за ним. Было тихо, где-то невдалеке раздался крик котов, готовящихся к драке. Луна выглянула из-за облаков, ненадолго осветив улицу, и снова спряталась. Ансгар все же успел оглянуться, но никого не заметил и снова зашагал к Мокиону. Он жил в Миклагарде уже второй год и теперь знал, что на самом деле этот город называется Константинополь по имени жившего полтысячи лет назад басилевса, который и основал его. И еще он знал, что город этот не простой и в нем всегда нужно быть настороже, даже если на уме у тебя самые добрые намерения. Намерения же Ансгара не были добрыми.

Величие имперской столицы подавляло и заставляло по-иному глядеть на весь остальной мир. По сравнению с Константинополем даже Херсонес казался маленьким невзрачным городком. О Кёнигарде или Хольмгарде нечего было и вспоминать. Огромные каменные стены, величественные дворцы и ипподром, церкви и храмы, особенно храм Софии, форумы и фонтаны, гавань, в которой теснились десятки, если не сотни кораблей из разных стран, и, конечно, многотысячные толпы, каждое утро выходившие из жилищ на улицы, чтобы заняться своими делами, – все это сводило с ума, и первое время после прибытия Ансгар ходил с раскрытым ртом, вертел во все стороны головой и пялился на все, что только увидит, выдавая в себе варвара, которых здесь, впрочем, и без него хватало. Сродни ему вели себя и его друзья. Даже Регимунд – хотя уже и бывал здесь, а все-таки не мог сдержать восхищенных взглядов. По его словам, в землях западных христиан не было города, подобного Константинополю, разве что Рим. Но эта древняя столица теперь была лишь жалким подобием себя прежней, практически обезлюдев и превратившись в скопление величественных руин. Константинополь же был полон жизни, вбирая в себя все богатства и лучших людей со всего мира. Впрочем, в неменьшей степени он привлекал к себе разного рода пройдох, мошенников, плутов, проходимцев, насильников и грабителей. Убийства на улицах города были обыденностью, особенно в бедных округах, и по ночам без особой нужды лучше было из дома не выходить. Но для Ансгара нашлось такое дело, ради которого ему пришлось выйти. Он, однако, ночного города не боялся – с ним самим лучше было не связываться.

Когда посольство только прибыло в Константинополь, повторилась та же история, что и в Херсонесе, – его разместили на городских задворках, без кормов, окружили многочисленной стражей, никуда не пускали и держали так едва ли не месяц, прежде чем начались хоть какие-то переговоры. Однако Регимунду вновь удалось добиться смягчения их положения, после чего Ансгар с друзьями получили возможность гулять по городу и погружаться в его жизнь. Времени у них было предостаточно – переговоры тянулись вяло, Регимунду приходилось встречаться то с одним сановником, то с другим, перерывы между аудиенциями могли составлять по нескольку недель, и большую часть времени русы были предоставлены самим себе. В суть переговоров Ансгар поначалу не вникал, хотя и сопровождал Регимунда, когда тот ходил на важные встречи, но со временем из обрывков разговоров, которые ему довелось слышать, а иногда и прямо спрашивая франка о том, что происходит, он уяснил, чего хотел добиться Хельги, отправляя посольство к басилевсу ромеев.

Как Ансгар и подозревал с самого начала, речь шла о торговле – Хельги хотел напрямую возить свои товары в Константинополь и притом иметь в городе собственное подворье, открытое круглый год. На первый взгляд в его желаниях не было ничего особенного, и Ансгару казалось, что заключение подобного договора будет на пользу обеим сторонам. Но переговоры встретили несколько препятствий. Во-первых, предыдущее посольство, то самое, от участия в котором отказался Ансгар, но в котором был его брат Агнар, очень плохо себя показало, слишком откровенно выведывая военные тайны ромеев. Правивший в то время басилевс, которого так и звали – Басилеос[30], был дружен с конунгом Аскольдом и потому враждебно встретил посланцев его убийцы, конунга Хельги, а когда ему донесли об их излишнем любопытстве, то и вовсе объявил лазутчиками. Послов было велено бросить в тюрьму, но они оказали сопротивление, многие спаслись бегством и исчезли. Только один был убит – по описанию из услышанных об этом происшествии рассказов Ансгар узнал в погибшем несчастного великана Оддвара. После такого ромеи, само собой, относились к русам настороженно, если не сказать враждебно, и Басилеос не собирался больше вести с Хельги никаких переговоров. Но пару лет назад он умер, его место занял басилевс Леон[31], мать которого была, как говорили, дочерью некоего руса, и потому новый правитель был более благосклонен к гостям с севера. Только поэтому и стало возможным новое посольство. Однако же память о том, что случилось в прошлый раз, еще была жива и довлела над переговорами, порождая взаимное недоверие.

Во-вторых, оказалось, что прямые переговоры с басилевсом для Регимунда невозможны, Леон отказывался принимать его, и приходилось вести дела не с ним самим, а с его сановниками. Сановники же эти в первую очередь думали о самих себе, а не об интересах своей страны и тем более не о заботах каких-то варваров. Они готовы были вести переговоры в нужном русле, но только за должное вознаграждение. Здесь-то и пригодилось то золото и серебро, которое Регимунд приберегал в Херсонесе, хотя ромеи оказались слишком жадны и на всех все равно не хватало. Все же Регимнуду многого удалось добиться, и он уже был близок к цели, когда обнаружилось еще одно препятствие.

Через какое-то время стало понятно, что у Хельги и его посольства в Константинополе есть тайные противники, почему-то не желающие заключения договора и готовые далеко пойти ради того, чтобы сорвать переговоры. Они наговаривали на русов и самому басилевсу, и его сановникам, перекупали тех из них, кого Регимунд уже успел умаслить, и вообще всячески мешали, из-за чего франку несколько раз приходилось начинать все сначала. Меж тем казна, которую дал Хельги своему послу в дорогу, подходила к концу, и, чтобы продолжить исполнять поручение конунга, Регимунду пришлось влезть в долги, взяв взаймы у местных ростовщиков. Время шло, положение становилось все более запутанным, а результатов так и не было.

Ансгар, однако, времени зря не терял, постепенно освоился в Константинополе и даже нашел какое-то особенное удовольствие от жизни в этом гигантском человеческом муравейнике. Оставаться здесь навсегда он тем не менее не собирался, и, пока Регимунд решал свои задачи, Ансгар решал свои. Он хотел во что бы то ни стало найти брата Агнара, пропавшего вместе с другими нордманами из предыдущего посольства, но все его поиски и попытки хоть что-нибудь выяснить ни к чему не приводили. Конечно, немудрено было не найти человека в самом большом городе Мидгарда, но все же нордманы выделялись в толпах местных жителей, так что за столь долгое время они рано или поздно должны были увидеть друг друга. А поскольку этого не происходило, Ансгар начинал думать, что его брат покинул Константинополь, и, где теперь его искать, он не понимал.

Впрочем, его поиски не были совсем уж бессмысленными, ведь Ансгар нашел себе любовницу – молодую вдову какого-то лавочника, жившую с маленьким ребенком за стенами Константина в Экзакионионе[32]. Она подкармливала его, учила греческим словам, а главное – была жаркой в постели и всегда встречала с голодными глазами. Была она чем-то похожа на Вивеку, и даже звали ее созвучно – Вивиана. Это совпадение поразило Ансгара и придало силу его желанию видеться с ней. Он повадился частенько у нее ночевать и все реже появлялся на посольском подворье. Вот и теперь он, прежде чем пойти этой ночью на опасное и злое дело, решил навестить Вивиану.

Вдова накормила его тушеной чечевицей с овощами и травами и хлебной лепешкой. Пока Ансгар ел, Вивиана уложила ребенка спать, и, когда он выскреб со дна миски последнее чечевичное зерно, уже ждала его, чтобы поскорее предаться ласкам. Она была, как всегда, нежна и умела, Ансгару даже ничего не приходилось делать – только лечь и расслабиться. Потом, сытый и довольный, он уснул в мягкой постели, ощущая рядом приятное тепло женского тела. Было так хорошо и уютно, что он едва не проспал час, когда пора было выходить. Он осторожно убрал с себя руку Вивианы, но она все равно проснулась и подумала, что Ансгар хочет еще. Ему пришлось разочаровать ее.

– Мне надо идти, – сказал он тихо, чтобы не разбудить дитя.

– Может, все-таки останешься до утра? – попросила она томно.

– Нет, не могу. – Ансгар говорил немногословно, потому что пока еще плохо знал греческий язык. – Приду завтра.

В последнем он сам не был уверен – дело намечалось опасное, и Ансгар не знал, чем все закончится. Но ей об этом незачем было говорить. Вивиана приподнялась на локтях, глядя, как он собирается, и из-под покрывала выглянули ее полные груди с большими коричневыми сосками. Ансгар невольно покосился на них и почувствовал, как в нем вновь распаляется огонь желания. Но времени на утехи уже не оставалось, пора было идти, ведь у Мокиона его должны были ждать друзья и человек от Игнатия, а от Мокиона предстояло еще идти к Золотому Рогу[33]. И надо было успеть все совершить до рассвета. Ансгар торопливо чмокнул ее в губы и вышел.

Впереди в ночной темноте обрисовалась черная тень Мокиона. Прожив некоторое время среди христиан, Ансгар уже знал, что они поклоняются не только распятому Богу, Исусу Христу, его Богу Отцу и какому-то Святому Духу, но вдобавок ко всему почитают еще и многочисленных святых людей, которые или жили праведной жизнью, или умерли за свою веру, или и то и другое вместе взятое. Мокион был посвящен такому святому человеку – Мокию. Он жил в стародавние времена, когда христиан среди ромеев было немного и они подвергались гонениям. Вот и Мокий, проповедовавший среди тех, кто еще не обратился в новую веру, вызывал ненависть у сановников, и они решили его казнить. Что с ним только ни делали – и вешали, и драли железными когтями, и пытались сжечь в печи, и колесовали, и бросали на растерзание диким зверям – однако Мокий каждый раз оставался цел и невредим. В конце концов ему все-таки смогли отрубить голову, но христиане с тех пор считали его святым и поклонялись его останкам. Эту историю Ансгару поведала Вивиана, часто ходившая в церковь Святого Мокия, но он так и не понял, почему из всех казней удалось только отрубание головы. Он предположил, что, в отличие от других палачей, тот, кто рубил, обладал большей волшебной силой, чем Мокий, но, когда сказал об этом Вивиане, та почему-то рассердилась и больше с ним о таких вещах не говорила.

– Эй! Ансгар! – раздался знакомый голос Болли. – Мы здесь!

Идя на звук, он зашел в короткий глухой переулок, где его уже ждали несколько человек. Кроме Болли, тут были Хьярви и Трюггви – их он узнал, даже не видя лиц в темноте. Но был еще один, незнакомый – вероятно, тот самый человек Игнатия, о котором его предупреждал Регимунд.

– Ты опоздал! – сказал этот человек. Голос у него был неприятный.

– Самую малость, – невозмутимо ответил Ансгар, – так мы идем или нет?

– Идем, – сердито ответил человек.

И впятером они пошли по улицам ночного Константинополя.

– Что, вдова не отпускала? – съехидничал Болли.

– Угу, – не стал запираться Ансгар, – так уделала, что едва очнулся.

За спиной хохотнул Трюггви, слышавший разговор.

– Тише! – зашипел проводник. Толки и смешки умолкли. И вроде бы прав был этот грек, но неприязнь Ансгара к нему усилилась. Что-то в нем ему не нравилось, хотя он еще не понимал, что именно.

Дойдя до громады ветшающих стен Константина, компания прошла через никем не охраняемые ворота и повернула на север. Вдруг из мрачной подворотни наперерез им бросились две тени, но тут же шмыгнули обратно – видно, это были ночные разбойники, надеявшиеся на поживу, но вовремя смекнувшие, что в этот раз сила не на их стороне. Ансгар с друзьями не стали на них отвлекаться и не останавливаясь пошли дальше. Через какое-то время уже им самим пришлось прятаться: громыхая доспехами и освещая себе дорогу факелами, мимо проследовала ночная стража. Пятерых мужчин, притаившихся за бочками у таверны, стражи не заметили. Когда огонь лампады оказался достаточно далеко, они вылезли из своего укрытия и продолжили путь. Прошли мимо храма Святых апостолов, где, как знал Ансгар, хранились тела умерших басилевсов. Все сильнее чуялся запах моря – залив был совсем близко. Стена Константина повернула на восток, и, следуя ей, повернули путники. Наконец они пришли.

– Вот этот дом, – показал человек Игнатия на относительно небольшое, но богато украшенное строение, окруженное маленьким садом и невысокой стеной.

– Как мы узнаем его? – спросил Ансгар.

– Очень просто. У него бельмо на левом глазу, седые волосы и лысина на темени.

– Что с охраной?

– У этого человека есть несколько телохранителей, с ними вам тоже придется расправиться.

– Несколько?

– Четыре или пять – я точно не знаю.

– Что ж, четыре или пять – это немного, управимся, думаю, – проговорил Ансгар, – ладно, жди здесь, а мы пойдем.

Ансгар подкрался к стене и легко перекинул через нее свое тело. За ним последовали Болли, Хьярви и Трюггви. Человек Игнатия не стал их ждать, а тут же скрылся в ночной темноте.

Они подобрались к дому, который был скорее небольшим дворцом, и стали под балконом. Кругом царила тишина, их никто не заметил. Ансгар опасался, что в саду могут быть собаки, но лая тоже не было слышно. В одном из дальних окон он заметил огонек – наверно, там и находился человек с бельмом на глазу.

По правде сказать, Ансгар не знал, чем этот человек так уж плох и за что его нужно убить. Но Регимунд сказал, что другого выхода нет. Его казна совсем истощилась, взаймы брать больше не было возможности, и тогда Игнатий – один из тех сановников, с которыми имел дело Регимунд, – предложил решение. Он хотел избавиться от своего врага, которым был человек с бельмом, и попросил Регимунда помочь ему в этом деле, взамен обещая всеми силами содействовать успешному завершению переговоров. К тому же, если верить Игнатию, именно этот человек был одним из тех, кто мешал заключению договора, и его устранение было выгодно самому Регимунду.

Замысел пришелся не по душе Ансгару, он не привык убивать исподтишка, да еще и беспомощных стариков. К тому же ему не нравились ни Игнатий, ни этот его проводник, и он чувствовал, что дело нечисто. Но Регимунд твердо решил исполнить задуманное и готов был послать кого-нибудь иного, если Ансгар откажется. Отправлять других на грязное дело, чтобы самому остаться чистым, Ансгар позволить себе не мог и потому согласился выполнить волю франка. Он поделился своими сомнениями с товарищами, которых хотел взять с собой, и дал им возможность отказаться от участия, но все трое – Болли, Хьярви и Трюггви – заявили, что пойдут за ним куда угодно, даже в Хелль[34]. Больше никого из нордманов он звать не стал. Для такого дела слишком большое число людей было только помехой.

Ансгар еще раз для верности оглянулся, убедился, что их никто не видит, после чего зацепился за край балкона, подтянулся на руках, закинул ногу и перелез через перила. Он достал из ножен Домарбранд, но на него никто не нападал. Выждав немного, он дал знак друзьям, и один за другим они тоже залезли на балкон. Отсюда в дом открывался большой проход, и, тихо ступая, четыре нордмана двинулись вперед. Они прошли одну комнату, потом другую. Место, где сидел человек с бельмом, становилось все ближе, а их так никто и не пытался остановить. Наконец они подкрались к искомым покоям и остановились перед створками дверей. Ансгар прислушался – внутри было тихо, но он нутром чуял присутствие человека.

– За мной! – шепнул Ансгар и саданул двери плечом.

Все четверо с оружием наперевес ворвались внутрь и увидели перед собой человека, сидевшего за столом с пером в руке. От испуга он опрокинул чернильницу, и черное пятно залило расстеленный на столе пергамент. Ошибиться было нельзя – у него в самом деле было бельмо на глазу. Это был дряхлый старик, и мараться, проливая его кровь, Ансгару совсем не хотелось.

– Прости, но я должен, – сказал Ансгар и шагнул к нему.

Вдруг откуда-то со стороны из темного угла наперерез ему бросился человек.

– Стой на месте, иначе умрешь! – закричал он по-гречески, но коверкая слова.

Еще с трех сторон выступили воины с оружием в руках, окружая Ансгара и его подельников. Четверо на четверых – вполне приемлемый расклад, прикинул он, но голос и облик остановившего его воина показались ему знакомыми.

– Тюлоскуг! – отчетливо проговорил Ансгар, и телохранитель, уже готовый ринуться в бой, вдруг в смятении отшатнулся и опустил оружие.

– Ансгар?! Неужели это ты?!

Это был Ивар, старый друг Ансгара, с которым он не виделся долгих шесть зим. А тремя другими телохранителями оказались Гуннар, Видар и Торольф.

Ансгар и Ивар долго тискали друг друга в крепких мужских объятьях. Болли с радостным смехом обнимался с Гуннаром, потом дошла очередь и до Видара с Торольфом. Хьярви и Трюггви, а вместе с ними старик, которого должны были убить, в недоумении смотрели на происходящее, не понимая, что происходит, но догадываясь, что в эту ночь уже ничья кровь не прольется. Наконец, когда первое бурное веселье от нежданной встречи поутихло и Ансгар познакомил между собой своих старых и новых товарищей, Ивар со всей серьезностью спросил:

– Выкладывай, зачем вы пришли в этот дом посреди ночи с оружием в руках.

– Мы должны были убить этого старика, – стыдясь собственных слов, ответил Ансгар.

– Во-первых, его зовут Маркел, это очень почтенный человек, и мы готовы биться за него насмерть, – строго провозгласил Ивар, – а во-вторых, зачем вам его убивать?

– Если он так важен для вас, то, конечно, мы не будем его трогать, – поспешил успокоить друга Ансгар, – я даже готов вместе с вами его защищать.

– От кого? – потребовал ответа Гуннар. – Кто желал ему смерти? Кто вас послал?

Он говорил очень резко, и Ансгару это не понравилось, но он сдержал себя, понимая, что у Гуннара были причины для недовольства. Стараясь говорить как можно спокойнее, он принялся терпеливо объяснять:

– Мы с друзьями здесь уже второй год. Хельги послал нас оберегать своего посла – Регимунда. Регимунд ведет переговоры, но ему постоянно кто-то мешает. И у него кончилось золото, чтобы задабривать людей басилевса. Один из них по имени Игнатий попросил помочь ему не деньгами, а делом – убить его врага. Он дал нам проводника, который привел нас сюда и сказал, что умереть должен человек с бельмом на глазу, – Ансгар кивком головы указал на Маркела, – еще Игнатий поведал Регимунду, что именно этот человек мешает переговорам, и если мы его убьем, то договор будет заключен в скором времени.

Ивар и Гуннар многозначительно переглянулись с Маркелом.

– Вас обманули, – сказал Ивар.

– Обманули? – в один голос воскликнули Ансгар, Болли, Хьярви и Трюггви.

– Да, обманули. Маркел не враг, а друг конунгу Хельги. Это он нас спас, когда люди прежнего басилевса на нас напали, и укрыл у себя. Мы жили у него в Никее[35] все это время и только сегодня вернулись в Константинополь. Маркел был и остается сторонником договора с Кёнигардом. Если кто среди местной знати и мешает переговорам, так это ваш Игнатий. Только в одном он вас не обманул – он на самом деле враг Маркелу.

– Что-то я ничего не понимаю, – почесал затылок Трюггви.

– Да, как-то все запутанно, – согласился Хьярви.

– Да что непонятного? – возвысил голос Болли. – Обвели нас вокруг пальца, обставили так, чтобы мы своими руками сами себе все дело испортили, а мы и рады!

Болли был прав, думал Ансгар, в то же время начиная подозревать, что все может оказаться гораздо хуже. Но ему еще нужно было разъяснить несколько моментов, чтобы окончательно разобраться в том положении, в котором они оказались.

– Позвольте мне вам все рассказать, чтобы вы поняли, – вдруг заговорил старик, словно угадавший сомнения Ансгара. Он говорил на вендском языке на удивление чисто.

– Что ж, расскажи.

– Сначала мы должны как можно скорее уйти отсюда, – торопливо заметил Маркел.

– Уйти? Почему? Куда?

– Потому что и вам, и мне грозит опасность!

– Какая еще опасность?

– Я все объясню, но сейчас лучше уйти, – настаивал на своем Маркел.

– Лучше прислушайтесь к его словам, – посоветовал Гуннар.

– Хорошо, уходим, – решился Ансгар и повернулся к дверям.

– Нет, не туда! Идемте за мной! – снова заговорил Маркел.

Ансгар посмотрел на Ивара, потом на Гуннара – оба кивнули, давая понять, что надо поступить так, как просит старик.

– Веди нас, – согласился он.

Прихватив лампадку, Маркел поспешил к боковой двери, и восемь нордманов последовали за ним. Он вывел их в длинный коридор, в конце которого за ширмой скрывалась узкая винтовая лестница. По ней они спустились вниз, в небольшую комнату.

– Здесь, – показал Маркел на деревянный пол. Тогда Торольф и Видар поддели доски, под которыми открылся еще один проход вниз. Там они оказались в узком, сыром и затхлом тоннеле. Последними спустились Торольф и Видар, вернув за собой доски на место.

– Идем! – позвал Маркел и засеменил вперед. Несмотря на возраст, он оказался очень бойким стариком.

– Получается, мы идем под землей? – поинтересовался Болли.

– Да, на другую улицу, – ответил ему Ивар, – мы так и в прошлый раз сбежали.

– А Оддвар? – спросил Ансгар.

– Он остался нас прикрывать и увел их в сторону, чтоб они не нашли ход.

Вскоре они подошли к лестнице, поднявшись по которой уперлись в плиту. Тут уже Торольфа и Видара было мало, и, чтобы ее сдвинуть, Ивару и Гуннару пришлось подсобить им. Когда все оказались наверху, плиту вернули на место. Ансгар огляделся – в свете лампады угадывались высокие стены какого-то зала. Он подумал, что они уже пришли в безопасное место, но неугомонный старик снова начал твердить:

– Здесь оставаться нельзя. Идем за мной.

И они снова зашагали вслед за Маркелом. Выйдя из зала, он провел их в маленькую комнату с дверью, которая, как оказалось, вела на улицу. Тут он потушил лампадку и остановился, прислушиваясь. Откуда-то со стороны доносились приглушенные крики. Ансгар, потерявший, пока шел под землей, понимание, где он находится, все же сообразил, что шум доносится из дворца, который они только что покинули.

– Едва успели, – прошептал Маркел, – за мной.

Еще полчаса они петляли между домами, уходя все дальше от опасного места, пока, наконец, старик не остановился перед воротами какого-то маленького запущенного дома. Он стукнул один раз, потом еще два раза быстро и потом еще один раз. Скоро в воротах открылась калитка, и вслед за Маркелом нордманы вошли внутрь.

– Теперь мы в безопасности, – объявил он, когда калитка закрылась за спиной последнего из них.

– Почему нам пришлось скрываться? – потребовал ответа Ансгар.

– Прежде чем я отвечу на твой вопрос, я должен кое-что объяснить тебе и твоим друзьям, – заговорил Маркел, – до того, как ваш повелитель Хелг захватил Самбат…

– Что захватил? – перебил его Болли.

– Он говорит про Кёнигард, – ответил за старика Гуннар.

– Так вот, до того, как Хелг захватил Самбат, то есть Кёнигард по-вашему, – продолжил Маркел, – его прежний архонт… конунг Аскольд вел торговлю через Хазарию. Те товары, которые шли через земли хазар в халифат…

– Куда? – опять перебил Болли.

– В Сёркланд[36], – снова пояснил Гуннар.

– С товаров, которые шли в Сёркланд через хазар, взималась немалая пошлина. Но чаще эти товары напрямую продавались по невысокой цене самим хазарам, а они уже перепродавали их в два, в три и даже в пять раз дороже, и не только в Сёркланд, но и нам, ромеям. От этой торговли хазары получали немалую выгоду. Но потом пришел Хелг, убил Аскольда и захватил Кёнигард. Он не захотел платить высокие пошлины хазарам, а понижать их они отказывались. Тогда Хелг решил сделать так, чтобы те племена славян, которые давали хазарам дань, стали давать дань ему. Но даже не это главное. Главное в том, что он решил договориться с басилевсом и напрямую торговать с ромеями. Если бы это удалось, хазары лишились бы своих прибылей, без которых все их могущество быстро пропадет. Здесь, в Константинополе, у них есть много сторонников, а если точнее, прикормленников, которым они платят немалые деньги, чтобы те защищали их интересы.

– И Игнатий из их числа? – догадался Ансгар.

– Верно, – подтвердил Маркел, – так вот, когда предыдущее посольство Хелга прибыло сюда, Игнатий и другие подобные ему люди сделали все возможное, чтобы переговоры не состоялись. Это оказалось делом простым, потому что у Басилеоса были добрые отношения с Аскольдом, ведь тот принял христианство и почитал басилевса себе вместо отца. Чтобы погубить посольство, Игнатию хватило лишь напомнить о том, что Хелг язычник, убил принявшего от нас христианство прежнего правителя Кёнигарда и не почитает басилевса должным образом.

– Но ты спас наших друзей, – снова вставил свое слово в рассказ Ансгар.

– Да, несколько человек мне удалось укрыть, но, к сожалению, не всех, – грустно заметил Маркел, – кого-то убили, кого-то схватили. Сам посол был посажен в темницу и там скоро умер. Я тогда тоже впал в немилость, и мне пришлось покинуть столицу. Несколько лет я жил в своем имении недалеко от Никеи, стараясь не привлекать к себе внимание и ожидая, когда положение дел переменится. Все это время ваши друзья жили у меня и стали моими друзьями тоже. Я уже начинал думать, что так и закончу свой век в домашних заботах, как вдруг стало известно, что старый басилевс погиб на охоте, а его место занял Леон. Как вам должно быть известно, его матерью была Евдокия – дочь Инге, принадлежавшего к вашему народу и служившего еще басилевсу Феофилу[37]. Через какое-то время появились вести о новом посольстве Хелга и о том, что в этот раз переговоры хотя и с трудом, но все же идут. Новый басилевс оказался не против договора с русами, надеясь, что они помогут ему в войне против болгар. Притом Леон не был так благосклонен к Игнатию, как его предшественник. Между тем Игнатию, чтобы доказать полезность хазарам и дальше получать от них подарки, нужно было во что бы то ни стало нарушить ход переговоров, и он решил пойти другим путем. Вместо того чтобы прямо говорить против вашего посла, он постарался втереться к нему в доверие и давать ему худшие советы из возможных. К сожалению, ваш посол не понял этой игры и поверил ему. До поры до времени эта хитрость работала и позволяла Игнатию мешать успеху переговоров. Насколько я знаю, он даже получал от посла серебро и золото в благодарность за свои услуги. Но потом басилевс вспомнил обо мне и решил призвать ко двору, чтобы помочь заключить договор с русами. Конечно, Игнатий понимал, что если я предстану перед басилевсом, то его игре тут же придет конец, а это грозит ему не просто потерей подачек от хазарских покровителей – нет, это грозит ему обвинением в измене! Он может лишиться всего, даже жизни.

– И потому он решил убить тебя, – сказал Ансгар.

– Конечно, я догадывался, что Игнатий может пойти на крайние меры. Потому я решил прибыть в столицу тайком, ночью. Но ему каким-то образом стало об этом известно. Теперь я думаю, что он приплачивал кое-кому из моей домашней прислуги, чтобы следить за мной. Но это уже не важно. Важно то, что он знал, когда я вернусь и где остановлюсь. Слава Богу, Игнатий побоялся подослать ко мне обычных убийц, ведь в таком случае всякому стало бы ясно, что кто-то хочет помешать переговорам. И тогда он решил подговорить на это дело посла русов. Он думал таким образом убить сразу двух зайцев – избавиться от меня и заодно подставить вас. Если бы вы совершили задуманное и об этом стало бы известно басилевсу, переговорам пришел бы конец, а нынешнему посольству грозила бы судьба предыдущего. Но Игнатий обхитрил сам себя, он не знал, что меня оберегают русы, которых я когда-то спас, и уж тем более он не мог знать, что вы знаете друг друга и что вы друзья.

– Что ж, теперь многое встало на свои места, – проговорил Ансгар, – но вот чего я не могу понять, так это почему мы принуждены были бежать и, словно крысы, скрываться под землей? Нас здесь восемь нордманов – мы легко прорвались бы с боем, даже будь против нас два десятка!

– Верно! Надо было сражаться! – поддержал его Болли. – Я не привык бегать от врагов!

– Мы покрыли себя позором! – возмущенно прорычал Трюггви.

– Как мы вернемся теперь к своим товарищам? Что скажем им? – задался вопросом Хьярви.

– Поймите, все не так просто! – постарался объяснить им Гуннар. – В стране ромеев все совсем не так, как в наших краях!

– Это правда, – подхватил Ивар, – здесь слишком много коварства для наших простых голов, и если вы думаете, что можно решить все проблемы, просто бросившись в бой, то ошибаетесь.

– Позвольте мне вновь сказать слово, – попросил Маркел, – я понимаю, что для чести русов такое бегство может показаться постыдным – за это я и люблю ваш народ, – но на самом деле иного выхода не было. Я уверен, Игнатий привел к моему дому не только своих наемников, но и городскую стражу. Расчет его был в том, что если бы вы не справились, то его люди пришли бы и довершили начатое. Если же вы убили бы меня, то снаружи вас ждала бы стража, чтобы схватить и бросить в тюрьму. Вступив с ней с бой, вы сделали бы только хуже – все русы из посольства были бы объявлены вне закона.

– Проклятье! – ругнулся Ансгар, добавив еще несколько крепких слов, помянув и Игнатия, и стражу, и Константинополь, и вообще всех ромеев.

– Но мы и тебя не тронули, – обратился к Маркелу Болли, – и вообще ни с кем не дрались. Значит, нас не в чем обвинить, верно? Теперь нужно спешить к Регимунду и рассказать ему все как есть. Он должен знать о коварстве Игнатия.

– Нет-нет, боюсь, так легко отделаться не получится, – возразил Маркел, – теперь вы опасные свидетели, и Игнатий будет искать вас, чтобы погубить. И не думайте, что вам предстоит честный бой, – нет! Скорее, вас попробуют убить исподтишка, заманить в ловушку. Иными словами, вам больше нельзя в открытую расхаживать по городу, и даже вернуться к своим вы не можете, потому что там вас уже поджидают.

Ансгар выругался еще крепче, но Болли, как истинный скальд, превосходно владевший словом, его превзошел, так что остальные только раскрыли рты от удивления.

– Но что же нам делать? – прекратив ругаться, в отчаянии воскликнул Ансгар.

– Бежать! – твердо ответил Маркел.

– Что? Снова бежать? – Ансгар едва не набросился на старика с кулаками, но услышал голос Ивара.

– Да, друг, бежать, – сказал он, – и я даже знаю, куда. Я все жду, когда ты спросишь…

– Где мой брат? – вскинулся Ансгар. – Да, это первый вопрос, который я хотел задать, если бы не все это странное дело. Так ты знаешь, где он?

– Мы все знаем, – проговорил Гуннар, – он в Иерусалиме.

– Где?!

– Это священный для христиан город на востоке. Сейчас он находится под властью правителя Сёркланда, – объяснил Ивар.

– Но что он там забыл? – недоумевал Ансгар. – Почему он не с вами?

– Просто твой брат сам стал христианином и решил поклониться святым местам.

Ансгар долго думал над тем, что ему теперь стало известно. Он много времени потратил на поиски хоть каких-то, пусть даже самых малых, намеков на то, где может быть его брат, и вот узнал – он далеко, в другой стране, и путь туда неблизкий. Но, как бы далеко он ни был, Ансгар намеревался во что бы то ни стало его найти. Конечно, его удивила весть, что брат теперь стал христианином, но это никак не повлияло на желание вновь его увидеть. Маркел обещал помочь в этом деле – вывести тайно из города, переправить через пролив и дать письмо. С этим письмом Ансгар и его друзья могли прийти в Никею, и там близкие Маркелу люди позаботились бы о них, а главное, дали бы опытного проводника, знающего путь в Иерусалим.

Однако Ансгар не мог просто так уйти, бросив Регимунда перед лицом коварного Игнатия. Он чувствовал, что должен помочь ему, и в этом с ним были согласны его друзья. Маркел уверял, что он сможет известить Регимунда и о замыслах Игнатия, и о судьбе Ансгара с товарищами, а потому им нет нужды задерживаться в Константинополе. Однако говорил он об этом не вполне уверенно – по крайней мере, так показалось Ансгару. И тогда он спросил:

– Скажи мне честно, Маркел, ведь дело плохо, не так ли? И даже если ты сумеешь предупредить Регимунда, его посольство обречено на неудачу?

Старик вздохнул:

– Ты прав. Игнатий действует очень смело и нагло, а значит, чувствует за собой силу. Я думаю, хазары платят не только ему, но еще многим другим, и есть среди них такие, кто повыше Игнатия и ближе к трону басилевса. Они сделают все, чтобы я не смог попасть в императорский дворец. А даже если мне удастся, то, боюсь, это мало поможет делу. В лучшем случае получится навредить самому Игнатию, но договор все равно не будет заключен. Если мне удастся встретиться с Регимундом, я посоветую ему покинуть Константинополь как можно скорее, чтобы не повторить судьбу посла, бывшего до него. По правде сказать, я начинаю думать, что если Хелг и может добиться соглашения, то только силой. Когда он придет с войском под стены Константинополя, вот тогда с ним будут говорить всерьез, а до тех пор переговоры будут напрасной тратой времени.

– Что ж, значит, помочь делу мы не можем, – задумчиво произнес Ансгар, а потом как-то зло улыбнулся и сказал: – Если так, то, по крайней мере, мы можем отомстить! Этот ваш Игнатий получит то, что хотел для тебя!

– Око за око, – тихо проговорил Маркел.

– Что? – переспросил не понявший его Ансгар.

– Око за око, – повторил Маркел и поспешил разъяснить: – Так говорят у нас, христиан. Вернее, так было сказано в Ветхом Завете. Это значит, что преступнику полагается наказание, равное тому злодеянию, что он совершил.

– Что ж, это хороший закон, – заметил Ансгар.

– Но мы ему не следуем, – возразил старик, – Господь наш Исус Христос учил прощать наших врагов.

– Ну уж нет! Прощать мы не будем! Око за око! – воскликнул Ансгар.

Маркел сокрушенно покачал головой:

– Не думал я, что до такого дойдет! Лишь бы только не было хуже…

– Так ты нам поможешь?

Старик внимательно посмотрел на Ансгара своим единственным видящим глазом и твердо сказал:

– Я вам помогу!

Магистр[38] Игнатий взял колокольчик со стола и нетерпеливо позвонил. Тут же в комнату заглянул слуга.

– Принеси мне теплого вина, – приказал Игнатий, – да поживей!

Слуга поспешил выполнять волю господина, Игнатий же поежился, посильнее укутался в свой сагион[39] и, скинув сандалии, кое-как поджал под себя ноги. Со вчерашнего вечера его постоянно бил озноб, но он не понимал, почему, ведь в остальном он оставался здоров. Может быть, это только волнение? Ведь он решился на крайне опасный шаг, и, если что-то пойдет не так, это может сильно ударить по его положению при дворе, которое и так в последнее время было не очень прочным. Впрочем, это возмещалось ему щедростью друзей из каганата. Игнатий сам себе улыбнулся, вспоминая, как совсем недавно пересыпал в сундук увесистый мешочек солидов[40].

Вернулся слуга, неся перед собой поднос с позолоченной чашей, наполненной теплым вином с пряностями. Игнатий подождал, пока слуга поставит поднос перед ним, потом потребовал:

– Подушку!

Слуга тут же поспешил взять с соседней тахты подушку и положить ее господину под спину, после чего почтительно склонился, ожидая новых указаний, но вместо этого услышал только:

– Чего стал? Пошел прочь!

Игнатий предпочитал думать в одиночестве – присутствие даже самых молчаливых и тихих слуг ему мешало. Он взял чашу, отпил, и по телу стало растекаться приятное тепло. Однако расслабиться не получалось – он до сих пор не получил вестей, которых ждал еще с прошлой ночи. Старый дурак Маркел не оставил ему выбора, пришлось подослать к нему убийц, но Игнатий не был бы сам собой, если бы только этим и ограничился. Нет, он решил заодно погубить и глупого варвара из страны франков, который взял на себя неблагодарную роль посла диких русов. Регимунд, наивный человек, приплыл в Константинополь с небольшой казной и всерьез думал, что с ее помощью сможет устроить здесь делишки архонта[41] Хелга. Конечно же, у него ничего не получилось, и Игнатий сделал для этого все, что было в его силах. Теперь осталось нанести завершающий удар. Если бы Маркел пал от руки северных варваров, то Хелгу пришлось бы навсегда забыть о договоре с басилевсом, а доверчивый Регимунд сгнил бы в заточении. В своем замысле Игнатий превзошел сам себя, и хазары, несомненно, были бы довольны и щедры к нему в случае успеха. Он усмехнулся, довольный собственной хитростью, но тут же улыбка сползла с его губ.

Все должно было свершиться прошлой ночью, но что-то пошло не так. Четыре варвара были приведены к дому, в котором после возвращения в Константинополь укрылся Маркел, и вошли внутрь. Они должны были убить старикашку, после чего самих их должны были схватить на месте преступления стражники. Но произошло нечто непонятное – варвары исчезли вместе с Маркелом. Люди Игнатия, зайдя в дом, никого там не нашли, не было и следов борьбы. Когда ему об этом донесли, он сразу понял, что Маркел сумел скрыться, воспользовавшись тайным ходом. Но почему варвары тоже исчезли? Они погнались за Маркелом и вслед за ним попали в этот тайный ход? Или Маркел смог их подкупить? Как бы то ни было, но ни Маркела, ни варваров больше никто не видел, их след простыл. Тайный ход удалось найти, но вел он в какой-то заброшенный дом, в котором никого не было. Игнатий велел стеречь варваров у подворья, где остановилось посольство Регимунда, но там до сих пор никто не объявился. Поиски по всему городу тоже ничего не принесли. Неведение не давало Игнатию покоя, он не мог уняться, думая, что Маркел до сих пор жив и к тому же знает, что за ним охотятся. Если в ближайшие часы не удастся его отыскать, кто знает, не найдет ли он защиты у кого-нибудь из сенаторов, и тогда до него уже трудно будет дотянуться. А значит, он начнет говорить, и слова его дойдут до ушей басилевса. Все это грозило Игнатию большими неприятностями.

Он отпил вина и закрыл глаза, пытаясь расслабиться, потому что напряжение становилось уже невыносимым. Но тревожные мысли не выходили у него из головы. От осознания собственного бессилия и необходимости бездеятельного ожидания сердце Игнатия наполнялось яростью. Он представлял себе, что когда Маркела схватят, то он сам перережет ему глотку и будет смотреть, как тот подыхает, обливаясь собственной кровью. Игнатий так живо нарисовал себе эту картину, что распалился еще больше и почувствовал потребность поскорее излить на кого-нибудь свой гнев. И тут он понял, чего хочет – нужно позвать служанку! Переболев в молодые годы поганой хворью, Игнатий был не в силах овладеть женщиной как мужчина, но зато у него была власть хозяина над рабой. Он велит ей размять ему спину, и когда она что-нибудь сделает не так – а она обязательно что-нибудь сделает не так, – вот тогда он на ней отыграется! Игнатий сладострастно представил, как бьет служанку наотмашь тыльной стороной ладони по лицу, и даже уже слышал звук пощечины. Потом он ударит ее ногой в живот, а когда она свернется от боли калачиком на полу, он будет пинать ее до тех пор, покуда у нее не пойдет кровь или что-нибудь не хрустнет. Игнатий почувствовал что-то похожее на вожделение и захотел поскорее воплотить задуманное. Но сначала надо бы выпить еще вина.

Игнатий с трудом – мешал живот – дотянулся до колокольчика и позвонил. Вопреки ожиданию, слуга не объявился тотчас, как должен был. Игнатий позвонил еще раз, но никто к нему не спешил.

– Да он совсем обленился! – воскликнул Игнатий. – Ну, сейчас я ему покажу!

Он опустил ноги и принялся, кряхтя, обуваться. Мысли о служанке ушли, и теперь ему не терпелось устроить взбучку нерадивому слуге. Справившись, наконец, с сандалиями, Игнатий, пыхтя на ходу, поспешил к выходу. До его ушей донесся звук шагов. «Поздно спохватился, ты уже опоздал! Вот я сейчас, я тебе», – радостно думал Игнатий, готовясь выместить на слуге всю накопившуюся злобу. Но вдруг навстречу ему вышел не слуга, а чужой человек – высокий статный воин, со светлыми волосами и бородой, голубыми глазами и шрамом на щеке. Игнатий сразу все понял, но оцепенел от охватившего его страха и не мог ни пошевелиться, ни позвать на помощь.

– Око за око, – произнес воин, и в тот же миг Игнатий почувствовал жуткую боль в животе. Он опустил глаза и с ужасом увидел, как из его брюха вываливаются кишки. Он принялся хватать их, пытаясь вернуть на место, но руки стали какими-то мягкими и не слушались его. Ноги подкосились, и Игнатий упал на бок. В глазах у него начало темнеть. Последним, что он увидел, был сапог варвара.

Высоко над Константинополем взошла луна, и ее серебристый свет лег сверкающей дорожкой на водах залива. В воздухе смешались запахи соленого моря и городских нечистот. Дул ветерок, поднимая волны, на которых покачивался небольшой кораблик. Рядом с ним у мостков стояли несколько человек.

– Ох и натворили вы дел, – покачивая головой, говорил Маркел, – теперь еще долго в столице будет неспокойно.

– Он заслужил свою участь, – холодно ответил Ансгар, – и вспомни, что на его месте мог быть ты.

– Может быть, ты и прав. Может быть, – неохотно согласился старик.

– Теперь меня волнует только судьба Регимунда и тех моих воинов, что остались с ним.

– Не беспокойся о них, Регимунда я, как и обещал, обо всем известил и прослежу за тем, чтобы он вместе со всем посольством как можно скорее покинул город. Так что можешь с чистой совестью отправляться на поиски своего брата.

– Спасибо тебе! – благодарно проговорил Ансгар. – Спасибо за все, что делаешь для нас. Но я хочу спросить тебя…

– Зачем я все это делаю? – усмехнулся Маркел.

– Да, почему ты нам помогаешь?

– Просто я из тех людей, кто печется о судьбе своей страны. Мне противны люди вроде Игнатия, которые готовы продать родину кому угодно, лишь бы хорошо платили. Они думают, империя простояла сотни лет до них и будет дальше так же стоять после них, невзирая на их продажность, измены и предательство. Они не понимают, что своими злодеяниями понемногу подтачивают те устои, на которых держится империя, и если так продолжится дальше, то рано или поздно она падет. Особенно противно мне, как христианину, знать, что здесь, в самом сердце нашей державы, хозяйничают иудеи – ведь хазары считают себя иудеями – проворачивают свои темные дела, совращая ромеев золотом. В русах же я вижу ту силу, которая в будущем может помочь нам выстоять в трудный час.

– Вот как? – удивился Ансгар. – Почему ты так думаешь?

– Дело в том, что вы еще язычники и поклоняетесь – только не обижайся – поклоняетесь вы ненастоящим богам. Придет время, и вы неизбежно примете ту или иную веру. И для нас, ромеев, крайне важно, чтобы вы приняли крещение и стали бы такими же христианами, как мы. Как, например, стал христианином твой брат. И тогда, когда мы станем братьями по вере, я верю, что вместе мы станем сильнее! Вот поэтому я и хотел, чтобы был заключен договор с Хелгом. Пусть сам он до самой смерти останется язычником, но благодаря договору связи между нашими народами будут крепнуть, и тем самым слову Божию будет проложен путь на север. Жаль, что теперь не удалось прийти к соглашению, но я думаю, что в конце концов наши правители договорятся.

– Чудно ты говоришь! – улыбнулся Ансгар. – Неужели ты в самом деле помогаешь теперь мне и моим друзьям только потому, что мечтаешь о дружбе наших народов в будущем?

Маркел скрипуче засмеялся и сказал:

– Да, наверно, есть и другая причина, попроще. Твои друзья, которых я укрывал у себя, особенно Ивар, очень пришлись мне по сердцу. Они, может быть, немного наивны и грубы, но зато чисты душой, преданны и смелы до безрассудства. Они свободны от грехов, которые разъедают мой народ. Может быть, поэтому мне и хотелось помочь им, так же как теперь я хочу помочь тебе. Меня очень тронуло твое стремление найти брата, и я буду счастлив, если у тебя получится. Я помню Агнара, он ведь тоже какое-то время жил у меня, и могу сказать, что он хороший человек. Жаль только расставаться с Иваром, Гуннаром, Видаром и Торольфом. Подойдите ко мне, друзья мои, я обниму вас на прощанье!

Ансгар отошел чуть посторонь, чтобы не мешать, а сам задумался о том, насколько причудлива все-таки бывает судьба. Он никогда бы не узнал, где его брат, если бы коварство Игнатия не направило его со злым умыслом в дом Маркела. Теперь сам Игнатий мертв, Ансгар же со вновь обретенными друзьями отправляется в дальние страны на краю земли. Странно все это…

– Господин, мы должны отплывать, иначе будет поздно, – обеспокоенно напомнил хозяина корабля.

– Да, пора! Поспешите, друзья! – торопливо заговорил Маркел. Старик совсем расчувствовался, и голос его заметно дрожал.

Ансгар и семь его товарищей – Ивар, Болли, Гуннар, Хьярви, Трюггви, Видар и Торольф – один за другим взошли по мосткам на корабль. Впереди их ждал долгий путь.

Стоя вместе со своими товарищами перед лицом правителя Иерусалима – эмиром, как его называли местные, – Ансгар чувствовал себя неуютно. При входе в город у них отобрали оружие, и без Домарбранда ему казалось, что в любой момент на него могут напасть и попытаться убить, а ему нечем будет ответить. Он был беззащитен перед волей эмира, но, как бы ни было тяжело внутренне переносить эту зависимость, приходилось с ней мириться. Сарацины уже более двух веков правили на Святой земле, и иного пути попасть в Иерусалим, кроме как следовать их правилам, не было.

Эмир, мужчина средних лет, с широким лицом, покрытым черной с проседью бородой, длинным носом и черными глазами под густыми бровями, полусидел-полулежал на тахте, поставленной на поднимающееся ступенями к вершине возвышение, и лениво поглядывал сверху вниз на диковинных гостей. Он был одет в блистающую белизной рубаху, поверх которой был накинут обшитый золотыми нитями халат с объемными – в три пяди – рукавами, стянутый на выпирающем животе шелковым поясом. На голове эмира было намотано широкое белое полотнище, как это было принято у сарацин. Они называли это «имама». Посередине имама была украшена драгоценным камнем в золотой оправе. На ногах эмира были надеты сафьяновые туфли с загнутыми носками. Его пальцы на обеих руках были унизаны золотыми и серебряными кольцами и перстнями.

Покой эмира охраняли четыре воина грозного вида, стоявшие по двое с каждой стороны. В руках у них были наготове тяжелые палицы, от вида которых Ансгар с особой грустью вспоминал свой меч. Вдоль стен стояло еще множество людей, но на них он не обращал особого внимания, понимая, что от них ничего не зависит и единственный человек, с которым стоит иметь дело, это эмир. Впрочем, правитель Иерусалима не стал говорить с северными варварами напрямую. Вместо него вперед выступил сгорбленный старик с длинной редеющей и белой, как одежды эмира, бородой и, щурясь на иноземцев подслеповатыми глазами, произнес на чистом греческом языке:

– По воле эмира Египта Абу аль-Джейша Хумаравейха, сына Ахмеда, сына Тулуна, и с соизволения великого халифа аль-Мутамида Алаллаха, да продлит Всевышний его годы, эмир города Храма, защитник истины, попечитель о сиротах, гроза неверных, милостивый к страждущим, славнейший и благороднейший Джафар, сын Сулеймана, хочет знать, кто вы такие и откуда пришли в наш священный город?

– Меня зовут Ансгар, а это мои друзья – Ивар, Болли, Гуннар, Хьярви, Трюггви и Торольф. Все мы из страны, которая находится на севере далеко отсюда.

– Из Куявии? – заинтересовался старик.

– Нет, – ответил Ансгар, догадавшись, что речь идет о Киеве.

– Из Славии?

– Нет.

– Так откуда же? – растерялся старик.

– Еще дальше на север, за морем, – пояснил Ансгар, – на моем языке наша страна называется Нордланд, и в ней есть разные земли. Я из той, что зовется Гёталанд, из восточной ее части, из леса Тюлоскуг. Там моя родина.

Старик, как смог, перевел услышанное эмиру и снова обратился к варварам:

– А этот восьмой человек, кто он? Он не похож на вас. Он скорее похож на грека!

– Так и есть, – кивнул Ансгар, – его зовут Досифей. Он помог нам добраться сюда из Никеи.

Старик снова перевел на язык сарацинов, после чего благодушно-ленивое выражение исчезло с лица эмира, и он проговорил что-то очень сердитое.

– Мой повелитель желает знать, значит ли это, что вы пришли сюда как люди императора греков? – Старик перевел дух и, верно, уже от себя добавил: – У нас совсем недавно была война с греками, и нам здесь не нужны их соглядатаи.

– Мы вовсе не соглядатаи, – резко возразил Ансгар, – мы прибыли в Константинополь как послы, но нас там встретили враждебно и причинили много обид. Нам пришлось спасаться бегством, чтобы сохранить свои жизни.

– Похоже на греков, – вставил старик.

– Но среди них были и те, кто готов был помочь нам, даже рискуя своей жизнью, как Досифей.

Выслушав перевод, эмир как будто успокоился и уже мягче задал следующий вопрос. Язык сарацин был не похож ни на один из тех, что Ансгар слышал прежде, и, хотя он уже несколько месяцев назад пересек границу между двумя странами, но к его звучанию еще не привык. Старик тем временем продолжал переводить:

– Мой повелитель разделяет ваше возмущение коварством греков и просит рассказать, трудно ли вам было покинуть их землю и долог ли был ваш путь сюда. Особенно же его интересует, не довелось ли вам встретиться с какой-нибудь несправедливостью с тех пор, как вы оказались на землях ислама.

– Наше путешествие было долгим и заняло целый год, – ответил Ансгар, – нам приходилось скрываться и идти тайными тропами, на которых нас поджидали разного рода опасности, исходившие как от людей, так и от природных сил. На этом пути мы потеряли одного из наших друзей, погибшего по воле судьбы от несчастного случая в горах. Однако, – тут Ансгар постарался изобразить на своем лице что-то похожее на благодарность, – стоило нам выйти за пределы владений басилевса и оказаться в землях, подвластных эмиру Египта, как наш путь стал намного легче, безопаснее и приятнее. Где бы мы ни проходили, мы не сталкивались с несправедливостью.

Выслушав перевод слов Ансгара, эмир довольно кивнул, что-то сказал, обратившись к остальным людям, находившимся в зале, и те радостно загомонили, стали возносить руки к небу, а некоторые принялись усиленно кланяться. Эмир немного помедлил, видимо, как заметил Ансгар, наслаждаясь тем, что происходит, потом слегка приподнял руку, и все тут же замолчали, а он вновь обратился к путникам:

– Мой повелитель желает знать, для чего вы прибыли в наш священный город? Вы люди Книги и почитаете Ису? Хотите поклониться тому месту, где ромеи предали его смерти? Или вы чтите Пророка и исповедуете единственно истинную веру?

– Мы знаем, чему учат христиане, но сами мы не христиане, – осторожно отвечал ему Ансгар, – что же до веры, которую исповедуют жители этой страны и защитником которой служит благородный эмир Джафар, сын Сулеймана, то нам она известна плохо, потому что мы слишком мало времени здесь провели.

– Кто же вы тогда? Идолопоклонники? Зачем вы явились сюда? Может быть, вы готовы принять наше учение?

– Нет, мы не идолопоклонники, мы чтим наших богов, как завещали нам наши предки, – произнес Ансгар и, сообразив, что, может быть, его слова не понравятся эмиру, добавил: – Но, если твоему повелителю будет угодно, мы готовы выслушать ваших жрецов, чтобы они поведали нам о вашей вере. Но, по правде говоря, истинная причина нашего прибытия сюда заключается в другом – я ищу своего брата.

– Почему вы думаете найти его в городе Храма?

– Дело в том, что он стал христианином и решил посетить этот город, чтобы поклониться местам, священным для его новой веры.

На лице эмира проявилось неудовольствие, но говорил он как будто без вражды. Старик продолжал переводить его слова:

– Почему твой брат стал христианином вместо того, чтобы принять истинную веру? Впрочем, эмир Египта Абу аль-Джейш Хумаравейх, сын Ахмеда, сына Тулуна, и эмир города Храма славнейший и благороднейший Джафар, сын Сулеймана, не препятствуют людям Книги, которые приходят в город Храма с благочестивыми целями, если только они ведут себя подобающим образом. Назови имя своего брата, и мой повелитель постарается помочь тебе найти его.

Ансгар обрадовался, но внешне сохранял спокойствие и размеренно отвечал:

– Почему мой брат стал христианином, мне неведомо, потому что в то время меня не было с ним рядом. Зовут его Агнар, но он может называть себя своим новым христианским именем – Николай.

Выслушав перевод слов Ансгара, эмир подозвал к себе одного из тех людей, что толпились вдоль стен, и о чем-то спросил его. Тот что-то быстро ответил ему, подобострастно глядя в лицо. Эмир, нахмурившись, махнул рукой, отпуская его, и снова заговорил, а старик переводил:

– Мой повелитель говорит, что такой человек действительно приходил в наш священный город, но он вел себя возмутительно, вершил бесчинства и потому уже год сидит в заточении.

– Но что он сделал? – воскликнул, не сумев сохранить спокойствие, Ансгар.

– Он хулил истинную веру и нанес немалый ущерб имуществу достойнейших людей нашего города. За его поступки ему полагалась бы смерть, однако мой повелитель проявил великую милость и сохранил ему жизнь.

– Можно ли освободить его? – с надеждой спросил Ансгар.

– Это возможно только в двух случаях – либо он отречется от своих заблуждений и примет истинную веру, либо возместит весь тот ущерб, который нанес, и уплатит штраф. Твой брат упорствует и не хочет принять истинную веру, а средств, чтобы уплатить причитающееся, у него нет. Мы надеялись, что кто-то из числа христиан заплатит за него, но пока что никто не согласился. Если и ты, его брат, не сможешь уплатить за него долг, то мы вынуждены будем продать его в рабство.

– Сколько же он должен?

Эмир снова подозвал человека, о чем-то тихо с ним переговорил и обратился к старику, а тот провозгласил:

– Твой брат должен уплатить в казну эмира города Храма тысячу динаров.

– Тысячу?! – едва не закричал Ансгар. – Динар – это ведь золотая монета, верно? Тысяча динаров – это же целое состояние! Даже у эмира Куявии нет столько золота! Как мог простой муж, такой, как мой брат, столько задолжать?

– Как уже сказал мой повелитель, твой брат вел себя крайне безрассудно.

Ансгар посмотрел на своих друзей, посмотрел на Досифея, но они только беспомощно разводили руками и пожимали плечами.

– Верно ли я понял, что уплатить долг вы не можете? – осторожно спросил старик. – И я могу сказать об этом своему повелителю?

Ансгар, все еще ошарашенный неслыханным числом монет, которые должен был уплатить его брат, только молча кивнул. Тогда старик повернулся к эмиру и обратился к нему на языке сарацин. Эмир выслушал, потом долго молчал, поглаживая свою бороду, и наконец стал говорить. Говорил он долго, размеренно, и чем дольше говорил, тем сильнее вытягивались лица людей, стоявших у стен. Ансгар это заметил и насторожился, хотя и не понимал, что бы все это могло значить. Когда эмир закончил говорить, старик снова повернулся к нордманам. Он выглядел озадаченным и, кажется, не знал, с чего начать. В конце концов он произнес следующее:

– Моему повелителю очень жаль, что вы не можете заплатить за того человека, однако он готов оказать вам милость и отпустить его, но только при условии, что вы окажете ему одну услугу. Дело в том, что не так давно в город Храма из Мекки должна была прибыть святыня – одна из ценнейших, что есть на земле, – но недалеко от города на караван, перевозивший эту святыню, напали разбойники и похитили ее. Ужасная весть о таком несчастье повергла в отчаяние не только моего повелителя, но и эмира Египта Абу аль-Джейша Хумаравейха, сына Ахмеда, сына Тулуна, и великого халифа аль-Мутамида Алаллаха, да продлит Всевышний его годы, а вместе с ними и всю умму[42]. Проклятые разбойники объявились в окрестностях города Храма совсем недавно. По слухам, ими верховодит человек по имени Нариман, из чего можно заключить, что он перс. Говорят, он учит своих приверженцев какому-то гнусному учению, отвергающему истинную веру и порочащему имя не только Пророка, но и самого Всевышнего. Ноги таких нечестивцев не должны топтать священную землю, и потому мой повелитель пытался направить против Наримана своих воинов, но трусливые разбойники спрятались от них – наверно, у них есть где-нибудь тайное логово. Проклятый Нариман не хочет вступать в бой, он нападает только тогда, когда видит перед собой беззащитную жертву. Теперь все караваны идут в сопровождении воинов, и разбойники затихли. И это было бы хорошо, если бы великая святыня не оставалась в их нечестивых руках. Чтобы вернуть ее, надо каким-то образом проникнуть в разбойничье логово. Глядя на вас, мой повелитель видит сильных и смелых людей и думает, что именно вы могли бы совершить это благое дело. Если вы вернете святыню, мой повелитель не только простит долг вашего брата и друга и отпустит его, но еще и наградит вас.

– Но что это за святыня? – спросил озадаченно Ансгар. – И как нам найти логово разбойников, если даже вы не знаете, где его искать? А мы люди пришлые и без проводников сами заблудимся.

– Мой повелитель хочет попробовать выманить разбойников. Для этого он снарядит караван, который не будет охраняться. С этим караваном пойдете и вы. Что же касается святыни, то речь идет об одном из самых ценных свидетельств жизни Пророка – волосе из его бороды.

– Волосе из бороды?! – не сдержавшись, крикнул Ансгар. – Вы хотите, чтобы мы нашли в тайном логове разбойников посреди пустыни волос из бороды?

– Ты и твои друзья – идолопоклонники, и вы просто не можете понять всей святости этой реликвии! – строго ответил ему старик, которому, кажется, не понравилось, что Ансгар говорил без должного почтения о таких дорогих сердцу каждого правоверного мусульманина вещах. – Но ты не думай, что это просто волос и можно выдрать свой собственный вместо него и принести сюда. Нет! Волос из бороды Пророка запечатан в драгоценном сосуде, потому что лишь самые достойные из людей могут к нему прикоснуться. И тебе, если найдешь этот сосуд, ни в коем случае нельзя распечатывать его! Ты должен принести его в целости и сохранности!

Окончательно сбитый с толку Ансгар только и смог, что промолвить:

– Дозвольте мне обсудить все с моими друзьями. И еще я хотел бы увидеть своего брата.

Выслушав ответ эмира, старик сказал:

– Мой повелитель ждет вашего ответа завтра утром! От этого будет зависеть, увидишь ты брата или нет.

– Брат мой! – горестно воскликнул Ансгар. Тяжело было видеть ему Агнара в заточении – за решеткой, с оковами на ногах. Нерадостной получилась их встреча спустя долгих восемь зим. Агнар сильно изменился. Он отощал, и без того худое лицо его вытянулось еще сильнее. Борода, прежде ухоженная, теперь грязная и всклокоченная, топорщилась во все стороны словно старая щетка. Волосы на голове его явно поредели и росли длинными слипшимися космами. Черные отросшие ногти и струпья на коже делали Агнара похожим на живого мертвеца – драуга.

– Ансгар! – прохрипел старший брат, и стало заметно, что во рту его не хватает многих зубов. – Как ты здесь оказался?

– Я искал тебя, – голос Ансгара дрогнул, на глаза навернулись слезы. – Я так долго искал тебя! Ведь я обещал!

– Но что ты здесь делаешь? Неужели ты тоже?..

– О, нет-нет, – поспешил успокоить старшего брата Ансгар, – не переживай! Моей свободе ничто не угрожает. Я пришел навестить тебя и сказать, что скоро ты будешь свободен. Мне придется для этого кое-куда съездить, но, надеюсь, я скоро вернусь, и тогда мы снова будем вместе!

– Хорошо, – проговорил Агнар, – хорошо, что ты свободен. Пусть так будет и впредь! Не рискуй из-за меня своей головой! Оставь меня здесь, я готов принять свой удел.

– Что ты такое говоришь! – воскликнул Ансгар. – Я ни за что не оставлю тебя здесь, слышишь?! Говори что хочешь, но я освобожу тебя!

– Брат! – Глаза Агнара стали мокрыми. Он протянул руки, и они обнялись через решетку. От Агнара несло давно не мытым телом, от чего у Ансгара даже защипало в носу, но в эту минуту такие пустяки не имели значения.

– Но как же тебя угораздило? – вопросил Ансгар, задыхаясь от волнения и с трудом выговаривая слова.

– Так уж получилось, – грустно улыбнувшись, отвечал старший брат, – просто я пришел сюда, в этот священный город, где когда-то принял за нас страдания Господь наш Исус Христос и где вознесся Он на небеса, и увидел, что нечестивые агаряне владычествуют здесь, оскверняют святые места, оскорбляют и унижают моих единоверцев. Сердце мое наполнилось праведным гневом, и не удержался я – обрушил весь свой гнев на сарацин!

– Представляю, что ты им тут устроил! – усмехнулся Ансгар.

– О да! Я им показал, чего стоят настоящие христиане! Но в конце концов они одолели меня, и вот я здесь… Теперь они требуют от меня каких-то денег, которых у меня, конечно, нет. То золото, что взяли мы из казны Аскольда, я давно истратил, да его бы и не хватило. Вообще же я готов принять муку за веру, и если Божьей волей суждено мне умереть здесь, то я буду только рад, ведь тогда я могу надеяться, что душа моя получит прощение за мои грехи и вознесется в рай!

– Во-первых, – строго изрек Ансгар, – я уже сказал, что не оставлю тебя здесь, хочешь ты этого или нет! А во-вторых, скажи мне честно, стоило ли оно того? Неужели ты в самом деле стал таким истовым христианином, что готов умереть за свою новую веру?

– Тебе, конечно, трудно это понять, – Агнар наморщил лоб, говорил сосредоточенно, и видно было, что все это для него совсем не шутка. – Скажи мне кто в прежние времена, что я стану христианином, то я и сам, наверно, не поверил бы. Но случилось так… Дело в том, что, когда мы были в Никее, я встретил там одну девушку. Ее звали Мария. Она мне очень приглянулась, ну знаешь, как это бывает, – тут Агнар изобразил что-то похожее на улыбку, – но она оказалась совсем не такой девой, чтобы поразвлечься. Она была неприступной, а мне все сильнее хотелось быть с ней. Я полюбил Марию, но она сказала, что не может быть со мною, потому что я язычник. Тогда я согласился креститься и венчаться с ней по закону, как это принято у христиан. Сначала я просто думал, что так я добуду ее, а прочему не придавал значения. Но потом она стала меня учить, я, чтобы угодить ей, ходил с ней в церковь, и там был священник – он тоже учил меня. И в конце концов я все понял, истина открылась мне, и я принял Христа всей душой!

– Где же теперь твоя жена? – спросил Ансгар и тут же пожалел об этом – такое страдание проявилось на лице старшего брата.

– Она умерла, – тихо ответил Агнар, – она понесла от меня, но, когда пришла пора ей разрешиться от бремени, она не снесла родовых мук и умерла, а вместе с нею и наше дитя.

– Мне жаль, – сочувственно проговорил Ансгар.

– Я сначала горевал, но потом понял, что душа Марии и душа нашего ребенка вознеслись на небо, в рай, и теперь пребывают в вечном блаженстве. Для меня же их смерть стала испытанием моей веры, я впал в уныние и едва не отрекся от Христа. Но тот священник, что крестил меня, раскрыл мне глаза и объяснил, что к чему. Я понял, что не только не должен отчаиваться и отворачиваться от Бога, но, наоборот, должен посвятить остаток своих дней служению Ему. Первым делом я решил поклониться святым местам, где жил, творил чудеса и принял за нас муки и смерть Исус Христос, ну а дальше, ты знаешь, что произошло.

– Странно все это слышать, – задумчиво проговорил Ансгар, – ты прав, мне трудно принять перемены в тебе, и, если бы я не прожил некоторое время среди христиан, я едва бы понял, о чем ты вообще говоришь. Но ты мой брат, я все равно тебя люблю.

– Любовь – это и есть Бог, – заметил Агнар.

Ансгар внимательно посмотрел на старшего брата, но потом все-таки решил поделиться тем, о чем давно хотел сказать ему:

– Ты знаешь, а я ведь отомстил за нашего отца. Я нашел Бреки и убил его.

– Мне жаль это слышать, – произнес Агнар с каким-то отстраненным выражением лица.

– Что? – не понял Ансгар. – Почему?

– Господь велел нам прощать причинивших обиду.

– Обиду?! Он ведь убил нашего отца! – воскликнул Ансгар.

– Он не ведал, что творил…

– Все он ведал! – Ансгар был так возмущен, что по телу его прошла дрожь. – Он знал, что убивает его, как и многих других. Между прочим, он убил и нашего друга Раудкара!

– Вот видишь? Зло плодит зло. Если бы ты не жаждал мести и если бы Раудкар не стал тебе помогать, он бы еще жил.

– Любовь тоже не приносит добра! – с горечью возразил Ансгар. – Я ведь нашел Рунфриду, когда вернулся домой, – оказывается, она сбежала от свеев и жила на Чёрном холме вместе с нашей матерью и колдуньей. Мы полюбили друг друга, и у нас родился ребенок, но сама она не пережила роды и умерла. Так случилось и с твоей женой! Вот к чему может приводить любовь!

– Пути Господни неисповедимы, – невозмутимо ответил Агнар, – если так случилось, значит, такова была Его воля.

– Ну, знаешь! Если на все воля твоего Христа, то и Бреки я убил тоже по его воле!

– Не говори так! – лицо старшего брата исказило страдание, – твои слова – хула на Бога! Впрочем, это моя вина – ты еще не готов принять Слово Божье, и я напрасно сейчас говорю о Нем с тобой…

Они немного помолчали, сердясь друг на друга. Потом Агнар спросил:

– Ты сказал, Раудкар погиб. А что с другими нашими друзьями?

– Ивар, Гуннар, Болли и Торольф пришли сюда со мной, но Видар погиб в пути. Про Оддвара ты сам знаешь. И еще Ормар…

– Ормар? – встрепенулся Агнар.

– Да! Тот самый, которому ты отрубил руку, – он погиб, спасая меня.

– Надо же… Я помолюсь за него!

– И Перенег, – продолжал перечислять Ансгар.

– Кто?

– Ты, может быть, помнишь его под именем Докучай.

– А, тот паренек, чью жизнь ты выпросил у Хельги и потом взял его с собой в Нордланд?

– Да. Он тоже пожертвовал собой ради меня.

– Больше той любви никто не имеет, как кто душу свою положит за друзей своих, – ответил на это старший брат и добавил: – Прости, я все о том же.

Ансгар строго посмотрел на него, ничего на это не сказал, только продолжил свой скорбный перечень:

– И Златы больше нет. Ее тоже убили.

– Злату? Дочь старого словенского ярла из Хольмгарда, которую ты любил? Ты еще брата ее… – тут Агнар осекся.

– Да, ту самую Злату, – мрачно изрек Ансгар.

– Но кто мог желать ей смерти?

– Тех, кто был повинен в ее гибели, я нашел, и их уже самих нет среди живых. Но не переживай, они нашли свою смерть не от моей руки.

Заскрипела тяжелая дверь, послышался звук приближающихся шагов, и скоро показался стражник, который с недовольным видом начал что-то говорить на языке сарацинов.

– Видно, тебе пора идти, – печально улыбнувшись, сказал Агнар.

Ансгар с тоской поглядел на старшего брата и промолвил:

– Я не оставлю тебя здесь! Вот увидишь, я освобожу тебя!

– На все воля Божья!

Ансгар сел у костра рядом с Мусой. Этот сарацин умел говорить по-гречески, и его послали с караваном как связующее звено между торговцами с погонщиками, служившими приманкой для разбойников Наримана, и нордманами, которые должны были их охранять. Первые пару дней Ансгар присматривался к этому Мусе, пытаясь понять, что тот за человек. Наконец, на третий день, видя, что он вполне дружелюбен и открыт, Ансгар решил с ним поговорить. Это был мужчина примерно одного возраста с Ансгаром, невысокий и худой. Когда Муса улыбался, на его смуглом лице, обрамленном черной курчавой бородой, ярко выделялись блистающие белизной крупные зубы.

– Скажи, нам долго еще идти? – спросил Ансгар.

– О, мы только начали наш путь! – усмехнувшись, ответил Муса.

– Так все-таки сколько еще дней?

– Если в пути ничего не произойдет, – многозначительно произнес Муса, – то, я думаю, в десять дней уложимся.

– А как называется то место, куда мы идем? Мне говорили, но я не запомнил.

– Акаба[43].

– И что там, в этой Акабе?

– Порт. Там мы сядем на корабль и через пролив выйдем в Красное море, по которому быстро доберемся до Джидды[44].

– А Джидда – это?..

– Тоже порт, рядом с Меккой.

– А, знаю! – радостно воскликнул Ансгар. – Мекка – это священный город для тех, кто почитает Пророка.

– Верно, – улыбнулся Муса.

– Ответь мне еще на один вопрос, – чуть помявшись, попросил Ансгар, – правду говорят, что там дальше, за страной сарацин, край мира?

– Кто такое тебе сказал? – удивился Муса.

– Один друг.

– Твой друг ошибался. На юг от Аравии действительно простирается великое море, но это не край света. Если плыть по этому морю на юго-запад, то можно попасть в Ифрикию, где живут черные люди. А если отправиться на восток, то попадешь в Индию, где живет несметное число людей, укрывающих у себя сказочные богатства.

– И ты был в тех странах? – с придыханием спросил Ансгар.

– Нет, не довелось.

– Жаль, – разочарованно протянул Ансгар, – так, может быть, и нет никакой Ифрикии и Индии?

– Как же нет? Я знаю людей, которые там бывали.

– А вдруг они все выдумали?

– Ну вот ты откуда прибыл в наши земли?

– Из Нордланда.

– А может, нет никакого Нордланда и ты все выдумываешь? – улыбнулся Муса.

– Ладно, я понял, – улыбнулся в ответ Ансгар, – но скажи, а что будет, если отправиться не на юго-запад и не на восток, а на юг?

– Там тоже есть какие-то острова, как я слышал.

– Жаль, что мне не доведется побывать во всех этих странах, – вздохнул Ансгар, – ведь дальше Акабы мы с караваном не пойдем.

– Может быть, и до Акабы не дойдем, – сказал Муса изменившимся голосом. Он смотрел куда-то в сторону, и Ансгар посмотрел туда же.

Из ночной темноты к огню вышел человек и что-то сказал на языке сарацин. Он был плотно укутан в какие-то лохмотья, так что нельзя было понять, ни какого он возраста, ни какой силы. Если бы не мужской голос, то сомнения вызывало бы и то, мужчина это или женщина.

– Что ему надо? – спросил Ансгар настороженно.

– Этот человек пожелал нам мира и попросился к огню.

– Он может быть из числа разбойников и наверняка послан, чтобы разведать, кто мы и сколько нас.

– Так и есть, – спокойно сказал Муса.

– Так давай схватим его и поговорим с ним как следует! Может быть, он откроет нам, где находится их логово!

– Законы гостеприимства не позволяют нам так поступить, – возразил Муса, – если человек пришел к нашему огню, мы должны усадить его вместе с нами и угостить тем, что у нас есть.

– Что за законы такие?! – возмутился было Ансгар, но потом махнул рукой. – Поступай, как знаешь.

Муса жестом пригласил гостя к огню и начал с ним о чем-то говорить на своем языке. Увидев незнакомого человека, торговцы и слуги, до этого беспечно болтавшие у костров, притихли. Ансгар подошел к своим друзьям.

– Что там такое? – спросил его Ивар.

– Какой-то путник попросил места у костра.

– Он может быть из числа разбойников, которых мы ищем, – сказал Гуннар.

– Я тоже так подумал и хотел его поприжать, но Муса говорит, что закон гостеприимства не позволяет так поступить.

– Что за глупость! – проворчал Трюггви.

– Просто будьте готовы, – предупредил Ансгар.

Досифей, бывший тут же, выглядел явно перепуганным и все время вертел головой по сторонам, вглядываясь в темноту.

– Что с тобой? – спросил Ансгар, положив ему руку на плечо.

– Они здесь! Я чувствую!

– Не бойся! Если что-то начнется, просто постарайся спрятаться.

В ответ Досифей только посмотрел на Ансгара затравленным взглядом и снова принялся вглядываться в темноту.

– Смотри, он уходит, – обратил внимание Болли.

Ансгар оглянулся – странный гость действительно встал со своего места, что-то сказал Мусе на прощанье и скрылся в темноте.

– Что ему было нужно? – спросил Ансгар, снова подойдя к Мусе.

– Хотел поговорить.

– О чем?

– О том, кто мы и куда идем.

– И ты ему рассказал?! – воскликнул Ансгар. – Это же, без сомнения, один из разбойников!

– Но разве ты и твои друзья здесь не для того, чтобы их найти? Вот – мы их нашли.

Ансгар внимательно посмотрел на Мусу, и какая-то смутная догадка мелькнула у него в голове. Он больше не стал тратить время на разговоры с этим сарацином, а вместо этого, одарив его гневным взглядом, вернулся к своим друзьям.

– Готовьтесь к бою! – коротко объявил он им.

– Что ж, давно пора размяться! – весело улыбнувшись, сказал Хьярви.

Вдруг со всех сторон раздалось дикое улюлюканье. В темноте стали мелькать какие-то смутные силуэты.

– В круг! В круг! – закричал Ансгар.

В лагерь ворвалось множество воинов, укутанных в такие же лохмотья, как и ночной гость. В руках у них были короткие копья, а у некоторых – кривые мечи. Они не стали отвлекаться на торговцев и погонщиков, а сразу набросились на нордманов. Досифей, испуганно взревев, ринулся убегать, и за ним кто-то погнался. Спасать его Ансгару было некогда – на него самого напали. Разбойники налетали яростно, но бестолково, Ансгар с друзьями легко отбивались от их выпадов и за короткое время успели многих из них переранить. Скоро натиск ослаб, а затем нападавшие и вовсе отошли на безопасное расстояние, окружив семерых северян плотным кольцом.

Ждать продолжения долго не пришлось – скоро, разорвав кольцо разбойников, вперед выступил настоящий великан. Это был муж небывалого роста, едва ли не на две головы выше Ансгара и в два раза шире в плечах. В руках у него было копье под стать ему самому. Издав жуткий гортанный крик, великан бросился на нордманов. Ансгар хотел встретить его сам, но его опередил Торольф. Умело отразив копейный выпад, он сблизился достаточно, чтобы нанести разящий удар, но великан своей длиннющей левой рукой перехватил ладонь Торольфа, сжимавшую рукоять меча, а другой рукой, бросив копье, вцепился ему в горло и сжал его так, что до слуха Ансгара донесся страшный хруст. Торольф сразу обмяк, и великан бросил его бездыханное тело на землю. Рассвирепев при виде своего мертвого товарища, остальные нордманы дружно бросились на врага и в один миг изрубили его в мелкие куски. Теперь уже шесть северян встали в круг над своим павшим другом, ожидая нового нападения.

Однако вместо этого через какое-то время из рядов разбойников вышел человек, который на ломаном греческом языке сказал:

– Вы славные воины и хорошо сражаетесь. Мы можем вас всех перебить, но понимаем, что это будет нам дорого стоить. Поэтому мы предлагаем вам договориться.

– И каковы условия? – громко поинтересовался Ансгар.

– Мы не будем грабить караван, пусть идет, куда шел. А вас мы приглашаем к себе в гости.

– В гости?

– Да! Наш предводитель видит, что вы люди из чужой и далекой земли, ему интересно поговорить с вами. Если вы ответите на все его вопросы, то он вас отпустит.

– А может быть, вы просто хотите заманить нас в ловушку, чтобы проще было убить? – Ансгар, думая, что Муса его предал, теперь не собирался доверять каким-то разбойникам.

Из их круга вышел еще один человек. По его облику Ансгар признал в нем того самого ночного гостя, что приходил к ним в лагерь перед нападением. Тогда он говорил с Мусой на языке сарацин, но теперь вдруг заговорил на чистейшем греческом языке:

– Меня зовут Нариман, и я думаю, вы слышали это имя. Я приглашаю вас к себе в гости, а законы гостеприимства обязывают меня беречь ваши жизни. Если с вами что-нибудь произойдет, пока вы будете под моей защитой, это тягчайшим позором ляжет на мою голову. Но поскольку до моего позора вам все равно нет никакого дела, то я предлагаю вам в заложники самого себя. Я буду все время рядом с вами, и, если вам покажется, что вам грозит смерть по моей вине или вине моих людей, вы можете тут же меня убить.

Ансгар переглянулся с Гуннаром и Иваром, которые стояли с ним плечо к плечу. На лицах друзей он видел сомнение. Тогда Ансгар крикнул:

– Вы убили нашего друга!

– Мне жаль, что до этого дошло, – ответил Нариман, – но вы уже отомстили и убили нашего сильнейшего воина.

– Ладно, – наконец решился Ансгар, – мы готовы быть твоими гостями. Но ты должен позволить нам позаботиться о нашем друге, как того требуют наши обычаи!

– Мы даже поможем, если вы позволите.

– И еще, – вспомнил Ансгар, – тот человек, который убежал, он тоже наш друг. Если он жив и если он в ваших руках – освободите его!

Нариман хлопнул в ладоши, и уже скоро привели Досифея. Он был немного помят и испуган, но в целом жив и здоров. Его подтолкнули в спину, и, опасливо озираясь, он осторожно подошел к нордманам.

– А теперь и ты иди к нам, как обещал, – сказал Ансгар, и Нариман шагнул им навстречу.

Добыть дрова для погребального костра в этих краях было не так-то просто – тут не было бескрайних лесов, как в Нордланде или Остерланде. Но по повелению Наримана его люди в короткое время обшарили всю округу и собрали все, что могло гореть. Получившегося костра вполне должно было хватить, чтобы его дым унес душу Торольфа в самые чертоги Одина. Друзья подожгли его одновременно с шести сторон, и он быстро разгорелся. Пока нордманы прощались с павшим товарищем, сарацины похоронили своего великана. Теперь можно было двигаться в путь.

Они шли весь остаток ночи, потом, немного отдохнув утром, продолжили путь днем и только к вечеру добрались до каких-то скалистых гор. Все это время Ансгар был настороже, ведь их окружало не меньше пяти десятков разбойников, и он готов был в любой момент пустить кровь Нариману, который, блюдя данное слово, шел среди своих гостей с севера. По дороге между ними произошел такой разговор.

– Почему вы отпустили караван? – спросил Ансгар. – Ведь вы упустили немалую добычу.

– Все, что хотел, я получил, – ответил Нариман.

– Неужели ты так хотел заполучить нас в гости?

Нариман улыбнулся:

– Конечно, я рад принять вас в своем доме. Но напрасно ты думаешь, что я отпустил караван просто так, ничего не получив взамен.

Ансгар начал догадываться.

– Теперь я понимаю, о чем ты говорил с Мусой – договаривался о цене.

– Верно! Я достаточно запугал торговцев. Теперь они готовы сами платить, лишь бы я их пропустил. Так зачем же я буду их еще грабить? Ведь тогда торговля угаснет совсем, и что мне потом делать?

– Проклятый Муса, – разозлился Ансгар, – он мог бы предупредить, что продал нас.

– Не сердись на него! Муса не просто так шел с вами.

– Он один из вас?!

– А ты думал, мы просто жалкая кучка разбойников? Нет, в городе Храма много людей, которые разделяют мои взгляды. Кое-кто из них служит эмиру, хотя сам эмир об этом и не догадывается. Поэтому я всегда знаю о его намерениях, и, сколько бы он ни пытался изловить меня, у него ничего не получится. Вот и в этот раз я знал, что будет караван и с ним будут идти странные люди, посланные против нас.

– Так ты знаешь, зачем мы пришли? – удивился Ансгар.

– Конечно! – усмехнулся Нариман.

– И ты отдашь его нам? – прямо спросил Ансгар.

Нариман внимательно посмотрел на него, потом сказал так, что становилось сразу понятно – это не шутка:

– Пока еще не знаю, может быть, и отдам.

Настроение у Ансгара сразу поднялось, потому что он-то уже не чаял выбраться из этой передряги живым, а теперь выходило, что можно будет не только спастись, но еще и выполнить волю эмира Джафара, а значит – вызволить брата. Впрочем, расслабляться он не собирался и Наримана далеко от себя не отпускал.

– А ты не боишься, что сейчас покажешь нам дорогу к своему убежищу, а когда отпустишь, мы укажем дорогу эмиру, и он придет с войском? – спросил Ансгар.

– Нет, не боюсь, – спокойно ответил Нариман, – как я уже сказал, как только войско из города Храма выступит в поход, я буду об этом знать. Но дело даже не в этом.

– А в чем же?

– Просто у нас нет какого-то одного убежища. Даже если эмир нагрянет внезапно, мы легко уйдем через пещеры, и, пока нас будут искать с одной стороны, мы выйдем с другой. Так уже бывало.

– Неужели вы настолько неуловимы? – с сомнением проговорил Ансгар.

Нариман рассмеялся:

– Можно сказать и так! Для эмира мы в самом деле неуловимы. Наверное, нас смог бы настигнуть кто-нибудь поумнее и похитрее, но не эмир и не его воины. Для подобного дела нужны люди такого же склада, как и мы сами.

– Ты хочешь сказать, что для того, чтобы изловить разбойников, нужны другие разбойники?

– Пожалуй, что так! – снова засмеялся Нариман. – Например, такие люди, как вы! Только не отнекивайся! Я вижу, что на вашей совести много лихих дел!

– Это верно, – вынужден был согласиться Ансгар.

Добравшись до скал, разбойники и их северные гости сначала долго петляли между ними, потом вошли в какую-то пещеру и продолжили путь при свете факелов. Из первой пещеры ход вел в другую, потом в третью, потом еще и еще. Это был целый лабиринт, так что Ансгар скоро потерял представление, где они, и не был уверен, что смог бы самостоятельно выбраться обратно. Наконец из очередной пещеры они вышли на открытое пространство, окруженное со всех сторон скалами.

– Это и есть ваше убежище? – спросил Ансгар. – Теперь я понимаю, почему вас так трудно найти!

– Поверь, ты видел лишь малую часть пещер, которыми мы пользуемся, – сказал на это Нариман, – и это только одно из мест наших стоянок. И те люди, которые сейчас здесь, – это далеко не все мои сторонники.

– Сколько же вас?!

Нариман усмехнулся:

– Пусть это останется тайной!

В окружении шести нордманов Нариман сел у большого плоского камня, похожего на стол, подозвал к себе одного из разбойников и что-то сказал ему на своем языке. Люди вокруг засуетились, и скоро на камне-столе в обилии появились свежие и сушеные фрукты, лепешки и даже вино.

– Я вижу, голод вам не грозит, – заметил Ансгар.

– Это так, – согласился Нариман.

– Наконец-то! – обрадовался тем временем Трюггви. – Я уж думал, помру от голода, пока сюда шли.

Он потянулся к еде, но Хьярви его остановил.

– Погоди! – сказал он, а потом обратился к Ансгару: – Послушай, что-то я не доверяю твоему новому другу. Ты не думаешь, что еда или вино могут быть отравлены?

Хьярви говорил на северном языке, чтобы Нариман его не понял.

– Да, Ансгар, – поддержал его Болли, – этот сарацин заговаривает тебе зубы!

Ивар вопросительно посмотрел на Ансгара, а Гуннар только покачал головой, усмехаясь про себя. Меж тем Нариман, даже не зная северного языка, понял сомнения своих гостей. Он взял несколько фиников и один за другим отправил их в рот, сплевывая косточки на песок, потом он наполнил вином чашу и сделал несколько крупных глотков. Утерев губы, он произнес:

– Угощайтесь!

– Ну что, можно теперь? – нетерпеливо спросил Трюггви.

– Ешь! – сказал ему Ансгар и сам потянулся к еде. Он взял гроздь винограда и отщепил несколько ягод. Во рту разлилась приятная сладость. Трюггви схватил лепешку покрупнее и принялся рвать ее зубами, не забывая при этом о фруктах. Глядя на них двоих, за еду принялись и их товарищи. От нордманов не отставал и грек Досифей.

Тем временем разбойники развели огонь, притащили баранью тушу и принялись ее жарить. Скоро манящий запах долетел до ноздрей Ансгара, еще сильнее раздразнив в нем аппетит. Когда ему принесли несколько крупных кусков дымящегося мяса, уложенного на пальмовом листе, он, обжигаясь, жадно набросился на угощенье. Немного насытившись, Ансгар, не обращая внимания на косые взгляды друзей, снова заговорил с Нариманом:

– Скажи мне, зачем вы все-таки напали на нас? Могли бы сразу пригласить нас пойти с вами. Тогда Торольф был бы жив, и ваш великан тоже.

– Мне жаль, что так получилось, – ответил Нариман, – но я должен был понять, что вы собой представляете. Муса сказал, будто вы воины, однако я не раз видел людей, которые так себя называли, но на деле оказывались просто людьми с оружием. Не всякий, кто взял в руки меч, становится воином. Вы – другое дело, и мне стало интересно с вами поговорить. Вы ведь русы, верно?

– Можно и так сказать, – ответил Ансгар, не считая нужным вдаваться в подробности.

– Я многое слышал о вашем народе, но люди часто врут о том, чего не знают, и потому я не очень верю всем этим рассказам. Однако кое-что сегодня подтвердилось.

– Что же?

– Вы сожгли тело вашего павшего воина. Скажи, зачем вы это делаете?

Ансгар призадумался – он и сам не до конца понимал, зачем они это делают. Но Нариман ждал ответа, и нужно было ему что-то сказать.

– Наш друг Торольф погиб в бою, с честью, – начал объяснять Ансгар, – а значит, душа его в любом случае не попадет в царство Хелль. Это такое плохое место, где злая богиня предает мучениям души тех, кто умер от старости или иной смертью без чести. Так вот, Торольф избавлен от подобной скорбной доли, и его ждут небесные чертоги, где он будет пить и есть вволю, сражаться с другими, такими же, как он, себе на потеху, до тех пор, пока не наступит день Последней Битвы. Для того чтобы облегчить ему путь наверх, мы и сожгли его тело. Если же человек не погиб в бою с оружием в руках, а умер иначе, то его тем более надо предать огню, чтобы его не забрала себе Хелль.

– А что такое Последняя Битва? – с любопытством спросил Нариман.

– Последняя Битва – она и есть последняя битва, что же тут непонятного? – вмешался Болли и принялся распевать на северном языке:

Болли собирался продолжать свою песню, но Ансгар его прервал:

– Друг, прекрати! Они все равно не понимают нашего языка!

– Что с того? – обиженно проговорил Болли. – Я хочу петь наши северные песни! Я устал от этой чужой страны! Я так давно не был дома!

– В самом деле, Ансгар, – присоединился к скальду Гуннар, – спой с нами! Ты слишком много говоришь с этим сарацином – не слишком ли много ему чести?

– Он просто пытается нас спасти! – не выдержал Ивар.

Ансгар благодарно посмотрел на прославленного лучника.

– Это правда, я хочу выручить всех нас и получить средство, чтобы освободить своего брата, а вы как будто хотите этому помешать! – проговорил он сердито, и Болли виновато опустил глаза.

– Что случилось? Твои друзья чем-то недовольны? – поинтересовался Нариман.

– Нет, наоборот, они так довольны, что теперь им захотелось петь, а не вести разговоры.

– Так в чем же дело? Пусть поют! Мне понравилось, как пел твой друг Болли, хотя я ничего и не понял. Пусть поет еще! А мы с тобой можем отсесть в сторонку, чтобы продолжить нашу беседу, если ты не боишься, что я таким образом сбегу от тебя.

– Нет, не боюсь, – мотнул головой Ансгар, – пожалуй, так и поступим. Пойте, друзья, веселитесь! Вы в гостях, и вы в безопасности.

Болли все еще дулся, и, кажется, желание петь у него пропало. Тогда вдруг заголосил Трюггви – он завел срамную песню о славном викинге Омунде, который ухитрялся раз за разом оприходовать жену старого конунга у него под самым носом, а тот ничего не замечал. Хьярви весело расхохотался и подхватил песню, за ним Ивар, потом Гуннар, и, наконец, Болли сдался и тоже запел. Сарацины сначала с удивлением, потом с любопытством смотрели на них, а затем один из них вышел перед всеми и стал приплясывать под песню на чужом и непонятном для него языке.

– Что ж, теперь, я думаю, мы можем поговорить, – улыбнувшись, сказал Нариман.

– Да! – улыбнулся в ответ Ансгар. – Ты спрашивал, что такое Последняя Битва. Так вот, это день, когда свершится предначертанная судьба богов и они падут. Чудовища, великаны и бездушные мертвецы поднимутся на них войной. На битву со злыми силами выйдут души павших героев из небесных чертогов, и светлые альвы, и сами боги. И когда будут повержены самые страшные чудовища и погибнут самые сильные и славные из богов, придет огненный великан и уничтожит все девять миров.

– А что будет потом?

– Потом все начнется сначала. Вместо разрушенных возникнут новые миры, которыми будут править молодые боги.

– И ты веришь, что все именно так и будет? – спросил Нариман. Можно было бы подумать, что он насмехается, но по голосу его было слышно, что ему в самом деле интересен ответ.

Однако Ансгар не сразу ответил. Нариман задел его за живое, ведь он уже давно сам не раз задавал себе такой же вопрос, но, кажется, только теперь, в разговоре с другим человеком, наконец решился признаться самому себе в том, что внушаемая ему с детства картина мироздания была если не ложью, то во всяком случае заблуждением.

– Один человек как-то раз сказал мне, что верит только в свою судьбу, – медленно, как будто с трудом подбирая слова, начал отвечать Ансгар, – и, пожалуй, я согласен с ним. Что же до всего остального, то я, по правде сказать, не знаю, что и думать. Раньше, когда я был ребенком, да и потом тоже, мне нравилось слушать песни о богах, и я верил, что все это правда и мир именно так и устроен. Но теперь… Теперь не так. Я знаю, что есть что-то иное, отличное от нашей обычной жизни. Знаю – потому что видел сам! Но что это на самом деле, я сказать не могу, потому что не знаю. Вот мой брат уверен, что знает! Не так давно он принял христианскую веру, и я перестал его понимать. Он говорит такие слова, которые я не могу принять к сердцу. Он изменился, и я не знаю, как мне теперь быть с ним.

– Но твой брат все равно тебе дорог?

– Да! Ведь он мой брат! Это ради него я пришел сюда. Неужели об этом тебе твои друзья при дворе Джафара не рассказали? Мой брат заперт в темнице, и я должен вернуть волос из бороды какого-то очень известного в ваших краях пророка, чтобы освободить его.

– Нет, это мне не было известно, – задумчиво проговорил Нариман, – и об этом мы еще с тобой поговорим. Но прежде я бы хотел помочь тебе.

– Помочь? Как еще ты можешь мне помочь, кроме того, чтобы отдать волос?

– Из твоих слов я понял, что ты ищешь ответ на самый сложный вопрос, который только может задать себе человек. И поиски твои мучительны и пока что бесплодны.

– А ты можешь на него ответить? – спросил с сомнением Ансгар.

– Нет, – честно признался Нариман, – но твои мысли очень схожи с моими собственными. Позволь мне поделиться ими с тобой, и, как знать, может быть, они помогут тебе в твоих поисках.

– Хочешь обратить меня в свою веру? – догадался Ансгар. – Джафар предупреждал, что ты учишь людей какой-то новой вере.

– Вот как? – усмехнулся Нариман. – Меньше всего я хочу быть у основания очередного учения. Я не пророк.

– А чего ты хочешь?

– Я хочу, чтобы никто не пытался заставить меня верить и думать так, как этого хочет кто-то другой. Я хочу быть свободным! И хочу, чтобы другие были также свободны. Вот и всё.

– Что ж, звучит неплохо! – сказал на это Ансгар. – Думаю, мне интересно будет послушать тебя!

– Ты говорил о том, что сомневаешься, стоит ли верить рассказам о богах, которые слышал с детства, – начал Нариман, – я не знаю, что на это сказали бы твои земляки на твоей родине, но здесь, если ты начинаешь сомневаться в основах вероучения, тебя объявляют вне закона. Я уж не говорю о том, как относятся к людям другой веры. Но даже между правоверными мусульманами возникают споры о том, чему именно учил Пророк, и кто имеет право называться его учеником и наследником. Из этих споров рождается вражда, а за нею и войны. И вот уже мусульмане разделились между собой и льют друг другу кровь, выясняя, кто из них прав. Так же и у христиан. Они спорят между собой о том, как правильно молиться, можно ли поклоняться изображениям святых людей и о прочих подобных вещах, и обвиняют тех, кто с ними не согласен, в ереси. А ведь пророк Иса учил любви и прощению, и Мухаммед хотел мира на земле. Но их последователи принялись толковать Евангелия и суры Корана и начали спорить между собой, и что из этого вышло? Один толкует так, другой иначе, и каждый мнит, что только его толкование истинно верное.

– Но почему просто не следовать тому, чему учил Исус или Мухаммед, смотря кого почитаешь, и не слушать никаких толкователей? – спросил Ансгар.

– Многие говорят так же, но что это значит – следовать учению, очистившись от всего наносного? Где тот чистый путь? Снова начинаются споры, снова появляются толкователи, которые говорят, что только они знают чистый путь, а тот, кто с ними не согласен – еретик. И снова начинается вражда!

– Но ты, конечно, знаешь этот путь, верно? – недоверчиво усмехнулся Ансгар.

– В том-то и дело, что нет! – воскликнул Нариман.

– Тогда чему же ты учишь? – удивился Ансгар.

– Я ничему не учу, ведь учить может только тот, кто знает. А я не знаю. Я только делюсь своими мыслями с тем, кому это интересно, а дальше каждый вправе сам решать, соглашаться со мной или нет.

– Что ж, это мне по душе. Но поделись, наконец, со мной своими мыслями!

– Прежде всего я хочу сказать тебе, что, по моему мнению, великая гордыня для человека – говорить, что он знает, каков бог, чего он хочет и как ему поклоняться. Кто мы, чтобы утверждать подобное? Мы всего лишь люди, чьи короткие жизни – только миг, едва уловимая вспышка на бескрайних просторах вечности. Мы слабые существа, которые по-настоящему знают только то, что успели увидеть и узнать сами за то недолгое время, что нам отведено. Как можем мы говорить, что знаем природу бога? Какой наглец смеет говорить, что он знает его волю? Нет, друг мой, все, что мы знаем, это то, что – как ты сказал? – есть что-то иное, отличное от нашей обычной жизни. Природа этого иного от нас сокрыта и непознаваема.

– Погоди, – прервал Наримана Ансгар, – я что-то не пойму. Я, по правде сказать, думал, что ты почитаешь Пророка и Аллаха, как все сарацины, но только как-то по-своему. Но, судя по твоим словам, выходит, что ты не почитаешь никого, потому что не знаешь, кого почитать.

– Ты верно уловил суть, и это самое трудное. Легко молиться распятому Исе, веря, что это Сын Божий. Легко совершать намаз, веря, что нет Бога, кроме Аллаха, и Мухаммед – Пророк его. Но когда ты не знаешь, что же это за сила такая, которая стоит за всем мирозданием, то порой бывает трудно. Для простоты я называю эту силу Богом, но не знаю, что скрывается за этим словом. И поскольку я не знаю, что есть Бог и какова его воля, в чем состоит замысел мироздания и где в нем место человеческой жизни, то я даже не знаю, что будет со мной потом, когда тело мое умрет. Когда искренне веришь, что после смерти окажешься в небесных чертогах, где будешь пировать и сражаться себе на радость, или окажешься в раю и будешь лицезреть Бога и слушать пение ангелов, или будешь наслаждаться прелестями гурий, то сама смерть может показаться тебе не такой уж и страшной. Может быть, для того люди и придумали все эти небесные чертоги, чтобы не бояться умереть. Но когда ты не знаешь, что ждет тебя после смерти и ждет ли что-то вообще, то в сердце невольно может зародиться тоска.

– Зачем же тебе такая тоскливая вера? – спросил Ансгар, а у самого даже сердце застучало сильнее – так близки оказались слова Наримана тому, что он сам чувствовал, но не мог выразить.

– Я не могу и не хочу сам себя обманывать и заставлять верить в то, во что я не верю. Если кто-то хочет почитать Ису, или Пророка Мухаммеда, или ваших северных богов, или что-то еще, то я не против – пусть каждый решает сам для себя. Кому-то так проще жить, кто-то привык и даже не задумывается об ином. Но я так не хочу. Если я не знаю природу Бога, то я не буду ничего для себя выдумывать. Мне достаточно просто знать, что он есть.

– Но есть ли Бог вообще?! – с каким-то отчаянием задал мучивший его вопрос Ансгар. – Если ты говоришь, что не знаешь его природу, откуда тебе знать, что он существует?

Нариман улыбнулся:

– Я рад, что встретил тебя. Тебя терзают те же сомнения, что и меня, ты понимаешь, о чем я говорю, и задаешь верные вопросы. Думаю, наша встреча неслучайна.

– Ответь мне, есть ли Бог? – настаивал Ансгар.

– Боюсь, мой ответ не успокоит тебя, – грустно изрек Нариман, – я не знаю наверняка, что он есть. Я его не видел, он мне не являлся. Иногда я завидую тем людям, которым, если верить рассказам, являлся Бог, – у них не могло быть сомнений, как у меня. Но я все же чувствую, что он есть, и это чувство так сильно, что я понимаю – это правда! Я просто открываю глаза, смотрю на этот мир и вижу, как он прекрасен и сложен, и я понимаю, что все это неспроста. Не может быть, что наш мир возник случайно и во всем этом нет никакого смысла! Если буря пролетит над мусорной ямой, она не выстроит дворец из того, что ей попадется, а только раскидает все в беспорядке. Так и наш мир – не случайное нагромождение вещей, а чудесное творение некой высшей силы. К тому же ты ведь и сам говорил, что видел нечто такое, что свидетельствовало об иной, недоступной нам стороне мироздания.

Ансгар вспомнил призрачного волка, вспомнил старика с коркой хлеба, вспомнил мертвых дев в озере – это было то иное, запредельное, с чем ему довелось столкнуться в своей жизни, но, кажется, Нариман говорил об ином.

– По правде сказать, то, что я видел, никак не похоже на того Бога, о котором ты говоришь, – честно признался он, – это было больше похоже на мир мертвых.

– Мир мертвых? – заинтересовался Нариман. – Расскажешь потом! Но сейчас я хочу сказать, что ты, может быть, не совсем понимаешь, что именно ты видел, но все-таки ты видел что-то. Что-то иное есть, и я сам могу тебе рассказать, как тоже с ним сталкивался. Я мог бы придумать какое-то объяснение тому, что я видел. Например, что мне являлся пророк, или ангел, или сам Бог давал мне знаки. Но будет ли мое объяснение правдой? Нет, это будет мое ограниченное человеческое восприятие того божественного, что изволило явить себя мне. Понимаешь?

Ансгар зажмурил глаза, потер переносицу – его греческий был не так хорош, как у Наримана, и он уже начал путаться в том, что говорил этот сарацин. Кажется, Нариман понял его затруднение.

– Говоря проще, – сказал он, – я убежден, что некая высшая сила – Бог – есть, но я не знаю, что эта сила собой представляет, а выдумывать ничего не хочу.

– Я понял тебя, – облегченно улыбнулся Ансгар, – но все же хочу спросить еще.

– Конечно! Спрашивай! – обрадовался Нариман, которому, судя по всему, пришлась по душе беседа с северным гостем.

– Я хочу спросить тебя вот о чем. Наша вера учит нас, как нам себя вести, как поступать, как жить. Так же и христианское учение, и ислам дают указание своим последователям, по каким правилам они должны жить, верно?

– Это так.

– Но по каким правилам жить человеку, который верит, как ты? Который не знает, чего от него хочет Бог, ждет ли его награда за достойную жизнь или наказание за бесчестную? И как тогда понять, что есть зло и что добро?

– И вновь ты задаешь самые трудные, но верные вопросы! – едва ли не с восхищением воскликнул Нариман. – Хотя я снова должен тебя огорчить – единственно верного ответа на них я не знаю. Но для себя я решил так: если ты на самом деле осознал, что Бог есть, принял эту мысль всем сердцем, всей душой, то тогда ты сам поймешь, как себя вести, как поступать, и сам сможешь отличить добро от зла. Но для этого нужно быть честным перед самим собой. Ведь можно постараться убедить себя в своей правоте, заглушив голос совести, который, я думаю, и есть голос Бога. Иногда этот голос говорит нам неприятные вещи, и вот тут только от нас самих зависит, услышим мы этот голос или сделаем вид, что ничего не заметили, и поступим так, как нам хочется, а не так, как должно.

– Очень трудно так жить, – покачал головой Ансгар, – никогда не знаешь наверняка, прав ты или нет. И каждый раз надо прислушиваться к голосу Бога, о котором ты говоришь, и думать, как его разгадать. И притом никак нельзя будет понять, в самом деле ты поступил, как того хотел от тебя Бог, или просто сам себе что-то придумал, чтобы оправдать себя.

– Да, ты прав, это трудно, – согласился Нариман, – но мне кажется, есть один верный признак, что ты на верном пути.

– Какой же?

– Если тебе не хочется что-то делать и тебе нужно пересилить себя, чтобы все-таки поступить так, а не иначе, то это и есть верный путь. Если же, оказавшись перед выбором, ты выбираешь более легкий и приятный путь – ты обманулся.

Ансгар немного помолчал, обдумывая услышанное, потом мотнул головой и растеряно проговорил:

– Нет, я все-таки не понимаю! Ты говоришь, Бог есть, и я принимаю твои слова к сердцу, ведь я думаю и чувствую так же. Но ты говоришь, тебе достаточно знать, что он есть, а всего остального ты не знаешь и не берешься судить, чтобы не выдумать себе того, чего нет. И среди прочего ты не знаешь, какое место в мироздании отведено нам, людям. Но что, если Бог, сотворяя мир, вовсе не думал звать нас после смерти в свои чертоги, в рай или куда-нибудь еще? Что, если нас ничего не ждет, только пустота, и наша жизнь – единственное, что у нас есть? И какое нам тогда дело до того, что хочет от нас Бог? Ведь даже если мы будем вести праведную жизнь и не совершим ни одного скверного поступка, мы, может быть, порадуем Бога, но сами все равно умрем – так что нам с того? Зачем тогда вообще думать, правильно ты поступаешь или нет, – конец все равно один. Не проще ли тогда делать, что хочешь, чтобы успеть насладиться своей единственной жизнью?

– Да, мой друг, да… – печально кивнул Нариман, – твои вопросы справедливы, и я знаю многих людей, которых они привели на пути зла. Не найдя ответа, эти люди решали для себя, что, живя один раз и уходя в ничто после смерти, незачем сдерживать себя. Можно делать все, что вздумается, наплевав на других. И эти люди совершали страшные вещи, которые трудно передать словами. Я же скажу тебе так! Человек должен поступать правильно не потому, что его за это ждет награда и райская жизнь после смерти, и не из страха наказания – человек должен поступать правильно, потому что это правильно!

– Вот это мне подходит! – оживился Ансгар. – Наконец ты сказал такие слова, которые не оставляют сомнений!

– Что ж, я рад, что сумел угодить тебе! – улыбнулся Нариман. – Но позволь все-таки немного огорчить тебя.

– Что на этот раз?!

– Мы говорили с тобой о добре и зле, как правильно поступать и как неправильно. Но порой я думаю, что наше понимание добра и зла так же ограничено нашей природой, как и наше понимание Бога. Кто-то делает что-то хорошее для нас, или мы делаем что-то хорошее для кого-то другого и думаем, что это добро. Нам кто-то причиняет вред или мы кому-то – и думаем, что это зло. Но кто знает, что на самом деле есть добро и зло? Может быть, то, что кажется нам ужасным, на самом деле является частью божественного замысла, и наше горе и страдания так же необходимы, как счастье и наслаждение? Может быть, на самом деле вообще нет никакого добра или зла, а только воля Бога, неведомая нам, но определяющая нашу жизнь?

Ансгар с трудом следил за мыслью Наримана, но все же понял, о чем он говорит, и возразил:

– Но ты же сам говорил о голосе совести, который есть голос Бога и который говорит нам, что правильно, а что нет! Значит, все-таки есть добро и зло! И что значит – воля Бога определяет нашу жизнь? Можем ли мы тогда вообще выбирать, как нам поступить, если наш выбор уже определен заранее?

– Это вопрос, над которым я давно думаю и не нахожу ответа. Точнее, этот вопрос из тех, на которые я ответить не смогу никогда. Вот ты сказал, что веришь только в свою судьбу – а что это такое? Предначертан ли наш путь заранее или мы вольны в своих поступках? Порой вся наша судьба определяется случаем, и мы потом гадаем, а как бы сложилась жизнь, если бы тогда все случилось по-иному. Я думаю так. Представь себе, что наша жизнь – это корабль, плывущий по реке. Эта река время от времени разветвляется, и тогда приходится выбирать, в какое русло поворачивать, а иногда течение само несет наш корабль, не спрашивая, куда мы хотим. И вся наша жизнь состоит из таких поворотов, вольных или невольных. Конечно, можно думать, что мы сами решаем, куда плыть, но на самом деле, я думаю, это не так. Я думаю, что таких поворотов бесчисленное множество и большинство из них мы даже не замечаем. Взять хотя бы нашу с тобой встречу! Ведь сколько случайностей на моем и твоем жизненном пути сделали эту встречу возможной, и теперь от того, как мы с тобой решим, зависит судьба реликвии, священной для всех мусульман! И вот, я думаю, то, что кажется нам случайностью, на самом деле и есть божественное вмешательство! Ты бросаешь монету, думая предоставить выбор того, как поступить, случаю, но монета падает той или иной стороной не случайно, а в соответствии с высшим замыслом. Понимаешь, о чем я говорю?

Последний вопрос Нариман задал, видя явное замешательство на лице Ансгара, которому все труднее становилось следить за мыслью своего собеседника, порой употреблявшего такие греческие слова, о значении которых он только догадывался. Но он все же ответил:

– Да, я понимаю. Я понимаю, что на самом деле ты ни в чем не уверен и не знаешь, что есть судьба, почему наша жизнь складывается так или иначе и зависит ли это от наших поступков или нет.

Нариман грустно улыбнулся и сказал:

– Один древний мудрец так и говорил: «Я знаю только то, что ничего не знаю!»

– Но все же ты строишь догадки! И они очень любопытны! Мне понравилось, как ты говорил о корабле, плывущем по реке. И я хотел задать тебе еще один вопрос.

– Конечно! – снова повеселел Нариман.

– Ты говорил, что не знаешь, что такое Бог и в чем состоит замысел мироздания. Но ты, несомненно, думал об этом. И я хотел бы услышать, к чему ты пришел.

– Вот как! – удивленно хмыкнул Нариман. – Об этом меня еще не спрашивали. Все, с кем я говорил, либо соглашались, что Бог непознаваем, либо отвергали мои слова и оставались верны своей вере, будь то христианство или ислам. Однако никто не спрашивал меня, как я все-таки представляю себе мироздание. Да я бы и не стал говорить, ведь мои представления – это всего лишь домыслы простого человека, разговоры о них противоречат моим убеждениям и кажутся мне бессмысленными. Но тебе я все-таки скажу!

Ансгар благодарно улыбнулся и приготовился слушать.

– Еще раз повторю, – наставительно проговорил Нариман, – это всего лишь мои домыслы, не воспринимай их как какое-то учение!

– Это я понял, – кивнул Ансгар, – ты говори!

– Так вот, – начал Нариман, – не знаю, слышал ли ты или нет, но древние мудрецы говорили, что весь мир состоит из мельчайших частиц, которые они называли атомами. Наши тела тоже состоят из атомов, их великое множество – мириады и мириады. Когда я узнал об этом, я подумал: а что если мы сами, да и весь мир вокруг нас – лишь малые частицы чего-то по-настоящему великого? Размышляя об этом, я в конце концов пришел к выводу, что Бог – это все сущее.

– Как это?

– А вот так! Я, ты, камни, на которых мы сидим, земля, по которой мы ходим, вода в реках и морях, облака в небесах, звезды и луна, солнце и испускаемый им свет – все это частицы Бога. Он вокруг нас и в нас самих! Я помню, когда эта мысль только пришла мне в голову, она меня очень поразила! Я настолько увлекся ею, что очень много себе тогда навоображал, и потом, когда осознал непознаваемость Бога, очень жаль было расставаться с выдуманным мною миром. Но все-таки в этой мысли было здравое зерно. И вот, понимая, что мне никогда не постичь природу Бога и секрет мироздания, я задумался, а могу ли все-таки что-то знать наверняка? И оказалось, что могу!

– Что же? – спросил в нетерпении Ансгар.

– Я знаю наверняка то, что есть бытие, то, что существует, все, что ни есть в мироздании, – от малой песчинки в пустыне до солнца и луны. И есть кое-что другое, вернее, его нет.

– Как это?

– Я говорю о пустоте, о том, чего не существует.

– Что толку говорить о том, чего нет?

– Ты не совсем верно меня понимаешь. Пустота – это не наша мысль о том, чего не существует. Пустота самодостаточна, она есть сама по себе. Она растворена вокруг нас и есть в нас самих. Вопреки здравому рассуждению, что то, чего нет, не может иметь каких-либо свойств, у пустоты есть своя природа, свои устремления. И если сущее стремится расшириться и стать совершеннее, то и пустота, в свою очередь, стремится стать полной, уничтожив сущее. Иными словами, мироздание покоится на противостоянии двух начал. Но это не Добро и Зло, как принято думать, нет! Это Сущее и Пустота, Бытие и Небытие, Нечто и Ничто!

Ансгар постарался представить себе пустоту – такую, которая хочет заполонить все своим небытием. Вокруг царила ночная тьма, и Ансгару вдруг показалось, что эта тьма – и есть та самая пустота, а яркое пламя костра – единственное, что существует на самом деле. Но он тут же отогнал от себя этот морок, потому что знал – скоро взойдет солнце, в его свете снова будут видны скалы и песок, и это разбойничье гнездо со своими обитателями, и сам Ансгар с друзьями.

– Я понимаю, это трудно представить, – усмехнулся Нариман, словно угадав его сомнения.

– Да уж! – Ансгар озадаченно почесал затылок.

– Но я скажу тебе еще кое-что. Когда я пришел к мысли об этих двух началах мироздания, я начал лучше понимать несовершенство нашего мира и присутствие в нем того, что мы называем злом. Я думаю, что сущее само по себе являет собой порядок, в котором нет места злу, но когда сущее соприкасается с пустотой, оно искажается, появляется беспорядок – то самое зло. Так пустота стремится уничтожить бытие. Но и бытию необходимо соприкасаться с пустотой – только так оно может расширяться и становиться совершеннее, преодолевая собственные изъяны, порожденные небытием.

– У-ух, – только и смог выдавить из себя Ансгар. Он и без того уже с трудом понимал, о чем говорит Нариман, а теперь окончательно запутался и потерял ход его мыслей. Пустота, которая на самом деле не совсем пустота, которая существует – да не просто существует, а искривляет бытие, порождая тем самым беспорядок и зло. Но, как оказывается, это не совсем зло, потому что только так бытие растет и совершенствуется. Для Ансгара все это было слишком сложно.

Он оглянулся и вдруг с удивлением увидел, что его друзья и сарацины уже не поют песни и не танцуют, а разлеглись, кто где, и спят. Даже Досифей, который поначалу прислушивался к разговору, теперь мирно посапывал, свернувшись на песке у догорающего костра. Нариман встал, подошел к огню, подкинул дров, потом жестом позвал Ансгара.

– Ты, верно, устал и тоже хочешь спать? – спросил он.

Но Ансгар с удивлением чувствовал, что спать ему вовсе не хочется, а хочется сидеть у костра и говорить с этим странным человеком.

– Если ты не против, я еще посижу с тобой, – сказал он в ответ.

Нариман широко улыбнулся, потом попросил:

– Тогда расскажи мне о мире мертвых! Ты говорил, что сталкивался с ним.

И Ансгар принялся рассказывать, как впервые столкнулся с призрачным волком, как ему являлись мертвые во снах и о многом другом. А Нариман в ответ рассказал ему о том, с чем встречался он сам. Так они проговорили до самого утра. Только когда начало светать и люди вокруг стали просыпаться, Ансгар вспомнил, зачем он все-таки пришел сюда:

– Послушай, Нариман, ты говорил, что, может быть, отдашь мне тот волос из бороды Пророка.

– Да, говорил. И, может быть, действительно отдам.

– От чего это зависит?

– Мы с тобой много говорили о судьбе и предназначении, и теперь я хочу убедиться в том, что ты пришел сюда не случайно, что тебе суждено вернуть волос и освободить брата.

– Но как ты в этом убедишься? – непонимающе развел руками Ансгар.

– Очень просто! Ты пройдешь испытание судьбы!

Ансгар стоял на вершине скалы. Сверху палило жаркое южное солнце, и он весь истекал потом. Но время от времени налетал легкий сухой ветерок, и тогда становилось немного легче. Перед Ансгаром тонкой полосой протянулся возникший по какой-то странной причуде природы переход к другой, еще более высокой скале – Нариман сказал, что ее называют Орлиной скалой. До того места, где он теперь стоял, Ансгару добраться не составило особого труда, но на вершину Орлиной скалы можно было попасть только по этому узкому перешейку. В ширину он был чуть больше фута, а в длину не меньше тридцати шагов и притом шел с уклоном вверх.

Ансгар посмотрел вниз – там на песке лежало немало камней, упав на которые он непременно переломал бы себе все кости, но даже если бы каким-то чудом он угодил на песок, то все равно непременно расшибся бы насмерть, ведь падать было очень высоко, больше тридцати локтей. Зато смерть будет быстрой, краткий миг полета – и все, подумал Ансгар и невесело сам себе улыбнулся – очень уж слабым показалось ему такое утешение.

Он снова посмотрел на Орлиную скалу – там, на самой вершине, действительно виднелось орлиное гнездо. Именно туда он должен был добраться, чтобы завладеть знаком судьбы – пером орла. Такое условие поставил ему Нариман, обещая Ансгару, что если он справится, то получит волос из бороды пророка. Хоть бы его пожрали драуги, этого Наримана! Всю ночь он заговаривал Ансгару зубы разговорами о мироздании, чтобы в итоге поставить его на край гибели!

Внизу стояли его друзья, и он знал, как они переживают за него. Ивар и вовсе просил отказаться от этой затеи, говоря, что Ансгар идет на верную гибель, но он не мог поступить иначе, ведь от этого зависела судьба его брата. Он сделал глубокий вдох, медленно выдохнул – надо идти! Какой смысл стоять тут, переминаясь с ноги на ногу? Ансгар ступил на перешеек и тут же качнулся. Сердце застучало сильнее. Он сделал только первый шаг и уже чуть не упал! Как же ему пройти тридцать шагов? Он сделал следующий шаг, потом еще и еще. Снова качнулся. В голове завертелись беспокойные мысли – неужели таков будет его конец? Стоило ли так далеко идти, чтобы умирать такой нелепой смертью? Умрет ли он сразу или будет еще мучиться? Лопнет ли его череп или он сохранит достойный вид на погребальном костре? Усилием воли Ансгар изгнал все лишнее из головы и оставил только необходимое – перешеек и следующий шаг.

Шаг. Еще шаг. Ансгар добрался уже до середины перешейка. Он попытался найти глазами друзей, но едва не потерял равновесие. Нет! Ничего лишнего! Только следующий шаг! До гнезда оставалось уже совсем недалеко, когда вдруг камешек поехал у него под левой ногой и он начал падать. Не успев ни о чем подумать, подчинившись какому-то животному чувству, Ансгар с силой оттолкнулся правой ногой и прыгнул. Он никогда бы не подумал, что может прыгнуть так далеко! Пролетев несколько шагов, он больно ударился грудью о край скалы, но все же сумел ухватиться руками за выступ. С усилием он подтянул свое тело вверх и наконец взобрался на вершину. Прямо перед ним оказалось то самое орлиное гнездо, однако в первый миг Ансгару было не до него. Ему хотелось лечь, но места не хватало, и тогда Ансгар сел. Надо было перевести дух, прежде чем продолжить.

Успокоившись, он полез в гнездо, ведь ему мало было до него добраться – надо было еще найти перо. Но пера не было! Не может быть! Как же так? Ансгар принялся судорожно шарить по гнезду. Оно было старое и, верно, давно заброшенное. Может быть, подумал он, все перья уже разобрали или их просто унесло ветром. В отчаянии он хотел сбросить проклятое гнездо вниз со скалы, как вдруг внимание Ансгара привлек какой-то пушок, едва видневшийся между старыми высохшими ветками. Он попытался их раздвинуть, но они сломались в его руках, и тогда взору Ансгара предстало перо. Оно было совсем маленьким, пуховым, но все-таки это было настоящее орлиное перо! Он бережно взял его и спрятал за пазухой. Теперь ему предстоял обратный путь.

Когда Ансгар вновь ступил на песок у подножия скалы, его тут же сжали в объятиях друзья.

– Слава Ансгару! – заорал ему в ухо Трюггви.

– Я обязательно сложу сагу в твою честь! – радостно сообщил Болли. – И непременно расскажу, как ты покорил Арнхалль[46]!

– Случись что, я бы перерезал глотку тому сарацину, который все это придумал! – прорычал Хьярви.

– А я в тебе не сомневался! – улыбнулся Ивар. – Ведь ты воин судьбы!

– Главное, что ты жив и все получилось! – сказал Гуннар, и Ансгар не мог не согласиться с разумностью его слов.

Когда друзья, наконец, отпустили его, к Ансгару подошел Нариман.

– Я рад, что ты справился! Ты молодец! – в голосе перса слышалась смесь уважения и восхищения. – По правде сказать, кроме одного человека, уже многие годы никому этого не удавалось!

– И кто же тот единственный человек? – спросил Ансгар, уже зная ответ.

Нариман полез в складки своей одежды, что-то достал оттуда и протянул руку со сжатой ладонью. Когда он ее раскрыл, там оказалось такое же легкое перышко, какое сумел раздобыть Ансгар.

– Ты же не думаешь, что эти люди сделали меня своим предводителем только потому, что я могу часами говорить о тайнах мироздания? – усмехнулся Нариман. – Я прошел испытание, и они поверили в меня и мою судьбу. Много лет это гнездо было заброшено, и мне казалось, я забрал последний пух, что в нем оставался.

– Но я все же нашел еще одно перо!

– Да, и теперь я верю в твою судьбу, а мои люди готовы сделать тебя своим вожаком наравне со мной!

– Нет уж, спасибо! – мотнул головой Ансгар. – Я бы предпочел, чтобы ты исполнил свое обещание и отдал мне волос.

– Конечно, я не думал, что ты и твои друзья останетесь среди нас, – с сожалением проговорил Нариман, а потом снова полез в складки одежды, извлек оттуда какую-то колбу и протянул ее Ансгару. – Вот то, что поможет освободить твоего брата.

Ансгар взял эту странную вещицу, которая так много значила для всех почитателей Пророка. Под плотным стеклом в золотом с драгоценными камнями футляре с продольными прорезями действительно виднелось что-то похожее на волос – курчавый и отдававший рыжим, если смотреть на свету. Крышка футляра была запечатана, и Ансгар внимательно ее осмотрел, прежде чем убедиться, что печать цела.

– Как по мне, так этот сосуд стоит дороже, чем сокрытое в ней сокровище, – сказал он Нариману, – туда можно было бы положить любой другой волос, и все бы поклонялись ему точно так же только потому, что у него такая дорогая оправа.

– Вот поэтому он и запечатан! – усмехнулся Нариман. – Для людей, почитающих Пророка, очень важно, чтобы это был именно его волос. Но вообще я с тобой согласен: по-моему, все это глупо. Подлинным уважением памяти Мухаммеда было бы безукоризненное следование его учению, а вовсе не поклонение жалким частицам его бренного тела. Впрочем, такой же напасти подвержены и христиане, раздирающие мертвые тела своих святых на мелкие кусочки, чтобы молиться на них в надежде на чудо.

Они немного помолчали, глядя друг на друга. Потом Ансгар спросил:

– Так ты отпустишь нас?

– Не скрою, мне жаль расставаться с тобой, – грустно промолвил Нариман, – память о нашей ночной беседе еще долго будет греть мне душу и будоражить мой разум. Но я исполню свое обещание. Вы свободны. Мои люди дадут вам припасов в дорогу и укажут путь.

– Спасибо тебе!

Караван из Иерусалима двигался споро, и Дамаск был уже недалеко. Конь-иноходец под Ансгаром шел так плавно, что ему порой казалось, будто он не едет верхом, а словно плывет по воздуху. Он непременно бы заснул, убаюканный размеренным ходом своего коня, но рядом ехал старший брат. Эмир сдержал обещание, и теперь Агнар был свободен.

Вообще, когда Ансгар с друзьями вновь явился в Иерусалим, на них смотрели как на вернувшихся с того света. Эмиру успели сообщить о нападении на шедший в Акабу караван и о том, что русы оказались в плену у разбойников. А поскольку о выкупе никто не просил, и сам эмир, и его окружение решили, что с русами покончено. Их возвращение вызвало немалое удивление, но подлинный восторг охватил мусульман города Храма, когда они узнали, что язычники смогли вернуть священную реликвию – волос из бороды Пророка. Эмир Джафар ибн Сулейман был так благодарен, что не только велел тут же освободить из темницы Агнара, но и щедро одарил северных воинов, оказавших ему такую неоценимую услугу, – они получили немало золота, дорогих тканей и арабских скакунов в придачу. Чтобы совсем ублажить своих благодетелей, эмир велел дать им на ночь юных невольниц и даже готов был подарить их совсем, но Ансгару и его товарищам не хотелось тащить дев за собой в дальний путь, и они отказались от такого щедрого дара. Однако же ночь с ними они, конечно, провели, даже Досифей не постеснялся. А вот Агнар, следуя строгим правилам своей новой веры, не стал блудить.

Само собой, эмиру стало любопытно, каким образом Ансгару удалось раздобыть волос. Справедливо рассудив, что словам о мирной беседе о тайнах мироздания и об испытании судьбы могут не поверить, Ансгар без тени смущения рассказал заранее подготовленную историю о том, как ему удалось выкрасть реликвию и бежать из плена. Гибель Торольфа послужила веским свидетельством опасностей, выпавших на долю русов, и потому эту выдумку легко приняли на веру. Конечно, эмир также потребовал рассказать о месте, где скрывается Нариман и его разбойники. Ансгар в общих чертах поведал о скалах и пещерах, в которых ему с друзьями довелось побывать, будучи уверен, что Нариману это нисколько не навредит, ведь в случае чего он узнает об опасности заранее и успеет скрыться. О приверженцах перса, устроившихся при дворе самого эмира, Ансгар говорить не стал.

И вот теперь путь нордманов, волею судьбы оказавшихся так далеко от родных земель, лежал через все земли ислама к Хазарскому морю, или к Хвалынскому, как его называли венды. С севера в это море впадает великая река Итиль, или Волга, которую сами нордманы называли Олкогой. Двигаясь вверх по этой реке, можно было попасть в Булгарию, а оттуда добраться до словен. Выбранный путь, несомненно, был очень долгим, но возвращаться через земли ромеев никто из друзей не захотел. Только Досифей отправился назад в Константинополь, чтобы рассказать обо всем, что с ними произошло, своему господину Маркелу. Эмир обещал доставить его к границе в целости и сохранности.

Едва вышли из Иерусалима, между братьями начались долгие споры, которые потом повторялись каждый день. Агнар, требовавший теперь называть его Николаем, говорил:

– Когда ты в первый раз пришел ко мне в темницу, я сначала не хотел, чтобы ты меня освобождал, но потом я подумал, что на все воля Господа, и если тебе удастся меня освободить, то, значит, этого захотел сам Бог. И еще я дал себе обет. Если ты не вернешься за мной, то я смиренно приму свою участь и претерплю от врагов веры все мучения, которые мне уготованы. Но если ты сможешь вызволить меня, тогда я вернусь в Нордланд, в наш родной Тюлоскуг, и буду проповедовать там Слово Божие.

– Но, брат, в нашем лесу твое слово никому не нужно, – возражал Ансгар, – тебя будут отовсюду гнать или, того хуже, убьют!

– Умереть за веру – блаженная смерть, ведущая прямо на небеса! – упрямо повторял Агнар. – И я приму такую смерть с радостью!

Когда старший брат так говорил, Ансгар каждый раз вспоминал христианского жреца, распятого на кургане Аскольда. Тот тоже как будто хотел, чтобы его предали мучительной казни. И еще он с удивлением обнаруживал, что между верой нордманов и верой христиан не так уж и мало общего. И там и там почетно было умереть от чужой руки, что обещало непременное вознесение на небеса. А если человеку доводилось умереть самому, то тело его непременно следовало похоронить определенным образом, иначе он обрекался на вечные страдания в мире мертвых.

Агнар видел сомнения младшего брата и говорил ему:

– Если Господь захочет спасти души наших сородичей, они услышат Слово и примут его. Некогда был только Христос и Его ученики, но с тех пор уже многие народы приняли истинную веру! Когда-нибудь примут ее и нордманы. Так, может быть, именно мне Господь препоручил это святое дело?

– Ты не понимаешь! – едва не закричал на старшего брата Ансгар. – Или ты забыл пророчество Брюнгерды?! Ведь она ясно сказала тебе, что если вернешься, то умрешь!

– Все это язычество и суеверие! – отвечал Агнар. – Наша тетка может говорить что угодно, но слова ее ничего не значат! Есть только воля Бога, и если со мной что-то случится, то лишь его попущением.

– Но я не хочу, чтобы с тобой что-то случилось!

– Прости, брат, но я дал обет и пойду до конца, даже на смерть!

– Тогда я пойду с тобой…

Ансгар открыл глаза и увидел перед собой высокие стволы сосен, на которых в сгущающейся ночной темноте играли тени от костра. Ужасно болела голова, и к тому же мутило. Ансгар хотел потрогать затылок, где был главный очаг боли, но вдруг понял, что руки связаны у него за спиной. Ноги тоже оказались связаны. Он вспомнил, что с ним произошло, и осознал, какая опасность нависла над ним и его старшим братом. Обидней всего было то, что он знал – именно так все и будет. Не раз Ансгар говорил об этом с Агнаром, предупреждая о печальном исходе, ждущем их обоих из-за его упрямства, но тот не хотел и слушать, продолжая твердить о данном обете и готовности принять мученическую смерть во имя Христа, которого так почитал. Ансгар пробовал вести с ним беседы, подобные той, что сам когда-то вел среди скал в пустыне с Нариманом, но говорить, как перс, не умел, и слова его не находили пути к сердцу Агнара. Старший брат оставался верен своей новой вере, и вот куда это их привело!

С губ Ансгара сорвался стон боли и разочарования, но он тут же спохватился и затих, не желая, чтобы его услышали соплеменники. Пусть лучше думают, что он по-прежнему лежит без сознания. Грустно было думать о том, что люди, за свободу которых он когда-то готов был сразиться со всем войском конунга свеев, теперь стали ему врагами. Соседи и друзья его отца и их сыновья, с которыми когда-то Ансгар играл в детские игры, теперь собирались предать его и Агнара мучительной смерти за то, что они, отвергнув старых богов, проповедовали нового Бога, распятого на кресте. Вернее, проповедовал только Агнар, Ансгар же его всюду сопровождал и защищал. Поэтому младшего сына Ансвара обещали умертвить по-быстрому, без лишних мучений, а вот старшему уготовили настоящее страдание – кровавого орла. Агнара собирались ни много ни мало принести в жертву Одину. Такова была участь отступника.

А все этот проклятый Арнльот! Если бы не его лютая злоба, все могло обойтись мирно. Ведь поначалу никто не думал убивать двух братьев, вернувшихся спустя много лет из дальних странствий. Их слушали скорее с любопытством, чем с гневом, пропуская мимо ушей непонятные проповеди Агнара и больше внимая рассказам Ансгара о чужих странах, где все было совсем не так, как в родном Тюлоскуге. Особенно лесные жители любили слушать про Миклагард – самый большой и богатый город Мидгарда, и про загадочный Сёркланд – страну на самом краю известного мира. Агнар даже злился на Ансгара и ругал его за то, что он своими рассказами мешает ему проповедовать. Но потом молва о двух братьях дошла до Арнльота, хмурого и свирепого обитателя самого глухого лесного угла Тюлоскуга, который, как и его отец Арнвид, был истовым почитателем Одина.

Сначала Арнльот, возмущенный их пренебрежением к родным богам, вместе со своими пятью сыновьями, такими же свирепыми, как он сам, напал на двух братьев, но, встретив отпор со стороны Ансгара, отступил и решил действовать иначе. Он принялся распускать среди жителей Тюлоскуга злую молву о сыновьях Ансвара, говоря, что они принесли с собой зло, и призывал покарать их прежде, чем за ними придут другие христиане, которые вырубят священные рощи и возведут на их месте свои церкви, заставляя нордманов поклоняться распятому Богу. Скоро стараниями Арнльота любопытство лесных жителей сменилось ненавистью и враждой, и тогда за Агнаром и Ансгаром началась настоящая охота.

Где-то за спиной слышались голоса – это Арнльот оглашал вины братьев перед собравшимися на казнь жителями Тюлоскуга и взывал к Одину, предлагая ему принять жертву. Если бы только рядом был Домарбранд! Но меча не было, Арнльот забрал его, а с ним и нож. От бессилия и отчаяния Ансгар принялся кататься по земле и дергать руками, пытаясь порвать путы, но только причинял сам себе боль, выворачивая суставы и надрывая мышцы и сухожилия. Он знал, что его брата вот-вот убьют, но ничего не мог с этим поделать. По глазам его текли слезы, а изнутри рвался наружу тоскливый вой, но Ансгар сдерживал себя, понимая, что если его услышат, то возможности высвободиться у него больше не будет. Только сейчас, когда все внимание собравшихся было привлечено к несчастному Агнару и к собиравшемуся вынуть ему легкие Арнльоту, можно было попытаться как-то избавиться от пут.

Эх, лучше бы они вовсе не возвращались в Нордланд! Ансгар вспомнил, как он радовался, когда им приходилось задерживаться сначала у хазар, потом в Булгарии. Причины были разные, но ни в том ни в другом случае опасности они не таили, зато откладывали момент, когда им предстояло вновь ступить на родную землю. Конечно, Ансгар был бы рад вновь навестить те места, где родился и рос, где прошло его беззаботное детство, хотел снова обнять свою мать и проведать могилу отца, хотел посмотреть на своего сына, которого не видел с тех пор, как тот родился, но он всегда помнил про пророчество Брюнгерды и не хотел, чтобы оно сбылось. Агнар всю дорогу твердил, что их тетка – всего-навсего язычница, не познавшая света истины, и ее пророчества ничего не стоят. Но Ансгар чувствовал, что это не так, чувствовал, что родной, милый сердцу Тюлоскуг грозит им бедой, и потому радовался любой проволочке в пути.

Однако в конце концов, спустя два года после памятного восхождения на Орлиную скалу, купеческий кнорр, на котором плыли Ансгар, Агнар, Ивар, Гуннар, Болли, Хьярви и Трюггви, причалил к песчаному берегу Остергёталанда. После этого друзья разошлись кто куда. Гуннар и Болли дождались другого корабля и отправились к себе в Сконе. Хьярви и Трюггви решили попробовать счастья в Свеаланде на службе у конунга Бьёрна Эриксона. Ивару было с ними по пути – дом его родителей стоял на северной окраине Тюлоскуга. Расставание вышло грустным. Хотя друзья твердили друг другу, что еще обязательно встретятся, но каждый из них понимал, что все вместе они уже, скорее всего, никогда не соберутся. Они провели бок о бок много лет, пережили вместе много опасностей и невзгод, сражались друг за друга во множестве стычек, боев и сражений. Но они уже были немолоды, всем, кроме Трюггви, перевалило за тридцать зим, и не все из них хотели продолжать скитания по чужим далеким странам, многих тянуло домой, а это значило, что их братству приходил конец.

Оставшись вдвоем, Ансгар и Агнар направились вглубь леса, где среди болот возвышался Чёрный холм. Здесь их ждало новое жестокое разочарование, куда горшее, чем расставание с друзьями. Оба брата ждали, когда смогут обнять свою старую мать Ранвейгу, но опоздали. Она умерла всего за пару недель до их возвращения, прах ее был похоронен в кургане, который Ансгар и Агнар когда-то насыпали над погребальным костром их отца Ансвара.

– Она ждала, – сказала им Брюнгерда, – я говорила ей, что вы скоро будете здесь, и она ждала. А потом умерла. Просто не проснулась.

Сама Брюнгерда тоже заметно постарела. Это была уже не та чаровница, которая когда-то кружила головы своим племянникам. Теперь, глядя на нее, можно было уже без зазрения совести называть Брюнгерду ведьмой. Скорбя о матери и глядя на ее потерявшую былую красоту сестру, Ансгар как-то особенно остро начинал чувствовать неостановимый бег времени. Былое безвозвратно уходило, оставаясь только в воспоминаниях, все более блеклых с каждым новым днем. Ансгар силился вспомнить лицо своей матери и только с большим трудом воскрешал перед глазами ее облик – такой, какой она была в тот день, когда много лет назад провожала своих сыновей в далекий путь.

Маленьким, шумным и радостным свидетельством наступления новых времен были дети, которым оставалась невдомек тоска взрослых и которые весело играли и бегали по холму и окрестным болотам, где они уже давно знали все тропы. Рунар – сын, которого ценой своей жизни подарила Ансгару его жена Рунфрида, – был крепким здоровым мальчонкой, встретившим уже семь зим. Всем своим обликом он походил на отца, в нем не было совсем ничего от матери. Когда объявились Ансгар с братом, Рунар поначалу очень дичился людей, казавшихся ему чужими, и долго не верил, что один из них его отец. Но потом он привык и так привязался к Ансгару, что старался не отходить от него ни на шаг. О Рунфриде он ничего не знал и мамой называл Брюнгерду, а ее дочь Сольвейгу – сестрой.

Сольвейга, родившаяся в один день с Рунаром, наоборот, была очень похожа на мать. От Перенега в ней была разве что странная для девочки неуклюжесть, от которой ее отец страдал еще тогда, когда носил имя Докучай. Она, в свою очередь, звала Рунара братом и вслед за ним стала называть Ансгара папой. Эти двое были неразлучны и все делали вместе, что, кажется, не очень нравилось Брюнгерде. Колдунья уготовила своей дочери особое предназначение, и она, очевидно, боялась, как бы сестринская любовь к Рунару по мере взросления не переросла в нечто большее, что может помешать Сольвейге стать той, кем хотела видеть ее мать.

Что касается Агнара, то его дети боялись и сторонились. Ему за годы странствий пришлось испытать много страданий, и он уже не был тем сильным и веселым юношей, которым когда-то покидал родные края. Теперь это был немолодой, мучающийся от многих болезней муж, которому не хватало зубов во рту и волос на голове. Он никогда не смеялся и не говорил о чем-то простом и понятном, вместо этого постоянно вещая с безумным блеском в глазах о каком-то то ли человеке, то ли боге, которого распяли на кресте, но он воскрес. Агнар то и дело поминал любовь, но его внешний вид и голос скорее внушал детям страх. С Брюнгердой он тоже не смог найти общий язык, и хозяйка Чёрного холма очень скоро стала открыто говорить, что христианину нечего делать в ее доме. Агнар как будто только этого и ждал и, покинув болота, принялся бродить по округе в надежде обратить лесных жителей в свою веру. Ансгару ничего не оставалось делать, кроме как всюду следовать за старшим братом, ведь он понимал, какая тому грозит опасность.

Теперь странно было вспоминать, как по дороге в Нордланд он мечтал совсем о другой жизни. Он думал, что, добравшись до Хольмгарда, заберет с собой Сороку и Сойку, а вернувшись в Тюлоскуг, построит дом, где они будут жить все вместе – сам Ансгар, Сорока, которую он наконец возьмет в жены, его дети, Сойка и Рунар, его мать Ранвейга и брат Агнар, если захочет. Эти мечты пошли прахом уже в Хольмгарде. Явившись в дом Братяты, он узнал, что Сорока теперь жена ярла.

– Тебя не было слишком долго, – словно извиняясь, сказала ему тогда Сорока, – мы думали, что ты уже не вернешься.

– Она заботилась обо мне и была очень добра, – объяснял Братята, – я прикипел к ней, она заменила мне Злату.

Ансгар был раздосадован, хотя понимал, что сам виноват. Его в самом деле не было слишком долго. Единственным утешением стала встреча с дочерью. Как ни странно, Сойка вспомнила и узнала его. Она не скрывала свою радость от встречи с папой и просила его остаться и жить с ними. Ей трудно было понять, почему он намерен снова куда-то исчезнуть. Но у Братяты с Сорокой уже родилось двое детей, один из которых умер, зато теперь готовился появиться на свет третий. Ансгар был лишним в этом доме и должен был уйти. Разлучить Сойку с матерью он тоже не мог, хотя, может быть, и хотел бы. Рядом с ней неотлучно крутился Богша, сын Братяты и Златы, и Ансгар понимал, к чему приведет эта дружба через несколько лет. Впрочем, для дочери викинга и бывшей рабыни это был далеко не худший удел.

Теперь было только два человека, о которых Ансгар должен был заботиться, – его сын Рунар и брат Агнар. Но и с этим он, кажется, не справился. Обычно он был настороже, когда шел вместе с братом к кому-нибудь в дом, и, если ему казалось подозрительным поведение хозяев, он просто уводил оттуда Агнара, хотя тот порой упирался. Но в тот раз Ансгар дал себя обмануть. Они пришли в дом Рейва, мирного бонда, который ни разу не был за морем. Он сразу принялся расспрашивать Ансгара о Миклагарде, в то время как его жена и дочери накрывали на стол. Ансгар постарался вести рассказ так, чтобы передать слово брату и тот смог бы начать свою проповедь. На удивление, семейство Рейва как будто благожелательно отнеслось к такому повороту и слушало Агнара очень внимательно. Лишь иногда какое-то беспокойство пробегало по лицу Рейва, и Ансгар это заметил, но он был слишком увлечен переглядыванием с его старшей дочерью и не придал этому значения. У него уже давно не было женщины, и, когда они только вошли в дом, он сразу ее заприметил – высокая, статная, со светло-зелеными глазами и пухлыми губами, она сразу разбудила в нем вожделение. Младшая дочь тоже была хороша, но она была слишком юна, почти ребенок. Рота – так звали старшую дочь – строила Ансгару глазки, соблазнительно улыбалась краешком губ, а потом с соизволения отца поднесла братьям мед. Передавая чашу Ансгару, Рота сделала так, чтобы руки их соприкоснулись, и от этого соприкосновения кровь в нем забурлила так, как давно уже не бурлила. Когда Рейв предложил гостям ночлег и Рота бросила Ансгару короткий, но многозначительный взгляд, он, конечно, согласился. Согласился и Агнар, который был очень рад, потому что думал, что наконец нашел людей, готовых его слушать, и, может быть, ему удастся обратить их в свою веру.

Ночью, когда все улеглись, Ансгар не спал. Он ждал и наконец дождался легкого постукивания в дверь. Оставив оружие у постели, он тихо, чтобы не будить брата, выскользнул из сеней, где их поместил хозяин, и тут же попал в объятия Роты. Без лишних слов она одарила его жарким поцелуем, взяла за руки и повела прочь из дома. Стояла теплая летняя ночь, и мысль о том, чтобы провести ее на свежем воздухе с этой сочащейся страстью девой, показалась Ансгару не такой уж и плохой. Но он жестоко ошибался, и Рота вовсе не собиралась дарить ему свое девство. Едва они зашли за угол дома, она отпрянула в сторону, и кто-то ударил его чем-то тяжелым по затылку, а затем на него набросились сразу несколько человек и принялись крутить и вязать руки и ноги. Ансгар попытался закричать, чтобы предупредить брата, но ему заткнули рот. Превозмогая боль от удара, он изо всех сил пытался вырваться из цепких рук напавших на него людей, но их было слишком много, и они были тяжелы и сильны. Он потерпел поражение и остался лежать на земле связанным и с разбитой головой. Скоро из дома вывели Агнара. Он спал, когда на него напали, и не сумел спастись.

Когда Ансгар пришел в себя, то узнал своих врагов. Это был Арнльот и его сыновья – Арнвид, Арнодд, Арнбранд, Арнстейн и Арнгунн. Рейв был с ними заодно. Всей толпой они куражились над своими пленниками, пока вели их на тинг к Большому дубу, били, плевали в них и притом постоянно смеялись над ними. Злее всех был сам Арнльот – он и бил со всей силы, так что трещали ребра и ломались зубы, и смеялся громче всех.

– Вот и посмотрим, как тебе поможет твой Христос, – говорил он, бил что есть силы Агнара кулаком по лицу, а потом, глядя, как из расквашенного носа брызгала кровь, гоготал во весь голос, так что его было слышно далеко вокруг.

А потом Ансгар и Агнар, связанные и избитые, оказались перед толпой своих соплеменников. Многих из них Ансгар знал с детства, у многих гостил совсем недавно. Он думал, что хоть кто-нибудь из них за него заступится. Но ни одного голоса не раздалось в их защиту, каждый требовал крови. Ансгар не боялся смерти, но он не мог смириться с той участью, которую уготовили лесные жители его брату, и, глядя в их искаженные злобой лица, он чувствовал, как сердце его наполняется ненавистью к этим людям. Потом его огрели по голове, бросили на краю поляны и, кажется, до поры забыли, поглощенные казнью Агнара.

Шум голосов нарастал, и Ансгар понимал, что судьба его брата вот-вот свершится. Пророчество Брюнгерды не лгало. Но смириться и принять неизбежное он не мог. Надо было что-то делать. Повертев головой и убедившись, что рядом никого нет и никто за ним не присматривает, Ансгар, согнув ноги в коленях, прижал их к животу и попытался провести связанные руки под собой. Путы были очень плотными и доходили от запястий почти до самых локтей. Поначалу у него ничего не получалось, но потом ему удалось зацепиться за путы пяткой и стащить их пониже. После этого Ансгар смог пропихнуть ноги между руками, хотя при этом суставы в плечах затрещали так, что у него посыпались искры из глаз и он едва не потерял сознание. Придя немного в себя, Ансгар продолжил выпутываться. Теперь руки были перед ним и стало куда проще. Он принялся за веревку, которой ему скрутили ноги. Она долго не поддавалась, и Ансгар уже было отчаялся, но тут узел начал расползаться. Ему, однако, пришлось еще изрядно повозиться, прежде чем он окончательно распутал свои ноги. Оставались еще руки, но времени совсем уже не было. Крики стали такими громкими и дикими, что стало ясно – от слов Арнльот приступил к делу, и прямо сейчас Агнара убивают.

Ансгар с трудом поднялся на ватных ногах, по которым тут же побежали колючие мурашки. Шатаясь, он сделал несколько шагов и облокотился на ствол дерева. Перед ним была толпа, но никто не заметил, что пленник освободился. Собравшиеся на поляне жители Тюлоскуга во все глаза смотрели на середину поляны, где при свете огня вершилась казнь. Ансгар приподнялся на носках и попытался посмотреть поверх голов, что же там происходит. Ему хватило доли мгновения, чтобы увидеть все и понять – его брат Агнар мертв. Тело его было растянуто между кольями и висело на веревках лицом вниз, спина была вскрыта так, что ребра торчали наружу, на плечах Агнара лежали его собственные легкие. Рядом с ним стоял Арнльот и торжественно тянул вверх свои окровавленные по локоть руки, прося Одина принять эту жертву. Тут же были и его сыновья, которые довольно скалились и едва не плясали от радости. Ансгар хотел выть от горя и ненависти, но лишь крепче стиснул зубы. О, если бы только в его руках был Домарбранд! Ему хватило бы совсем немного времени, чтобы разделаться с этим злобным семейством и отомстить за брата, прежде чем толпа растерзала бы его самого. Но меча не было и оставалось только одно – бежать!

Все сыновья уже легли спать, но Арнльот пока еще бодрствовал. С возрастом ему стало трудно засыпать. Иногда он думал, что ему следовало бы вновь жениться – найти себе молодую девку у кого-нибудь из соседей, чтобы было кому греть ему постель. Первая жена, родившая пятерых мальчиков, на шестой раз умерла, и с тех пор он был один. Хорошо хоть, мать, пока жива была, помогала ему управляться с ребятней, иначе один бы он с ними не справился. Она всегда говорила Арнльоту – женись! Сыновья росли сорванцами, и ей тяжело с ними приходилось. Но Арнльот долго хранил память о первой жене, которую по-настоящему любил, и не хотел себя связывать еще с кем-то. Потом мать умерла, и некому стало нудить ему о женитьбе. Слава богам, дети к тому времени подросли, и можно уже было с ними обращаться по-мужски. Теперь они стали совсем взрослыми – крепкие, рослые, сильные как на подбор. Арнльоту больше не было нужды заботиться о них, они сами могли добыть себе пропитание и постоять за себя. Ему оставалось только учить их мудрости по заветам предков.

Арнльот растил сыновей в верности богам асам и ванам, и они стали ему надежной опорой, когда в Тюлоскуге объявились проклятые братья Ансгар и Агнар, ставшие проповедовать поклонение чужому распятому Богу. Арнльот знавал их отца Ансвара – тот был достойным бондом. Но эти двое, вернувшись из дальних странствий, предали память о нем и принесли с собой страшную заразу – христианство. Глупые лесные жители не сразу поняли, какую опасность таят подлые речи безумного Агнара, и Арнльоту пришлось немало потрудиться, чтобы объяснить им, что к чему. А потом еще довелось вылавливать этих гнусных проповедников, которые долго скрывались, пользуясь родством с ведьмой. Хорошо, что Рейв согласился помочь их изловить. Особенно Арнльот ненавидел старшего из братьев – Агнара, потому что именно он в каждом доме, в котором гостил, начинал разглагольствовать о своем любимом распятом Боге. Младший же из братьев, Ансгар, только мотался везде за ним, таская с собой свой меч, которым худо-бедно наловчился владеть в своих странствиях, и вытаскивал его из ножен каждый раз, когда думал, что его братцу грозит опасность. Пришлось немного схитрить, чтобы его обезоружить.

Когда пришла пора, Арнльот первым повел на казнь Агнара, сам вскрыл ему спину и вынул легкие. Ничего подобного ему прежде не доводилось делать, но он был доволен тем, как у него все получилось. А вот с Ансгаром получилась промашка. Ротозеи, которым он доверил сторожить пленника, слишком увлеклись казнью и проморгали, как тот распутался и трусливо бежал. Его долго искали по всему Тюлоскугу, но так и не нашли. Добрались даже до Чёрного холма, куда обычно люди старались не ходить, но и у колдуньи его не было. Тогда Арнльот подумал, что неплохо бы схватить маленького сына Ансгара, но тот сбежал по болотным тропам, на которые сам Арнльот не решился ступить. Прошел уже целый месяц, но Ансгар так и не объявился, и лесные жители стали думать, что он покинул Тюлоскуг и вновь отправился странствовать. Сначала Арнльот этому не верил, но потом подумал, что, наверное, так оно и есть. В конце концов, Ансгар мог быть слишком устрашен казнью своего брата, а христианская вера сделала его слишком слабым, чтобы решиться мстить, потому он и сбежал.

Арнльот был немало вознагражден за свои труды, ведь ему достался франкский меч, который он забрал у Ансгара. Это было дорогое оружие, за которое можно было купить целый дом. Со временем Арнльот хотел передать его старшему сыну, Арнвиду, но пока что держал при себе, любуясь им на досуге и размахивая, словно в бою, когда его никто не видел. Рука невольно потянулась к клинку, спрятанному в ножны, но тут до слуха Арнльота донеслось какое-то странное постукивание. Он прислушался – тишина… Но что это? Опять как будто кто-то стучит! С мечом наперевес Арнльот вышел во двор и огляделся. Луна на чистом небе светила высоко, и все было хорошо видно. Но ничего необычного Арнльот не замечал, все вокруг было привычно глазу – тот же хлев, амбар, колодец. Опять постукивание! Арнльот прислушался и понял, что звук идет откуда-то с другой стороны дома. Он решительно направился за угол, и тут что-то ударило его по голове с такой силой, что искры посыпались из глаз и он потерял сознание.

Когда Арнльот разлепил веки, перед ним на корточках сидел некий человек.

– Ну, как ты? Живой? Хорошо! Я не хочу, чтобы ты так легко умер, – сказал человек, и Арнльот понял, что это Ансгар пришел мстить за брата. Он попытался подняться и вдруг понял, что крепко связан по рукам и ногам.

– Досадно, да? – как будто сочувственно спросил Ансгар, наблюдая, как тот дергается. – Вот так не ждешь себе нападения, а потом вдруг лежишь на земле, совершенно беспомощный, и знаешь, что сейчас убивают самого близкого тебе человека.

– Что ты задумал? – встревожился Арнльот.

– Знаешь, а ведь твои сыновья виноваты в смерти Агнара не меньше твоего.

– Твой брат заслуживал смерти! Он предал наших богов! – закричал Арнльот.

– Давай! Кричи громче! – злобно рассмеялся Ансгар. – Разбуди своих сыновей!

– Тебе с ними не справиться! Тебе с ними не справиться! – заклекотал Арнльот.

– Да, кстати, спасибо, что принес мне мой меч! Я по нему соскучился. И он по мне, верно, тоже.

Скрипнула дверь, из дома один за другим вышли пять ражих парней.

– Что здесь творится? Отец, где ты? – спросил один из них.

Сердце Арнльота сжалось в предчувствии неминуемой беды.

– Бегите! Бегите, сыновья мои! – заорал он во все горло.

Ансгар меж тем поднялся с корточек.

– А, вот и вы, ребята! – с напускной веселостью встретил он их. – Ваш отец здесь, валяется у меня под ногами! И я бы на вашем месте послушался его совета и бежал далеко-далеко, туда, где и звери не ходят, и птицы не живут. Иначе я вас все равно найду.

– Отец! Мы спасем тебя! – крикнул Арнвид.

– Нет! Нет! Бегите! – выл Арнльот и катался по земле, пытаясь освободиться из пут. В этот миг он предельно ясно осознавал, что в столкновении с Ансгаром его сыновья обречены. Но они его не послушали, а вместо этого, вооружившись первым, что попало под руку, – кто топором, кто вилами, а кто просто дрекольем, – бросились на врага. И добро бы напали всем скопом! Но нет, они лезли на него по очереди, и со слезами на глазах Арнльот смотрел, как один за другим умирают его сыновья. Вот пал с перерубленным горлом Арнвид, вот острый меч пронзил грудь Арнодда, вот отлетела прочь голова Арнбранда, вот остался без руки и ноги Арнстейн и рухнул оземь, истекая кровью. Последним Ансгар убил самого юного из сыновей Арнльота по имени Арнгунн. Домарбранд вошел ему в грудь и достиг сердца, так что Арнгунн только успел распахнуть глаза, словно в удивлении, и тут же умер. Ансгар осторожно уложил его тело рядом с остальными братьями.

– Будь ты проклят! Будь ты проклят! Будь ты проклят! – в отчаянии ревел на весь лес Арнльот, и слезы текли у него по щекам, теряясь в густой бороде. Невыносимая боль разрывала ему грудь. Треклятый Ансгар убил всех сыновей Арнльота, и теперь его род прервется. «О, Арнвид! Гордость моя! Самый храбрый и верный из всех пятерых, ты первый бросился на врага и первый погиб… О, Арнодд! Самый смышленый и хитрый из братьев! Ты должен был быть умнее… О, Арнбранд! Самый красивый и складный из орлиного рода! Ты должен был жениться на самой красивой девушке и наплодить таких же красивых детей, но злая рука отделила твою голову от тела… О, Арнстейн! Самый отчаянный и веселый! Ты веселил всю округу, но теперь руда жизни покинула тебя… О, Арнгунн! Любимец покойной матери, ты был совсем еще мальчик и готовился встретить всего лишь пятнадцатую зиму. Ты не должен был умирать…»

Ансгар подошел к безутешному отцу и наклонился над ним. Арнльот в отчаянии и злобе попытался хоть бы пнуть его своими связанными ногами, но не сумел и этого.

– Сказать по правде, мне жаль твоих сыновей, особенно младшего, – сказал Ансгар, – они могли бы стать достойными мужами, если бы не ты. Ты сам виновен в том, что случилось.

– Нет! Нет! Это вы двое! – зарычал Арнльот. – Пришли из чужих земель и начали разносить тут заразу! Я рад, что убил твоего брата, он был достоин своей участи! И я проклинаю себя за то, что не уследил за тобой! Ты тоже должен был быть мертв, как и твой братец!

– Знаешь, будь Агнар жив, он бы простил тебя – так велел ему его распятый Бог. Но я не Агнар, и я не прощу!

Ансгар подхватил Арнльота под руки и потащил к колодцу, хотя тот упирался изо всех сил. Дотащив, он бросил его и сказал:

– Ты вскрыл моему брату спину, так что будет справедливо, если и я вскрою тебя.

С этими словами Ансгар достал нож и воткнул его Арнльоту в живот. Тот закричал от боли, Ансгар же несколькими ловкими движениями раскрыл ему нутро, потом убрал нож и сунул внутрь руку. Потянув, он вытащил ленту кишок, обвязал ими с одной стороны ворот колодца, а с другой – шею Арнльота. Бедняга был еще жив, когда Ансгар перекинул его тело через колоду и сбросил вниз.

Кругом царил пугающий сумрак, и Рейв не видел ничего вокруг себя, кроме каких-то далеких смутных очертаний то ли леса, то ли домов – этого он разобрать не мог. Людей Рейв тоже не видел, но чувствовал, что рядом с ним есть кто-то еще. От этого присутствия кого-то чужого ему становилось страшно и хотелось бежать, но он не знал куда. Когда он пробовал двинуться в ту или другую сторону, ему казалось, что ничего не меняется и он остается на одном и том же месте. Вдруг где-то вдалеке он услышал плач, этот плач становился все громче и ближе. С ужасом Рейв осознал, что это плачут его жена и дочери. Он хотел крикнуть и позвать их, но из открытого рта вышел только едва слышный сдавленный стон. И в этот миг тот, другой, чужой человек, что до сих пор скрывался в сумраке, вдруг оказался совсем рядом, и Рейв услышал его голос:

– Ну что, Рейв? Сегодня удача отвернулась от тебя?!

Он открыл глаза и тут же получил удар кулаком в нос. Ничего не понимая, Рейв попытался подняться с постели, но после еще нескольких ударов упал с разбитым в кровь лицом. Он сжался и зажмурился, думая, что избиение продолжится, но больше его никто не трогал. Тогда Рейв вновь открыл глаза – при свете тлеющего очага он увидел перед собой человека. Рядом с ним лежали связанные и плакали его жена и дочери.

– Хорош же ты спать! Верно, совесть совсем не мучает, – произнес человек.

– Кто ты? – спросил Рейв дрожащим голосом.

– Неужто не узнаешь?

– Ансгар?! Но мы думали…

– Что вы думали? Что я убегу, не отомстив за брата? Твой друг Арнльот, наверно, тоже так думал.

– Что ты с ним сделал?

– Скоро вы встретитесь, и он сам тебе расскажет.

Сердце Рейва ушло в пятки, его объял жуткий животный ужас, потому что он понял, что сейчас его будут убивать. С прытью, какой сам от себя не ожидал, Рейв вскочил на ноги и бросился к двери, но Ансгар был быстрее и с такой силой толкнул его в плечо, что он отлетел в стену, больно ударившись головой об угол лавки. На краткий миг Рейв потерял сознание, а когда начал приходить в себя, увидел, как Ансгар вяжет ему ноги – руки уже были в путах.

Управившись, Ансгар поднялся и сказал:

– Я бы убил тебя сразу, но ты вовлек в свой обман жену и дочерей и, прежде чем умрешь, должен увидеть, к чему это привело.

– Что ты задумал? – еле выдавил из себя Рейв.

– Ты и твоя жена, хозяева этого дома, забыли законы гостеприимства. Вы предали тех, кто доверился вам. Вы обманули меня, подослали ко мне свою дочь, чтобы она соблазнила меня. Она мне и в самом деле понравилась, я бы взял ее тогда, если бы мне не помешали. Что ж, тогда не получилось, значит, сделаю это теперь.

– Нет! Не смей!

Ансгар подошел к Роте – та испуганно на него посмотрела, но, стоило ему к ней прикоснуться, завизжала так, что казалось, этот визг может разрезать человека пополам. Но Ансгар ничуть не смутился. Он взял ее под мышки, оттащил чуть в сторону от младшей сестры и придавил своим телом. Она кричала, упиралась, извивалась, пытаясь вырваться, и клацала зубами, стараясь его укусить, однако Ансгар продолжал свое дело. Задрав подол, он силой раздвинул ноги Роты и овладел ею на глазах у всего семейства. Все это время Рейв ревел в беспомощной злобе, жена его выла во весь голос, а младшая дочь только испуганно таращила глаза. Когда Ансгар закончил и поднялся, натягивая портки, Рота свернулась калачиком и, сдавленно рыдая, проговорила:

– Лучше бы ты меня убил!

– Не торопись, всему свое время, – недобро ухмыльнулся Ансгар.

– Послушай! – страстно воззвал к нему Рейв. – Ты уже обесчестил мою старшую дочь и напугал всех нас, меня избил. Ты уже отомстил! Пощади нас! Не надо никого убивать! Вспомни, чему учил твой брат! Прости!

– Вот теперь ты понял всю цену слов Агнара! Но, увы, слишком поздно, месть должна свершиться!

– Если хочешь убить – убей! Но только меня одного! Это я во всем виноват! Это я послушал дурного совета Арнльота, я заставил жену и дочь участвовать в обмане! Меня убей, но их пощади!

– Нет, Рейв, месть моя будет исполнена до конца, чтобы, вспоминая твою печальную участь и участь твоей семьи, в другой раз каждый, кто вздумает обмануть гостя, крепко задумался бы, а стоит ли так поступать.

Сказав это, Ансгар взял кочергу и принялся выгребать угли из очага. Он разбросал их по всему дому, и одни потухли, но от других начал разгораться огонь, и скоро повсюду распространился удушливый дым и жар.

– Вот и все, Рейв, месть моя свершена! Прощай! Передавай привет Арнльоту и его сыновьям! – с этими словами Ансгар двинулся к выходу.

– Пожалей хотя бы дочерей! – взмолилась жена Рейва.

Ансгар обернулся, посмотрел на Роту – ее ему было не жаль, потом перевел взгляд на младшую дочь. Эта девочка в самом деле могла не знать, какое злое дело задумали ее родители с сестрой. Недолго поколебавшись, он подошел, поднял ее и закинул себе на плечо. В доме уже становилось невыносимо жарко, и нечем было дышать, так что он поспешил со своей ношей наружу.

Выйдя на улицу, Ансгар отнес девочку подальше от пылающего дома и положил на землю. Она уже успела надышаться и лежала в полуобмороке. Тогда он сбегал к колодцу, набрал там ведро воды и, вернувшись, окатил девочку с ног до головы, оставив немного, чтобы дать ей попить. Она закашлялась, раскрыла глаза, увидела Ансгара и зарыдала. Что-то похожее на чувство вины кольнуло его сердце.

– Не бойся, я тебя не трону, – пробормотал он, – на вот, выпей.

Девочка сделала несколько глотков, снова закашлялась. Он с сожалением посмотрел на нее:

– Мне жаль, что так вышло, но твои родные сами виноваты в том, что произошло.

Девочка молчала, ничего не отвечала, и от этого Ансгару становилось не по себе. Он сел рядом с ней, и вместе они еще долго смотрели, как горел дом Рейва. Когда рухнула крыша, Ансгар поднялся, собираясь уйти.

– Развяжи меня, – тихонько попросила девочка.

– Да, сейчас! – поспешил ответить Ансгар и принялся распутывать ей ноги. Потом он вспомнил, что только что совершил, и ему показалось глупым то, что он делает теперь. – Руки развяжешь сама! Или кто-нибудь другой! Мне пора!

Скоро на огонь должны были прийти соседи, и, чтобы с ними не столкнуться, ему не следовало оставаться здесь дольше. Он встал и быстро пошел прочь. «Что же ты наделал?» – услышал он в своей голове.

– Ну что, ты доволен тем, что содеял? – Старик Фастульв строго смотрел прямо в глаза Ансгару. Морщины на его лбу стали как будто глубже и жестче. Густые брови тяжело нависли над веками.

– Я словно выжег себя изнутри, – тяжело проговорил Ансгар в ответ, но, видя, как Фастульв молча закивал головой, тут же добавил: – Но я должен был это сделать! Они заслужили свою участь!

– Как по мне, твоя месть была излишне жестокой. Хватило бы смерти одного только Арнльота, ведь это он лишил жизни твоего брата. Рейв – ну что ж, может быть, и он заслуживал смерти. Но зачем было истреблять их семьи целиком?

– Сыновья Арнльота напали на меня и Агнара в доме Рейва и пленили нас. А жена Рейва и его старшая дочь не только знали обо всем, но и участвовали в обмане. К тому же я не всех убил, младшая дочь Рейва осталась жива.

– Бедная девочка! Как ей теперь жить после всего, что ей пришлось увидеть и пережить?

– Ничего, проживет как-нибудь…

Фастульв укоризненно покачал головой.

– Ты, похоже, совсем не внял тому, чему учил твой брат, – сказал он, – он бы не хотел, чтобы ты мстил за него, тем более так жестоко.

– Когда я принес тебе весть о смерти Ульвара, ты был рад тому, что он был отомщен.

– Ты поверг его убийцу в честном бою, а не спалил его дом со всей семьей.

На это Ансгар ничего не ответил, потому что не хотел ссориться со стариком. Он был благодарен Фастульву, ведь тот помог ему, рискуя благополучием не только своим, но и своих близких. Он укрыл Ансгара в собственном доме, когда тот пришел к нему, сбежав от казни, и заботился о нем, пока не зажили его раны. Если бы об этом узнали другие жители Тюлоскуга, Фастульву со всем его семейством не поздоровилось бы. Мало того, он нашел на болотах маленького Рунара и привел его к отцу, избавив мальчика от той опасности, которая грозила ему. На самом деле именно тогда, когда Ансгар узнал, что Арнльот пытался схватить его сына, его сердце настолько ожесточилось и наполнилось такой злобой, что он решился свершить свою месть безо всякой жалости.

– Что ж, – заговорил после долгого молчания Фастульв, – ты сделал то, что хотел. Даже вернул себе свой меч. Теперь тебе с сыном пора уходить. После всего, что произошло, в Тюлоскуге тебе делать нечего, ты никогда не сможешь вернуться обратно и жить здесь. Отныне ты изгой в нашем лесу. Эту ночь я еще позволю вам переночевать у меня, но с первым светом вы должны уйти.

– Спасибо тебе за все, Фастульв! – приложив руку к сердцу, промолвил Ансгар. – Может быть, мы с тобой больше никогда не увидимся, но я никогда не забуду того, что ты сделал для меня и моего сына!

– Ансгар, это ты? – закричал Ивар. – Друг, как я рад тебя видеть!

– Ты так не кричи, а то услышат, – предупредил Ансгар.

– Пусть слышат! Ты мой друг, и я от своей дружбы никогда не откажусь. Это твой сын?

– Меня зовут Рунар! – звонко заявил мальчик.

– Рунар? Какое хорошее имя! Что ж, проходите в дом.

В доме их встретил высокий поджарый старик – это был Сигфус, отец Ивара.

– Вот мой друг Ансгар, о котором я тебе так много рассказывал! А это его сын по имени Рунар.

Сигфус недобро покосился на Ансгара, но потом, взглянув на мальчика, улыбнулся.

– Рунар! Сколько тебе зим?

– Семь!

– Так ты уже совсем взрослый! А свистульку хочешь?

– Свистульку? – переспросил Рунар, а потом вопросительно поглядел на отца.

Ансгар снисходительно улыбнулся и кивнул. Тогда Рунар обрадованно закричал:

– Да, хочу!

– Только у меня ее нет! – развел руками Сигфус. – Но я могу ее выстругать! Пойдем со мной, посмотришь, как я буду ее делать. А вы пока поговорите между собой.

Старик с мальчиком ушли во двор, а Ивар, смущенно поглядев на Ансгара, проговорил:

– Ты уж извини его, ему не очень пришлось по нраву то, что произошло.

– Уже и здесь знают?

– Дурные вести разлетаются быстро.

– Не переживай, я не виню твоего отца. Он вправе думать обо мне все, что хочет. Но я сделал то, что должен был сделать.

– Мне жаль, что я не смог вам помочь. Когда я узнал, было слишком поздно – Агнара убили, ты куда-то пропал. Я не знал, что мне делать.

– Не стоит и говорить об этом.

– Если бы я знал, что ты готовишься к мести, я бы помог тебе.

– Нет-нет! – замахал руками Ансгар. – Я не хотел тебя впутывать в это дело! Не трави себе душу, прошу тебя, не надо. Агнар сам выбрал свой путь, а я его брат и должен был отомстить. Тебе же из-за нас не стоило портить себе жизнь.

– Но вы мои друзья!

– Знаю, друг, знаю! Я ни на миг не сомневаюсь в тебе и уверен, что ты рискнул бы жизнью ради нас. Ты не раз так делал в былые годы. Но теперь не надо!

Ивар только развел руками и, не зная, что еще сказать, спросил:

– Получается, мы с тобой последние, кто остался из нашего старого десятка?

– Получается, так.

Они немного помолчали, потом Ансгар решил поинтересоваться:

– Ты не хочешь снова стать на путь викинга?

– Нет, – мотнул головой Ивар, – когда я вернулся, отец был тут один, мать умерла. Он думал, что я сгинул в чужих краях, и уже не чаял меня увидеть. И он думал, что наш род умрет вместе с ним. Ты бы видел, как он обрадовался, когда я появился у дома! И знаешь, что он первым делом от меня потребовал? Женись, говорит! Хочет, чтобы я поскорее настругал ему внуков.

Ансгар понимающе улыбнулся.

– Видел, как он сразу сдружился с твоим сыном? – продолжал Ивар. – Любит детей. Так что я решил, что больше уже никуда отсюда не сдвинусь. Найду себе невесту да порадую старика!

– Когда будешь искать, – понизив голос, проговорил Ансгар, – вспомни о дочери Рейва. Ну, того бонда, которого я… Она одна осталась, и ей трудно будет самой. Она еще очень юна, но в невесты уже годится.

– Хорошо, – кивнул Ивар, – я позабочусь о ней. Но что думаешь теперь делать ты? Неужели в самом деле решил вновь пуститься за море? Или, как Хьярви и Трюггви, пойдешь к конунгу свеев?

– После всего, что случилось, оставаться в Тюлоскуге мне нельзя. И Рунару тоже. Так что, да, я думаю вновь отправиться за море. Но первым делом мне надо пристроить Рунара. Он еще слишком мал, чтобы я взял его с собой.

– Я мог бы позаботиться о нем! – встрепенулся Ивар.

– Спасибо, друг, но не стоит. Ты лучше, в самом деле, женись, заведи своих детей. А сыну я найду место. Сначала я не знал, кому его доверить, но ты мне подсказал.

– Я? О чем это ты? – не понял Ивар.

– Помнишь, я рассказывал тебе о том, как сохранил жизнь конунгу свеев?

– А-а-а! Теперь я, кажется, начинаю понимать! Ну что ж, если у него добрая память, он тебе не откажет.

Скоро вернулись старик с мальчиком.

– Папа! Папа! Смотри, что у меня есть! – радостно закричал Рунар и с такой силой дунул в свистульку, что от ее визга Ансгар едва не оглох.

– Да уж, вижу! А ты поблагодарил за такой подарок?

– Ой! Забыл! – тут же Рунар обернулся к Сигфусу. – Спасибо!

– Пустяки! – махнул рукой Сигфус. – Могу еще других сделать, если хочешь.

– Нет, мы, наверное, пойдем уже, – промолвил Ансгар, глядя на сердитого старика.

– Куда вы собрались? – удивился Ивар.

– Не хотим вас стеснять.

– Что за глупости! – прикрикнул на Ансгара Сигфус. – Вы никого не стесняете! Оставайтесь! Вместе отужинаем, переночуете, а завтра, если уж так хотите поскорее уйти, пойдете на все четыре стороны.

– Останься! – попросил Ивар. – Иначе я сочту за обиду!

Ансгар посмотрел на сына.

– Останемся? – спросил с надеждой Рунар.

– Конечно! Если хозяева просят, нельзя им отказывать! – улыбнулся Ансгар.

Путь к озеру Меларен занял много времени. Ансгар старался идти так, чтобы не привлекать к себе лишнего внимания, и к тому же с ним был маленький ребенок, который просто не мог двигаться с той же скоростью, что и взрослый человек. Рунар был очень терпелив, стойко сносил все трудности и ни разу не пожаловался отцу на то, что устал, хочет спать или голоден, но все же Ансгар старался щадить своего сына. Как бы то ни было, в конце концов они оказались на берегу, и надо было найти кого-нибудь, кто согласился бы переправить их на остров, где стоял город Бирка и где, по слухам, сейчас находился конунг Бьёрн Эриксон. Как назло, поблизости не было видно ни единой, даже самой худой лодчонки, и оставалось только ждать.

Впрочем, довольно скоро на водной глади появились сразу два корабля – они плыли с севера, как раз со стороны Бирки. На всякий случай Ансгар решил скрыться от чужих глаз и сначала посмотреть, кто плывет на этих кораблях. Когда они причалили, с них на берег стали выходить один за другим воины, явно снаряженные для охоты. Их было много – целая сотня. Внимательно приглядевшись, Ансгар с радостью узнал в двух из них своих друзей – Хьярви и Трюггви. Тогда он смело вышел из своего укрытия и, взяв за руку Рунара, направился к ним. Навстречу ему тут же бросилось несколько воинов с оружием наперевес.

– А ну-ка стой! – крикнул один из них. – Ты кто такой? Куда это ты вздумал идти?

– Меня зовут Ансгар, сын Ансвара, а это мой сын. Те двое воинов могут подтвердить мои слова, они меня знают.

– Может быть, и так, но что тебе надо?

– Мы направляемся в Бирку к конунгу Бьёрну Эриксону. Я надеялся, что вы возьмете нас на свои корабли, когда поплывете назад.

– Что тебе нужно от конунга?

– Когда-то я сделал ему одолжение и теперь хочу просить его, чтобы и он мне помог.

Пока продолжался этот разговор, Хьярви и Трюггви увидели Ансгара и поспешили к нему.

– Ансгар! Ансгар! Неужто это ты? Что ты здесь делаешь? Как славно! Мы уж и не надеялись тебя когда-нибудь увидеть! – начали они кричать ему на ходу, а когда подбежали, то принялись обнимать его и хлопать по плечу, не глядя на тех воинов, которые остановили Ансгара и которые теперь озадаченно смотрели на них.

– А это что за юный викинг? – спросил Хьярви.

– Мой сын, – ответил Ансгар.

– Меня зовут Рунар! – воскликнул мальчик.

– Да, Рунар, я знаю, твой отец говорил нам о тебе! – улыбнулся Хьярви.

– Как тебя сюда занесло? – спросил Трюггви. – Ты же собирался остаться в Тюлоскуге. И где Агнар?

– Агнара больше нет, – сдержанно ответил Ансгар, – а я пришел сюда к конунгу, чтобы просить о помощи.

– Как нет? А что с ним? – не понял Трюггви.

– Его убили, дурья твоя голова! – прикрикнул на него Хьярви, а потом спросил у Ансгара: – Собираешься мстить? Если что, мы с тобой!

– Я благодарен вам за вашу готовность пойти со мной, но месть я уже совершил, и от конунга мне нужна помощь иного рода.

– Он здесь! Давай мы проведем тебя к нему.

– Куда это вы собрались его вести?! – взвился тот воин, что допрашивал Ансгара.

– Куда-куда, – передразнил Хьярви, – ты хотя бы знаешь, кто сейчас стоит перед тобой? Это сам ярл Ансгар, друг конунга Хельги, великий викинг, водивший нас в Миклагард и Сёркланд. Ты перед ним просто дренг! Так что не мешайся под ногами и дай нам пройти!

Под таким напором воин смешался и уступил, а вместе с ним и его товарищи, расступившиеся перед Ансгаром. Пока шли к кораблям, Хьярви рассказывал ему:

– Когда мы пришли к конунгу, нас тоже долго не пускали ему на глаза, но потом мы сказали, что мы друзья Ансгара и он должен помнить, кто это такой. Когда наши слова ему передали, он тут же велел нас позвать, много расспрашивал о наших путешествиях и о тебе и очень сожалел, что ты не пришел вместе с нами к нему на службу. В общем, теперь я у него в числе ближних хирдманов, ну и Трюггви заодно, хоть он и тугодум.

Услышав эти слова, Трюггви весело заржал и сказал:

– Может, я и тугодум, это верно, но зато умею драться! Только один человек во всем Мидгарде сумел оставить шрам на моем лице! И этот человек – величайший воин из всех, кого я знаю!

Ансгар невольно улыбнулся, вспомнив, как когда-то ему пришлось проучить Трюггви. Тем временем они подошли к одному из кораблей, возле которого стояли несколько воинов, не занятые разгрузкой. Среди них Ансгар сразу признал конунга, хотя не видел его уже восемь зим. В этом ему помог золотой перстень, но и без него Ансгар вспомнил знакомые черты. Бьёрн Эриксон, конечно, изменился за такое время – с щек пропал румянец и исчезло наивное выражение лица, сменившееся властностью взора, но в общем он был все тот же.

– Кого я вижу! – конунг тоже сразу узнал Ансгара. – Вот тот человек, в чьих руках была моя жизнь и который сохранил ее мне. Какие повороты судьбы привели тебя ко мне? Неужто ты вспомнил о моем предложении и готов войти в мой хирд?

– Приветствую тебя, конунг! – вежливо произнес Ансгар. – Нет, у моего появления здесь иная причина. Ты сам только что упомянул, что обязан мне жизнью. Теперь я хочу попросить тебя об одолжении.

– Конечно! Проси что хочешь! – воскликнул конунг.

– Этот мальчик – мой сын.

– Меня зовут Рунар! – поспешил заявить малыш.

– Да, его зовут Рунар. Я намерен снова отправиться в путь, и мне некому его поручить. Я прошу тебя взять его в свой дом и позаботиться о нем до тех пор, пока я не вернусь.

– Вот оно что, – задумчиво проговорил Бьёрн Эриксон, – знаменитый викинг Ансгар снова пускается в путь. Что ж, я, само собой, помогу тебе и возьму мальчика к себе. Я выращу из него настоящего мужчину. Но, прежде чем ты снова уйдешь, я хотел попросить тебя немного побыть со мной и моим хирдом. Я иду на охоту ночей на десять, раздели ее со мной. Ведь, говорят, ты, ко всему прочему, славный охотник! А кроме того, хочу, чтобы ты рассказал мне о своих странствиях. Твои друзья, Хьярви и Трюггви, многое мне поведали, но я хотел бы услышать обо всем из твоих уст.

– Что ж, десять ночей – небольшой срок, – ответил на это Ансгар, – да и на охоте я давненько не бывал!

– Отец, почему ты должен уйти? Разве ты не можешь остаться здесь, со мной?

– Нет, Рунар, ты же знаешь, что меня могут искать. Но если найдут меня, то найдут и тебя. А я не хочу, чтобы кто-то сделал тебе плохо.

– Но ты же можешь убить тех плохих людей, которые тебя ищут!

– Могу, конечно. Но думаю, таких людей слишком много, и мне не под силу истребить всех жителей нашего леса. Да я и не хочу. Поэтому мне лучше уйти. Пройдет время, и они забудут о том зле, что легло между нами, и тогда я вернусь.

– А когда ты вернешься?

– Не скоро, сын, не скоро.

– С новой луной?

– Нет.

– Через зиму?

– Нет.

– Неужели тебя не будет еще семь зим?!

– Не знаю, Рунар.

– Я боюсь, что опять забуду тебя. А я не хочу тебя забывать!

– Нет, теперь ты меня не забудешь! И я, как бы далеко отсюда ни оказался, всегда буду помнить о тебе.

– А как далеко ты окажешься? Куда ты отправишься? Снова в Остерланд, и в Миклагард, и в Сёркланд?

– Нет, Рунар, на востоке я уже был. Теперь отправлюсь на запад.

– Отец, можно мне с тобой?

– Мы же уже говорили об этом. Ты еще слишком мал для того, чтобы стать викингом.

– Но кто тогда будет тебе помогать в пути?

– Не волнуйся, со мной в путь отправятся мои друзья. Они храбрые и верные воины. Я могу на них положиться.

– Хьярви и Трюггви?

– Да, Хьярви и Трюггви.

– Но ты же вернешься? Ты не оставишь здесь меня навсегда одного?

– Да, Рунар, я обязательно вернусь! Обещаю тебе!

По водной глади, изредка тревожимой дуновением ветра, плыли отражения облаков да пробегала время от времени искристая дорожка от солнца, когда оно выглядывало из-за спин этих пушистых небесных странников. Над озером кружили чайки, оглашая пространство вокруг себя своими пронзительными криками. Пахло водой и в то же время лесом – сплошной стеной стояли вдоль берега бесконечные сосны. Местные жители верили, что в стародавние времена конунг Гюльви обещал богине Гёфьён из рода асов за ее удивительные рассказы землю – столько, сколько возмогут вспахать четыре вола за один день. Конунг Гюльви был мудр, но, конечно, не мог тягаться в хитроумии со светлыми асами и дорого заплатил за свое обещание. Гёфьён обратила в волов своих четырех сыновей-великанов, а те вырвали плугом огромный кусок земли и отволокли его к морю. Там эта земля стала островом и получила название Зеланд. Дыра же, оставшаяся после этого посреди владений конунга, заполнилась водой и превратилась в озеро, которое люди сначала так и называли просто озером – Логринн, а потом, глядя на множество гравия, раскиданного по его берегам, дали ему другое имя – Меларен.

Здесь много зим назад Ансгар оставил своего сына Рунара, доверив его попечению конунга Бьёрна Эриксона, а сам отправился по следам знаменитого Рагнара Лодброка в западные страны. Теперь настала пора исполнить свое обещание и вернуться к сыну. Ансгар вздохнул. Хотел бы он знать, что сталось с Рунаром за эти годы. Могло ведь случиться все что угодно. Он мог стать великим воином и прославиться на службе у конунга, а мог стать викингом и уйти в дальние странствия по примеру отца, так что теперь трудно было бы его найти. Но он мог бы и отказаться от пути воина, стать мирным бондом, жениться, завести детей и жить честной жизнью где-нибудь в лесу, как когда-то жил его дед Ансвар. Или произошло скверное дело – Рунара могли покалечить или убить в бою. В конце концов, он мог просто умереть от какой-нибудь болезни – обычное дело. Как бы то ни было, Ансгар оставил Рунара в Бирке и в Бирке теперь надеялся его найти.

Сам Ансгар за эти годы изрядно изменился. Прежде всего он постарел. Волосы потускнели и стали не такими густыми, как прежде, хотя о лысине говорить пока еще не приходилось. На лбу пролегли глубокие морщины, а другие морщины опустили края губ, придав их изгибу какое-то горькое выражение. Сами губы, прежде пухлые, стали тоньше и жестче, а во рту не хватало нескольких зубов – хорошо хоть, резцы еще все были на месте. Синева глаз уже не была такой яркой – вернее, одного только правого глаза. Другой он потерял в битве и теперь сам себе напоминал своего давнего врага – Бальдра. Единственный здоровый глаз прятался глубоко среди мелких морщинок и горел недобрым светом из-под кустистой брови.

Были и другие изменения – Ансгар уже не был так быстр и ловок, как в молодости, хотя сила в руках еще никуда не делась. Частенько ныли старые раны, время от времени вдруг ни с того ни с сего начинало ломить кости и болела спина. Порой Ансгар чувствовал себя совсем плохо и в такие минуты казался себе старым дубом, внутри которого крепкая прежде древесина стала превращаться в труху. Но он по-прежнему оставался грозным воином и даже более опасным, чем прежде. Да, может быть, он уже не мог так быстро двигаться или слишком долго размахивать своим мечом, но ему этого было и не нужно. Его опыта хватало ему, чтобы повергать своих противников быстро и без лишних движений.

Ансгар огляделся и заметил чуть в стороне рыбацкую лодку. Подойдя к ней, он сначала никого рядом с ней не нашел, но скоро объявился ее хозяин. Он вышел из леса и озадаченно остановился, увидев старого воина. Верно, по внешнему облику Ансгара он не мог понять, то ли это какой-то бродяга, которого можно прогнать, то ли воин, с которым шутки плохи. Вид франкского меча все-таки направил ход его мыслей в нужное русло, и рыбак спросил:

– Что хочет господин?

– Мне нужно в Бирку.

– Я собирался ловить рыбу, – замявшись, сказал рыбак.

– Я заплачу.

– Заплатишь? – с сомнением переспросил рыбак.

Ансгар полез в мошну, достал серебряную монету и бросил ее недоверчивому бонду:

– Получишь еще одну, когда будем в Бирке.

Рыбак озадаченно повертел монету в руках, зачем-то попробовал ее на зуб, потом сказал:

– Ну, если так, тогда полезай в лодку.

Расплатившись с рыбаком, Ансгар огляделся – Бирка не произвела на него особенного впечатления. За свою жизнь Ансгар повидал много городов и на западе, и на востоке, и Бирка уступала большинству из них и в размере, и в числе жителей, и в искусстве своих строителей. А по сравнению с Миклагардом это и вовсе была жалкая деревушка. Но для Нордланда, надо признать, это был все-таки большой и хорошо укрепленный город, к тому же Бирка очень удачно расположилась на острове посреди озера Меларен, откуда через протоки можно было легко выйти в Восточное море. Сюда в большом числе стекались купцы из других областей Нордланда, а также из Вендланда и даже от франков, а через Остерланд в Бирку доходили товары из далекого Сёркланда. Здесь же, не опасаясь морских бурь, собирались корабли свеев, готовясь к набегу на чужие земли. Но сейчас конунг не собирался ни на кого нападать, и у причалов теснились только купеческие кнорры. Ансгар заприметил лишь один драккар, возле которого суетились какие-то воины.

Не теряя времени даром, он сразу направился ко дворцу конунга, хотя назвать это дворцом у него язык не поворачивался, после того что он видел в столице ромеев. У ворот его встретила стража, пара молодых воинов, которые явно придавали своей службе большое значение.

– Иди прочь, старик, – заявил один из них, – это дворец конунга Бьёрна. Тебе здесь делать нечего!

– Ошибаешься, – спокойно ответил ему Ансгар, – у меня как раз дело к конунгу.

– Давай проваливай! – прикрикнул на него второй.

– Слушай, дренг, нечего тут орать, – все так же спокойно произнес Ансгар, – лучше пойди и скажи своему господину, что к нему пришел Ансгар, сын Ансвара.

– Какой я тебе дренг?! – вскинулся было стражник, но другой попридержал его за плечо.

– Кажется, я что-то слышал о каком-то Ансгаре, – сказал он, – давай-ка лучше и вправду доложим о нем.

– Вот сам и иди! А я пока присмотрю за ним.

Первый стражник прошел через калитку за стену, а второй принялся рассматривать Ансгара с ног до головы, затем решил пошутить:

– Зачем тебе меч, старик, да еще такой дорогой? Уж не им ли ты себе выколол глаз?

Ансгар снисходительно посмотрел на шутника. Ему бы хватило доли мгновения, чтобы снести дренгу голову, но, пожалуй, сейчас не стоило этого делать. Стражник, однако, по-своему расценил молчание Ансгара и продолжил в том же духе:

– А откуда у тебя перстень? Ты небось украл его, не иначе! Дай-ка его мне! Посмотрю, может, это мой.

– Ты хочешь этот перстень? – легкая улыбка промелькнула на лице Ансгара.

– Да, давай его сюда!

– Вот, возьми!

Ансгар шагнул к стражнику, сжимая на ходу в кулак руку, на которой был перстень, и одним быстрым и точным движением ударил его по носу так, что тот не устоял на ногах и сел на зад. Из носа тут же хлынула кровь.

– Ах ты, проклятый оборванец! – завопил стражник и потянулся к копью, которое обронил, когда падал, но Ансгар наступил на древко, и как дренг ни дергал его, у него ничего не получалось. Тогда он вскочил на ноги и потянулся за мечом.

– Я зарублю тебя! – заорал стражник.

Но тут явился его товарищ и с округлившимися от удивления глазами воскликнул:

– Что здесь творится?

– Этот грязный старик ударил меня! Смотри! Он разбил мне нос! – продолжал бушевать стражник.

– Скажи спасибо, что живой! Я же говорил тебе, что слышал о человеке по имени Ансгар. Оказывается, это друг нашего конунга и отец Рунара.

– Отец Рунара? – глаза стражника округлились.

– Вот именно!

Слушая этот разговор, Ансгар про себя отметил, что, во-первых, его сын жив и сейчас, видимо, находится в Бирке, а во-вторых, судя по всему, пользуется здесь немалым уважением. Оставив несчастного дренга утирать кровь из расквашенного носа, Ансгар в сопровождении другого стражника вошел во дворец. Конунг встретил своего гостя за пиршественным столом, за которым сидело еще человек двадцать.

– А вот и славный Ансгар! – воскликнул Бьёрн Эриксон, едва увидел, кто вошел в трапезную. На удивление, он несильно изменился с момента их прошлой встречи. Ничего, подумал Ансгар, пройдет еще лет пять, и тогда начнется. Вслух же он сказал:

– Приветствую тебя, славный конунг Бьёрн!

– Да ты не стесняйся, садись со мной за стол, ешь, пей. Сегодня хороший день! Знаешь, что сегодня случилось? Я нашел себе невесту! Ты бы видел, какая она! Такой зад! Наверняка родит мне много сыновей! Не то что предыдущая. А теперь еще и ты вернулся! Мы уж думали, что тебя давно нет среди живых, а ты – вот он! Живой, здоровый! Хотя гла́за, смотрю, у тебя одного нет.

– Так уж вышло, – пожал плечами Ансгар.

– Эй! Кто там есть? – крикнул конунг. – А ну-ка, наполните мой кубок медом!

Когда слуги исполнили повеление, Бьёрн Эриксон встал со своего места и сам поднес кубок Ансгару:

– Выпей, дорогой друг! Хочешь – верь, хочешь – нет, но все эти годы нет-нет да и вспоминал тебя! И теперь рад тебя видеть!

Ансгар принял кубок из рук конунга и медленно, размеренно испил весь мед до дна. Мед был крепок и сразу ударил в голову, но Ансгар умел держать удар. Он только улыбнулся краем губ Бьёрну, и тот тут же крепко его обнял. Потом конунг вернулся на свое место и постарался объяснить озадаченным ярлам, которые, видно, не совсем понимали, почему их господин оказывает такую честь какому-то странному гостю:

– Этот человек когда-то мстил за кровь своего отца и мог убить меня. Я был в его власти, но он пощадил меня и отпустил. Так он научил меня милости. С тех пор я не спешу предавать смерти за преступление, пока не разберусь, истинно ли виновен тот, кого обвинили. Так что смело можно сказать, что кое-кто из вас обязан жизнью этому человеку. И потому поднимем кубки и скажем: «Слава Ансгару!»

– Слава Ансгару! – подчиняясь воле своего конунга, провозгласили ярлы и выпили. Глядя на это, Ансгар вдруг вспомнил, как когда-то впервые по воле конунга Рёрика ярлы возглашали ему славу. Когда это было? Так давно, как будто в другой жизни. С тех пор Ансгар не раз удостаивался такой чести, но в Нордланде это случилось впервые.

– Мне не терпится послушать о твоих путешествиях, – обратился к гостю конунг Бьёрн, – поведай же нам, где ты был все эти годы, что видел и чем занимался.

– Я с удовольствием расскажу тебе обо всем, – ответил Ансгар, – но прежде хотел бы увидеть своего сына.

– Разве ты не узнал его? – воскликнул конунг, весело улыбаясь. – Вот же он, стоит за моей спиной!

Ансгар с удивлением посмотрел на молодого воина, стоявшего за конунгом, на которого поначалу не обратил никакого внимания. Только сейчас он увидел, как сильно тот на него похож – овал лица, голубые глаза, светлые волосы и пушистая борода, чуть припухлые губы. Ансгар был таким же двадцать с лишним зим назад, только у него рано появился на лице шрам, а лицо Рунара оставалось нетронутым.

– Я же обещал тебе, что позабочусь о нем, – продолжал тем временем говорить конунг, – потому держал его при себе. И вот он вырос и стал одним из лучших моих воинов! Ему я вверяю свою жизнь, когда позволяю себе немного расслабиться и предаться чревоугодию на пиру или когда отправляюсь на охоту или еще куда-нибудь, и всегда уверен в том, что он защитит меня от нежданного нападения. Будь у меня такой хирдман в тот раз, ты бы не взял меня так легко!

Ансгар слушал Бьёрна, а сам хотел сорваться со своего места и обнять сына, но тот стоял как вкопанный, не шевелясь, и ни один мускул не дрогнул на его лице. Ансгар понял – сейчас Рунар несет стражу и не смеет оставить свое место возле конунга. Но глаза его пристально смотрели на Ансгара, и был в них такой молчаливый укор, что становилось не по себе.

– Ты пришел на время, чтобы снова уйти и продолжить свои странствия? – спросил конунг, а Ансгару почудилось, что вопрос ему задает его сын.

– По правде сказать, я устал от своих странствий, – ответил он, – я уже стар и хотел бы где-нибудь осесть. И если ты не против, то я остался бы жить в твоей стране подле своего сына, чтобы провести остаток жизни с родным мне человеком.

– Я понимаю тебя и с радостью согласился бы взять в свой хирд, чтобы ты жил здесь, в Бирке. Но боюсь, если ты хочешь быть рядом с сыном, то тебе снова придется отправиться в путь.

– Что? – не понял Ансгар. – Почему?

– Твой сын решил отправиться на восток. Говорят, конунг Хельги собирает войско для похода на Миклагард, и Рунар хочет к нему присоединиться. Через несколько дней заканчивается срок его службы мне, и он уйдет. Может, ты видел драккар у причала – это ярл Гудмунд собирает охотников. Вот с ним Рунар и намеревается уйти. Я просил его остаться, ведь мне нужны такие воины, как он, но он меня не слушает. Может, послушает тебя?

Ансгар неловко обнял своего сына, похлопал его по спине. Рунар принял ласку отца с каким-то внутренним напряжением и поспешил выскользнуть из его объятий, как только они ослабли.

– Ты не рад меня видеть?

– Тебя не было слишком долго. Я начал забывать тебя. Конунг верно сказал, мы думали, что ты уже мертв.

– Но я жив, и я здесь. Ты помнишь, я обещал тебе, что вернусь? И вот я вернулся.

– Но почему тебя не было так долго? – с каким-то отчаянием в голосе спросил Рунар.

– Обстоятельства задержали меня. Я думал вернуться года три назад, но пришлось еще кое-куда наведаться.

Рунар немного помолчал. Он все время смотрел куда-то в сторону, избегая встретиться с отцом взглядом, и Ансгару это очень не нравилось. Неужели сын затаил на него такую обиду, что больше не захочет с ним общаться? От этой мысли стало так тоскливо, что впервые за много лет Ансгар почувствовал, как к горлу его подступил ком. Но тут Рунар спросил:

– Ты ведь уходил не один. Я помню, с тобой были твои друзья – Хьярви и Трюггви. Ты говорил, они будут тебе помогать в пути. Где они?

– Они в самом деле помогали мне. Без них меня, наверно, уже не было бы в живых. Но сами они, увы, давно мертвы, – грустно промолвил Ансгар, – в Бретланде[47] мы втроем пошли на службу к конунгу Эохрику[48] и были у него на хорошем счету. Он сделал меня своим ярлом, и я водил в бой две сотни воинов, а Хьярви и Трюггви были у меня как правая и левая рука. Но потом началась война с саксами. Эохрик хотел помочь Этельвольду[49], сыну конунга Этельреда[50], вернуть трон отца в Уэссексе, который не в свой черед занял конунг Эдуард[51]. В жестокой битве[52] мы одолели саксов, все предводители их войска погибли, но погиб и наш конунг Эохрик, а с ним и Этельвольд. Именно в той битве я лишился глаза, а мог бы лишиться и жизни, если бы на помощь мне не подоспел Хьярви. Он спас меня от смерти, а я спасти его не смог. Своим оставшимся глазом я видел, как его убили, пронзили копьем. Все, что я смог сделать, это отомстить за его гибель, и я зарубил того воина, который поверг Хьярви. Трюггви в той битве не получил ни царапины, он вообще был очень везуч до поры до времени. Когда мы остались без конунга, то решили, что нам пора уже вернуться домой. Но, когда мы вышли в море, наш корабль пошел ко дну, и мы утонули бы, если бы нас не выручил конунг Хрольф Пешеход[53]. Нам повезло, что его драккары оказались рядом. В благодарность за спасение мы согласились служить ему два года – вот почему я не вернулся раньше. Под его предводительством мы воевали в земле франков. Как-то раз Хрольф взял в осаду один из франкских замков, но захватить его никак не удавалось. А вода в той местности была плохая, и скоро в нашем стане начались болезни. Трюггви тоже заболел. Странно, ведь его не смог убить ни один враг, а умер он от поноса. Я тоже болел, но выжил. Когда в замке кончилась еда, франки сдались, но Хрольф велел всех их перебить. После этого я наконец отправился домой.

Рассказ Ансгара явно заинтересовал Рунара, это было видно по его лицу. Он наконец посмотрел в глаза своему отцу и спросил:

– Ты расскажешь мне о своих странствиях? Я много слышал о том, что ты был в разных странах. Конунг не раз мне говорил о тебе, когда я спрашивал его о том, вернешься ли ты назад. Он рассказывал о вашей первой встрече, и как ты отомстил за смерть своего отца. Еще я хоть и смутно, но помню ту историю, когда ты мстил за брата. Но больше я ничего не знаю о том, что с тобой происходило, с кем ты сражался, кому служил, какие города видел. Наверно, о твоих похождениях можно было бы сложить настоящую сагу, и не одну.

Ансгар улыбнулся:

– Да, мне многое довелось повидать на своем веку, и, чтобы обо всем рассказать, потребуется не один вечер у костра. Но я с радостью обо всем тебе поведаю, однако прежде хочу попросить тебя…

– О чем? – насторожился Рунар.

– Конунг говорит, ты решил отправиться в Кёнигард, чтобы вместе с Хельги идти на Миклагард.

– Это так.

– Так вот я прошу тебя остаться здесь и не ходить никуда.

– Но почему?

– Это может быть слишком опасным. За свою жизнь я потерял слишком много дорогих мне людей и не хочу теперь потерять еще и тебя, своего единственного сына. Тебе лучше остаться здесь, у конунга Бьёрна. Он хороший человек и добрый правитель. Он не ведет напрасных войн и не ходит в дальние походы. Притом он разумен и силен, умеет держать своих ярлов в узде. Его власть будет только возрастать, а правление будет долгим и мирным. Лучшего места, чем здесь, в Бирке, тебе не найти.

Чем больше говорил Ансгар, тем яснее видел, что слова его не находят пути к сердцу сына. Рунар сначала терпеливо его слушал, но наконец не вытерпел:

– Не могу поверить, что это говоришь мне ты – великий викинг, который побывал на востоке и на западе, был в Остерланде, Миклагарде и даже далеком Сёркланде, был в Бретланде и земле франков. Твоя жизнь была полна приключений и испытаний, ты столько всего повидал – и теперь хочешь, чтобы я променял жизнь викинга на скучную пустую жизнь при дворе конунга? Чтобы в моей судьбе не было ничего опаснее, чем охота на медведя или лося? Слушая рассказы о тебе, я с детства мечтал о том, как мы вместе с тобой пустимся в путь и ты покажешь мне все те страны, в которых сам побывал. Так почему же я не могу стать таким, как ты?

– Ты не понимаешь, – на лице Ансгара проступило страдание, – путь викинга – это не сказка, которую тебе рассказывали на ночь в детстве. Это боль, кровь и смерть. Да, я видел далекие страны и города, видел такие богатства, какие тебе и не снились. Но я также видел разграбленные земли, сожженные дома, я видел мертвых, растерзанных женщин и детей, я видел смерть своих друзей, одного за другим. А вот чего я не видел, так это как растут мои дети. В своих странствиях я лишился семьи! Я не желаю тебе такой же судьбы! Пусть лучше в твоей жизни не будет таких приключений, какие выпали на мою долю, но и не будет тех же утрат. Я хочу, чтобы ты жил спокойной счастливой жизнью, женился, наплодил детей! Я уже стар и хочу видеть внуков, чтобы знать, что наш род не угас.

Рунар посмотрел на отца с какой-то тоской в глазах и сказал:

– Если бы ты вернулся раньше, ты бы увидел своих внуков. Пока тебя не было, я нашел девушку, которую полюбил так сильно, что готов был провести рядом с ней всю свою жизнь. Я взял ее в жены, и она родила мне сына и дочь…

– Где же они? – просипел Ансгар. В горле у него почему-то пересохло.

– Пришло поветрие, они заболели и умерли. Все случилось так быстро… Вот они были здоровы и веселы, а спустя всего несколько дней жизнь покинула их… В один день умерли сначала дети, а потом и жена.

– Я не знал этого, – тяжело проговорил Ансгар, а сам вспомнил, как когда-то умерла Рунфрида, и он, бросив все, отправился странствовать. Теперь он стал лучше понимать желание Рунара покинуть Бирку.

– Короче говоря, отец, что бы ты ни говорил мне, я здесь не останусь. Я стану на путь викинга и направлюсь в Кёнигард к конунгу Хельги.

– Тогда я отправлюсь с тобой.

Ярл Гудмунд по прозванию Волчье Ухо узнал о грядущем походе конунга Хельги на Миклагард от вернувшихся из Хольмгарда готландских купцов и сразу загорелся желанием принять в нем участие. Но нужно было спешить, чтобы успеть в Кёнигард до того, как все начнется. Конунг Бьёрн, однако, не собирался отпускать с ним своих воинов, а собственных хирдманов у Гудмунда было совсем мало, едва три дюжины, и потому он хотел набрать еще хотя бы две дюжины охотников, чтобы не было совсем уж стыдно явиться к конунгу Хельги на глаза. Когда Рунар узнал об этом, он решил присоединиться к Гудмунду, а тот был только рад заполучить в свой хирд такого славного воина. Теперь оставалось договориться, чтобы ярл согласился взять с собой и Ансгара.

Когда сын с отцом явились у причала, к ним подошел какой-то молодой воин с наглым выражением лица и спросил так, как будто это он был ярлом и набирал себе воинов в хирд:

– Эй, Рунар! Кого это ты привел?

– Это мой отец – Ансгар, сын Ансвара. Он отправится в путь с нами.

– С чего это ты решил? Мы идем в дальний поход на войну, зачем нам брать с собой какого-то старика? Какой в нем прок?

Ансгар оглядел наглеца с ног до головы. Это был крепкий, хорошо сложенный парень в новой и чистой одежде, с ухоженными белокурыми волосами и бородой, по виду – явный задира и бахвал. Сразу зачесались руки проучить его как следует. Тут же краем глаза Ансгар заметил стоявшего чуть в стороне человека средних лет, с широкими плечами, лысой головой и густой бородой, в котором он сразу распознал ярла Гудмунда. Тот, сложив руки на груди, с любопытством наблюдал за происходящим. Что ж, пусть посмотрит.

– Слушай, Синдри, я тебе уже говорил… – начал было Рунар, но Ансгар его остановил.

– Погоди, я сам, – сказал он, – слушай, малец, я, конечно, гожусь тебе в отцы, но меч в руках еще могу держать. Если ты в этом сомневаешься, то можешь проверить. Скрестим клинки, и если ты меня одолеешь, то я уйду и забуду думать про походы.

– И отдашь мне свой меч! – потребовал Синдри. – Какой мне прок, что ты просто уйдешь? Зачем мне тратить на тебя время впустую? Вот если ты пообещаешь отдать мне свой меч, тогда я соглашусь устроить с тобой маленький хольмганг.

– Идет, – коротко ответил Ансгар.

– И вот еще что – если я тебя ненароком покалечу или зарублю, ты уж не взыщи! – ухмыльнулся Синдри. – И пусть сын твой обещает мне не мстить за твою кровь.

– Рунар, обещай ему, что не будешь мстить.

– Но…

– Обещай!

– Хорошо! Я обещаю, Синдри, что не буду мстить тебе за своего отца, если ты его ранишь или убьешь. А если нарушу свое обещание, то пусть я буду проклят и да поразят меня боги всеми несчастьями!

– Вот это дело! – довольно проговорил Синдри, уже, видно, представляя, как завладеет мечом, который, судя по виду, явно был изготовлен в стране франков. – Ну что, отойдем в сторонку?

Втроем они отошли от причала, но за ними потянулись другие викинги, которым стало любопытно, чем все закончится, а с ними и ярл Гудмунд. Людской круг обозначил поле хольмганга – достаточно широкое, чтобы можно было как следует развернуться. Синдри подали щит, тогда как у Ансгара его не было. Когда один из воинов предложил ему свой, он отказался.

– Ты что же, собираешься биться со мной без щита? – удивился Синдри.

– Он мне не понадобится, – равнодушно ответил Ансгар.

– Хорошо, что я взял с твоего сына клятву, потому что, верно, зарублю тебя сейчас.

– Чего же ты тянешь? – насмешливая улыбка чуть тронула уголки губ Ансгара.

– Тебе не терпится умереть? Ну так получай! – крикнул Синдри и бросился в бой.

Ансгар сделал шаг в сторону и легко уклонился от удара. Его молодой противник снова замахнулся, и снова его выпад пришелся в пустоту. Синдри несколько раз повторял свою попытку, но все так же безуспешно.

– Ты будешь сражаться или нет? – взревел он. – Трус!

– Трус? Разве я бегу от тебя? Вот же я, рядом с тобой! – усмехнулся Ансгар. – Давай, попробуй достать меня!

Синдри снова бросился на неуловимого старика, но тот оставался все так же недосягаем. Мало того, увернувшись от очередного удара, он, сделав шаг, вдруг оказался у Синдри за спиной и тут же отвесил ему смачного пинка. Под громкий хохот собравшихся викингов несчастный растянулся на земле, выронив меч и подвернув под себя руку со щитом. Он тут же вскочил на ноги и с налитыми кровью от гнева глазами заорал:

– Я убью тебя, проклятый старик! Убью!

– Не убьешь, – холодно ответил Ансгар.

Синдри снова ринулся в бой, но в этот раз Ансгар не стал уходить от удара, а встретил меч соперника клинком Домарбранда. Быстрым, едва уловимым движением он сцепил гарды и вырвал оружие из рук Синдри, после чего нанес короткий, но точный удар рукоятью меча ему в лоб. Парень рухнул, как подкошенный, и Ансгар направил острие ему в горло, в самый кадык, но тот этого не почувствовал, потому что потерял сознание. Оставив поверженному задире на память легкую царапину на шее, Ансгар вернул меч в ножны.

К нему подошел Гудмунд и сам предложил:

– Пойдешь ко мне в хирд?

– Я для того и пришел.

– Отлично! Моим дренгам как раз нужен такой наставник. Научишь их, как держать оружие в руках.

Ансгар невольно улыбнулся. Вспомнилось, как когда-то давно, еще юношей, он мечтал быть похожим на Барга, и вот спустя столько лет мечта странным образом сбылась. Конечно, таким же веселым, каким был этот старый викинг, давно отправившийся в Вальхаллу, он вряд ли сможет быть, но, во всяком случае, ему есть что показать и чему обучить молодежь.

Под серыми облаками морские воды тоже казались серыми. Ветер гнал волны на запад, но драккар, рассекая их своим носом, уверенно шел на восток. Гудмунд решил направить свой корабль мимо Аландских островов, на одном из которых наметил сделать стоянку, прежде чем продолжить путь к Хольмскому заливу[54]. Ансгар предпочел бы повторить тот путь, которым впервые оказался в Остерланде, – через Руян[55] вдоль южного берега моря. Ему хотелось вновь увидеть то место, где он когда-то совершил свой первый подвиг и свое первое убийство. Тогда в поединке он смог повергнуть могучего воина вендов и тем самым спасти свой хирд. Но такой путь занял бы слишком много времени, а Гудмунд боялся опоздать к началу похода на Миклагард, и потому он выбрал другой, более прямой, хотя и более опасный, путь. На счастье, море в этот раз хотя и хмурилось, но не поднимало бури.

Ансгар, который своей победой над Синдри сразу заработал среди викингов Гудмунда уважение и едва ли не восхищение, мог себе позволить не браться за весло, предоставив это дело дренгам. Но время от времени он все же садился рядом с Рунаром и греб с ним в паре. Ему нравилось быть подле сына, делать с ним общее дело, видеть, как тот вырос и возмужал. Ансгар хотел, чтобы Рунар к нему привыкал, потому что тот все еще дичился его и порой сторонился. Это было вполне объяснимо, ведь Рунар вырос без отца и даже почитал его уже мертвым, как вдруг он объявился и сказал, что хочет быть рядом с ним. Трудно было принимать за отца человека, которого совсем не знал, и потому Ансгар не обижался. Нужно было время, чтобы Рунар к нему привык, и Ансгар терпеливо ждал.

Показались острова – сначала совсем мелкие, скалистые, со скудной растительностью, потом все больше и больше, пока, наконец, перед взглядом Ансгара не раскинулись обширные пространства суши, высящиеся посреди моря и покрытые сосновыми и ясеневыми лесами. На одном из таких островов и решил высадиться Гудмунд. Как он сам объяснил, здесь никто не жил и редко кто сюда заплывал, а значит, не будет лишних встреч. Сначала Ансгар не понял, о каких встречах идет речь, но потом Гудмунд сказал, что в последнее время курши стали часто выходить в море и нападать на всякого, кто им попадался на пути. Одинокий драккар мог стать для них желанной добычей. Слушая Гудмунда, Ансгар только диву давался. Еще не прошло тридцати зим с той поры, как он вместе с хирдом Бальдра Кривого разорил одно из селений куршей, и тогда они не показались ему опасными противниками. А теперь, поди ж ты, сами стали морскими разбойниками, так что викингам приходится их сторониться.

Разбив лагерь, нордманы развели костры и принялись за приготовление горячей пищи, о которой не приходилось думать во время плавания. На острове было очень холодно, с моря дул пронзительный ветер, и все грудились у этих костров, пытаясь согреться. Ансгар сначала тоже подошел к огню и протянул к нему руки, но, почувствовав тепло, вдруг сообразил, что рядом с ним нет Рунара. Один из дренгов подсказал, что тот зачем-то пошел в лес, наверно, по нужде. Ансгар долго ждал его возвращения, но Рунар все не появлялся, и тогда он пошел его искать. Уже темнело, и он думал, что поиски могут затянуться, но тут Рунар сам вышел ему навстречу.

– Ты куда запропал? – спросил его Ансгар. – Замерз, поди? Пойдем к драккару, там, должно быть, уже сварили что-нибудь сытное.

– Мне было интересно, – как-то задумчиво проговорил Рунар.

– Что интересно? – не понял Ансгар.

– Я всю жизнь провел в Нордланде, и это первая земля за его пределами, куда я ступил. Мне хотелось посмотреть своими глазами.

– Вот ты о чем, – протянул Ансгар. – Я тоже, покинув Нордланд, сначала оказался на острове, только совсем другом. Здесь смотреть нечего, а там мы сразу в переплет попали.

– Ты о Рюгене? – живо заинтересовался Рунар.

– Да, я же тебе рассказывал.

– Да, верно. Но я еще хотел тебя кое о чем спросить.

– Пойдем поедим, согреемся, а потом спрашивай, – предложил Ансгар.

– Хорошо, отец.

Когда они похлебали варево, согревая себе нутро, и сели у костра, грея руки и ноги, Ансгар напомнил сыну:

– Так о чем ты хотел меня спросить?

– Отец, ты был и на западе, и на востоке. Про западные страны у нас много говорят, люди возвращаются оттуда и рассказывают о том, что видели. Даже саги уже сложили. Но про восток у нас знают мало. Почему так? Чем восток отличается от запада?

Ансгар задумался – так, с ходу, трудно было ответить на вопрос Рунара. Но, немного поразмыслив, он все же заговорил:

– На западе много людей – и в Бретланде, и особенно у франков. Там много городов и деревень, и они все близко друг к другу. Еще там много христианских храмов и монастырей. Когда идешь в поход, всегда можешь быть уверен, что добыча будет. И природа там мягче, чем у нас. Потому многие нордманы стремятся на запад – кто за добычей, кто за землей, чтобы там поселиться. Драккары постоянно снуют туда и сюда по Западному морю. Вести о том, что происходит, быстро разносятся среди всех викингов. Может быть, поэтому в Нордланде так хорошо знают о делах на западе. На востоке, в Остерланде, все иначе. Людей в той стороне тоже немало, но там такие огромные пространства, что они в них просто теряются. Ты бы видел бескрайние леса Остерланда – в них могло бы поместиться несколько наших Нордландов! Там много городов, но между ними долгие дни пути, а самое надежное средство куда-либо добраться – сесть на корабль и плыть по реке. Если отойти далеко от реки, можно навсегда затеряться в лесных дебрях. Впрочем, рек в том краю много. Люди там живут почти так же, как мы, их быт мало отличим от нашего. Хотя, само собой, у вендов другой язык, их песни звучат иначе, и их богов зовут по-другому, не так, как наших. А зимы там и вовсе бывают суровее, чем у нас. Нордманы бывают в Остерланде не для того, чтобы пограбить или захватить землю, как на западе, а для того, чтобы торговать или наниматься в войско к конунгу. Купцы дальше Альдейгьи и Хольмгарда не идут, а воинам, чтобы попасть к конунгу, приходится проделывать долгий путь к Кёнигарду, и немногие, как Гудмунд, на это соглашаются, тогда как большинство предпочитает западный путь. Оказавшись же в глуби Остерланда, порой бывает трудно выбраться обратно. Вот поэтому, наверно, в Нордланде так мало знают о восточных делах и не складывают о них саги. Хотя один мой друг обещал сложить сагу обо мне, но, видно, дела у него не задались. По крайней мере, я не слышал таких саг и о нем самом тоже давно не слышал.

Закончив говорить, Ансгар вдруг понял, как много ушей его слушает: вокруг него собрался едва ли не весь хирд. Даже Синдри с разбитым лбом был здесь. Ансгар снова вспомнил Барга, как тот вот так же собирал подле себя хирдманов и дренгов и рассказывал им разные истории – о Рюрике и его предках, о стране Ойум, о конунге Ёрмунрекке и его золоте, о волшебных мечах. Теперь настала очередь Ансгара рассказывать истории.

– Отец, – снова обратился к нему Рунар, – ты говоришь, трудно бывает выбраться обратно, но сам уже дважды бывал в Остерланде и возвращался назад. А теперь направляешься туда в третий раз!

– Вот об этом я и говорю! – улыбнулся Ансгар. – Вроде бы я и покинул эту землю, а снова меня тянет туда! Прелесть Остерланда еще и в том, что оттуда можно попасть в Миклагард – величайший город из тех, что существуют в Мидгарде! А оттуда можно добраться и в Сёркланд. Но об этих странах я даже не знаю, как говорить. Северному человеку трудно себе их представить – надо увидеть своими глазами.

– Вот и увидим! – радостно воскликнул какой-то молодой дренг, жадно ловивший слова Ансгара. – Ведь конунг Хельги идет на Миклагард, верно?

Стоявший рядом хирдман натянул дренгу шапку на глаза, всех рассмешив. Но Рунар остался серьезен и, не обращая внимания на смех вокруг, задал еще один вопрос:

– Какой этот Хельги из себя и как он думает захватить Миклагард, если это, как ты говоришь, величайший из городов?

Смех тут же угас, все приготовились слушать, даже сам ярл Гудмунд.

– Хельги не похож на других людей, это особенный человек, – ответил Ансгар. – Про него говорят, что он может оборачиваться волком и понимает язык всяких зверей и птиц. Еще он может ходить в мир мертвых и возвращаться назад. Поэтому он предвидит будущее, и его невозможно обмануть – что бы ты ему ни сказал, он знает все наперед. И я думаю, кое-что из этого, действительно, правда. Но в чем я на самом деле уверен, так это в том, что Хельги – великий воин и могущественный конунг. Более великого конунга, чем он, я за свою жизнь не встречал, да простят меня те из вас, кто служил Бьёрну Эриксону. Однако даже ему не под силу взять Миклагард.

При последних словах лица собравшихся, до этого завороженно слушавших, разочарованно вытянулись. Заметив это, Ансгар усмехнулся и сказал:

– Впрочем, это и не нужно. Прежний конунг Кёнигарда именем Аскольд тоже ходил на Миклагард и одолел ромеев, но город он не брал. Вместо этого их правитель, которого называют басилевс, заплатил Аскольду огромный выкуп на все войско. Я сам видел своими глазами два сундука, доверху забитых золотом, но это была только часть добычи, доставшейся самому Аскольду, а сколько еще забрали его ярлы, мне неведомо. И теперь, я думаю, Хельги вовсе не собирается захватывать Миклагард. Ему нужен договор с ромеями, чтобы можно было вести прибыльный торг, и, конечно, он хочет получить выкуп, притом больший, чем получил Аскольд.

– Мы будем богаты! – снова взвился тот же дренг.

– Уймись! – прикрикнул на него Гудмунд. – Сначала нам надо добраться до Кёнигарда, и чтобы Хельги согласился принять нас к себе на службу. А там видно будет.

После разговоров у костра хирд принялся укладываться. Было холодно. Ансгар укутался поплотнее и лег рядом с сыном. На ум снова пришел Хельги. Ансгар не все рассказал дренгам об этом человеке. Например, он не поведал им печальную судьбу Ингилейва, которого Вивека родила от конунга Рёрика, изменив своему мужу. Когда-то Ансгар очень переживал за судьбу мальчика и просил Хельги сохранить ему жизнь. Конунг обещал и обещание свое сдержал, но лучше бы он его убил. Мальчику отрубили руку и ногу, ослепили, обрезали ему язык и оскопили – вот какую жизнь уготовил Хельги Ингилейву. Об этом Ансгар узнал, когда был в Хольмгарде в прошлый раз. Может быть, теперь Ингилейв уже умер и его страдания окончились?

Да, Хельги не похож на других людей… Интересно, вспомнит ли он Ансгара спустя столько зим? Уж конечно, вспомнит, он ничего не забывает. Вдруг откуда-то издалека раздался протяжный волчий вой. От удивления Ансгар сел и прислушался, но больше до его слуха ничего, кроме храпа викингов, не доносилось. «Как странно, – снова ложась, думал Ансгар, – ведь здесь вроде бы нет волков».

Ансгар не был в Хольмгарде много зим, но с тех пор город мало изменился. Однако все же было заметно, что Хельги если и бывает здесь, то крайне редко. За стеной, видно, никто не следил, и она обветшала, кое-где обвалилась, ров заплыл, внутри города многие дома тоже стояли заброшенными. Да и людей стало как будто меньше. Старшим в городе теперь был Терех – старый ярл из числа вендов, который служил еще Рёрику в те времена, когда Ансгар впервые объявился в здешних краях. Он сначала встретил Гудмунда и его хирд неласково, но, узнав Ансгара, смягчился.

– А ведь я помню тебя! – сказал он. – Хоть ты теперь и без глаза. Тебя ведь зовут Ансгар, верно? Это ведь ты вышел на поединок с Вольгой, когда он еще не был князем? Ты тогда ловко метнул в него свой щит! Он до сих пор о тебе говорит.

– Что же он говорит? – стало любопытно Ансгару.

– Говорит: «Как вернется Ансгар из-за моря, так пусть ко мне в Киев идет без задержки».

– Вот как?

– Представь! Я уж думаю, с чего бы ему вернуться? Поди, убили давно или сам помер. А тут ты!

– Так что же, дашь нам путь?

– Конечно, помехи я вам чинить не буду. Плывите себе подобру-поздорову!

После такого разговора Гудмунд был очень рад, что взял Ансгара в свой хирд, и всячески его благодарил. Сам же Ансгар, когда это дело было улажено, решил воспользоваться возможностью и навестить дом Братяты. Рунара он взял с собой. По дороге свернули в сторону – Ансгар хотел посмотреть на дом Адальмунда, где когда-то спознался с Вивекой. Дом стоял пустой, с покосившимся забором и прохудившейся крышей. Постояв немного у калитки и тихо вздохнув, Ансгар пошел дальше. Рунару он говорить о том, что было здесь, не стал, а тот и не спрашивал.

Дом Братяты, как отметил Ансгар, стоял крепко, крыша была поновлена, да и в целом чуялась рука хозяина. Его и Рунара встретили слуги, а после того, как о них доложили, привечать их вышел молодой человек и с ним такая же молодая жена. Сердце Ансгара невольно забилось быстрее: он понял, что это его дочь Сойка с Богшей, сыном Братяты и Златы.

– Приветствую тебя, славный Ансгар! – торжественно промолвил Богша. Но тут Сойка не выдержала и, нарушив чин, с криком «отче!» бросилась Ансгару на шею. Он осторожно приобнял ее, не веря, что эта красавица в самом деле его дочь. Потом, взяв за плечи, чуть отстранил и всмотрелся в лицо. Тонкие черты лица, глаза и нос выдавали в ней родство с Сорокой, но губы были такими же припухлыми, как у ее бабки Ранвейги и у самого Ансгара.

– Дочь моя! – выдохнул он и вновь, уже крепче, обнял Сойку.

Они стояли так, пока он не почувствовал, что шея его стала мокрой.

– Ты плачешь? От чего?

– От радости, отче! Я так долго тебя ждала! Все говорили, что ты уже не вернешься, даже мать. Но я верила, что однажды вновь увижу тебя! Когда сказали, что в город приплыли какие-то варяги, мое сердце сразу почуяло, что среди них будешь и ты!

Ансгар не знал, что сказать. Ведь на самом деле он не собирался в Хольмгард, и если бы Рунар не захотел отправиться в Кёнигард, то он никогда бы больше не увидел Сойку, а остался бы в Бирке или еще где-нибудь в Нордланде. Вспомнив о Рунаре, Ансгар обернулся к нему – сын смущенно стоял в стороне, наблюдая встречу отца с дочерью.

– Вот твой брат, – промолвил Ансгар.

Сойка, утерев слезы, с любопытством повернулась к Рунару.

– Как тебя зовут? – улыбнувшись, спросила она.

– О, прости, он не знает языка словен, я его еще не научил. Его зовут Рунар.

– Рунар! – повторила Сойка и снова улыбнулась. – А меня зовут Сойка!

– Сойка, – с трудом повторил Рунар и тоже улыбнулся.

– Что с твоим глазом? – снова поглядела она на отца.

– Так уж вышло, – пожал плечами Ансгар.

Все четверо еще немного постояли молча, как будто стесняясь друг друга. Потом Сойка вдруг всплеснула руками:

– Отче! Пойдем в дом! Пойдем, я покажу тебе!

В светлом покое тихонько покачивалась люлька. Сойка взяла отца под руку и подвела к ней. В люльке ворошился младенец, пытаясь выбраться из пеленок. Он смешно кряхтел и строил рожицы, но, когда увидел над собой незнакомое лицо, насторожился.

– Это наш с Богшей сын. Мы назвали его Братятой. Возьми его на руки – это твой внук!

Ансгар неловко поднял дитя, Сойка помогла ему взять его половчее. Малыш не проявлял недовольства, а только любопытно хлопал своими голубыми глазками. Давно Ансгар не видел ребенка так близко, наверно, с самого рождения Рунара. Он попытался угадать в детском личике знакомые черты, но пока мальчик был еще слишком мал, чтобы можно было сказать, на кого он похож. Вдруг Ансгар сообразил:

– Вы назвали его в честь деда. А где же сам старый Братята?

Сойка взяла дитя из рук Ансгара и вернула его в люльку. Тот захныкал – верно, хотел еще посмотреть на странного одноглазого человека. А Богша тем часом промолвил:

– Отца больше нет, он умер три года назад. Теперь я за него!

Итак, ярл Братята умер. Что ж, так и должно было быть. После той раны в бою с ятвягами он не оправился до конца и мучился от боли, которая то и дело разрывала его голову. Удивительно, как он вообще так долго протянул, да еще и детей успел наплодить.

– А где Сорока и где ее с Братятой дети?

– Сестер я выдал замуж, – ответил Богша, – хотя младшая еще совсем юна, но ее просватали за Молчана, сына Тереха. А Сорока…

– Мама больна, – поспешила сама сказать Сойка, – пойдем, я провожу тебя.

– Побудь пока с Богшей, – бросил Ансгар сыну и поспешил за дочерью, оставив растерянного Рунара, не знавшего и двух слов по-вендски, с хозяином дома.

Сойка провела отца несколькими переходами к двери и прошептала:

– Она здесь. Ей сказали о тебе, но, кажется, она не поверила. Боюсь, как бы ей худо не стало, когда тебя увидит. Сначала зайду я, перемолвлю с ней, а там уж и тебя позову.

Ансгар молча кивнул. Сердце его вновь забилось быстрей. Сойка легонько постучала, потом отворила дверь и проскользнула внутрь. Ансгар прислушался – за дверью как будто кто-то охнул. Вскоре выглянула Сойка:

– Заходи, отче!

Затаив дыхание, он шагнул за порог. Сорока сидела на постели у окошка, но одета была не по-домашнему, а словно на праздник. «Для меня нарядилась», – подумал Ансгар. Он подошел к ней, опустился на одно колено, посмотрел в лицо. Сорока изменилась, да и могло ли быть иначе спустя столько времени? Волосы посерели, по лицу пошли морщинки, особенно заметные в углах глаз, губы стали еще тоньше, чем прежде. Да и вся она как будто высохла. Невольно вспомнилось, какой она была двадцать пять зим назад, когда Ансгар познал ее – первую женщину в своей жизни. Защемило сердце – стало жаль и ее, и себя, их ушедшую безвозвратно молодость.

– Это все-таки ты! – всхлипнула Сорока. – А я уж думала, шутить со мной вздумали.

– Здравствуй, Сорока! – промолвил Ансгар и взял в свои руки ее маленькую сухую ладонь.

По щеке ее покатилась одинокая слеза.

– Не чаяла тебя больше зреть!

– Но я все же пришел.

Чуть прихлопнула дверь – это Сойка решила оставить родителей вдвоем и потихоньку вышла из комнаты.

– Дочь-то у нас уже сама матерью стала! – с гордостью произнесла Сорока.

– Она показала мне дитя, – кивнул Ансгар.

– А я, видишь, уже старуха!

– Какая же ты старуха? Я вижу в тебе ту же красоту, что и прежде!

– Куда там! – махнула рукой Сорока. – Уже и ходить толком не могу. Ноги отчего-то отнимаются, жилы вздулись. А и ты, смотрю, жизнью битый! Вот и гла́за у тебя одного нет. Куда же ты его дел?

– Один сакс забрал его у меня.

– А ты, верно, в отместку забрал у него жизнь?

– Не я – мой друг.

– Все-то вы убиваете друг дружку. Уже без глаза, а все никак не уймешься! Опять, поди, куда-то направился? Не для того же ты здесь, чтоб старую свою зазнобу повидать!

– В Киев иду.

– И все-то тебя по свету носит! Уж, поди, из края в край исходил землю! А меня все реже и реже проведываешь. Сначала через четыре лета, потом через семь, теперь вот через сколько? И не сосчитать! Когда в следующий раз ждать? Через двадцать лет? Я уж, верно, помру к тому времени!

Ансгар виновато опустил голову, пожал плечами.

– Все ищешь чего-то, а что нашел? Черные врата, что обещала тебе колдунья?

– Она, наверно, ошиблась в своем пророчестве, – развел руками Ансгар, – не встречал я никак черных врат, да и равным богам тоже, как видишь, не стал. По правде сказать, уже ищу я покоя, думал, рядом с сыном осесть, да вот незадача – вздумал он к князю Вольге на службу идти, чтоб с ним в поход на Царьград отправиться. Ну и я за ним увязался.

– За сыном? Это тот, что родила тебе покойная жена?

– Да, Рунар.

– Может, оба останетесь здесь, с нами? Все ж не чужие люди, одна семья, почитай! Или хотя бы ты останься! С сыном ты покоя не найдешь, он молодой – такой же, как и ты был! Будет искать себе чести и славы в дальних краях! А тут дочь твоя. Так побудь с ней, погляди, как внуки растут!

– Верно ты сказала, с сыном мне покоя не будет! – невесело улыбнулся Ансгар. – Но одного его оставить не могу. У Сойки, я погляжу, жизнь устроилась, ей моя помощь не нужна. А Рунар – иное дело! Без меня, боюсь, сгинет.

Сорока немного помолчала, потом скривилась, заплакала.

– Ну что ты? Что ты? – забеспокоился Ансгар.

– Ничего! Все хорошо, – попыталась она улыбнуться сквозь слезы, – хотела тебя еще укорить, да только поняла, что на самом деле должна быть тебе благодарна! Не возьми ты меня тогда к себе, кто знает, что сталось бы со мной? А ты приютил меня, потом спас из рук лотыголов, привел в этот дом. Здесь я стала женой знатного мужа, нарожала детей и жила многие годы в довольстве и сытости, не зная горя… Только по тебе тосковала…

После такого разговора с Сорокой тяжело было на душе у Ансгара, хотелось побыть одному. Но хозяин дома, молодой Богуслав Братятич, пригласил его с Рунаром отобедать за одним с ним столом, а отказывать зятю было непригоже. Сели в той же трапезной, где когда-то Ансгар сиживал со старым Братятой. Стол был богато накрыт, многочисленные яства манили своими запахами, а чарки были наполнены медом. Быстро насытив нутро и немного захмелев, Ансгар почувствовал, как понемногу отлегло на душе, и приободрился. Завязался разговор.

– Прежде в городе было больше людей, – заметил Ансгар.

– Это верно, – согласился Богша, – но с тех пор, как Вольга ушел в Киев, почти вся старшая дружина ушла с ним. А когда он прогнал Оцо, то и чудь ушла. Теперь тут только словене да еще вагры.

– А отчего ты не захотел пойти в Киев? Разве не хочешь обрести славу в походе на Царьград?

– На что мне тот Царьград? Мой дом здесь, у Ильменя! Для чего мне искать славы за тридевять земель? Лучше я тут порядок наведу. Сам видишь, хиреет город.

– Да уж! Поновить стены и ров почистить не мешало бы!

– Я, по правде сказать, думаю: не поставить ли город на новом месте? Здесь по весне всегда заливает так, что живешь, словно на острове. И стена оттого быстрее гниет. Чуть выше по реке на другом берегу есть место пригожее – вот там бы новый город поставить!

– А князь позволит ли? – засомневался Ансгар.

– Князю до нас дела нет! – резко ответил Богша. – Сам знаешь, у него нынче только об одном думы. Так что мы тут уж как-нибудь без князя управимся. В прежние времена как-то жили и теперь не пропадем.

Ансгар с любопытством посмотрел на молодого ярла.

– Чем-то ты мне деда твоего напоминаешь.

– Година?

– Да, его са́мого. Хоть его князь Рёрик и возвысил, а тоже не любил он княжью власть.

– Я деда своего не знавал, но если верны твои слова, то тем больше буду дорожить его именем в нашем роду. Следующего сына так и назову!

– Слова мои верны! Я не раз говорил с ним и, хоть был совсем юн в ту пору, моложе, чем ты нынче, но хорошо запомнил, что он мне втолковывал.

Тут Богша как будто немного замялся, потом промолвил:

– Я ведь знаю, с нашим родом у тебя дела непросто сложились. Мне ведомо, что мать моя Злата тебя любила, прежде чем стала женой отца. Ты убил ее брата, моего вуя[56], именем которого меня назвали. Но ты также спас моего отца, вынеся с поля битвы, когда он был ранен. И еще ты нашел убийцу матери и помог отомстить за нее. В конце концов, я женился на твоей дочери, и мои дети – твои внуки! Потому не хочу я, чтобы между нами была память о той пролитой крови!

– Как же это устроить? – с сомнением спросил Ансгар.

– Я хочу сделать тебе подарок.

– Подарок?

– Да, подарок. В знак того, что не ищу мести за вуя.

– Что же за подарок такой?

– По правде сказать, ничего особенного, но, надеюсь, тебе понравится. Был прежде в нашем городе кузнец именем Хват.

– Хват? Я ведь помню его! Добрый кузнец и славный человек! Что с ним?

– Он умер несколько лет назад, совсем уже старый был. Так вот, умирая, он отчего-то просил передать мне это.

Богша взял лежавший рядом с ним сверток и развернул его. Глаза Ансгара расширились от удивления – в руках Богши был кинжал, тот самый, который некогда купил Ансгар здесь на торгу и потом отдал Хвату в уплату долга.

– Видишь ли ты шрам на моем лице? – спросил он после долгого молчания. – Твой дед Годин оставил его мне в память о твоем вуе этим самым клинком!

– Не может того быть! – раскрыл от изумления рот Богша.

– Верно тебе говорю! Уж я его на всю жизнь запомнил!

– Как будто Хват знал о том и нарочно мне его оставил, так выходит?

– Может, и так, – задумчиво проговорил Ансгар.

– Значит, не простой нож я тебе дарю, а памятный! Возьми его!

Ансгар принял кинжал из рук Богши, повертел его, посмотрел со всех сторон: и ножны, и клинок – все было таким же, как и много зим тому назад. Хват берег его все эти годы, хотя мог продать за немалую цену. Для чего? Неужто для того именно, чтобы теперь этот кинжал вернулся в руки Ансгару?! Или это просто очередная прихоть судьбы, которая снова нашла, чем его удивить?

– Спасибо тебе, Богша! Спасибо! – промолвил Ансгар и, подумав, добавил: – Пожалуй, и я тебе сделаю подарок!

Он снял с пальца перстень.

– Вот, гляди! Этот перстень мне пожаловал конунг Рёрик за то, что однажды я спас его от смерти. На нем и знак конунга есть. Много лет я носил его, но теперь настала пора с ним расстаться!

– Я не могу принять такой дар! – воскликнул Богша. – Он слишком дорогой! Его по праву должен наследовать твой сын!

Ансгар посмотрел на Рунара, который все это время следил за разговором, не понимая ни слова, но, конечно, сообразил, что происходит, когда Ансгар снял перстень с пальца. Рунар знал, что это за перстень, но ничуть не забеспокоился, поняв, что отец хочет отдать его. Наоборот, он слегка кивнул, будто давая свое согласие.

– Для сына у меня есть иное наследие, – успокоил Ансгар Богшу, – а этот перстень ты передашь моему внуку, когда он подрастет.

Поколебавшись немного, Богша все-таки принял дар.

– Что ж, а теперь, ради такого дела, выпьем с тобой меду! – весело изрек Ансгар.

Переночевав, на следующее утро Ансгар и Рунар навсегда покинули дом Богуслава Братятича. Расставание было трудным, Сорока и Сойка снова уговаривали их остаться или хотя бы задержаться подольше, но Гудмунд не мог и не собирался их ждать, и потому они ушли.

По дороге к реке, уже у самых ворот, Ансгар заприметил человека, который пристально смотрел на него. Был этот человек уже не молод, волосы на голове, длинные усы и борода белели сединой, на лице его пролегли глубокие морщины. Что-то знакомое, но давно забытое угадывалось в его облике.

– Неждан? Ужели это ты?

– А то кто же? А ты, стало быть, Ансгар. Тебя без глазу сразу и не признать.

– Вот уж не думал, что встречу тебя! – обрадовался Ансгар и крепко обнял старого друга.

– Так я же живу тут, у города, встретить меня здесь немудрено! – усмехнулся Неждан. – А ты, стало быть, какими судьбами?

– Вот с сыном в Киев иду, к князю Вольге.

– Так это сын твой? – Неждан окинул молодого мужа взглядом с головы до ног. – Добрый молодец! На тебя похож.

– Рунаром зовут. Ну а ты?

– Я? Живу себе, стало быть, мирно, дом да хозяйство. На охоту хожу. Жена, дети, уже и внуки пошли.

– Мирной жизнью, говоришь? – с легкой завистью переспросил Ансгар.

– Стало быть, так. Войны в здешних краях давно уж не было.

– Пусть так будет и впредь, – пожелал Ансгар Неждану.

Странное чувство испытывал Ансгар, глядя на поле битвы, которая разразилась когда-то много зим назад между ратями Хельги и Ратислава. Это была первая большая битва, в которой ему довелось побывать. Вдруг вспомнилось все до мельчайших подробностей – и степные всадники, далеко метавшие стрелы из своих гнутых луков, одна из которых угодила ему в грудь, и клин вражеского войска, пытавшийся пробиться к кораблям, где укрывался маленький конунг Ингвар, и поединок с предводителем кёнигардцев, на шее которого висел золотой диск, ставший добычей Ансгара, и яростная схватка над его телом, в которой Ансгар едва не погиб, и Хельги, победоносно шествующий среди множества павших воинов. В той битве погиб и Лодинн – это была первая потеря в десятке Ансгара.

Сколько с тех пор потерял он друзей? Ульвар принял смерть от предательской руки Бильда, а самого Бильда Ансгар убил на судном поле. Тогда же погиб и Барг, изрубленный на куски злобным Бальдром. До этого в бою с мятежниками сложил свою голову малыш Брунольв. Убийца отца, несущий разрушение Бреки, прежде чем Ансгар снес ему голову с плеч, успел пронзить мечом Раудкара – брата-близнеца Лодинна. Бедняга Докучай, сменивший имя и ставший Перенегом, не смог уйти от своей судьбы и был убит собственными соплеменниками. Ормар погиб, пронзенный сулицей, когда прикрывал Ансгару спину. Оддвар отдал жизнь, давая своим друзьям время уйти, когда подлые ромеи устроили им западню. Видар разбился насмерть, упав со скалы, а Торольфу сломал шею могучий сарацин. Хьярви был сражен в битве с саксами, а жизнь Трюггви высосала поганая болезнь. Родной брат Агнар был принесен в жертву своими же нордманами, жителями Тюлоскуга, за то, что отказался от старых богов и принял нового, христианского Бога. Только судьбы Гуннара и Болли Ансгар не знал, о них он ни слова не слышал уже много зим, с тех самых пор, как расстался с ними.

Вот и выходит, что из всех, кого знал и считал своим другом Ансгар, в живых остались лишь двое – Неждан, которого он нечаянно встретил в Хольмгарде, да еще Ивар. Его Ансгар успел навестить перед тем, как попал в Бирку. Как и венд, теперь Ивар жил тихо и мирно. Некогда славный умением стрелять из лука, ныне он использовал свой дар не в бою, а только во время охоты. У него была большая семья, много детей, для которых он выстроил просторный дом. Однако остаться погостить у старого друга хотя бы на несколько дней Ансгар не cмог, ведь, сдержав обещание, Ивар женился на младшей дочери Рейва – того бонда, что был повинен в смерти Агнара и которого Ансгар сжег с женой и старшей дочерью в их собственном доме. Она сразу узнала Ансгара, даже постаревшего и одноглазого, и едва не умерла со страху, подумав, что он пришел за ней. Пришлось общаться с Иваром вдали от дома, чтобы лишний раз не пугать несчастную. По разговору Ансгар понял, что хотя Ивар и рад видеть давнишнего друга, но был бы не прочь, если бы тот поскорее ушел, дабы не нарушать покой его семьи.

Можно сказать, что теперь Ансгар остался вовсе без друзей. Да он и не хотел больше заводить с кем бы то ни было новую дружбу, чтобы вновь не испытать горечь утраты. Во всем мире у него осталось только два человека, ради которых он не задумываясь отдал бы свою жизнь, – это его дочь и сын. У Сойки, как он смог убедиться, все было благополучно, а за Рунаром Ансгар теперь сам приглядывал. Была еще двоюродная сестра Сольвейга, дочь Брюнгерды и Перенега, возрастом годившаяся Ансгару в дочери, но ее он совсем не знал. Она жила на Чёрном холме, осваивая колдовские тайны под началом своей матери. Ансгар же был уверен, что больше никогда не увидит ни Чёрного холма, ни его обитателей.

– Отец, смотри, что я нашел! – подошел Рунар и протянул Ансгару меч. Он, видно, все это время так тут и лежал, открытый всякой непогоде, и потому клинок весь покрылся ржавчиной, а рукоять совсем развалилась.

– Добрый когда-то был меч, – сказал Ансгар, внимательно его рассмотрев. – Странно, что он остался тут лежать. После битвы мы старались собрать брошенное оружие, и такой меч непременно должны были поднять.

– Он лежал среди костей.

– Наверно, павший воин укрыл его своим телом, и никто не посмотрел. Мы хоронили погибших, но их было много, некоторые остались лежать. Так, видно, и этот. Ты вот что, верни-ка его на место, туда, где взял. Не стоит понапрасну тревожить мертвые кости.

Рунар пошел возвращать свою находку, Ансгар же вернулся к ладьям, где его уже поджидал Гудмунд.

– Послушай, может, расскажешь парням о том, что здесь было?

Ансгару почему-то не очень хотелось говорить о стародавней битве, но он все же ответил:

– Да, конечно, расскажу. Только в животе пусто, а с пустым животом, сам понимаешь…

– Так уж готово все, иди к огню.

Но Ансгар пошел не сразу, а сначала обернулся и убедился, что Рунар возвращается назад, исполнив волю отца.

Ладьи с хирдом ярла Гудмунда были встречены в одном переходе от Кёнигарда несколькими сторожевыми кораблями, которые сопроводили их к городу. Здесь викинги, высадившись на берег, оказались в окружении местных воинов до тех пор, пока о них не доложат конунгу Хельги и он не примет какое-нибудь решение. У Ансгара было, таким образом, достаточно времени, чтобы оглядеться. Кёнигард стоял на горе почти такой же, как прежде, хотя было заметно, что стены его недавно поновили и чуть раздвинули, так что город стал немного больше. Однако он не мог вместить всех собравшихся здесь воинов, которые разбили с разных сторон несколько лагерей, так что вокруг Кёнигарда словно вырос еще один город. Ансгар многое повидал на своем веку, но такого большого войска ему еще встречать не доводилось. Ему удалось разговорить одного стражника, и тот рассказал, что в поход собрались не только дружины подвластных князю Вольге полян, северов, древлян, словен, кривичей и чуди, но и меря, дулебы, хорваты, радимичи, вятичи – все хотели получить свою долю славы и добычи у стен Царьграда. Что же до жителей далекого севера – соплеменников Ансгара, – то, со слов стражника, их тут было совсем немного в сравнении с числом людей славянского языка.

Вдоль берега проскакал на коне статный муж в красном плаще в сопровождении нескольких воинов.

– Кто это? – спросил Ансгар, хотя уже сам догадался.

– Так это же князь Игорь! – ответил разговорчивый стражник. – Вольга-князь с собой на Царьград его не берет, велит сторожить Киев от степняков, а тот злится! Целыми днями на охоте пропадает, чтобы только Вольгу не видеть. Видно, снова помчал зверя бить!

Так вот каким теперь стал маленький Ингвар! Крепкий и ладно сложенный, со знакомыми чертами лица, в которых узнается покойный Рёрик, но послушный Хельги и вынужденный выполнять его волю, даже вопреки собственным желаниям. Ансгар сочувственно покачал головой. Не такой доли он ждал для молодого конунга. Впрочем, не все ли равно? Какое дело старому викингу до того, как живет сын Рёрика? Ансгар махнул рукой и отошел посторонь.

Меж тем скоро к реке из города спустился всадник, ведя на поводу еще одного коня. Он направился к хирду Гудмунда и спросил на северном языке, выдавая в себе уроженца Нордланда:

– Есть ли среди вас человек по имени Ансгар?

– Ты и правда большой человек, если сам конунг Хельги ждет твоего появления, – сказал с неподдельным уважением Гудмунд.

Ансгара же такое внимание скорее насторожило, чем порадовало. Он бы предпочел, чтобы Хельги не помнил о нем. Сев на поданного ему коня, к восхищению дренгов, не умевших ездить верхом, Ансгар направился вслед за назвавшим его по имени человеком. Вдвоем они въехали в городские ворота, и никто их не остановил. Потом они проскакали по улицам к самому дворцу – здесь спутник Ансгара ловко выпрыгнул из седла и, попросив обождать, зашел внутрь. Ансгар тоже слез с коня и принялся разминаться. Он уже давненько не ездил верхом, и его тело сразу дало знать, что отвыкло от такого. В прежние времена он переживал бы, что явится перед конунгом с дороги, немытый и нечесаный, в грязной одежде, но теперь его больше беспокоила боль в спине.

Знакомый уже Ансгару нордман показался из ворот дворца и поманил его за собой. Нехотя Ансгар последовал за ним. Вновь, как и много лет назад, оказавшись в этом дворце, который, правда, с тех пор был изрядно перестроен, Ансгар ощутил знакомое чувство. Точно так же его ведут по переходам, так же подводят к какой-то темной клети, так же открывается дверь, и так сидит он – конунг Хельги. И, с каждым шагом приближаясь к нему, Ансгар чувствует присутствие какой-то могучей силы, которая словно давит на плечи и на затылок, заставляя склонить голову. Усилием воли он сдержался и остался стоять прямо, гордо глядя в глаза конунгу.

Удивительно, но Хельги выглядел так же, как и тогда, когда Ансгар оставил его в Кёнигарде, отправляясь в Миклагард. Словно и не было этих двадцати зим! Ансгар был намного моложе конунга, но теперь рядом с ним казался себе дряхлым стариком. Со знакомой хищной ухмылкой смотрел Хельги на своего гостя.

– А ты постарел, – сказал он так, словно могло быть по-другому.

– Время идет, – развел руками Ансгар.

– Ты так и не стал хозяином своей судьбы!

– У судьбы не может быть хозяина, – возразил Ансгар, – мы все в ее руках.

– Кто тебе такое сказал? – оскалился Хельги, показав свои волчьи клыки. – Какой-нибудь мудрец в пустыне? Не стоит слушать всяких пустозвонов!

Ансгар не стал ничего на это отвечать, но был поражен тем, что Хельги, кажется, как-то проведал о его беседе с Нариманом.

– Я знал, что ты рано или поздно снова окажешься здесь, – изрек конунг.

– Я пришел вместе с сыном, потому что он откликнулся на твой зов и хочет пойти в поход.

– Будете оба в моем хирде.

– Я пришел с ярлом Гудмундом.

– Это все равно, – отмахнулся Хельги, – а за Гудмунда не беспокойся, ему с его хирдом тоже найдется место в походе.

– Но зачем тебе в твоем хирде я?

– Ты бывал в Миклагарде и можешь мне пригодиться. Кроме того, я давно тебя знаю и, помня твои былые заслуги, считаю, что тебе не место в хирде какого-то мелкого ярла.

– Он будет получше многих больших ярлов, но воля твоя.

– Ты хотел спросить меня еще о чем-то? – Хельги вновь удивил Ансгара своей прозорливостью.

– Простое любопытство.

– Не стесняйся, спрашивай!

– Мне интересно, задумал ли ты этот поход с самого начала, еще тогда, когда взял Кёнигард двадцать пять зим назад?

Хельги сначала усмехнулся, но потом ответил со всей серьезностью:

– Я просто знал, что рано или поздно это будет неизбежно. Я честно пытался договориться с басилевсом Леоном, ты сам об этом прекрасно знаешь. Хотя ваше с Регимундом посольство провалилось, потом все же удалось наладить общение с правителем ромеев. Я даже посылал ему в помощь свой хирд года три назад. Однако он оказался неблагодарным человеком, ромеи снова нанесли оскорбление моему посольству, а наши товары они просто забрали, не заплатив. Пора показать Леону, что с Русью шутки плохи! Да и время теперь подходящее. Ромеи сейчас воюют с сарацинами, и их корабли далеко от Миклагарда. Мадьяры, которые еще недавно кочевали недалеко от Киева, ушли на запад. Печенеги хотят занять их место, но пока не набрали силу. Так что никто не будет стоять на пути моего войска к морю. А хазары сами давно хотели войны между мной и Леоном и мешать не будут. Впрочем, и до хазар дойдет очередь!

Глаза Хельги недобро сверкнули, и Ансгар поразился, как далеко все-таки глядит конунг. Если он проживет достаточно долго, то того и гляди покорит половину Мидгарда! Но все-таки Хельги не ответил на его вопрос.

– Ты хотел этой войны? – снова спросил Ансгар.

– Да, хотел! – с каким-то облегчением признался Хельги. – Ни один конунг не обретет подлинной славы, занимаясь своими местечковыми делами. Только поход на величайший город мира запечатлеет мое имя в памяти людей на многие поколения вперед. Обретая славу, обретаешь и бессмертие!

Услышав эти слова, Ансгар понял, что Хельги все-таки боится смерти.

Ансгар и Рунар вместе со Стояном неспешно пересекали форум Быка[57] в сторону форума Аркадия[58]. В прежние времена здесь казнили людей – их сжигали внутри огромной медной статуи быка. Статуя и теперь еще стояла посреди форума, но людей в ней уже давно не жгли, да и сама статуя была другой. Ту, старую, в недрах которой принимали ужасную смерть приговоренные, давным-давно переплавили на монеты. Сегодня на форуме было людно, шел жаркий торг – из-за нашествия русов съестное дорожало день ото дня. Однако и в этой толпе Ансгар заметил своим единственным глазом подозрительного человека. Кажется, он уже видел его сегодня на форуме Феодосия[59]. И был еще один человек, он шел вслед за ними по Месе[60] от форума до форума и теперь тоже скрывался в толпе, чуть в стороне от первого. У Ансгара сомнений не оставалось – за ними следили. Но кто это мог быть? По внешнему виду было трудно определить, что это за люди. Может быть, уличные воры или разбойники, решившие, что трое иностранцев достаточно состоятельны, чтобы стать их следующей жертвой. А может быть, слуги логофета дромоса[61], и это значит, что Ансгара в чем-то подозревают или, того хуже, уже знают, кто он такой.

Когда начался поход и воинство только вышло из Киева, конунг Хельги, которого венды звали князем Вольгой, позвал к себе Ансгара и поведал ему, какой службы от него хочет. Ему были нужны свои люди внутри Миклагарда, которые бы следили за тем, что делают ромеи, скрываясь за городскими стенами, и предупредили бы в случае опасности. Поскольку Ансгар уже бывал в великом городе и прожил в нем несколько лет, знал внутреннюю жизнь Миклагарда и мог худо-бедно изъясняться по-гречески, то лучше него никто бы не справился с такой задачей. Ансгар не хотел оставлять сына одного, но Хельги сказал, что Рунар отправится вместе с ним. Дело могло стать опасным, однако предстояла война, и трудно было сказать, где будет проще сохранить жизнь сына – внутри или снаружи стен Миклагарда. В конце концов Ансгар попросил дозволения рассказать обо всем Рунару и посоветоваться с ним. Хельги милостиво разрешил. Когда Рунар в свой черед узнал о том, что хочет от них с отцом конунг, он тут же воспылал желанием поскорее взяться за дело. Рунар справедливо полагал, что для него это может стать единственной возможностью побывать внутри Миклагарда и посмотреть, как живут люди в величайшем городе Мидгарда. Тогда, отбросив сомнения, Ансгар согласился исполнить волю Хельги.

Сев на коней, отец и сын в сопровождении небольшого отряда поспешили к пределам Болгарии, скоро оставив войско русов далеко позади. Болгарский князь Симеон[62], несмотря на то что недавно заключил мир с басилевсом Леоном, все же был с ромеями во вражде, и потому Хельги смог заранее с ним договориться, чтобы тот не мешал пройти его войску и помог его людям попасть в Миклагард. Вместе с Ансгаром и Рунаром отправился венд из племени тиверцев по имени Стоян – молодой, крепкий парень с каштановыми волосами, озорными карими глазами и ослепительной улыбкой. Он хорошо изъяснялся по-гречески и должен был стать толмачом, потому что Ансгар хоть и знал этот язык, но давно на нем не говорил и потому начал забывать.

Прибыв в пределы Болгарии и отпустив назад тех воинов, что дал ему для сопровождения конунг, Ансгар, Рунар и Стоян оказались под опекой надежных людей, которые и помогли им проникнуть в столицу империи. Правда, для этого им пришлось изрядно преобразиться, ведь ромеи, само собой, не стали бы пускать к себе русов. Ансгар и Рунар принуждены были сбрить бороды и усы, одеться в одежды франков и даже надеть на себя кресты, какие носят христиане, – все это для того, чтобы изображать из себя паломников, которые идут из закатных стран. Более того, Ансгару пришлось довериться болгарам и отдать им на сохранение Домарбранд, оставив при себе только подаренный молодым Богшей кинжал, ведь паломник с мечом, несомненно, вызвал бы лишние подозрения. Проще всего было Стояну, которому довелось играть роль венда-слуги. Ему только надо было вести себя соответствующе, что, впрочем, не составило для него особого труда. Стоян прислуживал Ансгару и Рунару с присущей ему веселостью, не находя себе в том бесчестия. Зато он сохранил свою кудрявую бороду.

В Константинополь паломники из восточных франков со своим славянским слугой прибыли как раз вовремя, ведь скоро появилось войско русов, и ромеи в страхе затворили все ворота. Они также натянули цепь, перекрыв вход в Золотой Рог, в надежде, что это остановит русов. Тогда Хельги высадил свое войско у Галаты[63] и устроил волок, по которому его воины потащили свои ладьи. Когда ромеи с городских стен увидели, как вражеские корабли плывут по суше к водам Золотого Рога, среди них началась паника, простой народ искренне боялся, что варвары вот-вот ворвутся на столичные улицы и начнут убивать всех без разбора. В императорском дворце тоже забеспокоились, осознав, что недооценили угрозу со стороны русов, и в конце концов затеяли переговоры, намереваясь потянуть время, пока не придумают, как избавиться от такой напасти. Тем временем Хельги разбил стан у Галаты, уже примеряясь к этому пригороду, чтобы захватить его.

Все это время Ансгар не терял времени даром. Ему удалось найти своего давнего знакомого – Досифея. После путешествия в страну сарацин Досифей благополучно вернулся домой и продолжил служить Маркелу, а когда тот умер, ему удалось пойти в услужение к могущественному евнуху Самоне, который был паракимоменом[64] в императорском дворце. Сам Самона был родом араб, и когда узнал, что Досифей не только свободно говорит по-арабски, но и доходил в своих странствиях почти до самого Красного моря, то почувствовал к нему благорасположение. Теперь Досифей жил в достатке и довольствии, и для него было величайшей неожиданностью однажды вечером увидеть на пороге своего дома Ансгара. К тому же без глаза и бороды он не сразу узнал его. Но встрече Досифей был рад.

Когда они вместе выпили изрядно вина и достаточно опьянели, Ансгар начал намекать ему, чего от него хочет. И, к удивлению своего гостя, Досифей не только не отверг его намеки, но сам стал открыто говорить о том, что готов передавать Ансгару все, что станет ему известно. А когда они немного протрезвели и обо всем договорились, Ансгар все-таки решил спросить у Досифея, почему тот так легко согласился выдавать ему тайны императорского двора.

– Все очень просто, – ответил Досифей, – русы никогда не смогут взять стен Константинополя, это никому не под силу. Поэтому, выдам я секреты или нет, город будет стоять, как и прежде. Но зато русы могут напугать императора и синклит[65], и тогда они, как это давно у нас заведено, просто откупятся от русов, заплатив великое множество золота. Так вот, я хочу в уплату за свои услуги получить долю от выкупа, который получит твой архонт.

Хотя ответ Досифея изрядно порадовал Ансгара, ведь, идя к нему, он думал, что, возможно, даже придется угрожать жизни старого приятеля, а теперь был от этого избавлен, но в то же время он вновь поразился продажности ромеев, которые готовы были торговать собственной родиной, лишь бы урвать себе кусок пожирнее. Странно было только, как при этом империя еще не пала и даже процветала.

Сегодня утром мальчишка принес от Досифея приглашение встретиться у Святой Софии[66], но по дороге к храму, на форуме Феодосия, Ансгару показалось, что за ним следят. Тогда он вместе с Рунаром и Стояном пошел назад и, дойдя до форума Быка, убедился в своей правоте. Если это были просто городские разбойники, то ничего страшного в том не было. Ансгар смог бы с ними управиться. Но если это в самом деле люди логофета, то идти к Досифею было ни в коем случае нельзя, чтобы не погубить ни его, ни себя. Ведь, если бы их заметили вместе, Досифея могли взять на допрос, и тогда он, конечно, выдал бы Ансгара. От соглядатаев надо было непременно избавиться, но сделать это незаметно. Приняв решение, Ансгар шепнул сыну и Стояну:

– Идем в Экзакионион. Не оглядывайтесь лишний раз и делайте вид, что мы просто гуляем.

Рунар кивнул и послушно пошел за отцом, а Стоян, как и положено доброму слуге, усердно прокладывал им путь среди толпы. Вообще поначалу ходить по городу с Рунаром было очень сложно. Он был до глубины души поражен величием столицы ромеев и останавливался едва ли не каждые десять шагов, чтобы поглазеть на какую-нибудь из диковинок, которыми для него был наполнен весь Миклагард. Теперь он немного попривык, но все еще крутил головой во все стороны с разинутым ртом. В том деле, которое им поручил конунг, от Рунара оказалось мало толку, и Ансгар должен был признаться самому себе, что одному ему было бы проще. Впрочем, с другой стороны, в отличие от видавшего виды Ансгара, его сын по-настоящему походил на паломника, потрясенного обилием чудес, и тем самым делал более достоверной придуманную для них историю. В любом случае теперь уже поздно было что-то менять.

Любуясь портиками с барельефами и изящными статуями в нишах, двое франков со своим слугой медленно двигались в толпе через форум в сторону Месы, и, глядя на них, местные жители могли думать, что эти иноземцы действительно увлечены красотами Константинополя. Но Ансгар не забывал время от времени поглядывать в сторону преследователей и каждый раз убеждался, что они все еще идут за ними. Пройдя мимо дворца Элефтериоса[67] и терм[68], он повел Рунара к форуму Аркадия и дальше к стене Константина. Там, за стеной, начинался Экзакионион – один из бедных регионов города, где всегда было полно шлюх, пьяниц, воров и убийц, а теперь еще теснились беженцы из окрестностей. Свернув в проулок, Ансгар, Рунар и Стоян направились к цистерне Мокия[69], все дальше удаляясь от Месы. Если эти двое воры или разбойники, то они дальше не пойдут, ведь это явно не их регион, а иначе местные быстро с ними разделаются. Если же они люди логофета и продолжат следить за Ансгаром, то их ждет неприятная встреча.

Когда до цистерны Мокия оставалось совсем немного, Ансгар со своими спутниками остановился. К ним тут же поспешили потаскухи, надеясь поживиться.

– Где Фока? – спросил у них Ансгар, так что несчастные женщины сразу поняли, что с этими тремя им ловить нечего, по крайней мере сейчас.

– Он в капилее[70] у Доната, – ответила одна из них и с недовольным лицом пошла вместе со своими подругами прочь, чтобы и дальше ждать охочих до продажной любви мужчин.

Фокой звали сына той вдовы, к которой много лет назад Ансгар ходил за лаской. Теперь он вырос и стал главарем местной шайки, промышлявшей разбоем, воровством и прочими лихими делами. Весь двенадцатый регион[71] знал и боялся Фоку, а городские власти никак не могли найти на него управу. Когда Ансгар вновь оказался в Константинополе, он по старой памяти решил наведаться к своей бывшей любовнице Вивиане. Она с тех пор, как однажды ночью он ушел, оставив ее одну в постели, заметно постарела и не вызвала теперь в нем никакого желания. Впрочем, былой пыл в нем вообще несколько поугас. Вот и получилось, что свидание их более походило на встречу дальних родственников, которые давно не виделись и теперь не знали, о чем говорить друг с другом, кроме как вспоминать былое. Вивиана даже не стала у него расспрашивать, почему же он тогда не вернулся, и он сам, будто оправдываясь, попытался коротко пересказать ей свои злоключения. Чувствуя себя неловко, Ансгар собирался уже уходить, но, на счастье, в этот самый час к матери пришел сын. На удивление, несмотря на все изменения в облике Ансгара, он вспомнил гостя и был ему несказанно рад. Оказывается, Фока, не знавший своего настоящего отца, с детства запечатлел в памяти образ человека, который частенько приходил к его матери и играл с ним, пока не приходила пора отправляться спать. С тех пор, думая об отце, он всегда представлял себе лицо Ансгара. И хотя теперь Фока знал, что этот человек никем ему не приходится и только случайно мелькнул в его коротком детстве, но все же, встретив вновь, сразу почувствовал к нему расположение.

Знакомство с Фокой пришлось Ансгару как нельзя кстати, учитывая, чем он занимался в городе. За невеликую мзду – а, благо, Хельги снарядил Ансгара в путь изрядной казной – Фока брался помочь всякий раз, когда речь заходила о делах, непристойных для паломников. Он мог помочь найти продажных дев почище и помоложе, мог разузнать о том или ином человеке, пособирать слухи, мог укрыть от посторонних глаз или даже убить кого-нибудь за особую плату. Вот и теперь Ансгару потребовалась его помощь, ведь те двое не остановились у стены Константина, а пошли дальше и теперь крались по улочке, все еще думая, что их никто не заметил.

Двое франков со своим слугой вошли в капилею. Здесь было тесно от множества народа – местные завсегдатаи, выпивохи и прохиндеи, куртизанки и беженцы, пили, жрали, играли в кости и орали песни. Было душно и смрадно. Владелец капилеи, армянин по имени Донат, завидев новых посетителей, узнал их и показал глазами в угол, где было особенно шумно и людно. Следуя за Стояном, который старательно прокладывал им дорогу, Ансгар и Рунар подошли к столу. За ним сидел с чашей кондитона[72] и полуголой девахой на коленях крепкий смуглый парень с черными как смоль волосами и ослепительно-белыми зубами. Это и был Фока.

– А ну-ка, сгиньте! – повелительно бросил он двум своим соседям, и те послушно встали, уступая место Ансгару и Рунару.

– Здравствуй, Фока! – улыбнулся Ансгар, присаживаясь на освободившийся стул. – Чем занят?

– Отдыхаю, как видишь, – ответил парень, покрепче обняв девку одной рукой и опрокидывая в себя кондитон другой.

– Отдых – это дело хорошее, я бы тоже отдохнул, да не дают, – изображая досаду, проговорил Ансгар.

– Кто же?

– Не знаю. Какие-то люди следят за мной, преследуют от самого форума Феодосия. Вот если бы ты меня от них избавил, да еще сказал, кто их ко мне приставил, тогда бы я смог отдохнуть.

– Сколько их?

– Я видел двоих. Думаю, они сейчас прячутся где-то снаружи и сюда побоятся зайти.

– Плата будет зависеть от того, кем они окажутся.

– Справедливо, – согласился Ансгар.

– Что ж, отец мой названый, посиди здесь со своим сыном, моим братом Рунаром, расслабься, отдохни. А я пойду разберусь, кто за тобой увязался.

Фока поднялся и направился к выходу. Вслед за ним поспешили один за другим люди из его шайки. Деваха, оставшаяся не у дел, вопросительно посмотрела на Ансгара.

– Ладно, иди ко мне, – пожалел он ее, усаживая себе на колени, – голодной тебя не оставлю. Эй, Стоян, закажи-ка нам чего-нибудь поесть и выпить, да себя не забудь!

Завидев Рунара, молодого и красивого варвара, к нему подсели сразу две куртизанки. Он поморщился и даже собрался их прогнать, но отец остановил его.

– Тебе не обязательно с ними ложиться, но будь хотя бы немного добрее к ним, – попросил Ансгар сына. Рунар не то чтобы хранил верность покойной жене, но и размениваться на гульню тоже не стремился. Это беспокоило Ансгара, потому что мужчине, особенно молодому, нельзя долго без женщины, иначе он дуреет.

– Стоян! – обернулся Рунар к тиверцу. – Возьми и для этих двоих.

Девушки, само собой, не знали ни северного языка, ни вендского, но поняли, что в обиде не останутся, и потеснее прильнули к своему добродетелю. Обе они были вполне милы и, если присмотреться, даже красивы. От тепла их упругих тел Рунар в конце концов разомлел и приобнял обеих. Они принялись что-то весело щебетать по-гречески, пересмеиваясь друг с другом, а он, ничего не понимая, улыбался и щипал их за зад, так что они взвизгивали и еще пуще смеялись.

Стоян после того, как заказал поесть и выпить, изображая слугу, сел отдельно от Ансгара и Рунара, но тоже не один – за ним увязалась какая-то дева, настолько юная и малая ростом, что можно было принять ее за ребенка. Глядя на нее, Ансгар сокрушенно покачал головой. Миклагард – великий город, думал он, но очень жестокий и несправедливый. Тот, кто родился здесь в бедности, обречен всю жизнь прожить в унижении и скорби.

Скоро принесли еду – отварную говядину, жареную рыбу, тушеную чечевицу, лепешки, зелень и, конечно, теплый кондитон, который в капилее Доната был отменным. Деваха состроила милую рожицу, прося разрешения, и Ансгар кивнул. Тогда она жадно накинулась на яства. Те, что облепили Рунара, тоже поспешили урвать свой кусок. Ясно было, что они не так уж часто вылавливали щедрых мужчин, и им приходилось многим жертвовать, только чтобы не умереть с голоду. Впрочем, девицы довольно скоро насытились, их желудки не могли вместить много еды. Тогда Ансгар сам потянулся к столу, а деваха, сытая и довольная, запустила руку ему в портки. Орудовала она умеючи, и Ансгар, сделав несколько крупных глотков кондитона, позволил себе немного расслабиться. Когда он был уже почти готов, она спустилась под стол, чтобы довершить дело. Рунар осоловело смотрел на отца, опьянев от выпивки и ласк, которыми его одарили куртизанки.

Фока вернулся, когда девицы уже ушли в поисках новой добычи, а Ансгар, Рунар и Стоян доедали свой обед. На лице его явно виднелось беспокойство.

– Это были куриози[73], – сказал он, подсев за стол, – люди логофета.

– Плохо дело, – покачал головой Ансгар.

– Еще как плохо! – воскликнул Фока. – Во что ты меня только втянул?!

– Погоди, не суетись. Расскажи по порядку, что да как.

– Что рассказывать? Мы быстро нашли тех двоих, а потом и третьего, которого ты не заметил. Первых двух по-тихому удавили, а третьего взяли живым. Он нам все и рассказал.

– Что рассказал?

– Что логофет думает, вы никакие не франки! – прошипел Фока, чтобы никто больше не услышал. – Вы русы, которых подослал сюда ваш архонт!

– Как будто ты раньше этого не знал, – ухмыльнулся Ансгар.

– Я догадывался.

– Догадывался и помогал мне, брал у меня плату за свои услуги.

– А теперь еще и куриози убил! – Фока в отчаянии схватился за голову. – Раньше я мог спокойно заниматься своими делами, а теперь за меня возьмутся по-настоящему! Логофет такого не прощает!

– Погоди-погоди! Никто ведь не видел, как вы с ними разделались?

– Нет…

– Чего же ты раньше времени испугался?

– Я не боюсь, – нервно ответил Фока, но по лицу его видно было, что это не так. С таким настроем он, несмотря на все свое расположение, мог додуматься до того, чтобы выдать их логофету. Впрочем, Ансгар знал, как его успокоить.

– За твою услугу я заплачу тебе золотом, – сказал он едва слышно, понимая, как много любопытных ушей может привлечь это слово.

Фока изменился в лице, страх исчез, а в глазах загорелся огонек. Ромеи хоть и верили в распятого Бога, но, как и нордманы, легко поддавались чарам Гулльвейг, под воздействием которых могли пойти на самые опасные и жестокие дела.

– Золотом? – беззвучно, одними губами, переспросил Фока.

Ансгар кивнул:

– Настоящими полновесными солидами. По пять монет за каждого куриози.

– Пятнадцать монет?!

– Верно. И я дам тебе еще десять, если поможешь мне покончить с тем делом, ради которого я здесь. Ну что, по рукам?

– По рукам! Что надо делать?

Ансгар бросил на Фоку чуть насмешливый взгляд. Как все-таки изменчивы ромеи! Но это и к лучшему, подумал он и спросил:

– Третий еще жив?

– Жив. Мои ребята держат его под надежной охраной.

– Прекрасно. Мне надо с ним поговорить.

Связанный по рукам и ногам человек лежал на полу в окружении трех приятелей Фоки и тихо скулил. Одежда на нем была изодрана, лицо изрядно помято, из разбитой брови сочилась кровь. Был он тщедушен и жалок на вид. Ансгар подошел к нему, присел рядом на корточки и спросил:

– Как тебя зовут?

Человек перестал скулить и испуганно посмотрел на Ансгара.

– Как тебя зовут? – повторил он свой вопрос.

– Акакий, – жалобно пролепетал человек.

– Скажи мне, Акакий, давно ли ты за мной следишь?

– Два дня.

– А до этого за мной следили?

– За всеми иноземцами присматривают.

– Это понятно. Но по-настоящему когда стали следить?

– Два дня назад и начали.

– Хорошо. Теперь ответь мне еще на один вопрос.

– А вы не станете меня убивать? – Акакий умоляюще посмотрел на Ансгара, по щекам его потекли слезы. – Прошу, не убивайте меня. У меня дети малые. Кто их растить будет? Я же не враг вам, меня заставили следить за вами, сам я не хотел! Не убивайте!

– Это зависит от того, как ты будешь отвечать на мои вопросы, – соврал Ансгар. Он прекрасно понимал, что отпускать несчастного куриози ни в коем случае нельзя, и неважно, есть ли у него в самом деле дети или нет – его ждет смерть. Но надежду ему все-таки надо было дать.

– Я отвечу на все ваши вопросы! Задавай! – затараторил Акакий, который, кажется, поверил, что еще может избежать печальной участи.

– Хорошо, – подбодрил его Ансгар, – теперь слушай внимательно. Для чего ты следил за мной? Что тебе было поручено узнать?

– Я должен был выведать, с кем в городе ты встречаешься.

– Ну и как? Выведал?

Акакий невольно посмотрел на своих пленителей.

– Да нет же! Я не о них говорю! – Ансгар взял Акакия за грудки. – С кем еще ты меня видел?

– Ни с кем!

– Не ври мне! – Ансгар тряхнул беднягу так сильно, что его голова на тонкой шее запрокинулась назад и, казалось, сейчас отвалится.

– Я не вру! Не вру! – завизжал Акакий. – Ты с сыном и со своим слугой ходил по рынкам и капилеям, пару раз заходил в храмы, но ни с кем подолгу не говорил.

– Ты знаешь Досифея?

– Что?

– Ты знаешь Досифея?!

– Какого еще Досифея?

– Отвечай!

– Не знаю я никакого Досифея!

– Если ты соврал мне, я тебя убью! Зарежу вот этим кинжалом! – Ансгар достал из ножен подарок Богши и поднес его к лицу Акакия.

– Нет! Нет! Не убивай! – заплакал куриози. – Я говорю правду! Я не знаю никакого Досифея!

– Вот и славно, – сказал Ансгар и поднялся. Он сделал недвусмысленный жест Фоке, который в свой черед показал его одному из своих громил. Тот взял удавку, накинул ее на шею Акакию и принялся душить. Несчастный обреченно захрипел, и, пока он хрипел, Фока спросил у Ансгара:

– Что дальше?

– Я думаю, он не врал, – ответил Ансгар, – но, кто знает, может быть, есть и другие соглядатаи, которым велено следить за мной. Кроме того, после исчезновения этих троих логофет, само собой, забеспокоится. Это значит, что мне уже нельзя разгуливать по городу в облике франка. Ни мне, ни моему сыну. Но я обязательно должен встретиться с одним человеком.

– С тем самым Досифеем?

– Да, с ним.

– Это не так уж и трудно, – пожал плечами Фока, – мы вас так переоденем, что никто не узнает!

– Так и сделаем.

Ансгар повернулся туда, где уже прекратились хрипы. Акакий лежал с выпученными глазами, а его убийца преспокойно сматывал удавку. На долю мгновения жалость коснулась сердца Ансгара, но тут же отступила.

Досифей вышел из храма и огляделся – среди снующих туда и сюда людей Ансгара видно не было. Может, оно и к лучшему, подумал Досифей. Он уже начал жалеть, что так легко согласился продавать ему секреты императорского двора. Слишком уж это было опасно. Вчера ему стало известно о том, что за двумя франками-паломниками начали слежку люди логофета, а если логофет за кого-то берется, тому уже несдобровать. Досифей сначала сгоряча послал к Ансгару мальчишку, чтобы условиться о встрече и предупредить его об опасности, а заодно рассказать кое-что очень важное, что сумел разузнать от своего покровителя. Теперь он начал думать, что таким образом может навлечь на себя беду. Ведь если их заметят вместе, тогда… Что будет дальше, Досифей даже боялся себе представить.

Какой-то нищий оборванец с покрытой головой, так что почти не было видно его лица, заковылял к Досифею. Сейчас будет просить милостыню, подумал Досифей и отвернулся, делая вид, что не заметил попрошайку. После того как объявились русы, бездомных, молящих о пропитании, стало намного больше, чем обычно, но этот явно знал свое дело и промышлял им уже очень давно. А таким Досифей предпочитал ничего не давать. Он отошел в сторону, оставив того не у дел. «Найди кого-нибудь поглупее», – подумал Досифей.

Он снова огляделся, не обращая внимания на нищего, но Ансгара так нигде и не увидел. Все это было странно. Вчера варвар не пришел в условленное время, и Досифей, подождав еще на всякий случай, ушел домой, думая, что с Ансгаром уже разделались люди логофета или он скрылся из города, как-то прознав об опасности. Но поздно вечером, в то время, когда Досифей уже собирался ложиться спать, к нему пришел какой-то подозрительного вида человек, слишком уж похожий на уличного разбойника, чтобы не внушить опасения за свое имущество и даже за жизнь. К удивлению Досифея, этот человек передал ему просьбу Ансгара на следующий день снова прийти к Софии и ждать, пока он к нему не подойдет. Сначала Досифей испугался и не хотел приходить, думая, что это ловушка, которую, может быть, ему подстроили куриози, вынюхавшие о его связи с варваром. Но потом он все же решился, ведь тайна, ставшая ему известной, могла стоить очень дорого и, если бы все получилось, принесла бы ему немалое богатство.

В жизни Досифея было не так уж много места для счастья и радости. Он родился в семье мелкого писаря, среди бесчисленных братьев и сестер. Мать его после множества родов постоянно болела, пока не умерла. Все его детство прошло на грани голода, хотя отец как мог тянул на себе заботы о семействе. Именно благодаря ему Досифей освоил грамоту, а затем овладел искусством каллиграфии, с помощью которого с молодых лет мог сам зарабатывать себе на пропитание. Его братья, которые пренебрегали уроками отца, в итоге кончили плохо – кто разбойничал на улицах, пока не угодил в тюрьму, кто пошел в слуги, а кто просто спился и сгинул. Сестры, благо все были смазливые, хотя бы повыходили замуж, но мужья их звезд с неба не хватали. Досифей же мечтал о чем-то большем, но по печальному опыту отца знал, что для этого следует заручиться покровительством нужных людей.

Сменив за несколько лет трех господ, Досифей в конце концов попал к Маркелу, который сумел разглядеть в нем не только талантливого переписчика, но и переводчика. Два года Досифей провел в Антиохии, выполняя здесь поручения Маркела и заодно усваивая язык арабов, а когда вернулся, то получил от него необычное задание – препроводить нескольких северных варваров до Иерусалима. Путешествие выдалось долгим и трудным, да к тому же опасным. До сих пор Досифею время от времени снились дикие вопли пустынных разбойников, нападающих на него из темноты. Но зато когда он снова вернулся к Маркелу, то был им приближен и обласкан, получив достойную награду и надежное место при столь высокопоставленной особе. А перейдя к евнуху Самоне, Досифей и вовсе, казалось, мог не беспокоиться о своем будущем.

Но ему было неспокойно. Молодость ушла, здоровье было уже не то, что прежде, подняться выше, чем мелкий чиновник, он так и не смог, а семейная жизнь не задалась – дважды он сватался к девушкам своего круга и дважды получал отказ из-за того, что был недостаточно состоятелен. Обе они потом вышли замуж за чиновников, стоявших пусть и ненамного, но выше, чем Досифей. В итоге он вынужден был жить со своей прислужницей, а после того как она понесла, но вытравила плод, и он с досады прогнал ее, то и вовсе остался один. Теперь, оглядываясь назад, Досифей с горечью понимал, что жизнь его уже почти прожита, но в ней не было ничего по-настоящему стоящего. Как ни странно, но самые лучшие его воспоминания были связаны с тем временем, когда он в компании восьми варваров отправился в Иерусалим. И хотя ему многое довелось перенести на протяжении долгого пути, но было во время этого путешествия и многое такое, при мысли о чем на сердце становилось как будто теплее. Крепкая мужская дружба, свобода, приключения – за все прочие годы своей жизни Досифей не испытал и малой доли того, что в те пару лет.

Может быть, поэтому он так дружелюбно встретил Ансгара. А еще потому, что понял: это его последняя надежда как-то изменить свою жизнь и сделать ее более осмысленной. Золото, которое Досифей рассчитывал получить от русов, должно было стать залогом нового, на этот раз успешного, сватовства и наследством для потомства, которым он еще надеялся обзавестись. Если бы все получилось по задуманному и, умирая, он оставлял бы после себя обеспеченное семейство, тогда перед смертью Досифей мог бы сказать себе, что прожил жизнь не зря. Так, по крайней мере, он это себе представлял. И ради этой мечты он теперь рисковал головой.

Досифею совершенно случайно удалось подслушать разговор Самоны с его любимым евнухом Константином, из которого он понял, что русам готовится коварный дар. Во время переговоров их архонту и его ближним людям будет предложена трапеза, которая, конечно же, будет отравлена. В императорском дворце рассчитывали, что, лишившись своего предводителя, варвары уйдут. Но Досифея такое развитие событий совсем не устраивало, ведь тогда некому было бы заплатить ему за его услуги, а ведь сам этот секрет, как он справедливо полагал, должен был стоить немало. Продавая его, он одновременно спасал жизнь тому, кто должен был дать ему золото. Впрочем, теперь, когда за дело взялся логофет, Досифей уже сомневался, что ему вообще стоило ввязываться в эту затею. Ведь что проку от золота, если он будет мертв?

Досифей беспокойно огляделся, но Ансгара по-прежнему не было видно. Что ж, может, оно и к лучшему, снова подумал он. Во всяком случае, голова его точно останется на своих плечах. В конце концов, он и так достаточно рисковал, придя сюда во второй раз и бесцельно топчась тут у всех на виду. Пусть русы убираются восвояси! И Ансгар вместе с ними! Решив так, Досифей твердо уже намерился уйти, как вдруг снова увидел того назойливого попрошайку. Потряхивая несколькими выпрошенными у богомольцев оболами[74] в руках, он явно намеревался получить что-то и от Досифея. Досифей поморщился и постарался, ускорив шаг, прошмыгнуть мимо нищего, но тот бросился ему наперерез. Опешив от такой наглости, Досифей остановился и хотел было прогнать зарвавшегося бродягу, но тот приподнял покрывало с головы и сказал:

– Дай мне то, что обещал!

В чертах его лица Досифей нежданно для себя узнал своего знакомого варвара. Это был Ансгар, и он хотел сейчас же получить то, ради чего затевалась эта встреча. Тянуть было нельзя, ведь долгий разговор с нищим мог показаться подозрительным со стороны. Достав из мошны обол и протягивая его русу, Досифей тихо проговорил:

– Беги и передай своему господину, чтобы не вкушал трапезы.

Сказав так, ромей развернулся и пошел прочь. Дело было сделано, и вроде бы не было в нем ничего сложного, но отчего вдруг стало так тревожно на душе?

На Константинополь опустилась тьма, и все законопослушные граждане разошлись по своим домам, оставив улицы во власти разного рода лихих людей и ночной стражи. Небо заволокло облаками, так что свет луны и звезд не проникал сквозь них и не мог развеять мрак, царивший над городом. Это было лучшее время для того, чтобы бежать.

После того как Ансгар услышал слова Досифея, он понял, что должен как можно скорее покинуть столицу ромеев и попасть к конунгу. Во-первых, за ним и его сыном теперь должна была начаться настоящая охота, а во-вторых, надо было успеть сообщить Хельги об опасности. Но из-за угрозы нападения со стороны русов все городские ворота были закрыты и надежно охранялись. Просто так выйти за пределы Константинополя было невозможно, и Ансгар вновь обратился за помощью к Фоке. Тот сначала заупрямился и говорил, что не возьмется провернуть такое дело, из-за чего Ансгару пришлось заранее отдать ему часть обещанного золота. Оказавшись во власти чар этого колдовского металла, Фока обещал что-нибудь придумать. Он связался со своими собратьями по ремеслу из четырнадцатого региона[75], и среди них нашелся человек, способный все устроить.

Когда сын Вивианы, наконец, поделился тем, как именно предстоит выйти за стены, Ансгар поморщился, но согласился. Единственная возможность заключалась в том, чтобы спуститься в подземные катакомбы и пройти через клоаку, по которой городские сточные воды изливались наружу. Там их должен был ждать плот, на котором предстояло переправиться через Золотой Рог на другой берег, где стояло войско русов. Когда стемнело, Ансгар, Рунар и Стоян покинули свое убежище, где скрывались от лишних глаз, и в сопровождении Фоки направились в Петрион[76]. Идти приходилось крайне осторожно, чтобы не попасться страже. Наконец, когда дошли до северной стороны Пятого холма и остановились у цистерны Аспара[77], Фока сказал:

– Дальше я не пойду. Отдай мне мое золото. Пятнадцать солидов!

– Погоди, я ведь уже дал тебе пятнадцать монет, – возразил Ансгар, – осталось только десять, как уговаривались.

– Думаешь, тот человек согласился бесплатно вас проводить? Мне пришлось ему заплатить, и притом немало! Да и то только задаток, а как дело будет сделано, он потребует еще!

– Но у меня всего осталось десять солидов! Я не могу дать больше.

– Тогда я оставлю вас здесь, и сами ищите, как выбираться!

Ансгар вздохнул – как все-таки не вовремя в Фоке заиграла жадность!

– Золота больше нет, – сказал он, – но у меня есть много оболов.

– Не думаю, что там и на один солид наберется, – упрямился Фока.

– Хорошо, тогда вот – я дам тебе этот кинжал. Он стоит дорого, – скрепя сердце Ансгар протянул такой памятный и дорогой ему клинок в ножнах.

– О! Вот это другое дело! – обрадовался Фока. – Но напрасно ты думаешь, что я его продам! Я сохраню его в память о нашей дружбе!

«В память о нашей дружбе ты мог бы не просить у меня платы сверх меры», – подумал Ансгар, но не стал ничего говорить. Фока же, довольный своей добычей, тихонько свистнул. Из темного проулка появилась тень – это и был тот человек, который должен был вывести троицу за стены.

– Прощай, мой названый отец! И ты, мой названый брат, тоже прощай! Может, еще когда-нибудь встретимся! – сказав так, Фока махнул рукой и пошел прочь, скоро скрывшись во тьме ночных улиц.

Не говоря ни слова, человек-тень пошел вдоль цистерны, и Ансгар с Рунаром и Стояном поспешили за ним. Они дошли до какого-то низенького домишки, войдя в который увидели перед собой лестницу, ведущую вниз. Все это напомнило Ансгару тот случай, когда много лет назад Маркел выводил его с друзьями подземными ходами подальше от людей Игнатия. Они точно так же спустились вниз и начали плутать по длинным темным переходам, но теперь не поднялись обратно наверх, а опускались все ниже и ниже, пока не оказались среди потоков зловонных вод, несущих городские нечистоты за пределы города. Когда пришлось ступить в смердящую жижу, Рунар скривился, закрыл рот и нос рукой – даже в сумраке подземелья было видно, насколько ему тошно. Стоян в отличие от него прыгнул в сточные воды даже с каким-то весельем. Что касается Ансгара, то он предпочитал вовсе не думать о том, во что по пояс погрузилось его тело, а просто старался не отставать от своего проводника. Тот передвигался с поразительной скоростью, и было понятно, что он нередкий гость в катакомбах и прекрасно знает, куда ведут все ходы.

Когда вонь стала совсем нестерпимой и Ансгар почувствовал, что еще немного – и он просто не сможет дышать, вдруг откуда-то дохнуло свежестью. Они почти достигли своей цели, но теперь предстояло самое отвратительное. Человек-тень остановился у низкого прохода, наполненного отходами почти до самого верха. Именно через него они должны были пройти, чтобы оказаться с другой стороны стены.

– Придется немного замараться, – предупредил человек. Он опустился так, что смрадный поток достиг его подбородка, и полез через проход.

– Отец! – взмолился Рунар.

– Ничего, сын, там отмоемся, – попытался успокоить его Ансгар.

Тем временем Стоян без лишних раздумий нырнул вслед за проводником.

– Вот видишь, и ты сможешь! Вперед!

Ансгар опасался, что, если пойдет первым, Рунар так и останется внутри. Только когда сын, преодолев отвращение, опустился и полез в проход, Ансгар отправился за ним. Этот путь был совсем коротким, ведь со стороны Золотого Рога стены были тоньше, чем в других местах, но и он показался Ансгару, а тем более Рунару, невыносимо долгим. Когда они, наконец, вынырнули у подножия стены рядом с самой кромкой залива, то первым делом бросились смывать с себя грязь.

– Глупые! Здесь та же вода, что и внутри! – шикнул проводник. – Не теряйте время понапрасну, иначе вас заметят со стены. Вот плот, залезайте и плывите на ту сторону.

То, что проводник назвал плотом, представляло собой несколько кое-как связанных досок, на которых и одному человеку было бы трудно удержаться – не то что троим. Ансгар в недоумении уставился на проводника. Тот только развел руками:

– Я и это с трудом раздобыл.

Хотел ему Ансгар сказать по-гречески пару крепких слов, которые успел выучить, но тут откуда-то сверху раздались голоса.

– Скорее! Нас заметили! – забеспокоился проводник и укрылся в проходе, через который они только что вышли.

Просвистела стрела и упала совсем рядом, чиркнув о лежавший на берегу камень. Плюнув со злости, Ансгар взялся за плот и вместе со Стояном спихнул его в воды залива.

– Полезай! – велел он сыну.

Рунар кое-как взобрался на плот, и тот сразу просел. Когда залез Ансгар, то чуть не перевернулся вместе с сыном. А когда к ним присоединился Стоян, плот пошел ко дну.

– Ничего! – вынырнув, закричал Ансгар. – Будем просто держаться за него и так доплывем!

Втроем они ухватились за плот и принялись грести. Вдруг плот приподнялся. Не понимая, что происходит, Ансгар оглянулся и увидел Стояна – тот лежал на воде вниз лицом, а из спины у него торчала стрела.

– Проклятье! – ругнулся Ансгар и принялся грести сильнее.

Вскоре они оказались на безопасном расстоянии. Днем их, конечно, расстреляли бы из луков, но ночью стража могла видеть только то, что происходит у самой стены. Ансгар посмотрел на север – там горели редкие огни. Это был лагерь воинства русов. Надо было постараться как можно скорее добраться туда.

Уже светало, когда выдохшиеся, вымокшие и продрогшие Ансгар и Рунар выползли на берег. Их тут же окружил десяток воинов с оружием наперевес.

– Это еще кто такие? – спросил один из них другого на словенском языке. – Смотри, какие чумазые!

– Эти греки, поди, совсем в баню не ходят! – ответил второй.

– Мы не греки, – устало проговорил Ансгар.

– Ух ты! Гляди-ко! По-нашему лопочет! А кто ж ты такой будешь?

– Меня зовут Ансгар, а это мой сын Рунар. Мы служим князю Вольге.

– А не брешешь? Чего ж вы с той стороны приплыли?

– Мы исполняли волю князя! – прохрипел Ансгар, теряя терпение. – Отведите нас к нему!

– Ишь ты, чего захотел! Я сначала у нашего сотника спрошу, что с вами делать, а там поглядим!

– Так спрашивай своего сотника скорее! – Ансгар с такой яростью уставился своим единственным глазом на воина, что тот заробел.

– Да ты не серчай! Сейчас побегу да спрошу! Ведите-ка их, други, в стан.

В окружении стражи Ансгар и Рунар побрели к лагерю. Завидев костры, они явно приободрились, но не успели даже чуть-чуть согреться, как с выпученными от испуга глазами прибежал тот воин, с которым Ансгар говорил на берегу, и, запинаясь от волнения, сказал, что князь их ждет к себе немедля. Пришлось снова вставать и идти, благо было недалеко.

Когда они вошли в княжеский шатер, Хельги был не один – с ним были ярлы, большинство которых Ансгар прежде не знал. Не таясь от них, конунг сразу без лишних околичностей спросил:

– Зачем ушел из города? Есть вести?

– В городе нам оставаться было нельзя, ромеи догадались, кто мы, – ответил Ансгар, – и вести у нас есть.

– Так говори!

– Один ромей, которому я обещал золото, узнал, что предложенную трапезу нельзя вкушать.

– Предложенную трапезу?

– Да, так он сказал.

– Что ж, очень хорошо. Я догадывался, что ромеи попытаются что-нибудь такое учудить. Спасибо тебе за твою службу. Вот, возьми.

Хельги протянул меч в ножнах.

– Домарбранд! – обрадовался Ансгар. – Но как он?..

– Болгары прислали. Это не награда. Меч твой, бери! Награда будет после. Ни тебя, ни сына твоего не обижу. А где толмач ваш? Погиб?

– Да, этой ночью, когда выбирались из города, в него попали стрелой со стены.

– Значит, умер с честью, – изрек Хельги, – а вам бы теперь отдохнуть. Да и вымыться и переодеться не мешало бы.

Уже уходя, на пороге шатра, Ансгар обернулся и спросил:

– А что насчет золота, которое я обещал тому ромею?

Хельги внимательно посмотрел на него, потом как-то недобро ухмыльнулся и сказал:

– Не думаю, что ему понадобится золото.

И тогда Ансгар понял, что погубил Досифея.

Переговоры между русами и ромеями поначалу шли тяжело. В какой-то момент ромеи предложили князю Вольге и его ближним людям отведать богатой трапезы, включавшей в себя множество диковинных блюд, которых северные люди прежде никогда не изведывали. Но, несмотря на все уговоры, князь, помня предостережение Ансгара, решительно отказался. После этого, когда при дворе басилевса Леона поняли, что истребить верхушку воинства русов так просто не удастся, ромеи стали покладистее, и переговоры пошли легче, так что скоро был заключен договор.

Хельги добился всего, чего хотел. Отныне ромеи не смели притеснять русских послов, как случалось прежде, а должны были встречать их со всем уважением и полностью содержать за свой счет, давая снеди столько, сколько те попросят. Так же и русским купцам теперь полагалось давать, когда будут в Константинополе, снеди на полгода – хлеба, вина, мяса, рыбы, плодов и всего, чего ни попросят. Торговать они притом могли, сколько хотят, не платя никаких сборов. А когда послы или купцы будут покидать Константинополь, то ромеи теперь должны были давать им в дорогу все что потребуется – якоря, паруса, канаты, снедь и прочее. Сверх того, басилевс согласился ежегодно платить князю немалую дань.

Но, конечно, простых воинов больше волновало, какую дань ромеи дадут прямо здесь и сейчас и сколько каждому из них достанется. И когда им стали известны условия, никто не остался в обиде. Хельги удалось добиться согласия, чтобы ромеи дали по двенадцать гривен на каждого воина, и к тому же нещадно их обманул, сказав, что с ним пришло по сорок мужей на двух тысячах кораблей. Когда Ансгар узнал об этом и попытался сосчитать, сколько же это получается, то даже не смог представить себе размер дани. Это явно было намного больше, чем те два сундука золота из казны Аскольда, которые он когда-то нашел. Впрочем, дань ромеи давали не только золотом, но и серебром, а также тканями и другим товаром. И вот получилось так, что каждый воин получил свои двенадцать гривен, а все, что осталось сверх этого, Хельги оставил себе. Впрочем, потом он раздал большую часть среди своих ближних людей. Ансгару и Рунару конунг за верную службу дал их долю в двойном размере – по двадцать четыре гривны.

Когда ромеи приняли все условия русов, Хельги обещал увести свое войско и строго указать русам никогда не бесчинствовать в землях басилевса. В довершение договора обе стороны принесли клятвы. Ромеи клялись распятым Богом, а русы своими богами. Большинство среди них были вендами, поэтому они клялись Перуном и Велесом. Нордманов было немного, и Хельги разрешил им вовсе не клясться, если они не хотят. Все равно ромеи не могли уследить за всеми. Ансгар не преминул воспользоваться таким послаблением и на клятву не явился, так же как и его сын.

Когда все вопросы были улажены и оставалось только получить от басилевса сполна оговоренную дань, а войско начало готовиться к обратному пути, русы столковались с ромеями, что те будут пускать их в город, чтобы подивиться на его красоту и величие. Условились, что каждый раз в Константинополь будут заходить не больше пятидесяти русов без оружия и по городу их будет сопровождать приставленный к ним человек. Ансгару удалось добиться у Хельги разрешения быть в числе первых.

Ансгар и Рунар взошли на корабль, который должен был перевезти их через Золотой Рог назад в Константинополь. Странное чувство охватило обоих при мысли, что теперь они могут открыто вернуться туда, где прежде им приходилось скрываться под личиной паломников и откуда им в конце концов пришлось бежать под покровом ночи. Теперь опасаться было нечего, между русами и ромеями установился мир, и недавние враги империи теперь стали гостями ее столицы. Переправа заняла совсем немного времени и не шла ни в какое сравнение с тем, что им пришлось пережить, когда они в прошлый раз пересекали залив на утлом плоту. Они высадились у ворот Петриона, где их встретил какой-то долговязый грек – именно ему поручено было сопровождать северных варваров в городе. Ансгару проводник был не нужен, он и сам легко мог бы показать своим товарищам Константинополь, а может быть, даже лучше справился бы с этой задачей. Но таковы были условия соглашения, и русам дозволялось гулять только там, где их проведут.

Впрочем, Ансгар рассчитывал, что ему хотя бы на малый час удастся улизнуть. Он хотел отыскать Досифея и отдать ему обещанное золото. Хельги, вопреки просьбам Ансгара, ничего для ромея, сообщившего такие важные сведения, не дал, и Ансгар нес ему свою собственную долю дани. Он решил, что исполнит свое обещание, данное Досифею, даже если конунг будет против этого. К тому же ему золото было не особенно-то и нужно, ведь он давно понял, как мало оно на самом деле стоит. Его только не оставляла тревога после слов Хельги, будто золото Досифею не понадобится, он чувствовал, что дело плохо, но не хотел верить своему предчувствию, а хранил надежду на лучшее. Однако его ждало горькое разочарование.

Не успели они дойти до северной Месы, как на одной из торговых площадей Рунар дернул отца за рукав.

– Смотри, – сказал он сдавленным голосом.

Ансгар повернул голову в ту сторону, куда показывал сын, и увидел Досифея. Его обнаженное тело, покрытое множеством ран, было привязано к столбу. Он был мертв. И он был не один. Рядом стояло еще несколько столбов с мертвецами – в них Ансгар узнал Фоку и всех его приятелей, которые помогали ему бежать из города. Среди них не было только того человека, что вывел их за стены. Наверное, укрылся в подземельях, подумал Ансгар.

Долговязый грек заметил, что варвары обратили внимание на казненных, и поспешил объяснить:

– Эти люди предали нашего басилевса и нашу империю, поэтому их постигла такая участь. Басилевс бывает жесток, но он всегда справедлив, и смертью караются только те, кто действительно того заслужил.

Сказав так, грек пристально вгляделся в лица двух русов, которые проявили наибольший интерес к мертвым. Ансгар не сомневался, что их неспроста повели этой дорогой, а нарочно привели к казненным. И теперь этот гнусный грек смотрел, как поведут себя русы, когда увидят печальный конец людей, которые им прежде помогали. Ансгару было жаль старого знакомого Досифея и еще больше было жаль сына Вивианы – пусть разбойника, но славного и еще совсем молодого паренька. Грустнее всего было то, что они остались бы живы, если бы не связались с Ансгаром. Наверно, это и хотел увидеть грек в лицах русов – грусть, разочарование, удивление, страх. Но Ансгар не собирался радовать его и тех, кто за ним стоял. Лицо его осталось совершенно бесстрастным, он смотрел на мертвых, словно видел впервые и ему не было до них никакого дела. Рунару оказалось труднее сдержать себя, и он крепко выругался. Однако грек владел только вендским языком, а северного не знал и вряд ли понял, что хотел сказать Рунар.

После того грек еще долго водил русов по городу, но Ансгару уже было все равно, и он безучастно бродил в окружении своих товарищей, не обращая внимания на все эти храмы, дворцы, форумы и акведуки. Все это он уже видел не раз. Теперь Ансгар хотел только одного – поскорее покинуть столицу ромеев и больше никогда сюда не возвращаться. Тот же настрой царил и в душе Рунара. Вдвоем они с трудом дотерпели до конца дня, когда, наконец, вернулись на корабль и снова переплыли через Золотой Рог. Оказавшись на другом берегу, Ансгар еще раз взглянул на столицу ромеев – Константинополь, Новый Рим, Царьград, Миклагард – величайший город на земле, поражавший воображение своей красотой и богатством, но и таящий в себе самые презренные и подлые стороны жизни. Ансгар прекрасно понимал, почему ромеи считают обитателей северных стран варварами, стоящими неизмеримо ниже, чем жители их империи. Но маленькие деревянные городки, затерянные в бескрайних лесных просторах, были ему в тысячу раз милее, чем эти бездушные каменные стены.

С востока дул легкий ветерок, поднимая невысокие волны. Ударяясь о борта русских кораблей, они разлетались мелкими брызгами. На западе был хорошо виден песчаный берег, над которым с громкими криками летали чайки. С неба струился мягкий теплый свет солнца, и лишь изредка набегали облака, роняя вниз свою тень. Пахло морем – соленой водой, водорослями и рыбой. Было хорошо. Князь Вольга с победой и богатой добычей возвращался в Киев, покрыв свое имя неувядаемой славой. Его многоплеменное войско добыло себе чести, с которой не стыдно было теперь вернуться в родные селения. К тому же каждый воин получил свою долю добычи. На всех кораблях царило благодушие и веселье.

Но Рунар отчего-то был невесел. Что-то долило его, и он все время супил брови и морщил лоб, размышляя о чем-то своем. Ансгар догадывался, что беспокоило сына, и пытался отвлечь его от тяжелых мыслей, но Рунар не смеялся над его шутками, вполуха слушал его рассказы и как будто даже сторонился, как это было в первое время после возвращения Ансгара из франкских земель. Тогда он решил поговорить с ним откровенно и, улучив момент, прямо спросил:

– Ты отчего все время такой смурной?

Рунар не стал запираться и честно ответил:

– Я мечтал увидеть своими глазами Миклагард, и моя мечта сбылась, но теперь я думаю, лучше бы мне его не видеть.

– Почему? – спросил Ансгар, хотя уже понимал, в чем причина.

– То, что мы там делали… Все эти тайные дела… Помнишь, как мы нырнули в сточные воды? Вот так же и все, что мы свершили, – я чувствую себя, словно по уши погрузился в скверну, но от нее не отмыться так, как мы отмылись от обычной грязи.

– Мы сделали важное дело, – возразил Ансгар. – Благодаря тому, что нам удалось узнать, конунг и его ярлы остались живы, а поход завершился победой. Разве лучше было бы, если бы коварство греков не раскрылось и их подлый замысел исполнился?

– Нет. Конечно, нет, – мотнул головой Рунар, – но я вспоминаю того соглядатая, которого задушили, хотя он был беспомощен, связан по рукам и ногам. И вспоминаю Фоку на столбе. И твоего друга Досифея…

Ансгар нахмурился.

– Думаешь, мне не жаль Досифея и Фоку? Да и тот куриози – думаешь, мне так хотелось его смерти? Но по-иному было нельзя. Когда берешься за опасное дело, будь готов, что увидешь смерть. За свою жизнь я видел великое множество смертей и сам, своей рукой, погубил стольких, что уже сбился со счета. Я терял друзей и часто винил в том самого себя. Но потом я понял, что так уж устроен этот мир, – люди всегда будут убивать друг друга, тут ничего не изменишь. И что тогда проку забивать себе голову мыслями о том, что не в твоей власти?

– В нашей власти убить или сохранить жизнь.

– Само собой! Это так, тут не поспоришь, – согласился Ансгар, – но тогда ты пошел не по тому пути! Если не хочешь никого убивать, тебе стоило бы уйти подальше от людских глаз и жить в лесу простым бондом.

– Ты не понял меня, отец! – возразил Рунар. – Дело не в том, что я не готов видеть смерть. Но мне тошно оттого, что нам пришлось быть подлыми! Я готов встретиться с врагом лицом к лицу в честном бою, но я не хочу, чтобы моих врагов кто-то душил по моему слову, и не хочу вовлекать людей в такие дела, за которые их потом предают позорной казни!

Ансгар с тоской посмотрел на своего сына – когда-то и он был таким и думал схожим образом. «Ничего, Рунар, – подумал Ансгар, – со временем твое сердце зачерствеет так же, как и мое».

Хазарское море легко покачивало корабль на волнах. Ансгар, стоя на носу, вглядывался своим единственным оком в сторону берега – там виднелись вражеские корабли, и они приближались. Страха в сердце Ансгара не было, не было даже волнения, как в молодые годы, – на предстоящее сражение он смотрел как на дело привычное и обычное. Тем более что это были не боевые корабли, а купеческие и рыбацкие – иных у местных жителей не нашлось, ведь они не ходили в морские походы и не умели сражаться на воде. Однако, поди ж ты, осмелились выступить против русов!

Корабли князя Вольги отошли от острова магов и устремились навстречу сарацинам. Ладья Ансгара шла одной из первых. Соленые брызги летели ему в лицо, он весь вымок, но ни на миг не отрывал своего взора от линии вражеских кораблей. Впрочем, чем ближе они были, тем яснее становилось, что это никакая не линия, а беспорядочное скопление, где каждый идет в бой сам по себе. Наконец сражение началось. Сарацины принялись пускать стрелы из луков, в ответ полетели стрелы русские. Сейчас бы пригодилось мастерство старого друга Ивара, подумалось вдруг Ансгару, – уж тот бы непременно собрал богатый урожай!

Одна из стрел вонзилась в нос ладьи, другая в борт, третья пролетела у самого уха Ансгара, так что он почуял прикосновение ее оперения. Однако не только сам Ансгар, но и никто из его дружины не был ранен. Ладья русов ворвалась в строй сарацинских лодок, как волк в стадо овец, и они кинулись врассыпную. Одна только не успела увернуться – ладья ударила ее носом в бок и опрокинула, подмяв под себя. Несчастные люди из лодки посыпались в воду, и кто сразу пошел ко дну, а кто получил веслом по голове. Судьба их была уже безразлична Ансгару, он выискивал следующую жертву. Ему приглянулось одно купеческое судно – оно было достаточно большим, чтобы дать место для боя, и достаточно тихоходным, чтобы его догнать.

Вокруг кипело сражение, корабли русов топили сарацин, а те на своих лодчонках пытались уворачиваться, отстреливаясь из луков. Ансгар на все это не обращал внимания, он видел перед собой только то судно, которое избрал своей целью. Там, видно, сообразили, какая опасность им угрожает, и попытались уйти от столкновения, но купеческий корабль был куда медленнее боевой ладьи русов. Ансгар видел лица сарацин на этом корабле и мог различить охвативший их ужас. Наверное, они тысячу раз пожалели о том, что осмелились выйти против русов на море, и мечтали вернуться на берег. Но было уже поздно. Корабль Ансгара поравнялся с сарацинским судном, на которое тут же были брошены веревки с крюками. Те сарацины, что попытались их перерубить, погибли первыми. Русы принялись перепрыгивать со своего корабля на вражеский, и первым был сам Ансгар. За ним поспешил его сын Рунар. Началась резня, в которой Ансгару по-прежнему не было равных. Он так щедро сеял вокруг себя смерть, что его дружине почти ничего не пришлось делать. Спасаясь от страшного руса, немногие выжившие сарацины принялись прыгать в море, и скоро их корабль оказался полностью захвачен.

Ансгар посмотрел себе под ноги – в луже крови перед ним лежал совсем еще юный обитатель этой чужой страны. Чернявый, с темными, чуть приоткрытыми губами, за которыми виднелся ряд белых зубов, теперь он изумленно смотрел куда-то вверх своими похожими на миндалины мертвыми черными глазами с длинными ресницами. Еще одна из великого множества жизней, оборванных рукой Ансгара. Почти ребенок, он годился Ансгару едва ли не во внуки, даже вряд ли успел познать женщину. Мог бы жить еще много-много лет, завести семью и детей, дождаться внуков. Ему только надо было в этот день остаться на берегу, но злая судьба привела его на встречу со своей смертью. А с судьбой не поспоришь. И значит, этот паренек с рождения был обречен – Ансгар лишь исполнил то, что было предначертано свыше.

Сражение еще продолжалось, и, отогнав невольные мысли, вдруг некстати нахлынувшие на него, Ансгар, оставив на захваченном корабле несколько своих дружинников, с остальными вернулся на ладью и снова ринулся в бой. Ему удалось потопить еще одну лодку и захватить еще одно судно, прежде чем сарацины, убедившись в своей беспомощности перед жестоким врагом, повернули к берегу. Русы недолго преследовали их, а потом возвратились на остров. Воинство конунга Хельги – князя Вольги – вновь одержало победу.

Уже второй год продолжался этот поход. Придя в Хазарское море, войско Хельги захватило остров у его юго-западного побережья – местные называли его островом магов – и отсюда стало совершать набеги на все прибрежные земли. Сарацины не ждали себе такой беды и явно оказались не готовы. Русам удалось разграбить несколько городов, овладев огромной добычей. Впрочем, скоро сарацины опомнились и стали сопротивляться. Если сначала Хельги позволял своему войску разделяться на много мелких отрядов, чтобы обрыскать как можно больше берегов, то после того, как несколько таких отрядов были перебиты сарацинами, он уже себе подобного не позволял. Перезимовав на острове, русы продолжили грабить прибрежные земли. Но и сарацины времени зря не теряли, собрали какие только можно корабли и вот уже осмеливаются сражаться с русами на море. Пока еще они терпят поражения, но войско русов становится все меньше – кто-то погиб, кто-то умер от болезней во время зимовки – сарацины же с каждым разом собирают полчища все больше и многочисленней. А это грозит уже неминуемой бедой.

После похода на Миклагард Ансгар не думал, что ему доведется еще раз принять участие в большой войне. Вместо этого он надеялся вернуться с сыном в Хольмгард, чтобы жить там всей семьей – с Сорокой, дочерью, ее мужем и детьми. Но так случилось, что, когда они были в Кёнигарде, Рунар полюбил местную девушку, внучку ярла Радима по имени Зорица. Радим сначала не хотел ее отдавать замуж за варяга, к тому же простого воина, но Хельги взялся сосватать ее. Взамен Рунар согласился служить в дружине конунга, а с ним волей-неволей остался и Ансгар. Ему Хельги поручил обучать молодых воинов военному делу и потом долго еще подшучивал над ним.

– Ты хотел вновь уйти, но судьба по-прежнему заставляет тебя служить мне, – говорил конунг, – наши жизни так тесно переплелись, что ты будешь рядом со мной до самой смерти!

Ансгар только невесело посмеивался в ответ. Он и в самом деле предпочел бы навсегда покинуть дружину Хельги, помня о темной стороне конунга, но сын его твердо решил жить со своей новой женой в Кёнигарде, сделав этот город своей новой родиной, и у Ансгара не осталось выбора.

И все бы ничего, можно было мирно доживать свой век и в Кёнигарде, рядом с сыном, у которого с Зорицей пошли уже свои дети – сын Свенельд и дочь Бажена, но конунгу не сиделось на месте. После великой славы, заработанной им в походе на ромеев, Хельги хотел совершить еще большие дела. И вот задумал он поход на Хазарское море. Конунг готовился основательно, заранее заключил новый мирный договор с ромеями, договорился также и с хазарами, чтобы они пропустили его войско через свои земли в обмен на половину будущей добычи. Он собрал огромное войско, пригласив многих нордманов и вендов, как из тех, что были подвластны ему, так и из тех, что еще оставались свободны. Его слава была столь велика, что многие захотели вновь пойти с ним. Оставив Игоря, как и в прошлый раз, править в Кёнигарде, Хельги с войском отправился в поход. Отправился с ним и Рунар, а за ним поплелся и Ансгар. Впрочем, был он в войске Хельги человеком совсем не лишним. Конунг высоко его ценил и дал под его начало хирд – небольшой, но собранный из лучших воинов. Он также всегда звал Ансгара на совет и спрашивал, что тот думает о том или ином деле. К словам Ансгара Хельги всегда прислушивался, несмотря на то что некоторых из ярлов это раздражало.

В былые времена такая честь пришлась бы по сердцу Ансгару, но теперь он оставался равнодушен. Точно так же ему было безразлично, что думают о нем другие. Его беспокоили совсем иные мысли. Вся эта затея с походом в земли сарацин ему не понравилась сразу, как он только впервые о ней услышал. Мало того что он просто устал от войны и вечных скитаний, так еще и какое-то темное предчувствие не давало ему покоя. Больше всего страшился Ансгар, что в этом походе сложит голову Рунар, отчего особенно приглядывал за сыном, хотя тот и ругался, потому что уже давно был взрослым мужем и видавшим виды воином.

А затем Ансгар понял, что этот поход станет последним для него. Это случилось, когда войско Хельги перевозило волоком свои корабли из реки Танаквисль, которую венды коротко называли Дон, в Олкогу, или Итиль другим именем. Там Ансгар заметил курганы, возвышавшиеся в степи. Один нордман, который тоже обратил на них внимание, сказал ему, что это могилы древних асов, потому что они когда-то жили в этой стране. И теперь нордманы ходят по этой земле, как когда-то ходили боги. «Лишившись наследства, смертный муж станет равен богам. С раной на сердце предстоит долгий путь к черным вратам» – так когда-то вещала колдунья на Чёрном холме. Ансгар понял, что пророчество Брюнгерды продолжает сбываться, он стал равен богам, осталось только найти черные врата, и путь его будет окончен.

В стане русов гремел пир, воинство праздновало свою победу. Ансгар уже был совсем не молод и не мог пить и гулять, как прежде. Скоро ему захотелось спать, и он, оставив сына веселиться, отправился к себе в палатку. Но едва он лег, как за ним пришел Хавард. Этот старый великан, знакомый Ансгару еще со времен похода на Кёнигард, по-прежнему служил конунгу, хотя его вид уже не внушал такого ужаса, как прежде.

– Хельги зовет тебя, – сказал Хавард.

Ансгар устало поднялся и спросил:

– Он на пиру?

Если все дело в том, чтобы опрокинуть в себя еще несколько кубков вина, то Ансгар предпочел бы остаться на своем месте и попытаться заснуть. Но Хавард промолвил:

– Нет, он не на пиру. Он в своем шатре и хочет видеть тебя.

Интересно, что ему понадобилось? Хочет услышать от него какой-нибудь дельный совет? Тогда совет будет один – скорее возвращаться назад, потому что долго так продолжаться не может. Рано или поздно сарацины или болезни истребят все воинство русов.

– Ладно, я иду, – сказал, вздохнув, Ансгар.

– Еще бы ты не пошел! – с угрозой в голосе проговорил Хавард.

Ансгар усмехнулся. Этот старый дурак думает, что его еще кто-то боится! Впрочем, молодые воины смотрели на Хаварда с почтением, это правда, но уж перед Ансгаром он мог бы и не разыгрывать грозного посланца конунга.

Над островом царила ночь, в небе ярко горели звезды – вроде бы те же, что и на севере, а как будто другие. Все здесь было иным – воздух, запахи и даже ночная темнота казалась другой, не такой, как в Нордланде, и невольно вспоминалось путешествие в Иерусалим. Ансгар не мог сам себе этого объяснить, но очень хорошо чувствовал. Сейчас, впрочем, это ощущение перебивалось криками и смехом пирующего воинства.

Вслед за Хавардом Ансгар пришел к шатру конунга. Страж откинул полог, и, склонив голову, Ансгар вошел внутрь. Хельги сидел у тлеющего очага, глядя на горячие угли. Не поднимая глаз, он спросил:

– Не хотел приходить?

Ансгар был готов к такому вопросу, потому что уже привык к тому, что конунг знает обо всем.

– Устал я после битвы, – признался Ансгар.

– Ты стал совсем старым, – чуть заметно улыбнулся Хельги.

В последние годы, глядя на конунга, Ансгар в самом деле чувствовал себя стариком, ведь тот, хотя был старше его возрастом, смотрелся намного моложе и почти не изменился с тех пор, как они впервые встретились больше тридцати зим назад. Сильный, властный, все ведающий и даже прозванный за это среди вендов Вещим. Но что-то теперь было не так с этим могущественным человеком. С удивлением для себя Ансгар даже в полумраке шатра вдруг узрел, что Хельги отчего-то очень взволнован, как будто что-то его беспокоит. Никогда прежде он его таким не видел.

– Господин, отчего ты не весел? Разве не радует тебя наша победа? – осмелился спросить Ансгар.

– Ты заметил? – поднял на него глаза Хельги. – Впрочем, в тебе всегда это было. Для того и позвал тебя.

– Для чего же?

– Хочу спросить тебя. Ведь ты прожил уже долгую жизнь, многое испытал. Бывал в таких краях, куда даже я не заглядывал. И твоя жизнь уже клонится к закату. Так скажи мне теперь, можешь ли ты сам себе ответить, для чего все это было?

В этот раз вопрос конунга застал Ансгара врасплох – не ждал он от него такого, ведь прежде Хельги всегда показывал, что лучше других знает тайны мироздания. Зачем ему теперь знать, что думает о жизни Ансгар? Но надо было что-то отвечать, и Ансгар невольно вспомнил Наримана и беседу с ним среди скал в пустыне у города Храма.

– Может ли человек вообще знать, для чего он живет? – начал рассуждать Ансгар. – Ведь мы не знаем воли того, кто сотворил этот мир. Наделил ли он нас свободой выбора, или каждый наш шаг уже предопределен заранее? Конечно, можно говорить себе и другим про каких-то богов и пророков, которые указали нам, как надо жить, но кто о таком говорит? Такие же люди, как и мы, которые на самом деле точно так же ничего по-настоящему не знают. Я все же уверен в том, что поступки наши не случайны, и жизнь наша – не бессмысленное существование в ожидании смерти. Тот, кто сотворил этот мир, для чего-то же сделал нас такими, какие мы есть? Другое дело, что замысел его нам неведом, да мы и не должны его знать. Наш удел – жить в этом мире, принимая как должное все, что бы ни свершилось.

– Замолчи! – вдруг крикнул Хельги. – Замолчи! Ты сам не понимаешь, о чем говоришь. Какой-то мнимый мудрец давным-давно наговорил тебе с три короба, а ты и рад! А знаешь, почему ты рад повторять за ним? Ты ведь убийца! Да-да, ты убийца! – снова сказал конунг, видя, как поморщился Ансгар. – В своей жизни я не встречал столь же жестоких и беспощадных убийц, как ты! Но тебе неприятно думать, что ты всюду несешь за собой смерть, и поэтому ты говоришь себе, что это вовсе не твоя вина – так решила судьба, а ты лишь ее орудие. Так тебе легче убивать.

Ансгар был поражен, насколько точно Хельги воспроизвел ход его мыслей. Ему стало крайне досадно от того, что конунг так легко вошел в его внутренний мир и с ходу распознал и выразил словами то, в чем сам Ансгар не хотел себе признаваться. А Хельги тем временем продолжал:

– Ты живешь, отдавшись на волю судьбы, словно плывешь по течению реки, не заботясь о том, куда она тебя вынесет. Глупец! Ты не понимаешь, что ты всего-навсего ее раб! Я же – хозяин своей судьбы! Я нашел, как взять ее в свои руки! О да! Я узнал, как это сделать, и сумел совершить! Ты тоже мог! Ты мог это сделать, ты ведь был там и вернулся, разве нет? Ты мог стать таким, как я, и даже сильнее. Твой старый друг, который взял себе имя Перенег, – помнишь его? – он пытался тебя научить. Но ты не хотел учиться, а потом его убили. По правде сказать, я даже рад, что так случилось. Ты мог бы стать слишком опасным для меня.

Хельги замолчал, задумался, и Ансгар не смел в этот миг беспокоить его, а только терпеливо ждал, что будет дальше. Наконец, со странной горькой улыбкой на губах конунг снова заговорил:

– И теперь рядом нет никого, кто понял бы меня. Знаешь, как мне порой бывает тоскливо и… – тут он вдруг перешел на шепот, – страшно! Да, не удивляйся! Мне тоже бывает страшно. Только, в отличие от большинства людей, которые не понимают, что рождает в их сердце страх, я знаю, с чем имею дело. Силы иного мира очень могущественны, с их помощью я здесь не знаю поражений и болезней, и никто не способен противостоять мне. Но… Я так много ходил в сумерках, что думал, будто стал с ними заодно и они так и будут давать мне силы. Сотню лет, или две, или три сотни. Однако теперь я чувствую, они хотят платы за все, что я взял. А я не хочу! Не хочу платить! Но они идут! Идут за мной, чтобы получить то, что им причитается. Посиди со мной рядом до утра, и ты сам увидишь их.

Ансгар с удивлением смотрел на Хельги. Никогда прежде он таким не был и ни о чем подобном не просил. Казалось, будто он тронулся умом и теперь не в себе. Ансгар бы так и подумал, если бы сам не догадывался, что значат слова конунга. Да, Ансгар знал, о каких силах говорил Хельги и что можно встретить, блуждая в сумерках предсмертия. Он никогда не искал ни встречи с этими силами, ни тем более их помощи в своих земных делах, а если и доводилось с ними сталкиваться, то не по собственной воле. В этот миг, глядя на Хельги, он убеждался в своей правоте. Наверное, можно заполучить помощь этих потусторонних сил и сохранять благодаря им свое здоровье и свою молодость на протяжении долгих лет, можно ведать все тропы, можно предвидеть каждый шаг своего врага… Но потом придется заплатить за все это страшную цену. Какую – Ансгар не знал, но чувствовал, что это нечто большее, чем сама жизнь.

– Останься со мной! – в голосе Хельги послышалась мольба, и Ансгар согласно кивнул.

– Хорошо, конунг, я останусь.

– Садись рядом и гляди!

Ансгар сел рядом с Хельги и уставился на ткань шатра напротив себя. Там от света тлеющих угольков гуляли тени. Ничего необычного, но конунг завороженно смотрел на эти тени, как будто видел в них что-то особенное. Ансгару неудержимо захотелось зевнуть, и он с трудом утерпел, чтобы не раззявить рот. Он очень устал за этот день, битва забрала у него много сил, и теперь он хотел только одного – лечь и заснуть. Но конунг нуждался в его поддержке, и Ансгар не мог ему отказать. Глаза его слипались, однако усилием воли он вновь и вновь поднимал свои тяжелеющие веки и смотрел на тени. Вдруг он заметил что-то странное – тени уже не беспорядочно блуждали, а как будто плясали вычурный танец. Это напомнило Ансгару, как много-много лет назад, в далекой юности, Брюнгерда возвещала ему свое пророчество. Тогда тени тоже танцевали на стенах хижины. Но в этот раз было что-то еще, от чего в сердце рождался ужас, а тело немело и отказывало повиноваться. Тени не просто плясали – они стали вытягиваться и обретать какие-то знакомые очертания. Другое воспоминание вспыхнуло в голове Ансгара – тени на полу, поднимающиеся и сливающиеся воедино, чтобы стать сумеречным волком. Однако теперь это был не волк. Теперь Ансгар явственно видел змею! Она спустилась с полога шатра на землю и поползла к конунгу.

– Вот она! Вот она! – истошно закричал Хельги. Ансгар встрепенулся и вскочил на ноги. Но видение исчезло, никакой змеи больше не было.

Хавард откинул полог шатра и с удивленным выражением лица заглянул внутрь. Только тут Ансгар понял, что ночь минула и наступил рассвет.

– Оставь открытым, – приказал Хельги. Он уже взял себя в руки и стал прежним. От владевшего им мгновение назад трепета не осталось и следа.

– Конунг? – обратился к нему Ансгар, не зная, что делать дальше.

– Иди поспи, – как-то отчужденно произнес Хельги. Он был холоден и неприветлив. Наверное, догадался Ансгар, ему было теперь досадно оттого, что другой человек увидел его слабость. Как бы то ни было, сам Ансгар наконец-то получил разрешение вздремнуть и поспешил поскорее воспользоваться этой возможностью.

Солнце уже поднялось над морской гладью и щедро поливало остров своими лучами. Ансгар спрятался от них в палатке, лег спать и тут же уснул. Сначала вокруг него было темным-темно, царили тишина и покой, но отчего-то было тревожно и тоскливо. Тогда Ансгар понял, что должен найти выход отсюда. В этот миг он увидел вдали врата – они были совершенно черными, выделяясь даже посреди окружающей тьмы. Тогда он направился к ним. Приближаясь к вратам, Ансгар заметил, как они начали открываться – очень медленно, так что створы едва-едва раздвинулись, но в образовавшуюся щель сразу заструился свет. Он был таким чистым, таким манящим, что Ансгар невольно потянулся к нему, но вдруг почувствовал, как его что-то держит.

С ужасом он осознал, что это мертвые руки. Их было так много – десятки, сотни! Они тянулись к нему со всех сторон, хватали за руки, за ноги, за волосы и даже за промежность. От их прикосновений становилось так холодно, словно они были ледяными. Мертвые пальцы все глубже впивались в его тело, и Ансгар чувствовал, как они начинают его рвать. Кожа лопнула, и мертвецы принялись копошиться в его мышцах, вырывая их целыми кусками. Потом они добрались до его внутренностей, потянули из него кишки, вынули печень, стали ломать ребра, чтобы достать легкие и сердце. Ансгар не понимал, почему он все еще жив и почему не прекращается эта невыносимая мука, но одна мысль никак не оставляла его. Неужели же мертвецы разделят его на части и от него ничего не останется? Совсем ничего?!

Ансгар хотел закричать от боли и отчаяния, но из горла его рвался только сдавленный хрип. Он знал, что там, за вратами, его ждет спасение, но не мог пошевелиться. Неужели же он обречен бесконечно терпеть эти страдания или вовсе исчезнуть среди мертвецов? Вдруг Ансгар вздрогнул всем телом и проснулся.

– Отец! Отец! – это Рунар его тормошил. – Да очнись же ты!

– Что случилось? – еще не отойдя от увиденного во сне, спросил Ансгар. До слуха его донесся какой-то странный шум в лагере. Неужели сарацины вновь рискнули выйти на бой?

– Конунг умер!

Ансгар долго пытался выяснить, что произошло, расспрашивал многих людей, но то, что он услышал, вызывало в нем сомнение и недоумение. Говорили, что после того, как ушел Ансгар, Хельги так и не ложился. Конунг оставался один в своем шатре и как будто с кем-то говорил, но, когда Хавард или кто-нибудь другой заглядывал к нему, он злился и гнал всех прочь. Потом он вдруг вышел, весь посеревший, и пошел на холм. Этот холм посреди острова был непростым. Зимой, когда болезни и голод стали одолевать русов и среди них поднялся ропот, именно здесь Хельги принес жертвы богам, не пожалев и своего любимого коня. Его все равно было не прокормить, к тому же один старый воин, которого все считали волхвом, напророчил конунгу, будто от этого коня он и примет свою смерть, так что Хельги даже рад был от него избавиться. И вот теперь, поднявшись на холм, конунг увидел череп своего коня, выступивший из-под земли, и ступил на него ногой. Поскольку к себе он никого не подпускал, то никто не мог точно сказать, какие слова он при этом произнес, но один воин, стоявший в тот миг у подножия холма, уверял всех, будто ему показалось, как Хельги твердил, что он сам хозяин своей судьбы. И тогда из глазницы черепа выскочила змея и ужалила его в ногу, отчего он скоро умер в ужасных мучениях.

Эту змею потом долго искали, но так и не нашли, и скоро поползли слухи, будто никакой змеи вовсе не было, а Хельги просто-напросто отравили. В пользу этой догадки говорил внешний вид умершего конунга. Ансгар видел его своими глазами и был поражен: казалось, что Хельги, умирая, постарел сразу лет на тридцать и превратился в старика с сухим морщинистым лицом, которое к тому же почернело. С трудом Ансгар находил в нем знакомые черты, и нет-нет да и мелькала в его голове мысль, что это вовсе не Хельги, а кто-то другой. Но все же это был он.

Поскольку Ансгар накануне просидел рядом с конунгом всю ночь, то кое-кто из ярлов заподозрил его в злом умысле. Бьёрн Красная Рука предлагал даже как следует его попытать. Но за него заступились другие ярлы, прежде всего старый Наттфари и Йоар, помнившие Ансгара по прежним временам и по-доброму к нему относившиеся, и Стемид, сын Радима, с которым он теперь был в родстве. Кроме того, Хавард свидетельствовал, что Хельги сам позвал Ансгара к себе и утром, когда тот ушел, был жив и здоров. Благодаря этому Ансгар был спасен от незаслуженных испытаний. Скоро о нем и вовсе забыли, ведь теперь перед ярлами и всем воинством русов возник вопрос куда более важный: что делать дальше? Без конунга продолжение похода многим казалось немыслимым.

Когда Ансгара оставили в покое и ему больше не грозила пытка, он мог спокойно обо всем подумать. Конунг умер странно и нелепо, но в то же время страшно. Ансгар вспоминал змею, сползающую с полога шатра на землю, и не мог понять, приснилось ему это или было на самом деле. Но очень уж все обстоятельства смерти Хельги напоминали смерть конунга Рёрика. Только если тогда к владыке Хольмгарда явился сумеречный волк, то теперь причиной смерти стала змея. Ансгар многие годы был уверен в том, что тем волком был не кто иной, как сам Хельги. Но кто в таком случае был змеей? Был ли это кто-то из людей, присутствующих сейчас в войске, или это были те самые силы из иного мира, не имевшие телесного воплощения в человеке и о которых говорил перед смертью сам Хельги? А ведь он предчувствовал, что так будет! Предчувствовал, но не желал мириться с судьбой и до последнего был уверен, что это он ее хозяин и только от него самого зависит его будущее.

Смерть конунга поразила Ансгара. Он знал его очень и очень долго, почти всю сознательную жизнь, с тех самых пор, как впервые оказался в Остерланде. В ту пору Хельги еще не был конунгом, а только одним из ярлов Рёрика. Ансгар помнил, как когда-то сошелся с ним в поединке и лишь своевременное вмешательство старого владыки Хольмгарда спасло ему жизнь. Уже тогда в Хельги угадывалось что-то особенное, что отличало его от других людей, и Ансгар, как и многие другие, думал, что он был оборотнем. Сторонясь всего потустороннего, Ансгар и к Хельги питал не то чтобы страх, но отчужденность и настороженность. В те годы ему казалось, что этот человек – едва ли не воплощение темных сил и с ним лучше не связываться. Однако судьба раз за разом сводила Ансгара с Хельги, и постепенно между ними возникла если не дружба, то, во всяком случае, какая-то привязанность. Ансгар научился различать в конунге человеческую сторону и всегда старался обращаться именно к ней. Может быть, поэтому Хельги его так и ценил.

Хотя Ансгар был младше конунга, он всегда думал, что умрет раньше него. Он много сражался как простой воин, постоянно рискуя своей головой, и старел быстрее, ведь никакие потусторонние силы не хранили его здоровье. Однако поди ж ты… Со смертью Хельги уходила целая эпоха – эпоха, к которой принадлежал и сам Ансгар, а значит, близилось и его время покинуть этот мир. Наступали новые времена, для которых требовались новые люди. Ансгар всем своим нутром чувствовал приближение того часа, когда навсегда покинет Мидгард, и тогда… Что будет тогда, он не знал, но надеялся, что узнает, а не просто исчезнет бесследно из бытия. В любом случае смерти он не боялся. Но оставалась у него одна забота, которая не давала ему так просто расстаться с жизнью, а заставляла сохранять интерес к миру живых, – это судьба его сына Рунара. Он оказался здесь, на острове посреди моря, далеко от дома в окружении врагов, и Ансгар, перед тем как закончить свой путь, хотел убедиться в том, что Рунар сумеет вернуться домой, к жене и детям.

Вечером на острове магов все войско русов собралось для того, чтобы решить, как поступить дальше. Воины стали в большой круг, где самые молодые и неопытные, дренги и отроки, стояли с внешней стороны, а заслуженные и именитые, в первую очередь ярлы, оказались внутри. Здесь же, в первых рядах, был и Ансгар, а с ним Рунар. В середину круга вышел Велемуд – самый старый и уважаемый ярл из числа вендов, у которого в дружине было больше всего воинов. Он был из племени север и у своего народа почитался князем. Теперь, когда Хельги умер, именно Велемуду доверили честь говорить первым.

– Братия! – начал Велемуд. – Свершилось то, о чем никто из нас и помыслить не мог, – умер наш славный князь Вольга! Мы звали его Вещим, потому что ему были ведомы все пути, он мог говорить с птицами небесными и зверями лесными, знал, что было и что будет. Не жил иной человек на земле, столь же исполненный мудрости и ратной доблести, как наш князь Вольга. С ним не знали мы неудач, он вел нас по пути славы и чести, так что ни один народ, ни одно племя не смели противостать ему! Всем памятны дни, когда пришли мы под стены Царьграда, и гордый и надменный царь ромейский принужден был просить пощады и мира, взамен даря нас богатыми данями. После той славной победы о чем еще мог мечтать наш великий князь? Вся слава мира принадлежала ему по праву! Но в горячем его сердце не было покоя, и задумал он новый поход в дальние земли, о которых мы прежде и не слыхивали, а если и слышали, то идти сюда и думать не смели. Однако же мы здесь и второй год собираем богатый урожай и бьем сарацинов!

Тут Велемуд ненадолго замолчал, тяжело сглотнул, потом продолжил говорить сдавленным голосом:

– Но, видать, и наш князь оказался не всемогущ. Нашлась и на него управа, да оттуда, откуда и не ждали. Был он уязвлен змеем и принял злую смерть. Значит, такова воля богов! Еще раз показали они нам, что даже самый великий из людей не может сравниться с самым малым из них. Каждому из нас они уготовили свой удел. Но нам их воля неведома, потому теперь приспела пора самим, своим умом, без мудрого князя Вольги, решать, как быть дальше. Продолжать ли нам наш поход или возвращаться домой. Что до меня, то я думаю так: мы в избытке взяли добычи, больше нам уже и не унести. Сарацины же с каждым днем становятся все опаснее, уже и на море дерзают выходить против нас. Сейчас мы их разогнали, но они соберуться вновь в еще большем числе. Нас же с каждым разом становится все меньше. Недалек тот день, когда их станет так много, а нас так мало, что мы уже не в силах будем их одолеть, как бы храбры и доблестны ни были. Поэтому я говорю – нам пора уходить.

По войску пошел гул. Многие давно уже хотели покинуть эти чужие враждебные места и вернуться в родные края, но нашлось немало и тех, кто готов был и дальше оставаться на острове и жить грабежом берегов Хазарского моря. В круг вышел ярл из числа нордманов, что возвысились при Хельги в последние годы. Его звали Фарлаф.

– Мы взяли немало добычи, это верно, – заявил он громко, так чтобы его слышали и в задних рядах, – но наш добрый Велемуд кое о чем забыл сказать. Конунг Хельги привел нас сюда через земли хазар, заключив договор с их владыкой. Все ли помнят условия договора? На обратном пути мы должны будем отдать половину того, что возьмем в нашем походе! Вот и считайте: достаточно ли мы взяли добычи?

Снова войско загудело, не все хотели расставаться с награбленным добром, и Фарлаф, хищно ощерясь, крикнул:

– Будем грабить, пока не обратим здешние края в пустыню!

Но тут вышел молодой ярл Стемид, сын Радима.

– Что толку грабить, если мы не сможем унести награбленное? – сказал он. – Наши корабли не бездонны. Даже теперь, если мы решим возвращаться, в них едва найдется место для всего, что мы успели добыть. Фарлаф хочет обратить все берега этого моря пустыней, но зачем? Когда ты хочешь стричь шерсть с овцы, ты не убиваешь ее, потому что знаешь, что она обрастет вновь. Так, может, и нам пока что остановиться? Пусть жители этих мест обрастут добром, и тогда мы опять явимся!

– Стемид, конечно, говорит разумно, – взял слово ярл Ингъяльд, – нам и в самом деле не увезти больше, чем смогут принять наши корабли. Но должны ли мы сейчас же покинуть это место, как только умер наш конунг? Помните ли вы, как называют этот остров сами сарацины? Остров магов! А кто такие маги? Это злые колдуны! Странной смертью умер наш конунг – то ли был укушен змеем, то ли отравлен – и вот я думаю: как же это могло случиться?

Тут Ансгар с особым любопытством посмотрел на Ингъяльда – интересно, как он объяснит смерть Хельги?

– Я не нахожу другого ответа, – сказал Ингъяльд, – кроме того, что конунг был убит при помощи колдовства!

Еще одна гулкая волна прошла по войску, в ней слышались и удивление, и гнев, и растерянность.

– Да-да, колдовства! – повторил Ингъяльд. – И кто еще мог бы это совершить, кроме тех самых магов? Это сарацины убили нашего конуга! Так неужели же мы не отомстим?! Мы должны отомстить!

Войско, воспаленное словами Ингъяльда, бушевало и требовало тотчас садиться на корабли и плыть к берегу в поисках мести. Ансгар же думал о том, как ловко придумал этот ярл, чтобы использовать смерть конунга для продолжения похода. Но сам он продолжения похода не хотел, потому что полностью был согласен с Велемудом и понимал всю опасность промедления. Без могучей воли конунга войско не сможет действовать так же успешно, как прежде, и каждый новый день, проведенный на этом острове, будет приближать гибель русов.

Тем временем еще один ярл, Роальд, взялся говорить:

– Слова Ингъяльда похожи на правду. В самом деле, кто еще, кроме сарацин, хотел бы извести нашего конунга? Они не смогли одолеть его в честном бою и потому прибегли к колдовству. И мы, само собой, должны им за это отомстить. Однако правы и те, кто говорит, что нам пора уходить. Как же быть? Я думаю так! Нам следует в последний раз ударить по сарацинам, разграбить какой-нибудь их город так, чтобы там камня на камне не осталось, а потом уже возвращаться.

– Верно! Верно! Так и сделаем! – начали кричать со всех сторон, и тогда все ярлы согласились именно так и поступить.

Когда это было решено, снова взялся говорить Велемуд.

– Теперь нам осталось ответить на еще один вопрос: как быть с нашим конунгом?

– Что значит – как быть? – рявкнул Бьерн Красная Рука. – Мы сложим на острове самый большой костер из тех, что когда-либо были, и возложим на него тело нашего конунга. Его пламя будет видно так далеко вокруг, что все сарацины умрут со страху, а дым поднимется так высоко, что наш конунг сразу вознесется в небесные чертоги!

– Сложить на этом острове такой костер, как ты говоришь, будет очень сложно, ведь здесь нет леса, и его придется везти с берега, – сказал Стемид, – лучше нам положить князя Вольгу в землю и насыпать над ним курган, чтобы еще многие века каждый, кто увидит этот курган, вспоминал нашего владыку.

– Когда мы покинем этот остров, – заговорил молчавший до этого Наттфари, – сюда явятся сарацины. Они раскопают курган, найдут тело нашего конунга и осквернят его. Такой ли участи мы ему хотим?

– Нет! Нет! – заволновалось войско.

– Но что же ты предлагаешь? – спросил Велемуд.

– Я предлагаю вспомнить наш старый обычай, – ответил Наттфари, – положить конунга в ладью и пустить в море, а потом зажечь горящими стрелами. Тогда дух его вознесется в небо, а прах, что останется, примет в себя вода, и проклятые сарацины не смогут причинить ему никакого зла. Мы же, когда вернемся, помня нашего конунга, насыпем курган в его честь.

Придумка Наттфари понравилась воинам.

– Верно! Да! Так и сделаем! – кричали они со всех сторон.

– Ты говоришь мало, но каждое твое слово на вес золота! – похвалил Наттфари Велемуд. – Мы можем даже насыпать не один курган, а два – в Киеве и Ладоге.

– В каждом городе! – раздалось из толпы.

– Это мы уже решим, когда вернемся, – заключил Велемуд.

Конунга решено было отправить в последний путь в его собственной ладье – самой большой и красивой из тех, что были у русов в этом походе. Ярлы облачили его тело в дорогие одежды и положили с ним его оружие. Чтобы ему не было одиноко по дороге в небесные чертоги, в ладью также уложили восемь воинов, умерших от ран после недавней битвы. А чтобы им было что пить и есть, принесли множество разной снеди и пития. Говорили о том, что надо бы ради такого дела умертвить коней, но их не было на острове – последнего принес в жертву сам Хельги, и от него же он принял свою смерть. Однако совсем без жертвы было никак не обойтись, поэтому ярлы, посоветовавшись, решили умертвить нескольких рабов, чтобы те прислуживали конунгу. Такая же участь постигла двух пленных сарацинок, бывших на острове для мужской нужды. Им предстояло радовать конунга, пока его не возьмут под свое крыло небесные девы.

Ансгар хоть и был в числе людей, близких Хельги, но не принадлежал к кругу больших ярлов и потому не удостоился чести быть среди тех, кто готовил покойного к прощанию. Однако ему доверили бдение у тела конунга в ночь накануне тризны. Вместе с ним были еще трое верных хирдманов конунга – молодой Брюнлев, сын Сальгарда, Бронислав, венд из ободритов, и, конечно, Хавард. После смерти хозяина, которому он как преданный пес бессменно служил много лет, несчастный Хавард вдруг размяк и из грозного воина, некогда наводившего на всех ужас, вдруг превратился в жалкого грузного старика. Ансгару больно было смотреть, как тот едва не плачет у тела господина, а плечи его сотрясаются в беззвучных рыданиях. Пришлось даже сказать ему несколько строгих слов о том, что не пристало так вести себя на страже покоя умершего. Тогда Хавард взял себя в руки и до самого рассвета простоял неподвижно.

Четыре стража стояли по краям ложа мертвого конунга и смотрели на четыре стороны. Ансгару выпало глядеть на восток. Долгое стояние на ногах изрядно его утомляло. Он уже был совсем не молод, и потому довольно скоро у него заболели ноги. Если бы можно было, он уступил бы эту честь кому-нибудь помоложе. К тому же Ансгар, не выспавшись прошлой ночью, теперь хотел бы прилечь. Задолго до того, как должны были показаться первые лучи солнца, а бдение закончиться, его веки начали слипаться, и ему приходилось превозмогать себя, чтобы не заснуть стоя. В какой-то момент дремота стала совсем одолевать его, так что голова невольно клонилась на грудь, а ноги подкашивались. Но вдруг до слуха Ансгара донесся писк. Сначала он было подумал, что это комар прилетел досаждать ему, но потом ему почудилось нечто странное. Прислушавшись, Ансгар будто бы уловил в писке комара тонкий голосок, который едва слышно насвистывал ему в ухо:

– Ансгар! Ансгар! Обернись!

Однако он нутром чуял, что оборачиваться ни в коем случае нельзя.

– Обернись и посмотри на меня!

Мурашки побежали по коже Ансгара, он чувствовал, что это то самое, запредельное, чего он всю жизнь старался избегать, но что постоянно его преследовало. Он не хотел знать подробности – явился ли это к нему напоследок сам конунг, чтобы забрать его с собой, или это были те силы из иного мира, что его погубили. О, лучше бы ему вовсе не видеть того змея ночью в шатре! Может быть, тогда бы теперь он не слышал этого противного писка:

– Обернись! Обернись, Ансгар!

А что если не только Ансгар в этот миг подвергается искушению? Что если этот писк слышат и трое других стражей? Ансгар хотел бы поглядеть сейчас на них, но тогда нужно было бы повернуть голову, а как раз этого и нельзя было делать, и потому он оставался недвижим. Шатер начал наполняться холодом. Конечно, ночи нынче на острове магов стояли прохладными, но такого мороза не бывало даже в разгар зимы. Ансгар видел, как дыхание срывается с его губ белым паром, из-за чего на усах оседает иней. Он хотел их обтереть, но не смел даже шевельнуть рукой.

– Тогда я заберу твоего сына! – пропищал голос.

Ансгар вздрогнул, но все же не стал оборачиваться. Он понял, что голос обманывает его, хочет во что бы то ни стало заставить обернуться, но нельзя поддаваться на эти уловки. «О, Нариман, как захватывающи были твои размышления о смысле мироздания, но знал бы ты сейчас, что со мной творится! Может ли быть так, чтобы эти темные силы были тоже задуманы как часть мироздания? Для чего?» Это казалось слишком жутким, чтобы быть божественным замыслом.

Холод становился совсем нестерпимым, тело Ансгара начало коченеть, и в голове его мелькнула мысль, что еще немного – и он в самом деле отправится вслед за конунгом в иной мир. Но в тот миг, когда Ансгар готов уже был прощаться с жизнью, его глаз уловил, как ночная мгла начала рассеиваться. Это на востоке показались первые лучи солнца. Тогда Ансгар встрепенулся, и холод исчез, умолк противный голосок, пищавший под ухом. На самое короткое мгновение перед ним словно в тумане возникло лицо Хельги – он улыбнулся, а потом бесследно растворился. После этого Ансгар окончательно очнулся от наваждения.

– Ансгар, ты не спишь? – раздался голос Хаварда.

– Нет, не сплю, – ответил Ансгар, хотя и не был до конца в этом уверен.

Ладья отошла от берега и, покачиваясь на волнах, стала медленно удаляться от острова. Ярлам поднесли луки со стрелами, и, зажигая их от разведенного тут же костра, они стали пускать их в ладью. Кто-то попал в борт, кто-то не попал вовсе, но несколько стрел угодили точно в подготовленный и обильно политый маслом хворост. Огонь стал быстро разгораться и скоро охватил весь корабль. Воины, сгрудившиеся у кромки воды, смотрели на бушующее пламя и прощались со своим предводителем.

Одни звали его конунгом Хельги, другие звали князем Вольгой или Вещим Олегом, но для всех он был одинаково могучим и грозным повелителем, которого боялись и уважали, любили и трепетали пред ним. Он был великим воином и умел водить рати, не зная поражений. Подчинив своей воле множество племен, он бросил вызов самой империи ромеев и оставил свой щит на вратах величайшего города земли в знак победы. С ним дружины вендов и нордманов, славян и варягов под именем Руси стали грозою соседних народов, снискав себе славы и чести и обретя богатую добычу.

Иные говорили, будто его могущество было обретено страшной ценой и Вещим он стал, вступив в сговор с темными потусторонними силами, которые в конце концов его и сгубили. Но другие говорили, что даже если и так, то не каждый смог бы взять на себя такое тяжкое бремя и нести его тридцать лет. А Хельги смог и тем самым обрел своему имени бессмертную славу в веках. Пройдет тысяча лет, может быть, люди забудут, как он умер и как был похоронен, но имя его будут вновь и вновь называть, рассказывая молодым поколениям о великом князе русском.

Огонь пожирал ладью, и она начала разваливаться на части. Ее обломки с шипением падали в воду, пока, наконец, от нее ничего не осталось, и останки конунга пошли на морское дно. Вот и все, прощай, Хельги! Толпа стала потихоньку расходиться, и только Ансгар да еще Хавард долго стояли, глядя на разгулявшиеся волны Хазарского моря.

Войско русов высадилось в краю, где из земли сочилась черная смола, которая легко воспламенялась и потом долго горела. Край этот был богат и многолюден, но берега его русы уже разграбили прежде, и, для того чтобы найти нетронутые места, им пришлось уйти на три дня пути от моря. Дружины ярлов рассыпались в разные стороны в поисках наживы и практически нигде не встречали сопротивления. Добычи было так много, что русы не могли ее всю с собой унести и просто жгли и ломали все, что приходилось оставлять. Мстя за своего предводителя, они сеяли всюду гибель и разрушение, не щадя ни женщин, ни детей. Однако жители одного городка вдруг неожиданно стали насмерть и не пустили к себе непрошеных гостей. Фарлаф – а это именно его хирд застрял под тем городишкой – стал звать к себе на помощь других ярлов, и постепенно к нему стянулось все воинство русов. Одним из последних явился туда и хирд Наттфари, к которому после смерти конунга перешел Ансгар со своей маленькой дружиной и сыном Рунаром.

Городок так расположился среди холмов, что на окружавшую его стену трудно было взобраться где бы то ни было, кроме одной стороны. Там был удобный пологий спуск, и там были единственные ворота, но и стена была выше и толще, а с обеих сторон ворот возвышались башни. Именно здесь русы несколько раз пытались нападать, чтобы проломить ворота и ворваться внутрь, но каждый раз встречали такое ожесточенное сопротивление, что вынуждены были отступать. После очередной неудачной попытки ярлы собрали военный совет, чтобы решить, как быть дальше. Ансгар тоже попал на этот совет, потому что после смерти Хельги такие собрания стали вообще более многолюдными – каждый ярл брал с собой своих лучших хирдманов для поддержки, если придется спорить с другими ярлами. Ансгар пришел вместе с Наттфари.

– Мы должны во что бы то ни стало взять этот город! – твердил Фарлаф.

– Ты видишь, что сделать это трудно, – объяснял ему Велемуд, – а я не хочу напрасно губить жизни своих воинов.

– Что стоят такие воины, которые боятся смерти!

– Я не говорю, что боятся! Мои воины храбры, и не смей говорить, что это не так! Но жизнь каждого из них мне дороже, чем этот дурацкий городишка!

– Велемуд верно говорит, – вмешался Ингъяльд, – нам незачем понапрасну губить войско, ведь нас еще ждет долгий обратный путь, а кто знает, какие опасности нас на нем подстерегают? Мы хотели отомстить за нашего конунга и, я думаю, сделали этой стране столько зла, сколько никто другой не делал. Месть свершена, и теперь пора уходить.

– К тому же, как стало известно, правитель этой страны уже собирает силы, чтобы напасть на нас, – добавил Стемид.

– Что с того? Пусть сарацины приходят – мы разбили их на воде, разобьем и на суше! – отмахнулся Фарлаф.

– Здесь, под городом, биться нам будет неудобно, – возразил Ингъяльд.

– Какая разница, где нам вступать в бой? – вскинулся Бьёрн Красная Рука. – Для битвы любое место сгодится!

– Ты не прав и сам это знаешь!

– Уж не хочешь ли ты сказать, что я попусту бахвалюсь?!

– Погоди, Бьёрн, погоди! – остановил Роальд готового кинуться в драку ярла. – В словах наших друзей есть доля правды. Добычи мы взяли без меры, отомстили за конунга как следует. И ждать, пока сарацины соберуться с силами, нам тоже не с руки. Но значит ли это, что мы должны уйти от стен этого города, так и не взяв его? Думаете, почему его жители так бьются за него? Я думаю, что там у них хранится нечто особенное.

– Что? Что хранится? – раздалось со всех сторон.

– Я думаю, у них там какое-то святилище, в котором они молятся своему невидимому богу. И в том святилище хранятся такие богатства, по сравнению с которыми все, что мы до сих пор брали, ничего не стоит.

– С чего ты это взял? – спросил Роальда Велемуд.

– Уж не придумал ли ты это только что сам, чтобы поддержать своего друга Фарлафа? – проговорил с подозрением Стемид.

– Придумал сам? – воскликнул Роальд. – Ты, верно, слепой, если не видишь две тонкие башни за стеной города.

– Все их видели, что с того?

– Ты должен знать, что такие башни сарацины пристраивают к своим святилищам.

– Мы и раньше брали их святилища, но там было не так уж много богатств, – заметил Ингъяльд.

– У тех святилищ была только одна башня, а у этой – две. Значит, это особенное святилище и хранится там тоже что-то особенное! – торжествующе заявил Роальд.

Это умозаключение показалось всем убедительным, но Велемуд, даже согласившись с Роальдом, все же сказал:

– Все равно нам не добраться до того святилища, если мы не возьмем город. А взять его без больших потерь мы не можем, и если задержимся, то нам еще предстоит большая битва.

– Значит, мы должны взять город быстро, пока сарацины не привели сюда свое войско, и постараться при этом обойтись без больших потерь, – заключил Фарлаф.

– Хорошо сказано! Но как это сделать? – развел руками Ингъяльд.

– Может быть, нам стоит выслушать Ансгара, – раздался голос Наттфари, – возможно, он знает, как нам поступить, чтобы и город быстро взять, и людей не потерять.

– Что может знать твой Ансгар? – недовольно прорычал Бьёрн Красная Рука.

– Пусть говорит, – вдруг изрек Йоар, который до этого ни единого слова не проронил, и все были так этим поражены, что никто не стал ему возражать.

Ансгар, стоявший все это время чуть позади, вышел вперед и начал рассказывать:

– Когда я был в Бретланде, то слышал от одного викинга такую историю…

Имам[78] Мохаммад ибн Давуд вышел из мечети и оказался в окружении горожан.

– Выйди к варварам! Сделай, как они хотят! Спаси нас! – требовали они.

Все дело в том, что сегодня утром из стана русов к воротам пришли люди, которые сказали, что их предводитель был тяжело ранен во время прошлого нападения на город и теперь умирает. Это заставило его убедиться в силе ислама, и он решил перед смертью присоединиться к умме. Он просил имама прийти к нему, чтобы он мог сказать слова шахады[79], и обещал, что после этого русы уйдут от стен города. Более того, он обещал, если останется жив, впоследствии сделать так, чтобы все его войско и вся его страна обратились в истинную веру. Имаму, однако, показалось все это подозрительным, и он не хотел рисковать своей жизнью ради призрачного обращения кафиров[80].

Но горожане так боялись русов, которые уже разграбили многие места, принеся с собой ужас и разрушение, что хватались за малейшую надежду на избавление от страшной участи, постигшей других мусульман. И потому они сталит требовать от имама, чтобы он сделал, как просят русы. В конце концов, обращение кафиров в истинную веру было его священной обязанностью. Об этом ему напомнил и кадий[81] города, который тоже просил имама поступить так, как это будет угодно Аллаху. Горожане готовы были едва ли не силой вытолкать имама за ворота, и ему пришлось укрыться в мечети, пообещав предать проклятию всякого, кто посмеет ступить в нее без его позволения. И пока снаружи бушевала толпа, он провел несколько часов в молитве, надеясь, что Всевышний подскажет ему, как быть дальше.

– Ля хауля ва ля куввата илля биллях! Ля хауля ва ля куввата илля биллях![82] – повторял он про себя снова и снова. И чем больше он молился, тем больше понимал, что, идя по пути Аллаха, не может свернуть по своей прихоти, чтобы обойти опасное место. Если на этом пути ему предстоит стать шахидом[83], то так тому и быть!

– Что вы кричите? – строго спросил имам у толпы, когда вышел из мечети. – Или вы не знаете, что и волос не упадет с головы вашей, если не будет на то воли Аллаха, субханаллаху ва тагаля![84] Не сказал ли Пророк, саллаллаху алейхи ва-саллям[85], что чума – это кара, которую Аллах насылает на тех, на кого пожелает? Эти кафиры, что пришли под стены нашего города, – та же чума! Это кара, которую наслал на нас Всевышний за наши грехи! Машаллах![86] Такова Его воля, а вы должны быть ему благодарны за нее! И не смейте роптать, если считаете себя мусульманами! Пророк, саллаллаху алейхи ва-саллям, сказал, что каждый, кто погибнет, защищая себя, свое имущество и семью, станет шахидом, если притом будет стойким в своей вере и не станет жаловаться на свою судьбу. Потому прекратите кричать, словно лишившиеся разума или как малые дети, которые, испугавшись чего-нибудь, бегут к своей матери за защитой!

Имам говорил так строго и так искренне, что толпа, прислушавшись к нему, действительно утихла. Видя это, имам еще больше уверился в правильности сделанного им выбора и сказал:

– Кто-то из вас по глупости своей думал, что я укрылся в мечети из страха, боясь за свою жизнь. Ярхамукаллах![87] Я молился, прося Всевышнего научить меня, как поступить. И я принял решение, Аллаху алям![88] Я выйду к вождю кафиров и выслушаю от него слова шахады!

Толпа радостно зашумела.

– Праведен твой путь! Джазакаллаху хайран![89] – кричали люди.

– Барака-ллаху фикум![90] – ответил имам. – Я выслушаю слова шахады от умирающего, и тогда, может быть, русы в самом деле оставят нас в покое, иншааллах![91] А теперь я прошу вас – свершим намаз аль-джамаа![92]

Имам молился истово, и чувство, что в этот миг сотни жителей города молятся вместе с ним, наполняло его благостью и вместе с тем решимостью принять ради них смерть, если на то будет воля Всевышнего. Но когда молитва закончилась и пришло время исполнить то, что обещал, имам все-таки внутренне содрогнулся. Однако отступать было уже нельзя.

– Аузу би-лляхи мин аш-шайтани-р-раджим![93] – произнес он тихо, когда перед ним открылись ворота.

Имам вышел за городские стены и в полном одиночестве тихой поступью направился в стан врага. Его заметили довольно скоро, и навстречу ему двинулся целый отряд вооруженных мужчин. Они были очень рослыми, со светлой кожей и русыми или рыжими волосами, а глаза у одних из них были удивительно голубыми, а у других серыми. Они окружили имама со всех сторон и стали что-то строго спрашивать на своем непонятном языке. В этот миг имам подумал, что теперь его и убьют. Но вместо этого кафиры повели его к своим товарищам. Здесь его встретил один купец из Булгарии, который попал к варварам в плен в Абаскуне[94] и с тех пор служил у них переводчиком, потому что знал язык русов.

– Ас-саляму алейкум[95], господин имам! – сказал булгарин.

– Ва-аляйкуму с-саляму ва-рахмату-лляхи ва-баракяту![96] – ответил имам.

– Эти варвары, да покарает их Всевышний за причиненное ими зло, спрашивают, для чего ты пришел.

– Я пришел, потому что эти кафиры сами меня позвали.

– Господин, если ты пришел для того, чтобы обратить вождя этих варваров в истинную веру, то должен тебя предупредить: их вождь умер, когда они еще были на острове. А тот, который ждет тебя, – это другой.

– Но он тоже их вождь?

– Он вождь того отряда, что первым пришел сюда, а остальные явились по его зову.

– Что ж, да благословит тебя Всевышний за твое желание помочь, но выходит, что для меня ничего не меняется.

Булгарин смутился.

– Выходит, что так, – промямлил он.

– Так пусть проводят меня к умирающему, – попросил имам.

Булгарин перевел эти слова, и несколько варваров, взяв имама под руки, повели его в большую палатку. Когда они вошли внутрь, в ноздри имама ударил густой тошнотворный запах гниения. На коврах и подушках, которые, конечно, были утащены из домов местных жителей, лежал нестарый еще муж, обмотанный по рукам и ногам каким-то тряпьем, пропитанным кровью. Такая же окровавленная тряпка была у него на голове. Имам, глядя на несчастного, который, кажется, едва дышал и весь покрылся испариной, с трудом сдержал злорадную ухмылку от мысли о том, что воины ислама сумели жестоко наказать этого кафира за его злодеяния. Он подошел к умирающему и сказал:

– Пусть повторяет за мной.

Булгарин, которого тоже пустили в палатку, склонившись над вождем русов, тихо повторил просьбу на варварском языке. Несчастный, поморщившись, кивнул в знак согласия.

– Ашхаду ал-ляя иляяхэ иллял-ла…

– Ашхаду… ал-ляя… иляяхэ… иллял-ла… – с трудом повторил рус.

– …ва ашхаду анна мухаммадан расулюл-ла.

– …ва ашхаду… анна мухаммадан… расулюл-ла[97].

– Теперь нужно совершить гусль[98], – потребовал имам.

Булгарин перевел его слова новообращенному и другим русам и объяснил, что гусль – это омовение, которое необходимо совершить, дабы очиститься от скверны. В ответ один из русов что-то сказал на своем грубом языке, а булгарин передал имаму:

– Они говорят, что омоют его.

– Но гусль совершается в определенном порядке!

– Они просят объяснить им этот порядок и потом сами все сделают.

Имам недоверчиво посмотрел на русов, которые угрюмо глядели на него, и нехотя объяснил булгарину, как быть с умирающим, чтобы омовение считалось чистым. На счастье или на беду, в плену у русов было в избытке правоверных мусульман, прикосновения которых не станут джанабой[99]. Как только он сказал все, что должен был, русы выпроводили его из палатки, а затем отпустили.

Когда Мохаммад ибн Давуд вернулся в город, жители встретили его ликованием. Едва ли не на руках они отнесли его к мечети, в которую набилось столько народу, что было не продохнуть. Вместе со всей уммой имам вознес новые молитвы ко Всевышнему, прося его о том, чтобы вождь русов – теперь уже не кафир, а новообращенный брат-мусульманин – исполнил свое обещание, снял осаду и увел варваров туда, откуда они пришли. Наступившая ночь прошла спокойно, обнадеженные последними событиями горожане спали мирным сном, а имаму приснился свет, такой яркий, что на него невозможно было смотреть, и он понял – это сам Всевышний!

Наутро, однако, у ворот города вновь появились посланники русов. Тот самый булгарин, переводя слова кафиров, рассказал, что их вождь не пережил эту ночь. Однако перед тем, как умереть, он просил быть упокоен в городе, откуда принял истинную веру. Русы обещали, что после того, как их вождь будет похоронен, они уйдут и больше не будут причинять зла мусульманам. Кадий и старейшины города обратились к имаму за советом, как поступить. И, хотя его терзали сомнения, он все же не мог отказать новообращенному в его последней просьбе. Однако он поставил условием, что тело покойного принесут в город не более десяти безоружных человек, а остальные русы пусть остаются у себя в лагере. Кафиры согласились на это условие и ушли.

Скоро со стороны их стана появилось печальное шествие. Десять русов, по пять с каждой стороны, сопровождали большую, запряженную четырьмя волами телегу, поверх которой был установлен шатер – внутри него, видно, и покоилось тело мертвого вождя. Кадий приказал открыть ворота, чтобы пропустить шествие внутрь. Имам с городской стены пристально наблюдал за русами и вдруг понял, что среди них нет булгарина. Как же они будут объясняться с горожанами, когда это потребуется? Тем временем телега остановилась посреди ворот, не двигаясь больше ни вперед, ни назад. И тогда имам понял, что совершил ужасную ошибку, а русы вовсе не собираются больше ни с кем разговаривать.

– Астагфируллах![100] – прошептал он.

Ансгар выскочил из шатра и с Домарбрандом наперевес бросился на опешивших стражников. Вслед за ним появился Фарлаф – это он, измазавшись чужой кровью и протухшими внутренностями, изображал решившего принять ислам вождя – а за ним высыпал еще десяток воинов. Похватав из телеги припрятанное там оружие, к ним присоединились и те десять русов, что до этого момента шли снаружи. В одно мгновение они перебили всю стражу, охранявшую ворота, и, выстроившись стеной, приготовились к бою. Сарацины, которые скоро пришли в себя, не замедлили напасть, но первый их натиск был легко отбит.

Ансгар посмотрел на стоявшего рядом сына – он был цел и невредим. К досаде отца, Рунар напросился вместе с ним на это рисковое дело, и теперь его жизнь висела на волоске, как и жизни всех остальных двадцати русов, решившихся принять участие в затее Ансгара. Нужно было во что бы то ни стало держать ворота открытыми, пока войско не подойдет к городу. Ждать помощи было недолго, ведь лагерь русов расположился совсем близко, но сарацины это тоже понимали и понимали всю нависшую над ними опасность, а потому спешили быстрее выбить коварного врага из ворот. Полетели стрелы и копья, а за ними в ближний бой вступила новая волна сарацин. Их было больше, чем русов, но в узких воротах негде было развернуться, и потому численный перевес не давал им преимущества.

Ансгар привычными движениями отнимал одну за другой людские жизни, и скоро перед ним лежала груда мертвых тел. Но место павших тут же занимали новые сарацины, и бой продолжался. Среди русов появились раненые и убитые, их строй сжимался все теснее, и вот уже только десять храбрецов продолжали удерживать ворота. Ансгар бросил короткий взгляд через плечо – Рунар был жив и продолжал сражаться. Давление со стороны сарацин становилось неудержимым, и уже только пятеро русов отчаянно рубились в тесном от множества живых и мертвых воинов проходе. Вот их осталось только трое. Сын все еще был рядом с Ансгаром, а с другой стороны плечом к плечу с ним сражался Фарлаф. Но неужели это конец?

Однако и в пылу боя Ансгар слышал, как у него за спиной нарастает гул – это воинство русов спешило к городу. Оно было все ближе и ближе, пока гул не превратился в страшный рев, будто чудовищный зверь с тысячами ртов открыл их все одновременно и закричал во все горло. Передовые отряды ринулись в ворота и в мгновение ока смели сарацин, хлынув на городские улицы. Ансгар и его сын были увлечены этим безудержным потоком и в числе первых оказались у мечети, где развернулось последнее яростное сражение. Отчаявшиеся горожане пытались защитить свое святилище, но оказались бессильны перед беспощадным врагом. Когда сопротивление было подавлено, мечеть пала, а имам был убит, русы принялись обыскивать здание, но не нашли ничего особенного и решили, что сарацины припрятали сокровище в другом месте. Сарацины тем временем стали разбегаться по своим домам, но русы преследовали их, вышибали двери, врывались в жилища и предавали мечу все живое. Начались грабеж и насилие над выжившими женщинами.

Опьяненные пролитой кровью, Ансгар с сыном ворвались в чей-то дом. На полу сидела женщина, прикрывая руками двух детишек, а перед ними с ножом в руках стоял какой-то старик. Он, видно, собирался до последнего защищать свою семью. «Не повезло тебе встретиться со мной», – подумал было Ансгар и замахнулся мечом, но вдруг рука его остановилась.

– Ты чего, отец? – удивился Рунар и приготовился сам убить старика.

– Погоди! – остановил его Ансгар. – Хватит крови!

Все дело в том, что он вдруг вспомнил слова конунга Хельги: «Ты говоришь себе, что это вовсе не твоя вина – так решила судьба, а ты лишь ее орудие. Так тебе легче убивать». И он подумал, что не стоит идти на поводу у судьбы. Он подумал, что может по своей воле не только лишать жизни, но и сохранить ее. Ансгар знаками показал старику и женщине, что не собирается их убивать и чтобы они вели себя тихо, а сам устало сел у стены. Рунар пристроился рядом с ним.

– Что будем теперь делать, отец? – спросил он.

– Будем оберегать покой этого жилища до тех пор, пока наши ярлы не решат, что пора уходить.

В течение следующих трех дней Ансгар и Рунар действительно жили в этом доме и никому не позволили тронуть ни его обитателей, ни их имущества. На прощание старик поднес Ансгару в качестве дара какой-то оберег. Это был серебряный круг наподобие монеты, подвешенной на цепочке. На нем была выбита восьмиконечная звезда, а внутри нее что-то написано вязью. Как смог, Ансгар поблагодарил старика.

Войско русов, так и не найдя никакого особенного сокровища, покинуло разоренный город и направилось назад к морю, чтобы сесть на свои корабли и отправиться в обратный путь, в Киев.

Костерок сухо потрескивал, выбрасывая время от времени вверх искры. Его дым разбавлял собой запах вечерней степи, который больше ни с чем нельзя было спутать, – в бескрайних лесах Нордланда и Остерланда, на берегах Восточного и Греческого морей, в горах Тавра и Кавказа пахло совсем по-другому. Это был запах выгорающих на солнце трав, пряный и горьковатый, от которого дурманило голову, а в душе возникало какое-то странное сочетание ощущения бепредельной воли и в то же время смертной тоски. И только нагоняемый ветерком запах речной воды, идущий от Итиля, напоминал что-то родное. Ансгар взял веточку, подбросил в огонь и принялся внимательно смотреть, как пламя пожирает ее, обращая в золу и пепел.

– Отец, как ты думаешь, хазары нас пропустят? – спросил сидевший рядом с ним Рунар.

– Ты в этом сомневаешься?

– Многие в войске говорят, что им мало будет половины и они захотят забрать всю нашу добычу.

– Что ж, вполне может быть, – пожал плечами Ансгар. Он жил уже очень долго и слишком многое успел повидать на своем веку, чтобы быть хоть в чем-то уверенным. Всегда стоит ждать чего-нибудь непредвиденного, и тогда никогда не будешь застигнут врасплох.

– Но ведь Хельги с ними договорился…

– Хельги мертв, ты сам это знаешь. Наверняка и они обо всем узнали. А значит, прежние договоры уже ничего не стоят.

Рунар нахмурился, спросил:

– И если они не захотят нас пропускать, то придется пробиваться силой?

– Придется, – вздохнул Ансгар, – но давай пока что не думать об этом. Завтра наши ярлы будут говорить с людьми кагана и, может быть, о чем-нибудь договорятся.

Рунар не стал больше ничего спрашивать, но по лицу видно было, что тревога не оставила его. Для того была причина. Странное поведение хазар неприятно удивило все воинство русов, которые рассчитывали, что смогут беспрепятственно пройти вверх по Итилю и потом переправиться к Дону. Однако встреча в прежде условленном месте для передачи награбленного не состоялась, зато объявились вооруженные до зубов разъезды кочевников, пристально следившие за русами, но пока что не причинявшие никаких иных беспокойств, кроме своего раздражающего присутствия. По реке тоже плавали хазарские корабли, набитые воинами, и с каждым днем их становилось все больше. Уже теперь их бы хватило, чтобы перегородить Итиль от берега до берега и стать на пути русов. И не то чтобы в войске боялись нападения – наоборот, находились такие, кто громогласно заявлял о своем желании поскорее вступить в битву, – но все же большинство понимало, что хазары представляют собой грозную силу, и если придется с ними сражаться, то исход борьбы предсказать будет трудно.

Ансгар посмотрел на своего сына единственнным глазом – Рунар сосредоточенно о чем-то думал, пожевывая длинный ус. Подражая вендам Кёнигарда, он брил щеки и подбородок, а также затылок, но оставлял волосы под носом и на темени. Иногда, глядя на него, Ансгар про себя удивлялся – неужели же этот взрослый крепкий муж его сын? Как же скоро из беззащитного младенца вырос грозный воин! И ведь у него уже были свои дети… Впрочем, чему удивляться, ведь минуло почти тридцать зим с тех пор, как умерла Рунфрида, подарив жизнь их ребенку. Тридцать зим, но Ансгар помнил так, словно это случилось только вчера – мертвенно-бледное лицо Рунфриды, которая всю ночь мучилась, пытаясь разродиться, и испустила дух, едва малыш появился на свет, и маленький шевелящийся меховой комочек, из которого смотрели глаза новорожденного.

– О чем ты думаешь? – спросил Ансгар у сына.

– О детях, – ответил Рунар, и Ансгар удивился тому, как совпали их мысли.

– У тебя хорошие дети. Бажена будет красавицей, и можно только позавидовать тому мужу, которому она достанется в жены. А Свенельд вырастет великим воином и добудет себе такой чести и славы, которая нам и не снилась.

– Откуда ты это знаешь?

Ансгар пожал плечами:

– Не знаю, но чую, что так будет. Просто поверь.

– Хорошо бы, – чуть заметно улыбнулся Рунар, – но боюсь, я этого уже не увижу.

– С чего ты взял?

– Не знаю… Мне кажется, с хазарами мы так просто не разойдемся.

Ансгар нахмурился.

– Сын, послушай меня внимательно, – обратился он к Рунару с такой строгостью, что тот выпрямился перед ним, словно нашкодивший подросток, – я сильно виноват перед тобой. Когда твоя мать умерла, я ушел, оставив тебя на попечение другим людям. Потом я снова бросил тебя. И вот ты рос не только без матери, но и без отца. Ты все равно вырос достойным мужем, но я чувствую свою вину перед тобой. Так вот, я не хочу, чтобы и твои дети, а мои внуки, росли без отца. Слышишь?

– К чему это ты?

– А к тому, что, если вдруг все пойдет прахом, хазары нападут или еще что-нибудь в этом роде, и станет вопрос о жизни и смерти, ты выберешь жизнь и будешь цепляться за нее всеми силами и способами. Даже если придется оставить меня умирать…

– Но, отец! – возмутился было Рунар, однако Ансгар не дал ему говорить.

– Не перебивай меня, а выслушай до конца! Я хочу, чтобы ты непременно вернулся в Кёнигард к детям. Если потребуется, я отдам за это свою жизнь. Я уже пожил достаточно, поверь мне, и давно готов к смерти. Я не хочу потерять тебя, а сам остаться в Мидгарде. Для чего мне тогда здесь быть? Лучше смерть. Поэтому, когда я скажу тебе уходить, ты должен будешь уйти и оставить меня. Ты обязан остаться в живых, если не ради меня, то ради своих детей!

– Отец! Ты не понимаешь, о чем просишь!

– Это ты не понимаешь! Ты должен исполнить то, о чем я прошу тебя.

– Но…

– Поклянись! – потребовал Ансгар, зная, что иначе, даже если удастся выбить из сына обещание, оно ничего не будет стоить и он все равно все сделает по-своему.

Рунар насупился. Он не хотел подчиняться воле отца, но все же уступил.

– Хорошо, я дам тебе клятву. Только скажи мне, почему ты думаешь, что мне придется оставить тебя? Ты что-то знаешь?

– Не знаю, но предчувствую, что так может быть, – ответил Ансгар, – а теперь клянись!

– Клянусь, что исполню твою волю, – нехотя проговорил Рунар, – и, если в нашем походе случится какая-нибудь беда и нам обоим будет грозить опасность, я буду искать спасения, даже если для этого придется оставить тебя умирать. Если же я нарушу свою клятву, то пусть боги покарают меня и быть мне на том свете рабом у моих врагов!

Утром среди русов разлетелась добрая весть – явились посланцы от кагана, чтобы условиться о передаче добычи. Теперь можно было надеяться, что дело разрешится миром. В течение дня воинство совершило еще один переход и достигло места, которое указали хазары. Тем не менее в пути Ансгар обратил внимание, что наблюдавших за ними конников стало еще больше. Заметили это и старшие ярлы, а потому все были настороже. На ночь поставили двойную стражу, однако до самого рассвета все было спокойно, а с первыми лучами солнца появились слуги кагана. Это были люди, обученные счету и письму. Они должны были осмотреть и переписать все, что русы сумели добыть в сарацинских землях, а затем отобрать долю, причитающуюся хазарам. Для перевозки драгоценного груза пришли многочисленные рабы с телегами, запряженными волами. А для охраны вместе со слугами кагана явился и довольно большой отряд воинов. Они были одеты в одинаковые блестящие доспехи и даже на лицо казались так схожи, будто их нарочно подбирали.

Люди кагана принялись осматривать добычу, которую велели выставить перед ними ярлы, – само собой, часть они утаили, попрятав на кораблях. Хазары давали оценку тому или иному товару, а ярлы с ними не соглашались и говорили свою цену. В результате весь день прошел в спорах, больше похожих на торг, – хазары, конечно, хотели забрать побольше, а ярлы, само собой, упирались в надежде отдать поменьше. Порой споры становились столь горячими, что, казалось, вот-вот, и обе стороны схватятся за оружие. Но ярлы, видя упрямство хазар, все же каждый раз уступали, чтобы избежать столкновения, и те в итоге получили все, что хотели. Лишь к заходу солнца дележ добычи был завершен, и груженные добром телеги покинули лагерь русов.

Ансгар всего этого не видел, потому что ему было поручено сторожить корабли и смотреть за тем, чтобы любопытные хазары на них не заглянули. Весь день он провел на берегу реки, однако с наступлением ночи его позвали на совет ярлов. Оказалось, после того как хазары удалились достаточно далеко, от них прискакал человек и предупредил, что на следующий день на русов нападут. Дело в том, что кагану служило большое число воинов из племени арсов, и все они исповедовали ислам. Когда до них дошли слухи о том, что творили русы с их единоверцами во время своего похода, то задумали отомстить, хотя каган и пытался их удержать. Теперь, когда внезапно возникла такая опасность, надо было решать, как быть дальше.

– Все это ложь! – объяснял Велемуд. – Если бы каган не хотел, чтобы его воины на нас нападали, то они бы и не нападали. Но, когда ему рассказали, сколько у нас еще добра осталось после дележки, он, конечно, решил забрать все! Однако каган боится, что в предстоящей битве мы одолеем, и на этот случай заранее придумал себе оправдание, как будто он тут ни при чем.

– Выходит, зря мы отдали ему половину добычи! – с досадой изрек Стемид.

– Надо было их всех здесь перебить! – рыкнул Бьёрн Красная Рука.

– Я с самого начала знал, что им нельзя доверять! – заявил, скрестив руки на груди, Ингъяльд.

– Если знал, то почему ничего не сделал? – ехидно заметил Наттфари.

– Был бы жив Хельги, такого бы не случилось, – вздохнул Роальд.

– Что толку теперь об этом говорить? – прервал ярлов Велемуд. – Князь Вольга мертв, его мудрость нам больше не поможет. Добычу мы уже отдали, и причитать из-за этого нет смысла. Теперь надо думать о другом – завтра нам предстоит принять бой.

– Так примем его! – без тени сомнения рявкнул Бьёрн Красная Рука.

– Ты хочешь сразиться с ними на берегу реки? – решил уточнить Стемид.

– А как иначе?

– Мы можем сесть на корабли и попытаться прорваться вверх по реке.

– Только не говори мне, что ты боишься этих свиней! – усмехнулся Фарлаф. – Мы разобьем их так же легко, как били сарацин!

– Я так не думаю, – раздался голос Ансгара, и все поглядели в его сторону.

– Это еще почему? – грозно надвинулся на него Бьёрн Красная Рука, но Ансгар не обратил на это внимания.

– Если я правильно понял, – сказал он, – завтра нам предстоит иметь дело с ал-ларисией. Это лучшая часть войска кагана. Они сражаются верхом на конях, вооружены копьями и облачены в тяжелые доспехи.

– Откуда тебе это известно? – заинтересовался Роальд.

– Я был в этих краях много лет назад. Так вот, вы должны знать, что обычным пешим воинам сложно отразить удар такой конницы. Йоар может это подтвердить.

Теперь все воззрились на Йоара, который до сих пор, как обычно, стоял молча с совершенно бесстрастным видом.

– Ансгар говорит правду, – промолвил он, – прежде у меня был хирд, обученный сражаться верхом, и я могу сказать, что биться на равных с тяжелой конницей может только другая тяжелая конница. Пешим воинам для того, чтобы устоять, нужны длинные копья, но у нас мало копейщиков. А с секирами да мечами нам придется туго.

– Это мы еще поглядим! – воинственно воскликнул Бьёрн Красная Рука.

– Погоди! – осадил его Фарлаф. – Ансгар в тот раз дал дельный совет, и я хочу послушать, что он скажет теперь. Как ты посоветуешь нам поступить, Ансгар?

– По правде сказать, я боюсь, что мы оказались в западне. Сражаться в поле с ал-ларисией нам не с руки. Куда привычней биться на воде, так что можно попробовать, как предложил Стемид, пробиваться вверх по реке. Но конница все равно будет следовать за нами.

– Так неужели нам не избежать битвы? – спросил Велемуд.

– Ну почему же? Мы можем попробовать добраться до Булгарии, хотя путь будет долгим, и нам все равно придется выходить на берег, подвергаясь опасности нападения. Но в Булгарии тоже много почитателей невидимого Бога, поэтому и там нам, скорее всего, будут не рады.

– Получается, выхода в самом деле нет и мы, как сказал Ансгар, угодили в западню, – подытожил Наттфари.

– Если так, – встряхнув головой, изрек Фарлаф, – не вижу причины, для чего нам откладывать битву. Встретим свою судьбу, смело глядя ей в лицо! А там будь что будет!

Все ярлы согласились со словами Фарлафа и решили назавтра сразиться с хазарским войском. Ансгар же понял, что скоро свершится его судьба, а предстоящая ночь, может быть, станет последней в его жизни, и от этого у него как будто даже полегчало на душе. Он пошел предупредить Рунара и отдать распоряжения своему маленькому хирду, а потом сел у костра, вынул из ножен меч воина судьбы – Домарбранд – и принялся его разглядывать. Этот клинок достался ему в наследство от отца, который в свою очередь добыл его во время похода в землю франков. Ансгар не знал, пил ли кровь этот меч прежде, но с тех пор, как он попал к нему в руки, на его счету уже десятки и сотни жертв. Среди павших были и враги, и друзья, но чаще всего от руки Ансгара гибли люди, которые были вовсе ему безразличны и просто попадались на пути в пылу битвы. Завтра Ансгар вместе с Домарбрандом в последний раз вступит в пляску мечей.

Учитывая то, что рассказал об ал-ларисии Ансгар, ярлы решили строить войско плотной стеной с глубоким строем в несколько линий, чтобы вражеской коннице трудно было пробить ее насквозь. Бьёрн Красная Рука, который больше всех рвался в битву, поставил своих воинов на челе выстроенного к битве воинства. Хитрый и осторожный Наттфари, наоборот, добился того, чтобы его хирд стоял позади, поэтому и Ансгар вместе с Рунаром и со своими немногими воинами оказались в последнем ряду. В былые времена он бы переживал, что не оказался в числе тех, кто первым вступит в бой, но теперь, пройдя через множество больших и малых сражений, Ансгар знал, что до него в любом случае дойдет очередь и лезть впереди всех на рожон нет никакого смысла. Глядя на поле предстоящей битвы, он понял, для чего хазары привели их именно сюда, – здесь была совершенно ровная степь, удобная для действий конницы. Всадники смогут разогнаться и ударить со всей силы.

Передовые отряды противника появились с первыми лучами солнца. Худшие опасения Ансгара оправдались – это была ал-ларисия. Когда-то давно народ арсов переселился в степи Итиля откуда-то с востока и поступил на службу к каганам. Светловолосые и сероглазые воины этого племени были рослыми и сильными, а еще они были прекрасными наездниками и в совершенстве владели искусством верхового боя. Теперь несколько тысяч всадников ал-ларисии, облаченных в панцири и шлемы, которые закрывали их лица, оставляя открытыми только глаза, выстраивались к бою. В их руках были длинные копья, на поясах висели изогнутые мечи, а за спинами круглые щиты. Были среди них и лучники. На груди и головах их коней тоже виднелась чешуя доспехов. Несколько храбрецов подскакали к самой стене воинства русов. Они принялись гарцевать и трясти копьями, ловко перебрасывая их из одной руки в другую. Наверно, они хотели вызвать кого-нибудь на поединок, но скоро сообразили, что среди русов нет конных воинов и все они будут сражаться в пешем строю. Тогда эти наездники повернули коней и возвратились к своему войску, которое уже было готово к бою. В дело вступили лучники, принявшиеся кружить и по очереди пускать стрелы, но особого вреда они не причинили. Большая часть стрел застряла в щитах, и только несколько русов были ранены.

Наконец лучники, опустошив свои колчаны, оставили русов в покое, и очередь дошла до главного войска. Послышались звуки рожков, и ал-ларисия пришла в движение. Огромный клин направил свое острие в центр стены щитов и стремительно приближался. Ансгар многое повидал на своем веку, но и ему стало не по себе от вида тысяч всадников, мчащихся на него во весь опор. Когда они очутились уже совсем близко, те немногие копейщики, что были среди русов и стояли в первых рядах, выставили свои копья навстречу врагу. И вот клин ал-ларисии вонзился в их строй. Удар был такой чудовищной силы, что несчастные копейщики оказались тут же смяты. Один из воинов отлетел на десяток шагов и упал на головы стоявшим в задних рядах. Своими глазами Ансгар видел, как копье одного из арсов пробило насквозь двоих русов и достало третьего. Кто-то угодил под копыта коней и был затоптан. В мгновение ока ал-ларисия пробила стену насквозь, несмотря на все ухищрения ярлов. Строй русов оказался разрезан напополам, и обе эти половины с двух сторон накинулись на всадников. Но дотянуться мечами и топорами до сидящих высоко в седлах арсов было нелегко, а если и удавалось, то их защищали крепкие доспехи. У кого-то из всадников сломались или выпали из рук копья с нанизанными на них людьми, и тогда они достали свои кривые мечи и принялись рубить сверху вниз, рассекая попавшихся под удар едва ли не до пояса.

Один из воинов ал-ларисии замахнулся на Ансгара, и лишь с большим трудом в царившей кругом толчее он сумел увернуться, а потом подсек Домарбрандом ноги коню, и арс вылетел из седла. Кто-то из русов тут же добил его ударом топора по голове, и даже прочный шлем не спас незадачливого арса от гибели. Глядя на Ансгара, другие русы поняли, что надо делать, и принялись рубить коням ноги или колоть им снизу в брюхо. Благодаря этому удалось немного прижать клин ал-ларисии, но даже такой незначительный успех стоил очень многих жизней, ведь, пытаясь уязвить вражеских коней в не защищенные доспехами места, русы подставляли свои головы и спины под страшные удары кривых мечей.

Наконец весь клин прошел через войско русов насквозь и вышел к кораблям у реки. Ансгар подумал было, что если сейчас повернуться и дружно ударить на них, то получится загнать в воду, где ал-ларисия потеряет свое преимущество. Но всадники тут же разделились на две части и скорым ходом вдоль берега обогнули русов с двух сторон и вернулись на то место, с которого начинали атаку. Видя, что арсы готовятся повторить свой удар, ярлы принялись сгонять воинов, вновь выстраивая стену. Среди них уже не было Бьёрна Красной Руки – он погиб в числе первых. Ансгар оглянулся, желая убедиться, что его сын жив.

– Стань за мной, Рунар! – потребовал он, и тот хотя и сверкнул глазами, но все же послушался.

Клин ал-ларисии снова устремился на войско русов, и все повторилось даже хуже, чем в первый раз. Тогда всадников встретили копейщики, которые ценой своих жизней ослабили удар. Теперь их почти не осталось, и арсы в один миг пронзили стену щитов и вновь разделили русов пополам. Снова русы пытались зажать всадников с двух сторон, и снова те сумели пройти насквозь. Ансгар был сбит с ног грудью коня и попал под его копыта, но отделался только ушибами. Рунар тоже уцелел. Но вообще потери среди русов оказались еще больше, чем после первой атаки. Погиб ярл Фарлаф, и, что особенно опечалило Ансгара, пал ярл Йоар, которого он знал много лет.

Ал-ларисия принялась выстраиваться для нового удара, и Ансгар понял, что надежды на победу нет. Он пробился к Наттфари и, схватив его за руку, горячо проговорил:

– Нужно уводить войско! Уходить на корабли! Иначе все погибнем!

– Погибнуть в бою – что может быть лучше для сына севера? Да и судьбу все равно не обхитрить! – с какой-то отрешенной улыбкой ответил ему Наттфари, и Ансгар понял, что от него теперь ничего не добиться.

Меж тем клин всадников уже мчался, чтобы ударить по русам в третий раз. Видя это, Ансгар оставил Наттфари встречать свою судьбу, а сам поспешил занять место рядом с сыном. Стена щитов теперь была куда тоньше и короче, чем в начале битвы, и арсы просто растоптали ее почти без потерь для себя. Впрочем, Ансгару удалось в этот раз, подняв выпавшее из чьих-то рук копье, вышибить одного всадника из седла. А Рунар метко метнул топор, который острым углом вонзился другому воину ал-ларисии прямо в прорезь для глаз в шлеме. Но после того, как атака завершилась, на воинство русов было жалко смотреть – в живых осталась едва ли половина, да и среди них многие были ранены. Наттфари погиб, не стало Велемуда и Роальда.

Ансгар нашел глазами Стемида и направился к нему, прихватив с собой Рунара. Стемид стоял в окружении своих ближних дружинников с залитым кровью лицом и ошалелым взглядом. Он не сразу понял, что Ансгар обращается к нему.

– Стемид! Стемид! – пытался докричаться до него Ансгар. – Уводи свою дружину! Уводи! Спасайтесь на кораблях!

– А как же остальные? – спросил озадаченно ярл, когда, наконец, сообразил, о чем говорит ему этот старый одноглазый воин, с которым он не так давно породнился, выдав племянницу за его сына.

– Кто-то должен сложить голову, чтобы вы могли спасти свои, – ответил ему Ансгар.

Видно было, что Стемиду непросто согласиться покинуть поле боя, когда другие остаются погибать, но и он понимал, что иначе всех русов ждет верная смерть. Взяв себя в руки, Стемид промолвил:

– Спасибо тебе! Век буду помнить!

– Сына моего возьми с собой! – потребовал Ансгар.

– Отец! – попытался было возроптать Рунар, но Ансгар тут же унял его.

– Ты поклялся, – строго сказал он, и Рунар смирился.

– Прощай, отец! – только и смог выдавить он из себя.

Ансгар крепко обнял сына, понимая, что больше не увидит его никогда. Но времени на долгие прощания не было, ведь рожки ал-ларисии уже протрубили четвертую атаку, и они расстались. Дружина Стемида и остатки хирдов погибших ярлов поспешили к кораблям. Ингъяльд же принялся выстраивать тех, кто остался для последнего боя.

Ансгар как раз успел занять место в строю, поднять брошенное копье и, уперев тупой конец в землю, направить острие прямо в грудь мчащемуся на него коню. Наконечник пробил чешуйчатый доспех и застрял глубоко в теле несчастного животного, которое начало падать, и всадник вылетел из седла, врезавшись в Ансгара. Они вцепились друг в друга мертвой хваткой и упали на землю. Каждый пытался перевернуть другого на лопатки, но долгое время ни одному из них этого не удавалось. Наконец Ансгар ухитрился сесть на своего врага верхом и, выхватив из-за сапога нож, ударил, но тот успел подставить руку, и клинок, скользнув по прикрывавшей шею кольчуге, не нанес вреда. Тогда Ансгар ударил снова – в этот раз нож вошел в глаз, и арс сразу обмяк. Ансгар поднял голову и увидел, как ладьи отходят от берега. Значит, сын хотя бы на время спасен. В этот миг что-то тяжелое ударило Ансгара по затылку. Он упал, перевернулся на спину, и глаз его уставился вверх. Там светило солнце, но почему-то оно вдруг стало черным.

– Это еще не конец, друг мой! Это еще не конец!

– Тогда почему я здесь?

– О, не переживай, ты скоро вернешься назад!

– И все же, что я здесь делаю?

– То же, что и в прошлый раз, хе-хе!

– Какой странный у тебя голос!

– Посмотрим, как ты сам запоешь, когда придешь сюда навсегда!

– Не хочу здесь быть…

– А это уже не в твоей воле!

– Значит, ты тоже оказался здесь не по своей воле? А говорил, что хозяин своей судьбы.

– …

– Расскажи, что случилось с тобой там, на холме посреди острова.

– Они пришли за мной – вот что случилось. Я говорил тебе, что они придут. Да ты и сам видел.

– Змею?

– …

– Но, если так, почему я не вижу здесь ни одной змеи?

– Ты вообще ничего не видишь, хе-хе!

– Но тебя же я вижу!

– Потому что я тебе показался.

– И, кроме тебя, я никого здесь не увижу?

– А кого бы ты хотел увидеть?

– Мать и отца. И брата. И еще Рунфриду…

– Их нет здесь!

– А где они? Есть другое место? Скажи мне!

– …

– Тогда кого я могу увидеть?

– О, здесь много тех, кто хотел бы повидаться с тобой! К примеру, Бреки! Или Бальдр! И еще Бильд. Помнишь их? И Сверр, который считал тебя своим другом!

– Помню. Хотя хотел бы забыть…

– А они не хотят забывать! Только о тебе и вспоминают!

– Они заслужили свою участь.

– О да! Несомненно! Ты их судил, приговорил к смерти и сам же исполнил свой приговор!

– Я одолел каждого из них в честном бою!

– Так и было, это верно. А как насчет Арнльота? И Рейва с женой и дочерью? Их ты тоже одолел в честном бою?

– Они погубили моего брата! Я должен был отомстить!

– А твой брат простил бы их! Но ты не такой, верно? Хе-хе! Ты жестокий и беспощадный убийца! Впрочем, я тебе об этом уже говорил.

– Но я ведь спас ту семью от гибели!

– И дорого за это заплатишь!

– Что это значит?

– Скоро узнаешь!

– Как бы то ни было, в своей жизни я не только убивал. И, если уж на то пошло, ты погубил гораздо больше людей!

– Может быть, поэтому я здесь, как думаешь?

– Я не знаю…

– Я буду ждать, когда ты вернешься. Будем коротать бесконечность вместе.

– Неужели у тебя совсем не было друзей, кроме меня?

– Таким, как я, не нужны друзья.

– Но ведь тебе одиноко здесь?

– …

– Скажи, теперь, когда ты оказался в этом месте, ты не думаешь, что все было напрасно?

– О нет! Мне не о чем жалеть! Я свершил много великих дел, и, пока жив род людской, обо мне будут помнить, а значит, буду жить и я!

– И ты готов был заплатить даже такую цену?

– Конечно! А разве ты нет?

– Нет! Лучше пусть имя мое забудется, лишь бы не бродить мне в этих горестных сумерках!

– Дурак! Неужто же ты отрекаешься от земной славы?!

– Отрекаюсь!

– Ты сказал!

– Погоди! Куда ты уходишь?

– Мы не увидимся больше!

– Погоди же! Что мне теперь делать?

– Прощай!

– Не уходи!

– …

– Где ты? Почему так темно? Я ничего не вижу! Я совсем ничего не вижу! Неужели я больше никогда не увижу свет?

Кто-то ударил его по лицу, и Ансгар попытался раскрыть свой единственный глаз, но не увидел перед собой ничего, кроме размытых пятен в полутьме. Он зажмурился, снова открыл глаз и снова ничего толком не увидел. Еще две оплеухи одна за другой обрушились на его голову, послышались чьи-то голоса. Кто-то говорил на языке арсов, но Ансгар его не знал и не понимал, о чем идет речь. Впрочем, он сообразил, что оказался в руках врага и сейчас, возможно, решается, жить ему или умереть. Еще удар. Ансгар попытался встряхнуть головой, но стало только хуже. Потом он почувствовал на губах соленый вкус крови из разбитых губ. Но все это его мало беспокоило, куда страшнее было то, что он ослеп. Неужели это навсегда? И теперь любой, даже слабая женщина или малое дитя, могут безнаказанно бить его и он будет беспомощен перед ними?!

Кто-то схватил Ансгара за грудки и принялся трясти и что-то требовать от него. Тогда он с трудом выдавил из себя сначала на северном языке, а потом по-вендски:

– Я не понимаю…

Его ненадолго оставили, но скоро вновь послышался голос, теперь уже другого человека. Сильно коверкая слова, он спросил на языке вендов:

– Откуда взял таавиз[101], рус?

– Что взял?

Снова оплеуха. Ансгар сплюнул кровь, спросил:

– Что такое таавиз?

– Ты даже не знаешь, что это! Язычник! У тебя на шее висит что? Где взял?

Тогда Ансгар сообразил, что речь идет о том самом обереге, который в разоренном сарацинском городе дал ему старик на прощанье.

– Это подарок, – ответил он.

Удар. В этот раз такой сильный, что затрещало в голове. Ему дали немного времени, чтобы прийти в себя, а потом тот же голос вновь спросил:

– Откуда у тебя таавиз?

– Я же говорю, это подарок…

– Какой подарок? Кто подарил? Почему?

– Я спас одну семью от гибели, и старик дал мне его.

– Ты лжешь! Лжешь! – и снова затрещина.

На миг Ансгар потерял сознание, а когда оно к нему вернулось, он, отдышавшись, прохрипел:

– Если ты все равно не веришь мне, то зачем спрашиваешь?

– Говори правду! Где взял таавиз?

– Это подарок…

– Лжешь! Ты убил нашего брата и забрал у него, так?

– Нет.

– У-у, проклятый рус! Мы заставим тебя сказать правду!

Голос заговорил на языке арсов, видно, давая какие-то распоряжения. Ансгара подхватили под руки и резко подняли. У него сразу закружилась голова, подступила тошнота, и он упал бы, если бы его не держали. Ему стало так плохо, что он едва понимал, что происходит, но все же уловил, когда ему связали руки. Потом его потянули на веревке, но, сделав пару шагов, Ансгар споткнулся и рухнул. Послышалась непонятная брань, сразу с двух сторон его принялись бить ногами, и все, что он мог сделать – это только свернуться и терпеливо ждать, когда избиение закончится. Вдруг раздался грозный окрик, после которого Ансгара сразу оставили в покое. Кто-то подошел к нему, перевернул на спину, помахал чем-то перед лицом, и новый голос спросил, выговаривая слова гораздо чище, чем предыдущий:

– Ты видишь что-нибудь?

Ансгар тяжело сглотнул и еле слышно прошептал:

– Только пятна. Больше ничего.

– А раньше видел?

– Да.

– Ты ослеп сейчас?

– Меня ударили по голове в бою.

– Тебе было бы лучше, если бы сразу убили. Теперь будешь мучиться.

Сказав так, голос обратился к другим на языке арсов. После этого его вновь подняли под мышки, подвели и закинули в телегу. Когда она, заскрипев колесами, тронулась с места, он снова потерял сознание.

Ехали долго. В пути Ансгар то приходил в себя, то вновь впадал в забытье. Когда ему становилось легче, он открывал глаз в надежде что-нибудь увидеть, но, кроме смутных пятен, не видел ничего. Он страдал от жажды и время от времени просил пить, но то ли его никто не слышал, то ли на него просто не обращали внимания. Ансгар чувствовал себя совершенно беспомощным, и отчаяние охватывало его при мысли о том, что он находится в полной власти людей, которые считают его своим врагом и могут сделать с ним все, что им заблагорассудится. Наконец, когда телега в очередной раз остановилась, его стащили с нее и отволокли к какой-то яме, а потом столкнули в нее, и Ансгар непременно бы расшибся, если бы его не подхватили чьи-то крепкие руки. Он снова потерял сознание и долго пролежал недвижно, пока кто-то не толкнул его в бок.

– Эй! Ты ведь Ансгар? – послышался голос. Он говорил по-вендски. – Хочешь пить?

Ансгар тут же очнулся.

– Да, – просипел он.

Человек помог ему сесть, а потом поднес к губам ковш с водой. Она была теплой и затхлой, но это была вода! Ансгар с жадностью сделал несколько крупных глотков и прислушался к себе. Ему одновременно стало и легче и хуже, и он не понимал, чего больше. Жажду он как будто утолил, но подступила тошнота, и снова заболела голова.

– Вот, возьми! – сказал голос, и рука человека сунула ему в зубы кусок черствой лепешки.

Ансгар принялся старательно жевать. Только теперь, когда во рту у него оказалась пища, он осознал, насколько сильно оголодал. Глотая понемногу пережеванную лепешку, он живо ощущал прилив сил. Конечно, речь не шла о том, чтобы встать на ноги, но все же теперь не было так плохо.

– Есть еще? – спросил Ансгар.

Человек какое-то время молчал, видно, колеблясь, но потом все-таки дал ему еще один кусок, меньше прежнего. Справившись с ним, Ансгар попросил воды. Человек дал ему сделать глоток, не больше, но и за это он был благодарен своему неведомому благодетелю. Почувствовав в себе силы говорить, Ансгар решил узнать, кто же это такой.

– Как твое имя? Откуда ты меня знаешь?

– Меня зовут Любомысл, – ответил человек, – я был в дружине Стемида и попал в плен, так же как и ты.

– Из дружины Стемида? Что с ним стало? – волнение охватило Ансгара, ведь именно со Стемидом ушел его сын Рунар.

– Кажется, он смог прорваться, – ответил Любомысл, – а уж как дальше, того не ведаю.

Смог прорваться… Что ж, оставалось только надеяться, что Рунар тоже сумел спастись и теперь так или иначе доберется домой. Ансгар, конечно, хотел быть твердо уверен, что сын его вернется в Киев, но понимал, что уже никогда не узнает об этом.

– А ты как же? – спросил он Любомысла. – Не сумел уйти со Стемидом?

– Я и не хотел.

– Почему? – удивился Ансгар.

– Потому что больше той любви никто не имеет, как кто душу свою положит за друзей своих, – прошептал в ответ Любомысл.

– Ты что, христианин? – догадался Ансгар.

– Да, я христианин!

В голосе Любомысла послышалась теплота. Наверно, он был рад, что в этот час рядом с ним оказался человек, который сможет его понять.

– Мой брат тоже был христианином, – вспомнил Ансгар, – и его убили за это… Принесли в жертву богам, переломали ребра и вынули легкие.

– Принять мученическую смерть за веру – величайшее благо для христианина! – с воодушевлением заметил Любомысл.

– Но я отомстил за него, – продолжил Ансгар, – я убил всех сыновей того человека, который погубил брата, а потом выпустил ему кишки, обмотал вокруг шеи и сбросил в колодец. Еще я силой взял дочь другого человека – того, кто предал моего брата и меня, а потом я сжег его дом. Хозяин дома сгорел вместе с женой и дочерью, той самой, которую я изнасиловал. Лишь младшую дочь я пожалел и сохранил ей жизнь.

Ансгар замолчал. Это признание далось ему нелегко, ему вообще было трудно говорить, потому что язык у него во рту почти не слушался, и он едва им ворочал. Любомысл долго ничего не говорил в ответ, обдумывая услышанное. Лишь спустя много времени, когда Ансгар уже начал засыпать, он вдруг промолвил:

– Каждый из нас совершал в своей жизни неправедные поступки, кто-то больше, кто-то меньше. То, что совершил ты, конечно, ужасно. Но ты поступил так из любви. Да-да, не смейся! Ты поступил так из любви к своему брату! Просто ты не знал, как иначе выразить боль утраты. Если бы ты верил так же, как и он или как я…

– О, только не пытайся обратить меня в свою веру! – с болезненной улыбкой на устах попросил Ансгар. – Теперь для этого уже слишком поздно. Да и все равно ты не прав. Я учинил ту расправу не из-за любви, а потому что привык убивать. Я убийца! Сердце мое очерствело, и его не трогают разговоры о прощении и тому подобном. Если я во что-то и верю, то только в то, что во всем этом был какой-то смысл. Я не знаю какой, но он был…

– Для веры и прощения никогда не поздно, – не согласился Любомысл, – а в нашем положении так и вовсе в самый раз.

– Откуда же ты такой взялся на мою голову? Не думал, что последние часы своей жизни проведу в разговорах о вере с христианином.

– Откуда взялся? Из Киева. Я из полян. Мой отец ходил с Осколдом на Царьград и там услышал Слово. Многие из княжеской дружины крестились в ту пору, но не многие приняли новую веру всей душой. Мой отец принял. По его примеру и я стал христианином, но, увы, в вере был некрепок и вел грешную жизнь.

– Что же такого ты совершил? – стало любопытно Ансгару.

– Конечно, ничего такого… – тут Любомысл запнулся, но Ансгар догадался, что он хотел сказать: «Ничего такого, как ты».

Любомысл прочистил горло, изображая, будто поперхнулся, а потом заговорил снова:

– Когда к нам явился князь Вольга и убил Осколда, мой отец ушел из Киева и жил плодами труда рук своих в лесной глуши. Но я такой жизни не хотел. Когда я вошел в возраст, то пошел в дружину и был воином вместо того, чтобы вести мирную жизнь. Я участвовал в княжеских пирах и пил много вина. Я блудил с женщинами. Я ходил в походы и участвовал в сражениях. На моей совести есть чужие жизни.

– Много?

– Не знаю, может, кто-то был только ранен и сумел выжить. Но человек пять точно погибли от моей руки.

Ансгар, услышав такие слова, только и мог, что улыбнуться. Вдруг раздались грубые звуки арcского говора, потом Любомысл крикнул:

– Это за мной! Не знаю, свидимся ли!

– Крепись! – сказал ему в ответ Ансгар.

Оставшись один, Ансгар кое-как поднялся на ноги, сделал несколько кругов вдоль стены той ямы, в которую угодил, затем нащупал где-то посреди нее лоханку с водой и отпил. Безмерная усталость вновь овладела им, и Ансгар снова лег, думая заснуть, чтобы хотя бы во сне покинуть это проклятое место. Было темно, сыро и холодно, и сон никак не шел к нему. А потом он услышал крик – жуткий, раздирающий душу крик боли и ужаса. В этом звуке слышалось что-то звериное, а не человеческое, но Ансгар все равно узнал голос Любомысла. Его пытали где-то недалеко от ямы, и от дикого воя было просто не укрыться, так что о сне теперь можно было напрочь забыть. Крик то утихал, то разгорался с новой силой, и, понимая, что сейчас Любомысл подвергается страшным мучениям, Ансгар мысленно пожелал ему поскорее умереть. Однако, вопреки ожиданиям, спустя несколько часов несчастного венда вернули в яму. Ансгар слышал, как с глухим стуком Любомысл рухнул на дно, и послышался его тихий стон.

Настала очередь Ансгара. Он хотел подползти к Любомыслу, спросить, может ли помочь ему хоть чем-то, но кто-то подхватил его под руки и потащил наверх. Вынув пленника из ямы, арсы куда-то его повели, но Ансгар не знал, куда именно, потому что зрение к нему так и не вернулось. Он, однако, услышал, как скрипнула дверь, и понял, что его приволокли в какой-то дом. Тут его бросили на пол, и раздался чей-то голос:

– Скажи, рус, откуда у тебя таавиз?

– Я уже говорил, мне его подарили, – смиренно ответил Ансгар. Он знал, что ему все равно не поверят и будут пытать.

– Тебе лучше сказать правду! – зло прошипел голос.

– Это и есть правда.

– Нет, ты лжешь! – крикнув так, голос перешел с вендского на арсский, видно, передавая ход допроса кому-то более важному. В ответ послышались какие-то указания, и Ансгара крепко ухватили за руку, а потом он почувствовал непереносимую боль – что-то тонкое и острое вонзилось ему под ноготь. Ансгар сжал зубы так сильно, что они заскрипели, и невольно зарычал.

– Говори правду! – снова потребовал голос.

– Это правда! – прохрипел Ансгар и почувствовал новый приступ боли, от которой он снова зарычал, но не застонал и не закричал.

– Признайся, как было дело?

– Мы захватили город, и я ворвался в дом, где жила семья – старик и женщина с детьми. Мне стало жаль их, и я сохранил им жизнь. Я провел в том доме три дня, не давая никому из моего войска их обидеть, а когда пришла пора уходить, он подарил мне этот… таавиз.

Снова жуткая боль. Как может быть так больно, ведь это всего-навсего палец! Даже если бы его совсем отрубили, то и тогда не было бы так больно!

– Не лги мне, собака! Как мог правоверный мусульманин дать таавиз язычнику? Ты же понятия не имеешь, что такое истинная вера!

– Ашхаду ал-ляя иляяхэ иллял-ла, ва ашхаду анна мухаммадан расулюл-ла… – прошептал Ансгар.

– Что?! – послышался изумленный возглас.

– Я знаю, что такое ваша вера, но я не разделяю ее, – ответил Ансгар.

– Откуда ты можешь знать?

– Я бывал в городе Храма и говорил со многими мусульманами.

Голос начал о чем-то тихо переговариваться с тем, другим, более важным голосом. Потом Ансгару стали вновь задавать вопросы, но иголку под ногти больше не загоняли.

– Как давно ты был в городе Храма?

– Двадцать лет назад.

– Зачем ты туда приходил?

– Освободить своего брата.

– Он был в заточении? Почему?

– Задолжал много золота.

– С кем ты говорил в городе Храма?

– С эмиром Джафаром, сыном Сулеймана.

– Какие дела у тебя были с эмиром?

– Он хотел, чтобы я помог ему в одном деле в обмен на освобождение брата.

– Что это было за дело?

– Я должен был найти волос из бороды Пророка, который похитили разбойники.

Послышался новый удивленный возглас, потом снова тихий разговор двух голосов, а дальше новые вопросы.

– Как звали того разбойника, что похитил священную реликвию?

– Нариман.

– И ты сумел вернуть волос из бороды Пророка? Саляллаху алейхи уас-салям!

– Да, я вернул волос эмиру.

– Как твое имя, рус?

– Ансгар, сын Ансвара.

Снова холодная, сырая яма, снова голод и затхлая вода. Ко всем бедам в придачу Ансгару очень хотелось справить малую нужду, но, хотя он звал и просил его вывести, никто не явился. Тогда ему пришлось сделать это прямо в яме. Впрочем, по запаху он понял, что и Любомысл не удержался. Он нашел его на ощупь, тронул за плечо и услышал в ответ слабый стон.

– Ты живой? Говорить можешь? – спросил его Ансгар.

– Могу, – еле слышно ответил Любомысл.

– Что они с тобой сделали?

– Сначала иголки под ногти загоняли, потом начали пальцы ломать… на руках, на ногах… Я теперь не могу ни стоять, ни ходить… Только ползать…

Любомысл говорил тихо, но в его словах Ансгар слышал всю пережитую боль, все унижение и отчаяние от того, что теперь молодой муж стал калекой. Жаль было лишний раз его теперь трогать, но Ансгар все же решился задать еще один вопрос:

– Что они хотели от тебя?

– Сначала пытали, что я делал в походе, убивал ли людей их веры… Потом стали спрашивать о тебе…

– Обо мне?!

– Да… Хотели знать, много ли ты погубил их единоверцев… И еще спрашивали, правда ли, что ты пожалел и спас от смерти какую-то семью. Я не знаю, правда это или нет. Я ведь не знаю, что ты делал после того, как мы взяли последний их город. Но я сказал, что правда… Они мучили меня еще сильней, но я все равно твердил, что это правда…

– Прости меня! – прошептал с горечью Ансгар. Он готов был сам вынести пытку, но ему нестерпимо было думать, что из-за него пытали кого-то другого.

– В том нет твоей вины… – попытался успокоить его Любомысл, – ты только скажи мне, в самом ли деле уберег ту семью?

– Да, это так. Мы с сыном вошли в дом к старику. С ним еще была женщина с двумя детьми. Я уже занес меч, но потом рука моя остановилась. Я не стал их убивать и не дал сделать это сыну. Потом мы три дня провели в том доме и выпроваживали всякого, кто пытался зайти.

– Вот видишь, я так и знал, – превозмогая боль, проговорил Любомысл, – ты не такой плохой человек, как говоришь о себе. В тебе есть добро… есть любовь…

– Любовь? – не поверил своим ушам Ансгар.

– Да, любовь. И Бог видит это. Мы, конечно, грешники и много зла совершили на своем веку, но он готов нас простить. Поэтому Господь посылает нам испытание, чтобы мы через страдание очистили свои души.

– В таком случае он любит только тебя и простит только тебя, – грустно заметил Ансгар, – меня хотя и пытали, но не так страшно. Страдания не очистили мою душу.

– Боюсь, это еще не конец, – изрек Любомысл.

– Вот в этом ты прав! – согласился Ансгар.

Больше он не стал донимать Любомысла разговорами, понимая, какую муку тот сейчас претерпевает. Об этом Ансгар мог судить по себе. Палец, под ноготь которого арсы загнали ему иглу, ужасно болел, и боль эта не утихала ни на миг. Любомыслу же покалечили все пальцы на руках и ногах.

Ансгар сел, прислонившись спиной к стене, и почему-то вдруг вспомнил свой меч Домарбранд. Он потерял его во время боя, когда получил удар по голове, и с тех пор не видел. Может быть, дорогой франкский меч и теперь еще лежит на поле боя посреди мертвых тел, а может, его подобрал кто-нибудь из ал-ларисии и теперь он будет служить другому воину. Надо было отдать его при прощании Рунару. Досадно было представлять себе, как кто-то иной орудует Домарбрандом, не зная ни имени его, ни того, кому этот клинок до сих пор принадлежал. А ведь Ансгар, как-никак, владел им больше тридцати зим. Впрочем, он ведь и сам не знал, чей это был меч, прежде чем дед Ансгара, Агвид, вывез его из франкских земель. Но как бы все же хотелось еще раз напоследок почувствовать в ладони рукоять старого друга Домарбранда!

Ансгар ненадолго задремал и очнулся, когда хазары вновь пришли за Любомыслом. Бедняга только и смог что издать слабый, еле слышный стон. Ансгар думал, что скоро снова услышит его крики, но было тихо, и он уснул. Когда он проснулся, Любомысла все еще не было, и Ансгар понял, что он больше не вернется. Легкое чувство зависти тронуло его сердце, ведь Любомысл уже отмучился, а сколько продлятся его страдания, Ансгар не знал.

Кто-то позвал сверху, Ансгар поднял голову, и прямо в лицо ему прилетела хлебная лепешка. Она была теплая и душистая, так что Ансгар тут же всю ее съел, а пока жевал, то услышал, как в лохань льется вода. Она была свежая и прохладная, и Ансгар выпил столько, сколько в него влезло.

Время шло, но никто его никуда не забирал. Иногда приносили поесть и попить – и больше ничего. Сидя в яме, слепой, не видя белого света, Ансгар потерял счет дням и ночам. Он спал, когда хотелось, и бодрствовал, когда не спалось. Чтобы не отнялись ноги, он заставлял себя подниматься и ходить кругами вдоль стены, пока не устанет. По-настоящему его расстраивало то, что приходилось справлять нужду прямо в яме и жить рядом с собственными испражнениями. Для этого дела он определил одну сторону ямы, а спать ложился с другой. Первое время невыносимый смрад не давал ему покоя, но постепенно он начал привыкать.

Теперь у Ансгара было вдосталь времени, чтобы поразмыслить о своем жизненном пути, и поначалу он в самом деле много думал о прошлом – о родителях, о брате, о друзьях, о женах, о детях. Еще он вспоминал всех своих врагов, все сражения, в которых принимал участие, пытался подсчитать, сколько же человек отправил на тот свет, но так и не смог – их было слишком много, и много было таких, кого он зарубил в пылу боя, даже не увидев лица. Он долго и мучительно думал о том, для чего все это было нужно, мысленно спорил то с Нариманом, то с Хельги и даже с Любомыслом, но так и не мог решить для себя этот вопрос. Он только надеялся, что дети и внуки продолжат его род и, может быть, кто-нибудь из его далеких потомков наконец разгадает эту тайну, и тогда давно угасшая жизнь Ансгара все же обретет смысл.

Впрочем, со временем подобные рассуждения все более отодвигались на задворки сознания, и Ансгар чаще просто мечтал о бане, о чистой одежде, о теплой постели, о мясе и вине. К собственной досаде, он вдруг понял, что совсем не думает о женщинах, – попытался заставить себя, но грязь и вонь, царившие вокруг, мешали представить ему чистое, белое, мягкое, теплое женское тело со всеми его прелестями. Пришлось оставить эту затею.

В какой-то момент Ансгар подумал, что его так и будут гноить в этой проклятой яме, пока он не умрет, но однажды за ним все-таки пришли. Его вытащили из ямы – отощавшего, изможденного, покрытого коростой, окончательно ослепшего. Он думал, что его снова поведут на пытку или сразу убьют, но вместо этого с него содрали лохмотья, в которые превратилась его одежда, а потом принялись отмывать и оттирать от грязи и скверны, умастили чем-то душистым и одели в чистую одежду. Затем его усадили за стол и стали подносить ему разнообразные кушанья и пития, каких он прежде никогда не пробовал, а когда он насытился, – что произошло довольно скоро, потому что, долго голодая, он отвык от еды, – его уложили в постель. Сбылось все, о чем он мечтал, сидя в своем заточении. Ансгар даже не пытался думать о том, почему все это происходит. Он просто наслаждался каждым мгновением, понимая, что все это может закончиться так же внезапно, как и началось.

Утром, когда Ансгар освежился и отведал поднесенных ему фруктов, его осторожно взяли под руки и куда-то повели. Вскоре он оказался в просторном светлом помещении – о его размерах он мог судить по гулкому звуку шагов, а его глаз все еще отличал свет от тьмы. По тихому говору Ансгар сообразил, что вокруг него собралось довольно много народу, и понял, что сегодня окончательно решится его судьба.

Раздался голос – это был голос сильного и властного человека, громкий и ясный. Он говорил на языке арсов, и Ансгар ничего не понимал, но потом другой голос начал переводить:

– Рус! Мы взяли тебя в плен, когда ты сражался на стороне своих нечестивых соплеменников, с которыми ходил в земли Табаристана и Гиляна[102]. Там вы убили многих наших братьев и сестер, следующих истинной вере. За это ты сам должен принять смерть. Однако, на твое счастье, нам удалось найти человека из города Храма, который подтвердил твой рассказ о том, что ты спас священную реликвию. Вся умма в долгу перед тобой! Мы не нашли подтверждения твоему рассказу, что ты спас семью наших единоверцев, которые в благодарность одарили тебя таавизом, но думаем, что ты не солгал и это тоже правда. Мы видим, что ты великий воин, и хотя теперь уже стар и слеп, но в конце жизни достоин обрести спасение для своей души. Потому мы предлагаем тебе отречься от своих ложных языческих богов, которые на самом деле только шайтаны, произнести шахаду в присутствии многих свидетелей, войти в умму и стать нашим братом. Ты проведешь остаток жизни в достатке и довольствии, в окружении юных дев и в полной безопасности, рассказывая нашим знатокам о том, что видел в других странах. Если же ты откажешься, то мы вынуждены будем предать тебя смерти, да сжалится над тобой Аллах, милостивый и милосердный!

Выслушав эти слова, Ансгар чуть заметно улыбнулся и сказал:

– Христианин, что сидел со мной в яме, тоже хотел обратить меня в свою веру, но он хотя бы не грозил мне смертью! Смерти я не боюсь, и пугать меня ею бесполезно. Что же касается вашего обещания обеспечить мне спокойную старость, то это, конечно, звучит для моих ушей более соблазнительно, но я не хочу вас обманывать. Назвав себя мусульманином только ради того, чтобы какие-то девки ублажали мое старое тело, пока оно еще держит в себе мой дух, я на самом деле не обращусь в ислам, и вы напрасно потратитесь на мое содержание. Как я уже говорил, я знаю вашу веру, но не разделяю ее.

– Возможно, тебе стоит поговорить с нашими богословами?

– Я благодарен вам за это предложение, – чуть склонил голову Ансгар, – вижу, вы в самом деле хотите спасти мою душу по своей вере. Но я пережил уже больше пятидесяти зим и дорого заплатил за свои убеждения. Хотя эти убеждения и не утешают меня, но других мне не надо.

– И ты готов ради них умереть?

– Готов.

Главный голос принялся что-то обсуждать с другими, но обсуждение длилось недолго, и потом он сказал:

– Аллах милосердный свидетель тому, что мы не хотели твоей смерти и желали спасти тебя и твою душу, но ты сам выбрал свою участь. Да будет так!

– Могу ли я попросить кое о чем, прежде чем исполнится приговор? – спросил Ансгар.

– Да, конечно, – ответил после недолгой заминки голос, – проси, о чем хочешь.

– Всю жизнь я провел с мечом в руках и умереть бы хотел, как воин.

– Что ж, это можно устроить, не будем тянуть.

Ансгара снова взяли под руки и вывели куда-то на улицу. Затем ему в руки дали меч. Едва Ансгар ощутил в ладони его рукоять, то сразу узнал свой старый добрый Домарбранд. Это был он, без сомнения! Как же приятно было вновь почувствовать его частью себя! От прикосновения Ансгар даже как будто почувствовал прилив сил.

– Его нашли рядом с тобой на поле боя, – пояснил голос, – господин хотел вернуть тебе его, когда ты станешь нашим братом.

– Передай ему мою благодарность, – довольно проговорил Ансгар.

– Теперь ты готов?

– Да, готов.

– Хорошо. Перед тобой стоит наш воин, и, хотя ты слеп, можешь попытаться сразиться с ним, если хочешь. В любом случае он убьет тебя, и ты умрешь, как воин, согласно твоей просьбе.

– За это я благодарю особо!

– Что ж, прощай, Ансгар, сын Ансвара!

– Прощай.

Ансгар почуял, как человек отошел от него и дал команду на своем языке. Мутное пятно, стоявшее перед Ансгаром, двинулось в его сторону, и он взмахнулд мечом, но, конечно, не попал. Послышались смех и крики. Ансгар понял, что за ним наблюдают много пар глаз. Ну что ж, полюбуйтесь! Ансгар снова взмахнул мечом и снова угодил в пустоту. Пятно приблизилось, и Ансгар почувствовал, как его ударили в плечо. Удар был не слишком сильным, к тому же противник направил свой меч не острием, а плашмя. Снова раздались смех и радостные крики. «Глупцы! Вы думаете, что играете со мной? Нет! Это я играю с вами!» Ансгар сделал новый выпад, нелепо махнув мечом. Пятно ушло куда-то в сторону, и новый удар, такой же безобидный, как первый, пришелся по спине. Потом Ансгару и вовсе отвесили пинка, так что он упал на живот, едва не выронив меч.

Голос что-то сказал, и Ансгар понял, что его противнику велели не тянуть и не издеваться над слепцом, а поскорее с ним разделаться. Они не понимали, что это указание прозвучало и для самого Ансгара. Он тяжело встал, как будто совсем лишенный сил, но, когда пятно снова двинулось в его сторону, сделал резкий выпад и ощутил, как клинок вонзился в чью-то плоть. Домарбранд в руке Ансгара в последний раз испил кровь! Послышались крики, но уже не веселья, а удивления и страха, и тогда голос отдал резкий приказ. В тот же миг что-то острое с разных сторон вошло в тело Ансгара, и он почувствовал, словно внутри него что-то лопнуло.

Он упал, и тьма сгустилась над ним. Неужели это навсегда? Неужели одна только тьма и ничего больше? Но вдруг в этой тьме Ансгар увидел что-то совсем черное и понял, что это врата. Вот и сбылось пророчество! Между створами ворот пролегла полоса света, а потом они распахнулись, и свет выплеснулся наружу, разгоняя тьму. Он был ярким и чистым, но не слепил глаз, а казался живым и как будто звал за собой. Ансгар шагнул ему навстречу…

Гуннар устало выдохнул – вырезание рун на камне было не самым простым делом, а он уже стал слишком стар, и руки его потеряли былую силу. Однако же он сделает все, чтобы исполнить последнюю волю закадычного друга Болли. Умирая, тот просил Гуннара непременно поставить камень и даже указал, какие именно руны надо будет начертать. Сам Гуннар в рунах не очень разбирался, но это было и не важно – лишь бы сделать, как хотел Болли.

После того, как Гуннар и Болли расстались со своими друзьями, с которыми совершили удивительное путешествие по дальним странам, они вдвоем направились в родной Сконе, а затем поступили на службу к конунгу данов. Этого конунга по странному совпадению тоже звали Хельги[103], но он был совсем не похож на вещего владыку Кёнигарда и Хольмгарда – добрый и справедливый, он был любим своим народом, правил мирно и не искал войны. Но он был слаб – предыдушие конунги потеряли слишком много воинов во время походов в земли франков, и его хирд был слишком малочисленным. А потому война сама нашла его. В один прекрасный день из Свеаланда явился конунг Олаф Дерзкий и завоевал все земли данов. Он воевал столь жестоким образом, что люди прозвали его Олаф Груда Развалин[104].

Гуннар и Болли приняли участие в той войне и лишь чудом не погибли, а когда захватчик вместо сгинувшего Хельги провозгласил новым конунгом данов самого себя, они не захотели признавать его власть и предпочли уйти в глухие леса. Там они натолкнулись на живших вдали от чужих глаз пожилого бонда и его жену, у которых подрастали две дочери-красавицы. Гуннар и Болли женились на них и стали жить большой дружной семьей. Со временем, когда Олаф Груда Развалин уже умер и опасность миновала, их хутор стал известен и к ним подселилось еще несколько семей.

У Гуннара и Болли родились дети, потом внуки, а сами они превратились в стариков, которым только и оставалось, что вспоминать былые похождения. Болли особенно часто сокрушался, что так и не смог стать настоящим скальдом. Время от времени он пытался что-то сочинять, но ничего толкового не выходило. Однако незадолго до смерти он вдруг вспомнил про Ансгара – великого воина, с которым им вместе с Гуннаром когда-то довелось дружить и сражаться бок о бок. Он решил во что бы то ни стало непременно сложить о нем сагу и изводил себя днями и ночами, сочиняя подходящие кеннинги. Гуннар просил его поберечь себя, но Болли только отмахивался. Он словно лишился рассудка, был пьян от меда поэзии и только и твердил что об Ансгаре. Смирившись, Гуннар просил Болли хотя бы рассказать ему, что он уже успел сочинить, однако тот отвечал, что поведает свою сагу всему хутору, а потом и всей округе, всей Дании, всему Нордланду, но только когда закончит ее.

А потом Болли умер. Лихая болезнь высосала из него жизнь всего за одну ночь. Накануне он еще был как будто здоров, а наутро его уже не стало. Гуннар только и успел, что выслушать его последнюю просьбу о рунном камне. Потом Болли сожгли на погребальном костре, а Гуннар так и не услышал ни единого слова саги об Ансгаре.

Интересно, что с ним все-таки стало? Жив ли он еще? Нет, это вряд ли, сам себе ответил Гуннар. Такие воины не должны умирать от старости. Ансгар непременно уже погиб в бою где-нибудь далеко-далеко в очередном своем странствии… Жаль, что подвиги его так и не будут воспеты, и пройдет совсем немного времени, умрут те, кто знал его, и о нем навсегда забудут.

Гуннар вздохнул, взглянул на камень – предстояло еще очень много работы.

Восточное море – Балтийское море.

Вестфольд – область на юго-востоке Норвегии.

Имеется в виду Харальд Прекрасноволосый, первый правитель объединенной Норвегии.

Свеаланд – область в Швеции, давшая название этой стране.

Тюлоскуг – лес между Гёталандом и Свеаландом.

Миклагард – наименование Константинополя в скандинавских источниках.

Гулльвейг – богиня жажды золота.

Смоланд – область в восточном Гёталанде.

Остмад – гость с востока.

Вестмар – человек с запада.

Скир – вид творога.

Сехримнир – вепрь, которого каждый день едят эйнхерии, но к концу каждого дня он снова оказывается цел.

Мидгард – срединный мир, населенный людьми, один из девяти миров универса в скандинавской мифологии.

Ирий – райская страна в восточнославянской мифологии.

Вар – богиня клятв и примирения в скандинавской мифологии.

Фрейр – бог-ван в скандинавской мифологии, покровитель плодородия, мира, мужской силы; Фрейя – богиня любви, красоты и плодородия, также из рода ванов.

Фригг – жена Одина, богиня домашнего очага и чадородия, покровительница брака и любви.

Остервиг – восточный путь, то есть Русь.

Лотыголы – восточно-балтийское племя, жившее на территории современной Латвии.

Заход – запад.

Дренг – мальчик, младший дружинник.

Сулица – легкое метательное копье.

Седмица – неделя.

Рарог – предположительно славянский вариант имени Рюрик.

Тиун – раб, холоп, выполняющий работу домоуправляющего, старший над прочей челядью.

Навии – духи мертвых.

Мокион – церковь Святого Моки́я в Константинополе, а также прилегающий к ней район города.

Греческое море, Понт – Чёрное море.

Херсонес Таврический в описываемое время назывался Херсон, однако во избежание путаницы с современным Херсоном в тексте используется древнегреческий вариант названия города – Херсонес.

Имеется в виду император Василий I Македонянин, правивший в 867–886 годах.

Имеется в виду император Лев VI Философ, правивший в 886–912 годах.

Экзакионион – район Константинополя с внешней стороны стены Константина.

Золотой Рог – бухта, впадающая в пролив Босфор у стен Константинополя.

Хелль – в скандинавской мифологии царство мертвых, где правит одноименная богиня, удел душ людей, умерших не в бою и не похороненных должным образом.

Никея – древнегреческий и средневековый город в Малой Азии, ныне – турецкий город Изник.

Сёркланд – земли Арабского халифата в скандинавских источниках.

Император Феофил правил в 829–842 годах.

Магистр – один из высших чинов в византийской бюрократической системе.

Сагион – тип верхней одежды наподобие плаща, прямоугольное полотно, застегивавшееся фибулой или завязывавшееся шнурками на груди или плече.

Солид – византийская золотая монета.

Архонт – в данном случае это титул, которым византийцы обозначали правителей варварских народов, в том числе русских князей.

Умма – религиозная община в исламе, совокупность мусульман.

Акаба – город на северном берегу Акабского залива Красного моря, ныне в Иордании.

Джидда – город-порт на восточном берегу Красного моря.

Отрывок из прорицания Вёльвы «Старшей Эдды», перевод А. Корсуна.

То есть Орлиную скалу.

Бретланд – Британия.

Эохрик – король Восточной Англии в 890–902 годах.

Этельвольд – сын короля Уэссекса Этельреда I.

Этельред I – король Уэссекса в 865–871 годах.

Эдуард Старший – король Англии в 899–924 годах.

Сражение при Хольме 13 декабря 902 года.

Хрольф Пешеход, Роллон – предводитель викингов, завоевавший территорию Нормандии и ставший ее первым герцогом.

Хольмский залив – Финский залив.

Руян – остров Рюген.

Вуй – дядя по матери.

Форум Быка – площадь в Константинополе по триумфальной дороге, в южной части города, третья по триумфальной дороге на запад.

Форум Аркадия – площадь в Константинополе, последняя по триумфальной дороге на запад.

Форум Феодосия – первоначально форум Тавра, площадь в Константинополе, вторая по триумфальной дороге.

Меса – главная (триумфальная) улица Константинополя.

Логофет дромоса – главный начальник почтового ведомства в Византии, должность подразумевала также обеспечение внутренней безопасности и ведение внешней разведки, в том числе надзор за пребывающими в стране иностранцами.

Симеон I Великий – болгарский князь, а затем царь в 893–927 годах.

Галата – предместье Константинополя на северной стороне Золотого Рога.

Паракимомен – придворная должность в Византии.

Синклит – сенат в Византийской империи, собрание высших должностных лиц.

Храм Святой Софии – крупнейший православный храм Константинополя, ныне мечеть Айя-София.

Элефтериос – дворцовый комплекс в южной части Константинополя, выходящий к берегу моря.

Термы – бани.

Цистерна Мокия – одно из водохранилищ в Константинополе.

Капилея – заведение, в котором подавались алкогольные напитки и закуски.

XII регион – район Константинополя в юго-западном углу, примыкавший к Золотым Воротам.

Кондитон – теплый винный напиток, приправленный пряностями.

Куриози – шпионы, ищейки, доносчики.

Обол – мелкая бронзовая монета.

XIV регион – район на северо-западе Константинополя, примыкавший к Золотому Рогу.

Петрион – район Константинополя, часть XIV региона.

Цистерна Аспара – одно из водохранилищ Константинополя.

Имам – священнослужитель в исламе, заведующий мечетью, духовный лидер локального или регионального мусульманского сообщества.

Шахада – свидетельство о вере в Аллаха, ее произнесение вслух при свидетелях является условием принятия ислама.

Кафир – человек, совершающий куфр (неверие); к данной категории мусульмане относили в том числе и язычников.

Кади(й) – судья в исламе, совершающий правосудие на основе шариата.

«Сила и мощь принадлежат только Аллаху!» – этими словами верующий мусульманин выражает свое упование и полагание на Всевышнего в моменты слабости и безысходности с просьбой даровать наилучший исход.

Шахид – мученик за веру в исламе.

«Преславен Аллах и возвышен!» – эти слова произносятся после упоминания имени Аллаха как признание величия Всевышнего.

«Мир ему и благословение Аллаха» – эти слова произносятся после упоминания имени пророка Мухаммеда и служат выражением почтения и восхваления посланнику Аллаха пророку Мухаммеду.

«На то была воля Аллаха!» – слова служат выражением признательности Аллаху и означают, что любое благо исходит от Аллаха.

«Да помилует тебя Аллах!» – слова говорятся человеку, совершившему грех. Также произносятся при чихании, будучи аналогом выражения «будь здоров».

«Аллаху известно лучше» – эти слова произносятся, когда верующий не знает чего-то или сомневается в чем-либо и таким образом признает, что его знания ограничены и что всеобъемлющее знание присуще только Аллаху.

«Да вознаградит вас Аллах добром!» – слова произносятся как знак выражения благодарности людям, аналог «спасибо».

«Пусть Аллах благословит тебя, пусть благословение Аллаха пребудет с тобой!» – эти слова используются для выражения признательности и, как правило, употребляются в ответ на фразу «Джазакаллаху хайран».

«Если на то будет воля Аллаха!» – эти слова, как правило, используются при упоминании о предстоящих событиях, указывая на то, что произойдут они только в том случае, если так предопределит Аллах.

Намаз аль-джамаа – коллективная молитва в исламе.

«Прибегаю к защите Аллаха от проклятого шайтана!» – мусульмане произносят эти слова, чтобы защитить себя от шайтана.

Абаскун – существовавший в Средние века морской порт на юго-западном побережье Каспийского моря.

«Мир вам» – приветствие в исламе, является посланием добра и олицетворением доброжелательности.

«И вам мира, милости и благословения Аллаха!» – так принято отвечать на исламское приветствие.

«Свидетельствую, что нет иного божества, кроме Аллаха, и еще свидетельствую, что Мухаммад – посланник Аллаха».

Гусль – ритуальное омовение в исламе.

Джанаба – состояние ритуальной нечистоты в исламе.

«Да простит меня Аллах!» – слова произносятся после совершения чего-то предосудительного.

Таавиз – исламский амулет, носимый на шее.

Табаристан – в Средние века название южного берега Каспийского моря, на территории современного Ирана; Гилян – юго-западный берег Каспийского моря, также на территории Ирана.

Хельги – датский конунг, правивший в конце IX века.

Олаф Груда Развалин – датский конунг начала X века, выходец из Швеции, основатель дома Олафа.