Я была так мала еще и не помню прихода немцев. Но их «благодеяния» уже знаю. Мать вызвали в полицию за то, что отец был активистом. Потом обыск, а ночью увели корову.

Помню еще, как приезжали на отдых немецкие солдаты. Их откармливали, словно на убой (тогда мы еще не понимали, что именно такая [судьба] их ждет). Как они смеялись, когда кто-нибудь из нас заглядится голодными глазами, как они пожирают наших курей, яйца. Они были так «добры», что и нам бросали пустые разноцветные коробки из-под шоколада. Нам, детям, не державшим в руках настоящей куклы, не знавшим других игрушек кроме битых тарелок и патронных гильз, эти коробки были незаурядными игрушками.

Но это были будни.

Потом было отступление. Нас отсылали в окоп, запасались водой, прятали, что можно было. Боясь отстать от матери, мы вылезали из окопа. Тогда-то я и увидела самое страшное. Как сейчас вижу закат солнца и пожар. Горело село. Черный дым, клубясь с огнем, закрывал небо с северной и восточной сторон. Казалось, горят земля и воздух. Дышать нечем. Огонь пожирал все вокруг. Пожар бушевал во всей своей силе.

Как угасал пожар, я не видела.

А на утро – освобождение. Немцы отступили.

Но в моей памяти навсегда останется это море огня. И сейчас, когда я стала взрослой, в моем представлении война всегда встает вот таким пожарищем, который я видела в пять лет.

Как началась война, папа ушёл в штаб ПВХО. Там ему выдали два билетика – билетик на меня, билетик на маму. Вот мы с мамой по этим билетам на 20 августа сели в эшелон и поехали. В нашем вагоне ехал еще мой троюродный брат Яша со своей мамой.

Ночью поезд прошёл 120 километров, и мы приехали куда-то возле Нежина. Тут налетели на нас фашистские самолёты. Мы в поле побежали, все побежали, женщины, дети, и моя мама, и Яшина мама, и Яша, и я: мы побежали в кустики прятаться. Тогда немец спустился низко над полем и начал строчить из пулемета по нашим кустикам и по людям. После они улетели. Мы пошли обратно в вагоны – мы с Яшей вместе шли, – а на поле сколько людей осталось! Кто на спине лежит, кто на животе. И на траве кругом кровь.

Возле Бахмача снова налетели фашисты. Они все целили попасть бомбой в вагон, но бомбы падали мимо. Мы опять побежали в поле, а они опять из пулеметов по людям. Одна в соседнем вагоне с девочкой ехала, так они девочку насмерть убили. Тут, на поле, мама ее и схоронила. Мужчины вырыли яму. Положили девочку на носилки, закрыли досками и опустили в землю.

Мы поехали дальше и возле Конотопа фашисты налетели тучей, 13 самолётов зараз. Это было днем. Солнышко светило, и мама мне сказала: «Ты посиди в поле, а я буду обед варить». Она в вагоне и варила, и стирала, и все. Я села возле нашего вагона: начала читать книжку – журнал «Затейник». Там были пьески смешные. Вдруг они налетели. Люди сразу попрятались под вагоны. А он спустился низко – не выше, чем в рост человека, и начал по вагонам застрачивать. Я испугалась, побежала, не зная куда, в поле. А тут он начал бомбы кидать, и теперь попал в поезд. Вагоны загорелись. Я бежала по полю. Поле было широкое-широкое. Хлеб уже в снегах лежал. Я пряталась в снопы.

Гляжу из-под хлеба – поезд горит, и там вагон, где была мама.

Я проснулся от того, что загремели стекла. Наш дом стоял между линиями, и стекла всегда тряслись от поездов, но на этот раз они по-другому загремели.

Я оделся и выскочил поглядеть.

Только что перед этим прошёл пассажирский [поезд №] четыре тридцать. Я увидел, что [№] четыре тридцать стоит у переезда и горит, а над ним летает самолёт. Кругом было много дыма, огня и людей. Горел последний вагон – товарный, – и еще один – пассажирский. Самолёт полетел в вышину. Чёрные раненые люди валялись около рельсов. Я боялся на них смотреть. Из вагона выскочила женщина с ребёнком на руках. У ребёнка маленькое лицо было всё в крови. А самолёт начал опять спускаться. Я посмотрел, куда бы спрятаться, но остался со всеми. (Тут уже было много людей: кто раненых тащит, кто тушит огонь)… Вдруг что-то засвистело, как свисток, но машинист дернул поезд, и бомба попала не в пассажирский, а в почтовый вагон. Там загорелись посылки, письма и тюки, и сразу сделалось светло, как будто не утро, а полный день. Прибежали мальчики из ремесленного училища и кинулись растаскивать почту. И я с ними кинулся. Я схватил тюк писем, они шевелились и заворачивались у меня в руках и оттуда, изнутри, вдруг вырвалось пламя и обожгло мне лицо.

Скоро прибыл специальный пожарный поезд. Его вызвал по телефону мой отец.

В 40-м году я учился в ФЗУ, в Ленинграде. Как началась война, я читаю в Информбюро: территория, где моя родная деревня, занята.

Я как прочитал, что территория моя занята, – решил пойти в партизанский отряд.

Меня сразу зачислили. Я хотя ростом малый, но мне уже было шестнадцать.

После одного боя мы, одиннадцать человек, попали в окружение. Когда мы пробирались к своим, то по дороге делали подрывную работу. Пробирались мы по-пластунски, как мыши, и всюду такое зрелище видели, что немец в тылу заставляет население собирать рожь, картофель и всё вывозит. В каждой деревне с двух сторон стояли виселицы. Если немцы заметят, что в какую-нибудь квартиру зашёл чужой человек и опять ушёл, то они сразу вешают хозяев. Населению хоронить никого не давали, пускай вороны клюют, собаки грызут, это им всё равно. А если люди не боялись и хоронили своих, то немцы сжигали вплоть до целой деревни.

Это было за станцией Волосово. Мы пробирались через лес, потом по рожи. С опушки леса мы наблюдали за движением войск и что немцы проделывают в деревне. Мы видели, как пленные раненые бойцы и население убирали урожай. Сильно раненных немцы всегда прикалывают, а тех, кто ещё может делать какую работу, тех оставляют. После уборки, вечером, урожай был сложен на одном дворе. Ночью мы увидели, как на локотках подкрались через огород два молодых парня, а в кулаке у них у каждого бутылка керосина. Стало много свету, хлеб горел, как большой дом, пламя схватилось быстро. Потом они двое прибежали в лес, и мы их окликнули. Видно, они были соединены с партизанским отрядом: они имели наганы… Немцы ринулись тушить хлеб, но где уж тут! Мы открыли по ним огонь, а потом ушли глубоко в лес. А когда мы другою ночью снова вернулись в ту деревню, то немцев уже не было, и деревни тоже почти не было, а только лежали замученные люди и качались повешенные.

У нас была задача, когда мы пробирались, зайти в одну деревню, узнать, что нет ли тут предателя из населения? Мы сняли с немецких убитых верхнюю одежду, переоделись и вошли. Мы зашли к одному старику в избу, заперли двери, и начали старика спрашивать – как будто мы немцы: где партизанский отряд? Где коммунисты? как будто бы мы немцы, разведчики, и понимаем говорить по-русски. А старик упирается, ничего не знает. Мы выклали ему на стол много денег, немецких марок, но он и тут не поддался – видно, человек, преданный нам, как говорится. Тогда мы ему объявили, что мы являемся русские бойцы-партизаны и пусть он нам расскажет, как нам безопасно пройти на соединение с частями Красной Армии. Он нам всё объяснил в отношении дороги; а в этой же деревне, говорит, есть один человек нерусской нации, и к нему часто захаживают немцы, пьют у него, поют – словом, гуляют. Видно, он предатель и им рассказывает всё. Ну, мы как были в немецкой одежде, наведались к тому молодцу тоже погулять. Сказали, что мы присланы от немецкого командования и пусть сообщит, когда должен явиться партизанский отряд и кто здесь в деревне коммунисты, которые дают сопротивление немецким войскам? Он нам рассказал, что должен после завтра в двенадцать часов ночи к населению в гости прийти партизанский отряд, и назвал имена, кто из населения наносит вред немцам. Тогда мы ему открыли, что мы как раз не немцы, а русские, и за такие его поступки мы делаем ему конец. Он чуть ли не сомлел. Но, конечно, мы его мучить ничего не стали – мы ведь не немцы, хоть и переодевши в немецкую форму, – а только застрелили его. Три пули истратили.

Мы снова зашли к тому старику, сказали спасибо. Он нам опять дал совет, как дальше идти, – и мы к утру уже были на своей территории.

Там командир части поручил лично мне одно приказание: взорвать железнодорожный мост. Я ростом небольшой, так это очень годится.

Я взял маузер, взял гранату, взял взрывчатые, спрятал под фуфайку, сел на велосипед и поехал. Доехал я до передовой линии противника, схоронил велосипед в лесу и пошёл пешком. Где через кустарник здоровый лез, где полянками полз. Не доходя до моста, встал и вышел на дорогу.

И откуда ни возьмись – появилась немецкая машина. У немецкой машины кузов высокий, и она тихо идет, неслышно, незвучно.

Их в кузове было два солдата, а в кабинке ехал шофёр и офицер. Я иду мимо – будто они мне и неинтересны. Машина, когда сравнялась со мной, то остановилась, и с машины вышел офицер. Он втолкнул меня в кузов, сказал что-то шофёру – и поехали! Куда, думаю, дьяволы, меня везёте, неужели за языка взяли? С грунтовой дороги мы уже свернули на шоссейную. Тут я застучал кулаками в кабинку, чтобы ссадили меня. Машина остановилась, и из кабинки вышел офицер. Вынул наган и начал мне в голову целиться. А я что же – нагана не видал, что ли? Говорю: «Ссадите меня, мне некогда с вами в машинах разъезжать». Тогда он что-то сказал своим солдатам и сел обратно в кузов. Машина опять поехала, а солдаты взяли меня – один за руки, другой за ноги – и хотели сбросить на ходу. А это никак нельзя допустить, потому что у меня ведь под фуфайкой взрывчатые, и если неосторожно они меня швырнут, то я ведь могу взорваться безо всякой пользы. Я начал просить их, плакать, прямо в голос ревел. Тогда машина остановилась, офицер вышел, схватил меня за шиворот и кинул прямо в грязь.

«Ну, – думаю, – немцы меня далеко от моста отвезли – немцы же и поближе привезут!»

А тут был деревянный мостик, маленький такой. Я возле него сел. Минут через 40 идет немецкая легковая машина. Когда она возле мостика стишила ход, я выскочил, прицелился назади и поехал. Подъезжая уже близко к железнодорожному мосту, я спрыгнул.

Наступила ночь, темно уже, конечно было. Было слышно, как близится поезд. Возле моста расхаживал немецкий часовой. Я подполз к нему. Когда он был ко мне спиною, я выстрелил. Потом я пробрался под мост, и подложил, что надо было. Зажег шнур и пустился бежать. Не отбежал я и ста метров, как послышался грохот. Верно, этот поезд вез боеприпасы, потому что слышны были взрывы и патроны рвались.

…Всяко бывало. Вот один немец заскочил в домик, подошел к женщине, говорит: «скажи, находятся ли здесь в вашем доме красноармейцы? Где вы их спрятали?» Она говорит: «Никто не находится, мой муж уже убитый на войне, и больше я не знаю». А эта женщина не русская была, а татарка или кавказка. У них был 14-летний мальчик, и вот, когда немец схватил мать за шею и притиснул ее к стене, то она что-то сказала мальчику по-кавказски. А у них было три ножа: один, которым хлеб резали, другой нож брата (брат в Красную Армию ушел), а третий – отца, с серебряной ручкой. Мальчик схватил серебряный нож, подошел сзади, и сюда вот, под левую лопатку, ткнул. Немец только сказал: «Ой!» – и повалился.

Всяко у нас бывало. Было – и я немецкого офицера убил.

Немцы ворвались в привокзальную часть, и там у нас целую неделю шли на улицах бои. Мама меня не пускала уходить из дому, говорит: «Если тебя кто-нибудь убьет и отца на войне убьют, то с кем же я буду? Не ходи». Я ей всегда помогал, по воду схожу, дров наколю, или что… Но я не слушался, уходил на улицу. С кирпича на улицах были сделаны укрепления, и там такие дырки для винтовок. Бывает, там здоровая идет перестрелка и нашим патронов не хватает, так мы с другими мальчиками подтаскиваем. Нам бойцы или собаку пошлют, или камень бросят с записочкой от командира – мы и бежим на склад. Конечно, без ничего нам на складу ничего и не выдадут, но с записочкой командира и патроны, и гранаты давали. Собаку если неученая, то приманишь, а если ученая – сама прибежит. У нее тут такая сумочка на шее и там записка.

Кто из бойцов или гражданского населения попросит, тому и поможешь.

Ведь у нас тогда все бились, которые в армию не ушли. И женщины, и мужчины. Вот, например, вы хотите воевать, да? Вас спросят: «из чего стреляете?» Выдадут винтовку, а если, может быть, умеете, то и пулемет – пожалуйста… Вот, кто меня покличет, я тому и помогаю. Доски носил, таскал кирпичи, укрепления залаживал. Так и так кирпичи, а потом, так и так, доски.

Конечно, я больше всего хотел стрелять, но мне, конечно, не давали: маленький, говорят, да и все. А я ходил искать хоть наган. Там был один дом в шесть этажей: три этажа воздухом снесло при взрыве, а три осталось. Я был забравши на третий этаж: хожу, смотрю, вдруг посчастливит, найду себе наган! А там, на втором этажу, балкон и на балконе стоит нагнувши немецкий офицер и глядит вниз. Я взял из стенки кирпич и кинул ему прямо в затылок. Перил там не было. Он и полетел. Я не знаю, хорошо ли он со второго этажу разбился, нет ли, потому что я скорее убежал.

Камни подходящие, плоские, мы с ребятами бегали набирать на Дон, на ту сторону. Потом тащишься назад, груженный, что верблюд. Карманы рвутся. Один раз мы туда прибежали – еще привокзальная часть не была занята – и, здравствуйте, нарвались: там немецкая разведка пришедши. И вот я видал, как они вошли в одну избу, стянули одеяло с кровати и все туда швыряют: часы, чашки, ложки, шторки, детскую пушку, разные куклы-человечки, машину детскую легковую – такая ключиком заводится. Стали спрашивать у старика и старухи: где стоят красные части? Старика наповал убили и ребёночка, чья машина, а старухе отрубили руки. Но она и на это им ничего не сказала.

…Всякое было. Один раз ранили меня. Я бежал по военному делу. Немецкая бомба взорвалась метров от меня за 100. Я, конечно, лёг. Сначала вдарила, как из пушки, потом – вж! – вж! потом осколки посыпались – это осколочная была бомба. Маленький тонкий осколочек разрезал мне на ноге палец ровненько пополам. Меня одна тётенька подняла и принесла на руках в медпункт. Крови набежало в ботинок – полная лужа.

Доехали мы с мамынькой на эшелоне до Днепропетровска. Ночью немец бомбардировал наш поезд. Все повыскакали кто куда, и тут я мамыньку свою потеряла. А я знаю в темноте, куда она подевалась? Я пошла в город её искать. Там одна дамочка взяла меня пока к себе жить. Я ночью жила у нее, а днем я ходила искать. Спрашиваю милиционера: «Вы не встречали такую и такую мамыньку?» А он мне честь покажет и говорит: «Не видал». Уже немец приступил близко. Всем велели уходить, но я не ушла. Я бегала на вокзал, где лежал наш эшелон, и всех по лицам смотрела, пока их еще не убрали, нет ли под досками мёртвой мамыньки?

И вот в один день немцы вбежали в город. Тут завод горит, а они мимо бегут с ружьями. Один не бежит, идёт по панели, будто бы он уже гуляет. А я знаю – офицер он или солдат? гуляет и всё. И тут стоит мальчишка и смотрит. Он его по-русски спрашивает: «ты Сталина любишь?» Хорошенький такой мальчишка, в ботиночках и курточке. Он отвечает: «Люблю». Немец наган вытащил, переложил с руки в руку и говорит: «А может, не любишь?» А мальчишка ему обратно отвечает: «Нет, люблю».

У него глазки были голубые. Тогда он сразу в него выстрелил, а я побежала.

Немцы внезапно разбомбили вокзал, и нашему детдому пришлось отправляться пешком.

Мы прошли пешком четыреста километров. Мы шли в Россию. Наша цель была Смоленск. Нас вел человек, которого назначили. Его прозвание было эвакуатор. Ну, просто такой человек.

Шли мы больше лесами, спали больше на траве и на листьях. По дорогам уже двигались немцы.

Но вот один раз мы сильно устали и решили войти в деревню. В деревне было очень тихо, и мы не думали ничего худого. Нас одна бабушка зазвала к себе – рукой так из окна поманила. Её избушка была на самом краю деревни. Не успела она ничего нам сказать, как мы видим в окне большое пламя. Мы спрашиваем: «Бабушка, это что?» А она шепотом нам говорит: «Это там сейчас немцы завели в церковь всех женщин от пятнадцати лет и до старых и там их сейчас жгут. Я сама только и спаслась, что в погребе сидела». Тогда мы выбегли и в огороде притаились. На церкви уже большие замки навешаны, а кругом складены стружки. Уже с одного конца церковь горит и оттуда слышны ужасные стоны. А одному офицеру наверно сильно понравилась одна девушка. Он из окна вышел и её за собой за руку вытянул, потом окно прикрыл и поджег стружки с этого боку. Девушка прочь побежала.

Немцы стояли вокруг церкви кольцом. Видим, к ним подходит один парень молодой. Он из хаты выбежал, потом пошёл ровно, потом опять побежал – и к офицеру. От нас не видно было лица, а голос такой, будто плачет. Он просил офицера: «Отпустите их!» – и ещё что-то говорил – мы не слыхали – что-то, что не надо этих женщин жечь… Офицер вынул шашку и ударил его по голове.

Мы здесь часто сядем теперь в кучу, сидим и думаем: скорее бы их прогнали, скорее бы про их название даже забыть, и будем мы свои города обратно строить.

Когда началась война, то в нашем детдоме директор провёл собрание, чтобы кто будет у нас чего спрашивать, то не говорить. Тогда мы выделили отряды для ловли диверсантов и шпионов. Мы по нескольку человек стали ходить гулять в лес. Мы идём, разговариваем, будто просто гуляем. Однажды попался нам один мужчина. Он был одет в военной форме, и мы отдали ему пионерский салют. Он нам обратно отдал честь, и видим: отдает он честь не по-советски, а по-германски, двумя пальчиками поперек лба. Он нас спросил, где район. Мы перемигнулись и сказали, что его проводим. Вот мы втроем с ним пошли, а двое вперед побежали. Они побежали к милиционеру и когда мы с ним подошли, то милиционер его остановил и спрашивает: «Ваш документ?» Он говорит: «У меня есть только паспорт». Когда он стал вынимать паспорт, то вынул вместе с паспортом кожаную маленькую папочку. Милиционер говорит: «А это что?» – а он говорит: «А это у меня ничего нет». Милиционер отобрал эту папочку, и у него там оказалось три документа: один немецкий, один английский, а третий советский. Такие большие, вроде как наши метрики.

Его отвели в милицию, и там нашли у него аппаратик и снятый город Минск.

Отец ушёл в Красную Армию. И только мы с ним распрощались – в деревню пришли румынцы. Они по-другому одеты, чем германцы, но они все равно фашисты. Двое румынцев зашли в наш двор и спрашивают: «Тут есть русские?», а мы отвечаем: «нет». Потом они велели всем со всей деревни выйти из домов. Они кричали: «А ну, выходите, выходите!» Мы из дому вышли, но потихоньку спрятались в сено возле речки, а другие, которые не спрятались, тех погнали в поле. Ой! Они идут, а за ними 14 штук румынцев с винтовками. Их собрали в поле, а потом разделили: женщины и детей в одно место, мужчин в другое, а которые барышни – в третье. Мужчин они так мучили, так мучили, что мы потом видали, все их лица изрезаны в кровь, а женщин не так сильно, но тоже мучили, и когда они просились пойти домой за хлебом, то не пускали. Мы лежали в сене и сильно боялись, нам даже есть со страху не хотелось. А ночью румынские часовые убежали, мы вдруг увидели наши машины, наши танки, и советские взяли румынцев в плен, а всех людей выпустили на волю. Люди с такой радостью вернулись в свои дома, что вы и сдумать не можете.

Скоро после румынцев я потерялась от мамы.

Когда фашисты начали бомбить, мы ушли из нашего местечка Лева в деревню Керженицы, а из Кержениц, скоро после румынцев, в Баюш. Но только мы там стали жить – прилетели фашисты и скинули бомбы. Мама подняла маленького братика на руки, а меня потащила за руку, и мы побежали. И вдруг выпустилась мамина рука. Я хватаю руками, гляжу глазами, и никого не схвачу – только дым. Кругом дым и мамы больше нет. Потом дым разошелся, стало видать дома, и других людей, а лавочки, а мамы все нет. Я стою на дороге и плачу.

А тут наши начали отступать. Машины, подводы, танки едут медленно по дороге. Я стою и плачу. Один боец мне говорит: «Девочка, что ты плачешь?» – «Я маму потеряла». – «Ну, садись с нами, мы тебя отвезем в Россию и сдадим в детдом. Там тебе будет хорошо». – «Я не могу маму тут оставить, вдруг ее румынцы поймают и будут мучить. Я видала, как румынцы мучают».

Но потом мамы нигде не было, и я села на эту подводу и поехала. Тут с ними отступала еще одна женщина. Она варила бойцам кушанье, а я помогала ей. Со мной все бойцы и лейтенанты были ласковые, угощали меня и жалели. Один лейтенант, Иванов, брал меня за дочку. Он хотел меня отправить к себе домой, к своей мамаше. Я его называла отец. И другой, старшина, осетин, тоже хорошо меня смотрел, и они все промежду себя спорили – старшина и отец, – как лучше надо меня смотреть.

Рассталась я с ними только в Херсонской области. Они пошли наступать, и меня с собой не взяли. Из штаба вышел приказ: сдать девочку, значит меня, в сельсовет, а оттуда в детдом. Приказа надо слушать, а то я с ними вовек не рассталась бы.

Меня бойцы знали. Они были поселены недалеко от нашего детдома в лечебнице, где лечат коней. Пройдешь метров двести – и они. Там был один Петя, молодой боец. Мы с ним познакомились. Он меня сначала так, на шутку, спрашивал: «Хочешь в Красную Армию?!» – «Хочу». – «Ладно, – говорит, – пойди до комиссара, может, он тебя и возьмет. А не возьмет – вот тебе две гильзы от гаубицы, утешайся. Смастеруешь себе пушку, немцев будешь пугать»…

Меня бойцы заприметили, когда немец разбомбил на станции воинский эшелон. Наши колхозные ребята лазили под вагоны и таскали из огня коробки с патронами. Бойцы лезут, и ребята за ними. Ящики рвутся в огне, вагоны дыбом стоят, страшно, а мы лезем. Недалеко от нас упал один снаряд – как взорвется, – меня воздухом в воронку закинуло. Когда я вылез оттуда, вся рубашка была в мазуте и в порохе. Но всё равно, я из-под поезда вынес патроны, которые для самолётов. Крупный калибр.

Пошёл я до батальонного командира. Я ему говорю: «Хочу в добровольцы, в разведчики». Он сначала говорил: «Ты маленький, тебя брать не надо, тебе еще надо жить». Но я набивался и набивался, докладывал ему, что все буду исполнять, что только он прикажет. И бойцы за меня заступились, которые уже знали меня: «Возьмите его!» Он и взял. «Приходи, – говорит, – завтра утром».

Я переночевал в детдоме, а утром говорю заведующей: «Я иду добровольцем в Красную Армию и беру с собой одеяло». И начал уже находиться вместе с бойцами: спал с ними и ел, и шинель мне выдали, и сапоги, и все…

Отец у меня был диспетчер, а мать была Катя. Отца убили в белофинскую войну, а мать сама померла на Зеленой неделе.

Гляньте на календарь: я служил разведчиком вот отсюда и вот досюда – с 18 сентября и по 3 декабря. Ходил в разные деревни. На территорию, занятую неприятелем. Теперь сюда гляньте. Видите, в справке наш начальник штаба написал: «К работе относился хорошо». Это он про меня, как я ходил в разведку. Я не форсун, но раз он так написал, значит, я хорошо ходил.

Вот один раз, когда нашу часть перевели стоять на Ворожбу, меня командир послал в совхоз Кошары. Мне от командира велено было узнать: сколько у них мотоциклов, есть ли танки и сколько у них броневиков? И уговор: если я долго не возвращаюсь, наши начнут в то село стрелять из пушки, чтобы под прикрытием огня я мог уйти.

Вот я иду полем. Дохожу до одной скирды – вижу, там расположены немцы. Один крикнул мне «Хальт!» (Это по-ихнему значит «стой!»). Я подошел. Он спрашивает: «Куда?» Я говорю: «Иду к матке». Он пробурчал сердито: «К матке, к матке». Но пустил меня идти. Возле скирды стояла пушка. Я уже ее заприметил. На правом боку, около села, опять скирда и опять шестеро немцев расположено, а рядом стоит пушка. «Куда, мальшик?» – «Иду к матке».

Прихожу в село, смотрю – став. На ставу два немца плавают в лодке и бьют из наганов утей и гусей. А на берегу жинка сидит и плачет: «Надо, говорит, тикать скорее, а то сейчас заставят скублить перья, гады». А рядом дядя стоял, он говорит: «Пойти домой, теля зарезать. А то заберут. Пасешь свое теля и боишься. А, чтобы они поздыхали! Эти ути и гуси ведь тоже мои!»

Я пошел дальше. Вижу – на огороде три танка стоят замаскированные, зеленью опутанные. А недалеко дом с красной крышей и возле дверей – охрана. Мне ребята маленькие сказали: «Это немецкий штаб». И тут же машина, груженная снарядами. Я покрутился, покрутился, – надо домой пробираться. Надо эту машину скорее на воздух пустить.

Я пошел обратно той же дорогой. Нет, не пройти. Заворачивают меня немцы – те, что возле скирды. Я показываю: «Мне туда надо», а они меня назад пихают. Я воротился, прыгнул в яр – дай, думаю, яром попробую. Иду по над яром – вижу, наверху окоп вырыт, и из окопа торчит немец. У него автомат и гранаты с деревянными ручками. Я прополз мимо – он не заметил. А тут вдруг навстречу идут поверху три немцы и насвистывают. Они на меня закричали. Тогда тот сверху услыхал крики, вылез из окопа и позвал меня к себе. Нечего делать, я подошел. И чую, немец-то пьяный. Весь воздух кругом спиртом провонял. Стоять не может, качается. Ударяет меня по карману, а сам садится. Такой дурной! Я вынул портсигар маленький, железный, с папиросами – мне папиросы выдавали наравне с другими бойцами. Тогда он берет этот портсигар, достает одну папиросу и втыкает мне в рот. И чиркает спичкой. Он, думать надо, хотел проверить – не отравлены ли мои папиросы. Видит, я курю – тогда и он из моего портсигара закурил. И нацелился на другой карман. У меня в другом кармане были деньги – рубли, троячки, пятерки. Когда я выходил, была у меня в том кармане десятка, но я ее по дороге в другой карманчик заховал, маленький, в штанах, потому что на десятке Ленин, а я не хотел, чтобы они своими погаными очами Ленина видели… Так и вышло. Немец троячки и пятерки забрал, а Ленина моего не забрал.

Начал он меня спрашивать: «Откуда ты?!» Я ему рассказал с три короба, что мать искаю, она, говорю, сдурела, с ума сошла, не хочу, говорит, с вами жить, буду с немцами жить, и люди сказывали, тут побывала и назад пошла, а дома отец больной. Он слухал, слухал, не знаю, понял, не знаю, нет, и толкает меня обратно в село. Я ему показывают – мне туда надо, а он: «там большевик. Там не надо» – и толкает меня обратно в село.

Иду обратно по-над яром, кручу головой, как быть теперь? Не пойму. Но тут наша артиллерия видит, меня долго нету, начала по условию обстреливать село. Немцы засуетились, а я пустился тикать. А они хоть и суетятся, а все поспевают меня назад заворачивать. Пять раз обратно завернули. Но я тоже упрямый. Снова по-над яром пошел. И вижу, мой немец уснул. Я тихосенько мимо него прополз, выбрался на дорогу и побежал во весь дух. И вдруг по мне из пулемета откуда-то застрочили. А я тикаю. А по мне строчат. А я не оборачиваюсь, тикаю. И вдруг слышу – сзади мотоцикл затукал. Это за мной. Так и катит по скошенному житу, как по шоссе. Я бегу. Он все ближче. Вижу, скошенное жито кончилось, нескошенное начинается. Я туда. Бегу не в целый рост, а пригнувшись. А мотоцикл, слышу, отстал. Он по некошеному не может, ему жито колеса путает.

Когда я пришел домой, меня командир спрашивает: «Это ты бежал – строчили?» – «Я». – «Ну, докладывай».

По моему докладу наши обстреляли штаб. Из батареи. Когда в первый раз ударили – промахнулись, а второй – мы услышали взрыв, потом увидели высокий огонь, и когда дым рассеялся, ничего не стало: ни красной крыши, ни дома. Гладкое место.

Я любил в разведку ходить. Разведчик – самая интересная служба. Ничего у тебя нет, только два глаза, а ты можешь неприятелю больше бед наделать, чем двумя бомбами. Но был у меня случай, когда я слезами плакал, что разведчикам не полагается пулемета, або малесенькой гранаты… Послали меня в село Кальченки посмотреть, есть ли там у неприятеля танки. Пришел я, гляжу – немцев что-то маловато на улицах. Тогда я направился поглубже в тыл, за село, поглядеть, что у них там есть. Вышел я в поле и вижу: наши два лейтенанта, в одних гимнастерках, без ремней, без сапог, стоят неподвижно посреди поля, и руки и ноги у них веревками скручены. Вокруг – немцы. Офицер что-то читает, а солдаты молчат. Офицер подошел к одному лейтенанту и по-русски спросил: «Что ты перед смертью скажешь?» А он ему вместо слов плюнул. Офицер утерся и заорал. Тогда их обоих положили на землю, потом принесли маленькие черные бочёночки – знаете? Кругленькие такие, с бензином, и начали их поливать. И подпалили. Я не мог смотреть, я пошел прочь. Я не видел, как они горели, я только слыхал, как они из огня кричали: «Уничтожим вас, проклятых!»

Я пошёл прочь. Я долго слышал, как они горели и это кричали.

Красивее всего было ехать по узенькому каналу. Там каждая елочка видна. Я сидела наверху и срисовывала елочки.

Мы выехали из Ленинграда только в августе, потому что мы ждали нашу бабушку. Мама боялась ехать поездами, которые сильно бомбили, и мы поехали баржой. На полке постлали матрасы и одеяла и сделали как отдельную квартирку. Мы на полке и жили.

Нас было три баржи и два катера. Катера побольше, чем пароходики на Неве. Один большой катер тащил две баржи, а другой, маленький, – одну, нашу. Вы бы поглядели, какие у нас были ловкие матросы: они переходили к нам на баржу с катера прямо по канату, как одна гражданка в цирке, которую мы видели с мамой еще до войны.

Потом настала Волга. Я срисовывала горы и позади облака. Мы подъезжали к Рыбинску – там уже вода сделалась мутная, водорослевая. Это было днем, мы только собирались обедать. Вдруг из-за облаков с большим жужжанием вылетели самолёты. Они летали к шлюзу, а за ними гнались наши «ястребки». Они до шлюза не долетели, испугались и со злости сбросили бомбы на наши баржи. Завыли гудки, и еще громче закричали люди. Я увидела крошечные точечки, они в воздухе делались все больше и больше, а когда они упали, я их не видела и только услыхала взрывы.

Две баржи сразу ушли под воду и потянули за собой свой катер. На каждой барже было семьсот человек. Мы кричали, и многие дети топали ногами. Наш катер отцепился от нас и пошел спасать тот катер, но вода качалась воронками, и шлюпки не могли плыть. И баржи утянули свой катер за собой в воду.

Ни единой тряпочки, ни щепочки не всплыло.

Нет, немцев я так-то не видал. То есть я их видал, но только переодетых. Когда мы с тетей эвакуировались в [Краснодар], то там немцы сбросили десант: парашюты сожгли, а сами расхаживают переодетые, притворяются, будто они наши милиционеры, или военные, или курортники. Вот я иду по улице, вижу: подошла одна женщина к сапожнику, поставила ногу и говорит: «Почистите, мне, пожалуйста, туфли». Он уже и щётки взял, а потом как шваркнет щётки в сторону, как закричит: «Не наш хром, стерва! Не советский!» Тут ее сразу все схватили и поволокли в милицию. И я тоже помогал. И там она оказалась немецким мужчиной.

Там нам хорошо жилось. У нас в детдоме куры были свои, голуби свои, свиньи свои, кони. Коней доглядал дядя Петя. Он нам на тех конях давал кататься: мы до речки проскачем и обратно. Одного звали Громик, другого – Лютра, а третьего – Орёл. Орла можно было назвать Ветер – так он быстро бегал. Нам их из колхоза привели. А зато, когда у Лютры лошадёнок родился, мы его сдали обратно в колхоз.

На огороде у нас редька росла, огурцы, цибули. А на клумбе мы садили цветы: такие звездочки беленькие и фиалки и самые красивые цветки – граммофончики.

У нас шефы были богатые – управление шахт. К нам приезжал Шестаков на праздники – это такой самый главный в районе. Мы плясали украинскую пляску, и пели, и читали стишки, а он нам привозил кулёчки с конфетами и пряниками. Потом шефы нам подарили сад – ну да, целый сад, недалеко от школы. Мы туда ходили вишеньки рвать и абрикосы.

Как началась война, наш директор сразу ушёл в армию. Шахту взорвали, чтобы немцам не досталась. А к нам прислали шахтёра Петра Ивановича и приказали ему нас в два дня вывезти, чтобы мы тоже немцам не достались.

Только как нас вывозить, если все вагоны заняты Красной Армией, и машинами, и танками? Тогда железнодорожники сами сделали для нас вагоны. Из угольных платформ. Построили такие будто домики. Всю ночь лил дождь, немец бомбил, а они работали. Их было не дюже много – семь человек. И они построили пять вагонов. Они строили день и ночь, а мы весь день укладывались. Быков резали, и кабанов резали, и посуду укладывали, и белье укладывали, и постели укладывали, и хлеба пекли, да еще взяли с собой десять бочек масла и сала.

Вечером, когда уже темно было, мы построились в пары.

Маленьких посадили в бричку. Продукты – на возы. И мы пошли: с Галиной Артемьевной, Марией Михайловной и Петром Ивановичем.

Ох, жалко было граммофончики оставлять, и наши комнаты с окошечками…

На станции одни стены стояли. На путях валялись шпалы, рельсы и камни. Нас усадили в вагоны. Там были сделаны такие нары – одни к потолку поближе, другие к полу – мы на них постлали матрацы и одеяла и легли. Ждём, ждём, а паровоза всё нет. Лежим и думаем: как там наш домик без нас будет, как наши цветки… Потом мы заснули. И пока мы спали, к нам «кукушка» пришла из Константиновки. Она была маленькая, старенькая, а как дёрнула – так мы все с нар повалились. Здоровая была, хоть и маленькая.

На другой день мы стояли на станции Дебальцево. И вдруг загудели самолёты. И как застрочат, как застрочат – аж душа прямо в ухах звенит! Пули в колесах защелкали.

Воспитательки велели нам лежать смирно, а мы, которые на верхних нарах, ноги вытянем, упрем в потолок, досточку подымем и глядим. Ничего не видать, воздух, но глядим. А пули по колесам щёлк! щёлк! – со звоном.

Наши из зениток стали бить и прогнали фашистов. Тогда поезд пошёл.

А в те щели мы потом Волгу видали и маленькие пароходы.

Мы ехали на подводах недалеко от Белой Церкви. Тогда налетели 15 самолётов, и началась горячая стрельба. Сперва они строчили из пулеметов, а потом скинули 12 бомб. А мы полегли в рожь. Мы лежали все лицом вниз. И вдруг на нас набросилась земля. Я лежал под землей не знаю сколько. Во рту была земля, и в носу земля, и в ушах, как уже лежит не человек, а настоящий мертвяк. Я только думал одно: почему у меня нет нагана, я бы застрелился. Но это я думал зря, ведь все равно я не мог бы двинуть рукой.

Один, который с нами ехал, был очень здоровый, или на нем не так много лежало, но он сам вырылся. Он позвал военных, и нас отрыли.

Когда наш детдом эвакуировался, немцы нас обстреляли. Конечно, им отлично видно было, что это дети едут, если только они не пьяные были и не близорукие, но им ведь это все равно: они когда видят движущую точку, то они уже не могут не стрелять.

Только они в нас не попали.

Впереди на подводе ехал дедушка – кучер. Его подвода была вожатая. А потом, на второй, правил Миша Власов – его подвода была подчиненная. Я ехала с дедушкой-кучером на первой подводе. Мы его все любили. Мы его любили, потому что он нам часто рассказывал сказки и военные приключения – он в ту войну был у австрийцев пленным… Он нам говорил: где той войне до этой!.. И лошадей нам давал из своих рук угащивать.

Вот мы едем и вспоминаем нашу жизнь. Мы в последнее время часто ходили выступать в госпиталь. Нас кажду прикрепили к своему раненому бойцу, и мы своему раненому бойцу читали вслух и дарили подарки – одеколон, папиросы, карандаши, очиночки или что… Мой боец был старший лейтенант, его звали Николай, он мне показывал осколок, который у него вынули из груди.

И вдруг мы слышим: летит не наш самолёт. Гул у вражеских самолётов страшный, ревущий, завывающий, не такой, как у наших – у наших гул легкий. Мы, конечно, испугались, но не очень испугались, потому что у нас все, даже маленькие ребята, уже привыкли к бомбежке и к другим событиям. Самолёт спустился пониже и начал строчить по нашим подводам – хряс! хряс! – пули некоторые шли гостряком, а другие рикошетом: покрутится, покрутится – и в землю. Ребята закричали: «Ложиться нам? Или как?» А дедушка-кучер говорит: «Станем мы еще перед ним ложиться! Давайте ехать, все целы будем!» И ударил по лошадям. И Миша Власов ударил. Мы едем, а дедушка-кучер нам криком сказку рассказывает, чтобы мы не боялись.

И верно: он в нас не попал, а скоро прилетели наши истребители, и немецкий самолёт начал тикать, как дикий тигренок.

Над нашим селом Узино истребитель сбил немецкий самолёт. Это было днем. Возле сельсовета тогда как раз собрались колхозники с подводами, чтобы ехать на окопы. А их прилетело трое разведывательных. Они начали обстреливать толпу из пулеметов. Многих ранили, а одного старика насмерть убили. Не такой-то он и старик был, ему лет 40…

Тогда налетел советский истребитель и сбил один германский самолёт, а другие сами повернули. Самолёт хлопнулся метров за двадцать от нашей речки, на огороды. Он начал гореть, у него вспыхнуло правое крыло, где были размещены бензинные баки. Радист выпрыгнул преждевременно, не устоял на земле, упал, и нос самолета закрыл его ноги. А другой немец, ефрейтор, как только приземлился, схватил все ихние снимки, все планы и занес руку – хотел бросить в огонь. Но тут прибежали колхозники. Одна женщина, как вдарит его сапкой по пальцам – ну, знаете, такая мотыга, которой буряки обцапывают, – он и бумаги выронил и сам повалился.

А радист лежит под самолетом и просит уже чистым русским языком: «Отрежьте, мне ноги, отрежьте мне ноги. Отрежьте мне, пожалуйста, ноги, но только спасите мою жизнь».

Конечно, никто не соглашался ему ног резать. Мы хотели его из-под самолета вытащить. Мы поднимали самолёт дышлами от возов. Мы дергали немца оттуда. Но никак нельзя было его выдернуть. Тогда мы всей грудой насели самолёту на хвост – он поднялся, и мы высмекнули оттуда немца. И хоть немец без ног уже был, но мы ему руки скрутили.

Пришла медсестра. Перевязала немцам раны, а потом их погрузили на телегу и повезли в сельсовет. Голова сельсовета велел их накормить. Но их не спустили на землю, а так, на подводы, и подали им покушать.

Собралось вокруг сильно много народу. Там был один человек, который знал по-австрийски, потому что он в ту войну в плену был. Так он их спросил: «Хорош ли наш украинский хлебец?» А одна старушка спросила: «Ну что? Будете еще летать?»

После этого дня четыре село наше еще жило спокойно. То есть не так-то спокойно: немцы один раз сбросили бомбу на стадо коров. Но это можно не считать. А потом они стали подступать к нам все ближе и ближе. Женщин с детьми сельсовет срочно эвакуировал из нашей деревни. Комбайны, молотилки, сеялки собрали в одно место, облили керосином и подпалили. Скот, который покрупнее, угнали, а который послабже – зарезали и мясо роздали населению.

Ночью наши части без боя покинули деревню, как только наши части отступили, многие мужчины ушли в партизаны, за 12 километров, в Сухолисский лес. И парни молодые с ними ушли. И я бы с ними ушел, если бы не бабушка. Ей было 78 лет; куда она подденется, такая старая, она еле-еле по комнате ноги таскала. Мне было жалко ее оставить. У неё все сыновья на войне, а дочери – далеко, далеко, в немецком плену.

В эту ночь никто не спал. Все сидели по хатам без огня. И ночью они вступили.

Они сразу расставили посты вокруг села. Впускать в село они впускали, а выпускать не выпускали. Они были все в касках и в ботинках с автоматическими застежками: спереди застежка и по бокам. Мотоциклов с ними было много и 16 танкеток… А наутро вступили отряды СС. На касках, на флагах, на мотоциклах, всюду две буквы: СС. И сразу они отдали приказ созвать народ к сельсовету. Медленно люди собирались, их сгоняли немецкие конные. На трибуну вышел немецкий офицер, и немцы начали между собой говорить про то, кого назначить старостой нашего села. Назначили какого-то русского, которого они с собой привели. Потом этот офицер на перекрученном русском языке объявил: чтобы все коммунисты вышли вперед, и голова колхоза вышел бы вперед, и все служащие на ближнем заводе, и все учителя. Никто, конечно, не вышел. Он тогда прочитал приказ: кто не явится из вышеозначенных лиц до 8 часов вечера, тот, если найдут, будет расстрелян, и кто зажжет свет после восьми, тоже к расстрелу, и кто уйдет из села – к расстрелу, и кто просто выйдет на улицу – тоже к расстрелу. В общем, все за всё привергаются к расстрелу.

После этого объявления народ отпустили.

Утром на улице оказалась виселица. На виселице уже висели двое: председатель колхоза имени Комсомола и учитель нашей школы по физике и химии… Три дня эсэсовцы стреляли и вешали. Там был дом напротив кооператива, так они у его стены расстреливали, а напротив него – вешали.

А на третью ночь немецкий штаб взлетел на воздух. К нам партизаны явились. Они были из села Соловьевки. Они прославились еще в 18-м году, соловьи эти, когда немец оккупировал Украину. Нам рассказывали про них в школе, на уроках истории…

…В один ужасный день загудели сирены, фабрики, заводы, поезда. Над городом появились фашисты. Я был один дома. Я кинулся бежать ко Днепру, чтобы спрятаться в скалистых берегах. Вижу, по другой стороне улицы бежит моя мать. И вдруг промежду нами взорвалась бомба. Моя мать упала, но поднялась и побежала снова. Возле нее взорвались ещё две бомбы. Мать опять упала и гляжу – на этот раз её ранило: кровь льётся по лицу и по боку. Но она встала и побежала опять. Я был уже близко от неё, она мне кричала.

И тут опять третий взрыв. Я упал, и мама тоже. Потом подошёл, вижу – она уже мёртвая лежит.

Немцы начали бомбить все домики кругом, а мы с моей подругой Геней так испугались, так испугались, что выскочили на улицу одни и побежали в лес. В лесу было много женщин, стариков и маленьких детей: некоторые дети были со своими матерями, а другие были одни, как и мы. Мы сидели в лесу до утра. По дороге мимо нас мчались грузовики с беженцами. Мы с Геней попросились в одну машину, и нас взяли. Эту машину мы всю по бокам обложили березняком, чтобы германские самолёты сверху думали, что это не машина, а лес. Но все равно, когда мы подъезжали к Минску, нашу машину стали обстреливать германские самолёты. Как начали, как начали из пулеметов рокотать! Мы вылезли из машины и побежали в овраг. Мы там, в овраге, просидели долго. А немцы бомбили и обстреливали всех, кто бежал по полю от шоссе. Недалеко от нас сбросили девять бомб; семь человек ранили осколками, и двух насмерть убили. Потом прилетели наши истребители и разогнали немцев. Тогда мы осмелели, вылезли из оврага и поехали дальше.

Добрались мы до Минска и сразу повернули назад – весь Минск горел, одни только каменья торчали. Мы попросились в другую машину и поехали в сторону Смоленска. На дороге мы видели много раненых и убитых. А в одном месте там лежала одна тетя, которую ранило в плечо и в ногу. Мы к ней подбежали, и она нам со слезами сказала: «Снимите, девочки, у меня с головы косынку и перевяжите мне ногу». И вот мы сняли косынку и перевязали ей ногу. У нее было хорошее пальто, оно лежало возле. Она говорит: «Возьмите, девочки, пальто себе», но мы его не взяли, потому что мы думали, что сегодня мы живы, а завтра и нам то же будет: хоть убьют, хоть ранят.

24 июня, в шесть часов дня, мы прибыли в Могилёв, и нас усадили в эшелон. Мы сначала очень радовались. Но около Орши наш поезд стали обстреливать германские самолёты, и тут мы все побежали в рожь и сидели во ржи двое суток, а наш поезд фашисты разбомбили в щепки, и возле нас, в рожь, тоже сбросили три бомбы. Мы спрятались в канавку. Одна бомба нас совсем засыпала песком. Потом мы обтряхнулись и побежали на линию.

Через несколько часов по линии проходил другой поезд. Он возле нас остановился, и мы с Геней и с другими людьми на него сели. В этом поезде нам сильно хотелось кушать. Многие люди давали нам хлеба и денег и кормили нас, что у кого было. Но этот поезд немцы обстреливали каждую ночь… Наконец, нам соседи рассказали, что в нашем поезде едет шпион. Это был дяденька, но он был одет в тётенькину одежду, и все думали, что он тетенька. Как только настанет ночь, он выходит на подножку. Если люди спрашивают, почему ты, как настанет ночь, выходишь из вагона на подножку, то он отвечает, что в вагоне не может ехать – его тошнит… И вот ночью одна тётенька увидела, что переодетый как тётенька дяденька стоит на площадке с радикюльчиком, и раскрывает этот ридикюльчик, и показывает своим германским самолётам знак. Когда мы доехали до станции, тетенька позвала двух милиционеров, которые взяли этого шпиона. На ногах у него оказались такие железные провода намотаны.

Теперь я живу в Ташкенте, в детдоме, и учусь в пятом классе. Сперва, как только я приехала в Ташкент, мне было как-то дико, а также очень было жарко. А теперь я уже привыкла, стало мне хорошо. Но только когда окончится война, я все равно поеду домой, в Белоруссию.

Мы с Люсей скакали во дворе через скакалку, а немец вдруг зачал бомбардировать. Он зачал кидать бомбы с часами. Я видела, как одна бомба лежала перед домком. Лежит спокойно, а потом вдруг и домка нету.

Вот сегодня зачал бомбардировать, а завтра нам казали: немец уже не далеко от нас. Мы как услышали, что немец придёт, то мы, и соседи, скорее злапали детей маленьких и бежали поглубже в российские границы.

Мы немца уже видели в 39-м году, когда он взял ключ и всех выгонял из квартиры: «Идите, куда схочете, это не наше дело».

Мы с мамой и другие соседи крылися в лесах под деревьями. В домки крыться было нельзя, бо он всё кидал в домки бомбы. Мы когда бежали, то по лошакам мертвым и по людям мертвым шли. Ночью мы шли, а днём крылися. Там на мохе лежала одна девочка, так у неё руки и ноги и пальцы – всё было отдельно. Вот тут девочка, а вот тут нога, а вот тут палец.

А другую девочку немец вбил из пулемёта, так мы её знали. Геничка, у ней волосы были очень белые. Она в соседнем домке жила. Мама ей казала: «мы тоже будем бежать, Геня, мы пойдём бежать». А она кажет: «нет, мама, я здесь останусь, я буду умирать на своей кроватке». Мама кажет: «как! твоя мама бежит, и сестрёнка бежит – и ты тоже будешь бежать». Но мама за руку её не взяла, и она вперёд бежала сама. Мама несла маленького ребёнка на руке. А тут немец начал бомбардировать с пулемётами и эту девочку вбил в голову. Из уха, из носа кровь. Волосы были белые, а стали красные с кровью. И уже не жива. Мама идёт, видит: Геничка уже не жива.

Так мы бежим и кроемся, бежим и кроемся. Ставишь ножку, так смотришь, чтобы на мёртвого не наступить. Из бомб, из пулемётов вбивали. Мы легли под деревьями, и видно было, как немец с аэропланов шпионов спускал. И танки спускал. Танки не целиком, а частями. А потом эти шпионы скорее, скорее, делают танки целые. Тогда мама нам кажет: «Скорее, скорее, скорее, дети, бежим!»

А у кого слабое сердце, те злякались и упали на землю.

…Я трамваем поехала к отцу на службу, на Соломинку, и сидела у него в магазине, где он служил, и вдруг началась тревога и бомбежка. В магазине большое окно, из окна видно поле, а на поле женщины лежат – загорают. Когда началась тревога и бомбежка, женщины все повскакали с травы, чтобы убежать, но фашистский самолёт спустился пониже и стал в воздухе – ну, совсем будто бы остановился и стоит в воздухе – и всех женщин по очереди перестрелял, только одна женщина ловкая была, убежала.

Я не хотела глядеть в окно, но мои глаза сами глядели. И вот вижу: женщины опять на землю полегли, только они уже мертвые лежат, а не загорают.

– Вставай, Клара – сказала мне мама – началась война.

Я сразу вскочила. Мы с мамой разбудили брата. Папы не было: он как раз за неделю пошел в военкомат, и его куда-то отправили.

Мы побежали к соседке. Она старенькая и уже пережила одну войну. Мы думали, она научит нас, что надо делать. Но она тоже испугалась.

Мы выбежали на улицу. А там снаряды грохочут.

Мы снова вернулись домой. Легли на пол и лежим.

Мы лежали долго. Потом мама нам говорит: «Дети, весь город в огне, а орудия сейчас не грохочут. Пока передышка, надо выбраться за город».

У нас была соседка – ей трудно было ходить, потому что она ожидала ребенка. Я взяла ее трехлетнюю девочку на плечи. Брат взял ее корзину, а мама – наши пальто.

Мы пошли садом. Толкаем, толкаем калитку, а она не открывается. Мы толкнули ее сильней и отодвинули по земле то, что там лежало. Это был мертвый человек.

Уже стало светать. А раньше, в темноте, все небо было красное. Теперь видно, что провода висят оборванные. Всюду валяются мертвые лошади. Женщины с детьми бегут по улицам, но почему-то никто не кричит. Женщины тащат, несут, ведут детей, и у них совсем не такие лица, как всегда, но никто не кричит и не разговаривает, а все молчат.

Мы подошли к бетонному мостику через овраг и сели туда под мостик. Там многие отдыхали. И вдруг бежит мальчик и кричит: «Немцы заняли вокзал!» Тогда мама сказала: «Ой, пойдемте скорее, все равно куда, только бы на восток». В эту минуту как раз взошло солнце. Мы и пошли на солнце – на восток.

На одной улице стояла грузовая машина. В нее влезли женщины с детьми. Мы стали просить: «Возьмите и нас!» Они протянули руки, и мы вкарабкались. Шофер сразу тронул. Но он, верно, был молодой, или города не знал, или боялся, он только он никак не мог выехать из города. Дома горят, всюду обломки и трупы, а он все ездит и ездит по одному месту и никак не может с него съехать. Сидит за рулем весь бледный. На улице нам уже встретились немецкие патрули.

Наконец шофер привез нас в какой-то тупик, забор со всех сторон. Тогда мы слезли и побежали пешком.

В первый день к вечеру мы дошли до Кобрина. Я все время несла девочку на плечах.

Скоро мы встретили наши танки, которые двигались на запад, и тогда нам смелее стало от этого, и мы решили отдохнуть. Мы легли в рожь и сразу заснули. Но мама не дала нам спать больше 20 минут. Какой-то мужчин, шедший с нами, разделил свой творог и свой хлеб, и мы поели.

К утру мы пришли в одну деревню. Мы теперь шли не одни, а с военными, которые догоняли свои части. Их было 7 человек. Женщины-крестьянки так плакали, так просили их, чтобы они не уходили, так просили, что даже подушки вынесли и клали их под ноги, когда они легли на траву отдохнуть. Женщины их уговаривали: «Мы только и жили эти два года, как вы пришли, зачем же вы уходите?» – «Мы вернемся», – говорили военные. Женщины хватали их за полы, дети плакали: «Не уходите!» Они нанесли нам и масла, и сала, и свежего хлеба, прямо из печки, теплого. Мы ничего не могли взять с собой – тяжело, но голодать нам нигде не пришлось, потому что крестьяне везде очень хорошо встречали нас.

Так мы прошли километров 200. Потом на одной станции мы увидали товарный поезд с цистернами и ледниками. А в одном вагоне ехали раненые. Они были легко ранены и сидели на тамбуре. Они нас приняли к себе.

В 4 часа на рассвете мы вдруг услыхали стрельбу. Мы выбежали во двор и увидели со всех сторон дым. Тогда мы начали укладывать вещи. На нашей улице шла стрельба, рвались гранаты, падали бомбы. Отец мой запряг пролетку – он был извозчик, – а к пролетке прицепил воз. Мы выносили из дому одежду и бросали ее на воз. Но… некогда было собирать вещи – соседние дома уже горели. Мы все уселись в пролетку и на воз и поехали – папа и мама и все девять детей: Роза, Зуска, я, сестры Геня, Эйда, Шейна и братик Сролик. Город был в дыму. Сквозь дым на улицах метались люди с детьми на руках и с узлами на спинах. Молодые бежали быстро, а старики и дети падали.

Мы доехали до шоссе, которое ведет в Латвию. Там стояли грузовики для беженцев. Их обступила большая толпа народа. Мать закричала нам: «Идите, дети, в грузовики и спасайте себя поскорее, а мы с отцом поедем на возу». И мать стала помогать детям взбираться на грузовик. Тут ее опрокинула чья-то лошадь, мчавшаяся галопом. Мы все заплакали, а мать поднялась и, желая нас успокоить, сказала: «Это ничего, мне не больно».

Я стояла возле грузовика последней. Я ни за что не хотела лезть в грузовик, а хотела остаться с мамой. Но мама сказала: «Идите, дети мои, и спасайте свою жизнь. Вы еще молоды, вы должны еще жить. А мы с отцом уже прожили больше половины жизни». Грузовик трогался, мама кричала: «садись!» И я быстро вскарабкалась в машину.

Так мы и уехали, не попрощавшись ни с матерью, ни с отцом.

Больше мы их не видали.

Ночью была объявлена воздушная тревога. Это была уже не первая тревога. Мы все оделись очень быстро, так как ботинки, одежа и даже чемоданчики с запасным бельем были с вечера приготовлены на стульях возле постелей. Мама, я и брат побежали в убежище, а отец уехал в штаб дивизии.

В убежище нам по радио передали: в наш город спустился фашистский десант.

Мы сидели под землей очень долго. Через несколько часов взрослым позволили выйти, а нам приказали оставаться на месте. Под утро приехала машина ЗИС, привезла хлеб и другие продукты – такие машины объезжали в ту ночь все дворы. Мы поели, насытились, но я и ещё один мальчик, Юрка, в ту ночь непременно хотели выбраться наверх: а вдруг и нам удастся словить хоть одного шпиона?

Наконец, во двор нас выпустили, но на улицу выходить не позволили. А нам было не утерпеть. Мы с Юркой перелезли через стену на соседний двор, а оттуда в другой и в третий, и так, перелезая через стены, мы выбрались на улицу Субки и там залезли на крышу одного небольшого дома. Вот мы с Юркой сидим на крыше, рассуждаем и вдруг видим: бабы, женщины то есть, ведрами лупят красноармейца. Я закричал на них во весь голос: «Вы знаете, кого вы бьете? Зачем вы красноармейца бьете?» А одна баба, женщина то есть, кричит: – «А ты, дурак, знаешь, кого ты защищаешь?» Оказывается, они видели, как этот тип переодевался за бочками, на углу, возле винного склада, – напяливал на себя все красноармейское… Они его избили до полусмерти. А потом одна тётка побежала в аптеку и вызвала по телефону милицию. Мы видели, как приехала машина, и фашиста увезли.

Мы с Юркой пробирались по дворам все ближе и ближе к центру города. На улице Горького нас задержал дежурный и снова хотел загнать во двор. Мы с ним спорили. И вдруг, напротив, возле Госбанка, раздались выстрелы. Мы видим – двое милиционеров стреляют в женщин. На эту стрельбу из Госбанка выскочили ещё три милиционера и кинулись бороться с теми двумя. Мы сразу догадались, что те двое – немцы, раз они стреляют в женщин, а эти – настоящие. Немцы ранили двоих наших милиционеров, они упали на землю все в крови. Один немец хотел их пристрелить, нацелился, но наш настоящий милиционер убил его наповал. Оставшийся в живых немец хотел в отместку застрелить нашего милиционера, но тут на него бросились дежурные и выбили у него из рук револьвер. На помощь прибежали ещё милиционеры и скрутили немцу руки. Вокруг – толпа. Милиция велела расступиться на десять шагов, окружила его и повела. Из толпы бросали в немца камнями, но милиционеры не позволяли бросать.

Меня немцы в плен загребли. Я 12 дней пробыл у них в плену. А потом убежал, с Вовкой и с Мишкой. Никому неохота у немцев оставаться, верно ведь?

Я в плен потому попал, что на оборонные работы выпросился. У нас с колхоза, как началась война, шестнадцатилетних посылали на оборонную работу: окопы рыть, ещё что делать. А которые поменьше, тех с матерями эвакуировали. Но я не захотел уезжать, а захотел лучше рыть. И выпросился.

Нам в колхоз подали машину, мы лопаты туда покидали и поехали.

Мы в машине ехали, головы задрамши, все самолёты наши сосчитывали. «Ну, – говорим, – дадут они сейчас немцу жизни».

На работах нас встретили военные и показали нам норму, сколько рыть. Лопатой надо высоко кидать, а земля глинистая, и лопата тяжелая. Норму мы свою выполнили, и тогда военный нам сказал: «Мы вам дадим работу полегче». И показал нам огневые точки делать. Я их мохом обкладывал, маскировал, а товарищи окна для пулеметов делали. Я на всякую работу сильнущий, ловкущий, я только в школе не так хорошо учился. Глупый, конечно, был. Меня отец ругал, и мать ругала, а мне было больше охота на лошадях в табун ездить, сено возить, рожь молотить, что рукам делать – это я любил.

У нас – вы бы поглядели – колхоз богатый: своя динама у нас была и своя мельница. Да мало ли ещё чего! В таком хозяйстве и хозяйничать весело, верно ведь?

Дело уже к обеду шло. Уже солнце пекло здорово. Вдруг мы слышим гул самолета, и какой-то будто наш, будто не наш гул. Он повертелся, повертелся и полетел к реке Луге.

Уж мы про него забыли. И на фабрику пошли, где обедаем. Подходим ближе и видим – кругом такое творится, что ух! Немцы ходят. По нашей земле немцы ходят. Это был десант. Немцы повсюду и ни одного пешего нет – все на машинах, на мотоциклах. Ломают дома, заботы, ворота. Поставят машину у здания и маскируют досками. Кругом стрельба поднялась. Немцы по улицам из пулеметов так и косят. Рабочие с фабрики засели на колокольне и оттуда бьют, а немцы колокольню расстреливают. Она горит уже. Женщины несут прятать детей в землянки, где овощи. Немцы ходят по цехам, все кидают на пол, бьют, ворочают, чего-то ищут. Другие водку из магазина тащат, другие хлеб ногами подкидывают, другие деньги на почте пачками жгут. Ой, что делали! Связь порвали, все провода болтаются на столбах. Один уже напился, лезет в универмаг в окошко, а сам толстый, обратно на улицу вывалился и лежит и спит. Один ко мне подошел и спрашивает – он по-русски спрашивает, только худо так – «До Ленинграда далеко?» – «Километров 300». – «А до Москвы?!» – «Тысяча». – «Значит, завтра будем в Ленинграде, а послепослезавтра в Москве. Русским капут сделаем». Показал на горло и руки сделал за спину – значит, русских вот так поведут… гадюки!

Мы сдумали домой уйти, в нашу деревню. А тут уже немцы, все в порядке, расположились, как дома, пулеметы во все стороны нацелили. Часовой нам говорит: «Туда нельзя, туда нельзя, туда нельзя и туда нельзя, а то – вот!» – и наган сует к животу.

Мы в поселок опять поплелись, а тут немцы бегут и всех на фабрику гонят. Сами расхаживают вокруг станков, фотографируют бумажные станки аппаратиками. А нас сбили в кучу. И вот один офицер вышел – он с немцами, но он русский… Я забыл, как такое слово называется… Это был один русский белогвардеец. Он нам говорит: «Население Советского Союза! Мы вас отправим в тыл, где вам будет легче жить». И стал расписывать. Это он нас заманивал, чтобы мы на них работали. Мы молчим. Вокруг нас стали солдаты и погнали нас. А с нами был ремесленник один, с ремесленного училища мальчик. Так с него сняли ремень, где написано «РУ-»[47], смотрели, смотрели, потом завели его обратно в фабрику, и было слышно два выстрела. И больше мы его не видали. Вот когда жалко-то. Он был не из нашей деревни, но все с нами ходил. Они, гады, думают, раз форма, значит, думают, кто такой? Военный. А ему лет 15 было.

Нам дали в вожатые одного ихнего солдата на мотоцикле или какого-то чина, а с боков у нас шли солдаты с автоматами. И гнали нас. Пыль, дети голодные плачут, женщины сами плачут – детей несут. И где только мы идём, из лесу бегут немцы с аппаратиками и фотографируют нас. Солдаты сторонятся, и на карточке выходит, будто мы сами к немцам в плен идём. Хитрюги!

Они очень хитрые, особенно это офицерьё. Вот когда они только пришли на фабрику, я гляжу – офицера ни одного нету, всё солдаты. На погонах ни ленточки, ни звёздочки, ничего. Потом, уже когда к вечеру дело, гляжу – офицерья полно. Это они погоны перевертывают, боятся, если в местности остались коммунисты, или бойцы, или партизаны – увидят офицера – застрелят. Ведь мы хотим не солдат в первую очередь бить, а начальничков – верно ведь? Начальничка нужнее убить, чем солдата. Начальничек во всем виноватее, верно ведь? Вот они, трусы, и маскируются.

В дороге есть нам ничего не давали, а пили мы из маленького болота. Мы шли всё лесом и прибыли в деревню Ложголово.

Там уже никого не осталось, все ушли, и скот с собою эвакуировали. Когда мы прибыли туда, офицеры нас распределили по пустым избам и заперли.

Там только одна старушка старая осталась да дед-пасечник. Как она гадала хорошо, кто бы знал! Она всем гадала. И я у неё спросил: что, буду ли когда дома, или нет? Она мне нагадала, что буду, но только, говорит, через очень долгое время.

Стали мы там жить. И не жили, а голодали, пухли с голоду. Немцы нам не давали ничего. Они сами ходили голодные, как волки. Колхозники-то всё с собой увезли, подчистую. Мы капустные листья ели, лук жевали. Встанешь утром – голова кружится, как у пьяного. Немцы в огород залезут, картошку палкой наковыряют – маленькую, с пальчик – и жарят. Потом морковочку мелко-мелко натрут и суп себе варят.

Один раз они и нам оставили супа. Гляжу: что такое? Ведро воды в котел нахлюпали и кличут всех. Матери понесли детей – ведь сколько уже не евши сидели! А они – фотографируют. Вот как мы, мол, немцы, население Советского Союза кормим! Лгуны, гадины!

Там рядом у деда одного была пасека. Где мёд. Вот немцы туда забрались и давай мёд брать оттудова. А пчёлы давай их кусать. Немцы вытащат рамку, бегут и рамку по траве волочат. А пчёлы их кусают. Одного, спасибо, так искусали, что еле бельма смотрят. Он показывает, говорит: «Муха, муха!» Ничего, я думаю, муха!

Офицеры у них злые, ну, прямо сказать – зверье. Солдаты в сто раз добрее. Один солдат – он ещё на фабрике нас караулил – так он нам говорил, что они офицеров боятся, а то все бы в плен сдались. Они бы в охотку сдались, да им начальство мешает. Он нас папиросами угощал, добрый такой был этот солдат… Офицеры и правда у них прямо как нелюди. Вот один раз идёт маленькая девочка, а потом я. Офицер стоит посреди дороги, смотрит. Она ему ничего не сделала, не толкнула, ничего не сказала – она такая была маленькая, что дунь, и нету, а он – она проходит мимо – её в канаву локтём пихнул. И стоит посреди дороги, скотина. Я иду, думаю: «Не буду перед тобой сворачивать, хоть ты что». Иду. Он меня за шиворот схватил, да как вертнет! Я и полетел.

Там у них один солдат что-то провинился. Я ничего не знал. Иду, смотрю – солдат ползает по земле. И на спине, на животе и на всем ползает, вокруг себя катается… Это у них такая придумана казнь. Ползает с автоматом на шее. А над ним стоит офицер и ругается.

Зато солдаты и ненавидят же это офицерье! Они знаете что делают? Мне один ихний солдат за верное рассказывал. Когда у них с нами, с русскими, происходит бой, то они своих офицеров сами бьют, а потом на русских сваливают, чтобы им не попало. А что ж им иначе делать, верно ведь?

Вот стали нам немцы говорить, что скоро нас отправят в Литву на работу. Оттуда все население эвакуировалось, так некому на полях работать.

Ну да! Станем мы на них трудиться? Не станем! Верно ведь?

Мы всё думаем, как бы нам уйти оттуда. И нашли удобный момент – в какой-то ихний праздник. Они все сидят, водку пьют, в карты играют, а кавалеристы на окраине деревни косят сено для лошадей.

Там был сарайчик. И за ним большое поле ржи. Мы это обглядели всё вокруг, не глядит ли кто, нет ли кого, и ползком рожью поползли. Дождя долго не было, земля сухая, вся в комках. Я себе все коленки до крови растёр. Заползли мы в лес и стали на ноги. И пошли один за одним. Мишка впереди идёт – сучья трик-трик, – а мы за им на пальчиках, чтобы лишний раз не хрустнуть. Прошли маленько, а там болото, большое, большое, длинное, длинное, вёрст пятнадцать. Мы брюки засучили и пошли. На болоте растёт морошка и клюква, вкусно, мы их поели, но зато мошкары этой прорва – жалит, кусает.

Мы шли по компасу – нам его один мальчик подарил, сын лесника. И главное дело, на выстрелы шли. Слышим, вдалеке орудия грохают – туда и идём, там, верно, наши немцев вытуряют.

Идём, идём, видим – речка. Узенькая, маленькая, но такая вязкая, что Колька чуть не увяз. Зато, когда мы эту речку переплыли, мы уже стали чувствовать себя вольные, как уже дома. Ушли, чувствуем, удрали от немцев! Скоро увидим своих!

И вдруг перед нами сарайчик. Нам отдохнуть охота на сухом месте, но мы не смеем войти. Что будем делать, если там немцы сидят? Но всё же вошли. Там корки на полу валялись. Мы их подняли и пососали. И видим в стене столб отесанный, а на столбе карандашом написано, что тут были наши разведчики, имячко написано и фамилия. И мы как это прочитали, так сразу легко нам стало. «Бойцы наши были тут», – думаем.

Отдохнули мы и дальше пошли. Шли теперь около речки, уже по той тропинке, которую наши разведчики сделали. Идём и возле деревни Дубовец видим внезапно следы сапог: не то наши сапоги, не то немецкие. Мы сели на землю и задумались: идти, или, может быть, немцы, и тогда они нас расстреляют. А шут с ними, пойдем, думаем! И пошли, и видим, около речки шевелится кто-то. Форма наших бойцов. Но вдруг все же немцы? А я был самый маленький из ребят, и они мне сказали: «Ну, Толька, сползай, узнай, наши там или немцы? Если их мало, то мы на их сами наскочим, у одного автомат отнимем, а других обстреляем».

Я пополз. Ползу и вижу на берегу реки наших бойцов. Наши! Не может же быть, чтобы все были переодевши. Я прямо так рад стал, что не знал, что и делать, и кричу на весь голос: «Мишка! Мишка! Давай сюда! Наши бойцы!» Бойцы мне говорят: «Тише! Тише!» А я всё ору. Ошеломел совсем.

Мой папа был кустарь – чистил обувь. Мама – так, ничего себе, домашняя хозяйка. Еще две сестры, я и маленький братик.

Мы спали утром и проснулись от взрыва. Выбежали во двор, видим – бомбы свистят.

Пока мы бежали в бомбоубежище – папу осколком убило.

А в бомбоубежище люди стали разговаривать, что тут дом слишком высокий и немец обязательно сюда начнет бомбы бросать. Глупости говорили, конечно, – мы это знаем, но мы послушались и начали бежать на другую улицу.

Как народ посыпался, как немец спустился пониже и начал из пулемета обстреливать. И матери в голову попало.

Я, маленький братик и две сестры – мы взялись за руки и побежали дальше. Мы забежали в простой подвал. Мы там сидели с полчасика, а потом я и братик пошли во двор. Когда хотели войти обратно – было шагов 30 от подвала – бомба ударила в этот дом. Мы к стенке двое так и пригнулись. Потом вползли в простой подвал. Смотрим, сестры убиты: одна сидит мертвая, к стенке прислонившись, а другая лежит. Я про одну подумал: она живая. Я ее пошарил рукой, – нет, молчит, падает. Я и ушел. Я уже плохо понимал, потому что полно мертвых было.

Мы с братиком побежали за город. Там один военный взял нас в машину.

Немцы окружили город с двух сторон: наши части временно отступали и эвакуировали с собой население. Бабусю эвакуировали и маленького брата.

А я эвакуироваться не пожелал – я на Эм-Тэ-Эме учеником работал. Машино-тракторная мастирня – МТМ[48]. Инструмент подавал, гайки крутил. Не то что эвакуироваться, а и домой три дня некогда было забичь: нужно было сильно срочно ремонтировать захваченные трофейные машины, чтобы они скорее шли на пользу нашим бойцам. Директор уехал в действующую, мастера подались в партизаны, ученики поэвакуировались, а мы с моим мастером обидва в мастирне остались: он був сильно старый и в армию вже не годився. А я був сильно молодый и тож не годився… Дидусь Буряков его фамилия. Мы с ним пулеметы справляли день и ночь.

Надо ж было кому-нибудь машины трофейные ремонтировать. А как по вашему? Взаправди!

Ну а потом уже поздно було ихать. Я решил до дому идти. Бачу, мой дом закрыт, нет никого. Я тогда окно выбил, вошел в хату – там мне мама оставила поесть и письмо, что она тоже в армию пошла. Шофёром. Дидусь Буряков жил коло нас напротив. Я до його пийшов, говорю, якже быть, у меня матери, батьки немае – плакал, конечно. Он говорит: у тебя велосипед есть, накачай и едь. Едь скорее, я тебя очень прошу. Но куда ж я пойду, як никого не маему?

Я его не послухав, пошёл в центр дивиться, що там робится. Ой, лучше бы очи мои не глядели! Це были отборные немецкие части под названием СС – все здоровые, рыжие подобраны. Они дивчат ловлят, в клуб их гонят, там мучают их, а потом подпалили клуб. У нас клуб был двухэтажный, и видно, как они стоят возле окон и не пускают дивчат выпрыгивать. Я, конечно, издали глядел, а кто из мужчин старался туда поближе подойти, дивчат выручать – тех зараз расстреливали из автоматов… Тут много их полегло, кто заступался…

Потом они магазины начали разбивать, шукали хлеб по квартирам. Водку пили и одеколон пили. Раскидали по улицам кружева, вазелин, ленты и ходили по всёму. Потом пошли шукать партийцев и комсомольцев. Вот у нас был один такой Павленко – я с его хлопцем товарыщував. Митей звали – хлопец хороший, а папа сволочь – так оцей папа Павленко остался в городе заради немцев. Вин их любив, вин сам був колысь паном. Так он ходил и показывал офицеру, где партийцы и комсомольцы жили. У офицера петлицы серебряные яркие то, а тут, на воротничке, у него четырехугольники и орёл держит в когтях фашистский знак. Вот, дозвольте, я вам срисую… Отсюда, дивитесь, идёт такой канат серебряный и свисает таким кружочком… Вин, Павленко, подвел офицера к одному дому, там было написано красной краской «Смерть фашизму!». Они там, эсэсовцы, никого не нашли, так они давай окна бить, дом ломать… А партийцев и комсомольцев богато вони водили по улицам. Они их вели в нарсуд коло клуба, бо клуб уже был спалён. И там их стреляли.

Ещё они одного мастера убили часового и его жинку. Он сидел возле окна, чинил часы. Вот так клуб, а вот так, на уголочке, его часовая мастирня. Они тут же, при дверях, его и убили. Жинка кричать начала, сильно так себя за волосы драла – тогда они и её из автомата назло пристрелили.

Я к речке пошёл. На улице пусто: все по домам попрятались. А на окраинах стрельба. Это наши все хотят прорваться в центр, чтобы не били, не убивали людей. Замешаются там с немцами и бьются, но немцы их пока что не допускают… На речке, на камне, один немец сидел и стирал в воде який то платочек. А маленький пацан в него камни жбурлял. Жбурлял их жбурлял. Немец тогда подывився – думает: кто ж це, думает, жбурляет? – и заховався за камень, а потом вынул потихоньку автомат, или револьвер длинный такой, не знаю, що це за штука – и выстрелил. Вин, пацан тот, тикал вже тихим ходом до дому, а вин, немец, его и пристрелил.

Немцы по домам лазили и все нахально забирали. Потом стали людей сгонять на какие-то работы, дорогу чинить: старых стариков и маленьких диточек.

А ввечеру вернулись наши. Как только наши одолевать начали – откуда и бабы взялись! То в домах тихесенько сидели, а то зараз повыскакивали и в драку полезли: палку из забора выломает или вилы схватит – знаете, як это у нас на Украине! – и бежит с Красной Армией немцев бить.

Тут до нас подошёл один лейтенант. Собрал ребят и говорит: «Вы, ребята, выходьте отсюда! Зараз выходьте!»

Дидусь Буряков мне велосипед накачал, я сел и поихав.

Мы стали на станцию. Батько спал. Я у матери спросился выйти в уборную.

«Скорийше вертайся!» – казала матерь.

З нашего села уси ихали на том эшелоне.

Ужо как раз вечерело. Паровоз набирал воду.

В уборной я слышу: бомбежка началась. Я скорийше побиг до нашего поезда.

Далечейнько от вагона лежали батька з матерью – вже вбиты.

Они, верно, тикать хотели. А их из пулемета вбило. Я затулил им раны, чтоб кровь не текла. Я батька будил: думал, ранен. Но ничего не помогает.

Тогда я матерь подсунул к батьке, чтобы ближче была.

Посмотрел им в лицо, заплакал и побиг за товарным.

Это была пятница. Раньше мама в этот день всегда варила рыбу, – с перцем, с луком, с морковкой.

А как пришли немцы, мы не стали в очередя ходить: немцы евреев за шиворот выбрасывали и поляков подговаривали.

Но одна тётенька – полячка (она метала и поливала наш двор, она была сторожиха) – так она нам всё равно хлеб доставала.

Хорошая полячка такая!

Так в ту пятницу мы проснулись от шума на улице. Хеник крикнул: «Пожар!»

Мама боялась из страха идти, а мы с Хеником вскочили и побежали.

Около нашего дома базар. Там стояло много людей. В середине я увидела палки такие, и на них висели за горло трое людей. А рядом стояли три немецких офицера и громко смеялись.

У нас на первое был суп с макаронами. Мать уже налила всем по тарелке: отцу, сестренке (4 года, пятый) и двум братишкам, а меня вдруг послала во двор за водой: чайник налить.

Я взял чайник, спустился – вижу: самолёты летят. У них и на крыльях и на хвостах всюду были наши звезды. Я только дошёл до крана, как засвистело что-то, а потом шипение, грохот, а потом я подбежал – одни камни и черный дым, и нет ни мамы, ни братишек, ни девочки…

Папу я нашёл под камнями. Но только у него не было головы и одной руки.

Дорогой брат, Ваня! Я остался совсем один. Живу сейчас в детском доме. Когда немцы заняли Калинин, они облили магазины, склады керосином и подожгли. Было очень страшно.

Мы бежали с мамой в деревню Тюшино. Но и туда пришли немцы. Они заставляли нас работать. Мы мололи пшеницу с утра и до вечера. Как кто сядет передохнуть, немцы бьют палкой, а то и прикладом. Меня тоже избили. Есть нам почти не давали. Мы решили с мамой убежать. С нами ушли ещё две тётеньки с девочками.

Шли мы полем. Вдруг видим: в овраге лежат немцы. Мы хотели спрятаться за овин, а немцы нас заметили и стали стрелять. Они ранили девочек Нину и Дашу и двух тётенек. Меня ранили в глаз. Когда стемнело, мы опять стали пробираться к Городищу. У меня очень болел глаз. Девочки и тётеньки отстали от нас: им было тяжело идти.

Девочки плакали. Мама хотела помочь им, задержалась, тоже отстала. А меня утром подобрали красноармейцы и увезли в санчасть.

Так я потерял маму. Брат Петя и сестра Клава пропали ещё раньше. Глаз у меня сейчас ничего не видит. Верно, останусь с одним глазом на всю жизнь.

Дорогой браток! В войне с белофиннами ты получил медаль «За боевые заслуги», значит, ты смелый. Наказываю тебе: не жалей немцев! Бей их, зверей, отомсти за все наши страдания.

Дорогой папа! Маму били плетками немцы, и она умерла. И меня били тоже. Дедку нашего фашисты угнали куда-то к себе с обозом.

Папа, убивай фашистских собак без пощады. Папа, убей за маму сто фашистов!

На окраине Можайска есть маленькая могилка, засыпанная цветами. Там похоронена Лена Воробьева, ученица 2-го класса 12-й школы. Её убили немцы. Они нашли её испуганную и бледную в подвале, вывели на окраину города и поставили на бугорок. Маленькая Лена не знала, зачем её привели сюда дяди в зеленых шинелях со знаками паука на рукавах. Когда её оставили одну на бугорке, она подумала, что дяди, наверно, хотят, чтобы Лена заблудилась и не нашла свой дом. Но Лена знала дорогу в горящий город и знала, как пройти к своему маленькому домику, где жила с отцом и матерью. Как же не знать дороги по городу, где выросла, где уже второй год бегает одна в школу.

Но дяди отошли от неё поодаль и остановились. Их было много. Они поговорили, а потом один из них вышел вперед и поднял автомат. Защелкала очередь, и пули просвистели возле Лены. Девочка поняла, что происходит что-то страшное, но убежать не могла: ноги от страха отнялись.

Она заплакала. А дяди продолжали выходить и стреляли, стреляли.

Фашисты упражнялись в меткости стрельбы. Они поставили Лену вместо мишени. Девочка замерла от страха и только тихонечко плакала.

Гады. Это не люди, а звери.

Лена хотела жить, учиться. Она хотела стать учительницей. Такой же хорошей, как Елизавета Александровна Глебова, которая учила её.

Фашисты убили русскую девочку, советскую школьницу, мою сестрёнку. За это их надо уничтожить, убить всех до единого.

Пройдут года, прошумят столетия. Высохнет кровь, зарубцуются раны на земле, уляжется гнев, затихнут пожарища. И только кое-где сохранятся, как памятники, величественные руины отечественной войны русского народа с ордами кровавых поработителей свободной земли.

Пройдут года, прошумят столетия. Высохнет кровь, уляжется гнев, сотрутся следы битв. Но никогда не забудет народ павших за его будущее, павших от рук немецких мерзавцев. Кто не снимет шапки перед их светлой памятью, перед их могилами. Я никогда не забудет народ маленькую, усыпанную цветами могилку на окраине Можайска, в которой вечным сном спит маленькая русская девочка Лена, зверски убитая фашистами.

Мы вырастим и отомстим за неё.

У тёти Христины было спрятано два мешка муки. Офицер приказал отдать ей муку и вытащил револьвер. У тёти на руках сидела годовалая девочка. Когда офицер закричал и вытащил револьвер, девочка испугалась и заплакала. Немец схватил девочку за ногу и ударил изо всей силы головой об стенку. А в клубе немцы мучили пленных красноармейцев. Их увидела девочка-пионерка и закричала. Девочку схватили и повесили.

По нашей улице ехал танк. Недалеко от нашего дома он остановился, видно, что-то испортилось в моторе. Гляжу из люка вылезли три немцы, все в чёрном, на рукавах череп и скрещенные кости. Двое стали чинить танк, а третий пошёл в соседний дом. Я за ним. Фашист, как хозяин, подошёл к шкафу, открыл, пошарил там, нашёл хлеб, сел за стол и стал есть. К нему подошел хозяйский мальчик лет четырёх и сказал:

– Дядя, дай и мне хлебца.

Немец не обращал на него внимания. Тогда малыш сам взял со стола кусочек хлеба и засунул в рот. Немец увидел это, схватил ключ, которым завинчивают гайки, и ударил малыша по голове изо всей силы. Мальчик упал с проломленным черепом, кровь текла из темени ручьём.

А фашист спокойно доел хлеб и вышел из дома.

Ф. М—1. Оп. 32. Д. 95. Л. 207–208

Виктор Бессонов, 12 лет, 4-й класс, г. Клин

Мы жили в Белоруссии, в 15 километрах от границы с Польшей. Деревня, где мы жили, была маленькая – всего в 28 дворов, но красивая, и мы очень любили своё родное местечко. У каждого дома большие сады. И чего только в них не росло! Был и у нас большой сад. А на гумне протекала речка Быстрокатилка. Прозвали её так за то, что уж очень она быстро бежала, словно птица на крыльях неслась. За речкой сразу березовый лесок, а далече – смешанный.

В нашей деревне школы не было, и мы каждый день бегали на уроки в соседнее село. На обратном пути всегда играли во всякие игры. Но чаще всего играли в «погоню». Игра кончалась поимкой «шпиона». Кто его первый заметит, того мы «отправляли» в «Артек». Чаще всех «обнаруживала» разведчиков Галина, у неё глаза зоркие, быстрые, она лучше всех видела в лесу.

Однажды Галина вместе с подругами и в самом деле заметили незнакомого дяденьку, он показался им подозрительным. Девочки свели его на заставу, и незнакомец оказался настоящим шпионом. За это Галю по правде послали в «Артек», но только побывать там ей не пришлось.

Началась война, и очень скоро нашу деревню заняли немцы. Они пришли к нам через четыре дня после начала войны. Папы не было дома, он был на участке, где шёл бой. Дома была мама, Мальвина, Галя и совсем маленькая Людочка.

Сначала начали рваться снаряды и мины. Сразу же загорелось несколько домов. Мы прижались в уголке и сидим. Потом застрочил пулемёт, пули пролетали сквозь стены, сыпалась земля и известь. «Мама, – закричала Мальвина, – мама, гляди все тётеньки с ребятами в лес побегли. Зачем это?» – «Побежим и мы», – сказала мама, взяла на руки Людочку, и мы побежали через гумно к лесу.

Много нас бежало. И все матери с ребятишками. Только мы перебрались за речку, вдруг слышим крик: «Стой!»

Все остановились, ребята заплакали. Вслед за приказанием, раздалась пулемётная стрельба. Многие упали, послышались стоны и крики. Кто успел – лёг на землю. Легли и мы. Тогда фашисты стали палить минами. Страшно стало, но подняться и убежать из-под огня – нельзя: пулемёт все время стреляет.

Лежим, ждём, когда и нас убьёт. Вот летит, воет мина. Бух! Землей засыпало. Когда немного стихло, мы поглядели на маму – она лежит мёртвая, глаза закрыты, из головы и груди кровь идёт. Людочка испугалась, жмётся к маме и зовет: «Мама, побежим скорей. Мама, мне тоже больно». И Людочку ранило в плечо, как она плакала.

Мы решили бежать обратно в деревню. Взяли Людочку и побежали, а немцы стреляют нам в спину. Добежали до дому и опять сели в уголочек к печке. Мальвина перевязала сестрёнку, но успокоить её мы не могли.

Вдруг заходят к нам в избу трое немцев. Они уже успели разграбить магазин и были пьяные. Приказывают: «Идите в управу».

«Как же мы пойдем, маленькая сестрёнка ходит плохо, она ранена, а оставить её не с кем, маму вы убили…» Не дали фашисты договорить, набросились и давай прикладами бить по чем попало. Сильно избили нас и вытолкали из избы. Людочка осталась одна.

Всех, кто уцелел, собрали перед сельсоветом. Вышел на крыльцо один предатель и начал называть фамилии коммунистов и всех, у кого есть кто-нибудь в Красной Армии. У нас были хорошие подруги – Дина и Люда Войцеховские. Их папа ушёл на фронт. И вот предатель говорит: «Войцеховский». Но тут кто-то бросил ему в морду камень. Фашисты бросились в толпу и стали искать – кто это сделал. Никто не сказал. Тогда офицер приказал вести из толпы Дину и Люду. Девочек вывели и на наших глазах повесили. После солдаты стали стрелять по нас из автоматов. Мы побежали кто куда. Там, на площади, многих убили. Убили и всех наших подруг: Люду Куйбушевскую, Римму Барченко, Зою и Нату Кузменко, Тосю и Ирину Юрьевых. Всем им было по 9–10 лет. Зачем они убили маленьких?!

Когда мы пришли домой, Людочка плакала. Она рассказала, как приходили немцы и забирали кто корову, кто козу, кто кур, а кто вещи. Забрали у нас всё, даже лечь не на что.

Ночью пришёл немецкий офицер и отобрал последние продукты: муку, соль, хлеб. Мы не отдавали, просили и плакали. Нас били нагайками и все же отняли. Офицер был злой, как волк. Он схватил Мальвину за волосы и так дернул, что вырвал большой клок. Мальвина вскрикнула и упала. Галя подбежала к офицеру и укусила его за руку изо всех сил. Офицер сильно бил Галю одной рукой. Потом они ушли. Мы долго лежали на полу и не могли встать – так избили нас. Людочка даже и плакать не могла, только хрипела.

Они всё до последней крошки взяли у нас. Не осталось даже кусочка хлеба. Мы стали есть траву. От голода и от раны, которую никто не лечил, Людочка скоро умерла. Мы похоронили сестрёнку в садике. А маму мы потом не нашли. Всех убитых фашисты, наверно, сожгли. Ещё раз пришёл к нам офицер, посмотрел на Мальвину и сказал: «Эти девочка лютче». Мальвина была полнее Гали. И вот увели и Мальвину. Куда, никто не говорит.

Она пришла домой через два дня бледная, худая. Фашисты силой взяли у неё кровь. Брали по 2 стакана сразу. Мальвина так ослабела, что едва держалась на ногах. «Это очень-очень больно», – сказала она. С каждым днём становилось всё хуже и страшнее. Ежедневно из полуразрушенного села пьяные солдаты уводили оставшихся женщин в лес, издевались над ними и убивали. Остались только ребята. Целыми днями ходили мы по истоптанным огородам, искали ботву моркови, лук и ели. Вот однажды ночью слышим, кто-то тихонечко стучит в окошко, как кошка царапает. «Галя, – шепчет Мальвина, – это опять за мной. Я не пойду к ним. Это больно». – «Немцы так не стучат, они громко. А это кто-то свой».

Открыли дверь, и в дом вошёл папа. Сколько радости было у нас! Папа дал нам хлеба. Мы рассказали ему, как убили маму, как умерла Людочка, как били нас солдаты, обо всём – обо всём. Отец плакал. В темноте не видно было его слёз, но, когда он нас целовал, все лицо у него было мокрое.

Папа вывел нас за село, и мы километра четыре ползли по траве. Потом он привёл нас на железнодорожную станцию, там усадил в поезд к раненым красноармейцам, и мы поехали к тёте в город Пензу. Папа не поехал, он сказал нам: «Не могу я уехать отсюда, дочки. А кто им отомстит за маму, за Людочку? Вы должны быть умными, хорошо учиться и ждать меня».

Теперь мы живём у тёти. Мальвина совсем поправилась, только уж волос в том месте, где офицер вырвал прядь у неё, не будет всю жизнь. Гале нет ещё 12 лет. Но и она работает в колхозе, как может помогает папе и бойцам Красной Армии.

Всё, что мы написали, – не выдумка. Это правда. Было тяжело вспоминать, но мы знаем, что за нас отомстят! Отомстят за всё – за ребят, которые осиротели, за разрушенные города и сёла, за умершую от фашистской поганой пули Людочку, за кровь и прядь волос Мальвины.

Папа, тебе говорят твои дочки – отомсти им! Слышишь ли ты нас!

Я топил баню, когда немецкие солдаты сошли в деревню. Один открыл дверь бани, схватил меня за шиворот, выкинул во двор и погнал в дом. Дома тоже были немцы, и офицер кричал: «Пять минут или тогда капут!»

Мы поняли, что надо уходить из дому и если через пять минут не очистишь дом – расстреляют. Что сделаешь, надо уходить, не связываться же с ними! Собрали кое-какие вещи и вышли на улицу. А там по всей деревне огонь бушует. По улицам бегают коровы, овцы, люди. Какая-то старушка бежит и кричит: «Немцы пришли! Спасите, люди добрые, товарищи!»

Её убили из автомата. Вой и плач стоял по всей деревне. Мы пошли по улице. Видим, немцы ведут молодого парня – тракториста Николая Анрелова. Его вели на веревке, как корову. Меня эта картина очень поразила: я никогда не видел, чтобы людей водили на веревке, как скот.

Мы ушли в лес, вырыли землянку. Там и жили. Из всей деревни осталось три дома. Через неделю сожгли и эти дома, и нашей деревни не стало. Колхозники жили в землянках или утепляли погреба.

У нас нечего было кушать. Мама мне говорит: «Сходим, Васятка, в деревню, может, подполье откроем и картошки насобираем».

Пошли. Только стали подходить к развалинам деревни, раздался выстрел. Немецкий снайпер пробил грудь мамы. Она застонала, упала на снег. Я подбежал к ней, но она часто теряла сознание и ничего мне не сказала, только стонала.

Подошли немцы. Очередным выстрелом добили мать, она перестала стонать. Я упал на маму и хотел оживить её: тёр виски, звал, открывал глаза. Вдруг и меня обожгло: немцы добивали ребёнка убитой женщины.

Долго без сознания лежал я на снегу. Очнулся от боли в голове. Приподнялся. Недалеко ходил немецкий часовой. Я опять лег на труп матери и решил уйти отсюда ночью. Когда стемнело, я пополз прочь от деревни. На прощание поцеловал холодные губы матери и пополз. Полз я по целине, на дорогу выползать не смел: встретятся немцы – убьют. Так и полз до утра.

Возле самого леса произошла неожиданная встреча: из кустов ко мне вышел большущий волк. Я до того ослаб и устал, что не испугался и равнодушно подумал: «Люди убили мою мать, они чуть было не убили меня самого, теперь вот пришёл зверь – он съест меня». Я лёг в снег и приготовился к борьбе, руки у меня ещё работали. «Без борьбы не отдам свою жизнь». Но волк – этот дикий, лесной, кровожадный зверь – не тронул меня. К рассвету добрался до своей ямы. Сестрёнки встретили вопросом: «Где мама?»

Что я мог ответить им, дорогие ребята?

В нашем районе немецко-фашистские оккупанты пробыли девять месяцев. Город Погорелое-Городище был веселым и красивым. Через два месяца после захвата немцами город опустел, фашисты выгнали всех жителей. По домам ходили гестаповцы, одетые в длинные зеленые плащи-накидки, с овальной зеленой бляхой на шее. На пластинке надпись: «гестапо». Они говорили домохозяевам: «Уезжайте немедленно за черту города. Кто останется в городе – будет расстрелян».

Толпы советских людей, нагруженные узлами, уходили из Городища, покидая родные места.

Мы с мамой пошли в деревню Бурцево, попросились на квартиру к знакомой колхознице.

В середине зимы немцы выдумали пронумеровать всех русских, проживающих в районе. Каждому русскому выдали деревянную (а в некоторых местах – картонную) бирку с гайтаном и велели повесить на шею, как крест, только поверх одежды. На бирке было написано: Деревня Бурцево 26.

Такая бирка была у меня. А у моей мамы был 125-й номер.

Люди ходили с номерами, словно собаки с номерованными ошейниками. Даже хуже: собаки имеют какие-то клички: Букет, Полкан, Трезор, Бобик и т. д. Мы же не имели ни имени, ни фамилии, ни прозвища, а были просто номерами.

Подумайте, ребята, над этим издевательством немцев над русской национальной гордостью! Если у вас дома есть корова или кошка, то ведь каждая из них имеет какое-то имя. Коров вы зовёте: Машка, Буранка, Красавка или как-нибудь ещё. А вот мы, находясь у немцев, не имели ничего.

Без этой бирки нельзя было никуда показаться. Поймают без бирки за километр от деревни – смерть. А если в лесу повстречают, то и разговаривать не станут – расстреляют.

4 августа Красная Армия смелым броском освободила наш район от фашистов. 8 августа 1942 года мы вернулись в свой родной город. Пришли и заплакали: города не стало. От веселого, красивого городка осталось только полтора десятка домов и пара чудом уцелевших тополей. Вместо домов и кварталов – кучи пепла и битого кирпича.

Бежали мы ночью. Было очень холодно. Мама простудилась, заболела и дорогой умерла. Пошёл дальше я один. В деревне Кукушкино я видел, как фашист подошёл к трёхлетней девочке и спросил:

– Где твой отец?

Девочка не понимала, что перед ней стоит людоед, и ответила:

– Бьёт фашистов.

Немец схватил её и бросил в костер. Это было так страшно, что я думал, что сойду с ума.

Меня забрали в ночь на Первое мая. Я проснулся от того, что кто-то сильно ткнул в плечо. Я открыл глаза: в избе горела лампа, возле меня стоял немец с винтовкой, двое других рылись по сундукам.

Я встал. Немец, разбудивший меня, толкнул к свету. У лампы я разглядел их: они были одеты в чёрные мундиры, на рукавах знаки: череп и перекрещенные кости. «Гестаповцы, каратели!» – догадался я.

Я знал, зачем пришли каратели: они искали оружие. На днях они схватили Витьку Разумова, нашли у него винтовку, а теперь возьмут и меня.

Винтовка у меня действительно была. Но я её так запрятал, что никто не найдёт. Появилась она у меня давно – полгода назад, когда ещё бои за нашу деревню шли. Мы тогда много пособирали всякого оружия на полях. Виктор Разумов, Пашка Кулаков и я взяли по винтовке. Пригодится, может быть, ещё. Прятали оружие и некоторые взрослые колхозники.

Кто-то видал, как мы собирали оружие, и доказал старосте, что в Мякошино скрывают боевые винтовки. Староста шепнул фашистам, и те повесили приказ: «Предлагается всему населению немедленно сдать огнестрельное оружие. За укрывательство – расстрел».

Никто не испугался и оружие не сдал. Это было в ноябре, а в апреле 1942 года Витька Разумов попался с винтовкой. Он закопал её в землю и все спрашивал меня: «Заржавеет, Колька, винтовка или нет?»

В селе были немцы, а он не утерпел и откопал. Винтовка немного заржавела. Он её принёс домой и стал чистить. Только он расположился, зашёл немецкий враг, увидел Витьку за таким занятием, схватился за револьвер и свёл его в комендатуру.

30 апреля приехала в Мякошино карательная группа эсэсовцев. Опять повесили приказ: «Вторично предлагается всем, кто имеет боевое оружие, сдать в комендатуру. За укрывательство виновные будут повешены».

Вчера им никто ничего не принёс, а сегодня они повальный обыск учинили. Вот и к нам пришли. Подвели меня к столу и ласково спрашивают:

– Мальчик, ты нашёл винтовку и взял её. Отдай.

– У меня ничего нет. Я и стрелять не умею – зачем она мне?

– Смотри, мальчик, если найдём – будешь повешен.

– Ищите, только у меня ничего нет.

Немец сразу переменил тон, закричал зло: «Врёшь, партизан! Оружие у тебя есть!»

«Неужели Витька доказал? – подумал я. – Не должен бы – он парень крепкий».

– Нет у меня оружия. Я не партизан, маленький ещё.

Ударил меня немец кулаком по лицу. Тогда я ещё крепче сжал зубы и решил: не отдавать! Не отдашь – убьют и отдашь – убьют.

Долго искали, весь дом перевернули, мать ударили, но винтовку не нашли. Злые стали, орут, дерутся. Забрали меня с собой – повели в комендатуру.

Наступило утро Первого мая. Когда меня привели во двор комендатуры, там были уже и Виктор Разумов, и Павел Кулаков, и трое взрослых. Поставили нас лицом к стенке, как лошадей, и начался допрос.

Первым вызвали колхозника Комарова. Били его сильно, он кричал и стонал. Я очень боялся и ни разу не обернулся посмотреть. Били всех.

Вызвали и меня.

– Партизан?

– Нет.

– Оружие спрятал?

– Нет.

– Врёшь, русская собака!

И начали бить чем попало по лицу, по голове, по спине. Сбили с ног, ногами пихали. Я молчал. Только один раз закричал, когда мне укололи штыком в спину.

Повели нас потом к амбару, втолкнули и захлопнули дверь. Смотрим в щель – виселицу готовят.

Виктор подошёл ко мне и говорит:

– Прощай, Колька. Ты не подумай, что это я тебя выдал. Я стерпел всё. Кто-то на тебя сказал.

Простились мы. Ждём.

Когда виселица была готова, солдаты согнали к амбару всю деревню: мужиков, женщин, ребят.

Привели нас к виселице, народ зашумел:

– Мальчонка вешают.

– З в е р и!

Солдаты подняли автоматы и все замолчали.

Первым повесили колхозника Комарова. Он ничего не сказал, а всё смотрел в толпу на своих ребят. А те кричат:

– Т я т ь к а!

Жена его заплакала, закричала: «И меня вешайте, изверги проклятые!» Заголосили и остальные женщины. Такой крик поднялся, что слёз нельзя было удержать. Я вижу, и моя мать стоит в переднем ряду, тоже громко кричит. И я кричал, сейчас точно не помню что, но, кажется, просил её домой уйти, чтобы не глядела.

Когда Комаров затих на веревке, каратели разогнали по домам всех женщин. А мужчин и стариков оставили. Стоят колхозники, молчат. Офицер обратился к ним: «Так будет поступлено с каждым, кто не станет выполнять приказов немецкого командования. Смотрите, мужчины, на этих партизан и знайте, что мы не будем щадить никого! Вешать больше не будем, остальных расстреляем».

Выходит человек пятнадцать фашистов с автоматами и становятся против нас. Вдруг офицер подозвал к себе какого-то человека с бумагами и стал смотреть в них. Потом спрашивает:

– Оружие у кого нашли?

– Нет, господин офицер.

– Сколько тебе лет? – обратился он ко мне.

Я молчу, язык отнялся.

– Двенадцати ещё нет, – ответил тот человек, взглянув в бумаги.

– Несовершеннолетний? Отпустите его, – приказал офицер.

Меня развязали и отвели в сторону. Витька, когда я шёл около него, сказал: «Передай матери, что за Родину умереть не страшно. Пусть не убивается».

Их расстреляли на наших глазах. Виктору было 13 лет, а Павлу 14.

Я ушёл домой и всё думал: почему меня отпустили? Ведь товарищи тоже были несовершеннолетние? Хорошо, что я далеко упрятал винтовку, а то бы и мне конец был.

Но так меня не оставили. Через два дня приходит к нам переводчик и опять взял меня в комендатуру. Сидел я там долго, не кормили нас. Потом повели опять к тому амбару – меня и двух женщин, их дяденьки на фронте. Виктор, Павел и другие расстрелянные всё ещё лежали непохороненные. Трогать их запрещали.

У амбара нас так били палками, что я даже перестал кричать. Сил не было, да и охрип.

После опять посадили. Наверно, убили бы, если бы не освободили нас бойцы. Винтовку свою я отдал красноармейцам.

Сейчас я знаю, что это за звери немцы. Доведись мне встретить фашиста с чем-нибудь в руках – убью не жалеючи. А если и умереть придётся за это – не страшно. Был однажды под смертью, знаю, что это такое. Виктор правильно сказал: «За Родину и умереть не страшно».

За год до войны я поступил в ремесленное училище и окончил его в 11 месяцев, вместо двух лет. Получил специальность кузнеца четвертого разряда. В Новинках колхоз сразу поставил меня к делу. И стал я колхозным кузнецом.

Работу свою любил, гордился ею, и колхозники всегда довольны были работой колхозной кузницы. В Новинках меня хорошо знали, даже прозвище особое было: Золотые руки. Прозвали так за то, что всякую работу справлял быстро и ладно. Потому и ремесленное училище закончил быстрее, чем полагалось.

Война началась как-то неожиданно, никто не ждал её. Ещё быстрее наши Новинки оказались местом боёв. Немцы осадили деревню со всех сторон, обстреливали из минометов и автоматов. Гарнизон Новинок держался долго. За два дня боёв красноармейцы отбили несколько атак немцев. Я наблюдал за боем из окна крайней избы.

Бойцы окопались полукругом вокруг деревни, фашисты группировались в ближнем лесочке. Сначала начинали бить минометы, потом из леса выходили цепи фашистских солдат и четким шагом направлялись к избам. Подпустив наступающих на близкое расстояние, красноармейцы открывали огонь из пулеметов, винтовок, минометов, автоматов. Цепи редели, но солдаты пока ещё шли вперед. Огонь усиливался, автоматчики падали один за другим. Вот цепь остановилась, солдаты затоптались на одном месте, потом поворачивались и в беспорядке бежали под прикрытие деревьев. На широком лугу оставались десятки трупов фашистских солдат.

Жаркие были бои за нашу деревню. Я помогал санитарам выносить с поля боя раненых бойцов. В перерыве между атаками немецких автоматчиков слазил на «ничейный» промежуток, туда, где лежали трупы убитых автоматчиков. Вернулся с автоматами, винтовками. Трофеи отдал лейтенанту.

– Больше не смей, мальчик, ползать за оружием, – поругал он меня. – Убьют, и моргнуть не успеешь.

– Так ведь жалко, товарищ лейтенант, что оружие зря пропадает. Разрешите я ещё раз…

Но из леса вышла новая цепь немецких солдат. Начался бой.

Я опять помогал выносить с поля боя раненых, отводил их в санитарный блиндаж. В полдень прилетел шальной осколок мины и впился в правую руку. Больно было, кровь потекла. Достал веревку, крепко перетянул руку и опять в окопы к красноармейцам.

К вечеру подразделение красноармейцев отступило из Новинок. Я побежал в убежище, где дожидалась мать.

Скоро немцы пришли в убежище, прикладами сбили дверь, обшарили всех и приказали: «Вон!»

Как только я показался из щели, офицер глянул и закричал: «Партизан! Пух!»

Схватили и повели. Осмотрелся я и догадался, отчего офицер за партизана меня принял: вся рубаха в крови, руки в крови.

В штабе допрашивали три офицера. Они сначала шутили, разговаривали ласково, но я, как они не бились, рта не раскрыл, молчал. Тогда они разозлились, кричать стали, по лицу бьют. Я молчу.

– Где партизаны?

Качаю головой. Ударили по лицу и опять орут: «Ты партизан?»

Бились, бились, потом один говорит: «Ты будешь умереть страшно».

Позвали солдат и отдали им. Солдаты скрутили руки, вытащили на улицу и поволокли. Втолкнули в пустую избу, в ней всё было исковеркано, разбито, сломано. На полу черепки и тряпки, окна выбиты, печь разрушена. Посредине избы стоял чудом уцелевший стол. Солдаты накинулись на меня, подняли и посадили на стол. Один из немцев прикрутил ноги к ножкам стола. Ничего не понял я.

Когда ноги оказались крепко привязанными, солдаты повалили меня навзничь на стол. Я было подумал, что, наверно, будут пороть, но тогда зачем на спину кладут? Привязали к ножке стола и левую руку, правая осталась свободной.

Солдаты посидели, отдохнули. Лежать неудобно, ноги и левая рука затекают. Попробовал высвободить ноги – не выходит, привязан крепко.

Потом один немец вышел из избы и скоро вернулся. Он подошёл ко мне, и я увидел, что он держит в руках старую, ржавую и тупую пилу-ножовку. Такими пилами слесари режут чугунные рельсы, железные брусья. «Хозяин плохой, – подумал я по привычке, – ишь как пилу запустил».

Фашист рассматривал пилу долго и внимательно. «Что он будет делать? Стол подпилит или веревки перережет?» Я с тревогой смотрел в лицо немца. А он нарочно медленно возился с пилой перед моими глазами, словно моя тревога забавляла его. Он подвинтил баранчики – подтянул полотно пилы и вдруг схватил правую свободную руку.

Мгновенная, страшная догадка пронеслась в голове: он будет пилить меня! «Ты будешь умереть страшно», – вспомнил я слова офицера. Вот какую смерть приготовил для меня фашист: он велел отпилить правую руку. Как же я буду работать в кузнице? Кто подкует лошадь, справит лобогрейку, наладит колхозные бороны и плуги? Не будет этого, нет, не будет! Я рванулся, но крепко привязали меня.

– Рука нет, пух, партизан, не будешь, – сказал фашист и нажал ножовкой на сгиб возле ладони.

Я почувствовал мучительную боль. Как было больно! Я закричал. Мне казалось, что я чувствую, как тупые зубья пилы перетирают суставы, сухожилия, тело… Хруст, скрежет. Я слышал, как он пилил. Пила дошла до кости, загудела…

Очнулся в темноте: душно, нечем дышать, очень хочется пить. Язык не ворочается во рту. Мне очень тяжело, какой-то груз давит на меня. Пошевелился и тут вспомнил. Рука! И сразу почувствовал боль в правой руке. Шевельнул пальцами – не слушаются. «Неужели суставы совсем перерезал». Поднял руку и пощупал её здоровой рукой: из рукава торчала мокрая культяпка. Кисти не было совсем! Звери, что они сделали! как же я теперь! Вот тебе и Золотые руки.

С трудом выбрался из-под тяжести, ощупал груз, который лежал на мне и отдернул руку: это был труп. Пополз и всюду натыкался на холодные трупы. Их было много, целая куча убитых, истерзанных, замученных советских людей. Когда мне пилили руку, я потерял сознание, а солдаты, наверно, подумали, что я умер, и выкинули вместе с другими мертвецами… Мне стало так страшно, что я опять забеспамятовал…

Боль в руке заставила прийти в себя: культяпка опухла, ныла. Вокруг мертвые. Я вспомнил все и закричал: «Я не умер! Я живой!»

Никто не пришёл на крик. Я пополз наугад отыскивать выход из помещения и скоро нашёл его. Выполз на крыльцо. Ночь. Прохладная, чистая и прозрачная осенняя ночь. Небо синее-синее и всё в звездах. Вон там, прямо, холмы, лесок. Как хорошо там!

Собрав последние силы, пополз в лес, дальше от палачей, дальше от трупов. Знаю, недалеко в лесу течёт звонкий, холодный ручей: напьюсь и вымою руку.

Ползти с одной рукой было тяжело. Сил почти не осталось. Я потерял много крови. Скоро в голове стало мутиться, тошнило. Я ничего не понимал, ничего не соображал, не чувствовал. Было одно желание: уйти, уйти…

Утром, возле ручья, до которого я не помню как дополз, меня нашла мать. Она рассказывала: «Я увидела тебя и позвала, а ты закричал – Золотые руки!»

Много дней, пожалуй около месяца, метался в бреду, не приходя в сознание, и всё кричал: «Золотые руки!»

Однажды очнулся, пришёл в себя. Темно. На кровати сидит мать и плачет.

– Мама, – позвал я, – мама, это правда?

– Что сынок?

– Да это… с рукой. Одна осталась?

– Откусил немец проклятый. Несчастный мой…

Значит это не сон, а правда! Руки у меня не стало. Пусть будут прокляты все немцы на свете!

Пока выздоравливал, время тянулось медленно. Слабый был, как котёнок. Вставать долго не мог. Лежал и думал. Думал о своей испорченной жизни, о матери, которая всю жизнь много работала и ждала, когда вырасту я – помощник и кормилец… Иногда плакал от злости. Что буду делать после войны с одной рукой – не придумал. Но крепко решил, пока можно, буду помогать Красной Армии, мстить немцам, мстить за всё.

«Выздоровлю – найду партизан».

Выпал снег, зима пришла снежная и холодная. Немчишки съёжились, дрожали. Я сначала боялся на улицу выходить: а вдруг в деревне всё ещё те самые немцы?..

Однажды насмелился, спрятал культяпку и пошёл к своему стогу за деревню. Подхожу, а там трое сидят в сене. Пригляделся, вижу вроде русские. Они спрашивают:

– Из Новинок, паренёк?

– Да.

– Что с рукой? С гранатой баловался.

– Немец откусил.

– Как «откусил»?

– Да так – ножовкой отгрыз. Спилил, и всё.

С этого дня посещения стога стали ежедневными. Из деревни я приходил, а из леса партизаны. Я им донесения делал, рассказывал о немцах, о том, сколько подкрепления прошло на фронт через Новинки, сколько танков, пушек и машин.

10 января партизаны сказали:

– Скоро погоним фрицев из деревни. Всё примечено, обо всём нам знать надо.

– Красная Армия придёт?

– Конечно.

Несколько дней через Новинки бежали немцы, которые ещё недавно чистили сапоги и мундиры для парада в Москве…

Гул боя с запада стал совсем близко. Село совсем опустело. Оставался только отряд автоматчиков.

Я пошёл оповестить партизан о положении в деревне.

– Хорошо, как только покажутся красноармейцы, мы ударим фашистам с тыла, и ни один не уйдёт живым. К вечеру ещё раз приходи – узнай, где пулемёты стоят, где автоматчики гнездятся.

Вернулся в Новинки. Улицы показались мне необыкновенно пустыми и тихими, словно в несколько часов вся деревня вымерла. Заглянул в одну избу – пуста. В другую – тоже пуста. «Неужели узнали? А мать?» Подбежал к своей избе: дверь растворена, горницы пусты, всё разбросано.

Побежал к дому, где помещалось правление колхоза, и сразу догадался, в чём дело: из дома доносились крики и плач, дверь приперта огромным бревном, стены обложены соломой.

По целинному снегу бросился к стогу. Не добегая, увидел, как из леса вышли партизаны и раскинулись в цепь.

– Скорей. Скорей, они всех живьём сожгут. В правление согнали…

– Не сожгут собаки! Товарищи, вперед!

Вместе с партизанами я вбежал на улицу деревни. Автоматчик, карауливший двери дома, увидя партизан, торопливо вытащил спички и стал чиркать. Вот вспыхнет солома и… Меткий выстрел не позволил немцу совершить страшного дела. Начался бой. Я подбежал к дому, отбросил бревно и, распахнув дверь, закричал: «Наши! Наши пришли!»

– Ванюшка! – бросилась ко мне мать.

– Громов! – звал командир партизан. Он стоял с лейтенантом, вокруг их толпились красноармейцы.

– Где автоматчики сидят, Иван?

– Трое вот здесь, человек десять вон за той избой, в саду.

По привычке я поднял правую руку показать пальцем, в каком именно саду укрылись враги.

Лейтенант заметил:

– Ты партизан? Ранен?

– Немцы руку отпилили, – ответил я. – Бейте их, чтобы ни один не ушёл. Вон и в той избе они сидят.

– Вперед! – закричал лейтенант.

Ни один из 50 автоматчиков не ушёл из Новинок. После боя лейтенант разыскал меня:

– Доволен, Ваня? Отомстили мы за твою руку. И ещё будем мстить.

– Жаль, нет у меня второй руки, я бы сам убивал их, сколько мог. Да вот… нечем.

Немцы далеко. Я работаю в колхозе. Сперва боялся, что мне, калеке, не найдется работы. Теперь свыкся. Работа нашлась. Ничего, что одна рука осталась. Было две – осталась одна. Одна, да золотая. Я уже и писать научился левой.

Первого ноября к нам в село пришли немцы. Сразу стали выбирать начальство. Согласился один предатель быть при них подручным – старостой. Немцы выстроили ему кирпичный дом, а его сына взяли в офицеры связи.

Никогда не забуду один холодный декабрьский день. К нам в избу зашли два солдата и офицер. Мама как открыла им, так и осталась стоять у двери, а бабушка сидела на лавке.

– Матка, за нами! – сказал один солдат.

Схватили маму за рукав, ткнули бабушку прикладом – и повели. Мама успела только крикнуть: «Мишенька, прощай!»

Увели их и расстреляли. Больше я их не видел. Искал, где они брошены, не нашел. Остался я один.

Как-то вечером заходит сосед, у него немцы тоже мать-старуху расстреляли, и говорит мне: «Уйдем отсюда, Миша. Где немец – все равно житья не будет».

– Куда идти?

– К своим будем пробираться.

И мы ночью крадучись пробрались к оврагу. Там собралось уже человек тридцать наших односельчан. Взрослые посовещались и решили идти к партизанам.

Когда меня привели к командиру партизан, он спросил: «Сколько тебе лет?»

Я сказал: десять.

«Маловато, – задумался командир. – Очень мало. Сидел бы ты дома, мальчик, и…»

Тут я заплакал и говорю ему:

– Нет у меня дома, нет мамки, нет бабушки, – их немцы загубили, папка на фронте. Один я.

Тогда командир сказал: «Ладно. Ты будешь разведчиком».

Вместе со мной в разведке были ребята Иванов Сережа, Смирнов Юра и Борис.

5 января командир собрал нас всех и говорит: «Получил наш отряд серьезное боевое задание – взорвать мост на станции Шаховская. Думаю – партизаны в грязь лицом не ударят». И мы пошли. Было нас полтораста человек. Много оружия было: 20 немецких автоматов, 48 револьверов, 65 винтовок, 4 ручных пулемёта, один станковый и у всех гранаты. Партизаны научили меня стрелять из винтовки, а потом я сам научился стрелять из автомата и бросать гранату. Меня партизаны сначала оговаривали: «Не учись, Мишутка, стрелять. К чему тебе. Большой будешь – научишься».

Но я все же учился. Я им сказал, что мне надо уметь стрелять потому, что у нас в семье никого больше нет взрослых, кто бы отомстил за маму и бабушку. «Я сам отомщу», – сказал я партизанам.

Тогда они стали показывать мне, как обращаться с боевым оружием. Задание мы выполнили. Тот мост на станции взорвали. Это и был мой первый боевой поход. Сперва страшно было, скрывать нечего. Но потом обвык, пуля летит – головы даже не наклонишь. Стал обстрелянным.

В том лесу, где база у нас была, проходила шоссейная дорога, по которой немцы передвигались. Тут мы часто делали засады, выслеживали ихних связистов, отбивали обозы с продовольствием, ловили разведчиков. В засаду идти – все равно что в бой – всегда кончалось боем.

Как-то в одном из таких боёв был ранен мой товарищ Борис. Его схватили немцы и увели с собой. Мы знали, что его будут пытать, и много думали – как бы выручить Бориса? Я придумал шесть способов, но они были плохими. Но тут подвернулся случай. На следующий день, как взяли Бориса, засада на шоссе поймала связного. У него нашли документы, по которым узнали, что немцы ждут подкрепление.

Командир вызвал нас – разведчиков – и говорит: «Надо узнать, какие силы у фашистов в этой деревне, сколько у них оружия, где есть скрытые укрепления. Я думаю, что раз они подкрепление ждут – неважно идут у них дела. А это нам на руку. Мы им дадим подкрепления. А если и подкрепления явятся – всем дадим. Кстати, ты, Миша, о Борисе узнай».

Идти надо было в ту деревню, куда увели немцы товарища. Я обрадовался. Мы пошли. Никто не заметил, как мы задами да огородами прокрались к деревне и забрались в пустой сарай. Сарай стоял как раз возле дороги, нам все было хорошо видно. Мы хотели подождать сумерек, а потом пойти посмотреть. Сидим тихо, даже дремать хочется. Видим, по шоссе подходит к деревне колонна танков. За танками идет пехота. Много немцев.

– Раз, два, три… – считает Юрий танки.

Я и Сережа следили за пехотой.

Вдруг дверь в сарай открылась, и мы видим старосту и его сынка – офицера связи. Оружия у нас не было.

– А, партизаны! – хрипло сказал староста. – Больших перебили, так детеныши завозились.

Мы молчим – чего разговаривать с предателем, с фашистским холуем. Взяли они нас и повели в штаб. Идём, а я тихонько говорю ребятам: «Чего ни будет – молчать. Если будет момент – бегите».

В штабе за столом сидел офицер. У дверей – два солдата с винтовками охраняют вход. Староста, как зашел, давай рассказывать о том, что эти ребята тутошние, отцы у них коммунисты, матери расстреляны, а сами они сбежали к партизанам. Оттуда, мол, теперь и пришли.

– Где партизаны? – сквозь зубы спросил нас рыжий офицер.

Мы молчали.

– Где партизаны? Кто скажет – будет жить.

Я посмотрел на товарищей – они побледнели, но не тряслись от страха. Советские пионеры не будут предателями.

Нас стали бить. Били солдатскими кручеными ремнями с тяжелыми железными пряжками. Били по лицу, по спине, по голове и груди. Мы молчали. Тогда солдаты стали бить нас кулаками. Меня один ударил прямо в рот и выбил зуб, изо рта пошла кровь. Товарищей тоже сильно били. Юра Смирнов даже упал на пол. «Теперь скажете, щенята?» – спрашивал офицер, щуря глаза. Мы продолжали молчать. Офицер крикнул что-то солдату, и тот вышел. Вернулся он нескоро. Мы за это время немного отдохнули. Солдат принес раскаленное железо – прут железный, мне первому приложили накалку к руке. Было очень больно, я застонал, но потом вспомнил, чего они хотя от нас, и перестал стонать. Я посмотрел на товарищей – они плакали. Но я понял, что они плачут не потому, что боятся накалки, а им меня жалко было. Им тоже поставили «метку» – всю жизнь теперь у нас на руках будут красные полосы, где легло горячее железо. Юра и Сергей ни слова не сказали. Запахло жареным мясом, голова кружилась.

Офицер обозлился, кричит: «Дрянь, русский мальчишка! Вы будет разговаривать! Нам загнали под ногти иголки. Это было больнее всего». Но мы решили лучше умереть, чем выдать партизан.

Долго бился с нами офицер, потом не выдержал и приказал бросить в погреб. Когда нас уводили, он сказал: «Вы скажете, где живут партизаны. Это точно».

В погребе было темно и холодно. Мы стали осматривать его и нащупали человека.

– Кто тут?

– Мишка! Это вы, ребята? – послышался слабый голос.

Борис!

Четвертый наш товарищ был еле жив. Несмотря на рану, немцы его долго пытали. Они содрали у него с ног ногти, и он теперь не мог стоять. У нас руки тоже сильно болели: пальцы распухли, да и ожоги рвало. «Все равно я им, гадам, ничего не сказал, – говорил Борис. – Пусть убивают – не выдам. Предателем не буду».

Мы легли грудой, тесно-тесно, прижались друг к другу. Ночью нас опять повели на допрос. В комнате было чуть светло. На столе стояла керосиновая лампа и плохо горела. Окна закрыты фанерой. Душно было в комнате, накурено. Офицер опять стал допрашивать: «Зачем скрываете? Вы маленькие мальчики и хотите жить? Хотите?»

Мы опять молчали. «Если вы не покажете нам, где скрываются партизаны, будете повешены. Думайте».

Нам нечего было думать. Мы решили молчать, будь что будет. Лучше умереть, чем выдать своих, чем привести в отряд карателей. Нет, пускай лучше смерть! «Но прежде чем повесить, я прикажу выколоть вам глаза, отрезать языки… и отрубить пальцы на руках и ногах. Что выбираете?»

Мы не отвечали фашисту, а только тесно прижались все вместе. Мы стояли у дверей, а офицер сидел у окна. Вдруг раздался взрыв – лампа погасла, и мы упали под скамейку. Застрочил пулемёт. Часовые у входа кинулись бежать и закричали: «Партизан! Партизан!»

«Наши!»

Мы подбежали к разбитому окну: около лежал мёртвый офицер, его убило гранатой, которая взорвалась, ударившись о фанеру. Хорошо, что она не залетела в комнату, а том бы и нас поубивало.

На улице шел бой. Мы выбрались из штаба и пошли в ту сторону, где были немцы. Бориса мы насилу довели, он не мог ходить. После налета на село, отряд вернулся в леса. Мы ушли вместе с ним.

Через четыре дня пришла наша Красная Армия. Отряд уходил опять в тыл к фашистам. Но меня больше не взяли. Командир мне сказал: «Езжай, Миша, учиться».

Когда раны мои зажили, я уехал учиться в Москву. Сейчас я живу и учусь в детском доме. Здесь много ребят и все они – сироты – немцы отняли у нас родителей. Мы часто вспоминаем их. А ночью проснешься, вспомнишь маму, отца, бабушку и плачешь, плачешь. Если ты жив, отец, бей немца, не жалей, не щади их, как они не щадят нас!

Как только немцы зашли в деревню, начали грабить. Шарили по квартирам и брали всё, что было им по душе. У нас стащили комод, перину, взяли сахар и застрелили моего любимого хорошенького поросёнка. Потом вытолкали прикладами из домов, а на улице согнали в кучу и сказали, что все мы пойдём в город Калинин. Привязали остатки вещей на саночки и пошли. А было уже холодно, стояли очень морозные дни.

Прошли немного, а потом фашисты открыли огонь по безоружным мирным жителям из миномётов. Одна мина упала недалеко от нас. Папа вскрикнул и повалился на снег. Мы с мамой подбежали, а у него ноги отдельно лежат, и кровь, кровь кругом. «Убейте меня, – стонал отец. – Куда я теперь безногий».

Я его успокаивала: «Папочка, не стони, не надо. Проживешь и без ног. Я и мама с тобой». Выбросили оставшиеся вещи и уложили на сани несчастного отца. Мама молчала, говорить не могла. Отец истекал кровью, часто терял память и бредил: «Холодно, … Валюшка, замерзну».

Я сняла тёплый платок с головы и покрыла отца. Из глаз текли слезы, хотелось громко плакать. Но папе и так больно – не надо плакать. На маме вовсе лица не было. Мы везли и везли умирающего отца… немцы постреляли минами и перестали. Идти было трудно, холодный ветер бил в лицо.

Отец истекал кровью, мёрз и всё время просил: «Холодно… погреться ещё бы. Холодно… Пить».

Но что делать? Из дома выгнали, до города далеко. Скоро дошли до деревушки, как увидели её, побежали быстро, чтобы скорее папу в тепло занести. Но не тут-то было: в каждой хате были немцы, они не пустили нас. Стучались в каждую избу, но они гнали, гнали угрозами, насмешками, пинками.

Я бегала от двери к двери и просила: «Тут умирающий, пустите на минутку. Это мой отец, он умрет на морозе. Он без ног. Пустите, мы у порога… Пустите его одного, мы останемся на улице. Немножечко погреться…». Гнали. В одной избе я попросила кипятку – согреть отца. Один немец сказал: «За изба есть колодец – берите вода, там много» – и захлопнул дверь. Мать заплакала, я замерзала. Отец уже еле дышал.

Нам пришлось тащить и тащить санки с умирающим отцом. Он стонал. Мать плакала. Мы с трудом плелись по изрытой снарядами дороге, подкашивались ноги.

Стемнело. Отец замолк, ни одного стона больше не услышали мы от него. А мы все шли и везли свою страшную ношу. И боялись остановиться. Боялись посмотреть. Не хотелось даже думать, что отец умер, а мы ничего не смогли сделать для него. Мы шли всё быстрей и быстрей… В санках лежал окоченевший труп бедного отца.

Проклятье фашистским людоедам!

Наш город был занят немцами. Наша семья жила, как и другие семьи, в подвале, потому что почти все дома были разрушены. Если дом уцелел, то в нём селились немцы, хозяев выгоняли на улицу.

У нас они зверски расправлялись с коммунистами, комсомольцами и их семьями.

Однажды, когда мы с сестрёнкой Лилей были дома одни, заходят к нам фашисты. С ними офицер. «Где около вас живут семьи коммунистов?» – Я покачала головой.

– Ты пионерка? Говори, где живут пионеры?

Я опять покачала головой. Офицер закричал на меня и ударил по лицу перчаткой. Потом он пристал к Лиле: «Где живут пионеры?» Лиля заплакала. Офицер ударил и её и ушёл.

Бой начался. Вдруг мой братишка Петя – ученик второго класса – вспомнил, что дома на полке он забыл самую дорогую, любимую книжку с картинками. «Рассказы о Ленине» называлась она. Как ни просила его мама не выходить, Петя побежал спасать книгу про Ленина…

Нашли его через несколько дней. Он лежал в кустах возле дома, сжимая в руках любимую книжку с картинками. Четыре пули обезобразили его лицо, одна раздробила руки, впилась в плечо, а ещё одна прострелила насквозь книжку и сердце Пети.

Они меня избили за отказ проводить к огороднику за огурцами. Долго болела я. Они у нас всё забрали, не только продукты и шубы, но и картинки всякие. У меня один солдат отобрал все карандаши – и цветные, и простые. Вот они какие. Хуже воров!

Фашисты начали. Прилетели их самолёты, приползли танки. Начался бой. Ничего не было видно из-за дыма, ничего не слышно в грохоте снарядов. В доме вылетели стекла, потом дом стал гореть. Прилетела ещё одна мина, и осколком ранило маму в живот. У мамы через несколько дней должен был родиться ребёнок. Мы все ждали – кто-то будет, братишка или сестрёнка? И уже любили его.

Фашисты убили и маму, и маленького ребёнка.

Мы сидели в бомбоубежище. Вдруг мы услышали: «Рус, выходи». Мы вышли. Дом наш был ограблен. Мама зарыла в подвале хлеб, картошку, всё они откопали и увезли. Вечером пришёл офицер и приказал сестре мыть пол. Сестра вымыла, а ночью с тринадцатью девочками она убежала в лес. А нас немцы выгнали из дому. Всех взрослых и нашу маму немцы угнали куда-то. Мы остались одни. Где мама – я так и не знаю.

Шёл я как-то по улице, немец подошёл ко мне и сказал:

– Снимай сапоги.

Я снял. Он забрал себе, а я босиком побежал по снегу.

Мы собрались одиннадцать пацанов и стали жить в окопе. Питались, чем попало. А недалеко был блиндаж немцев. Они, как увидят нас, заставляли таскать воду, колоть дрова. А что не так сделаешь – били.

Один раз я так замерз, что решил зайти в свою избу погреться. Только открыл двери, немец меня вышвырнул на улицу. Я не рад был, что зашёл.

Мы пошли прятаться от немцев и от бомб, а дедушка Семен Ефимович 70 лет не пошёл. Он сказал: «Я останусь дома, не дам немцу свою избу спалить».

Началась стрельба, было страшно. А когда кончился бой, бабушка пошла проведать своего деда. На пороге её встретил немец и сказал, указывая на забор: «Вот там твой пан», – и засмеялся.

Под забором лежал мой дедушка с перерезанным горлом.

К нам ворвались пять фашистов во главе с офицером. Офицер подбежал к маме и велел ей одеться, и её увели.

Её привели две тётеньки через два дня. Мама рассказала: «Меня привели в штаб, велели раздеться, подошёл офицер, спрашивает: „Где твой муж?“

Я сказала, что он умер.

– Врёшь! – закричал офицер. – Нам всё известно. Он в Красной Армии. Он у тебя коммунист. Нам всё сказали.

Я посмотрела вокруг: предателя не было.

Офицер засмеялся.

– Ты нам скажешь, кто из коммунистов остался в городе. Эй, сюда.

Солдаты принесли плитку и накалили добела иголки. Повалили меня на скамью и стали вкалывать в ступни… Больше ничего не помню…»

Мы жили в общежитии в большом пятиэтажном доме. Моя мама была ткачихой.

Вечерело, когда мама в тот день пришла с работы. Она поела и спустилась вниз на кухню стирать бельё. Я нянчила восьмимесячную сестрёнку. Вдруг раздался сильный взрыв, дом затрясся, двери распахнулись, стекла из окон вылетели. Маленький братишка и вторая моя сестрёнка перепугались и прижались ко мне. А я и сама заметила, сижу и боюсь шевельнуться.

Когда шум от взрыва утих, я услышала плач, стоны на улице и выбежала из комнаты. Оказывается, фашистская бомба попала в наш дом, и у него отвалился угол. Из-под обломков рабочие вытаскивали изуродованные трупы людей. И среди них я увидела свою мать. Мне стало страшно, и я закричала: «Мамочка! Мама!» – но она была мёртвая.

Все дни не смолкали стрельба. Я решила уйти в деревню Елагино, за шесть километров от города. Ведь у меня на руках осталось четверо маленьких ребят. Они хотят кушать, а я не знаю, где это достать. А в деревне всё лучше.

Собрала я ребят, и мы пошли. Дорогой приходилось прятаться – то в канаву, то в кустики: фашистские летчики расстреливали всех, кто шёл по шоссе. Я несла на руках сестрёнку – она ведь ещё не научилась ходить. На дороге была грязь, и идти было трудно. Шёл дождь со снегом.

Наконец показалось Елагино. Зашли мы в дом к одной знакомой старушке, она нас приютила, накормила. Легли спать. На другой день просыпаемся и видим в окно, что по обочинам дороги ползут немцы в зеленых шинелях с гранатами в руках. Посередине шоссе стоял наш подбитый танк, к нему-то и ползли немцы. Танкисты долго отстреливались, много убили немецких солдат, но потом, наверно, патроны у них кончились, они вылезли из танка и убежали за дом.

Деревню заняли немцы. Они замучили много колхозников, особенно женщин – всё допытывались, где скрываются танкисты. Но им никто не сказал. У Толи Козлова фашисты замучили до смерти маму. Они засовывали ей под ногти раскаленные иголки, но она ничего не говорила. Тогда они вырвали ногти с правой руки. Она закричала: «Убейте меня сразу, я ничего не знаю».

И они её убили. А Толю, когда он бросился защищать мать, немец ударил сапогом в грудь. С тех пор у него очень болит что-то внутри.

Через несколько дней немцы ни за что ни про что убили и бабушку, у которой мы жили. И осталась я с ребятами опять одна. По утрам брала маленькую сестрёнку на руки, и впятером мы отправлялись по избам просить хлеба. Я знаю – просить милостыню, попрошайничать – плохо. Но, ребята, что я могла сделать – нас пятеро, все маленькие, и у нас не было хотя бы корочки хлебца. Хлеба давали редко, всё забрали немцы. Так, голодаючи, жили мы в бабушкиной избе. Спали на полу в холодной комнате, потому что в другой, теплой половине поселились немцы. Они топили свою печку день и ночь, а мне не разрешали брать дрова.

Как-то вечером расплакалась моя Люба, видно, заболела. Из соседней комнаты выскочил немец, схватил малышку и хотел бросить в горящую печь. Сама не знаю, откуда взялась сила, вцепилась я в сестрёнку, выхватила её из рук фашиста и убежала на улицу. Холодно было, ни я, ни Люба не одели ничего на себя. Так и дрожали на холоде, пока не окоченели. Я всё боялась заходить в избу – вдруг опять вырвет, да в печку.

Любочка моя на морозе, наверно, совсем захворала и через несколько часов умерла. Домой я принесла её уже мертвую. Тайком принесла, чтобы солдаты не догадались, что сестрёнка неживая. Завернула её в тряпочку и на кроватку положила, будто спит.

В этот же день умер и девятилетний братишка Валя. Не знаю: то ли немцы с ним что сделали, когда я с Любой на улице была, то ли от голода умер. Ничего не сказал мне братишка, лег в комочек на полу и умер. Я даже не слыхала, подхожу, а он закоченел.

Стою я перед мёртвым братом и мертвой сестрой и тихонечко заливаюсь слезами. Даже поплакать громко нельзя – заругаются, изобьют солдаты. Чувствую, что волосы у меня на голове шевелятся, и сердце вот-вот остановится. Хочу крикнуть: «Мама!», а язык не поворачивается. Ведь мамы уж нет! Какая я несчастная…

Немцы утром узнали, что за перегородкой лежат двое мёртвых и кричат: «Выброси их сейчас же в снег, грязная девчонка!» – «Ладно», – отвечаю, а сама вынесла родных мои и зарыла в канавке. Не могла я больше оставаться здесь. Взяла брата, сестрёнку, и пошли мы из этой деревни в Лугины за 12 километров. Приходим к селу, а в крайней избе крик: фашист вывел женщину из дому, поставил на крыльцо и пнул сапогом в спину. Я подбежала к несчастной, хотела помочь, но сама свалилась: солдат ударил меня прикладом по голове…

Очнулась – одна, ни брата, ни сестры, ни избитой женщины. Холодно. Где мои ребятки, так и не знаю до сих пор. Они, наверно, подумали, что меня убили, и ушли куда-нибудь. В Лугинах немцы выгнали из домов всех людей и поселились сами. Из этой деревни пришлось мне уходить. Уходила я без валенок – какой-то фашист снял с меня пимишки и сунул в сумку. Потом он их отошлет своим немецким детям в Германию, а на меня – русскую девчонку – ему наплевать. Завернула ноги в тряпки, повязала их веревками, да так и пошла.

Голодная, полузамёрзшая добралась до деревни Князево. Здесь жила тётя. Но я её не застала в живых. Дедушка, которого я встретила в Князеве, мне сказал: «Не ищи, внучка, никого. Совсем взбесились немцы. Согнали баб и ребят в избу твоей тетки, да и взорвали всех. Никто не ушёл – все сгинули. И тетка твоя с двухлетним мальчонком. Уходи ты отсюда, внучка, подальше. К своим иди, там вся наша жизнь осталась». Послушалась я старика и пошла. Долго шла, как во сне. Подобрали меня красноармейцы…

В нашей деревне были немцы. Я жила в это время у дяди Пети. Когда пришли немцы, дядя ушёл в партизаны. Один раз он пришёл в деревню на разведку и забежал домой. Бабушка, как его увидела, заплакала: «Уходи скорее, а то тебя убьют». Она его покормила, и он ушёл.

Утром немцам кто-то сказал про то, что был дядя Петя. Пришёл немецкий офицер. Бабушка держала на руках маленькую внучку Люсю – дочку дяди Пети. Стали бабушку допрашивать про дядю Петю, но она не сказала ничего. Офицер озлился, вырвал Люсю и бросил её в горящую печку. Бабушку мою они повесили.

Дорогие товарищи бойцы!

Вам пишет пионер Сергей Кудрявцев из города Истры. Наш город был очень красивый. Немцы его стали бомбить, а потом обстреливать из минометов. Я навидался бомб. Одна упала совсем близко. Мы сильно напугались. Пришлось уехать в Ивановскую область.

Но я там всё скучал по Истре. И когда мы узнали, что Красная Армия выгнала немцев из Истры, мы с мамой вернулись домой. Тут я увидел пустой город. Ничего от нашей родной Истры не осталось. Школа сгорела. Кино сгорело. Наш дом тоже не остался. Всё сожгли немцы. Мы построили из обгорелых досок избушку. Я прибил на неё наш старый номер 42/А по Первомайской улице, хотя улицы больше нет.

Жить очень трудно. Но я рад, что живу дома. И мама тоже. Раньше много ребят приходило ко мне играть. Теперь никого нет. Я скучаю без товарищей. Не знаю, кого убили немцы, кто замерз в лесу. В лесу замерзло много истринских ребят. Я, наверное, тоже замерз бы по дороге, но один боец снял с себя ватник и надел на меня, хотя сам был раненый.

Я вспомнил про того бойца, как он меня обогрел и спас, и решил написать вам, другим бойцам. Сейчас немцы хотят и в других наших городах сделать то же, что в Истре, – всё сжечь, а людей перебить. Там тоже живут ребята.

Я пишу вам просьбу, дорогие товарищи бойцы: заступитесь за тех ребят! Не пускайте немцев ни в какие наши города, чтоб все ребята могли жить у себя дома.

Деревня Рогатино недалеко от города Клина. Там тоже были немцы. Но недолго они пробыли у нас. Однажды видим: немцы засобирались. Мы сразу догадались, в чем дело: Красная Армия наступает.

Они готовились удирать и собрали по избам все пожитки. Я в это время проходил по улице, где всегда стояло много грузовых и легковых машин. На этот раз их сгрудилось ещё больше.

Немцев у машин не было. Вокруг возились наши ребята. Я подбежал к ним и спрашиваю:

– Вы чего тут роетесь? Смотрите – увидят, дадут жару.

Один паренек шепчет мне:

– А ты не кричи. Чего раскричался. Петух. Возьми лучше и спрячь куда подальше, – и подает мне несколько железных ручек, которыми машины заводят.

Я сразу догадался, чего ребята задумали: ведь без заводных ручек мотор у автомашины не заведёшь!

– Давайте скорее, я спрячу надежно.

Притащили мне ребята штук двадцать ручек, а я их отнес за дом, да в сугроб зарыл.

Солдаты выбежали из домов, торопятся, на машины залезли, орут. А шофера бегают вокруг – нечем мотор завести, ручки пропали. Они и в кузов, и в кабину, и под сиденье – нет ручек.

Шум поднялся, как в курятнике. Кричат, ругаются, бегают возле машин, ищут. А где найдут, если мы к ихним ручкам «ноги приделали».

А стрельба всё ближе и ближе… Видят немцы – на машинах им не уехать. Побросали они свои машины, [сыпались] с них, да пешком и побежали…

Скоро в деревню вступила Красная Армия. Мы вышли навстречу нашим бойцам, вытащили из сугроба ручки и отдали им. Нашлись бойцы, которые умели обращаться с машинами. Они завели моторы, сели и поскакали на фашистских машинах фашистов догонять и бить.

Немцы были уже в трёх километрах от деревни, куда мы приехали из города Сталиногорска. В опустевшем, двухэтажном доме, за огородами, лежали раненые красноармейцы. Я, моя семилетняя сестренка Галя и два двоюродных брата – Женя и Витя – решили помочь бойцам. Взяли перевязочные пакеты, вату, бинты, тёплую воду и пришли к ним. Они были в тяжелом состоянии, почти все без сознания. Пока мы перевязывали, многие умерли на наших руках. Остался только один. Он был ранен в ноги и ходить не мог. Мы решили его спасти, спрятать от фашистов.

А фашисты были уже совсем близко, слышались выкрики немецких солдат. В любую минуту они могли прийти сюда.

Мы взяли доску, постелили на неё шубу и положили красноармейца. Кое-как стащили «носилки» со второго этажа, пронесли через двор на огород и положили в канаву. Боец потерял сознание.

С ним легла в канаву семилетняя Галя. Я закрыла их рваным пальто, а сама пошла посмотреть, где сейчас немцы.

Только отошла несколько шагов от канавы, меня окружили немцы. Откуда их так много взялось! Один немец, видимо, переводчик спросил:

– Ты спасаешь раненых большевиков?

Я хотела сказать: «нет», но потом подумала, что советскому школьнику, да ещё пионеру не к лицу трусливо лгать перед фашистами, претворяться перед ними, бояться их, и я ответила:

– Да. Я спасаю.

– Это – твой отец? – указал он на красноармейца в канаве.

– Да, мой отец! – смело отвечаю я.

Сама не знаю, зачем я так отвечала, но в ту минуту мне не только так хотелось сказать, я готова была плюнуть каждому из них в морду. И хоть не отец мне был тот боец в канаве, но я нарочно так сказала потому, что мой отец тоже на фронте и я горжусь им. Каждый, кто борется на фронте с фашистами за наше ребячье счастье, – наш отец.

Неожиданно из-за угла выскочили Женя и Витя. Поняв, в чем дело, они покрутили около своей головы пальцами, показали потом на меня. «Полоумная она». Немцы поняли и оставили меня. И бойца почему-то не тронули.

Когда стемнело, мы с Галей опять потащили раненого. Женя и Витя убежали, они боялись. Красноармеец был тяжелый, а Галка совсем маленькая, и сил у нее совсем нет. Мы очень устали. Но все же притащили его в подвал, накрыли потеплее, накормили, сменили повязки.

– Спасибо вам, дочки, – благодарил боец. – Спасли вы меня.

Так мы ухаживали за ним, пока не пришли наши.

Фашисты отняли у колхозницы Екатерины Ивановны Кузнецовой её трёхлетнюю дочку и бросили в колодезь.

А нашу любимую учительницу Екатерину Ивановну Елисееву они поймали в лесу и стали допытывать, где партизаны. Она ответила: «не знаю». Тогда немцы взяли два больших гвоздя и поленом забили гвозди учительнице в виски.

Помню, было морозное зимнее утро, когда немец бил моего семилетнего братишку за то, что он просил у мамы кушать, кричал: «Мамочка, сынок кушать хочет. Накорми меня».

А немцы в это время ещё в постелях были, хотя и не спали. Один немец подошёл к кроватке брата и стал бить по голове, по щекам и бросал на кровать, как мячик.

Мой отец был болен, он лежал в постели, у него отнялась левая нога. Пришли фашистские солдаты и стали выгонять нас на улицу. Отец не мог ходить, не мог встать. Но немцы не пощадили его. Они взяли полено и гнали его ударами по голове, по спине. На улице было морозно. Папа выполз на снег и скоро замерз.

Осень. Ленинградская осень. Туманы над Невой, гранит мокрый, блестящий. На бульварах с деревьев опадают листья. Небо серое – не проглядишь.

Враг совсем близко. День и ночь гремит артиллерийская канонада, слышатся разрывы зенитных снарядов. Над городом идут беспрерывные воздушные бои. Советские летчики бьют фашистов, не давая им прицельно бомбить город. Сигналы воздушной тревоги не утихают…

Да, тяжёлое это было время. Кольцо осады города Ленина сжималось всё туже и туже.

Мы были готовы встретить незваных гостей. Мы не плакали, не стонали от страха, не прятались, а готовились встретить врага лицом к лицу, как встречают его где-то там за городом наши отцы, старшие братья: бойцы, минометчики, артиллеристы, балтийцы. Мы его встретим и не дрогнем, пусть он не надеется: ленинградские ребята пощады у фашистов просить не будут.

Ещё летом, в июне, в первые дни войны школьники Ленинграда стали готовить город к борьбе. «Ребята, помогите подготовить наш дом к противовоздушной обороне», – сказала нам начальник штаба Лидия Александровна. В нашем доме жило много ребят, и все, конечно, согласились. Работа закипела. «Сначала приведите в порядок чердаки», – посоветовал управдом.

И вот мы уже под крышей дома. Ух, сколько было здесь неотложной работы! Собрали весь хлам, сбросили его на землю, сняли деревянные перегородки, наносили воды и песку.

Окончив работу, ребята собрались во дворе. Вадим тащил волейбольный мяч, а мы пока сетку натянем, предлагает кто-то: «Сыграем, отдохнём».

Начинается игра. Мяч взлетает на воздух, перелетает через сетку…

– Гу-у! Гу-гу!

– Сигнал.

– Тревога!

– Шестой раз рвётся сегодня в город, – с сожалением говорит Вадим. – Эх, не доиграли. Помните, ребята, 11: 7 в нашу пользу. После отбоя – доиграем.

Вот мы на постах: кто на крыше, кто в штабе. Я была командиром звена связи. Проверяю свои посты: все на местах, доска со значками дежурных связистов – пуста. Отметив наличие бойцов групп самозащиты, я передаю сводку в штаб квартала. Нередко отказывал телефон. Тогда приходилось самой относить сводку в штаб под градом зенитных осколков, свист бомб.

Ребята у меня в звене были смелые, отважные.

Была у нас и так называемая подсвязь. В неё входили ребята 7–9 лет. Во время воздушной тревоги они дежурили в бомбоубежищах, а в спокойное время оповещали дежурных, созывали на работу домохозяек, разносили повестки. Жильцы дома называли их «квартирными воробьями». В самом деле малыши сновали по квартирам, лестницам, коридорам, площадкам и подъездам, словно воробьи в ветвях большого развесистого дерева.

Но вот долгожданный сигнал: «Отбой воздушной тревоги! Отбой!» И опять во дворе слышатся звонкие голоса: «1: 0, аут».

«А ну, дай разок ударю», – подходит к ребятам управдом.

Город в осаде, но нет паники в нём. Жизнь идёт своим чередом. Ленинградцы живут, как подобает ленинградцам.

15 августа наша школа выехала на постройку оборонительных укреплений под Ленинградом.

Ребята приехали на станцию Мариенбург поздно вечером, переночевали в сарае на сене, а утром отправились на трассу.

Жаркое лето. Воздух был горячий, даже ветер не нёс обычной прохлады. Но ещё жарче было на земле. Работали без устали, без передышек, без разговоров – быстро. Но мешали фашистские самолёты, они то и дело появлялись над нами. Некоторые прилетали специально на трассу, а некоторые пролетали к городу, намереваясь прорваться в Ленинград.

– Воздух! Ложись!

– Ло-жи-сь!!!

Быстро ложимся на землю, ложимся, как попало, там, где работали. Уходить в укрытие или бежать в лес – некогда. Все ребята лежат на спине, наблюдают за стервятниками. Самолёты снижаются, и проклятые фашисты открывают огонь из пулеметов. Очереди следуют одна за другой. Среди треска пулеметов и гула моторов слышим крик:

– Опять ранили.

– Храбрые они, когда наших нет, – со злобой говорит паренек, лежащий около меня. – А чуть увидят наших – удирают почём зря. Вот они сейчас прилетят, зададут вам, гады, – грозит мальчик кулаком крылатым паукам.

И верно, справа, из-за леса, вихрем несутся «ястребки».

– Ура! Наши.

Ребята вскакивают на ноги, машут фуражками, кричат. На земле их ничем не удержишь. Фашистским лётчикам теперь не до нас, они увидели советских истребителей и спешат спасать шкуру. Одни за другим пауки круто «отваливают» в сторону и улепётывают. «Ястребки» бросаются за ними. «Так им, так! – кричат с земли. – Дайте им жару!»

И опять оживает земля, сотни лопат вонзаются в землю, сотни комков летят кверху.

На много километров пролегли в землю укрепления, построенные ленинградцами. Укрепрубежи опоясали любимый город со всех сторон и оказались неприступными для вражеских полчищ. Возле них останавливались фашисты и разбили о стойкость ленинградцев свои бронированные лбы.

С благодарностью говорят бойцы об укреплениях, вырытых жителями города. И мы – школьники – гордимся этими похвалами. И мы строили оборонительные рубежи! И мы возводили неприступные редуты Ленинграда, возле которых топчется враг.

Город Ленина! Милый наш город, как близок и дорог ты каждому ленинградцу!

Это произошло в ночь с 6 на 7 ноября 1941 года, в тревожную, праздничную ночь. Я дежурила в школе. До девяти часов вечера сигнал воздушной тревоги несколько раз прерывал занятия. Мы бросали уроки, книги и шли на свои посты. В общем, день прошёл благополучно, «удачно», как мы называли такие дни. Были тревоги, налёты, бомбёжки, но мы привыкли и не считали такие дни необыкновенными.

Ночью не пришлось спать ни минуты. Воздушные бои не затихали всю ночь. Фашистские самолёты упрямо рвались в город, наши встречали их на подступах к Ленинграду и навязывали бои.

А ночь, как назло, выдалась чудесная. На небе ни облачка, вышла огромная луна. Ох, как предательски она светила!

Кругом гремело, трещало, горело. Зенитки так и захлебывались. За разрывами зенитных снарядов не стало видно звезд. Дальнобойные фашистские орудия открыли огонь по городу. Рушились стены домов, начинались пожары.

Сжавши кулаки, мы стояли на своих постах. Почему мы ещё маленькие! Почему нельзя побежать туда на передний край, пробраться через линию огня и, подкатившись к дальнобойкам, заткнуть им глотки, чтобы они не плевались горячими снарядами…

– Фью-и-и, фью-и-и.

Свистят, слышишь, Надя!

Да я слышу этот противный, воющий свист. Это фашисты бросают на город фугасные бомбы. Значит, им всё же ценою больших потерь удалось прорваться в город. Убийцы, как я вас ненавижу! Что сделали вам мирные жители Ленинграда? Чем страшны вам старики, матери, маленькие школьники? Вы боитесь всякого русского, вы знаете, что у нас в городе всякий ленинградец, будь то боец или минер, – ваш смертельный враг.

Бомбы падают далеко от школы, но грохочущие разрывы их доносятся и сюда. Кто-то погиб этой праздничной, торжественной ноябрьской ночью. Бедные ребята, у которых убили отца или мать. Несчастные родители, лишившиеся своих детей.

Утром мы узнали подробности налёта: бомбы упали на улице Белинского. Как? В какое место? Ведь там, на улице Белинского, в доме № 3, живёт наша общая любимица, отличница Валя Лебедева.

– Девочки, сходите к Вале, помогите её маме, если что нужно.

Мы гурьбой побежали на улицу Белинского. Бежим, а сами боимся: а вдруг… Нет! Не может быть, Валя такая хорошая, ласковая, прилежная. Что она сделала немцам?

Вот улица Белинского. Мы сразу выбежали из-за угла, где начинается улица и второй дом слева № 3.

Но что это? «Валя!» – закричали подруги. «Валюша!» – закричала и я.

Дома, где жила Валя, не было. Вместо него лежала большая груда обломков, развалины ещё дымились. На наш крик, из толпы, что обступила развалины, выбежала растрёпанная, неодетая женщина и бросилась к нам. Это была мать Вали. Её нельзя было узнать, так изменилась она за одну ночь.

– Девочки, милые, родные вы мои! Где ваша подружка? Найдите мне её.

К вечеру Валю нашли под обломками. Она была мертва. Её убило, наверно, сразу. Она жила на шестом этаже и не успела выскочить по сигналу. Она сидела за столом и готовила уроки.

Вот и нет больше среди нас Вали. Когда её через два дня хоронили, мы шли за гробом без слёз. Зачем плакать? Мёртвых слезами не поднимешь. «Кого хоронят?» – спросил меня какой-то дядя. «Девочку Валю». – «Долго болела девочка?» – «Её убили фашисты, – ответила я. – Её убили при налёте на город. Это им так не пройдет». – «Да, это им не пройдет даром. Советские люди помнят все имена погибших и отомстят за каждого».

Уже в декабре стала сказываться блокада города. Погасло электричество, встали трамваи и троллейбусы, не работали театры и кино. Город заносило снегом. Сугробы его наметало на площадях, в скверах, на тротуарах. Исчезли железные рельсы трамвая, не видно торцевых и асфальтовых мостовых и панелей. Узенькие тропочки пролегли по глубокому снегу.

Скоро перестали работать водопровод и канализация. Первое время по привычке подойдешь к умывальнику, крутишь кран и удивляешься – почему не бежит вода. Умываться стало негде. Приходилось носить воду с улицы. Хорошо, если ты молод, силен – тебе ничего не стоит лишний раз сбежать по лестнице с шестого или седьмого этажа. А много было таких квартир, где кроме стариков никого не было. Пионеры Ленинграда в эти дни были основными и главными «водовозами» города. Тимуровцы постоянно доставляли драгоценную воду больным и старикам во все квартиры.

Темно, запущенно, тихо стало в городе, где живёт не один миллион жителей, где бегали тысячи трамваев, троллейбусов и автомобилей, в городе, который всегда славился строгой чистотой, порядком, блеском своих прекрасных площадей и широких улиц. Люди переставали без надобностей выходить на улицу. Редко идёт прохожий.

Не лучше стало и по квартирам. Топлива не было – холод, как на дворе. Стекол в окнах почти ни в одном доме не осталось, и сердитые, зимние ветры гнали в спальные и гостиные снег. Воды не было, стало быть, ни посуда, ни полы не мылись. Ванные в квартирах и городские бани не работали.

Ленинградцы ложились спать, не раздеваясь, наоборот, свалив на одеяло всё, что было тёплого, а иногда даже и ковры.

По вечерам в иных комнатах зажигались тусклые коптилки, и при мерцающем свете их делалась работа. Сидишь около «огонька» с раскрытым учебником и готовишь уроки. Писать иногда я была не в состоянии – так было холодно.

Но Ленинград не сдавался! Наоборот, трудности, лишения и невзгоды ещё теснее сплачивали людей, закаляли их волю и силы. Фашисты думали задушить ленинградцев – не вышло. Вместо сломленных и покорных рабов они увидели стойких, отважных и непреклонных бойцов. Вместо страха и смятения немцы вселили в сердца ленинградцев неисчерпаемую ненависть, такую ненависть, которая сильнее всех остальных чувств, которая никогда не исчезнет у нас.

Кончалось продовольствие. По хлебным карточкам на долю каждого ленинградца приходилось очень немного. Иждивенцы получали по 125 граммов хлеба в сутки. Костлявая фашистская рука голода сжалась на горле Ленинграда. Это была последняя и, как они говорили, решающая битва за великий город Ленина – колыбель революции.

На улицах можно было наблюдать, как школьники помогают ослабевшим и обессилевшим одолеть горбатый мост через Неву, перейти улицу, подняться к своему этажу. 26 декабря у нас в школе умер любимый учитель – зоолог Д. Н. Чубанов. Первое время его смерть была для всех загадкой. Д. Н. Чубанов был крепкого здоровья, хотя и не молодой и выглядел лучше остальных. Мы часто приходили к нему в зоологический кабинет послушать увлекательные рассказы о животных, помочь переменить воду в аквариуме. В аквариуме Д. Н. Чубанов чудом сохранил немало ценных красивых рыбок. И чем только он кормил их – неизвестно. Рыбки весело плавали в стеклянном «море». Дорогой наш учитель, как жалеем мы, что не догадались ещё тогда, какой скромный, благородный подвиг совершаете вы ради нас, ради школы. Теперь нет вас, чтобы мы могли обнять и поблагодарить вас от всего сердца. Ваш образ, ваше прекрасное самопожертвование навсегда останется в наших сердцах.

Уже после мы узнали, что Д. Н. Чубанов кормил обитателей школьного аквариума частью своего и без того скудного пайка. Он умер от истощения.

Разве могли поганые немчики победить Ленинград, когда там жили такие ленинградцы! Знают ли они, что такое подвиг во имя родины, во имя науки, во имя детей? Перед ними ли становиться ленинградцам на колени?

Костлявая рука войны и голода вырвала из наших рядов немало хороших ребят. От истощения умерли Мечислав Гумилевич, Юра Оконечников, Лина Рощина и её две сестренки, Борис Антропов. Погибла и моя лучшая подруга Янина Сергель. В ту зиму – грозную, военную зиму – в Ленинграде, пожалуй, не было семьи, где не погиб кто-либо из родных. Но и это не сломило ленинградцев. Оставшиеся в живых ещё теснее сжимали каждый свое оружие и громили врага.

Иногда бойцы проводили по улицам Ленинграда пленных, взятых на подступах к городу. Они шли, как побитые собаки, поджав хвосты, не смея взглянуть вокруг – на разрушенные дома, на ленинградцев, которые молча, с ненавистью смотрели на вшивых побитых «завоевателей мира». Как ненавидели их все! Какая-то старенькая бабушка, поглядев на пленных фашистов, плюнула им вслед. Даже слов не нашлось у этой старой женщины.

Мы – ребята – назло фашистам делали все, только бы лишь сохранить город до весны, до теплых живительных лучей солнца, оживить его, не давать вешать головы.

Вот в темной, холодной комнате, потирая озябшие руки, маленькая девочка разучивает на фортепиано музыкальный этюд. Около неё сидит старичок – учитель музыки Миклашевский. Когда девочка ошибается, он с улыбкой говорит: «Ничего, ничего, дальше». – «Пальчики замерзли и не слушаются», – смущенно говорит девочка. «Я знаю, знаю. Дальше, хорошо», – успокаивает её учитель.

Вокруг сидят ребята, внимательно слушают музыку. Город не должен потерять свой облик. Жизнь его, как это возможно, должна идти нормально.

Утром проснешься: дома холодно, есть нечего, умываться нельзя – воды нет. И так не хочется ничего делать. Но подумаешь, и стыдно станет. Вскочишь, комнату приберёшь, на щепочках или на обрывках бумаг вскипятишь воды, и все сделаешь: и чаю напьешься, и умоешься.

Не сдаваться фашистам!

Как-то пришёл ко мне школьный товарищ Мечик: «Я пришёл тебя проведать, посмотреть, как ты живешь. Не надо ли помочь чем-нибудь?»

Славный Мечик! Сам едва ходит, худой и бледный, а обо мне позаботился. Я пошла его проводить. Мечик шел медленно и все за меня старался держаться. Будто невзначай обопрется на меня. Я стала бояться за него: вот слягет мальчик, и мы ничего не узнаем. Я попросила его зайти ко мне через несколько дней. Он зашел. Но обратно до дому мы его с братишкой Анатолием едва довели – так он ослаб. Дошел до кровати и слег. И больше уже не встал. Многие уже не вставали с постели. Я и сама чувствовала. Что становлюсь слабее, с каждым днем сил всё меньше и меньше. На пятый этаж теперь уже не бежишь резво, как прежде, а еле доползешь, отдыхаешь на каждой площадке.

А тут ещё беда: перестало работать радио. Как стало тяжело! Сидишь дома и ничего не знаешь, что происходит на фронте, в стране, в своем городе.

Весна! Весна!

Она стучится в окна, закрытые фанерой, входит во дворы, поднимается по лестницам на этажи, заходит в комнаты. Её видишь на лице каждого ленинградца.

По-весеннему – тепло и долго – светит апрельское солнце. От снега идет пар. Почки на деревьях стали пухнуть – вот-вот раскроются. Темный город осветился, стал оживленнее, словно раздвинулись его и без того широкие, спокойные проспекты. Даже люди стали разговаривать громче. Так много радости дала нам весна. Ещё по-прежнему было тяжело с продовольствием, люди падали от истощения, ребята просили кушать, но ленинградцы ещё крепче сжали кулаки, из последних сил работали для фронта, но не сдавались! Были моменты, когда в городе оставался однодневный запас продовольствия. Но и тогда не сгибались ленинградцы. За многие километры от Ленинграда шли рабочие и служащие, инженеры и артисты и, взвалив мешки с мукой на спину, переносили продовольствие осажденным. Ленинград не сдастся никогда!

Однажды утром мы проснулись от шума, от которого успели отвыкнуть. В комнате кто-то громко говорил: «Внимание! Внимание! Говорит Ленинград!»

Ура! Работает радиосеть. Это было весной, в апреле. Сугробы на улицах начинают таять. Бегут звонкие, болтливые ручьи. Понемногу появляется асфальт. В конце апреля Ленинградский горсовет обратился к населению с предложением – к 1 Мая очистить и прибрать город. Дружно отозвались ленинградцы на это предложение, и все, кто мог, кто был в состоянии держать лопату, лом или метлу, высыпали на улицу.

Многое сделали для своего города мы, ребята. Очистили дворы и помойки от мусора и нечистот. Вместе с взрослыми отбили грязную снеговую корку с панелей и мостовых. Дружно, горячо помогали мы радостной весне.

И не зря работали ленинградцы. К первому мая пошли трамваи. Вот была радость! Вслед за этим загорелись электрические лампочки, начали работать театры и кино. Горсовет отогрел и привел в порядок водопровод и канализацию. Вы не можете, ребята, представить себе, какое огромное событие было у нас в Ленинграде, когда вдруг по кранам потекла вода! Не надо было носить воду в баночках или ведрах на шестой и седьмой этажи, не надо выносить ополоски во двор. Можно стало первый раз за тяжелую зиму сходить в баню.

К 1 мая Ленинград был приведен в полный порядок. И ещё ближе, дороже стал родной город, ещё красивее кажутся проспекты его и улицы. Даже гранит на Неве точно ожил и заулыбался.

Трудна, тяжела была первая осадная зима. Но ленинградцы её выстояли. И если нужно будет – выстоим ещё!

Снова в родной школе, снова на школьной скамье! 4 мая 1942 года, наверное, никто из ленинградских ребят не забудет никогда в жизни.

После тяжелых лишений, невзгод и испытаний первый день в школе я провела, как самый светлый и радостный праздник. Да, наверное, не я одна так чувствовала. Лица всех ребят оживлены и стали светлее.

Но в классах немного народу, классы основательно поредели. Часть ребят эвакуировалась из города ещё в начале войны, другие погибли от фашистских налетов, умерли за зиму. Многие потеряли родных и близких. Молчаливые стали ребята, очень повзрослели. Даже младшие классы стали не те: не слышно обычного смеха, шума, беготни и веселой возни. Многие ребята разучились даже улыбаться. И все это наделали проклятые фашистские захватчики.

Нет многих преподавателей. Они ушли на фронт. Некоторых уже сейчас нет в живых. Убит директор школы Владимир Панфилович Панфилов. Погиб на фронте наш товарищ и друг Илья Шапиро – председатель комсомольской организации. Вечная слава героям, отдавшим жизнь за родной город, за школу, за наше счастливое детство!

Утром в столовой нам дали завтрак, потом начались обычные занятия. Вот входит в класс Н. Н. Мошкина, преподаватель математики. Она четко и ясно объясняет урок. Математика сменяется русским, его ведёт Н. А. Бублева. Вернулись в школу Н. А. Варфоломеев, Н. А. Воскресенский, М. Э. Андреева и другие учителя.

Уроки проходят тихо. И как-то тепло становится в холодном, нетопленном классе. Солнышко, что ли, ярче и теплее светит за окном?

Занятия часто прерываются сигналом воздушной тревоги. Или вдруг немецкие дальнебойки начинают посылать снаряды в наш район. Тогда все спускаются в глубокие, подземные бомбоубежища, и там заканчиваются начатые наверху темы.

После уроков обед, а вечером ужин. Итак, изо дня в день под обстрелом, под грохот артиллерийской стрельбы, под рев зениток и визг бомб выполняли мы – ленинградские пионеры и школьники – свой великий патриотический долг – учились. А если нужно было, мы откладывали в сторону тетради и учебники и, не отставая ни на шаг от взрослых, были бойцами всенародной отечественной войны.

Многие из нас погибли, многие умерли, не успев, как следует узнать жизнь. Что же – война не бывает без потерь! Но смерти наших товарищей и друзей не испугали нас. Мы не встали на колени и не молили о пощаде. Мы сказали: «Выстоим, ребята!»

И выстояли! Ни горе, ни нужда, ни угроза не сломили нас. Перед лицом опасности мы ещё крепче сплотились, словно обнялись, как родные, и научились ненавидеть врага так, как никогда.

Так вперед же, ребята, вперед, ни на шаг не отставая от отцов, братьев, матерей, вперед к победе.

Мы попали в лапы немцам. Собрали нас всех вместе, огородили проволокой, хлеба давали иногда по 100 грамм, а воды из колодца не давали. Как что скажешь – бьют до смерти. Насчитали нас 1000 человек, у всех отобрали маленьких ребят и закопали всех живыми в землю.

В эту страшную могилу попали и мои маленькие две сестрёнки и два братишка. Мама хотела защитить ребят, но за это поплатилась жизнью. Её убили. А братишек и сестрёнок так и закопали. Чтобы не видеть и не слышать, как они кричат, я лёг на землю и уткнул лицо в грязь, а уши заткнул. Я остался один. Когда толпу повели на расстрел, я убежал в лес.

Вечером мы спокойно легли спать, не думали, что уже утром будем в плену у фашистов. Ночью началась стрельба, а к утру в город вошли фрицы. Они набросились на город, как собаки, и начали его грабить. Солдаты заходили в дома, как хозяева, открывали сундуки, шкафы, шарили в ящиках и на полках. И всё забирали: тёплые вещи, одежду, масло, ботинки, сахар, мыло. Брали даже то, что им не нужно было, у меня они взяли ёлочные игрушки и с ног сняли валенки.

Жил я в городе Волоколамске, учился во 2-м классе и не знал горя. Семья у нас была дружная, хорошая: отец работал сторожем, мать почталионом, а братишка Вовка был совсем маленький.

Началась война. Я тогда ещё плохо понимал, что такое война, да ещё с фашистами. Но пришлось и мне понюхать пороху, увидеть немцев и испытать ужас оккупации.

Только что вступили фашисты в город, как солдаты выжали жителей из траншей и домов и согнали за городом. Среди большого, чистого поля они заставили нас вырыть глубокую, просторную яму. Потом встали около ямы и стали по одиночке прогонять около себя. Как идёт женщина с ребенком на руках или малыш за юбку её держится – выхватывают детей и бросают в яму. Это они отбирали «рабочую силу» для отправки в Германию. А какая мать с ребенком на руках работница? Вот немцы и «освобождали» матерей от забот.

Я стою, вижу, как малышей живьём кидают в могилу, и страх меня берёт. «Ведь и Вовку у мамы отберут», – думаю я.

Вот показалась мать. Она шла быстро, старалась спрятать в складках юбки своей маленького Вовку. Но фашисты заметили мальчика, грубо остановили мать и отогнали Вовку. Один фашист схватил его за руку и швырнул в яму. Вовка упал и закричал: «Мама! Папа!»

Из ямы столько криков неслось, что я думал, что сердце у меня не выдержит и лопнет.

Мать бросилась к краю ямы и закричала: «Вовка! Сыночек».

Её оттолкнули. Она снова вырвалась к яме. Тогда один фашист проткнул ей спину штыком. Мать мёртвая упала в яму, где ждали страшной смерти живые ребята. Вовка видел, как закололи мать, и нашёл её там на земле…

Больше я ничего не видел, меня кто-то взял на руки и крепко сжал. Это был отец. Но потом и его взяли солдаты. Они раздели его, разули и угнали в Германию. А меня не взяли, потому что я маленький, сил у меня мало.

Отца угнали, яму закопали. Долго плакал я, но что делать? Я хотел умереть. Но смерть не взяла меня. Тогда я решил жить. Жить для того, чтобы вырасти и отомстить фашистам. Отомщу же я им! Теперь я знаю, что такое война и кто такие немецкие фашисты.

Фашисты пришли к нам 29 октября, вечером. Меня в этом время в городе не было. Я жила в деревне у знакомых. Туда меня мама с бабушкой отправили. Но и в эту деревню пришли людоеды, прямо явились в школу и начали «освобождать» помещение: ломали парты, выбрасывали из шкафов учебники и школьные принадлежности. Разбили приборы. Мне стало жалко школу, и я заплакала, а со мной вместе и другие ребята стали плакать. Но фашисты всё громили.

Потом пришла за мной мама. Я подвязала за плечи свой походный мешок с вещами и двинулась за мамой.

Ночью к нам домой явились немцы, что-то орали, искали. Без всякой совести всё хватали. Вот нахалы какие! Я уж их не стала бояться. Потом нас выгнали из квартиры, забрали все вещи, даже гитару взяли.

Пришлось нам жить в бомбоубежище. У меня они всё допытывали: где и кто отец? Но я не хотела с этими зверями разговаривать.

Потом мы стали слышать гром орудий. Мы знали – это идут освобождать нас доблестные бойцы Красной Армии. Немцы стали быстро отступать. Они были очень пьяные и безобразные. Никогда не забуду этой страшной ночи.

Я сидела в бомбоубежище и пела любимую свою песню «Тачанка». Кругом кричали ребята и женщины, раздавались грубые голоса пьяных нечеловеков. Горели здания, слышался треск и взрывы. Было жутко и в то же время радостно. А я все пела песню, потому что знала – идут наши!

Я говорю великое спасибо товарищу Сталину и Красной Армии за освобождение всех детей из-под фашистов.

В нашей деревне фашисты казнили пленного красноармейца. Они выкололи ему глаза, отрезали уши, на груди вырезали фашистский знак, а на спине – звезду. После они облили красноармейца кипятком и закололи штыком.

Эвакуироваться мы не успели. Недели через две нас вызвали квартальники и спросили: «Ходили в полицию?», а мама сказала: «нет». Нам велели явиться в полицию, а там заставили нашить позорные жёлтые заплатки. Эти жёлтые знаки были у всех евреев. Всякий видел – идёт еврей, можно толкнуть, избить, плюнуть в него и ничего не будет.

Маму направили на самую тяжёлую и грязную работу. А тётю, которой 52 года, заставили таскать ящики. Она не знала, куда их ставить, и спросила, а солдат ударил её палкой. Еврейку Фуко избили плеткой так, что всё тело у неё стало чёрным.

Такая жизнь была при немцах у всех евреев. Когда нужно было куда пойти, то шли, не смея даже голову поднять и взглянуть вокруг.

Нет больше Жаток. Немцы спалили село. Они ночью к нам явились прямо из Могилева. Выгнали всех на улицу, кто в чём был, собрали на площади и часовых выставили. Чтобы не расходились. Пока мы стояли, фрицы по хатам лазали, добро вытряхивали.

Приехал немецкий полковник на машине и сказал: «Все евреи отойдите к тому зданию» – и показал на клуб.

Все думали – значит так нужно. Потом фашист приказал евреям рыть руками большую яму. Тут мы поняли, что задумали немцы. Евреи рыли яму, в кровь раздирая руки, ломая ногти. Кричали от боли, но рыли потому, что кто не рыл, того немцы страшно били. А мы стояли и смотрели. Что мы могли сделать? Мы стояли и смотрели. Я рядом с матерью стоял, сестра где-то в другом месте была – не знаю. Когда яма была готова, евреям сказали: «Полезайте».

Всех толкали прикладами в яму. Фашистский полковник говорит нам: «Вот ваши враги. Чего вы стоите и глядите на них, как ослы. Убейте, закопайте их!»

Тут вышел из толпы старик – седой, как лен, белая борода до пояса – подошёл к нему и говорит: «Это ты, немец рыластый, брось. Чего в нашей земле позабыл? Явился зачем? Или в морду захотел?» Залютовал фашист, кричит: «Это тоже еврей, бросьте его в яму!» Бросили дела в яму и опять нам приказывают засыпать живых людей. Никто не пошевельнулся. «Расстреляю!» – кричит немец.

Стоят белорусы, молчат. Фашист махнул рукой и ногами автоматчику стрелять по толпе. Люди кинулись бежать. Бежали по трупам убитых, топтали раненых. Раненые цеплялись за ноги, ползали в крови и просили помочь. Крики и стоны заглушили выстрелы. А солдаты все стреляли. Когда мы добежали до реки за селом, уцелевших осталось мало. Матери и сестры не было. Я сразу понял, что с ними. И стало мне так страшно: «Куда я теперь?»

Пошёл, куда другие селяне шли. Шёл и плакал, как плакали старухи, женщины с ребятишками, мужчины. Перешли мост и пошли по дороге к Чайсам. Шли и боялись, что солдаты погонятся за нами. Но они почему-то не погнались. Я часто оглядывался назад, прощался с родной землей. И вот, раз оглянувшись, я увидел зарево – горели Жатки.

И шёл я, глотая слёзы. Мама, увижу ли я ещё тебя? Родные Жатки, я вернусь к вам, и опять будут стоять новые избы в селе, опять будут цвести сады.

Захватив нашу деревню, немцы отобрали у жителей всё, даже кухонную посуду, и выгнали из домов. Иди, куда хочешь! Мы укрылись в окопе. У нас нечего было есть, и мы несколько дней голодали – ели только снег.

Они заминировали все дома и дворы так, что никуда нельзя было вступить. Я сама видела, как на минах погибли Юра Соколов, Шура Ковылина и другие ребята. Это очень страшно, когда под ногами у человека взрывается мина. Разорвёт человека на кусочки, ничего не найдёшь.

В декабре собрали, кого нашли в деревне, и погнали к себе в Германию на работу. В партии «пленных» шла и я. Около какой-то деревни конвойные устроили себе развлечение: загнали нас на мины. Очень многие взорвались, а они стояли и смеялись.

Я решила убежать. Идти дальше я не хотела, да и не могла, сил не было. От голода опухли ноги. Однажды ночью несколько девчонок убежали в лес. И вот, в декабре, полураздетые, голодные, мы прожили в лесу полмесяца. Многие замерзли там без пищи и без крова. Иные умерли с голоду, кроме коры с деревьев мы ничего не ели.

Нас стали выгонять из окопа, чтобы мы ушли в другое место. Мы вышли из укрытия и пошли. Немцы стали стрелять из пулемёта. Дедушку убило сразу. Немного погодя убило маму. Братишка Боря одного года был у мамы на руках. Мама упала мёртвая, а он закричал. Я схватил его на руки, сестрёнке Нине девяти лет дал руки, и мы побежали в глубокий окоп. Пришли и сели в уголок. Немцы видели, куда мы убежали, и давай стрелять из пулемёта. Я не смог хорошо укрыть Борю, и его убили у меня на руках. Мы с Ниной сидели и плакали.

Одну тётю и её дочку фашисты казнили за то, что тётя отказалась стирать их грязное и вшивое бельё.

Тётю Нюру и её дочку они посадили на машину и повезли в соседнюю деревню. Там в клубе их казнили: девочку раздели и сняли череп, а тёте Нюре отрезали пальцы на руках и ногах. Мёртвых их бросили в подвал и не дали похоронить.

Пришли и за нашим папенькою, мы не давали его, просили, плакали, кричали. Куда там! Увели папеньку совсем.

Осенью к нам подходил фронт. Начали эвакуировать колхозный скот, стали рыть землянки. Как-то прихожу я из школы и слышу стрельбу. Стреляли орудия. Скоро стало слышно винтовки и пулеметы. Идут противные немцы!

Вся наша семья ушла в землянку. Сидим. Вдруг дверь в убежище падает от сильного удара, и входят немцы. Так вот они какие! Глаза, как стеклянные, не видят ничего и пустые, такие бывают у кукол. Голоса визгливые. Нахалы до невозможности.

Когда они вошли, бабушка отвернулась от них. Офицер увидел это, дернул бабусю за рукав, повернул к себе и ударил по лицу кулаком. Старушка упала, а мы, как мышата, забились в угол. Вдруг раздался выстрел, и на нас упала убитая мама. На руках она держала шестилетнюю дочку, пуля пробила ногу сестрёнки. Она заплакала, мы тоже закричали и бросились к матери.

– Молчать, русска собак, – заорал офицер. – Вошли вон!

Не слушаться было нельзя. Заливаясь слезами, простились с мамой, вылезли из окопа. Мама осталась там одна. Я нёс на руках раненую сестрёнку.

Осиротелые, побрели мы к первому попавшему дому и попросились переночевать. Нас пустили. Но не успели мы отогреться, как вновь явились убийцы и выгнали нас из дому вместе с хозяевами. И вот, осенней ночью, под проливным дождем, под рёв и разрывы снарядов, четверо маленьких ребятишек со старой бабушкой пошли куда глаза глядят по широкой грязной и ухабистой проселочной дороге.

Дошли до лесу.

– Детки, – говорит бабушка, – не найдем мы себе приюта в деревнях. Все едино немец ото всюду всех русских сгонит. Останемся здесь.

Я ответил за всех: «Будем жить в лесу».

Холодно было в лесу. Хотя раскидистые ели приняли нас приветливо, прикрыли, как могли, от ветра и дождя, но осень кончилась. Шла зима, холодная, ветряная, снежная.

Без куска хлеба, без крова жили мы в лесу три недели. Но и здесь помешали проклятым. Они «прочесали» лес, выгнали всех скрывающихся там и погнали в город Рузу.

Это был самый тяжёлый момент за мои четырнадцать лет жизни. Я просто не понимаю, как мы остались живы. Мы шли несколько дней совершенно голодные. Я нёс на руках раненую сестрёнку, которая совсем истощала и ослабла за три недели, проведенные в лесу.

Я уже изнемогал, я еле-еле держал легонькое тело сестрёнки. Мне говорили, чтобы я её оставил на дороге, иначе мы погибнем оба. Но, дорогие ребята, если у вас есть братья или сестры, вы поймете, почему я не смог этого сделать. «Лучше вместе погибнем, а не оставлю сестрёнку», – решил я и тащил сестру. А она, ребята, как будто догадывалась, о чем мне шептали люди на дороге, и ещё доверчивее и крепче прижималась ко мне. Большие серые глаза её так смотрели на меня, что я готов был сейчас же броситься на всю фашистскую армию и сразу бить их, бить, и бить…

Немцы форменным образом хотели нашей смерти, поэтому стоянки устраивались не в жилых теплых домах, а в разбитых сараях и в лучшем случае в конюшнях и хлевах.

После тех страшных дней прошло немало времени. Но, словно сейчас, я вижу их, помню каждый час, проведенный на страшном пути. Особенно памятен мне один случай. Не помню названия села, куда пригнали нас к ночи злые конвойные. Разместили на скотных дворах. Я с ребятами зашёл в конюшню и увидел, что там, на полу, лежит измученная лошадь. Ребята, если бы вы знали, как обрадовался я ей! Я положил к теплому брюху лошади замерзающих своих малышей и лег сам. Мы лежали в мокре, в навозе, острый запах лез в нос, но от лошади шло тепло, оно согревало нас. Мы любили эту бедную лошадку в ту ночь, как любят ребята свою мать…

А наутро пинками и ударами немцы подняли нас и угнали в холод, в снег, в мучения и неизвестность. Два с половиной месяца шли мы дорогой смерти. Один за одним умирали мои родные: сначала бабушка, потом малыши, я остался один.

Страшно вспомнить то время, когда у нас были немцы. Били они всех, кто под руку попадёт. Отца у Вячеслава Гуланова убили за то, что у немцев потерялся перочинный ножик. Меня избили сапогом по голове за то, что не вычистил обувь, а моего дядю Кузьму избили до полусмерти за отказ пилить им дрова. А как стал бы пилить, если у него туберкулез?

Бабушка! Я сама не могу писать, – тётенька пишет потому, что пальцы у меня отморожены. Они совсем чёрные и болтаются. Скоро совсем отвалятся. Если в нашей деревне кто-нибудь остался живой, пускай передаст моё письмо бабушке.

Бабушка! Когда мы с мамой бежали от немцев, она взяла на руки Шуру и Юрика, а я несла Витеньку.

Мы бежали по целику. Снег был такой, что ноги у меня провалились выше коленки. И ещё был большой мороз. У меня руки совсем замерзли, так что я Витю выронила. Он закричал. Я хотела его поднять, а пальцы гремят, как камушки, – я ничего не смогла. А сзади из школы бьют по нас немцы. Мама сказала: «Беги скорее, Зоя».

Я побежала, а мама хотела вернуться, чтобы спасти маленького Витю. Только она сразу упала. Я думала, что она крикнет, она не крикнула даже. Немцы её убили сразу, насмерть. Шуру и Юрика тоже. Я поползла за народом. А немцы били по нас, били, почти всех убили.

Бабушка, до свидания. Я хочу к тебе приехать.

Как-то я вышел на улицу. По шоссе ехало много подвод, нагруженных корзинами, чемоданами, сундуками, мебелью. Я стою и смотрю, как награбленное везут. Вдруг ко мне подскочил немецкий солдат и так ударил прикладом, что я упал без сознания.

На другой день, вечером, мама пошла в погреб за картошкой, я в этом время играл с ребятами во дворе. Вдруг мы услышали выстрел. Я побежал к дому и увидел, что мама лежит мёртвая около погреба, а немцы с хохотом снимают с неё валенки и пальто…

Я остался один. Дома сидеть не мог – всё напоминало маму. Целыми днями ходил по городу и нигде не находил покоя. Всё время перед глазами была мама…

На этой улице увидел женщину. На руках у неё был грудной ребёнок, а сзади бежали ещё пятеро ребятишек мал мала меньше. Женщина несла в сумке хлеб. Откуда ни возьмись, подошёл к ней немец и стал отбирать хлеб. Женщина заплакала, стала показывать на детей: для них несу.

Фашист схватил штык, заколол грудного ребёнка и бросил на дорогу. Я видел, как из горла, проткнутого штыком, лилась кровь…

Часто во сне я вижу фашистов. Они подкрадываются ко мне и хотят заколоть штыком. Я начинаю кричать и просыпаюсь. То чудится мне мама: мы сидим с ней, пьём чай, и вдруг комната куда-то уплывает, и мама уже лежит в снегу мёртвая, глаза раскрыты, а вокруг хохочут немцы.

– Мама, мама! – зову я и подолгу плачу.

Солдаты разместились во всех домах, а офицеры расположились в школе. Вечером началась у них пьянка, они разграбили магазин и всю ночь пили.

На следующее утро кто-то доказал, где скрывается председатель колхоза. Отряд фашистов привёл семью товарища Иванова. Их допрашивали поочередно, издевались.

В три часа дня нас согнали на площадь и окружили. Вышел немецкий переводчик и сказал:

– Ваше сопротивление бесполезно. Все равно через два дня мы будем в Ленинграде, а через полмесяца – в Москве. Вам же будет хуже. Со всяким, кто окажет нам сопротивление, будет поступлено вот так же.

Привели всю семью тов. Иванова, поставили к стене в ряд, и немецкий офицер скомандовал автоматчикам:

– Фойэр.

Солдаты дали очередь и убили Ивановых.

Через 15 дней немцы были все ещё у нас, а не в Ленинграде. Они очень злились, что не могут захватить город. А тут Красная Армия начала наступление. Собрались фашистики улепётывать.

На «дорогу» они ещё раз грабили село, искали вещи и особенно продукты. К нам тоже явились пятеро. Мать вышла навстречу. Они лопочут чего-то, не поймёшь, то ли жалуются, то ли угрожают. Мать ничего не поняла, стоит головой качает. Её оттолкнули, направились в хлев и вывели корову. Тогда понятно стало, чего надумали солдаты. Мать бросилась к корове, схватила за рога, не пускает. Один немец развернулся и ударил её кулаком в лицо. Мать упала в снег, обливаясь кровью, но потом соскочила и опять к корове, обняла её за шею, плачет, просит. Тогда немец вынул большой кинжал и пырнул мать в живот. Он её зарезал.

Я вскрикнул от ужаса, схватил кусок льда, валявшийся под ногами, и швырнул в убийцу. Лед угодил немцу между глаз, он вскинул руки, выронил нож и упал на спину.

Я кинулся бежать, вскочил на плетень, хотел соскочить на соседский двор, но тут раздался выстрел, и я, потеряв память, слетел с плетня. Фашистская пуля раздробила кость левой ноги.

Шлю тебе привет и крепко целую. Папа, я нахожусь в детском доме. Витя, Валя тоже здесь, и Лида, и маленький Боря. Мы живем хорошо, кормят и одевают нас хорошо. Я хожу в школу, в третий класс. Папа, мы остались без мамы. Немцы нашу маму убили бомбой. Отомсти им за маму, бей их и громи! Папа, когда немцы подходили к нашему совхозу, женщины все побежали, и мы за ними. Витя посадил на шею Борю, а Валя, Лида и я бежали сзади. Так мы бежали десять километров, до станции. На улице была метель. Мы отморозили ноги, и меня сразу положили в больницу.

Папа, фашисты хватали самых маленьких ребят, подбрасывали их вверх и подставляли штыки. А ещё они давали хлеба с порохом, и ребята умирали.

Папа, пиши, как ты живёшь. Папа, я по тебе очень скучаю. Разбей фашистов и приезжай к нам.

Мы будем жить с тобой. Был бы я сейчас побольше, тоже пошёл бы на фронт бить фашистов.

Папа, я уже пионер. Бей фашистов без жалости.

Солдаты хотели искалечить маленького ребёночка: взять у него стакан крови и вырезать часть кожи со спины для лечения своих раненых фашистов. Мать не дала солдатам маленького сына. За это солдаты на глазах ребёнка повесили мать, а потом вырезали у мальчика четыре пластинки кожи со спины и взяли кровь. Мальчик тоже умер.

Немцы захватили город Истру. Это старейший русский город, построенный в давние времена. В городе сохранился знаменитый на весь мир истринский собор, смотреть на который приезжали со всего света. Там был музей.

Немцы зажгли Истру. Разрушали дома, жителей выгоняли на улицу и расстреливали. Не пощадили фашисты и исторический собор. Солдаты не посчитались с тем, что это мировой музей, и ввели на постой в собор своих коней. Вместе с лошадьми жили в конюшне и солдаты.

В городе фашисты разрушили почти все дома. От города остались одни развалины. На площади они казнили мирных людей. Мы насчитали полтысячи голых трупов людей.

Когда немцы отступали, они устроили из церкви-музея укрепленный, опорный пункт. В соборе стояли пушки, пулеметы, минометы и обстреливали всё кругом. Красноармейцы не стреляли в исторический музей, боясь разрушить старинный памятник культуры русского народа. Но немцы, видя, что им не удержаться в Истре и придется отступить, не пощадили музей. Они заложили под собор динамит и взорвали его. Собор рухнул.

Какое им, фашистам, дело до нашей культуры! Русский народ не простит им издевательств над нашей национальной честью.

Я не знаю, с чего начать: в голову лезет все, все сразу. Но я начну с того дня, когда я распрощалась со своим несчастливым детством.

В 1944 г. мне было 14 лет. Тогда мы с мамой жили в Бессарабии. Это местечко называлось Чимишлия, так как и сейчас, но сейчас район Чимишлия. 5 апреля 1944 г., этот день был суббота. Я никогда не забуду, выпал большой небывалый снег, и, к большому несчастью, в этот субботний вечер часов в 17 пригнали к нам в местечко русских военнопленных, этап остановился прямо около нас. В это время шла моя мама от соседей через дорогу, и к ней стали обращаться: «Мамаша, [дайте] хоть кусок хлеба». Мать в это время ответила: «Сейчас, я вам дам». За ней побежали все люди, а их было 700 человек. Самые передние, которые ближе к маме, успели попасть к нам в коридор, где мать открыла русскую печь и стала доставать хлеб. Когда стали делить этот хлеб, в поток людей стали стрелять. Немцы забрали этих пленных и на базарную площадь под открытое небо за проволоку погнали ночевать. На улице стало совсем темно. Я спросила: «Мама, это что за люди и почему они голодные?» Мама мне все обстоятельно объяснила, кто эти люди.

Тогда я поняла, что я должна этим русским советским людям помочь. Но чем и как? Я вышла на улицу, на улице метет, мне страшно, везде немцы. Но у нас еще жила девочка, также 14–15 лет. Мы ее приютили на время, пока пройдет буран-метель. Эта девочка была прислугой у богатых, эти богатые уехали за границу, а девочка осталась между небом и землей, тогда я пригласила ее к нам жить, ждать пока пройдет буран, а потом она сможет уйти в с. Михайловка в 13 километрах [отсюда]. Я пригласила эту девочку, ее звали Паша, и мы с ней пошли по улице вслед, куда погнали пленных русских. Мы услышали выстрелы, их было много, немцы стреляли тех, кто не мог больше идти. Если падал с ног пленный, немцы стреляли его, и вот мы наткнулись на пленного, в которого стреляли, но ввиду сильной метели они в него не попали, но он действительно был бессилен даже встать на ноги, он был весь обморожен, он был бос и без белья, только в немецком френче и в брюках, безжизненно лежал на сугробе снега. Я сразу бросилась к нему, он шевельнул рукой и сказал: «Сестра, спаси». Мы его взяли, приволокли на себе с Пашей. Мама сразу принялась за лечение, каким-то птичьим жиром смазывала его тело и накормила, а я сама в это время поставила керосиновую лампу на окошко, чтобы видели с улицы наш огонек, а сама пошла еще, мне встретилось несколько пленных, которые бежали за ними, а за ними стреляли немцы. Я им кричу: «Бегите на огонек на левой стороне улицы». Прошла сама я дальше и увидела еще одного лежащего. Этот тоже был живой, этот не был так обморожен, но он был обессилен, и этого я привела домой. Первого, которого привели мы с Пашей, звали Зотов Владимир, а второго – Валерий, а фамилии не помню.

Когда я вернулась домой, у нас в кухне и комнате было не менее 10 человек пленных. Мы с мамой и Пашей стали варить мамалыгу, [достали] горячее вино и кислую капусту и стали их кормить и отогревать. И вдруг немцы, 2 фрица зашли, стали кричать по-немецки, а мама говорит: «Пан, спите и вы вот здесь, – показывая на лавку. – И вот вам вино. А утром возьмете своих немцев и до свидания». Смотрим – успокоились. Немцы уснули на кухне, а мы пленных по одному, по одному и в другую комнату. А которые были хорошо обуты, одеты, мы их проводили в русское село Богдановка к своим знакомым, а которые были слабее, отвели к сестре моей Тасе. Она жила на краю Чимишлия. А самых тяжелых, Павлова и Зотова, спрятали у нас дома, в печке. Они вообще не думали, что они будут жить. Так, они даже и прятаться не хотели, на их теле облезла кожа, на ногах было живое мясо, им было очень больно. Утром, когда проснулись немцы, ни одного пленного не осталось, а мы сказали, что их пришел и забрал немецкий комендант. Эти немцы вышли и ушли. Но на этом только начиналась наша история. И через несколько дней мой брат Феоктист дезертировал из румынской армии и увел с собой четырех человек-румын для организации какого-то отделения или бригады, не знаю, как называется, в тылу врага. Я только слышала, что он говорил про партизан. У моего брата было много винтовок и автоматов, но в это время кто-то из соседей донес, что у нас много людей ночью собирается. Наш дом стали окружать каждую ночь и начали делать обыски. Оружие у нас было в грубке[51] зашуровано, потому что все забрать не успели и мы с мамой прятали. При обыске били всех: меня, мать, невестку и спрашивали: «Где парашютисты?» Они не знали еще, кто эти люди. Но потом они узнали откуда-то, пришли, забрали меня в 3 часа ночи с постели от матери, но мать пошла тоже со слезами. Ее закрыли в одну камеру, а меня – в другую. Меня тоже [закрыли] туда, где пытки у них проводились. И мать слышала, когда я кричала от своих мучительных пыток. Она двери поломала, но они не обращали никакого внимания на нее. Только через двери ей говорил жандарм: «Молчи, старая, сейчас твоя очередь кричать будет». После того как меня избили, я не помнила ничего, когда я уже очнулась, то мне давала украдкой воды какая-то цыганка. Эта цыганка была поварихой у жандармов. Но сколько меня били, и еще ночь после побоев посадили в карцер, посадили, где везде гвозди во всех четырех стенах и я не могла стоять. Я была без сил, но наутро меня снова били, после этого я не помню, как уже очутилась в отряде. Меня… отдали домой матери, через несколько недель я снова стала на ноги и стала выполнять задания и поручения. Я шла туда, куда нужно было узнать. Вот, увозили, помню, скот немцы в Германию, и надо было узнать, сколько немцев, сколько и какая охрана, для того, чтобы не дать им отправить скот в Германию. И много таких других поручений. Да и насчет продуктов я была первой помощницей в доставке и организации. И вот утром в 4 часа я шла по заданию, но не знала о том, что как раз меня-то и ждали 4 немца и 3 румына, вооруженные автоматами, всю ночь около виноградников, где я часто бывала для передачи каких-либо поручений. Вот они меня взяли и говорят: «Вы арестованы, пошли с нами». Я пошла, они меня сразу не обыскали, обыск сделали в жандармерии, но до жандармерии я съела записку, которую поручено было мне передать. У меня ничего не нашли, имела я с собой бутылку молока, чайник пустой (для воды), сало и кусочек хлеба. Меня избили в этой жандармерии до бессознания, и я думала, что на этом конец моей жизни. Но нет, меня подняли и заставили идти, куда я хотела идти, а за мной сзади 7 человек вооруженных немцев, румын ведут меня как арестантку всем напоказ. На мне было платьице, иссеченное в ленты после побоев. Я шла полуголая, несла свое сало, чайник и бутылку с молоком, когда мы вышли за черту села Чимишлия, меня оставили одну. Все вооруженные шли в стороне, чтобы их не видел кто-нибудь из наших, но им ничего не удалось, потому что я имела условные знаки. И пока я не покажу, ко мне никто не подойдет. И так пришли мы, т. е. я и мои враги, к нашему винограднику, который я назвала. И они спрятались в лесополосу. А я стояла неподвижно, потом села на горячую землю и зарыла свои побитые руки в горячую землю и уснула. Меня пинком ноги разбудил жандарм, и снова повели, нет, сначала заставили принести воды им из колодца моим чайником. Видимо, думали, что ко мне придет кто-нибудь, но, увы, ко мне никто не подошел. Но воды я вытащить не могла, у меня болела рука, разбитая подковами сапога при побоях. В это время подошел мальчик какой-то поить волов, и он мне налил в чайник воды. Я принесла воду этим фашистам, и они ее вылили и повели меня в жандармерию. Что было потом, видно, что я не могу все описать. Я не стала ничего видеть глазами и не могла ходить и поворачиваться. Территория была освобождена через несколько дней. Но эти несколько дней мне не давали воды и пищи. Я потеряла надежду на жизнь. После освобождения меня лечили полевые врачи, мне стало лучше. И вот в 1945 г. 20 марта меня вызвали и вручили мне удостоверение. В нем написано, что я являюсь партизанкой и имею право на льготы, да еще там написано, что я являюсь разведчицей.

Но я ничего больше не прошу у вас. Только прошу, скажите, какие льготы и что это значит «льготы»? Я даже на работу устроиться не могу, как положено. Вот устроилась с горем пополам кондуктором, и на это я никуда не способна. Ни на что больше не могу продвинуться, да и квартира 14,9 кв. м. на 4 человека. Стою 4 года на расширении, и все. 20-я моя очередь.

Я 20 лет молчала и сейчас решила побеспокоить вас. Да, может быть, вы и сможете помочь мне чем-нибудь, если опубликуете это письмо, м.б., кто-нибудь отзовется из тех, кто в апреле 1944 г. спасался в нашем домике, что стоит около дороги в с. Чимишлия. И кто был спасен от смерти мной и моей матерью, Акуловой Прасковьей Ефимовной, и был согрет по-матерински в те тяжелые дни. Я помню несколько имен, назову их: Виктор, москвич, летчик, без руки; Сережа, не помню откуда, жил у моей сестры Таисии и еще с ним 3 человека; Валерий, красивый парень, тогда ему было лет 20, не больше; Павлов из Харькова и Зотов тоже из Харькова, улица Грекова, номер 15. Но Володя погиб после освобождения Молдавии, он был в Красной Армии и погиб в Югославии, а его родители живут: г. Харьков, улица Грекова, 15. Зотов Илья Леонтьевич, его отец, а Павлов был спасен от виселицы мною лично. Его как парашютиста хотели повесить, мне пришлось его с трудностями спасать. Но и сама жизнь была такой же, положение после его побега, который я устроила с некоторыми товарищами [было трудное]. Прошу редакцию извинить за плохо написанное, я очень волнуюсь, вспоминая прошлое, свое детство.

Меня девятилетним мальчишкой разбудил далёкий глухой звон колхозного колокольчика. Утро. Собрание? Нет, а что? И вдруг слышу, в распахнутые окна дома до меня доносятся слова: повестки, война. Лицо матери багровело, наливалось кровью, раздраженным взглядом посматривала она на нас, четверых детей, и голос её звучал к нам невпопад. Мне казалось, что люди в нашей деревне Заболотье Новгородской области Демьянского района никогда не увидят войну своими глазами. Но день за днём с запада нарастал бой, словно двинула свинцовая грозовая туча.

В воздухе слышен вой авиационных моторов. Тяжело нагруженные самолеты, высоко над нашим селением, с запада на восток фашисты проложили воздушную трассу к Москве. Мне возраст позволял наблюдать эти черные тени с желтыми кончиками авиационных лопастей и крестом на них, как они ровными рядами тащили в себе эту кошмарную смерть всему живому на земле. А обратный их путь был другим: они или совсем не возвращались, или их считаные единицы в хаотическом порядке надрывали моторы, спасаясь бегством. А вот и первое предфронтовое отцовское письмо из города Рыбинска. Он писал: «Мать, береги детей, не стесняй их в питании, я сегодня на передовой буду бить врага, который уже так много причинил людям горя и страдания, а за это врагу пощады не будет». Вот по этим дорогим мне строкам я чту память отца… Не единого дня и суток не могло и не должно от зорких глаз ускользнуть и в забытьи сейчас их прожить, ибо тогда каждые прожитые и новые в году вражеские сутки пребывания на нашей советской земле рушило счастливую судьбу жизни для всей нашей страны. И нет предела радости за каждый отдельный подвиг, разгром, геройства советского солдата, партизана в борьбе с фашистами. Для меня все отдельные и целые памятные дни подвигов в мыслях соединены в единую общую памятную дату: 1941 г. – по день победы.

Я несколько отвлекся от прямой заданной темы, но без этого мой рассказ был бы вял. Фашисты разлучили нашу семью, и мы оказались во власти оккупации. Старшим удалось бежать к партизанам, но что нужно было делать нам, малышам? Три года я жил под грохот снарядов и падающих бомб Ленинградской, Новгородской, Великолукской областей. И вот, наконец, рассвет нового дня пробудил меня в землянке большого великолукского леса. Там, мы, беженцы от немцев. Как в котле горит и гудит этот зеленый весенний лес, из него живым не уйти, идет фронтовой бой. Немцы выступают, отдавая свои зверские души полю сражения Советской армии. Фронт двинулся в сторону Запада, а у нас уже сегодня праздник. Я не мог насмотреться на серую запыленную, порванную пулями солдатскую шинель, на девушку-санитарку и часами всматривался, запоминая их милые радостные лица. Они так были ласковы к нам, будто мы из одной семьи, вернулись после мучительной и долгой разлуки.

Сейчас мне 30 лет, эти мои воспоминания, живые ощущения, чувства прожитого дают мне право делиться мыслями с нашими советскими героями-фронтовиками. Простите, что я вмешался с таким незаметным прошлым возрастом, но я верю, что истина подвигов отпечаталась великой победой советского народа.

До войны я ушла вместе с родителями в город Запорожье. Как сквозь сон помню, как по радио объявили, что на нашу страну напали фашисты. Это я определила и по взволнованным лицам родителей.

Мне тогда шёл шестой год. И вот наступили мучительные страшные дни войны. Отец по первому призыву ушел на фронт, я осталась с неродной матерью (моя мать умерла в 1939 году).

Когда фашисты захватили город, нам, малышам, было интересно увидеть хотя бы одного немца, я, например, была уверена: враг – значит, не человек.

В народе были слухи о том, что немцы злые, безжалостные изверги, и это мы увидели своими глазами. Я не имела понятия, как можно повесить человека, думала, просто на провода вешают, а когда недалеко от нас немцы установили виселицу и чуть ли не каждый день вешали безвинных людей, я поняла, что обозначают, представляют собой враги.

У меня родилась мысль, как можно уничтожать немцев, но что я могла сделать в свои шесть лет?

Однажды к нам в хату (мы жили тогда в своём домике), о чем-то поговорили, и через несколько часов пришло человек шесть, нас стеснили в маленькую комнату, а сами заняли большую часть дома. У нас жила еще семья дяди. Из малышей я была старше всех. И вот, когда немцы уходили, а комнаты были открыты, я всячески старалась им вредить: то забегу и побью посуду, то поналиваю воды кругом – они ничего не говорили. А однажды я набила маленьких гвоздиков в стул, на котором всегда сидел толстый обрюзглый фашист с крестом на груди. Когда они вернулись, мне было интересно, как он сядет. Я стояла под дверью и смотрела в щелку. Фашист сел и мгновенно вскочил со стула, остальные немцы засмеялись, а он взял стул и ударил его об пол, а я убежала в свою комнату. Не прошло и десяти минут, как разъяренный фашист вскочил к нам в комнату и стал всех допрашивать, кто это сделал, мать со слезами на глазах отвечала, что никто, дети маленькие, а женщинам некогда и на улице их видели. Я, прижавшись в угол, дрожала, но в душе было тревожно и радостно, мне казалось, что я совершаю подвиги, я так думала, потому что не знала, что такое совершить настоящий подвиг.

И вот однажды пьяные немцы во дворе позвали меня и дали мне конфет (я взяла, но есть не стала, так как думала, что они меня отравят) и заставили спеть песенку. Я запела:

Услышав эту песню, этот толстяк взял меня за уши и долго трепал, сказал, что я маленький партизан. Я тогда не представляла, кто такие партизаны и что они делают. Немцы песни петь запретили, и с тех пор я никогда не пела эту песню.

Каждый день мы ждали от отца писем, но их не было, это еще больше вызывало ненависть к врагу. Наш город освободили, но бои еще гремели.

И вот настал долгожданный день – день победы. Когда сказали, что уже нет войны, я выбежала на улицу, радость заполняла мою детскую душу, и я во весь голос запела песню «Синее море моё». Теперь я знала, что никто не будет меня драть за уши. А через некоторое время мы получили от отца письмо, а в августе 1945 года отец вернулся домой – еще одна радость пришла ко мне.

Я никогда не забуду те дни войны.

Я далеко не ветеран войны, мне всего 26 лет, а вот дни войны все как один памятный день. Но и у меня есть один памятный день – день, когда я в первый раз увидел их, врагов.

Это было в первые дни войны, нас несколько семей эвакуировали в глухую деревню Бородулино Калининской области, расположенной в глухом лесу. Но и туда пришли они вместе со смертью. Несколько недель эту деревню немцы обстреливали из минометов. Настал день, когда они решили во что бы то ни стало захватить эту деревню. Во время боя нас, несколько семей, укрыли в подвале дома, где мы жили. И тут началось то, о чем словами рассказать невозможно: загорелся дом, где мы сидели, все бросились к маленькому люку, никому не хотелось гореть живым. Люк был слишком мал и все только мешали друг другу, плакали дети, взрослые тоже были в отчаянии. Нашлись смельчаки и выломали пол. Все бросились куда могли. Мы с мамой пробрались в соседний дом и залезли под сенницу. Среди ночи бой затих, и вдруг над нашими головами застучали сапоги, послышалась чужая речь и чьи-то стоны. Через несколько минут из дома понеслись нечеловеческие крики. Я не помню, уснула ли я или просто забылась, но вдруг стало так тихо, что я услышала, как рядом попискивали мыши.

Утром мы выбрались из своего убежища, вошли в дом, там никого не было, только повсюду валялись куски человеческого тела. Мы бросились в сарай, где была спрятана наша корова и там, у теплого бока коровы, лежал тяжелораненый русский солдат. Спрятать его было негде, кругом были немцы. Тогда мама подоила корову, напоила его молоком, завернула в дерюгу и волоком потащила к лесу, а я следом гнала корову, будто на пастбище. Грозный окрик немца заставил нас вздрогнуть, мама выпустила из рук дерюгу, взяла у меня поводок и пошла навстречу немцу. Я осталась стоять там, где меня застал окрик. Раненый был недалеко от леса и стал делать мне знаки, но я от страха ничего не понимала. Тогда он высвободился сам и пополз в густую траву. Удалось ли ему спастись, я не знаю, нам же пришлось идти вслед за немцем.

После нам пришлось пережить много моментов, когда мы были на грани смерти, но этот день я запомнила, как никакой другой…

Прошел ровно год, когда деревня, в которой я проживал, была оккупирована.

Дни стали какие-то пасмурные, невеселые, хотя солнце так же светило, пригревало землю, но, однако, казалось, что чего-то не хватает в этих прекрасных днях. В это время мне исполнилось четырнадцать лет.

Мы не собирались с ребятами играть в «войну», не ходили собирать цветы на лугах, слушать веселые песни жаворонков, боялись, так как полицаи гоняли нас, не разрешали кричать на улицах, обзывая нас комсомольцами, а вечерами вообще прогоняли спать.

И вот настал день, который и сейчас стоит у меня перед глазами, он терзает мою душу ненавистью. Утром я поднялся рано, вышел, обошел грядки с огородными культурами, это было мое обычное занятие утром.

Потом только зашел в избу, как к окну подбежал Петька и позвал меня на улицу. Я его пригласил зайти в избу, поторопил маму с завтраком, и мы с Петькой убежали к соседским ребятишкам. Собрались во дворе дяди Степана и стали читать листовки, которые ночью сбросил наш самолет («нашими» мы называли советские самолеты).

Вдруг во двор забежала Таня и закричала: «Ребята! Немцы едут на машине!»

Мы попрятали листовки и со двора наблюдали за немцами. Автомашина, крытая брезентом, подъехала к самому дому бывшего учителя, который учил меня в 6–7 классах, остановилась, и из кузова стали выпрыгивать немцы. Я насчитал их семь человек, все они были вооружены автоматами.

Из кабины вылез толстобрюхий немец и что-то сказал на немецком языке.

Четыре немца пошли за ним в избу, трое остались возле дома.

Жители нашей деревни не выходили на улицу, а каждый выглядывал из-за угла своего дома. Через несколько минут я услышал крик жены учителя Варвары Васильевны и крик детей Вовы и Вали.

Дверь избы рывком распахнулась, и один из немцев тащил за воротник рубашонки Вову, а второй нес на руках Валю, они сильно кричали и вырывались. Их бросили в кузов автомашины под брезент. За немцами следом выскочила Варвара Васильевна, волосы ее были разлохмачены на голове, лицо раскрасневшееся. Она подбежала к толстобрюхому немцу, упала перед ним на колени, руками доставала его блестящие сапоги. Но тот ткнул ее сапогом, и она упала на спину, что-то крича сквозь слезы, слов разобрать нельзя было. Она закрыла лицо руками, а потом левую руку прижала к груди, а правой начала креститься.

В это время со двора Веселовых выскочил дядя Коля, он был родственник Варвары Васильевны, в одной руке он держал наган, а во второй гранату. Он прямо бежал к немцам.

Когда он был от автомашины на расстоянии пятидесяти метров, закричал: «Гады! Берегитесь!»

Я видел, как он выстрелил, а потом сложил обе руки вместе (теперь я знаю, зачем он складывал руки вместе, он выдергивал кольцо из гранаты).

В это время раздалось несколько автоматных очередей. Я увидел, как дядя Коля пошатнулся на месте, граната выпала из рук, и он упал рядом с ней на землю. Раздался взрыв гранаты, за дымом не было видно его, а потом он лежал лицом вниз, рубашка была разорвана на нем, все тело окровавленное.

Немцы быстро сели на автомашину, она резко развернувшись на месте возле дома, ушла в том же направлении, откуда подъехала.

Варвара Васильевна подхватилась с земли и долго бежала следом за автомашиной, раскинув широко руки и глотая оставлявшую машиной пыль. Потом, видимо, выбившись из сил, упала на дорогу и долго лежала молча.

К ней подбежали несколько женщин, подняли на руки. Она еще раз посмотрела в ту сторону, куда ушла автомашина, а потом, высвободившись из рук женщин, тихо пошла по дороге к своему дому.

Лицо ее было бледное, равнодушное. Мне казалось, что ей было безразлично, что у нее забрали Вову и Валю, потому что она больше не плакала, а шла молча.

Она подошла к трупу дяди Коли, долго смотрела на его окровавленное тело, а потом опустилась перед ним на колени и упала лицом на тело, охватив его руками, тело ее начало часто вздрагивать.

Мне было тогда непонятно, почему немцы забрали Вову и Валю, но мама рассказала, что их отец, бывший учитель, был похож на еврея.

В настоящее время мне понятно, какую боль несла Варвара Васильевна, когда шла обратно к своему дому, и что у нее было в то время на материнском сердце, а в то время мне показалось равнодушным.

С тех пор этот памятный день у меня стоит перед глазами, и я никогда не забуду его и не забуду горе Варвары Васильевны, которое ей причинили фашисты.

Мы жили в Белоруссии, в Оршанском районе, когда началась война. Фашисты ворвались в маленькую деревню и зверски относились к людям. Каждый день был страшной пыткой для людей, но один день больше всего запомнился мне навсегда!

Было совсем темно, горела тускло маленькая «коптилка». Все были дома и тихо разговаривали о тяжелой жизни, дети стали укладываться спать на полу, а детей было много – ведь жили по 3 семьи в небольшой хате. Вдруг возле дома загудела машина, затрещали мотоциклы, и в каждое окно заглянуло дуло автомата. В хату ворвались гитлеровцы, они стали кричать что-то по-немецки, вытолкали и связали всех взрослых, посадили в машину и увезли. Остались лишь маленькие дети да старушка совсем больная. Как мы кричали, но родных увезли, и мы, дети, остались одни. А утром одна знакомая соседка узнала, что всех отвезли в гестапо, партизан оставят, а других выгонят. Через 2 дня все вернулись, но моей мамы и брата не было.

У мамы брат был в партизанском отряде, и наша семья, чем могла, помогала им. Когда пленные русские попросили маму отвести их к партизанам, она 15 человек отвела в лес, где их ждали партизаны. Но среди этих пленных один был предатель, трус. Он вернулся в деревню и рассказал немцам все.

Как мучили маму! Ее нельзя было узнать! Но чудом маме, брату и еще одной учительнице удалось бежать с поезда, на котором их увозили в Германию. Сестру мамы повесили, и дети ее жили у нас. Мама с братом долго скрывалась у родственников в другой деревне, а когда вернулись, то это было большой радостью для нас, остальных детей. Мама долго болела, у нее спина была черная от рубцов, а на шее тоже синий рубец от петли – ее страшно били. Мамы нет уже давно, но боль пережитого таится у нас в душе. Эту страшную историю нельзя вспоминать без ужаса. А ведь сколько было замучено людей, сколько сожжено сел! Нет! Не бывать войне. Я как мать хочу, чтобы мой сын и все дети на земле не знали ужаса войны.

Весть эту страшную, мрачную первым в дом принес Павка. Дома была мать и младшая, четырехлетняя сестренка Павки. Старших детей семьи дома не было. Вера где-то была у подруг, а «хозяин дома», девятиклассник Владимир, был на школьных спортивных соревнованиях. Павка еще не понимал полного значения этого слова: не мог осмыслить всего, что скрывалось за ним, он скорее почувствовал, чем осознал, что весть его не радостная. Бросив ведро с водой на полдороге, он, запыхавшись, вбежал в дом.

«Мама, война! Германия напала на нас! Самолеты..!» Это все, что запомнил и понял Павка. Больше он ничего не мог объяснить толком. Да и трудно было разобраться ему в этих событиях в восемь с половиной лет. Мать вскрикнула, схватила и крепко прижала сестренку и Павку. В глазах ее были страх и отчаяние, как будто война уже полыхала на ее улице, подступала к ее дому, хотя война была от нее более чем за три тысячи километров. Павка чувствовал себя виноватым перед матерью, которая недавно только оправилась от тяжелой утраты, потеряв его отца. Он не знал, как успокоить мать. Чтобы как-то утешить ее, он сказал: «Ничего, война скоро кончится… Да?»

Вечером собралась вся семья. Ужинали молча, только старшие дети иногда переглядывались. Наконец заговорил Владимир. «Мама, я завтра иду в военкомат… и Нина тоже…» Мать посмотрела на них молча. В глазах ее промелькнул опять страх и сменился вдруг теплой искоркой, которая шла из самой глубины ее сердца. Это была искра материнского сердца, искра молчаливой гордости и радости за то, что она видит детей своих такими, какими хотела бы видеть, но еще не видела. Старшие дети почувствовали молчаливое одобрение матери, это передалось и Павке.

«Я тоже пойду в…» – Павка запнулся, он не знал толком, куда ему идти, только чувствовал, что идти нужно всем, кто любит свою Родину и добавил:

– В военкомат…

Раздался дружный хохот, смеялись все, кроме Павки. Мать смеялась со слезами, старшие дети с любовью и благодарностью. Смеялись впервые в этот день.

Прошло время. Война уже стремительно уходила на Запад, туда, откуда пришла. Почти каждый день почтальон приносил письма в дом Павки. Письма приходили от сестры, которая работала по направлению от военкомата, и от брата, который уже два года сражался с гитлеровцами на одном из Украинских фронтов. Письма были теплые, ласковые. В каждом из них звучала ненависть к врагу, каждое дышало скорой победой. Изменился и вырос Павка за это время. И хотя война не дошла до его дома, он ее перечувствовал всю, даже школу пришлось оставить пока Павке. Эшелоны на фронт, раненые с фронта, эвакуированные, дети, потерявшие родителей, все это сделало его серьезным, мужественным. Да и в доме был он теперь «хозяином» – единственным мужчиной.

Каждое утро вставал Павка за полчаса до гудка и собирался на работу, давая наставления младшей сестренке. А работал он на заводе, который за последние два года вырос на пустыре, за рабочим поселком с огромными корпусами и высокой трубой, на которой трепетал красный флаг. Работа у Павки была самая простая из всех работ: нарезай резьбу в гайках и на болтах, нарезал – отправь в сборочный цех. Иногда была другая работа, но к любой работе он относился с любовью. Старый мастер, приехавший вместе с заводом и проработавший на нем более тридцати лет, всегда был доволен Павкой, хотя он ему этого не говорил. Одно знал Павка твердо: чем больше он сделает на заводе, тем быстрее победа над врагом.

Трудно было заставить Павку заплакать, хотя в его возрасте это бывает. Но однажды он плакал. Плакал скупо, молча, как мужчина. Запомнился ему этот зимний день, день последней военной зимы. Все было, как и прежде, и почтальон с сумкой и куры, ковыряющие землю на проталинах у забора. Павка, идя к дому, видел, как мать взяла письмо и направилась к двери. Потом выскочила в слезах навстречу ему и упала. В руках ее был зажат голубой, с боевой картинкой на лицевой стороне, разрезной армейский прямоугольник. Павка подбежал к матери, поднял ее. Она бросилась к нему на шею, плача и вздрагивая. Слов не было, только глаза ее, заплаканные и красные, говорили, что случилось что-то страшное, непоправимое, что горе в этом конверте. Сердце защемило у Павки. Он схватил бумагу и впился в нее глазами. Строки было ровные, аккуратные. Вначале ничего: письмо как письмо, только почему-то вместо [обычного] обращения «здравствуйте дорогие, мама и…» письмо начиналось по-другому. «Уважаемая Анастасия Васильевна! – прочел он, – Выполняя просьбу своего боевого товарища и Вашего сына Володи, сообщаю Вам горькую весть…» Дальше строки поплыли у Павки. Буквы прыгали одна на другую, а к горлу подступил такой комочек, который никак не давал говорить ему, что бы утешить мать. Он только и мог, молча поглаживать ее поседевшие пряди.

Пришла весна. Скромно отпраздновали май. Все вокруг зазеленело, зацвело, нежно ласкало южное солнце землю. Один из этих дней был особенно каким-то хорошим. Все, казалось, нежно переливается в лучах. Павка встал поздно. В это день у него был отдых. Взяв тяпку, он отправился за поселок на поле, где были распаханы небольшие огороды рабочих и служащих завода. Раздевшись по пояс, Павка работал. Работалось легко и свободно, одна за одной вырисовывались аккуратные грядки. Павка остановился. Вытер пот рукой. Посмотрел вокруг. Кое-где на поле ковырялись одинокие фигурки, а дальше к горам работали колхозники. Прогудел гудок, извещая об обеденном перерыве.

Дорога к поселку была пуста, только далеко к работавшим колхозникам скакал всадник, поднимая белое облачко пыли вслед. И вдруг на дороге их поселка появилась серая фигурка, торопливо бежавшая мелкими шагами в сторону поля, к Павке. Он сразу узнал эту фигуру. Он узнавал ее на любом расстоянии и выделял из сотни других. Вот она уже бежит по распаханному полю, останавливаясь и спотыкаясь. Павка побежал ей навстречу. Сознание терзает мысль – что случилось? Вот уже мать запыхавшаяся близко. Он видит ее лицо, слезы на щеках, но глаза какие-то радостные, счастливые. «Победили!!! Победили!!!» – кричит мать, подбегая и целуя Павку. Он не в силах сразу понять, кого победили, и только когда мать сказала, что война окончена, он понял все и бросился обнимать и целовать ее. И опять к горлу подступил комочек, опять трудно было говорить, и Павка молчал, а мать бесконечно говорила и плакала: «Я знала, что мы победим!.. Только вот Владимира жалко… Думала, что и ты скоро уйдешь, если война затянется… Вон как вырос!..» – а потом вздохнула и добавила: «Учиться тебе надо, сынок!» Павка кивнул молча. В глазах его сияла радость. Это был для него самый памятный день войны.

Мне было девять лет, когда Киев оккупировали фашисты. Наступили мучительно длинные каникулы, которые длились три года… Много тяжелых дней пришлось пережить, но один из них особенно был для мне горьким.

Гонимые чувством голода, мы с Борисом Хатановичем бродили по улицам Дарницкого района в надежде найти хоть что-нибудь съедобное.

Во дворе школы, которую мы вот только закончили, к нам подошел немецкий офицер. Шум, царивший во дворе и на трех этажах школы, занятой фашистами, затих. Все следили за офицером.

– Ты ходил в школу? – обратился он к Борису.

– Да, в 3-й перешел, – признался Борис.

– А как учился?

Немец подошел так близко, что казалось, вот-вот наступит огромными черными сапогами на босые ноги! Запах спиртного остро разил в лицо, но выражать недовольство могло закончиться для нас плачевно, если не трагически. Борька поднял голову и, не кривя душой, признался:

– Плохо…

– Молодец! Вот тебе. – И фашист протянул Борьке тюбик сахарина.

За что? Этого я не мог тогда понять. Но я ждал подобного вопроса и был уверен, что мне достанется тоже что-нибудь съедобное. Ведь я два класса закончил отлично!

– А ты как? – бросил нацист мокрый взгляд пьяных глаза на меня.

– Отлично! – выпалил я.

– Щенок! – заорал офицер и с размахом ударил сапогом мне в лицо. От неожиданного удара и сильной боли в глазах кружились черные пятна, но я бежал. Со рта, сквозь осколки зубов, лилась кровь. Борька бежал рядом. Возле дома он вытащил тюбик и протянул мне:

– На, Витьке будет.

Я взял. Ведь Витьке было всего три года, а голод не разбирался в возрасте.

С тех пор прошло двадцать лет. Много нового, хорошего произошло в моей жизни. Я закончил военную академию. Стал коммунистом. Женился. Имею сына Вадима, 4 года. Время сгладило шрам на лице… Но в душе никогда не гаснет ненависть к фашистам. И мне теперь особенно ясно, почему нацист ненавидел советского школьника. Он боялся его. Видел в нем будущего защитника мира и справедливости.

И не только я, но каждый мой ровесник, где бы он ни был в годы фашистского нашествия, всем своим существом прочувствовал ужас голода и страха и приложит все свои силы и умение для того, чтобы наши дети не знали подобного.

Конечно, памятных дней войны можно описать много, и все они, на мой взгляд, очень важны, так как все пережито, но я опишу немного.

Я не ученик войны, я не был на фронте, но я видел, как разрываются бомбы, как разрушаются дома, мосты, железные дороги. Все это я видел не как на картинке и не как в кино, все это я видел в действительности, в дни войны. Когда началась война, мне было восемь лет. Я только окончил первый класс, но забыть дни войны я не могу. Я не могу забыть те ужасы разрушения, которые причинила война. Я не могу забыть это потому, что сам пережил все это.

Июнь 1941 г., ревут фашистские самолеты. Они летают так низко, что можно видеть их номера. На улицах разрываются бомбы, все бегут в убежище. Потом налет заканчивается, и диктор по радио говорит: «Отбой воздушной тревоги». Все возвращаются по домам. А потом опять тревога. И так много раз, и днем и ночью налетали немецкие самолеты и бомбили город.

Июль 1941 г., события на фронте разгорались. Немцы подходили все ближе, и я помню, как отец мой (он был капитаном на фронте) приехал и сказал: «Вам надо эвакуироваться, такой приказ. Все семьи офицеров должны эвакуироваться, завтра отправка». Вечером следующего дня за нами пришла машина, и мы поехали. На станции мы сгрузились около какого-то здания клуба, так как на вокзале людей было битком. Состава не было, и мы остались во дворе. Я и моя мама не спали всю ночь, нас освещали фугасные ракеты немецких самолетов, то тут, то там разрывались немецкие бомбы. Немцы бомбили станцию, небо было в зареве пожарищ, как при восходе солнца. На следующий день состав подали и все погрузились. К вечеру мы приехали даже сами не знали куда. Ехали двадцать два дня, самолеты бомбили эшелон. Вскоре продукты закончились, и мы начали голодать. Моя мама продавала носильные вещи и покупала продукты. Однажды я отстал от эшелона и сам не знаю, каким пассажирским поездом догнал эшелон. Мама переживала неимоверно. Потом я заболел, и мама выхаживала меня…

Я считаю своим долгом поделиться с вами. С 1945 г. до 1950 г. я проживала в г. Воронеже. Училась в женской железнодорожной школе. Жили мы в бывшей областной больнице. Здание было очень разбито. Там часто находили трупы. Очевидцы рассказывали, что раненых бросали прямо из окон.

Мы, игравшие дети, тоже часто находили трупы, но не придавали им значения. Но навсегда остался в моей памяти труп молодого солдата Николая Журавлева.

Это было осенью. Мы играли в прятки и около подвала решили сделать себе забор. И только стали откатывать камни, там лежал труп, лежавший вниз лицом. У него был привязан котелок, в котором находился суп, не имевший запаха, в руке пистолет и вышитый платочек. На нем медведь лезет на дерево. Химическим карандашом написано: «Журавлев Николай. Н-ополчение 102». Мы отнесли труп на большую могилу бойцам отечественной войны, там, рядом с больницей, и похоронили со взрослыми. Но платочек я оставила себе и носила за собою 2 месяца, но никто не знал Журавлева, я тогда не понимала, что он может не из Воронежа. Я всегда о нем помнила, а потом забыла, т. е. как уехали с Воронежа. Платочек я отнесла на могилу. А сегодня, перечитывая свой дневник, я прочла о Журавлеве и подумала, что у него, наверно, есть отец, мать, сестра, братья, а платочек, может, подарила ему любившая его девушка или жена, но они ничего не знают о своем Коле. Человеку легче, если он все знает о своем близком человеке. Я решила обратиться к вам, чтобы вы узнали, возможно, где-то живут Журавлевы, которые ничего не знают, а им интересно, наверно, узнать. Если это возможно, то сообщите им, пожалуйста, об их сыне или брате. Я думаю, вы не откажете ни мне, ни его родным. Мы не должны забывать тех, кто, отдавая жизнь, освободил нас от фашизма, отдал жизнь, чтоб мы были счастливы, чтоб над нами не свистели пули. Они отдали свою жизнь во имя нашего счастья.

Мне сейчас уже двадцать семь лет, но я не забуду ужасного дня, когда началась война 1941 г.

Я опишу точно, как началась война на нашей родине, хотя мне было только шесть-семь лет. Я видел только, как подъехал наш русский танк и было много наших русских солдат. Мне один офицер из этого танка подарил свой бинокль, и они поехали дальше. Был всего один танк, но не прошло и двух дней, как пришли на нашу землю фашисты, начали вводить свои порядки и над нашим народом издеваться. Это был карательный отряд СС. Они уничтожали всех поголовно, немцы отбирали у матерей детей, и на их же глазах бросали в колотун. Всех взрослых загнали в колхозный клуб, нагнали туда около двухсот человек, забили окна, облили бензином и подожгли. Никого не осталось, я остался жив случайно. В нашем доме был немецкий штаб, это было примерно в 1942–1943 годах, точный год я не знаю. И вот, немцы придумали еще такую процедуру: они хотели уничтожить всех тех, кто остался в живых, но у них ничего не вышло. Моя мать вышла на улицу, и к ней пошли люди в белых халатах, я, конечно, догадался, что это были наши русские освободители, мать рассказала им, где у немцев военная техника, и сказала, что на следующий день всех оставшихся людей будут сжигать. И вот наступил завтрашний день, и действительно, так и оказалось, всех оставшихся людей повели в баню, забили все окна и облили бензином, в том числе наша семья: мать, сестра и я. Было уже все готово. Стоило бросить спичку, и мы бы оказались на краю смерти, но подоспели наши отцы и братья. Я так их называл и называю, когда смотрю кинофильмы про войну.

После этого начался голод. Отец мой погиб под Смоленском. Остались мы втроем: мать, сестра и я. В 1951 году умерла мать. От переживаний и умерла. Остались мы вдвоем…

Чтобы не повторилось никогда такого мучения, когда смотришь кинокартину и вспоминаешь эти проклятые дни войны. Прошу напечатать мою статью, хоть она будет и маленькая…

День, о котором я написал, мне запомнился лучше всех дней войны.

В Сумской области – в Липоводолинском р-не – есть деревня В-Лес (ныне село), вот эту деревню и освободили в тот день партизаны. Лично я ничего не сделал, не принимал участия в борьбе, так как в то время в моей детской голове только просыпались понятия, и то очень и очень скромные и по-детски очень несообразительные.

В это утро мама разбудила меня задолго до восхода солнца. Хотя мне было 5 лет, я привык к такому режиму. Рано утром мать будила меня, брала продуктов на день, и наша семья, как и все остальные жители деревни, уходили в лес. Днем переживали в кустах, куда, наверное, и звери не забираются, а вечером возвращались в деревню. Каждый день в деревню приезжали немцы, ловили кур, шарили во всех дворах, и все, что они находили нужным, увозили. В городах, крупных поселках они не разрешали выходить на улицу с наступлением темноты. В нашей же деревне немцы сами задерживались этого «порядка» и уходили из деревни, как только солнце склонялось к закату. Утро, когда мать разбудила меня и сестренку Шуру, было одним из многих, которые начинались с раннего подъема и ухода в лес. Пока я одевал свою сестренку, мама вышла на улицу. Вернулась очень быстро, тревожно взглянула на нас, взяла меня за руку, Шуру – за другую и направилась к двери. Проходя мимо стола, мне удалось достать буханку ржаного хлеба (которая и была нашим завтраком). Но в тот день мать повела нас не к пруду, за которым начинался лес, а в сад, за которым была школа. Там уже было много жителей деревни. Оказывается, возле пруда (к удивлению людей), несмотря на такую рань, уже были немцы. С одной стороны, путь к лесу был отрезан, входить же в лес с другой стороны было рискованно, так как к лесу с этой стороны было около полутора километров. Встревоженные женщины, старики и безучастные, мало что понимающие дети сходились в большой школьный сад, в пустырнике которого был вырыт большой по длине и ширине окоп. Разное говорили люди. Некоторые говорили, что немцы осмелели потому, что якобы у партизан нет патронов и их уничтожат в этом районе. Тихо было кругом, даже птички, казалось, забыли, что взошло солнце и надо петь (а может, они и пели, но никто не слышал, каждый был занят грустными думами, тревожными ожиданиями). Но вот тишину нарушила автоматная очередь. Содрогнулась земля, около пруда разорвался снаряд. Возле школы засуетились ничего не подозревавшие фашисты. Я несколько раз пытался взглянуть, что творилось на школьном дворе, но мать никуда не отпускала меня. Доставая ветки, люди стали маскировать окоп. Прижав к себе, накрыв платком, как накрывает птица своих птенцов, прижавшись к стенке, сидела мать. Я больше не делал попыток утолить любопытство, даже голову из-под платка не показывал. Кругом была стрельба, очереди автоматов и пулеметов, раскаты взрывов, урчание машин – все слилось в жуткий кошмар. Сверху что-то упало и больно ударило меня по голове. Схватив мать за руку, я спросил: «Мам, я жив?» – «Жив, жив, сыночек, сиди спокойно», – ответила мать. Вскоре услышали топот бегущих людей, чужую речь. Теперь и я поднял голову. Над нами через окоп перепрыгивали немцы, земля осыпалась на людей, рядом валялся котелок, очевидно, он и стукнул меня по голове, когда бежавший в панике фашист бросил его куда попало. Стрельба уже была совсем рядом, и мы, дети, в испуге закрывали пальцами уши. Но вот стрельба усилилась в сторону запада, как раз в ту сторону, в которую к лесу было полтора километра поля. Там и расстреливали партизаны убегающих «покорителей мира». В окоп заглянул «дядя» – не дядя – таракан с большими черными усами в солдатской гимнастерке, в ботинках, без головного убора. «Выходите, солнце уже давно взошло», – пригласил он. Возле школы во дворе слышался смех, ликование радости, а над зданием развевался красный флаг. Жители деревни обнимали освободителей, а мы, дети, с интересом и уважением смотрели на одетых по-разному людей, на оружие, которое было тоже разнообразным – у кого автомат, у кого трофейный, а у некоторых обыкновенные винтовки, а то и охотничье ружье. Это были партизаны. Стрельба удалялась на запад. Партизаны подводили раненых лошадей и раздавали населению. Подвел коня и, передавая повод матери, один из партизан сказал: «Бери, хозяйка, конь хороший, это он истрепался за последнее время, а выходит, и колхозу еще пользу принесет». Он был прав. Осенью уже здорового Арангнира (так мы назвали лошадь, так как не успели спросить у партизана) мать сдала в колхоз.

Мой отец не вернулся с войны – в 1943 г. мать получила извещение, которых в те годы было немало. Выжил я, выжила Шура, но многих наших ровесников и ровесниц, отцов наших и матерей поглотила черная пасть войны. Я очень люблю жизнь, очень люблю детей и так же, как и каждый жаждущий мира человек, не хочу, чтобы людям причиняло зло эхо войны. Я хочу, чтобы ни мы, ни дети, ни дети наших поколений не слышали взрывов снарядов, не видели пожарищ, виселиц. Пусть цветет жизнь, которую мы любим.

Я не сражался с оружием в руках с фашистской гадиной, не участвовал в обороне ни одного города-героя, не пришлось мне […] победу над врагом.

Во время войны я был слишком мал и находился на оккупированной фашистами территории, а точнее в Смоленской области, но, несмотря на все это, у меня тоже сохранилось воспоминание о самом памятном для меня дне, точнее, ночи войны.

Я вместе с сестренкой рос в Смоленской области. Был немного старше ее. В первые дни войны мы лишились матери, а отец воевал на фронте. Нашим попечителем стала бабушка.

По приходе фашистов в наш Гжатский район из родного дома нас выгнали, и пришлось поселиться в овине. Вскоре из него нас тоже выгнали, так как под его крышу они поставили пушку. С этого времени мы не знали постоянного места жительства. Все время в пути под конвоем фашистских солдат. Кто не мог идти, того избивали. Если собиралась слишком большая группа, то часть запирали в сарай, обливали бензином и поджигали. Кто выпрыгивал из имеющихся проемов, того поджидала пуля. Задолго до подхода к сожженным деревням чувствовался запах сгоревших людей.

Редкому из нас удалось остаться в живых, чудом уцелеть. Многое пришлось повидать. До наших детских сердец не доходил еще ужас виденного. После войны в памяти еще кое-что сохранялось, но наша жизнь, забота нашего правительства и всего советского народа о детях-сиротах постепенно стерли в памяти отдельные факты, соединив их в одно целое, что-то ужасное.

Но один очень памятный случай ничто не могло и, наверное, ни сможет вытеснить из памяти.

Произошло это зимой в одном из селений, которое было подожжено немцами, на берегу реки. Утром нас пригнали сюда, и мы – женщины, старики и дети – сидели у костров и грелись. Поведение […] было каким-то другим. Слышалась стрельба. Кто-то нашел убитую лошадь, и в потемках на костре варилась конина. Водой служил снег. Его пригоршнями клали в котелки, и он превращался в воду. Из колодцев водой не пользовались, так как она в большинстве случаев была отравлена или испорчена.

Под вечер нас, детишек, женщины отвели в домик в лесу, и он, наверное, принадлежал когда-то леснику. В нем сохранились только дверь, стены и потолок. Там, где должна была быть русская печь, зияла яма, в которой разожгли костер. Вдруг ночью кто-то постучался в дверь, женщины переглянулись, наши детские сердца забились чаще. Подумали, что стучатся немцы.

Какова же была наша радость, когда на пороге появился дяденька в белом халате. Приподняв капюшон, он показал нам красную звездочку на шапке. За ним вошел второй дяденька точно в такой же одежде. Это были наши разведчики. Мы бросились к ним. Некоторых из нас они взяли на руки и поцеловали. Радость у нас кипела через край. Все зашумели, потянулись к этим горячим мужским сердцам. Порасспросив женщин, они вытащили из карманов несколько кусочков сахара и подали нам.

К утру деревню и нас освободили советские солдаты.

Вот эта ночь стала для меня самой памятной ночью войны, она явилась ночью нашего освобождения.

На меня, шестилетнего мальчишку, сильное впечатление произвел тот день войны, когда наша красная Армия освобождала от немецких захватчиков мое родное село Киловку на Житомирщине.

Случилось это апрельским утром 1943 года. С ночи слышны были перестрелка и взрывы. Находились мы в квартире Анны Можаровской в ожидании радостных новостей. И вот в квартиру входит советский солдат – мальчик лет 13–14 в шинели с автоматом, касавшимся пола через плечо. Бросились в глаза его рост и ласковая улыбка. Мы заметили щербинку между зубами во рту. Солдат поздоровался и спокойно, по-детски улыбаясь, начал вести рассказ о том, как советские войска освобождали село от немцев.

Вдруг неожиданно ему пришлось увидеть фашиста, который вылез из-под сена и с поднятыми руками подходил к нему, прося: «Мальчик, не стреляй в меня. Отведи в штаб». Детским чутьем он понял, что перед ним злой враг, и застрелил фашиста. Чутье не обмануло солдата: позже выяснилось, что у фашиста под рубахой была мина для взрыва штаба советского полка.

Мне на всю жизнь запомнился тот мальчик в солдатской шинели с автоматом и щербинкой между зубами, который уже в детские годы проявил себя как герой, а затем, может быть, дошел до логова врага – Берлина.

Если ты жив, отзовись. А может быть, его помнят солдаты-однополчане? Мое желание – услышать о вас, герои-освободители!

Родился в пос. Советском Кульневского с/с Почепского района Брянской области. Был яркий, теплый, немного ветреный весенний день. Мы, босые, по пыльной деревенской деревне гоняли на проволоках катки. Наш маршрут для детей был очень длинным. Мы бегали на речку в другую деревню до сельсовета (сейчас один совхоз).

И вот еще метров за сто не знаю, кто его произнес, но, кажется, этим словом звучала вся земля. Мы услышали это долгожданное слово ПОБЕДА! Первое наше желание – поскорее сообщит матерям. Первые мысли: значит, скоро вернется отец, мы уже не будем ночевать в землянках. Со скоростью ветра мы были в поле, где на коровах пахали женщины, наши матери.

– Что вы, детки, так запыхались, кто вас гнал?

Мы только могли выдохнуть: «Победа!..» Дополнений не требовалось. Все плакали. Смеялись, целовались и опять плакали. Нас хватали по очереди на руки, целовали и плакали… То были слезы большой, огромной радости!

Вскоре вернулся мой отец, потом через некоторое время мы жили в новой хате.

Ждали мы отца моего друга Васи. Его отец не вернулся…

Когда мы встречаемся с ним на празднике 1 Мая или Октябрьскую и вспоминаем свое боевое детство, мы никогда не забываем вспомнить, как мы принесли в поле дорогое для всех долгожданное слово «Победа»!

Хочу поделиться с вами своими впечатлениями, оставшимися в моей памяти 9 мая 1945 года!

Мне тогда было почти пять лет. В тот день мы были с мамой в поле, помогали ей работать. В поле работали исключительно одни женщины. Не было даже лошадей, запрягали в плуги коров. Хорошо помню, как кто-то прибежал и крикнул: «Идемте на митинг. Победа!» Жила я тогда в селе, на улице было много людей, все одеты празднично. Откуда-то появился приемник, на временно сделанной из каких-то досок трибуне помню какой-то шум и все кричали: «Ура!»

Мы, дети, встречали это праздник по-своему. Нас кто-то угощал конфетами. Помню, были белые и красные подушечки, брат мой выбрал все красные и забрал себе. Потом нас катали на машине. Когда я пришла домой, мама сидела и плакала. Я, конечно, в то время не понимала, почему на митинге все веселятся, а мама в слезах. Она получила извещение о том, что отец погиб. Мама нас четверых воспитала, правда, получить высшее образование не позволяли материальные условия. Все мы уже стали взрослыми и обзавелись своими семьями.

Я, как солдатка и мать, не хочу плакать, как моя мама, не дождавшаяся отца, и хочу, чтобы мой сын говорил всегда слово «папа», чего я была лишена.

Войну я встретила пятилетним ребенком, поэтому я вряд ли отношусь непосредственно к тем, к кому обратилась «Комсомольская правда» с призывом рассказать о самом памятном дне войны. Но он у меня был.

Я не помню, солнечным или дождливым, светлым или пасмурным был этот день. Он был праздничным, а значит, веселым и шумным.

…Дедушка ходил по двору, смотрел на высокие, старые каштаны у дома и с гордостью повторял: «Выстояли, молодцы!» А одно дерево было по-настоящему героическим: приняло на себя осколок вражеского снаряда, оно спасло дом.

Оттирая полы от фашистских сапог, время от времени поднимала голову бабушка и, пряча под косынку свои седые волосы, со счастливой улыбкой оглядывалась вокруг.

…Наступал вечер. Бабушка согрела воду в большой русской печи и устроила домашнюю баню. Я сидела закутанная в простыню на столе и смотрела в окно. К дому подъехала легковая машина, кажется, серого цвета, с желтыми занавесками, и двое военных, выйдя из нее, направились к нам во двор. Я увидела, как они разговаривали со стариками. Бабушка заставила меня моментально одеться и засуетилась, наводя порядок.

Машина въехала во двор, остановилась у крыльца. Из нее вышел третий военный – невысокий, плотный, подтянутый и быстро направился в комнату. Приветливо поздоровавшись, он обратился к бабушке: «Нетрудно ли вам, хозяюшка, дать нам воды? Помыться бы с дороги… Только холодной, если можно». – «Лучше выкупались бы, как следует в горячей воде, в корыте. Правда, оно у нас деревянное, но и зато большое и удобное». – «Спасибо, спасибо, привык к холодной, усталость как рукой снимает. Но если вас не затруднит…» – «Как вы можете так говорить, – обиделась бабушка. – Немцам каждый день, проклятым, по сорок ведер воды таскали, горячей и холодной. Генерал ихний мылся, вот за стеной в соседней квартире баню устроили, чудом дом не сожгли. Вы боитесь, что мне трудно вам таз воды подать».

Подав воду, бабушка увела меня в соседнюю комнату, и вся наша маленькая семья с удовольствием слушала веселый плеск воды.

Гостям отвели самую большую и светлую комнату. Правда, они все беспокоились, не стеснят ли нас.

Гость-«начальник», помывшись, не сразу ушел к себе. Пока его помощники «обживали» помещение, тянули туда провода, кажется, телефонные, что-то переставляли и устраивали, он беседовал с нами, расспрашивал, как жили эти годы. Это был вовсе не короткий разговор «на ходу», «между прочим».

Ему рассказали многое: как нас выгнали из дому, и как дедушку чуть не повесили за то, что посмел прийти в свой сарай за дровами, и как пьяный офицер стрелял в бабушку.

Гость был серьезен и задумчив. Слушая, он задумчиво шагал по комнате. Потом, как бы отмахнувшись от грустных мыслей, сказал: «Теперь все будет хорошо. Закончим войну в Берлине и вернемся по домам. А что ты думаешь делать?» – обратился он ко мне. «Учиться. Я в школу хочу» – «Да ты же совсем маленькая». Я растерялась: действительно, до школы я немного не доросла, семь лет мне исполнялось в ноябре. За меня вступился дедушка: «Она читает, писать умеет, по газетам выучилась. И хочет уж больно в школу. Да и герой она. Знаете, что сотворила? На глазах у фрица своему мишке галстук повязала. Рассвирепел тот, страшный стал. Кричит: „Дети и те коммунисты здесь“. Еле утихомирили».

Гостю, видно, понравился мой «подвиг», она погладил меня по голове и серьезно сказал: «Тогда учись, будешь пионеркой».

Гости у нас так и не переночевали. Около десяти часов вечера их срочно вызвали. Война продолжалась. Уезжая, они почти не прощались, предполагая через несколько часов возвратиться.

«Мы не очень испугаем вас, если приедем среди ночи», – спрашивали дедушку.

«Пожалуйста-пожалуйста, ждать будем». Но их не дождались. Маленькая машина умчала их на фронт. Шла война…

Это было восемнадцать лет назад, 23 августа 1943 года, в день освобождения Харькова от фашистских захватчиков. А внимательным, вежливым гостем был Никита Сергеевич Хрущев.

По-прежнему стоят у дома старые, гордые каштаны. Нет уже моих старичков, которые помогли бы мне вспомнить побольше о том незабываемом дне.

Мне было 6 лет, когда на нашу Родину напала фашистская Германия. Я смутно помню события первых дней войны. Жизнь для меня в то время казалась в «розовом цвете». Я не понимал и не мог понять в своем возрасте, почему плакали женщины, мать, сестра, куда собирались с котомками сельские мужчины. Слышал разговор промеж взрослых: голова колхоза Бабанин на колхозном жеребце у фашистов с под самого носа ускакал. Много событий тех дней я не брал во внимание, настолько была богата ими жизнь. Мы, дети, повзрослели с приходом беды, терпели все то, что выпало на наши детские головы.

Было это в июле 1941 года. Через наше село Кульченки Красиловского района Хмельницкой области в сторону Староконстантинова небольшими группами отступали наши солдаты. Очень было жарко. Проходившие люди по грунтовой дороге, смертельно усталые, посеревшие от пыли. Мы, мальчишки, носили воду, зеленый лук и хлеб. На ходу совали в руки тем, кто брал. Памятное событие произошло в воскресенье утром, было свежо после проливного дождя. По развезенной дороге идти было невозможно. Солдаты по одному шли по обочине. Мы, дети, смотрели с дворов на дядей-солдат, на винтовки с длинными штыками. К нашей кучке ребят подошел большого роста дядя-солдат (возможно, мне показалось, так как я был очень маленьким), без пилотки. Железная каска, сумка, лопатка и что-то другое было на его поясном ремне. В одной руке он держал большую винтовку, в другой – маленький оркестровый «бубен-барабанчик». Я стоял за спинами старших ребят. Притянул меня к себе, подарил барабан, поднял меня выше своей головы. Минуту мы смотрели друг на друга. Дядя-солдат громко сказал: «Мы вернемся, мальчик, по этой самой дороге, по которой отходим, встречай меня с этим барабаном, который мы тебе дарим на память, храни его и жди нас». Поставил меня на ноги. Я сказал: «Спасибо, дядя». Он заулыбался, потряс меня за белу чупрыну. Дал легкий подзатыльник, повернулся и ушел к товарищам, которые ждали его. На всю жизнь мне запомнилось его усталое, но мужественное лицо, глаза, наполненные слезами, и слова, полные веры в возвращение и победу.

Я убежал домой, унося ценный подарок. Рассказал все маме. Помню, она долго плакала, а потом на чердаке заховала мой подарок. На другой день в село вошли немцы. Прошли длинные, полные горя и страданий годы оккупации. Я ждал дядю-солдата и хранил его подарок. По-детски верил, что он вернется и именно через наше село. Прислушивался к разговору старших, часто спрашивал мать: «Скоро наши придут?» В марте 1944 года ушли фашисты из села по-воровски, без такой напыщенной церемонии, как пришли, видимо, их добре прижали. Я бегал за село к Диденковскому кладбищу встречать наших, по моему понятию, они должны были идти с той стороны. Дядя-солдат обещал той же самой дорогой, которой ушел. Но к моей большой обиде и горю, наши даже не пришли с той стороны, с которой я их ждал, а с той, с которой уходили при отступлении. Мое детское воображение совсем было сбито с толку. От взрослых я узнал, что наши части обошли стороной через Антонины, оставили наше село далеко позади.

Через 2 дня к нам в село прибыла тыловая часть. Целыми днями я ходил и спрашивал своего дядю-солдата. Одни солдаты серьезно мне отвечали, обещали помочь, другие смеялись: «Мол, погиб твой дядя-солдат, и больше ему ни к чему ты с барабаном». Тогда я сердился, плакал и убегал жаловаться матери. Мама скоро успокаивала меня, уверяя, что я обязательно встречу его, но только нужно терпеливо искать. Однажды мне признался один дядя-солдат, что это именно был он, так как я его узнал и к нему прицепился с вопросами. Моему счастью не было границ. Я приглашал посмотреть его подарок, он отказался, обещая после войны заехать и посмотреть. Он накормил меня очень вкусным супом и дал большой кусок хлеба. Я обещал встречать его, только чтобы он меня не обманывал, с какой стороны будет ехать. Он ответил: «Извини, мол, браток, так уж вышло». Видимо, за целый день ему изрядно надоело отвечать на мои вопросы и то, что я буквально по пятам ходил за ним. Обещая со мной встретиться на следующий день, он меня отправил спать.

Когда я пришел на следующий день, то узнал, что они уехали еще вечером того же самого дня.

С тех пор я не знаю, где мой дядя-солдат, обещавший после войны заехать к нам. Когда я стал взрослым, осознал все и оценил по достоинству дядю-солдата. Проникся к нему большим уважением и благодарностью.

…Спасибо дядям-солдатам, верившим в победу и завоевавшим ее для светлого будущего, для построения коммунизма.

…Мне было шесть лет, нас, маленьких детей, отправили в санаторий «Чертовицы»[53] Воронежской области, но был суровый 1942 г., враг подступал к Воронежу, детей срочно стали вывозить, но произошла ошибка, нашим родителя сообщили, что нас вывезут в Анну[54], а привезли в пылающий Воронеж, родителей мы дома не нашли, нас могли бы и бросить, но наши воспитатели не бросили нас на произвол судьбы и вывезли нас из Воронежа в тыл, и так я очутилась в г. Куйбышеве, в Кинель-Черкасском детском доме. Я знаю только имя той молодой девушки – Валя – и все. Спасибо ей, что я осталась жива. Она вывезла нас из города, к которому подступал враг. Хочется найти и узнать, живы ли наши воспитатели. Вознюк Фаина Соломоновна, девочки и мальчики, с которыми я училась: Лену, Машу и Мишу Гришиных, Люсю и Володю Стафеевых, Маню Пахомову и других. Я обращаюсь к вам, помните ли вы ту маленькую девочку, вы все звали «Каучук», все думали, что я буду балериной, спасибо Вам, Фаина Соломоновна, что вы научили меня с детства понимать и чувствовать музыку и искусство танца. Сейчас я – учительница, но вас помню и продолжаю, как и вы, вести танцевальный кружок, есть успехи, есть и неудачи.

Эти люди в тяжелые годы войны заменили нам потерянных, расстрелянных, убитых матерей, отцов, братьев, сестер. Они согревали нас своей лаской, теплом. Они успокаивали нас и радовались вместе с нами возвращению к кому-либо из нас отца, матери, делали все возможное, [чтобы] найти родителей.

Спасибо всем вам, дорогие, что помогли найти мне маму.

В день 9 мая приношу вам свои поздравления, я тоже мать и не хочу, чтобы мой сын был свидетелем ужасной бойни. От имени всех матерей заклинаю: нет и нет, не бывать войне.

Прошу вас опубликовать это письмо, если Фаина Соломоновна не жива, возможно, жив ее сын Владимир, он был суворовцем в Куйбышеве, а сейчас, возможно, офицер Советской армии. Прошу вас всех откликнуться на мое письмо. Сколько простых людей заменили отцов и матерей, мы должны сказать им «большое спасибо».

Таких дней много. Когда началась война, мне было семь лет. Жила я в Курской области.

Памятный день, когда фашисты заняли наше село. Эта картина до сих пор стоит у меня в глазах. Дело было под вечер. Отряд фашистов въехал в наше село, заходят в каждый двор, тащат свиней, стреляют кур, берут все, что есть у жителей. Ни одного человеческого голоса, только визг свиней да кудахтанье кур слышно по всей улице. Все жители стоят в каком-то оцепенении, в глазах выражение ужаса.

Еще день, когда при отступлении фашисты сожгли наше село. С самого утра загорелись соседние села, а потом и наше. Нас было восемь человек детей. Меньше меня было еще трое. Все мы сидели на снегу и молча смотрели на пожарища. Только иногда подходили к огню погреться. Ничего нельзя было спасти, потому что фашисты расстреливали тех, кто пытался что-нибудь спасти от огня. Я помню, что родители мои очень беспокоились, чтобы не задохнулись брат мой с товарищем, которые прятались в потайной землянке. Брату было тогда 15 лет. По нашей деревне проходила шоссейная дорога, и все ужасы происходили на наших глазах.

И конечно, день освобождения. С криком «Наши, наши» все выбежали на дорогу, обнимали и целовали бойцов. Все плакали от счастья.

За все время оккупации мы, дети, не играли в детские игры, не смеялись беззаботным смехом.

Так пусть же теперь раздается детский смех, дети играют и веселятся! Пусть никогда не будет войны и чтобы слово «война» дети знали только по книгам.

Я никогда не писала в газету, но мне так хочется, чтобы никогда не было войны, чтобы не лились слезы матерей, чтобы не повторялись все ужасы войны.

Я не участник войны, мне не приходилось совершать подвигов, а вернее, ничего сделать для победы над врагом. В то время я был еще мал и не знал еще многих слов, но слово «война» наводило страх на меня, на таких ребят, как и я.

До сих пор ясно помню одно событие, которое никогда не забуду. Жил я в то время на Кубани, немцы хотя и редко, но навещали нашу станицу. Они ходили по дворам и грабили население. Хорошо помню, как жадными глазами «победителей» осматривали они каждую вещь. Когда они уходили, то люди собирались небольшими группами и обсуждали грабителей и всегда говорили: «Погодите, наши придут!» И вот это самый памятный день, который глубоко потряс меня и врезался мне в душу на всю жизнь и до сих пор стоит у меня в глазах.

С каждым днем разносился слух, что идут наши, что армия наша совсем близко.

И вот этот долгожданный день настал. Это был необычный день, народ нельзя было узнать, у каждого была улыбка на лице, все радовались, суетились, у многих были слезы на глазах. И вдруг откуда-то донеслось: «Едут наши».

Колонны машин одна за другой въезжали в станицу и останавливались возле каждого дома. Народ с радостным криком, с плачем целовал и обнимал бойцов. Многие бросали вверх шапки. Сколько тогда было радости, разговоров.

Бойцы по-отечески обнимались с жителями, радостно и взволнованно отвечали на вопросы. Детей угощали, брали на руки, дарили подарки. И хотя поздно ночью люди расходились по домам, но в эту ночь никто не спал.

В каждый дом пришло счастье. После этого люди стали еще мужественнее, и еще больше укрепилась воля в победу. Прошла война, прошли годы, но этот день до сих пор мне не забывается.

Прочитав мою статью, вы, конечно, не поместите ее в газету, но какое-то чувство толкнуло меня написать все же.

А ведь такое было везде, где был враг, и никогда наш народ не забудет нашу армию-освободительницу, нашего советского воина.

После короткого последнего допроса в Мюнхенском гестапо следователь с непомерно короткими ногами в гетрах и большим животом, прищурившись на солнечный свет в маленьком окне, как в амбразуре дота, коротко кинул «Дахау».

Получив несколько подзатыльников в коридоре гестапо от охранников, пять человек арестованных за саботаж и организацию побега из лагеря при заводе «Мессершмитт», бросили в закрытую тюремную машину. Решетчатая дверца машины захлопнулась со своеобразным щелчком. За дверцей, на откидных стульях, уселись два здоровенных гестаповца, застыв в позе, напоминающей лакеев в графской карете. Частые повороты и кратковременные задержки свидетельствовали о том, что машина движется по улицам города. Выехав за город, машина набрала скорости. Направление машины определить было невозможно, так как в машине окон не было. По дороге машина несколько раз останавливалась. Было слышно, как сопровождающий офицер что-то кому-то объяснял и показывал бумаги, видно, стоящим по дороге постам. Наконец резко затормозив, машина остановилась.

Офицер ключом открыл дверцу, и арестованные, не успев опомнится, были выброшены охранниками из машины.

У двери небольшого двухэтажного, грязно-зеленого дома, к которому подошла машина, расставив ноги на ширину плеч и заложив руки за спину с автоматом на груди, стоял эсэсовец. Арестованные в сопровождении охранников и офицера подошли в двери дома. Офицер предъявил документы часовому. Тот, ни слова не говоря, указал на дверь. Через несколько минут арестованные были службой гестапо переданы администрации концлагеря Дахау, во главе которой стоял сам обер-палач Гиммлер. Охрану лагеря несли особо доверенные инквизиторы из войск СС.

Это было 8 августа 1942 года. В этот день у меня отобрали право не только называться человеком, но и право носить свое собственное имя. С этого времени я стал заключенным № 33787 концлагеря Дахау.

Процедура санпропускника начиналась с того, что заключенного с его увеличенным номером фотографировали в нескольких позах и производилась опись наружных примет. Вещи и одежду забирали, а выдавали полосатую робу – штаны и куртку. На ноги давали колодки, подобие ткацких челноков.

В таком виде заключенный – русский – проходил первое «знакомство» с Петром Ивановичем или дядей Володей. Это были два русских переводчика-эмигранта, два старых белогвардейских офицера, два человека, ненавидящих все русское только за то, что революционная Россия в свое время вышвырнула их из русской земли, как пустую траву с поля. Первый по национальности был русский, второй армянин по фамилии Меансариан. Хотя они были и разными по национальности, но служили своим хозяевам-фашистам одинаково верно. За свое преданное лакейское отношение к гитлеризму дядя Володя впоследствии дослужился до старосты лагеря.

Мое первое «знакомство» с Петром Ивановичем произошло сразу же после выхода из бани. Группа заключенных на площади для проверок, под крик и дубинку эсэсовца переносило с места на место камни, как я заметил, это бесполезная работа повторялась несколько раз. Люди, вернее ходячие полуживые скелеты, буквально валились с ног. Дубинка эсэсовца то и дело плясала по головам и спинам заключенных. Я спросил у сопровождающего нас Петра Ивановича: «Что это значит?», и слово «значит» я уже договаривал на земле, сваленный хлестким ударом Петра Ивановича, который вдобавок обрушился на меня с отборной бранью. Разговаривать было запрещено.

Вновь прибывших отправляли в блок № 19 – карантинный барак для русских. Барак был разделен на 4 комнаты-штубы, набитые людьми, как селедкой. Трехэтажные нары были составлены в спальной комнате вплотную. Спали один на одном. Утром рано людей, истощенных и голодных, поднимал крик старшего комнаты (штубового) немца, который носился с бичом в руках и выгонял на двор. Получив пол-литра ячменного кофия и обогревшись им немного, заключенные в строю должны были стоять до самого обеда. В обед, получив литр капустного или брюквенного супа, должны в строю выстоять до вечера. Вечером пайка хлеба и пол-литра чаю проглатывалась в один миг. После ужина шли на вечернюю поверку.

Из карантинного блока ежедневного вызывали десятками людей на допросы, откуда или совсем не возвращались, или возвращались полуживыми. Часто, не выдерживая адских пыток, люди сходили с ума или бросались на ограду из проволоки, по которой шел ток высокого напряжения. Побег из лагеря исключался. Проволочная ограда с током высокого напряжения, цементный трехметровый ров, из которого не выбраться, цементная трехметровая стена и, наконец, бетонированные трехэтажные вышки с установленными пулеметами – все это надежно охраняло лагерь. Изоляция от внешнего мира была полная. Не боясь, нацисты сюда упрятывали больших людей оккупированных государств: премьеров, президентов, министров. Несколько лет здесь томился в карцерной камере Эрнст Тельман. Голод, болезнь, изнурение работой, теснота, расстрелы и висельницы – все это уносило людские жизни сотнями. Крематорий, построенный за лагерем и созданный по последнему слову нацистской техники уничтожения, работал круглосуточно.

В первых числах апреля 1943 года из карантинного блока отобрали группу людей, примерно человек 60, в основном молодежь. После медицинского осмотра в лагерном лазарете (ревире) отвели обратно в барак, записав номера. Через некоторое время этих людей по 2–3 человека стали куда-то уводить. Назад не возвращались. Оставшиеся из этой группы в бараке недоумевали – что еще нового выдумали фашисты? Однажды утром, после поверки, блоковый писарь – поляк с немецким гражданством – вызвал мой номер. Хотя я и ожидал этого, однако неприятная дрожь прошла по всему телу. Ноги не хотели идти. Посмотрев вокруг и простившись взглядом с товарищами, еле двигая одеревеневшими ногами, вышел из строя. Подгоняемый сопровождающим писарем, вышли на улицу. Все. Конец. Ну что ж, 16 лет прожито. Маловато.

Поравнявшись с лагерным лазаретом, схватив за рукав, писарь потащил в ворота лазаретного блока. На зов электрического звонка вышел небольшого роста немец с зеленым треугольником на груди – уголовник. Сдав меня пришедшему, писарь ушел. Осмотрев с ног до головы, как удав, рассматривающий очередную жертву, немец что-то спросил. Я дал понять, что я по-немецки не понимаю, кивнув в знак следовать за ним, немец направился в коридор. Комната, в которую мы вошли, была большой и светлой. Окна были не такие, как в других бараках. Первое, что бросилось в глаза, это большой стол, накрытый белой скатертью, и кожаное кресло. Немец подошел к столу и нажал электрическую кнопку. Послышались шаги в коридоре. Вошли двое в белых халатах – молодой в форме офицера СС и старший в гражданском костюме. Заключенный, который привел меня, вышел, и через несколько минут отворилась дверь и глазам представилась следующая картина: два человека в полосатых робах ввели третьего голого, голову и частично спину которую прикрывало что-то наподобие одеяла. Это был не человек, а скорее всего, скелет обтянутый кожей. Невнятное бормотание показывало, что в этом несчастном еще теплится жизнь. Бесчувственное тело положили на кушетку. Шприцем эсэсовец с отброшенной руки умирающего взял одну каплю крови, так как больше взять было нельзя – тело было бескровным. Знаком руки немец подозвал меня, закатав рукав моей робы, положив мою руку на стол. Взяв шприц с кровью только что унесенного заключенного, эсэсовец стал нащупывать вену в моей руке. Собравшись с силами, я отдернул руку и в этот момент, оглушенный ударом в лицо, отлетел в угол комнаты. «Русская свинья, скот», – вопил во всю глотку эсэсовец. Удар ноги в живот, потом в голову.

Открыв глаза, я увидел, что лежу на кушетке, на изгибе руки ощущался укус осы – укол был дан. Эсэсовец снял уже халат. Сидевший в кресле немец в гражданском костюме, что-то записывал в блокнот. Лошадиное лицо, большие навыкате глаза, смотрящие поверх очков, и нос напоминающий клюв хищной птицы, – таков портрет доктора медицины Рашера. Правой рукой его был лагерный врач Хинтермейер, по приказанию которого были повешены 72 советских офицера. Но это были только непосредственные палачи-исполнители. Приказы и распоряжения им поступали от обер-палача генерал-фельдмаршала Мильха. Эти изверги в стенах концлагеря Дахау производили медицинские опыты над заключенными. Только что, вбрызнув шприцем кровь больного малярией в мою вену, я был заражен тропической малярией. Из врачебного кабинета, еле держащегося на ногах, меня привели в первую штубу третьего блока. Это барак, в котором производились медицинские опыты. Три другие штубы этого блока тоже были заняты подследственными заключенными. В одной из них находился советский матрос Николай, который перенес несколько раз полное замораживание, и только благодаря сильному своему организму он воскресал из мертвых. Первая штуба была самой большой. Койки стояли в три ряда. Пока штубовой флегер (что-то наподобие медсестры) приготавливал мне койку, заметив новичка, несколько голов поднялось над подушками. Знакомый голос подозвал подойти меня к одной из кроватей, и, скорее всего, по голосу я узнал своего товарища по побегу однофамильца Ивана. От человека, с которым неделю тому назад я спал рядом на нарах 19 блока, ничего не осталось. На подушке, с черепом с выпирающими углами, лежал полуживой человек, трясясь в тропической лихорадке. Рядом с моей кроватью, на которую меня положили, лежал другой мой товарищ Евгений Войтехович. В это время он даже не мог поднять голову – у него приступ только начался. Приоткрыв его, я отпрянул с ужасом – страшное желтое лицо, синие губы и открытые, ничего не видящие глаза с белками, вышедшими из своих орбит, – все это напоминало страшное лицо мертвеца.

Вечером к моей кровати тихонько подошел флегер штубы Тио – молодой немец-антифашист с шестилетним лагерным стажем. Расспросив у меня, кто я и откуда, он стал утешать меня от отчаяния. К его словам я отнесся с недоверием, зная лагерный закон «не доверяй незнакомому», так как среди заключенных-уголовников были люди, готовые продать человека за литр баланды. Позже такой же самый подопытный, пробывший здесь уже около месяца советский матрос торгового флота Виктор, захваченный фашистами в плен во время рейса, рассказал мне о Тио, что его боятся не следует, что он к русским особенно добр, так как ждет своего освобождения только от русских. Позже я сам убедился в достоверности слов Виктора. Длинными вечерами Тио собирал вокруг себя русских заключенных и шепотом рассказывал о борьбе испанского народа против фашистов, в которой сам участвовал в составе Интернациональной бригады. В свою очередь, очень много интересовался Советским Союзом.

Несколько дней после укола я ничего не ощущал, но как-то под вечер я почувствовал легкую тошноту. Болела голова. Назавтра я уже подняться не мог. Температура 41,2 [градуса]. Анализ крови подтвердил болезнь. Четырехчасовые приступы за несколько дней сделали свое дело. Как-то раз в умывальнике, увидев себя в зеркале, я с ужасом отшатнулся: волосы вылезли от большой температуры, глаза запавшие в глазницах под черепом, синие тонкие губы и желтая кожа малярика – все это напоминало человека из загробного мира.

Трупы, которые лежали в умывальнике до утра, пока транспортная команда не отвезет в крематорий, ничем не отличались от живого малярика. Заражали малярией не только уколами. Заражали людей и малярийными комарами. Между ног заключенного ставилась клетка с комарами, которые пили последние капли крови. Когда у такого подопытного заключенного жизнь уже подходила к концу, тогда начиналось лечение. Испытывалось действие противомалярийных препаратов, что еще больше уносили человеческих жизней от размеров дозировки испытываемых лекарств.

Однажды, уже немного поправившись, я вышел в умывальник без посторонней помощи. В это время транспортная команда развозила бачки с баландой. Среди людей команды я увидел своего знакомого Чуевского, который тихонько сообщил мне, что блок 19 из карантинного переведен в шестой рабочий блок. Он же первый и принес мне весть о Сталинграде, которая молнией облетела лагерь еще до сообщения гитлеровских газет. Пробыв на подопытном блоке около 6 месяцев и немного оправившись от малярии, меня выписали из лазарета и направили на 6 блок во вторую штубу. Там я и познакомился с автором книги «Военнопленные» Владимиром Бондарцом – заключенным № 70200.

Кристиан – штубовой второй штубы – немецкий антифашист. Скитание по тюрьмам и лагерям из когда-то физически здорового человека сделали его полным инвалидом. Когда блок выходил на поверку и Кристиану надо было идти вместе со строем, можно было видеть на его лице, сколько труда и усилий стоил ему этот переход. Ноги Кристиана были переломаны в нескольких местах, и когда он шел, твар [лицо, белорус. яз. – Примеч. ред.] его покрывался потом, а вся фигура напоминала заводного человечка. Этот человек, перенесший на себе все пытки штурмовиков, из борьбы вышел почти уничтоженным физически и победителем в своем правом деле, гитлеризм должен и будет уничтожен. Вот к этому человеку в штубу я и попал. По его рекомендации скоро я уже работал в команде «плантаж». Может быть, это и спасло мне жизнь. Команда четвертой теплицы состояла из 26 человек: 4 русских, остальные чехи, поляки, и только капо был немец. Среди этих людей к заключенным своей ненавистью выделялся помощник капо – бывший польский офицер-пилсудчик, народный немец из поляков (фольксдойч) Богутский. Особенно его жестокость возросла к русским, когда гитлеровская печать сообщила о событиях в Катыньском лесу, где как будто бы советскими властями был уничтожен лагерь военнопленных польских офицеров. Поверив геббельсовской лжи и встретив среди списков погибших несколько имен своих знакомых, Богутский особенно обнаглел. В противовес ему душой всей команды был чех Похман Владимир. Штабс-капитан Чешской армии, он не сложил оружие и тогда, когда Чехословакия была полностью проглочена Гитлером. Это был уже не молодой человек, высокий ростом и когда-то физически сильный. Но долгие годы Дахау подорвали здоровье этого исполина. Сторонник того, что Чехословакию русские не оставят в беде и Бенешу не следовало бы идти на уступки Гитлеру, он был схвачен сразу же после прихода немцев в небольшой чехословацкий городок Маковник. С ним было связано мое дальнейшее пребывание в команде. Имея связь с подпольем лагеря из чешских товарищей, этот человек очень осторожно информировал нас о положении на фронте и в самой Германии. Его предсказание гитлеровская печать извещала только на 5–7-й день. От Похмана мы узнали об открытии второго фронта. Заключенные, работавшие на плантации, в основном выращивали лекарственные травы. Когда-то здесь было большое болото, по трясине которого не ступала нога человека. Территория лагеря, эсэсовский городок, а также швейная, обувная фарфоровая фабрика, все это было построено руками заключенных на их же костях. Все это было собственностью Гиммлера. На полуметровой глубине вся эта площадь в несколько квадратных километров была усеяна человеческими костями.

Весна в Баварии наступает рано. В 1945 году она была особенно ранней. В конце марта уже было тепло так, что администрация лагеря поснимала шинели с заключенных. Воздух был до того прозрачен, что Баварские Альпы, расположенные в нескольких десятках километров от Дахау, по утрам были отчетливо видны.

Зачастили визиты союзной авиации. Особенно упорно бомбили в начале апреля. От рабочих команд, которые выезжали в город, было известно, что Мюнхен полностью уничтожен. Однако Новый Мюнхен, где в основном были виллы нацистов, финансовых заправил и фабричных королей, остался нетронутым.

Вот уже несколько дней лагерь живет напряженной жизнью потревоженного муравейника. После утренних поверок на лагерной площади не раздается команда «Все на работу!»

Уже 4 дня рабочие команды не покидают территорию лагеря. Только несколько уголовников под усиленной охраной, выходят на плантацию. Заключенные, эвакуированные с других лагерей при приближении фронта, лежат тут же на земле не в силах подняться. Это люди истощенные до крайности и безразличные уже к тому, что происходит вокруг. В воспаленных глазах только ненависть к фашизму. На крик лагерного полицая «кто еще жив?» – они даже не могут ответить, и кое-где поднятая рука говорит о том, что в этом человеке еще теплится жизнь.

По утрам можно услышать тяжелые вздохи земли – вестник приближения фронта.

Дисциплина в лагере ослабла. Лагерная полиция, блоковые и штубовые стали относиться к заключенным с добротой зачастую до тошноты. Прошел слух об эвакуации лагеря. Штабеля трупов, уложенные на дворе крематория, которые при своей пропускной способности не могли сжечь, обливались керосином и жглись на дворе. Из тифозных и дизентерийных бараков не справлялись увозить умерших. Появились люди уже с номерами сто двадцать пятой тысячи. После меня в лагерь угодило около девяноста одной тысячи человек, однако людей в лагере не прибавлялось. Где люди? А крематорий черным столбом дыма разносил смрадный пепел по лагерю день и ночь…

Слухи об эвакуации лагеря подтвердились, и 27 апреля 1945 года стали готовить лагерь к эвакуации. Приказано было эвакуировать в первую очередь русских и немцев. Вот в это время и заработала русская подпольная организация в широком масштабе. [Во] время нахождения в лагере мы чувствовали ее направляющую руку, но эти люди находились среди нас в подполье. Да это и понятно. Дознайся об этом гитлеровцы, полетели бы тысячи голов, и этим самым было бы сорвано большое дело. Подпольщики разъясняли заключенным, куда их собираются эвакуировать, – путь до ближайшего ущелья в Альпах. Есть срочный приказ Гиммлера: «Дахау уничтожить».

Чешские и польские товарищи стали настаивать на том, чтобы, использовав суматоху внутри лагеря, русским не эвакуироваться. Но было уже поздно. Первую партию заключенных русских и немцев, примерно около десяти тысяч человек, уже вывели за ворота. Как потом выяснилось, поднять восстание в пути этой колонне не удалось, в самый последний момент немецкие товарищи на восстание не решились. На подходе к Альпам колонна была освобождена союзническими войсками, но все же многих товарищей не досчитались, по дороге отставших расстреливали.

Я остался в лагере. Посла ухода колонны людей в лагере стало меньше. Наступила жуткая тишина. Все чего-то ждали.

С утра 29 апреля на территорию лагеря не зашел ни один эсэсовец. Были усиленные караулы на вышках. Было принято решение с лагеря не выходить, а если станут выгонять, то поднимать восстание внутри лагеря. Но этому не суждено было свершиться. Того же дня после обеда лагерь был освобожден американскими войсками. Часовые с вышек от пулеметов были сняты живыми. Впоследствии небольшая лагерная газетка «Лагерный бюллетень», выпускаемая от руки под копирку, сообщала, что после частичной эвакуации лагеря было приказано авиации, базирующейся около Мюнхена, разбомбить лагерь. Сделать это авиация уже не могла. Воздух был полностью в руках союзников. Тогда-то и была поднята эсэсовская дивизия, расквартированная в Мюнхене. Она была двинута на уничтожение лагеря. Немецкий коммунист по имени Макс, перейдя линию фронта, сообщил о готовящейся бойне в Дахау союзному командованию. Со стороны союзников, которые в то время не очень спешили, были приняты меры, и подходившая дивизия на подступах к Дахау была остановлена.

Долгожданное освобождение не изменило положения заключенных. Они так и остались за проволокой, только началась усиленная обработка людей. Появившиеся люди в гражданских костюмах и разговаривающие на всех языках мира стали советовать полякам, чехам, болгарам, югославам не возвращаться на родину, так как родины у них уже нет – Россия все заберет, а их бросит обратно в лагерь. Русским стали забивать голову, что по возвращению на Родину всех без суда отправляют в Сибирь. Появились агенты с услугами о предоставлении райской жизни в Австралии, Америке, Канаде. Открылись широкие возможности записаться в иностранный легион, а то и просто давалась возможность остаться на западе. Надо только подписать контракт. Часть людей поверила этой лживой пропаганде, о чем глубоко сожалели, уже будучи на скамье подсудимых как шпионы, заброшенные позже на свою Родину.

Бывшие заключенные из русских, видя все это, только сильнее сжались в кулаке. Был создан «Русский комитет», которому было поручено добиваться через союзников встречи с советским командованием и решения вопроса о скорейшем возвращении на Родину. Руководство комитетом было поручено военнопленному генерал-майору тов. Михайлову. Для поддержания дисциплины и порядка был организован русский сводный полк. Так как наша отправка на Родину всячески откладывалась, нас из бараков концлагеря перевели в бывший лагерь СС. И только после нескольких наших протестов и требований через два с половиной месяца нас передали в распоряжение Советского командования.

Такова история концлагеря Дахау.

Что же сталось с бывшим концлагерем теперь? Может быть, там поставили памятник узникам, которых сотни тысяч сжег лагерный крематорий? Может быть, из лагеря сделали музей в назидание потомком о зверствах фашизма? Нет. Хотя несколько лет тому назад и был принят закон о превращении бывшего концлагеря в исторический памятник, однако адэнауэровское правительство до этого времени ничего этого не сделало. После ухода из лагеря последнего заключенного в 1945 году концлагерь был превращен в лагерь для военнопленных эсэсовцев…

Из людей, оставшихся живыми после Дахау, многие помнят священника Леонарда Рота. Последнее время он находился в бараке тифозных как медсестра. После освобождения он не оставил этих людей и был там, пока последний больной не покинул лагерь.

Управлением Мюнхенской епархии он был оставлен в Дахау как священник. В 1960 году Леонарда Рота епархия освободила от должности священника Дахау только за то, что он беспощадно обвинял западногерманских господ, покровительствующих фашизму. Уж слишком много он говорил о прошлом концлагеря Дахау и предостерегал людей, разоблачая Оберлендера, Глобке и иже с ними. К тому же он требовал постройки памятника в память сотням тысяч жертв концлагеря…

Людям, перенесшим все ужасы концлагеря Дахау, этого никогда не забыть. И казалось, человек и хотел бы это забыть, но оно само собой напоминается. Скоро после возвращения на Родину, проходя медицинский осмотр, что-то рентгенолог больше обычного задержался у экрана. Включив свет, он начал задавать вопросы, касающиеся моего прошлого, а потом в вежливой беседе сообщил мне, что у меня туберкулез, и притом в острой форме. Последствия концлагеря начали сказываться. Однако при помощи советского государства мне удалось избавиться от тяжелой болезни. Бесплатное лечение, а также частые поездки в санаторий помогли мне быстро восстановить силы.

29 апреля 1960 года для меня был днем необычным. В этот день я услышал голос по телефону своего бывшего друга по концлагерю тов. Похмана Владимира из Чехословакии, с которым я имею переписку. И хотя мы говорили на разных языках, но разговор был об одном – надо идти всем вместе рука об руку, чтобы наши дети жили в труде и веселье, чтобы Дахау больше не повторился.

Вы просите вспомнить, как встретили день Великой Победы?

9 мая 1945 года мне было всего пять лет. В этот день утром почтальон принес письмо по адресу: Гродненская область, Дятловский район, д. Роготно. Его читал семье старший брат: «Уважаемая Бронислава Антоновна! Ваш муж Филипп Андреевич Канус погиб при выполнении боевого задания…» Все восемь детей вдруг замерли, мать заголосила, роняя на фартук слезы.

Вдруг на улице [послышалось] шумное и продолжительное: «Ура! Наши победили! Наши победили!»

Семья выбежала на улицу. Все сбегались к единственному в деревне приемнику слушать голос Левитана о Великой Победе.

Я хорошо не представлял, что это творится. Только помню, что мать меня держала на руках. А я утирал ей слезы и лепетал: «Не плачь, мама, не плачь!»

Не знаю, какие это были слезы, или великой радости, или великого личного горя.

Дорогая редакция, я уже очень давно хочу написать вам письмо, но все не подходило время. А теперь, когда я прочитала в газете о том, что вы хотите провести конкурс о «самом памятном дне войны», то я тоже хочу написать о таком дне, хоть я и не помню войны.

Сама я с 1939 года, но война оставила тяжелый след в моей жизни. В 1944 году умерла моя мама. Нас осталось двое – сестренка Тамара и я. Тамара была меньше меня примерно на год, точно не помню. Мы остались с папой. Потом папу забрали на фронт, папа сдал нас во Фрунзенскую детскую комнату Киргизской ССР. С тех пор мы уже больше не видели своего отца. Из деткомнаты нас перевели в детприемник в том же городе Фрунзе. В детприемнике я часто болела. И вот однажды у меня сильно заболели зубы, и меня положили в больницу. А когда я пришла из больницы, то уже моей сестренки не было в детприемнике. И я помню, как тогда, когда встречали День победы, в городе был салют, а я была совсем одна, уже не было со мной рядом моей маленькой сестренки. Все дети радовались, смотря на салют, а я сидела и плакала, хоть я тогда совсем мало понимала.

С тех пор прошло уже 16 лет, а моей сестренки так и нет. И до этих пор я еще никого не нашла своих, а может быть, и есть у меня где-нибудь свой?

За эти 16 лет я уже была в Военно-Антоновском д/доме, потом работала на чулочной фабрике. Если найдется нужным, то напечатаете эту заметку, а может, и поможете мне своих [родных] найти.

Адрес мой будет на конверте.

До свидания, дорогая редакция.

Приписка:

Фамилия моей сестры – Капарулина Тамара (отчества не помню)…

Тогда была весна 1942 года. Мне было 9 лет, брату – 14. Мы с мамой ночевали в селе Хорошем у женщины, муж которой был на фронте. Каким-то тонким чутьем мама поняла, что хозяйку можно расспросить, далеко ли фронт и как туда пройти. Она посоветовала: «Идите оврагом. Никто вас не увидит. Так и придете вечером в село Водянэ, а там и наши уже. Привет им. Пусть скорее приходят!» Кто стремился попасть на «Большую землю», тот может понять наше радостное волнение. Неужели так просто попасть к своим? Неужели сегодня кончится наша «погоня» за ними? Мы незаметно выскользнули из села и вскоре попали на тропинку в овраге. Мы были почти уверены – вечером встретимся с нашими защитниками. Я и брат часто находили листовки и бежали к маме. Они читала их, и лицо ее выражало счастье. Помню, там были такие слова: «Товарищи! Переходите фронт группами и в одиночку! Не верьте: враг будет разбит, победа будет за нами!» На пути попадались многие вещицы, говорящие о недавно прошедших здесь боях. Изредка просвистывали пульки. Мама говорила: «Шальная пуля… Но все равно фронт близко!» Когда учащался такой свист, мы опускались пониже в овраг. Солнце остановилось на заходе. Вдруг наш овраг кончился. Тропинка пошла вверх. Мы поднялись по ней, но села не было. Тогда пришло разочарование. Говорили, что село будет прямо перед нами, но его нет. Перед нами стояла военная полевая кухня, лежали крупные, изуродованные в бою мертвые лошади. Упитанные, белые кавалерийские красавицы. Ветер быстро перекидывал листочки розовых книжечек, застрявших в прошлогодней листве. На земле огромные бурые пятна. Это – кровь! Во многих местах она обагрила и бурьян. Весеннее солнце высушило ее. Недалеко от нас лежали два убитых воина. Мы приблизились к ним и стали их разглядывать, но в это время мимо наших ушей засвистели пули. Нам пришлось быстро лечь и не шевелиться. Лица убитых потемнели на солнце, но ветер теребил их волосы. И люди казались живыми. Мы не боялись лежать рядом с ними. «Вот это и есть поле боя. Убитых уже убрали, только два остались. А нас уже заметили», – рассуждала мама. Когда мы вставали, учащался свист пуль.

Впереди действительно было заветное Водянэ, но не оттуда нам слали свинец. А может, это все-таки наши? Наблюдают нас… Но наши не стреляли в женщину с детьми. А может, им не видно, кто именно здесь? Вправо было маленькое село, мы знали, что это не то, что нам нужно. Но тем не менее солнце садилось. И нам пришлось спуститься с горы, пересечь узкую речушку и шоссейную дорогу прежде, чем попасть в село. Оно именовалось Добрынька. Насчитывалось в нем всего 150 хат. Теперь стояли полуразрушенные 50. Его жители нам сильно удивились: как мы могли сюда прийти? Ведь на дороге немецкие патрули. Что? Через поле? Как нас там не убили? Вообще уже с Хорошего нет выхода в сторону Лозовой, запрещенная зона. Староста не замедлил с вопросом:

– Куда ж вы, женщина, идете?

– На свою родину Лозовую.

– Но там же красные!

– А мне никто не нужен.

– Кто вас знает…

Ночевали мы у него. Он нам приказал идти в село Александрополь. Это 1,5 км назад. Назад! Но нас звали впереди. Вперед нас не пустил староста, говоря: «Чуе мое сердце лыхо. Неспроста вы туда направились. Ну а хотя бы и просто, не ходите туда – пожалейте детей своих и себя». Женщины о нем говорили, что немцы заподозрили его в содействии побегу русских военнопленных. Но у него пять душ детей… Может, он и себя пожалел, не пропустив нас дальше. А дальше, это было очень недалеко, где была «большая земля». Жена старосты долго сидела за столом с мамой при свете «коганца». Она показала пачку документов, выбранных с карманов павших героев. Многое женщины села выпросились у немцев пойти на поле минувшего боя убрать мертвых. Каждая собирала документы, чтобы потом послать домой погибшим. Среди документов были и фотографии.

Оказывается, Добрынька взята была нашими у немцев с большим мужеством. Но одна подлая душа (женщина) припрятала двух немцев у себя, которые ночью все высмотрели и утром привели танки. Нашим пришлось оставить Добрыньку, приподняться на гору. Там-то и поливал их враг с тяжелых орудий. Они были там видны как на ладони. Лавина кавалеристов-сибиряков все прибывала и падала. Многие бойцы катились по склону вниз в речку. Вода, красная от крови, своим течением уносила в тыл врага пилотки с красными звездочками. Полегло там более 3 тысяч человек, остальные отступили.

В память всего виденного на поле боя мы взяли компас. Счастливое детство было отнято Гитлером у меня, но именно много взрослее я стала себя чувствовать тогда, когда лежала рядом с убитыми. Когда услышала сильный запах пороха. То было впечатление, разящее детское воображение. Пусть же растут дети детьми, а не стариками.

В 1943 году, в январе, даже помню дату – 3 января, город, где мы жили тогда провожал на фронт мальчишек-десятиклассников из 1-й школы. Сейчас это 9-я школа города Мелекесса Ульяновской области.

Мальчишки, которым не было и восемнадцати лет, уходили добровольцами всем классом. Это был январь, середина учебного года, но они не стали дожидаться окончания десятилетки. Все как один они были комсомольцами.

Среди них был мой брат, Геннадий Колокольцев, которому восемнадцать лет исполнялось в июле 1943 года. Это был здоровый сильный юноша, мечтавший стать капитаном дальнего плавания. Чтобы мечты сбылись, он тренировался с пятого класса, обтирался снегом. Во дворе стояли разные гимнастические снаряды, на которых он занимался. Он был сильным человеком.

Когда началась война, у нас часто стали собираться его товарищи, они следили за наступлением врага, отмечали на карте оставленные города и как-то по-особенному молчали, глядя на крестики, а потом долго о чем-то шептались. Нас с сестрой в такие минуты они не подпускали близко.

«Вы еще малы», – все время говорили они. Потом из их разговоров я поняла, что им что-то не разрешают, но они все равно добьются. Потом брат пришел и сказал маме: «Мы уходим все, мама».

С тех пор я не видела его. Он погиб в апреле 1945 года, пройдя всю войну без ранений и болезней, был десантником-парашютистом, разведчиком.

Какова судьбы остальных мальчишек, я не знаю. Пошли они всем классом, но потом война разбросала их по всем дорогам, кто из них остался в живых, кто нет. Знаю только, что это были хорошие ребята.

Может быть, кто-нибудь из них сейчас жив, работает, имеет семью. В то время это был не подвиг. Многие уходили добровольцами.

Совсем недавно я получила письмо от товарища Геннадия, который схоронил его. Это Космачев Николай Павлович, живущий сейчас в Ленинградской области. Он подробно описал гибель брата во время разведки около города Вены. Это письмо я бережно храню как память о брате.

Если бы можно было проследить путь этих мальчишек из десятого класса, которые в грозные дни, не задумываясь, ушли добровольцами на фронт. Я не сомневаюсь, что у каждого из них путь героический, интересный для нашего поколения. Пусть они знают, что их помнят, что память погибших свято хранится.

В 1941 г., когда началась война, мне было 13 лет, отец был в армии, нас осталось у матери 3-е детей, самая старшая была я. Когда немцы стали подходить к нашим местам, всех жителей эвакуировали в глубь страны, но нас опередили немцы, и пришлось всем возвращаться домой. Вот уже тогда начались бесчинства немцев, хватали без разбору, стреляли, вешали, сжигали, и все это происходило на глазах у нас, детей. Но еще хуже стало, когда начался повальный вывоз детей, девушек, юношей в Германию. Когда кто-нибудь жаловался, что он болен, врач отвечал: «В Германии под солнцем поправишься». Они ни на что не смотрели: мал ты или нет, болен ты или нет, им нужна была рабочая сила. Да, мне не забыть, когда нас отправляли в Германию, какой стон, крик стоял под нашими эшелонами, что было с нашими матерями, от которых нас насильно отобрали и послали неизвестно куда, как скот посадили в вагоны и повезли «поправляться» в Германию. Не забыть дороги, забитые эшелонами с военнопленными, девчатами, юношами, которых везли в неизвестность. Не забыть пересыльные пункты, где нас продавали как скот на базаре фермерам, фабрикантам, которые покупали дешевую рабочую силу. Конечно, я не была в страшных лагерях Бухенвальд, Освенцим и др., но мы очень много пережили: голод, тоску по родине, родным, унижения, побои. Нас все время держали за проволокой, работали с утра до вечера, как взрослые, заставляли работать тяжелые работы на солнце, в дождь, стужу. А сколько там осталось погибших от бомб, от голода, от непосильного труда, а сколько вернулось покалеченными. Им трудно забыть все пережитое. Кто за это ответит? Гитлеровские преступники, но их хотят оправдать. Мы должны все вместе сказать: «Нет», кто вместе со мной пережил это горе, потому что они у нас отняли все: детство, юность. Я не хочу, чтобы мои дети пережили все эти ужасы. Я присоединяю свой голос к таким пострадавшим от них, и я надеюсь, что наши голоса услышат там и отменят свои приказы для того, чтобы был мир на земле. Сейчас я работаю инженером по рационализации и изобретательству на Каринском транспортном управлении Кировской обл., снабжаем топливом эл[ектрическую] станцию. Член КПСС с 1955 г., имею двух детей.

Кольцова Татьяна Эммануиловна, подписываюсь девичьей фамилией. Хочу, чтобы, кто знал меня там, поддержали меня, если, конечно, вы напечатаете мою заметку. Я никогда не писала в газеты, но здесь не смогу молчать.

Мне теперь хотелось рассказать про партизан. Имена и фамилии я их не знаю, но тот героический подвиг, который они совершили, очень глубоко врезался в мою детскую память. Было мне тогда 10 лет, мы жили вдвоем с мамой. Оттого, видимо, что я был не по возрасту любопытен, мне приходилось много раз видеть в своем селе и партизан, и немцев. Село наше называется Побажеевка Климовского района на Брянщине. Помню, впервые я увидел партизан, как в одну зимнюю ночь они пришли до нас. Было это в конце 1942 года, мама открыла. Их зашло четверо. Мы очень напугались вооруженных людей. Однако один усатый дядько говорит:

– Не пугайтесь, мамаша, мы своих не убиваем, а вот покушать можно бы.

Мать засуетилась, стала одеваться, но они о чем-то поговорили и обратно усатый дядько говорит:

– Кушать мы не будем, это будет лучше и для вас безопаснее, что дадите, возьмем с собой.

Мама давала им сало и что-то еще. А у меня усатый дядько спросил, учусь ли я. Я ответил.

– Много ли бывает у нас в селе немцев и полицаев?

Я ответил.

– А какой дорогой немцы приезжают и уезжают?

Я ответил.

Мама покосилась на меня. Я глянул на усатого дядю, он улыбнулся и потрепал меня по голой руке. Затем они ушли. Весной и летом я виделся с партизанами чаще. Кое-что рассказывал им, а чаще всего лазил как в свой огород, так и в соседский по огурцы и кукурузу. Они благодарили и уходили. Как раз в конце августа того лета, т. е. в 1943 г., под вечер, часов в 19, услыша[в] стрельбу, я выбежал из дома на улицу. В это время бежал человек и отстреливался. Бежал он через огород на соседский двор, со двора к озеру. За ним бежали три человека, стреляли из автоматов, что-то кричали и кричали: «хайльт». Заслышав стрельбу и крики немцев, взрослые и дети попрятались в хатах. Я, наоборот, не напугался и побежал к озеру параллельно с тем человеком. В мой адрес также была пущена резкая очередь из автомата, но пули не затронули. Я вернулся, постоянно наблюдая за случившимся. Когда немцы подбежали к берегу, то человек плыл, ныряя и виляя метрах в 40 от берега. Немцы побежали в обход, однако на их место прибежали еще 4 человека. Я пробрался к озеру, когда человек еще плыл, и, чтобы вести наблюдение поудобней, я вылез на вербу, которые росли над берегом. Озеро было шириной метров в 110–115. К моему удивлению, человек на втором берегу и не думал вылазить и бежать от погони. Он несколько раз нырнул и потом уже на поверхность не показывался. По ту сторону стреляли. Временем минут через 8–10 подъехал грузовик с немцами. Сколько их было, не помню, но было много, больше десяти. Они соскочили с машины и стали оцеплять озеро. В кузове машины осталось двое. Один из них был вооруженный в форме, в какой и остальные были, второй лежал в гражданской форме на дне кузова, связанный по рукам и ногам. Человек, лежавший в кузове, приподнялся на колени, рванулся к немцу. Видимо, он головой сшиб немца с ног. Последовал крик, фырканье и выстрелы. Связанный перевалился через борт и покатился к лощине. Лицо было все в крови, когда он перекатывался на спину. Немец, лежавший в машине, был также весь в крови. Связанный человек зубами перегрыз немцу горло. Я метнулся с дерева, но было поздно. Немцы бежали к машине, стреляли. Связанный человек докатился до колодца, поднялся на колени, силясь встать на ноги, но иссеченный пулями автоматов осунулся, сел, затем лег. Он был мертв. Я от злобы заплакал.

Долго еще немцы бегали у озера, но когда зашло солнце, они забрали два трупа и уехали. Только один труп они везли на машине в кузове, второй привязали в машине и волочили. Когда стемнело больше, я перебрался на вторую сторону озера. Мальчик на год старше меня, Федя Каменец, помог мне вытащить дядю из озера на берег. Дядя лежал в воде недалеко от берега. Лицо было наверху, но он его закрывал большим листом от кувшинок. Дядя сам позвал на помощь ему. Я рассказал дяде про все, что видел. Дядя сидел, дрожал и молчал долго то ли от холода, то ли он плакал. Я так и не понял, потому что он, кроме этого, был мокрый. Я принес дяде хлеба, а Федя рубаху сухую. Дядя поблагодарил на[с] и ушел. Да! Еще он у меня спросил, есть ли у меня отец и где он.

Я сказал дяд[е], чтобы он меня извинил, что отец мой умер и что мама все его брюки продала или отдала. Он улыбнулся, потом снова стал суровым и сказал: «Я, мальчик, не за то, мои брюки высохнут, а вот что нет отца, то погано». Спросил, как меня зовут и Федю, потом ушел и хромал на ногу.

Взрослые тогда говорили, что немцы, мол, частить к нам стали, партизаны все больше и больше стали беспокоить их. А спали эти двое партизан на поле в копне.

Я очень хотел бы, чтобы и на мой рассказ откликнулся кто-нибудь, кто помнит этот случай. Ведь тот дядя живой оставался, который спрашивал про моего отца.

…Я не могу не сообщить событий первых месяцев войны. Я в то время жил с отцом и матерью в поселке Крестцы Новгородской области. Мне тогда было 14 лет, и мы с братом по-мальчишески часто бегали на вокзал, очень любили посмотреть, кто к нам в поселок приезжает. Но недолгой была наша радость, и вот 22 июня 1941 года нашу страну облетела страшная весть о вероломном нападении гитлеровской Германии на нашу Родину. Начались тревожные будни нашей жизни. Наш поселок стал как бы военным лагерем, нескончаемым потоком потянулись воинские части нашей армии в сторону Новгорода.

И вот 24 июня мы стали свидетелями первой бомбардировки нашего поселка… Во время таких налетов мы с братом и товарищами часто выбегали из дома и хватали маленьких плачущих детей и заносили их в наш подвал под домом, так как он был хорошо оборудован, а также стариков и старух провожали в безопасное место. Мы так втянулись в это дело, что не могли усидеть дома, не пропуская ни одной тревоги. Это было как бы нашей обязанностью. Иной раз отец будет ругать, чтобы не выходили во время тревоги на улицу, да разве усидишь дома, если услышишь плач маленького ребенка игравшего около дома, сердце обливается кровью.

Однажды прошел слух по поселку, а ведь дети все знают, что к нам в поселок прибывает эшелон с детьми из Ленинграда, нашей радости не было конца. Как же, ведь мы обязательно должны быть на вокзале, встретить эвакуированных детей из Ленинграда! Точно никто из нас не знал, когда приедет эшелон, да нам и не говорили этого. Тогда мы сами решили ходить на вокзал и целыми днями просиживали там, дожидаясь эшелона с этим ценным грузом.

И он пришел. Не помню, не то в первых числах июля, не то в последних числах. Но он пришел не такой, какой мы ожидали. Ожидали ленинградцев веселыми, жизнерадостными, а эшелон прибыл с криками и плачем. На эту картину нельзя было смотреть без содрогания.

На каждую няню доставалось 50–60 человек детей. Дети были разного возраста – от шести месяцев до 14 лет. Усталые, грязные, со слезами на глазах выходили дети, которые постарше выводили и выносили из вагонов маленьких. Это было потрясающее зрелище. Мы бросились к вагонам помогать разгрузке детей, брали по два ребенка и относили пока в сторону от вагонов. Крики, плач сотрясали воздух все время разгрузки. Помню, день был очень жаркий, а по близости не было воды, дети просили пить, а воды взять было негде, да и некогда было воду искать, потому что очень торопились с разгрузкой, так как с минуты на минуту ждали появления фашистских стервятников. Надо было как можно скорее доставить детей в безопасное место. Ведь фашисты не считались ни с кем, будь-то грудной ребенок или старуха.

Ребят и девчат пришло много встретить детский эшелон. Когда детей построили в колонны, которые были постарше (от 5 до 14 лет) тронулись в путь. Школа наша от вокзала находилась примерно в 4 км, куда разместили ленинградских детей. В нашу школу разместили детей (насколько позволяет память) от 6 месяцев до 5 лет. Остальных детей старше этого возраста отвели в другие школы. Мальчики нашего возраста и старше несли от вокзала по двое детей, а девочки по одному ребенку, грудных по двое, так как не хватало рук. Многие дети четырех-пяти лет шли пешком. Всю дорогу от вокзала девочки кричали «воды!», и жители выносили кто чай, кто молоко, чтобы утолить жажду детей. Хотя у самих [нас] губы потрескались от жажды, но в это время было не до себя, когда дети всю дорогу просили пить.

Я нес двоих мальчиков и девочку лет трех. Сначала они обе плакали, потом когда я их напоил их чаем, который вынесла старушка, мои «пассажиры» успокоились. Стали болтать ручонками, обнимать меня, болтать. И я заметил, [что] на руках у обеих были надеты тряпочные кольца, где были написаны фамилия, имя и адрес. Конечно, ни фамилии, ни улицы, ни номера дома я запомнить не мог, а по имени я с ними познакомился. Девочку звали Зина, а мальчика Вова. И что больше всего врезалось в память, это большими буквами было написано: г. Ленинград. Я до сих пор вспоминаю этих двух моих «пассажиров», двух маленьких жителей города-героя.

Дальнейшая судьба маленьких ленинградцев мне неизвестна, так как они у нас побыли что-то около месяца и их, по слухам, развезли по деревням. А нас начали эвакуировать. Фашисты захватили уже половину Новгорода, по реке Волхов. Я до сих пор не знаю, когда детей отправили обратно в Ленинград. У меня до сегодняшних дней и на всю жизнь не изгладятся из памяти страдания детей и всего советского народа, страшные бедствия, причиненные нам фашистскими варварами в годы Великой Отечественной войны…

Дети должны жить счастливыми и не знать ужасов войны…

Есть в Подмосковье село Иваново. Неподалеку от клуба обнесенный забором стоит памятник Лидии Матвеевой.

Подолгу останавливаются тут прохожие, слушают рассказы очевидцев о славном подвиге, совершенном в годы Великой Отечественной войны пятнадцатилетней школьницей.

…Каждое лето, когда заканчивались занятия в школе, Лида приезжала из Ленинграда к родственникам в деревню Иваново. Так было и в тот, сорок первый год. Но беззаботный отдых нарушила война.

Родственники не пустили Лиду в обратный путь в тревожное время. Осенью селение заняли фашисты. Оккупанты зверствовали, отнимали у жителей продукты, грабили. В душе каждого росла ненависть к захватчикам.

Пришла зима. Под ударами частей Советской армии враг откатывался от Москвы. Все ближе и ближе раздавалась артиллерийская канонада. Село ждало скорого освобождения.

Однажды на околице показались два советских танка Т-34, прорвавшиеся через линию фронта в тыл врага. Радости колхозников не было предела. Но в это время обходным путем к танкам подбиралась большая группа гитлеровцев. Вот они уже близко. Еще немного, и связки гранат полетят под гусеницы.

И вот откуда-то из-за сарая выскочила девушка и бросилась к танкистам.

– Товарищи! – кричала она. – Вас окружают! Вон там, – она показала рукой на сарай, – ползут фашисты.

Люки танков захлопнулись, машины круто развернулись и, открыв огонь по врагу, умчались в сторону леса.

Лида не успела спрятаться. Ее схватили немцы и с криками «Рус, партизан!», избивая прикладами, повели девочку по опустевшей улице. В центре деревни, у старых лип остановились.

Фриц что-то шепнул старосте. Тот, обратившись к Лиде, сказал:

– Встань на колени, вымаливай у офицера жизнь.

Матвеева гордо вскинула голову, глаза горели гневом.

– У захватчиков прощения не просят! – твердо сказала она.

Офицер выругался и приказал казнить девочку.

Лида сама шагнула на помост. Чуть откинув назад голову, Лида в последний раз глядела на голубое небо, на темнеющий вдали лес, занесенные снегом дома… Ныло от побоев тело.

Собрав последние силы, она громко, чтобы слышали поодаль стоящие жители, крикнула: «Я сделал все, что могла. Прощай, Родина!» Крик оборвался. Тело повисло в воздухе и вдруг… упало: не выдержала веревка. Только с третьего захода палачам удалось совершить свое черное дело. Ночью, несмотря на угрозы фашистов, тело Лиды было снято жителями и предано земле.

Для меня самый памятный день моей жизни был июль 1941 года, когда я услышал недалеко от нашей деревни Корень Логойского района Минской области грохот боя, а вскоре увидел наших красноармейцев, которые почти все были ранены. Бойцы просили водички и отходили по дороге в сторону Минска.

Когда многие жители подходили к бойцам и командирам, спрашивая их, что нам делать, куда деваться, помню, молодой лейтенант с двумя кубиками, раненный в руку, ответил: «Дорогие товарищи, мы отступаем, но пройдет немного времени, и мы вернемся, поэтому меньше волнуйтесь, а лучше подумайте, как будем вместе бить врага».

После этого разговора с нашим лейтенантом отец пришел в дом и сказал: «Мать, дети, немедленно нужно закопать все добро в землю».

Но прошло несколько часов, как над деревней на небольшой высоте пролетело несколько самолетов с черными крестами, а вскоре загрохотали танки. Отец вышел на улицу и быстро вернулся с бледным лицом, только сказал: «Фашисты!» – и сел, видимо, плохо держали его ноги. В такой позе он просидел минут 10–15, потом подошел со слезами на глазах к портрету своего старшего сына, офицера ВМС, снял портрет, завернул его в полотенце и ушел во двор прятать от глаз фашистов.

Все это произвело на меня самое страшное впечатление, я и сейчас вспоминаю этот черный день.

Фашисты в скором времени в деревне Корень Логойского р-на организовали полицейское управление. Подлые предатели своей родины вступили в полицию и начали наводить свой «новый порядок в Европе»: грабить, убивать, издеваться над нашими пленными и гражданским населением. Всюду были расклеены листовки, призывающие наших бойцов и офицеров, выходящих из окружения, сдаваться немецким властям. Но народ помнил слова отступающего офицера о том, что мы скоро вернемся, так и случилось. Это был первый радостный день в моей жизни.

Осенью 1941 года, не помню месяц, кажется сентябрь, я увидел человек 8–9 наших пограничников, которые со стороны леса шли в нашу деревню. Я не мог понять, что случилось, они шли спокойно, во всей своей форме, с автоматами в руках. Один пограничник подозвал меня и спросил: «Мальчик, узнай, полицаи у себя?» Я ответил, что они никуда не уезжали и находятся в бывшей школе.

Молодой лейтенант-пограничник, который, как мне показалось, был похож на того офицера, который последним уходил из нашего села, ответил, что им нужно, чтобы все полицейские были на месте. С замиранием сердца я смотрел, что будет дальше.

Когда пограничники подошли к полицейскому управлению, их остановил часовой, спросил: «Что, идете сдаваться? Надоело по лесам шляться?» «Да, – ответили пограничники. – А где твое начальство?» Полицай с готовностью ответил: «Сейчас начальник проводит совещание». Быстро 4 человека зашли в управление, двое остались около входа, два встали около окон. Часовой, видимо, поздно понял, что для него настал час расплаты, хотел снять с плеча винтовку, но пограничник ему сказал: «Стоять, сволочь, ни с места!» – он так и остался стоять с выпученными глазами, устремленными на дверь управления.

Услышав видимо окрик часового из сарая (там хранилось награбленное добро), вошли двое полицейских, не зная, что происходит, и, не соображая, почему во дворе стоят наши бойцы, полицаи устремились к управлению. Их остановил пограничник и спросил о том, кто они такие (предатели были еще не обмундированы). Они ответили, что они полицейские.

– Тогда вы нам и нужны! Руки вверх, – приказал пограничник.

Вошедшие в школу пограничники увидели много награбленного добра и несколько велосипедов, около которых возился один человек. Его спросили о том, кто он такой. Он ответил, что полицаи приказали ему отремонтировать велосипеды.

– Марш во двор, там разберемся.

В это время начальник полиции, предатель Колик, видимо, распекал своих подчиненных, что они мало грабят, мало убивают. В одно мгновение открылась дверь, и словно из-под земли выросли пограничники.

– Встать, руки вверх! – скомандовал лейтенант пограничной службы.

Один из полицейских, который раньше всех опомнился от страха, бросился к пирамиде с оружием, но короткая очередь из автомата сковала его движения.

Всех предателей после обыска стали выводить во двор, где поджидали своего шефа задержанные полицейские. Предателей построили, приказали заложить руки за спину и повели к лесу. Приблизительно через полчаса приговор нашего народа о расстреле предателей был приведен в исполнение.

Когда на следующий день родственники изменников родины приехали за трупами полицейских, они обнаружили записку следующего содержания:

«Всем предателям!

Кто будет лизать фашистские сапоги, тот будет лежать, как эти сволочи сами без сапог.

Советские партизаны».

Так закончил свой путь «новый порядок» в моей деревне. Этот радостный день многие помнят, наверное, и сейчас, так как народ увидел, что фашистам и предателям будет всюду и везде один конец – смерть, где бы они ни находились.

После этого события из народа постепенно начали поступать новости о том, что повсюду наши славные партизаны громят немецкие гарнизоны…

Самый памятный день войны. Для моего поколения, которое прошло через всю войну своим детством, пожалуй, трудно назвать самый памятный день. Детская наблюдательность (романтика, непосредственность) заставила нас запомнить множество событий, фактов, людей. И только сейчас мы уже можем по-настоящему оценить те события, свидетелями которых мы были в суровые годы войны.

Не беда, что мы не видели хороших игрушек, сладостей, что писали в школе на газетах, мы увидели большее, мы увидели, на что способен наш советский народ в годы великих испытаний. Великий патриотизм, трудовая доблесть, герои войны – все это прошло пред нами, и все это хотя бы небольшой частицей запало в наше сердце.

Да и мы сами, несмотря на то что в первый годы войны нам было по 8–10 лет, много, даже очень много работали, старались помочь матерям, которые заменили наших отцов, братьев, сестер. Были и погонщиками быков во время скирдования сена и обмолота хлебов, и на конских граблях, и на прополке полей, и, конечно, пастухами. А как работали наши замечательные колхозные женщины, это просто невозможно описать в 2–3 строчках! И все это мы помним. Помним мы события и из военной эпопеи. И тот день, когда односельчане уходили в армию, когда немецкий самолет обстрелял впервые нефтебазу нашей МТС, и когда проходили колонны бойцов туда, в сторону Сталинграда, и когда через наш хутор прогнали колонну пленных немцев, и когда везли в сторону фронта дезертиров, и еще очень много мы помним.

Но чаще всего я вспоминаю один из ноябрьских дней 1942 года.

В эту зиму через наш хутор пролегал маршрут одной санитарной колонны, которая вывозила раненых из Сталинграда в тыл на станции Кайсацкая или Талассовка, где их отправляли поездом дальше. В колонне было машин 15–20, все это были автобусы одной из московских автобусных баз.

Машины проходили довольно часто, каждую неделю. Я сейчас не могу себе представить, как в такую снежную зиму, какой была зима 1942–1943 гг. вообще ходили машины. Но они ходили, и ходили регулярно. Из Сталинграда они везли раненых, а в Сталинград медикаменты, теплую одежду, продукты. В нашем хуторе машины останавливались на ночевку. К нам всегда заезжало два товарища. Одного из них я хорошо помню, было звать дядей Левой, другого – Алексеем или Николаем. Эти две машины сопровождал один санитар по имени, как помнится, дядя Саша. Приезжали они обычно уже в сумерки. Быстро заносили раненых в дом и устраивались на отдых. В такие ночи дома никто не спал, мама, тетя, бабушка топили всю ночь печь, тех, что могли кушать, кормили, выполняли просьбы раненых, бегали по хутору в те дома, где стояли другие машины, искать врача, если он требовался; утром грели воду для радиаторов. Утром все помогали грузить раненых, отрывали колеса от снега, и машины уходили. Вместе со всеми помогали и мы с сестрой, но я больше торчал у машин и вместе с шоферами сокрушался, что и вода уже замерзает в радиаторе, а мотор все не заводится.

В этот день, когда уже все было готово, все сидели по местам, санитар, дядя Саша, вдруг открыл дверцу и поманил нас с сестрой. Когда мы подбежали, он подал сестренке большую красную книгу. Я не помню точно, как он сказал, но помню, что он сказал, что эта книга очень дорогая, что ее вывезли из горящего Сталинграда, чтобы не досталась врагу, что путь их еще длинный, что они могут ее не сохранить. Поэтому он дарит ее нам в память о себе, в память о годах войны. И еще он сказал, что, возможно, они больше не приедут.

Через несколько дней мы узнали, что немцы под Сталинградом разбиты. Больше колонна не приезжала. Я не знаю фамилий ни одного из этих шоферов. Я только помню, что автобусы были из Москвы, все ребята были москвичами.

Вот она лежит передо мной эта большая красная книга: «История Гражданской войны в СССР» гос. издательства «История Гражданской войны в СССР» г. Москва, 1938 г., под редакцией К. Ворошилова, М. Горького, С. Кирова, А. Жданова и других.

Я много раз ее читал. Читали ее и мои товарищи, односельчане.

Она лежит на столе. И всегда вспоминаю годы войны и тех, кто вывез ее из горящего Сталинграда. Где они теперь? Может быть, не всем пришлось дойти до Берлина и вернуться домой. Конечно, они помнят о суровых и трудных годах войны. И может быть, помнят свои рейсы по заволжским степям в снежную зиму 1942/43 года и хутор Золотари, где оставили в память о себе большую, красную, дорогую книгу.

15 июля 1941 года немецкие захватчики перед моими глазами убили отца. Мы с мамой и с отцом жили в молдавском селе – они работали в школе. Отец был коммунистом, но, как только началась война, он уехал, с партизанским отрядом под Черновцами. Мы с мамой остались жить у бабушки. Мне было три года, и отец сильно любил меня. 10 июля отец получил задание, и чтобы выполнить задание, он должен был проехать, вернее, пройти мимо нашего села. И вот в страшную июльскую ночь отец вошел в маленький бабушкин домик. Он сразу схватил меня и стал целовать, целовать. От радости мать заплакала.

Но это счастье недолго длилось. Сосед-кулак сразу объявил, что появился долгожданный Василий Шарагов. Через несколько минут домик был окружен. Нас троих арестовали, маму избивали, я кричала испуганным голосом, отца допрашивали, чтоб он сказал, где находится его отряд. Но он не сказал ни слова. Чтоб напугать людей, фашисты убили отца перед их глазами. Последние слова его были: «Вы меня убьете, но все равно „наши“ победят». Фашистский офицер в сером мундире убил отца. Хотя я плохо помню, но фашистов помню хорошо, потому что страшно боялась их. Нас с мамой отправили в лагерь.

С тех пор очень хорошо запомнилось мне слово «война» (по-молдавски «рэзбой»). Отца похоронили люди перед домом, а пионеры каждый год приносят на его могилу венки.

Часто, когда мать рассказывает, как убили отца, мне становится страшно. А сейчас мне страшнее, ведь я – мать. У меня есть трехмесячная дочурка. Она уже говорит «агу» и много смеется. Я не хочу, чтобы она знала слово «война» («рэзбой»), не хочу, чтоб ее отца схватила черная пасть войны, как моего отца. Я никогда не писала в газету. Может, получилось нескладно, но мне очень хочется, чтобы больше не было войны и чтобы моя дочурка и все дети мира росли и смеялись.

Шел 1941 год, сентябрь. Третий месяц войны. Отступают наши войска. После тяжелых и неравных боев оставлены многие города и села. И вот уже немцы на Украине. Сентябрьское солнце хотя стояло и низко, но день выдался солнечный и теплый. Наши войска стояли в деревушке Б. возле Десны. Недалеко возвышался железнодорожный мост через Десну.

И днем, и ночью немецкие бомбардировщики, словно стаи хищных птиц, кружили над ним и бомбили, а он все стоял и стоял, дразня их своей неприступностью. Поспешно отходили наши последние части, оставляя деревню одну за другой, и солдаты, виновато улыбаясь, прятали глаза от стариков, детей и женщин, будто и в самом деле это было их виной, что не могли отстоять эту маленькую деревушку Б.

Мне было десять лет. Я еще не знала, что такое жизнь, и страха ее потерять во мне не было. Я пасла гусей. Все мирные жители сидели в погребах и наспех вырытых окопах, стояла тишина. Вдруг сразу задрожала, застонала земля от рвавшихся снарядов и мин. Бесконечно долго строчили пулеметы.

Это немцы возвещали о своем наступлении. Ушли из деревни последние советские солдаты, и немцы, не прячась и не пригибаясь, торопливо побежали к деревне. Вдруг громко застрочил пулемет.

Многие немцы пали, сраженные меткими пулями, другие то ползком, то перебежками приближались к деревне. А пулемет все строчил и строчил из куста большого кудрявого боярышника.

Весь свой огонь немцы сосредоточили на куст этого кудрявого боярышника. Наконец пулемет смолк. Я сидела у небольшого пруда с бабушкой-соседкой. День близился к концу. Мы уже хотели идти домой, порастеряв своих гусей, как вдруг мне почудилось, будто кто-то тихонько застонал. Я стала прислушиваться. Стон повторился снова. Я поползла на стон. Бабушка все сидела, положив голову на колени, о чем-то сосредоточенно думая. Отползла я несколько метров и заметила лежавшего в маленькой низменности солдата.

– Пить, – еле слышно прошептал солдат.

Воды у меня не было, и я отползла назад к ручейку, где сидела бабушка. В гильзу из снаряда я набрала воды и опять поползла к солдату. Как только стемнело, мы с бабушкой перенесли солдата к ручейку. Бабушка ушла домой, я тоже сбегала домой, взяла пирогов, надеясь накормить ими солдата, но он, конечно, не ел, он то приходил в сознание, то опять надолго его терял.

В деревне полно немцев, и бегать туда да обратно опасно – могут заметить, и осталась я сидеть до утра возле солдата.

Утром небо стало сереть, стало прохладно, солдат пришел в чувство. Теперь я его хорошо рассмотрела. Солдату было лет тридцать. Видимо, он чувствовал, что умрет. Он стал говорить торопливо и несвязно. Я разобрала, что он был из Сибири и что у него есть жена и дочь. Через несколько минут он умер.

– Девочка, девочка, наши вернутся, ты это запомни.

Это были последние слова солдата.

С этой самой бабушкой, как стемнело, мы оттащили солдата к кусту кудрявого боярышника и схоронили его там.

На нижних листьях боярышника густо алели пятна щедро пролитой солдатской крови. И запомнилось, что у солдата были очень красивые синие-синие, ну, совсем девичьи, глаза, и даже боль, и предсмертные муки не могли затмить их красивую синеву.

Это происходило в городе Сковородино Амурской обл. Мне хотелось бы рассказать о нашем тыле, который тоже сыграл большую роль в Великой Отечественной войне. В начале войны мы, молодежь, еще учились в школе. 1941 г. Но сразу же с первых дней занятий мы организовали тимуровскую команду, в которую входило четыре отряда. Каждый отряд делился на отделение. Тимуровцы помогали семьям воинов. Помогали копать картошку, заготавливать дрова, таскали воду. Ходили собирать шиповник и черемуху для аптеки, т. е. каждый отряд имел свое задание и на каждую неделю. Затем перед штабом каждый командир отряда отчитывался. Вечерами дежурили по городу по светомаскировке, чтобы в городе соблюдалась маскировка света. Всем этим руководил штаб. Начальником штаба был восьмиклассник Виктор Емельянов и старшая пионервожатая железнодорожной школы города Сковородино. По воскресеньям мы собирали металлолом. Сколько было благодарности от семей военнослужащих. В 1942 году некоторые тимуровцы пошли работать, заменяя отцов и братьев, которые ушли на фронт. Володя Ульянов (у которого два брата ушли на фронт, а отца не было) пошел работать на паровоз кочегаром. Он был большого роста, крепкий, и его взяли на работу. В те годы 1941–1942–1943–1944 годы железнодорожный транспорт работал сильно здорово, с Запада перевозили заводы, людей, с Востока шло пополнение, днем и ночью работа железнодорожный транспорт. На паровозе работало два человека – машинист и кочегар, он же и помощник. Работали в две смены. Бывало, придешь к Володе Ульянову вечером, мать-старушка говорит: «Вот только приехал с поездки, покушал и лег спать, даже не раздеваясь». У матери была специальная постель для него. Вот поспит 4–5–6 часов и обратно в поездку, некогда было и поспать. Тот, кто не ездил на поездах, тот работал не покладая рук. Конец рабочего дня, но многие еще оставались и работали, пока не выполняли и не перевыполняли задание, каждое воскресение работали на субботниках, собирали металлолом. Очень часто посылали посылки организаций: вязаные варежки, носки, платочки. Все для фронта, все для победы. Все знали, что придет время и мы победим. Как было трудно в 1942 году. Машин не было, топлива и питания не хватало. Но люди работали вдвойне и не унывали: знали, что победа будет. Никогда я не слышал, чтобы Володя Ульянов пожаловался, что ему так тяжело, он только говорил, что «это временно, скоро будет лучше!» Он был настоящим комсомольцем. В настоящее время он машинист. И на фронте, и в тылу наш народ показал всему миру стойкость и мужество в борьбе против врагов нашей Родины. Такой народ непобедим!

Двадцать пять процентов площади Брянской области занято лесами. Эти леса во время всех войн превращались в могучий партизанский край. Здесь били татарских ханов, польско-литовских захватчиков, войска Карла XII и Наполеона, последние чужеземные могилы – немцев.

В 1942 году партизаны освободили г. Трубчевск,13 сельсоветов, 76 населенных пунктов. Дядьковские партизаны создали советский край в тылу врага. В советских районах работали все органы советской власти. Немцы много раз пытались захватить эти районы, но напрасно. За 2 года народной войны партизаны уничтожили 400 поездов, 100 тыс. солдат и офицеров, уничтожили 120 самолетов, 153 пушки, сожгли 470 складов врага, взорвали 42 железнодорожных моста.

Внушительные цифры, верно? А герои эти многие живы, многих и нет.

Вот меня интересует такой вопрос. В партизанском отряде бригады «За Родину!» (он действовал в Клетнянском лесу) воевал юный рабочий БМЗ Вася Репкин. Он был подрывником. Вася взорвал 7 эшелонов, получил задание взорвать мост на железной дороге Брянск – Гомель. Его заметил патруль. Вася метко разил гитлеровцев. Вдруг мчится поезд с техникой, Вася с миной в руках бросился под поезд и взорвался с ним. 8 эшелонов на его счету, какая геройская смерть! А у вас очень большие возможности поднять этот вопрос, узнать, как живут его родители, награжден ли Вася посмертно, если нет, то можно добиться, пусть посмертно ему будут возданы заслуженные почести. При жизни слава о нем гремела по лесу. Его командир жив. Его фамилия – Панасенко Иван Александрович. Он работает, по-моему, на радиозаводе. Там узнаете.

Жив и комиссар бригады «За Родину!» – Лозицкий Захар Андреевич – начальник военторга. (Недавно в Москве вручали ему знамя.) Из этой бригады на Брянской швейной фабрике № 1 работает Коротич Иван. Когда началась война, ему было 13 лет. Интересна эта семья. Отец, мать, три сына (один – офицер-артиллерист, пришел из окружения) и дочь вступили в партизанский отряд «За Родину!». Погибли все – сестра Варя, брат Михаил и Жора – кроме Вани, матери и отца, и похоронены в клетнянском лесу. Почему бы не написать о такой семье? Эта женщина жива и сейчас, ее хотели вывезти самолетом на «большую землю». Если вас заинтересует, там все узнаете. А Ваня в свои 13 лет был связным.

До чего ж интересно побольше узнать о короткой жизни Володи Медведкова! Возвращаясь с разведки, он и его товарищ Володя Голышев наскочили на врага. Медведкова ранило в обе ноги. Он Голышеву приказал доставить данные разведки командиру. Раненный, отбивался от врагов. Даже последний патрон выпустил по фашистам. А сам зажал гранату и ждал. Немцы подошли, и 7 человек гитлеровцев взлетели в воздух вместе с Володей. Ваня Коротич об этом расскажет. Может, жив Володя Голышев. Попросите, вдруг отзовется.

Жив и командир пулеметного взвода мглинского партизанского отряда Легусов Семен Артемович. Он рассказывал нам – туристам – очень много о Жудиловской операции, когда за ночь взорвали мост, водокачку, уничтожили 3 эшелона, разобрали 8 км железнодорожного пути. Адрес Легусова не знаю.

О Васе Репкине партизаны сложили песню:

А еще я вам напишу об одной удивительной деревне – Мамаевке. Она была центром, партизанским бастионом. Там была партизанская мельница, жаль, и она сожжена. В мае 1942 г. немцы стерли Мамаевку с лица земли. Дома сожгли, погреба взорвали, деревья и кустарник ягодный тоже взорвали. Дикость какая! Жители ушли в лес. Скот угнали, а на оставшихся телятах немцы выжигали звезды, на свиньях вырезали полоски от шеи до хвоста. Эти изувеченные животные довершали ужас уничтоженной деревни. Тогда на опушке леса выстроили «Новую Мамаевку». И ее сожгли немцы во время зимней блокады 1943 г. А сейчас на первом месте стоит новая, в третий раз рожденная Мамаевка. А народ там удивительно добрый. А добраться до этой деревни далековато. Брянск – Почеп – деревня Акуличи – Бабенки, участок лесозаготовки, а там можно на дрезине, туда ехать хорошо летом. Там же партизанское кладбище. А поближе Медвежьи [ночи], отряд Кравцова. Отсюда уходила в разведку Валя Сафронова, Денис Щука, Филипп Петров, Иосиф Авдеенков. Но об этих уже много писали, они ближе, а вот о героях клетнянских лесов… почти ничего.

…Я не участвовал в сражениях и не трудился в тылу и все же хочу сообщить вам о дне, который навсегда врезался мне в память. В этот день мне пришлось наблюдать геройскую гибель экипажа одного нашего самолета. Мне было тогда 11 лет. Неделю спустя (по словам матери) после ухода отца по призыву в селе (с. Быконь Славгородского р-на Могилевской обл.) начали рваться снаряды, и мы стали собираться уходить. Но подведенная к телеге лошадь после очередного взрыва вырвалась из рук запрягавшего и вместе с хомутом убежала. Люди бросились из села, мы тоже побежали. Раза два по пути я хотел заскочить в блиндаж и остаться, но крики и плач матери заставляли меня следовать за ней. Мы почему-то бежали на север от села, в сторону колхоза «VII партсъезд». Пока тянулись земли нашего колхоза, все время слева от нас шеренгами все вместе или последовательно друг за другом рвались снаряды. Мы пробежали километров пять. В этой стороне я так далеко ни разу не был и потому больше интересовался окружающим. Погода была солнечная и тихая, и, глазея по сторонам, я увидел несколько самолетов (около девяти), которые летели на север. Скоро я заметил еще один самолет, летящий навстречу первым. Но, когда самолеты сблизились, раздался глухой клекот пулеметов, продолжавшийся до тех пор, пока одинокий самолет не стал падать. Падал он под прямым углом, носом вниз, очень быстро. Взрыва на месте падения не было, вместо него на фоне синеющего вдали леса мгновенно возник огромный красный круглый костер, горевший несколько минут. Все остановились, смотрели. Старухи, что-то шепча, крестились. Кто горит? Чей самолет? Скоро мы вошли в соседнюю деревню, в ней уже были немцы. Около домов стояли машины, на улице стояла небольшая полосатая палатка, трое немцев расстреливали около нее поросенка из пистолета. Я загляделся и столкнулся с двумя идущими навстречу. По дороге, гремя, покатилась каска, которую один из них нес в руке. На меня посыпалось злое «гирготание» (по выражению наших женщин), опасаясь получить по шее, я припустился бежать.

Спустя два или три месяца после двухнедельного пребывания «в беженцах» мы с двоюродным братом Сергеем вдвоем решили отправиться к разбитому самолету.

На месте гибели валялись скрюченные рейки, разные куски металла, мелкие обгоревшие куски парашюта, обгоревший шлем. Все наиболее «ценное» растащили уже побывавшие раньше нас. Мы начали обследовать то, что осталось, собирать винтики, гайки, «в хозяйстве все пригодится». Затем стали рыться в яме, которая образовалась при ударе. Разбрасывая всякий хлам и грязь, мы через некоторое время нашли какую-то сумочку. При более детальном обследовании сумочка оказалась нагрудным карманом гимнастерки, из которого мы извлекли книжку и 75 рублей денег. Больше в кармане ничего не оказалось, мы пересчитали деньги и принялись рассматривать записную книжку. На первой чистой странице в самом верху стояла фамилия и инициалы, на последней странице был написан какой-то адрес. Больше никаких записей не было. Мы тут же договорились когда-нибудь написать по этому адресу письмо, и книжку, как более старший, взял брат.

Но впоследствии он был угнан немцами в Германию, а книжка утеряна, и я не знаю, что за адрес был в ней записан. Где-нибудь этого летчика, наверно, считают «без вести пропавшим», как и многих других.

Трудно, будучи не поэтом, описать тот восторг, ту бурю чувств, охвативших весь народ нашей страны в этот знаменательный день. Природа радовалась вместе с нами: был ясный, солнечный, по-весеннему теплый день. Я не берусь описывать чувства взрослых: мне тогда было 11 лет, и учился я в 4-м классе. 11–13-летние мальчишки по-своему восприняли сообщение о капитуляции Германии. Здесь были и восторг («Наши победили!»), и удивление («Почему взрослые плачут, когда надо смеяться!»), и радость («Скоро вернутся отец и брат!»), и сомнения («Кто же теперь будет подвиги делать?»).

Мы были разведчиками и летчиками, партизанами и танкистами и не могли расстаться с мыслью, что подвигов теперь не будет, не представляя о подвигах в мирные дни.

Собравшись вместе с одноклассниками, бежим в школу. К всеобщей радости добавляется еще одна (да еще какая!): занятия отменены.

Где же, как же выразить поток чувств, охвативших нас? Недолго решали: идем на вокзал, поздравлять проезжающих солдат. (В то время я жил в г. Черемхово Иркутской области. Мимо нас проезжали военные эшелоны с запада на восток, к Японии.)

Я помню очень хорошо, что многие солдаты от нас впервые услышали эту весть: ведь было 7–8 утра. Они верили нам и не верили. Поверив после наших мальчишеских доказательств, радовались, как и мы: смеялись, шутили, поздравляли друг друга, подбрасывали нас – детей – вестников мира. Нашлась гармонь, начались песни, пляски, и мы в них участники, мы – мальчишки – вместе с бывалыми, обвеянными военными ветрами, обвешанными орденами и медалями (тогда их носили с гордостью, а смотрели на награжденных с завистью) солдатами.

Гудок паровоза возвестил о том, что нашим новым старшим друзьям пора по вагонам, пора уезжать от мира поближе к войне. Мы им завидовали так, как могут завидовать только мальчишки воинам.

Подождав следующий эшелон, мы были разочарованы: наша новость уже известна приезжающим, они уже знают о мире.

Всей ватагой мы пошли в лес. В ознаменование Дня Победы мы решили искупаться в одной из ям, наполненных весенней водой. В нашем понимании это был подвиг, ведь в лощинах еще кое-где лежал снег.

Затем прыжки с парашютом: залазишь на тонкую березу, держась за верхушку, отрываешься от ствола и плавно опускаешься на землю. Поиграв в войну, мы с большими букетами ярких сибирских весенних цветов вернулись домой.

Прошло 20 лет, но в памяти неизгладимо остался День Победы – незабываемый, неповторимый в своем торжестве первый день мира.

В то лето, когда началась война, мне исполнилось 4 года, и по этому случаю мне взрослые купили магазинную куклу, красивую куклу с косами, но поиграть ею мне почти не пришлось.

Мы жили в маленькой деревне Рябиково, что в 5 км от районного центра с. Холм в Смоленской области.

Старший брат сразу же ушел добровольцем, прибавив себе год, благо ростом был большой и больше, не вернулся, в 1943 г. он погиб. Отец ушел в партизаны, т. к. ему уже было 50 лет и плохое зрение.

Я помню день, когда пришли немцы и как они сразу забрали у нас гармонь и чемодан с вещами. Корову мы немцам не сдали, а спрятали в кладовой, и была она у нас с месяц. Но потом замычала при немцах, и они заставили маму вести сдавать ее на приемный пункт в 10 км от нас. Пока мама водила сдавать корову, все население деревни погнали в Германию. Пришлось и нам собираться. Поклали мы на санки кое-что и пошли вместе со всеми. Старшей 14 лет и еще нас трое. Мама вернулась, а в деревне никого нет, кинулась нас догонять, догнала на ж[елезно] д[орожной] ст[анции] Игоревская, в 25 км от нас. До сих пор помню, как мы все ревели от радости, что мама пришла. Но в Германию мы не попали. Многие разбежались по лесам, в т[ом] ч[исле] и мы. Вернулись в свою деревню. Жили в бане, т. к. в доме был немецкий штаб. Немцы забрали не только вещи, но и продукты. Однажды маму чуть не расстреляли, т. к. она нечаянно задела немца.

Когда начали наступать наши, мы вырыли на участке землянку и жили в ней еще с 2 семьями.

Когда ушли последние немцы, в деревню пришли поджигатели. Стали поджигать деревню. Обольют бензином и зажигают. Была ночь. Мы сидели в землянке и смотрели, как немцы жгут дома. Вдруг загорелся наш дом. Вокруг него уже горели 3 дома, 2 сарая, колхозный инвентарный сарай. Мама побежала тушить. Мы кричали и плакали от страха, что маму могут убить, но поджигатели уже ушли на др[угой] конец деревни, и маме с соседским мальчишкой удалось потушить дом. Сгорел двор немного. И стало тихо, только догорали дома, да уехала артиллерия. Лес вокруг нас в пол[у] километре. И вдруг мы увидели какие-то тени со стороны леса. Там проходил большак. Моя мама и еще одна тетя закричали, что это наши, и побежали к ним. И правда, это были наши солдаты!

Как сейчас, помню эту ночь. Кругом догорают дома, на пепелищах солдаты и наши деревенские обнимаются, все плачут.

Немцы засели в Холме, в церкви. Начался сильный обстрел. В наш двор упал снаряд и убил лошадь и красноармейца. Мы снова сидели в землянке. Так пришла к нам победа. Фашисты ушли, а есть было нечего. Ели траву, крапиву, лебеду, молочай. Собирали мороженую картошку и пекли тошнотики. Мне почему-то кажется, что тошнотики были очень вкусные. Не было соли. Мы с братом поносили кровью. Как мы перезимовали, как выжили, прямо не знаю.

Потом помню первый хлеб, испеченный пополам с мукой, и как мы с братом прыгали и просили маму печь все время такой вкусный хлеб.

Да, папа погиб в феврале 1942 г.

Жизнь начала налаживаться. Мы уже купили козу и телочку. И вдруг заболела мама. Кроме голода, видимо, надорвалась на работе. Она работала на ферме, все на себе. Даже пахали женщины на себе.

Признали у нее туберкулез. Поддержать было нечем, и в 1946 г. она умерла. А через год умерла старшая сестра, та, которой было 14 лет в войну. И осталось нас трое, 17, 13 и мне 10 лет. Целый год мы жили сами. Сестра с братом работали, а я была дома за хозяйку. Летом доила в обед корову. Весь обед сидела под коровой, а вечером сестра ругала меня, что плохо выдоила. Но теперь все выросли. У всех семьи, дети.

Самое большое мое желание в детстве, чтобы мне дали немца на растерзание, такая у меня ненависть осталась. Иногда во сне мне снилось, что желание мое исполнилось и фашист умирал от моих рук.

Прошло 20 с лишним лет. Но до сих пор снятся иногда немцы, и я просыпаюсь сама не своя. А если ночью летит самолет, я со страхом просыпаюсь и жду взрывов. Смешно, правда?

Война лишила меня детства и юности. Война забрала родителей, брата и сестру. Пусть же она будет трижды проклята. Я хочу только одного, чтобы никогда не было войны, чтоб мои дети спали спокойно и видели только мирный сон. Пусть они никогда не увидят того, что пришлось пережить мне. Да разве только мне?

Мне было десять лет, когда кончилась война. Сейчас мне ровно тридцать лет. Прошло двадцать лет, но я очень ясно все помню: сумасшедшие лица взрослых, возбуждение, беготню, выпивки, песни… Сразу я подумал тогда, что, наверно, теперь начнется опять такая же веселая, хорошая жизнь, которая была до войны. Отец будет учиться меня кататься верхом на лошади, брать с собой за грибами, – там мы обязательно будем находить птичьи гнезда, ежиков или еще что-нибудь интересное; а вечерами отец будет читать вслух, или тихо петь песни, или слушать, как мы наперебой рассказываем стихи. Потом я вспомнил, что нам приходили «бумаги», что у матери было безжизненное лицо, мы все выходили в этот вечер и молились (провожали душу отца)… Меня осенила мысль, что отец-то наш никогда теперь не вернется, хотя и война кончилась. Мне стало очень грустно. Я взял книгу и ушел за огород – во время сильных переживаний я любил одиночество.

Потом в траве за огородом почему-то я подумал, что живы ли теперь те немцы, которые приходили в нашу деревню. Мне казалось, что они обязательно живы, и очень захотелось, чтобы сейчас привели бы их в нашу деревню. Я думал, что мы бы их не тронули, но они сами, казалось, должны были бы умереть от стыда за свои поступки. Мне стало стыдно теперь за то, что я боялся тогда немцев, хоронился от них – и вот в этот день в траве за огородами, чтобы оправдать, наверно, свою трусость, я сочинил злое четверостишие, которое помню до сих пор:

И впервые, кажется, в жизни, не от злости, а от переполнявших меня каких-то сильных противоречивых чувств, я плакал.

Было и радостно, и грустно, и такое трагическое было чувство, что кое-что никогда уже не вернуть и не воскресить.

Начало зимы 1943 года. Немецкое командование вербовало молодых юношей и девушек для отправки их в Германию. Среди этих юношей и девушек, которые были зачислены в списки для отправки, был и мой сын Петя.

Петру было в то время семнадцать лет. Он был красивым, широкоплечим, высокого роста. Мне казалось, что его обязательно любит какая-то девушка, и я не ошибался. Но пришло в наши края тяжелое время – война. Я ушел защищать Родину. Мне не пришлось больше увидеть сына. Я ещё на фронте получил извещение о том, что мой сын Сухарев Петр Федорович погиб в разведке, выполняя приказ. А как он попал в разведку, я узнал позже от своей сестры и жены.

Оказывается, что он ушел, не захотел ехать в Германию, ушел темной ночью, чтобы не видели немецкие агенты. Но метель и вьюга разыгрались не на шутку, не давая одинокому путнику двигаться. Но, несмотря на метель и вьюгу, он пробирался все дальше. Оставался какой-то километр до села Рафайловки, но силы его уже покидали. Он уже не шел, а полз и преодолел этот километр. В Рафайловке жила моя сестра Мария. Она сквозь сон услыхала, что кто тихо стучит в дверь. Сестра подумала, что это стучит собака Валет, и пошла открывать дверь, чтобы накричать на собаку. Но когда она открыла дверь, то дверь распахнулась, и чье-то тело в рваной одежде рухнуло на пол. Мария подняла безжизненное тело и узнала своего племянника «Боже мой, Петя, сынок мой, что с тобой?!» Но Петро потерял сознание, он был как мертвый. Сестра втащила его в комнату, раздела, растерла его обмерзшее тело, ноги и руки и спрятала его на чердаке возле теплой трубы. Но через три дня он набрался сил, и, несмотря на ноги и руки, которые болели и ныли, он сказал: «Я пойду, тетя Маруся. А то узнают немцы обо мне, что я у вас, и тогда и мне и вам не поздоровится».

Она не смогла его остановить, потому что она знала его характер. И тут среди степи сын встретил нашу разведгруппу и остался с нашими разведчиками. Он дошел до самого Курска с разведкой.

Мой сын погиб на Курской дуге под селом Западное Заплавно, выполняя приказ нашего командования.

Он и сейчас там стоит на братской могиле в бронзе, охраняя покой своих товарищей. Это я узнал от его друга, который был вместе с ним и служил с ним в разведке. Друг его живой и живет на шахте 7–7-бис.

Я сейчас уже стар и болен, но я бы нашел силы, чтобы задушить этого Гитлера, чтобы отомстить за своего сына Петра.

Дорогая редакция, прошу я вас: отпечатайте этот рассказ в газете «Комсомольская правда».

Дорогая редакция! Я никогда не писала писем в редакцию, но 18.VI.[1965 г.] было напечатано [обращение вспомнить] каким был День победы. Вот я пишу, какая радость была у всех людей, помню, был яркий солнечный день, мы были на огороде с мамой, и вот проезжает на коне наш односельчанин и кричит всем: «Конец войне, День Победы!» Какая радость. Мы плакали и смеялись, плакали, потому что у нас на фронте погиб папа, два родных дяди, встречать было некого, а радовались потому, что кончилось все мучение людей. Все село собралось очень быстро, провели доклад о Дне Победы, и этот день был таким праздником, все веселились, только почему-то этот день скоро забыли отмечать, а ведь это такой большой праздник, мы его все ждали очень долго всю войну. Село, о котором я пишу, – это с. Беловское Белгородской области, два раза оно было фронтовой полосой, и два раза мы покидали свои места. Эвакуировали нас немцы в январе 1942 г., а потом в марте 1943 г. нас эвакуировали наши в свой тыл. Война принесла много горя каждой семье, и кто ее помнит, тот никогда не забудет, что такое война.

Сейчас я живу в г. Белгороде, у меня растут двое детей, пусть наши дети не знают ужасов войны, то, что пережили мы, хотя в войну мы тоже были дети, мне было 11 лет, брату – 9, а меньшей сестре – 4 года, когда началась война. Простите, может, много лишнего написала.

Прошло 20 лет со дня начала войны, но как свежи в памяти эти тяжелые годы испытаний для нашей страны! Какой глубинный след оставили они в каждом человеке, кто находился в огне этой войны или рядом с ним! Человеку свойственно забывать те или иные этапы своей жизни даже через год. Он интеллектуально развивается, у него расширяется кругозор, создается мировоззрение, накапливается жизненный опыт. И естественно, что отдельные штрихи его жизненного пути с годами забываются, сглаживаются. Но есть дни, которые не забыть никогда, если пройдут 20, 50, 100 и более лет! Для меня таким днем является тот, когда на оккупированной территории при отступлении немцы жгли деревни, села, города, не останавливаясь перед сожжением людей.

Этот день я не забуду никогда, как бы долго я ни жил. Наша семья в начале войны эвакуировалась из г. Москвы в Тульскую область, Епифанский район, д. Саламатовку. Моя мать думала, что увезла нас – 5 человек детей – в безопасное место, самой старшей было 12 лет, мне – 10 лет. Но война пришла и к нам и показала свою огненную пропасть.

Хотя мы были все маленькими, но жили по-военному, готовые в любую минуту ко всяким неожиданностям. Ложась спать, каждый у изголовья аккуратно складывал свои вещи, чтобы в случае чего сразу могли бы собраться.

В начале января 1942 года у немцев плохо шли дела на фронте, они отступали и, стремясь выместить злобу на мирных жителях, оставляли после себя жертвы невинных людей, пепел городов, сел и деревень.

Так было и у нас. Последнее время, чувствуя опасность, мы ложились спать, не раздеваясь, были наготове.

И вот пришел этот страшный день войны. В 2 часа суровой январской ночи мы были разбужены испуганным голосом матери. Я вскочил с постели подбежал к окну. Моим детским глазам представилось, что все кругом горит и мы находимся в центре этого ужасного пекла.

Небо, земля, покрытая белым, чистым кристальным снегом, – все было ярко-красного цвета. Мы оставили свое жилье и побежали в овраг, который находился недалеко от нашей деревни, здесь уже было много народу.

В эту ночь немцы жгли все на своем пути отступления. Уже горели все близлежащие от нас деревни. Вдалеке горел город Епифань. Отчетливо были видны отдельные крупные места пожарищ, зарево которых распространилось по всему небу, воздух был наполнен гарью, дымом, отражение от зарева пожарищ сделало белый снег и все окружающее красным, что придавало всему угрожающе жуткий вид.

Немцы готовились сжечь последнюю нашу деревню. Приехали специальные подводы, нагруженные соломой и керосином. Они явно торопились. Наша деревня находилась на большаке – главной стратегической дороге, связывающей районные центры г. Епифань и г. Горлово. Но наши доблестные воины преследовали врага по пятам и не дали возможности сжечь деревню.

Рано утром деревню заняли регулярные части Советской армии – освободительницы. Мы до слез были счастливы и рады нашей армии, спасшей нас от гибели.

Да, прошло два десятка лет, но годы войны навсегда останутся в памяти нашего народа. Чтобы вновь не повторились ужасы войны, мы, советские люди, будем трудиться с удвоенной энергией, чтобы ежеминутно укреплялась оборонная мощь нашего государства, чтобы наши могучие ракеты надежно и зорко стояли на страже мира во всем мире, чтобы о наших ракетах знали враги мира и трепетали бы перед их мощью.

Многие семьи, как и наша, эвакуироваться не смогли и с осени 1941 года жили на оккупированной территории в небольшом городке Валки Харьковской обл. на Украине.

Много пришлось пережить и увидеть в эти годы, много потерять родных и близких.

Хочу еще рассказать о добрых, чутких, отзывчивых людях нашего маленького городка, мало кому знакомого.

В тяжелое время оккупации люди помогали друг другу, спасали тех, кто нуждался в этом. С зимы 1941 г. у нас, в нашем городе, было много наших военнопленных. Они, голодные, пухлые, оборванные, босые, чистили снег, пилили дрова, носили воду под охраной немецких солдат.

Жители чем могли помогали им: носили одежду, обувь, белье, пищу, хотя пища была небогатой: картошка, свекла, лук, лепешки.

Подходить к пленным не разрешали, и мы кидали все через забор-решетку, как в зоопарке бросают зрители сладости зверям. Эти страшные лица толпой кидались на скудную пищу, делили ее по крошке. А мы с болью в душе уходили, чтобы назавтра приготовить еще что-нибудь. А завтра охраняют другие, эти не разрешают ничего даже кидать.

Мы с подружкой, набрав несколько свертков, подошли к немцу, он понял, что мы хотим, и начал кричать, показывать, чтобы мы убирались вон. Но как мы могли уйти, когда на нас смотрели с такой надеждой десятки глаз?

Двор был угловой, в самом углу стояло небольшое разбитое здание горсовета. Здесь и жили в этих стенах, без крыши и окон, наши люди – пленные. Подруга осталась стоять, выбирая момент, когда немец отойдет или отвернется. А я пошла с другой стороны дома и только кинула все, как услышала шаги тяжелых сапог и крик. Ко мне через весь двор бежал немец. Я кинулась бежать. Задержать меня было некому, т. к. никого из его коллег рядом не оказалось. Перелезть через забор (выход с другой стороны) он быстро не мог, да и оставить свой пост, видно, не решился. Дома рассказала об этом своим родным. Они у меня старенькие, добрые. Отец с 1887 г., инвалид, поэтому-то и был дома. Я удивляюсь, как они меня после этого пускали снова.

Были пленные, которые уже не раз пытались бежать и которые потеряли надежду на жизнь. Были «свеженькие», как мы их тогда называли, недавно попавшие. От них люди украдкой узнавали, где фронт, пытались узнать о своих близких.

Через наш город проходит трасса Харьков – Киев. По ней часто гнали военнопленных куда-то в тыл. По дорогам расстреливали тех, кто отставал, поэтому многие шли, обнявшись, или вели вдвоем товарища.

Когда вели их, то никто из жителей не должен был выходить даже со двора. Но люди и со двора провожали со слезами. Смотрели. Боялись увидеть среди них родных и близких и все же смотрели.

Однажды, узнав, что колонна пленных идет с вокзала, мы с мамой побежали к соседям, ближе к дороге, спрятались в недостроенном домике без окон. В незагороженном дворе высыпали огурцы, сырой картофель, зеленые яблоки так, чтобы их увидели.

Вели пленных немец и полицай. Увидев во дворе кучки насыпанных овощей, люди бросились на них. И что резануло по сердцу – это то, что чужой человек – немец стоял молча и с какой-то искрой сочувствия и жалости смотрел на них, а полицай, русский, подскочил и начал не бить, а избивать своих.

Мама и хозяйка дома не выдержали, вышли и накинулись на него, срамили, плакали, упрекали, называли его тем, кем он стал. Он молча ушел.

Помню, мы убирали огород в поле далеко от дома и увидели на горе по трассе движущуюся темную полосу. Затем стало видно – идут пленные. Надо было сообщить людям. Мы с мамой побежали через дороги, овраги, кустарники. Бежать – километра три. И мы успели. Вдоль дороги на краю обочины и прямо по дороге рассыпали овощи, фрукты, какие-то лепешки, так называемый хлеб. Тогда я радовалась, увидев, что каждый шел и что-то жевал на ходу, что каждому что-то досталось. Теперь, вспоминая эту картину, плачу.

Иногда пленных заставала ночь в нашем городе, и их размещали где-то в холодных разбитых домах.

Ночь – самое удобное время сбежать. И они бежали.

Немецкими властями был издан приказ, что за укрытие пленных – расстрел и дома будут сожжены. Ходили патрули по улицам, почти каждую ночь ходили по домам, проверяли.

В одну из таких ночей в январе или феврале-месяце 1942 г. слышим лай собак по всей улице. И через несколько минут – стук в дверь. Отец вышел, мы с мамой следом. «Хозяин, пустите нас, мы – пленные, совсем уже замерзаем». Их было два. Помню, папа повернулся к нам, махнул рукой и говорит: «Як же их не пустиш? Раз умирати, я шож, должнi люди замерзати?»

Позакрывали окна, стали их разувать. А у них портянки примерзли к дырявым ботинкам, а ноги уже белые. Оттерли, накормили, уложили на сене в комнате спать. Они сразу же уснули, а мы спать не могли. И вдруг слышим снова лай собак, стук калиткой и стук в дверь. «Немцы», – решили мы. Попытались растолкать, разбудить спящих, но они как убитые. Надо открывать. Отец молча обнял нас, поцеловал и пошел открывать. Мы с мамой стояли, прижавшись друг к другу, и ждали.

Открывается дверь, и вслед за папой заходят еще два обледенелых человека. Те, первые, не слышали ничего. И только рано утром увидели рядом товарищей. Два из них были в шинелях и армейских ушанках, идти так нельзя. Одному дали пальто, шапку, другому – телогрейку и фуражку. Фуражка необычная, она была из кожи рыжего теленка, мехом наверх. Их одежду закопали в навоз.

Отец рассказал им, как и куда им лучше, надежнее пробраться к линии фронта. Потом по два человека вывел за город.

Кто они, откуда родом, не спрашивали, спасая.

Часто вспоминаем и теперь, думаем: «Пробились ли они к своим? Остались ли живы? Встретили ли они День победы?» Таких случаев, конечно, было много, многим помогали люди. Все же по этим приметам: по времени, месту, таким обстоятельствам, по одежде, может быть, кто узнает себя или товарища из этих четверых, что пришли к нам в ту ночь. Кто жив – отзовитесь!

Двадцать лет нас отделяют от того дня, когда в одно прекрасное утро сошли улыбки с миллионов уст наших соотечественников.

Мне тогда было всего десять лет, но я то утро прекрасно запомнила, так как до того дня я не знала никаких горестей, печалей. Была та счастливая пора детства, о которой помнишь всю жизнь.

Я помню красивую большую школу в селе Радовле Омского района Житомирской области. Помню многих маминых учеников, которые готовились к выпускному вечеру.

И вдруг все рухнуло. К вечеру в нашей деревне появилось уже много эвакуированных. Лица этих людей, убитых горем, почему-то преследуют меня до сих пор. Это были люди, которые уже успели потерять своих близких и родных. Это были дети, которые с первого дня войны познали ее ужасы. Мы тоже уехали. Я, сестренка, мама и наша бабушка – все мы ехали на лошадях, которые нам дали в колхозе. Мужчин не было среди нас, так как все ушли защищать отечество. В пути пришлось испытать многое. Очень помогали нам наши советские воины.

Какую надо было иметь силу воли, какое мужество, чтобы, видя всю эту картину эвакуации, стойко и смело сражаться с фашистами!

Так мы доехали до Луганска (кажется, так назывался небольшой городок).

Это был воскресный день. Мы остановились, чтобы покормить лошадей, самим отдохнуть, но отдых был очень краток, так как показались черные самолеты с крестами на крыльях, которые несли с собой смерть.

Началась бомбежка. Мамочка от волнения и испуга втолкнула нас в какой-то многоэтажный дом и спрятала нас под кровать, как будто это могло нас спасти. Бомба упала во двор этого дома. Мы остались живы, а лошади погибли.

Но нас не оставили одних в беде, и здесь мы чувствовали и видели заботу о советском человеке.

Военкомат дал нам хороших лошадей и сопровождающего военного. О, какое было чудо, когда мы узнали в нем маминого ученика Панаса (фамилию не помню)!

В пути мы неоднократно подвергались бомбежкам. Помню один налет фашистов. Дорога наша шла лесом. По обе стороны дороги лес. Вдруг слышим рокот моторов, его мы уже могли отличать от всех остальных звуков и шумов. Мы растерялись. Но нас окружили наши защитники, они нас затянули в лес. У толстой ели мы и переждали бомбежку.

Потом нас проконсультировали, и мы поехали за Днепр. Приехав туда, мы отдали лошадей армии, а сами остались здесь, так как маме предложили пока остаться. Там в селе Петровском Черниговской области мы пережили оккупацию, нигде не работая. Мамочке нашей пришлось трудно одной с нами, но она твердо верила в победу нашей Родины. Все, что было у нас, променяли мы, многие помогали нам.

Но миг освобождения настал. Мы спрятались в лесу, на болоте. Немцы-фашисты подожгли село, но не успели сжечь все, так как убежали, спасаясь от преследования наших партизан и Советской армии.

22 июня 1941 г. тогда еще мальчишкой я со своими товарищами находился в пионерском лагере недалеко от станции Архара Хабаровского края. И вот днем, когда мы гуляли, сыграли «большой сбор». Когда мы выстроились на линейку, нам объявили, что началась война. Еще тогда мы не знали, какими будут последствия и сколько она продлится. Но уже через дней 10–15 везде можно было прочесть: «Все для фронта, все для победы». У многих забрали на фронт отцов, братьев, мужей. По улицам [к] станции шел почти бесконечный плач, а вскоре после этого стали присылать извещения о погибших в боях за советскую родину, за партию. И опять плач женщин и детей.

Я, как и многие мои ребята, пошли работать кто куда, нам было тогда по 12–14 лет. Нас, несколько человек, приняли в аэропорт. И хотя работа заправщиком была нелегкой, мы работали по 13–15 часов, все же работать было интересно, ведь мы работали непосредственно у самолетов и, кроме того, и это основное, мы уже знали, что в этом есть и наш вклад в победу.

И вот радио стало приносить вести, что наши войска остановили наступление врагов, а затем разгром под Москвой, Сталинградом и другие победы еще больше вселяли в нас энергию.

Но еще по-прежнему наши матери отсылали на фронт носки, варежки и другую одежду в посылках.

И вот наступил самый радостный, самый долгожданный день, с которым не может сравниться ни один день [из] прожитых за годы войны, это день Победы. Я его помню с самого начала.

В то утро я еще не уходил на работу, когда к нам пришла соседка и сказала (у них было радио), что война кончилась, – пределу радости не было конца, и казалось, что через 10–15 минут уже ни одного человека в домах не осталось, все высыпали на улицу и нужно было видеть, чтобы сейчас это представить, какие счастливые были у людей лица, это неповторимо, это нельзя выразить словами. Тот, кто пусть в тылу пережил время войны, знает, что такое война 1941–45 гг. и что такое маленькое и великое слово «Победа».

В конце хочется дописать: те, кто не застал этих лет, пусть никогда их не увидит и знает, что прочитать о них – это не то, что пережить. Поэтому эти годы нельзя забыть и нельзя допустить, чтобы они повторились.

Хочу написать вам о самом памятном дне войны. Это было в марте 1943 года. Эхо Сталинградской битвы докатилось и до нашего села Мартаноша на Кировоградщине. По дорогам уныло плелись потрепанные части румынских и немецких дивизий. Мой брат Григорий в это время скрывался от фашистов в лесном хуторе Котовка [в] трех километрах от Мартаноши. Он являлся, как я узнал позже, командиром молодежного партизанского отряда нашего села. Ввиду того что мне было всего пятнадцать лет, брат избегал разговоров о том, откуда у него появляется газета «Правда», листовки, рассказывающие о действительном положении на фронтах, о жизни на «большой земле». Это придавало нам уверенности в том, что скоро будет конец оккупации. Однако я отвлекся.

Вечером 20 марта 1943 года через хутор Котовку проходил рейдовый партизанский отряд под командованием товарища Наумова, автора «Хинельских походов». Встретившись с командиром отряда, брат рассказал о себе и попросил, чтобы его и его людей взяли в отряд. Его приняли и послали в село Мартаношу в разведку. По дороге из хутора в село Гриша встретил старосту села, бывшего кулака и продажную шкуру Павленко.

«Кто в Котовке?» – спросил староста.

«Там остановился немецкий обоз», – спокойно ответил брат. Такой же ответ дал Гриша и немецкому гебитскомиссару[56] Ганцу, который ехал на хутор. Когда Гриша подходил к селу, со стороны Котовки донеслись выстрелы из автоматов и пулеметов.

Радостный ворвался Гриша к нам в комнату, где сидели я, мать и отец.

«Конец гадам! – сказал он. – больше не будет Павленко и другая фашистская сволочь издеваться над нами. Мама, – продолжал он, – я соберу своих ребят и назад в лес, к своим». Но его планы не сбылись. В село понаехало много немцев, артиллерия, танки. Была выставлена сильная охрана, выбраться из села Гриша не мог. Целый день длился бой за хутор. Несколько раз немцы атаковали хутор, но безуспешно. Партизанам было видно и артиллерию, два фашистских танка горело недалеко от села, около двухсот солдат убитыми потеряли немцы.

Впоследствии около десяти фашистских машин, полных трупов, остановились в селе, жителей села заставили копать ямы для них.

Вы можете понять, каково это было для нас, проживших в оккупации около двух лет, знать, что в трех километрах находятся свои советские люди, когда фронт находился за сотни километров.

Партизаны убили Ганца, но старосте Павленко удалось бежать. Он доложил в гестапо, что в селе находится комсомолец-партизан Некора Григорий. Вечером гестаповцам удалось схватить брата. Уже в зале суда мы узнали, как мужественно держался мой брат. Его били, пускали на него собак, которые рвали живое тело. Брат только скрипел зубами, превозмогая страшную боль.

«Я ничего вам не скажу. Я вас ненавижу!»

При нем нашли комсомольский билет, который он хранил зашитым в одежду, и фашисты еще больше озверели. Они нанесли ему несколько штыковых ран. Уже теряя сознание, он крикнул: «Меня убьете, а всех не сможете, нас миллионы» (из показаний полицейского). Когда он потерял сознание, фашисты выбросили его со второго этажа. Но ни слова не услышали они от него про партизан.

Когда пришли наши, из Украинского штаба партизанского движения пришло уведомление: «Ваш сын, комсомолец Некора Григорий Миронович, боец, партизан, погиб в борьбе против немецких фашистов, отдал жизнь за Социалистическую Родину».

Дорогая редакция, я написал это письмо, стараясь передать по мере моих сил то чувство радости и гордости, которое овладело мной, пятнадцатилетним мальчишкой, радость жителей села, которые сами воочию убедились, насколько погана была фашистская пропаганда, уверявшая в своих газетах, что Советская армия разбита, Москва и Ленинград взяты. И вдруг бои за сотни километров от фронта, где они, фашисты, терпят поражение, а партизаны не потеряли ни единого человека…

Дело в том, что я в этом учебном году веду 1-й класс и являюсь классным руководителем 9 «А» класса (руководство которым я веду с первого класса) нынче в подготовке к 20-й годовщине Победы, мы решили сделать классный альбом «Мужество и трудовые подвиги наших родителей». Цель организации этого альбома была объявлена и детям и родителям. Все охотно откликнулись к организации этого, можно сказать, труда. С большим волнением я перечитывала по нескольку раз содержание заметок, присланных самими родителями для альбома. Почти на всех жизненных примерах могут учиться мужеству и патриотизму, трудолюбию и честности мои воспитанники. Да, кроме того, это останется как летопись о славных делах. Одно из писем вам посылаю. Очень хочется, чтобы вы его опубликовали в газете. Это письмо говорит, каким трудолюбием, стойкостью и мужеством обладали подростки, как они помогали приближать победу. (Подлинник письма у нас в альбоме.).

Вот это письмо.

Я была 12-летним ребенком, когда началась война. В 1942 году мне пришлось бросить школу и пойти в колхоз. Просилась, чтобы взяли на ферму, т. к. я очень любила телят, но туда меня не взяли, а определили в колхозные ясли и дали мне на воспитание трех малышей, отцы которых были на фронте, а матери с ранней зари до поздней ночи были на уборке урожая. В 1943 году я просилась у председателя пахать и сеять. Мне казалось, что я могу это сделать, хотелось именно заменить отца, который был на фронте. Но опять получила отказ. Тогда я написала на фронт отцу, а отец обратился с просьбой к председателю колхоза. И вот в 14 лет я стала настоящая колхозница. Я работала в три смены, работала ночью. Я была совсем взрослая в 14 лет. Мне стали доверять все виды работ. Дали мне на воспитание 14 голов скота. Я не понимала, когда кончалась и начиналась смена, я все время была на работе. За такой труд мне дали премию 16 кг белой муки. Дорогой мой сынок, это письмо я пишу для тебя, ты, мой милый, не имеешь представление, что тогда, в те годы, стоило для нас эти 16 кг белой муки, когда в доме не было куска хлеба, а нас у мачехи было 5 ребят. С каждым днем у меня прибавлялась энергия, мне хотелось работать больше и больше, чтобы легче было сражаться на фронте отцу. 1944 год, весной в половодье, я спасла скот от голода. Я им верила, верила как людям, что им так же тяжело. Верхом на быке приходилось переезжать на другую сторону разлива, а иногда, разувши, приходилось по льдинам вести за веревку упрямого быка. Я не стеснялась в свои 16 лет в 40-м номере мужских ботинок с 3 часов утра до 11 часов вечера пасти скот. Нет слов описать радость – это день конца войны. 9 мая 1945 года я не забуду до смерти. Я гордилась собой, что я чем-то могу помочь родине. А ночью, в свободное время от сна, мы с мачехой пекли лепешки, пряники и сушки. Это в подарок бойцам. Дорогой мой сын! Теперь, когда я вспоминаю свой труд и вспоминаю, что за этот труд в 17 лет я получила медаль «За доблестный труд», я хочу только одно, хочу, сынок, чтобы ты был похож на меня, чтобы был честным и справедливым, чтобы любил свою Родину, умел беречь наше общее добро.

Твоя мама. Сергеева.

Читая в «Комсомольской правде» воспоминания участников Второй мировой войны о самом памятном дне, я тоже вспоминала все то, что пришлось увидеть. Но я ничем не могла быть полезной в то время, ведь мне было три года, когда началась война. Прочитав заметку Базилевич, очевидно, моей сверстницы, я решила написать тоже. Всю войну помню отчетливо, но это самое памятное.

Ночью всех жителей улицы немцы подняли и погнали. Привели нас во двор школы и заставили войти в подвал. Помню много помещений, везде на полу много картофеля, помню, что вдруг поднялась давка, все бежали по ступенькам, стучали в дверь. Оказывается, фашисты заложили гранаты под ящики с картофелем и хотели всех взорвать. Кто-то из мужчин обнаружил это, и фашисты вынуждены были разрешить вынести во двор ящики.

Успели сделать это вовремя, потому что шнур немцы подожгли (видимо, это сделал тот, кому это поручили) и полоса огня подошла к месту, где лежал ящик. Видя, что взорвать нас не удается, немцы вновь построили нас во дворе. Мы стояли под огнем, кругом все рвалось, горело. Из разговоров взрослых я помню, что немцы очень спешили, шло наступление наших. Погрузили всех в фургоны и погнали в сторону станции Кремно, откуда детей должны были отправить в Германию, а взрослых – копать окопы.

Дорога шла через лес, и здесь случилось самое памятное. Поднялась стрельба, и я увидела, что два немца ведут под руки третьего, что все бегут в лес. Побежали и мы с мамой тоже. Это партизаны освободили нас. Не могу сказать, сколько людей они спасли, сто, двести человек, но было очень много людей. В лесу мы с мамой опять встретили партизан, они завели нас к себе в шалаш, мы там обсушились, обогрелись.

Они показали нам дорогу, и опять мы шли. В тот день я прошла (мама рассказывала) около сорока километров, и это когда тебе четыре года, когда очень хочется есть и на дворе зима. Вспоминать обо всем этом очень тяжело, ведь только теперь можно понять, какой это ужас.

А сейчас я часто вижу, что в тех подвалах школы балуются, прыгают, бегают дети и хочется, чтобы это никогда не повторилось, и еще хочется сказать большое русское «спасибо» тем людям, которые спасли нам жизнь.

Когда в июне 1941 года немецко-фашистские захватчики напали на нашу страну, Юра Бородин учился в Миасской неполной средней школе № 4, а затем пошел работать учеником слесаря на автозавод. Весной 1943 года, после неоднократных и настойчивых просьб, Юрий был зачислен стрелком в Уральский добровольческий танковый корпус и направлен на фронт…

Противник, укрепившись на небольшой высоте, обстреливал из пулеметов дорогу и большую поляну. Выяснив, что у врага пулеметное гнездо всего одно, командир подразделений вызвал разведчика ефрейтора Бородина и приказал ему взять двух бойцов, а как только стемнеет, пробраться в тыл врага, чтобы уничтожить его огневую точку… Ночь была особенно темная. Разведчики пробирались сквозь мелкий кустарник. Кругом такая тишина, что хруст сухой ветки звучал, как выстрел. Впереди большая поляна и холм, на котором укрепился фашистский пулеметчик. Изредка, будто спросонок, оживал пулемет, и пули свистели над головами разведчиков. «Придется обождать вот в этой ложбине, пока фрицы успокоятся», – сказал Юра Бородин. К полуночи немцы прекратили стрельбу. «Ну, вы ждите, а я скоро вернусь». – и Юра, пригибаясь, перебежал поляну. Он держал наготове противотанковую гранату. Вот и высота, на которой притаились гитлеровцы. До них осталось всего несколько метров. Юра подполз почти вплотную к окопу, где дремали фашисты, и, бросив туда гранату, пригнулся к земле. Через мгновение раздался оглушительный взрыв!..

Уже светало, когда Бородин очнулся. В ушах у него гудело, нестерпимо болела голова. Он был контужен. В сознании постепенно всплыло все, что произошло в эту ночь. Надо было скорее пробираться к своим, пока совсем не рассвело. Юра решил идти напрямик, так было ближе… Возле кустарника показались три немца. Не успели они опомниться, как Юра открыл огонь из автомата. Два гитлеровца были убиты, а третий, пригибаясь, побежал в чащу… Через час наше подразделение перешло на этом участке в наступление.

Отважный тринадцатилетний разведчик ефрейтор Юра Бородин был награжден за этот подвиг орденом Красной звезды. Это было осенью 1943 года…

При захвате одной деревни Юра Бородин вдвоем с товарищем зашли далеко вперед и попали в расположение немецких войск. Вражеские солдаты с криками бежали к ним, пытать окружить. Но советские воины не растерялись: они бросили по гранате в фашистов, затем дали очередь из автоматов по преследователям и спрятались в какой-то избе. Потом через крышу выбрались наружу и огородами выбрались на окраину деревни… Три дня разведчики были в деревне, высматривая, где у фашистов стоят пулеметы и минометы. На четвертый день в деревню прорвался советский танк. Он шел на большой скорости по улицам деревни и вел непрерывную стрельбу. Юра с товарищем вышли на дорогу позади деревни и на этом танке вернулись к своим. Они передали командиру план деревни и расположения огневых точек противника. Вскоре наша артиллерия уничтожила эти точки, и деревня была занята советскими войсками… Храбрый воин, минометчик, связист и разведчик Юра Бородин получил вторую награду – орден Славы III степени.

Однажды часть, в которой служил наш маленький земляк, стояла у города, который стремились захватить фашисты. Наши солдаты закрепились в окопах полного профиля. Юра Бородин был заряжающим в минометном расчете. От меткого огня Юры и его товарищей погибло много гитлеровцев. А когда немцы пошли в атаку, Юра Бородин взял два автомата и выдвинулся вперед. Отважный воин убил еще шесть фрицев. Вскоре наши бойцы перешли в контратаку. Юра был в первых рядах. За меткую стрельбу в этом бою он был награжден значком «Отличный минометчик».

Еще много боевых подвигов совершил ефрейтор Бородин со своими товарищами, пройдя огромный и трудный путь от Каменец-Подольска на Украине до Кракова в Польше… В 1945 году Юра Бородин возвратился в родной Миасс. Грудь его украшают ордена и медали. Миассцы по праву гордятся своим славным земляком, который тринадцатилетним мальчиком с оружием в руках пошел защищать нашу великую Родину.

Не так давно в газете «Челябинский рабочий» была опубликована заметка, в которой рассказывалось, как шофер Челябинского таксопарка Юрий Бородин задержал опасного вора-рецидивиста. Работники Миасского музея, предположив, что это тот самый Юра, который так же храбро вел себя и во время войны, послали запрос в газету, но оказалось, что челябинскому шоферу 25 лет, тогда как нашему тридцатилетнему разведчику сейчас уже 35 лет.

Но поиски продолжаются.

30/V—1942 года нашим частям, сдерживающих напор немцев, пришлось отступить. Фашисты заняли наше село. Тотчас они бросились грабить людей. Они брали овец, били кур, свиней. В это число попали и наши куры, и наша свинья, на которую были возложены все надежды. Два дня грабили фашисты. Но фронт все удалялся на восток. Выехали и последние фашисты. Дней через 6 вдруг приезжает офицер гестапо с полицейскими. Они согнали всех людей на площадь к бывшему с/совету. Выбрали старосту, который был раскулачен, полицейских. Вообще они выбрали тех, кто им продался.

С тех пор потекла наша жизнь, жизнь советских людей в неволе. Каждый день полицейский приходил и гнал на работу. Работа была очень тяжелая. Рыли землю лопатами, которая была вытоптана фашистскими танками, молотили хлеб, который вывозили немцы в Германию. За неподчинение пороли. В августе месяце приехал карательный отряд. Он забрал 8 ни в чем не повинных граждан. Потом уже выяснилось, что часть из них была зарыта, часть повешена, в том числе два моих учителя. Мать моя была депутатом с/совета. Мы терпели всякие насмешки, обиды от полицейских. Был составлен еще список людей сельского актива. В этот список попала моя мать. Жизнь становилась все труднее. Была объявлена вербовка в Германию. Но никто не согласился, что променять русскую землю на Германию. Тогда под угрозой расстрела были выбраны девушки 20 человек и отправлены в Германию. Наступила зима. Все стали говорить о наступлении Красной Армии. Эти слухи очень обрадовали меня. А еще более взволновало и обрадовало меня, когда я увидел недалеко от дома [листовку] «Вести с советской родины». Я несколько раз перечитывал с радостью эти строки. Но наши войска взяли города Калач, Миллерово и другие. Вскоре мы сами увидели отступающих фашистов. Беспорядочные толпы их брели по дороге. Выходя по ночам и особенно на заре, я слышал звуки канонады. Сердце билось от волнения. Когда же настанет этот час? И он настал. 6 февраля 1943 года в 10 часов утра наши родные бойцы вступили в село. Слезы радости, волнения. И первыми, кто вышел встречать бойцов, это были мы – ребята. Каждый спрашивал, тянул к себе.

Нельзя забыть этот день 6.II.1943 г. Мой товарищ Съедин Иван Трофимович пострадал от немецко-фашистских мерзавцев, у него вытолчен весь огород. Съедина Тася Никитишна, у нее также огород превращен в дорогу. Она учится в 7-м классе на «отлично». Школа наша сгорела во время военных действий. Сейчас мы учимся в новой школе.

Уважаемый товарищ!

Меня интересует, что сохранились те письма, которые писались до войны в редакцию?

Мне было шесть лет, когда наша славная Советская армия окончательно разбила фашистов, но я отчетливо помню этот день. Солнечный яркий день. Все говорило о нашей победе: и щебетанье птиц, и разбухшие почки на деревьях, и сияющие лица людей. Все улыбались и плакали от радости, не стыдились слез. Школьники бегали по улицам с красными галстуками, и нам, дошколятам, было очень завидно. Помню, я попросила бабушку дать мне какую-нибудь красную тряпочку, и она дала свой красный, еще совсем новый шерстяной платок. Мы разорвали его на 4 части и сделали флажки.

С тех пор прошло 20 лет, но этот день 9 мая 1945 г. останется в памяти на всю жизнь…

Когда началась война, я была маленькой, но память сохранила многое из тех тревожных, страшных своей неизвестностью дней. Помню завывающие звуки вражеских мин, бомбежки и мокрое от слез мамино лицо. В то нелегкое военное время у всех были свои заботы и беды, но мы всегда чувствовали поддержку и дружескую помощь совсем незнакомых нам людей. Женщины без всяких сантиментов отдавали последнее чужим ребятишкам, не давая пропасть слабому и малому, сберегали Родине ее детей! До самой земли хочется им поклониться, нашим мамам, сестрам, всем тем, кто своей душевной щедростью, мужеством и ненавистью к фашистским изуверам вместе со всем нашим народом ковали ключи к победе. Отчетливо помню всенародное торжество, салют в честь этого великого, долгожданного дня. Люди, плача, обнимались, незнакомые целовались, пускались в пляс. Никто не стыдился этих слез, слез радости и гордости за наш народ, вынесший безмерную тяжесть военных испытаний, слез, незабываемого горя и печали, утраты. Помню митинги, взволнованных ораторов, клятвы сохранить на века в людской памяти эту пору.

Пусть никогда больше щупальцам фашизма не бывать на нашей земле!

Пусть никогда детские души не ранит война, а память хранит безоблачные и счастливые дни!

Я хочу написать о своих чувствах, впечатлениях, которые меня охватили в последний день войны. Мне давно об этом хотелось рассказать, но я все не решалась. И вот, прочитав в «Комсомольской правде» обращение к читателям, я все-таки решилась написать.

В 1945 году я училась в четвертом классе Абрамовской семилетней школы Арзамасского района Горьковской области. Шел мне тогда 12-й год.

Хотя прошло много лет, но в моей детской памяти этот день остался на всю жизнь. Как всегда, пришли мы утром 9 мая в школу на занятия. Мы ничего не знали: радио в деревне у нас тогда не было. Построили нас всех тогда в коридоре, и директор нам объявил эту новость. Хотя мы были тогда еще такими маленькими, но мы уже понимали смысл этих слов. Мы все сразу закричали: «Ура!» – и побежали по домам сообщать эту новость. Я не помню, как добежала до дому (только помню, день был дождливый, и на улице было грязно). Помню еще, что мама моя была дома. Я с порога закричала: «Мама! Война кончилась!» Она заплакала и плакала очень долго. Вместе с ней плакала и я. Это были слезы радости и горя. Радость – война кончилась, а горе – мой отец пропал без вести на войне.

Дорогая редакция! Я тогда считала, что раз война кончилась, то и мой отец найдется. И вот я стала его ждать. Я часами стояла перед его портретом и произносила, молила его: «Мой милый, мой родной папа, вернись, найдись, я очень тебя прошу!» Были такие случаи, что, стоя перед портретом отца, вся в слезах, я падала на пол и так… засыпала.

Я все время представляла себе, как я встречу своего отца, как обниму его, как поцелую, что ему скажу в первый миг нашей встречи.

Сколько раз, возвращаясь откуда-нибудь, я воображала себе, что вот сейчас зайду домой, а он дома… Но, подойдя к дому и завидев на двери замок, я не могла удержаться от слез. Как мне было обидно! Таковы были мои детские воображения. Сейчас я уже сама мать, но мысль об отце меня не покидает. Я и сейчас не забыла своего отца.

В Детской энциклопедии (т. 6, с. 268, выпуск 1960 г.) есть фотография, на которой мужчина обнимает девочку лет 6–7. Когда я впервые увидела этот снимок, меня словно электричеством ударило! Мне показалось, что я его видела где-то раньше. Вот такой всегда я представляла себе встречу со своим отцом!

Я очень прошу редакцию «Комсомольской правды» напечатать этот снимок на страницах своей газеты большим размером. Я его вырежу оттуда и буду хранить в рамке под стеклом. Это и будет ежедневной «встречей» с моим отцом. Я еще раз прошу очень выполнить мою просьбу.

В июне начинает светать в три часа. Но этот рассвет мало кто замечает. Может быть, только влюбленная парочка наблюдает его, но, скорее всего, молодые люди больше заняты друг другом, чем созерцанием наступления рассвета.

Но в ту ночь, памятную на всю жизнь ночь, рассвет запомнился многим жителям железнодорожной станции Чашники.

В длинном деревянном здании, вытянувшемся вдоль железной дороги, жили семьи служащих станции. Все мы знали, что началась война. Где-то там, на западе, идут бои. Я, шестилетний мальчуган, видел, что окружающие меня люди как-то необычно задумчивы и озабочены. И их настроение передавалось мне. Я не шел играть с ребятишками, держался ближе к взрослым, прислушивался к их разговору, хотя и не все понимал. Все чего-то ждали. Что-то страшное, грозное должно было совершиться.

И оно не заставило долго ждать себя.

В ту ночь дежурный по станции прибежал в дом и, стуча кулаком в каждую дверь, кричал: «Быстро собирайтесь! Нам подают эшелон для эвакуации!»

Дом загудел. Хлопали двери. Люди бегали, второпях упаковывали вещи, носили к выходу, в коридор, торопили друг друга.

Всем, видимо, известно чувство расставания, прощания с милым твоему сердцу уголком родины, когда знаешь, что обратно не вернешься или в лучшем случае очень нескоро. Испытывали или нет такое чувство печали собиравшиеся в эвакуацию, утверждать не буду, так как происходило это в необычной обстановке, когда предаваться воспоминаниям не было времени, когда сознание ежесекундно подстегивало слово «война!». И хотя некоторые жители не представляли себе всех масштабов разрушения и уноса человеческих жизней войной (они родились и выросли при Советской власти), им передавалось от старших чувство опасности, нависшей над жизнью человечества.

А рассвет все шире и шире охватывал небосклон, и бессильная тьма откатывалась куда-то на запад.

Где-то петух прокричал свое неизменное «ку-ка-ре-ку-у». И тут люди вспомнили о том, что у них есть еще коровы, куры и их тоже нужно куда-то девать. Но куда? Проклиная немцев, люди кололи кабанов, резали коров, укладывали мясо и сало в ящики, бочонки, чемоданы.

Еще не замолкло предсмертное мычание коров, как вторично прибежал дежурный и срывающимся голосом закричал:

– Спасайтесь, кто как может. Немецкие самолеты летят бомбить! Звонили из Лепеля!

Поднялась паника. Люди, взвалив на спину узлы с вещами, устремились в лес, раскинувшийся в двух километрах от железной дороги.

Мать моя, ухватив одной рукой узелок с чем-то, другой – держа меня за руку, побежала следом за остальными.

А солнце, яркое, сияющее, безразличное к несчастьям людей, выкатилось из-за горизонта и разбросало слепящие лучи во все стороны.

Не успели мы пробежать и половины дороги, как из-за леса выскользнули самолеты с большими черными крестами на крыльях. Пройдя над станцией, они сделали разворот и ринулись в пике. Загрохотали взрывы бомб. Станцию, жилые дома, водокачку, [складские] помещения – все заволокло дымом.

Бежавшие остановились, повернулись в сторону станции. Любопытство и беспокойство за оставленное имущество брало верх. Всех волновало: что разрушено и что осталось цело? И вдруг… самолеты ринулись на людей! Дорога взъерошилась клочками пыли от разрыва пуль. Ужас охватил людей.

Когда гул моторов затих, наступила глубокая тишина. Ни один звук не нарушил ее спокойствия.

Я заметил, что лежу в придорожном кювете. Рядом со мной – мать. Осторожно поднялись, огляделись кругом. Люди настороженные, точно боясь, что сейчас все повторится вновь, выходили на дорогу.

У одинокой повозки быстро росла толпа. Подошли и мы.

– О боже, да она беременна! – проговорила моя мать и заспешила увести меня. Я успел заметить раскинувшуюся женщину с высоко вздутым животом и огромную лужу крови возле нее.

Прошло три года. Снова стоял июнь. Только теперь я жил с матерью у родственников возле Борисова. По ночам мы выходили на улицу и слушали далекие раскаты орудийной канонады. Сердце радостно отстукивало: «Наши! Наши!» Каждый день был наполнен ожиданием: скоро ли придут наши? Когда пробьет наш час? Наш час избавления от фашистского ига?

Днем из уст в уста передавались радостные новости: «Наши подходят к Орше!», а на следующий день: «Наши разбили немцев под Оршей!»

Однажды шоссе со стороны Борисова взвихрилось пылью. «Немцы!» – пронеслось по деревне, и как по команде жители бросились прятаться: кто побежал в лес, кто в рожь.

Послышались выстрелы, мычание коров; немцы угоняли скот и, уходя, поджигали избы. Деревня пылала. Никто не решился выйти из укрытия тушить пожар, спасать от огня остатки разграбленного хозяйства.

Когда немцы ушли, деревня догорала. Мрачные люди возвращались к пепелищам своих усадеб. Одинокие липы жалобно шелестели на ветру обожженной листвой.

К полудню разразилась сильная орудийная канонада. Казалось, стреляют где-то очень близко. И действительно, по дороге стали рваться снаряды, а из леса, с востока, хлынул поток немецких автомашин, забитых напуганными фрицами (так называли общим именем немцев у нас). Многие немцам не хватило мест в автомашинах, и они бежали следом. А сверху падали снаряды. Клубы дыма и комья вывороченной земли метались по дороге, сметая все со своего пути.

Немцы прошли. Канонада умолкла. Но мы ждали. Мы чувствовали, что это шли последние немцы. Сейчас должны показаться наши, наши бойцы! Мы вслушивались, ловили малейший шум. От напряжения шумело в ушах.

И вот послышался отдаленный гул. Он рос, ширился. Вот уже отчетливо различим рокот моторов, все усиливающийся и усиливающийся. Наконец, по дороге из леса показались танки. На переднем развивалось красное знамя!

Люди выбегали из укрытий, радостно махали руками, что-то кричали, смеялись, как дети. Танки прошли на большой скорости, не останавливаясь. А вскоре со стороны Борисова послышались орудийные залпы, тяжелые взрывы.

Наш дом сгорел. На счастье, сохранилась в целости и сохранности баня-землянка, отапливаемая по-черному. К нам присоединились соседи. Снесли остатки сохранившихся вещей, хозяйственный инвентарь.

Я с мальчишками помчался за околицу, забрался на липу и следил за дорогой: скоро ли покажутся наши бойцы? Но кругом тишина. Только где-то в стороне Борисова идет бой.

Солнце садилось, когда дорога запылила. Шли машины. Наши машины! Мы встретили их первыми. К великой нашей радости, бойцы остановились на ночевку именно здесь, у нашей деревни. Мы, мальчуганы, бегали возле машин, трогали пальцами оружие. Солдаты рассказывали взрослым эпизоды своей фронтовой жизни. Сгущались сумерки, но никто из нас и не думал идти спать.

Пришла кухня. И солдаты получали перловый суп. Повар, седоусый добряк, посмотрел с хитрецой на нас, сгрудившихся позади аппетитно кушавших солдат, налил огромную алюминиевую тарелку супа и позвал нас:

– А ну, орлы, давайте на суп навалитесь!

И до того вкусным был тот перловый суп, точно в мире ничего вкуснее и слаще не было и не могло быть.

2 октября 1943 года республиканская газета «Советская Украина» сообщила о подростке, который завёл фашистский батальон в непроходимые болота и скрылся.

Кто же этот юный патриот? Имя его долгие годы оставалось неизвестным. Лишь десятилетия спустя удалось найти безвестного героя. Им оказался Николай Молчанов, житель черниговского села Барановка…

На Черниговщину ворвались гитлеровцы. Они принесли горе и несчастье…

Однажды эсэсовцы согнали во двор школы жителей села, построили их в шеренгу, отобрали несколько человек. Мальчик увидел среди них Николая Халупа и Олю Макаревич. Это были комсомольцы, и он давно догадывался об их связях с партизанами.

– Ахтунг! Ахтунг! – прокричал офицер. – Ви ест партизан! Рюски, партизан-коммунист але капут!..

Коля смутно помнил, как прогремели выстрелы, как над селом пронесся вопль женщин. Он опомнился в комнате. Над ним склонилась мать. Гладя его по голове, она тихо говорила:

– Ничего, сынок, будет и на нашей улице праздник. Ты запомни эти зверства. Настанет час – отомстишь.

– Автомат бы мне…

– Господь с тобой! Мал ты ещё.

Настала осень 1943 года. Фронт быстро продвигался на запад. Гитлеровцы отступали. Их части появились на Черниговщине. Враг сжигал села, истреблял мирных жителей. Ночное небо освещалось заревом пожарищ.

…На востоке громыхала орудийная канонада. Жители Барановки понимали, что вот-вот гитлеровцы могли появиться и в их селе. В одну из осенних ночей все ушли в лес, туда, где находилось глухо место Заревнище.

А утром в Барановку ворвался батальон фашистов.

– Нас было трое, – вспоминал Николай Молчанов. – Больная бабушка, двухлетний братишка Петя и я. Мы ехали в конце деревенского обоза. Как назло, посреди речки Ревны сломалось колесо. Сзади нас слышались конский топот, стрельба, а потом появились фашисты. Бабушка закрестилась. Я незаметно соскочил с подводы и скрылся в кустах.

Подъехав к телеге, офицер потребовал:

– Показывай, старуха, дорогу на Каменный хутор. Будешь хитрить – застрелю и тебя и его. – фашист показал на маленького Петю.

Я знал, что дорога на Каменный хутор идет через болота, которые могли стать могилой для фашистов. Гитлеровцы кричали на бабушку, грозили ей автоматом. Петя плакал. Я слышал всё. Перед глазами встал образ матери. Я услышал её голос в тот страшный вечер: «Ты, запомни, сынок, зверства фашистов. Настанет час – отомстишь!»

«Путь на Каменный хутор, – думал я. – Да ведь туда знакома мне каждая тропинка, каждый поворот. Там Царево болото. Невзначай сверни в сторону – и конец. А по лесу можно попетлять».

Внутренний голос подсказал мне: «Вот и твоё время настало. Ну, смелее!» Я решился, подошёл к офицеру и сказал:

– Я хорошо знаю дорогу.

– Ты? – переспросил офицер и недоверчиво осмотрел меня с ног до головы. – А ты не партизанский разведчик? Вот, смотри. – офицер вынул из кобуры пистолет. – Схитришь – пулю в лоб получишь. Ферштейн?

Я кивнул головой…

– Веди, бистро!

Ноги дрожали от напряжения, во рту пересохло. Я шёл впереди фашистов. Позади ехал офицер на коне. Теплое дыхание лошадиной морды чувствовалось на затылке. За мною двигались фашисты, много фашистов.

Я шел и думал: «Только бы добраться в урочище Царево. Оттуда бандитам не выбраться. А наши войска, наверно, уже близко. Недаром фашисты так спешат. И бабушка с Петей далеко уехали, так что в случае чего фашисты не расправятся с ними».

Путь был трудным и страшным для подростка. Казалось, что он вот-вот упадет и больше не встанет. Но всякий раз Коля вспоминал свою мать, её слова: «Запомни зверства фашистов и отомсти». И он шел вперед.

Долго петлял Коля Молчанов по лесу, уводя гитлеровцев в глубь полесских болот. В изнурительном пути прошла ночь. А когда забрезжил рассвет, отряд очутился у огромного непроходимого болота.

– Ну, где дорога, русская свинья? – процедил сквозь зубы гитлеровец.

– Видите, господин офицер, тот остров? Там болото кончается, и до Каменного рукой подать…

Коля умел пробираться по кочкам и решительно шагнул в топкое болото. Фашисты последовали за ним. Гитлеровцы потащили за собой орудия, обоз. Всё это поглотила трясина. Чтобы выбраться с островка, фашисты бросали под ноги одеяла, шинели, сено, доски. Ничего не помогало.

– Расстрелять сопляка! Куда он нас завел! А где же он?

Воспользовавшись суматохой, Коля шмыгнул в кусты, да и был таков. Он бежал, полз по-пластунски. В парнишку стреляли. Пули свистели над головой. Коля выбился из сил. Он тяжело дышал, временами захлебывался болотной жижей. «Вот озерко переплыву, а там лес», – подбадривал себя подросток.

Очнулся он в лесу и почти не помнил, как переплыл озеро, как бежал.

Когда Коля вбежал в родное село, то увидел там советских воинов. Запыхавшийся, но счастливый, остановился он перед советским офицером:

– Фашисты в Царевом болоте. Я завел их туда. Скорее!

Советские воины настигли остатки фашистского отряда в болоте. Но мало гитлеровцев осталось в живых. Большинство их погибло.

…Школьники села Барановка, где в 60-е годы жил Николай Николаевич Молчанов, сложили о своем земляке песню… Кто знает, может быть, найдется поэт и сложит поэму о юном Сусанине – колхозном мальчишке из села Барановка на Черниговщине, повторившем бессмертный подвиг великого русского патриота.

Я не принимал участия в Великой Отечественной войне, не сражался с фашистами на полях боев, но голод, холод и страх войны, а иногда и оплеухи (за повидло, которое открыто стояло в шкафу) я переносил на своих плечах.

Шел 1942 год, когда немцы заняли Горловку. С каждым днем жить становилось все труднее, и мать забрала нас с братом и уехала на родину отца в Харьковскую область. Но вскоре и там стало мало места от фашистов. Еду добывали и мы с братом, хотя мне было всего пять, а ему восемь лет.

Мы рыскали по оврагам, ища разбитые подводы или машины, на которых можно было иногда найти даже полмешка овса или просо.

После отступления частей Красной Армии в наших местах в нашей деревне осталось орудие, которое или не успели захватить наши, или оно прикрывало отступающих, и погиб весь его расчет.

Вот мы и стали с братом наведываться к этому орудию с молотом и зубилом в руках. Щелкали затвором, постукивали в других местах, а потом нам понадобились шарики, которые, как мы догадывались, были в ступицах колес. Казалось, мало мы около этого орудия крутились, но когда немцы стали его забирать, у орудия оказался неисправный затвор, и слетели оба колеса.

Немцы стали искать виновных, потому что раньше они находили орудие вполне исправным. Колпаков со ступиц тоже не могли найти, мы ведь их забрали с драгоценным солидолом (для смазки тачки). Долго немцы искали виновных, но найти их так и не удалось, мы всегда ходили с братом только вдвоем на «мужские» работы. С испугу бабушка и колпаки так забросила, что и мы не нашли. Во время этой суматохи она догадалась, откуда у нас солидол.

Думали мы с братом, что пришел нам конец, немцы тогда не миловали за такие вещи. Но все обошлось, мы остались живы. Немцы все-таки утащили орудие танком, а мы с братом теперь часто вспоминаем те шарики, и тот солидол, и тачку, которая нас кормила.

Вот и все, что я хотел вам написать, дорогая редакция, но в памяти остался навсегда тот день, когда смерть так близко была около нас.

Хочу рассказать о людях, которым в годы Великой Отечественной войны было по 9–12 лет, о мальчишках, которые до поры до времени были известны только тем, что играли в «казаков-разбойников», разбивали стекла окон футбольными мячиками и в «рукопашной схватке» умели постоять за себя, правда, приходя домой с разбитыми носами. Но никто не думал, что эти мальчишки способны на героические поступки. И никто не знал, что, когда на нашу землю придет беда, эти мальчишки-сорванцы захотят во что бы то ни стало защищать Родину. Они «наседали» на военкоматы, убегали к партизанам, а то и просто в действующую армию. Некоторым из них удавалось остаться в партизанских отрядах, и тогда они воевали как взрослые: ходили в разведку, приносили точные сведения о расположении фашистских войск. И они становились героями. Им вручали ордена и медали. О них и сейчас слагают песни.

Но не об этих мальчишках, чья судьба была по-настоящему героической, пойдет речь. Если говорить точнее, то я хочу рассказать об одном мальчишке, который никогда не был героем.

Он родился в Ленинграде, в одном из красивейших городов мира. Как и все ребята его возраста, он любил играть в футбол, дергать за косички девчонок. Жил мальчишка, как говорится, не тужил. И жить бы ему так же и радоваться жизни, но… все знают это страшное «но». 22 июня 1941 года на нашу землю без объявления войны напали гитлеровские захватчики. А в сентябре 1941 года Ленинград плотным кольцом окружили немцы. Ленинградцы в ту страшную зиму 1941–1942 годов узнали, что такое холод и голод. Люди умирали от голода и замерзали. Повсюду лежали трупы мертвых ленинградцев. Люди падали на улице и не поднимались. Так погиб дядя нашего мальчишки. Так погибли его тетя и маленький двоюродный брат. Так гибли многие жители города на Неве. Девяти-десятилетний мальчик понимает, как трудно его родному городу в эти тяжелые суровые дни. Вот что он пишет своему отцу на фронт: «…Но что можно написать на такой маленькой странице о таком большом городе, городе-герое? О нем не напишут всего историки, и ты не поймешь величие города, прошедшего сквозь такие трудности! Это понимают только ленинградцы, пережившие суровую зиму 41–42 гг.». Вы представляете себе, какая нужна была выдержка, сила воли, терпение, чтобы в осажденном городе учиться! А он учился только в третьем классе! Вот отрывок из его письма: «…Еще прошлым летом немецкий летчик, избрав „военным объектом“ мою школу, попал в нее двумя бомбами, а осенью на нее упал еще один снаряд. Я не говорю о тех двух снарядах и двух бомбах, упавших метрах в двадцать от нее. Но год нужно было кончить. И зимой, тяжелой ленинградской зимой, я спускался в бомбоубежище – учиться. Когда над головой выли снаряды, я проходил мимо разрушенных домов, кровавых пятен на полу, шел учиться. Я шел мимо саней с мертвыми ленинградцами, зашитыми в простыни, по стеклам, выбитым бомбежками и обстрелами, – учиться. Я прошел три четверти программы, но учительница уехала. Тогда я стал учиться сам, а когда открылась соседняя школа, я пошел туда. Осколки снарядов влетали в класс, не хватало электричества. Мы спускались в бомбоубежище, а когда выходили, опять учились. Я ничего не преувеличиваю: ты сам учил меня правде, и я пишу правду».

Он ненавидел фашистов и писал отцу на фронт (к 25-й годовщине Октября): «…Двадцать пять лет крепла наша Родина, росли наши города. Свет новой жизни разливался в темных лесах тайги и в снегах тундры. Советскому человеку уступали безводные пустыни, горы Памира и Северный полюс. Но вот среди стука молотов и гудков фабрик, раздался чудовищный гул фашистских бронированных чудовищ и чернокрылых пиратов. Дымом пожаров потянуло с запада. Груды кирпича лежали на месте величавых зданий, и слезы смешивались с кровью. Ты, папа, сохраняешь жизнь Родины, которая дала тебе все. Ты бьешься за свою свободу, истребляешь немецких извергов, которые хотят поставить тебя на колени и заковать в цепи, сделать рабом. Не бойся смерти, когда твоя жизнь нужна Родине и не кидай свою жизнь на ветер. Отомсти за разрушенные школы и дома, за ленинградцев, завернутых в грязные простыни, за детей, просящих хлеба! Отомсти! Отомсти им так, чтобы враги грудами валились на землю только мертвыми. Подняв руки, забрызганные кровью, враг будет просить пощады – не давай! Он встанет на колени – положи его мертвым на спину, на живот – все равно. Ты увидел живого немца – ты должен увидеть его мертвым. Мсти!»

Я не могу читать эти строки спокойно. В них слышатся боль и горечь за свою Родину. Даже не верится, что эти строки писал маленький мальчик. Он просит отца: «Мсти!» Мальчишка всей душой хотел, чтобы наши победили, чтобы опять светило мирное солнце, чтобы из руин восстал его замечательный город, воспетый великими людьми. Он вместе со своими товарищами отдает деньги на постройку танковой колонии «Ивановский колхозник».

Много было их, таких вот мальчишек. Они не воевали, но помогали здесь в тылу, чем могли, нашим войскам. Мальчишки! Они в эти тяжелые дни помогали своим матерям. В хозяйстве они заменяли своих отцов, ушедших на фронт. И в то же время они продолжали учиться. У них почти не было детства: они потеряли его в тяжелые дни войны. Они хотели стать настоящими людьми и стали ими.

Вот и все, что я хотела рассказать об этом мальчишке, который не стал героем, но и не сдавался в тяжелые годы войны. Он вырос и стал хорошим человеком.

Остается только добавить, что он мой брат. Зовут его Ким Рыжов. Он ленинградский писатель-сатирик и автор некоторых стихотворений песен А. Колкера, в том числе и «Карелии». Как я уже говорила, это хороший и скромный человек. Он, как и большинство людей, не очень любит, когда о нем говорят. Но я надеюсь, что он на меня не обидится за то, что я рассказала небольшой кусочек его биографии, который он сам, видимо, считает незначительным и никогда не рассказывает. Но я думаю, что это самый яркий эпизод его жизни.

…Май 1945 года. Уже двенадцатый месяц я воспитанник мостостроительного батальона в действующей армии. «Сын полка», «маленький солдат», по-венгерски – «киш катуно», по-румынски… Позади – Буковина, Румыния, Венгрия. Позади хлопоты с обмундированием – по причине невысокого роста и 14-летнего возраста старшине пришлось повозиться. Позади тысячи километров восстановленных железнодорожных путей, мостиков, мостов. В январе за две недели наведен мост длиной 400 м через бурную Тиссу у Сольнока – наступление на Будапешт продолжается.

Восемь месяцев колесил наш батальон по Венгрии. Второй Украинский вступил на землю Чехословакии. В марте мы ненадолго остановились в чешском городке Новые Замки, затем рабочий поселок Камов, село Бродское. Здесь мы узнали о падении Берлина. Второго мая перед солдатским строем мне вручили комсомольский билет. Девять лет назад я сдал его на вечное хранение в райком комсомола, но до сих пор помню его номер – 22780253 и горжусь надписью: «Выдан Политотделом… 1-й стрелковой дивизии».

И наконец, 8 мая. Рано утром быстро грузимся на автомашины и двигаемся за передовыми частями. Теплый весенний день. Яркое солнце светит высоко в небе. Уже с утра настроение у всех радостное, приподнятое. Все ждут каких-то больших событий. С машин то и дело раздаются песни, и уже никто не вспоминает об отставшей кухне.

Около двух часов дня замечаем двигающийся навстречу колонне юркий «виллис». Колонна остановилась. «Виллис» подъезжает к нам. Стоящий на переднем сиденье майор охрипшим голосом кричит: «Победа! Ребята, война кончилась! Победа!»

Не знаю даже, какими словами описать чувства и мысли каждого из нас, как рассказать о толпах пляшущих людей, как описать море поцелуев, объятий, слез радости. Рослый подполковник так горячо обнимает незнакомого солдата, что оба оказываются на земле. Наша Танечка, писарь из штаба, целует капитана – артиллериста из соседней колонны. Вверх летят пилотки, солдатские скатки, фуражки. И вот уже сильные солдатские руки начинают бросать к небу всех своих командиров по очереди. Открыты все фляги, бутылки, канистры. Какой-то запасливый старшина выкатывает бочонок вина, угощает всех подряд.

Лишь часа через два заводятся моторы. Темным вечером въезжаем в австрийский городок Лаа. Настороженная тишина. Постреливают недобитые эсэсовцы. Подорвался на мине сержант Марченко… Последние жертвы войны… Но мир уже наступил. Трудный, выстраданный, но прекрасный, радостный и счастливый мир!

Пять лет мне было тогда. Не знаю много или мало это для того, чтобы помнить, что творили в деревне бандиты. Но я помню все.

Помню, как немцы увели расстреливать коммунистку, председателя сельсовета Марину Матюшенко.

Говорили, что ее убивали в лесу над большой ямой. Над этой же ямой фашисты убивали и евреев, которых привозили из Коростышева.

Я не разбиралась в случившейся обстановке, но видела и чувствовала, что в селе враги. Они гадами ползали и гадами выползали из деревни. Помню, как пугали нас немцы, закрывая нас в хате и стреляя по окнам. Разводили среди хаты дымящиеся костры и запирали нас снаружи. Я никогда не смеялась.

Я ненавидела черные кресты, которые, нет, не по-собачьи, а как-то непонятно зверски гудели над селом в дни войны.

Ночью в село часто приходили партизаны. Я люблю то окно в своей хате, в которое стучали их руки. С трепетной радостью встречали мы приход Советской армии. Бойцы заходили в нашу хату. Мать принесла в мешке листья табака. Они делились между собой этими листьями. Один солдат дал мне хлеба и кусочек рафинада.

Родные добрые люди, солдаты, бойцы. Мать смеялась и плакала. Я радовалась безмерно.

Потом бойцы ушли далеко, на запад. Они принесли свободу и радость туда, где еще лились слезы, где фашисты разжигали среди хат костры, где вешали и убивали невинных людей.

«Скоро будет победа», – говорили в селе.

В сторону запада каждый день, днем и ночью, летели самолеты с красными звездами на крыльях. Летели над нашим лесом, гордые, ровные, звездные. Я помню их гул. Пусть летают они всегда в чистом голубом небе, пусть летят и на запад, только без бомб, без черных крестов на крыльях. Пусть в гости везут друзей, пусть радость везут друзьям и привозят оттуда то же.

Радио известило о победе. Колхозники в тот день собрались на митинг. День Победы… Он вернул мне счастливое детство, улыбку, подарил мне счастливую юность.

Сестра погибла на фронте, а отец вернулся инвалидом. Я в долгу перед воинами, перед бойцами живыми и мертвыми. Осознаю, что до конца своей жизни должна быть достойна того, за что они сражались.

Я любила и всегда буду любить серую солдатскую шинель. Я преклоняюсь перед воинами, которые несут службу в рядах Советской армии сегодня.

В День Победы я шлю им свои поздравления…

Я же отлично помню первый, мирный день, освобождение родного села Антоновка, что близ Днепропетровска и расположенного на правом берегу седого Днепра, помню его освободителей – простых советских людей в военных гимнастерках.

…Целую ночь до самого утра в селе слышны были трескотня немецких мотоциклов, ругань, отрывки непонятных фраз, видно, приказов и распоряжений. Многое пережившие жители ничего не могли понять, но догадывались, что гитлеровские вояки чем-то встревожены.

Утром сельчане вышли из погребов и землянок, пораженные мертвой тишиной, царившей вокруг. Ни единого немецкого солдата не было в селе. Ошеломленные люди не могли сообразить, что случилось. Но примерно в полдень все стало ясно.

Рыжеволосый подросток с веснушчатым лицом бежал вдоль улицы и взволнованно кричал: «Наши идут! Наши!»

Крестьяне выбегали на пыльный шлях, стояли по обе его стороны в ожидании.

Вот на дороге показались двое. Они шли вдоль села навстречу людям. Это были молодые советские офицеры. У одного из них была перебинтована голова, у другого – перевязана правая рука. Шли они медленно, поддерживая друг друга. Их мужественные лица посерели от пыли и долгих страданий. Глядя на людей, они старались улыбнуться. А освобожденные жители, еще плохо верившие в это, все молча смотрели на своих освободителей-героев. Только пожилые женщины беззвучно плакали, слезы из их глаз стекали ручейками по морщинистым щекам.

Вдруг женщина лет 38 первая вышла из толпы. «Родные… Спасители вы наши», – сказала она дрожащим голосом. Губы ее заметно вздрагивали, на глазах блестели слезы, слезы радости. «Пойдемте, пойдемте до хаты», – просила она.

Войдя в только что освободившийся от немецких офицеров дом, военные увидели ведро с водой и, утоляя жажду, начали пить прохладную колодезную воду. «Садитесь, отдохните, ведь много пришлось вам отшагать. А я сейчас вам покушать приготовлю. – женщина начала хлопотать у плиты. – Фрицы больше не вернуться, а?» – спрашивала она. «Нет, не вернутся. Никогда не вернутся! Капут фрицам, крышка!» – ответил тот, с перевязанной рукой. «Ну и слава богу. Мы этих извергов натерпелись. Вас ждали каждый день и час. И вот, наконец, дождались».

«Теперь будем жить по-прежнему, даже лучше, чем жили. Будем строить новую жизнь, и никакой фриц больше не посмеет посягнуть на нашу Родину», – говорил офицер с забинтованной головой. «Да… лишь бы не было войны», – вздохнув, проговорила женщина, подавая на стол приготовленный обед.

В углу комнаты притаился мальчик и с любопытством разглядывал незнакомых людей. Один из офицеров только теперь увидел мальчика, подошел к нему, взял на руки: «Вот так, молодой человек, хорошая тебя ожидает жизнь. Ты будешь счастливым и станешь, кем захочешь, когда вырастешь. А где твой папа?» – спросил военный. Мальчик не знал, что его отец где-то шагает дорогами войны. Он обиженно прикусил губу и почему-то заплакал. «Ну, не плачь, не плачь, парень. Вернется твой отец, обязательно вернется». Мальчик доверчиво смотрел в лицо офицера, обнял его шею худенькими ручонками. Ему казалось, что этот человек, который первый вошел в этот дом и вручил его маленькому жителю мир, счастье и радость, есть его родной отец.

Да, я часто вспоминаю этот солнечный, прекрасный день и этих двух советских офицеров. Я не знаю ни их имен, ни фамилий. Если бы они были живы теперь! Если бы я смог с ними встретиться!

Мне было шесть лет, когда началась война, и я оказалась отрезанной от родных, в кольце ленинградской блокады. Жили мы до войны в Мурманске, но в то лето там осталась только бабушка, мама с младшей сестренкой выехала в Куйбышевскую область, папу война застала в Германии, в городе Гамбурге, где он был в командировке. Спасло меня то, что я находилась на лечении в замечательном институте имени Турнера (на улице Лахтинской). Я даже не помню голода, там нам, детям, Ленинград в первую очередь отдавал свои запасы. Помнится лишь, что обеды и ужины часто запаздывали и мы подолгу сидели в столовых.

Но никогда не забудутся бомбежки. Как только раздавалась сирена воздушной тревоги, нас с верхних этажей переносили на самый нижний, который назывался «красный уголок». Часто это было особенно страшно. Помнится, как однажды на верхний этаж упала бомба и был пожар, но его потушили.

Среди детей вдруг стали появляться раненые дети. Особенно запомнился мальчик с ранением в голову. Среди всех детей из института запомнилось мне только одно имя и фамилия – Вера Тюкина, но саму девочку я не помню.

Из довоенных дней я помню, как мы ходили на прогулки и совсем недалеко, надо было только перейти дорогу, был небольшой садик, но с прекрасными цветами, большими яркими георгинами, которые мне особенно запомнились. Каждый день мы играли в какие-то игры, рисовали яблоки и груши, на музыкальных занятиях разучивали песни и играли на деревянных ложках. В живом уголке жила у нас белочка, и мы любили смотреть на нее. А еще нас на автобусах вывозили в санаторий, в красивые места…

Теперь же автобусы везли нас по Ладожскому озеру, чтобы затем по железной дороге увезти нас подальше от войны. Это был целый состав, но вагоны были как будто товарные. В пути нас кормили шоколадом. Он был в громадных кусках, рубили его топором, но у все нас болели десны, и мы не могли есть твердую пищу.

На одной из стоянок в память врезались слова: «Сталинград».

Дальше все оказалось как в сказке. Нас разместили на Кавказе по удивительно красивым санаториям – дворцам. Как будто и не было никакой войны. Сверкали мраморные лестницы, ярко светило солнце, пели птицы, цвели деревья и цветы.

Мы начали снова учиться петь, смеяться, но сколько это продолжалось, мне сказать трудно, только однажды нам сказали, что завтра нас повезут в Киргизию.

С вечера раздавали нарядные платьица, мне выпало белое с цветами, но в ту ночь я чем-то заболела, и на утро меня одну отвезли в госпиталь. Помнится, как будто этот город назывался Горячие ключи, но я могу и ошибаться.

Так я отстала от своего института и до сих пор не знаю, какова его дальнейшая судьба, судьба тех сотен детей и сотрудников, вместе с которыми мы переживали первые годы войны.

Я же оказалась в госпитале, переполненном ранеными. Во всех коридорах стояли койки и носилки с пострадавшими, раздавались стоны, и в палате я была одна среди взрослых мужчин с перевязанными головами, руками…

Но самое страшное – снова начались бомбежки, и никто уже никуда не укрывался. Здесь же я услышала, что весь институт погиб во время эвакуации, якобы в теплоход попала бомба и был пожар. Но правда ли это? Может быть, этого и не случилось, и кто-то из сотрудников мог бы продолжить мой рассказ, поведать много волнующего о судьбе этих детей.

Когда я поправилась, то попала в детдом, который тоже часто переезжал с места на место, попадал под бомбежки, часто снаряды рвались буквально в нескольких шагах.

Помню, детдом обосновался в небольшом здании в каком-то тихом местечке, но однажды вдруг пришли немцы. Было очень страшно, когда они вошли к нам в корпус в своей военной форме. Они внимательно осмотрели всех и расположились тут же во дворе со своей кухней. Когда начались бомбежки, они прятались в нашем здании. А однажды они внимательно осмотрели нас и отобрали еврейских детей. Их увезли куда-то. А в памяти остался разговор о том, что им чем-то намазали губы и они погибли.

В один день десятки, а может быть, сотни самолетов пролетели над нашим домом, а на следующий день немцы оставили наш городок.

В дальнейшем несколько детдомов, в том числе и наш, были слиты в один большой на реке Кубань в станице Казанской. Здесь была большая территория, много корпусов. Здесь я окончила первый класс. Где мои родные, я не знала, они тоже не знали, где я, но вели поиски.

Папа, когда вернулся на родину, попал в Краснодар (здесь он должен был получить направление на работу) и решил на всякий случай зайти в картотеку всего Краснодарского края.

У меня сохранилось письмо, в котором он описывал маме эти волнующие минуты, когда он листал карточки: Сазонова Зина, Сазонова Лена, и когда он вдруг увидел, что все данные совпадают с данными его дочери, слезы закапали на документы.

В тот же день он приехал ко мне, и состоялась наша очень радостная встреча. Это была осень 1944 года. Мне уже было десять лет. Около четырех лет мы не виделись, и это для нас был очень большой и тяжелый срок.

Сейчас же, когда я читаю, что люди находят друг друга через двадцать лет, я их так понимаю и со страхом думаю, что и со мной могло случиться такое, что я не нашла бы до сих пор своих родных и тоже вела бы поиски.

На следующий день весь детдом провожал меня, многие плакали, вспоминая своих мам и пап. Большинство детей тоже были потеряны.

Так окончился для меня самый тяжелый период в моей жизни. Вскоре я встретилась с мамой и сестренкой.

С 1944 года мы живем в г. Керчи.

Здравствуйте, дорогая редакция «Комсомольской правды», это пишет вам рабочий их города Горького. Я работаю на машиностроительном заводе формовщиком. Родился я в Смоленской области в Сафоновском районе. У меня есть двоюродная сестра, то есть сестра моей мамы, вот у нее есть дочь Галя или Светлана, точно никак не вспомню.

Мне тогда было 7 лет, еще был брат Коля, он был в детдоме Беднодемьяновска, это недалеко от Пензы. Шла война, кажется, первый год. Немного вспоминаю, что немцы к нам вступили в начале осени, а вначале лета, мы как-то раз сидели дома, мама, я и брат. И вот сидели мы вчетвером дома, как сейчас помню, и пришла к нам какая-то тетя, наверное, мама ее знала. Пришла и тихо говорит, хотите видеть своего отца, вот прочтите и все поймете. Какая была радость! Но восторгаться и радоваться нельзя было, потому что в соседней квартире были фашисты и могли нагрянуть в любую минуту. И так было и радостно, и нерадостно, все кругом было разрушено, кругом шныряли зеленые мундиры с завернутыми до самых локтей рукавами.

Вот стемнело, и мама привела папу. Так папа сидел день, два, скрывался от местных полицаев, потому что они всех и все знали. А потом мы уехали в деревню Леоново. Отец ушел в лес, а мы остались вчетвером у двух папиных сестер. Потом немцы стали отступать. Я как раз вышел на улицу и увидел, что немцы собирают людей с другого конца деревни и гонят. Собрали нас в один овраг напротив мельницы, и мы там стояли целый день. А дело было в феврале. Потом нас вечером повели к летней постройке, шалашу и оставили всех женщин и детей на всю ночь. А наутро нас всех подняли и повели на расстрел. Мы, конечно, сначала не знали, нам сказали, что отведут в другую деревню.

Сначала вели нас правильно, но потом свернули с дороги и поставили нас на опушке леса в одну линейку. Напротив поставили два пулемета, две лошади, запряженные в сани, и на лошадях два пулемета. А потом приехал их офицер, что-то сказал, и четверо немцев стали брать людей кучками, человек по двадцать, отводить в сторону и расстреливать.

Когда очередь дошла до нас, я стоял вместе с мамой и сестрой, а маленького братика мама держала на руках. Потом я услышал, как начали стрелять, и упал без сознания. Когда очнулся, немцев уже не было. Нас тогда встало семь человек, две женщины, девочка, мальчик, девушка лет двадцати, я и мой брат двоюродный.

Мы все встали и пошли в лес подальше от этого места. Сели мы с братом под елку на кучу хвороста и уснули, а те пять человек под другим деревом. Когда я проснулся, то этих пяти человек уже не было. Но мы заблудились в лесу и вышли лишь на седьмые сутки, не шли, а ползли, и я обморозил себе руки.

И как раз вышли на ту деревню, что была рядом, ту, в которую нас хотели вести немцы. Все подробности в письме не опишешь. Это все происходило в Смоленской области Сафоновского района. Сначала мы жили в самом районе, потом надоели облавы и ночные вылазки, и мы уехали в деревню Леоново Смоленской области этого района. Сначала здесь не было немцев, а потом и сюда добрались. И вот когда ночью отец был дома, пришли двое, собрали вещи и увели отца. До сих пор о нем ничего не известно.

А потом через какое-то время начали отступать и расстреляли всех. Осталось нас семь человек от всей деревни. Когда мы добрались на шестые или седьмые сутки, мы ничего не помнили, переночевали у одной женщины. Утром эта женщина дала нам по мешку, и мы стали ходить по домам. И тут тоже были немцы, но только в зеленых мундирах, а те, что расстреливали нас, были в черных, СС, каратели…

Мне тоже хотелось бы кое-что вспомнить о своих товарищах по оружию, хотя и трудно вспоминать, так как мне тогда было 15 с половиной лет и я помню только кое-что.

Для организации партизанского отряда им. Чкалова из соединения Маликова была послана группа из 5 человек, командира отряда тов. Кореневского Б., комиссара Лозовик П., начальника штаба Мартынова и еще двух бойцов. Группа прибыла в леса в районе сел Желонь, Мотыли и Толстый Лес, это недалеко от г. Овруч на Житомирщине. Когда я вместе с матерью, отцом и старшим братом прибыл в отряд, он уже насчитывал более 30 человек, но люди с каждым днем прибывали в отряд. Наши группы вели диверсии на железных дорогах Чернигов – Овруч, Коростень – Киев и на дорогах, по которым передвигались немецкие части. Мы взрывали мосты, обстреливали идущие по шоссе машины с немцами, устраивали засады. Но действия наши были небольшого масштаба, у нас не хватало оружия, боеприпасов, взрывчатки. Недалеко от нас стоял отряд Карасева, это был хорошо вооруженный отряд, они по рации поддерживали постоянную связь с Большой землей, к ним часто прилетали самолеты и сбрасывали парашюты с боеприпасами, вооружением, медикаментами, а иногда и десантников, вот они-то и помогали нам боеприпасами и взрывчаткой.

Осенью 1943 года мы соединились с частями Красной Армии в районе м. Народичи. Пополнив отряды оружием, боеприпасами, а также нам выделили из армейских частей радиста с рацией, дали хорошего опытного врача в звании капитана, и наш отряд уже в составе около 500 человек получил задание перейти линию фронта и действовать в районе г. Броды Львовской области. Мы перешли фронт между городами Шепетовка и Славута и начали передвигаться в заданный район. По дороге в заданный район мы шли, избегая встреч и боев, чтобы прийти в район действия как можно незаметнее, а поэтому отряд двигался только по ночам, а днем отдыхал в лесу, а иногда в селе. Отряд продвигался с большими трудностями, так как везде было много немцев, ведь фронт был недалеко. Когда мы пришли в район г. Броды, там немцы еще чувствовали себя спокойно, они разъезжали по селам на машинах, полицаи и старосты по вечерам расхаживали по селам и пьяные распевали песни. Но скоро мы их привели в порядок. Нами было уничтожено несколько легковых автомобилей с немцами, прибрали к рукам очень служивших полицаев и старост. Наши подрывники на железной дороге в районе г. Броды сразу пустили под откос несколько поездов, я помню один с танками, один с ранеными офицерами, едущими в Германию, и один вспомогательный поезд. Мне хотелось бы написать о славном и отважном подрывнике нашего отряда по фамилии Сержан, как звать, не помню. Все эти эшелоны – это его работа, но, как говорят, минер ошибается один раз в жизни. Минируя железную дорогу, он однажды второпях подорвался и был тяжело ранен. Наши врачи вместе с польскими друзьями (мы стояли в польском селе) оказали ему помощь и оставили в этом селе (какое село, не помню). За ним хорошо ухаживали, и он вскоре начал выздоравливать. Но немцы как-то узнали, что в этом селе скрывают раненого партизана, карательный отряд ворвался в село неожиданно, и спаслись только те, кто успел бежать в лес. Тов. Сержан был слаб и не мог бежать и вместе с теми, кто ухаживал за ним, попал в руки карателей. Нам после рассказывали, что их всех облили бензином и сожгли живьем. Мне хотелось бы знать, кто были эти поляки, которые в суровую зиму так хорошо приняли наш отряд, обогрели и накормили наших бойцов, а когда надо было спрятать и лечить нашего товарища, они, не колеблясь, согласились, подвергая себя большой опасности. Я не знаю, знают ли родные тов. Сержана о его славных делах и гибели его. Они прибыл к нам в отряд с группой партизан с Мухоедовских лесов, где-то в районе Наровли, что у Припяти. Я хотел бы, чтобы кто знал хорошо тов. Сержана, рассказал о его славной жизни подробнее.

После наших неожиданных диверсий немцы просто взбесились и начали применять против нашего отряда карательные операции. Они старались неожиданно атаковать нас в селе Кулики, но получили хороший отпор и бежали. Когда наш отряд после утомительного ночного перехода остановился в селе Станиславчик на отдых, они начали бомбить и обстреливать село с самолетов, но все обошлось благополучно, если не считать несколько убитых лошадей нашего обоза. Когда мы уходили в лес, село горело. Потом в одном из сел этого же района немцы атаковали нас двумя транспортерами и пехотой, но и тут мы выдержали бой, оставив подорвавшийся на мине один бронетранспортер и много убитых, немцы вынуждены были отступить. А однажды в одном из лесов у г. Броды они блокировали наш отряд, вокруг леса ходили и стреляли танки, над лесом летали на бреющем полете самолеты и обстреливали лес с пулеметов, они стреляли наугад, так как мы очень хорошо замаскировались. Заняв круговую оборону, мы ждали немцев. Танки в лес не могли пойти, так как места были болотистые, а без танков они, по-видимому, идти не решились. Постреляв из пушек, минометов, танков и автоматов до вечера, немцы ушли. А ночью мы сделали бросок в 40 км. По дороге наша разведка попала в засаду, и двое наших товарищей были убиты, после мы их нашли там же в кюветах с изуродованными лицами, наверное, немцы и на мертвых показывали злобу. Их трупы мы похоронили в лесу.

Долго мы маневрировали в лесах, уходя от преследования карателей. Днем нас атаковали немцы, а ночью, когда мы старались незаметно ускользнуть от преследования, нас обстреливали из засад бендеровцы, а их там было в это время очень много. Нам пришлось в это время очень тяжело, мы с боями, маневрируя, уходили от преследования и случайно в одном селе узнали, что ночью прошел большой партизанский отряд. Командир отряда поставил задачу: разыскать и узнать, что за отряд. И вот после суток поисков мы встретились с партизанским соединением Сабурова. И вот, действуя совместно с Сабуровым, мы шагали громить отступающие под натиском Красной Армии гитлеровские отступающие части, обозы и группы власовцев. Здесь мы соединились с наступающими частями Красной Армии.

Мне очень хотелось бы узнать о судьбе своих братьев по оружию, где они теперь, друзья-однополчане?

Немного о себе, я родился в 1931 г. в Черниговской обл. Добрянского района село Клубовка.

Когда началась война, мне было 10 лет, отца забрали в армию, остался я, брат и мать. Гитлеровское захватническое вероломное нападение на Россию без всяких объявлений […] напали на Россию, […], пытаясь захватить ее без всяких сопротивлений, но советский народ знал эту суть и стоял на своих постах, как это требовалось советскому человеку. И он отстоял все трудности, какие предстояли перед ним. Но гитлеровские кровопийцы не хотели понять этого, они начали запугивать военнопленных, детей, стариков и женщин, начали расстреливать всех, всех, всех, молодежь увозить в Германию, военнопленных расстреливать, детей, стариков и женщин убивать. Но советские люди не испугались пушек, и автоматов, и расстрела, они продолжали борьбу в очень тяжелых условиях. Увозили все богатства, которые были накоплены рабочими руками за короткий срок.

Но наступил такой день, когда Ковпак организовал в Брянских лесах свою Армию и двигался в тылу коварного врага на Запад. Они освобождали молодежь, каких изверги забирали в Германию для превращения в рабов. Когда армия Ковпака, Героя Советского Союза, дошла до Черниговской области, они организовали все силы и хотели разбить и покончить с армией Ковпака, но народ и Армия Ковпака знали свою цель и стояли смерть на смерть. И 13 марта произошел бой в селе Клубовка Черниговской обл., и каратели потерпели большие потери, оставили всю технику и были разбиты, и они это поняли, что такое русский порох.

В этот день, 14 марта 1943 г., мои близкие – мать и брат – были сожжены в моем доме, мне удалось чудом спастись от смерти, и в этот день мало кому удалось спастись от смерти.

В настоящий период село отстроилось, но только народ помнит 14 марта, т. е. всю историю войны.

Дорогие товарищи, очень часто я слышу по радио и читаю в газетах рассказы, очерки и т. д. В этих рассказах об Отечественной войне, о подвигах наших советских солдат, матросов и офицеров. И даже некоторые просили рассказать о своем отце и о хороших солдатах. Вот и я хочу кое-что рассказать и попросить отклика. Дорогие товарищи. Дело в том, что войны я не только не помню, но и не знаю. А вот послевоенные годы предо мной встают как на ладони. Родился я в 1939 г. и жил со своими родителями на Кавказе, в г. Минводы. А затем мы после войны переехали жить в Краснодарский край, бывшую станицу Крымскую. И вот там, начиная с 1947 г., то, что я испытал, испробовал и видел, сейчас не хочу, чтобы это опять повторилось, то есть не хочу больше войны. А дело в том, что мы, мальчишки, народ любознательный и порой шаловливый. Особенно после войны наша станица Крымская была до того разрушена, что на нее было страшно смотреть: на улицах вырыты окопы, траншеи, и повсюду были загроможденные танковыми заграждениями, т. е. всякими ежами, [надолбами] и т. д. А вокруг, в полях, в лесу, и везде валялось много всякого оружия, снарядов, мин, авиабомб. Кругом стояли подбитые немецкие и также наши танки, пушки, пулеметы, стояли сожженные автомашины. И вот мы, мальчишки, занимались тем, что собирали всякие ружейные патроны, снаряды, мины, гранаты, и все это обезвреживали, т. е. разминировали, не зная ни навыки и не проходя учебы минерного дела. Очень часто немцы перед своим уходом оставляли свои сюрпризы: или детские игрушки минировали, или часы, или еще что-то другое. Короче, мы занимались, так сказать, глупостью. Потому что многих из моих товарищей сейчас нет в живых или навсегда остались калеками. Я лично, не говоря о других, разминировал 83 мины и 46 снарядов, а уж гранат и патронов некогда было считать, а другие ведь делали поболее, чем я. И вот после того, как по близости уже нам нечего было делать, так как солдаты-минеры тоже этим занимались, то мы тайком от родителей уходили подальше от станицы и там творили, что нам вздумывалось. И вот однажды один паренек, фамилии которого я сейчас не помню, позвал нас сходить с ним в одно место. Мы согласились, нас собралось человек пять, сели на пассажирский поезд и поехали в сторону станции [Токельной], но лишь выехали за город и проехали железнодорожный мост, этот паренек Эдик, так его звали, предложил нам прыгать на ходу поезда, мы попрыгали, а затем, пройдя метром двести – триста по линии, поднялись на холмы и пошли подальше в лес, и там опять же находили и разминировали снаряды и мины, искали разноцветные ленты, и, вот так бродя по лесу, мы чего только не встречали. Нам попадались целые и даже не тронутые рукой советского минера или сапера минные поля, но тут мы уходили в сторону и подальше. Много встречалось трупов, валялись подбитые и сожженные немецкие самолеты, автомашины и танки. И мы все это тщательно осматривали и затем шли дальше. И вот так, бродя, мы наткнулись в одном месте по выходе из лесу на небольшой столбик, на нем была прибита дощечка, и на ней было написано «Русский солдат Женька, 1944 год». А пониже была проведена голубая черта и под ней написано «голубая линия фронта». Рядом стояло пять подбитых немецких танков с крестами и метрах в двадцати холмик могилы.

Дорогие товарищи, с тех пор прошло немало времени. Но я не могу этого никак забыть. Не могу также забыть и того немецкого солдата, замурованного заживо в одном из блиндажей. И вот сейчас слыша по радио или читая в газете какой-нибудь интересный рассказ о чьем-либо подвиге в военное время, я не [могу]: читаю или слушаю, а сам чуть ли не испытываю, или часто что-нибудь приснится из прошлого, и тогда я словно не нахожу себе места. И вот поэтому я прошу, если можно, пусть откликнутся мои некоторые товарищи, т. е. Ярошевский Николай, уехавший со своими родителями в Киргизию, Егоров Дмитрий и Рожков Анатолий и тот Николай, которого мы дразнили его же фамилией Проня, и тот Василий, и Федор, которым я дарил клинки, т. е. кинжалы. И еще пусть откликнутся те солдаты, с которыми воевал «русский солдат Женька». Ведь кто-то из них его знал и вместе сражался, а затем поспешно хоронил его на голубой линии и писал дощечку. А фамилии не написал, и вообще пусть те, кто откликнется, расскажут о нем, славном солдате Женьке, совершившем такой подвиг, какой он был, как служил и вообще что он был за человек. Дорогие товарищи, я прошу вас дать обязательно отклик и особенно о Женьке. Вот у меня пока, наверное, и все. До свидания, желаю вам хорошего, дорогие мои славные друзья.

Не помню я даты того времени, но жили мы на окраине г. Проскурова, нынче г. Хмельницкий, и жили у нас наши солдаты. Мне пошел 7-й год. Некоторые из солдат показывали, как заряжать, вернее, как взводить гранату. Потом я перед другим бойцом хвастался: «Дяденька, давай покажу, как гранату взводить!» Солдат смеялся, теребил мои волосы и говорил, что сам умеет. А один из бойцов подарил мне обыкновенные очки, защищающие глаза от пыли. Для меня они были необыкновенные – подарок солдата. Спрятал я их на чердаке, подальше от младшего брата Всеволода.

Хорошо нам с братом с солдатами жилось: некоторые получали ситец в горошек на портянки и отдавали нам. А мама мне с братом сшила рубашонки. Бабушка варила всем вместе. Бойцы называли ее «отличным поваром». Через некоторое время наши уехали… Скучно стало без бойцов, отца тоже дома не было.

1941… Проснулся от шума. Выбежал во двор, пыль, ничего не разобрать, но слышно – по улице машины одна за другой едут в город. Вспомнил я про очки подаренные. Разыскал, одел и подошел к бровке дороги. Теперь пыль не страшна! Но недолго я так стоял с очками. Подъехавший фриц на мотоцикле сорвал у меня их с глаз и умчался. Заплакал я и побежал к бабушке. «Бабушка, когда наши приедут?» – спросил я со слезами на глазах. «Подожди, сынок», – отвечала она.

1943… Ждать пришлось долго, 3 года. В один из этих дней, когда немцы свирепствовали на Украине, к нам во двор заехала немецкая автомашина с захватчиками. Расположились они в доме, рядом стоящем с нашим. Протянули провод с работавшей автомашины и устроили свет, а за ним и пьянку. Когда хорошо стемнело, я подкрался сзади к автомашине и отломал фонарь с красным стеклом. Спрятал его там, на чердаке, где были очки. Так я рассчитался с ними.

1944… В апреле вечером стало пусто в городе, вернее, становилось пусто от тикающей оравы захватчиков. Солнышко еще не село, когда я побежал на железнодорожный разъезд, который рядом с нашим домом. Что привлекло мое внимание, это немецкий танк, стрелявший по линии горизонта. Я следил за полетом снаряда, вылетавшего из танка. Раскаленный металл летел туда, где я четко различал фигуры людей, и там взрывался. Там были наши… Наша Красная Армия!

Последние снаряды вылетали с проклятого танка, но и они еще несли смерть на своих плечах, а заставить его замолчать я тогда еще не мог. Увидавшая меня мать возле танка, закричала: «Беги домой, убьют!»

Утром в городе были наши! Бабушка сказала: «Вот и дождался, сынок, наших. Проси снова очки, может, кто и подарит!»

Пишу вам впервые. Из-за болезни учился мало – 4 кл. Закончил школу ФЗО в 1952 г. Если вас такая писанина интересует, то – пожалуйста. Но это все быль, и крепко врезалась в мою тогда детскую память.

В рядах Советской Армии не дослужил, по болезни комиссовали. Возвратился в Сибирь, в с. Стрелка.

В начале мая 1943 г. 8 партизанских разведчиков одной из калининских партизанских бригад получили задание выяснить обстановку в прифронтовой полосе в районе города Невель. Здесь в феврале – марте в течение двух недель партизаны вели тяжелые бои с гитлеровской карательной экспедицией. Часть партизан ушла за линию фронта, часть – на запад, в более глубокий тыл. Группе предстояло пересечь железные дороги Полоцк – Невель, Витебск – Невель и приблизиться к линии фронта.

Рассвет 6 мая застиг партизан на хуторе возле деревни Жуково. До ближайшего леса, места назначения, было далеко, и группа осталась на хуторе, укрывшись в амбаре. Никто из нас тогда не знал, что мы оказались в расположении полевой жандармерии и отдыхающих частей. Вся группа легла спать, оставив дневального, который не мог выходить из амбара, так как местность просматривалась из окружающих деревень. Вскоре сон был прерван выстрелом и командой на немецком языке. Это стрелял в нашего дневального гитлеровец, стоявший в дверях амбара. Они рассчитывали захватить всю группу. Оказавшись в таком тяжелом положении, партизаны не растерялись и сумели вырваться из рук фашистов. Вот как это было.

Выстрел разбудил всю группу. Времени для раздумий не было. С криком «ура» и стреляя из автоматов, партизаны бросились из амбара и расчистили себе путь до ближайших кустов. Местность была заросшей мелким кустарником. Мне было поручено прикрыть отход всей группы. Я оказался один против большой группы гитлеровцев, вооруженных автоматами и пулеметом. Отстреливаясь из автомата, короткими пробежками я отходил совершенно в другую сторону, [противоположную той], куда отошли наши товарищи. Мой маневр удался, и вся погоня направилась за мной. На поле было много куч камней, которые я использовал для укрытия и стрельбы по приближающимся фашистам. Автомат работал исправно и не давал фашистам подниматься, но они, потеряв из виду всю группу, решили во что бы то ни стало захватить живым меня. Во время одной перебежки пуля пробила правую ногу. Я споткнулся, но не упал. В голове уже созрело твердое решение дорого отдать свою жизнь, но живым в руки фашистов не сдаваться. Патроны и гранаты еще оставались, а в кармане был еще и комсомольский билет. Отстреливаясь, я постепенно приближался в деревне, в которой размещался гитлеровский гарнизон. Мне отчетливо были видны лица тех, кто преследовал меня, и уже различимы были фигуры людей на улице деревни и возле нее. Я по-прежнему бежал в сторону деревни. Мозг лихорадочно работал. Но тут на пути попался кустарник, я забежал в него и повернул резко вправо. Там оказалось болотистое место, залитое водой, и я лег в воду. Гитлеровцы открыли по кустам пулеметную стрельбу, а затем дважды прочесали их, но так и не обнаружив партизана, который видел их, проходивших в нескольких метрах. Так добыча ушла из рук фашистов. А этот партизан, которому тогда было всего 17 лет, когда все стихло, вылез на кочку, перевязал рану, собрал разбросанные по болоту вещи, протер свой автомат и стал ждать наступления ночи. В первую же ночь попал в гитлеровский гарнизон, сумел незаметным выбраться из него и утром добраться из леса. Только через два месяца ему удалось встретиться со своими товарищами, которые участвовали в выполнении этого задания. Это были Владимир Карговский, Макаров, Михаил Стогов и другие, фамилии которых забылись, ранее вернувшиеся на базу.

Что самое интересное, оказавшись в самой гуще расположения фашистских войск, вся группа сумела уйти без потерь. Были ранены в ногу дневальный и автор этих строк. Но задание было полностью выполнено.

Мне было 10 лет, когда к нам на Смоленщину пришли фашистские захватчики. Кошмаром вспоминаются дни, проведенные в оккупации. Кроме меня в семье остались 4 брата моложе меня, причем младшему было всего несколько месяцев, 70-летняя бабушка и мать. Отец был на фронте на Волоколамском направлении.

Захватчики чувствовали себя хозяевами, забирали все, что им понравится. Еще до наступления зимы у нас отобрали корову, овец, мед, муку, картофель, хорошие вещи. Такое же положение было у односельчан. Много пришлось видеть горя, унижений. Наших людей вешали, расстреливали.

После октябрьского наступления в 1941 г. под Москвой фронт остановился недалеко от г. Гжатска, и до нашей деревни долетала орудийная перестрелка. Все жили надеждой на скорое избавление. Так продолжалось до марта 1943 года. В марте войска Западного фронта снова пошли в наступление. Отступающие фашисты сжигали дома, угоняли работоспособное население. От горящих деревень ночью было светло, как днем. Население пряталось в ямы, окопы, вырытые в снегу и в земле.

7 марта 1943 года фронт вплотную подошел к нашей деревне Киселево. Весь день шла перестрелка из орудий, минометов, пулеметов. В ночь на 8 марта мы услышали громкое «ура». Я выскочил из окопа и побежал навстречу нашим бойцам, что-то крича от радости. Кругом продолжалась стрельба, но фашисты уже покинули деревню. Освобожденные и освободители обнимались, многие женщины плакали. Пожилой боец в маскхалате и каске по-отцовски обнял меня, поцеловал и стал расспрашивать о том, как мы жили. Затем снял вещмешок и дал мне краюху хлеба. Этой теплоты, этого хлеба я не забуду никогда. Утром мы узнали потрясающую весть. В трех километрах от нашей деревни, в деревне Трубино Тумановского р-на, фашистские изверги заживо сожгли 458 человек – стариков, детей, женщин. Такие же зверства были еще в некоторых деревнях. На всю жизнь осталась в памяти груда обугленных трупов и костей. На месте деревни остались лишь большая братская могила и одичавшие сады… И очень хочется верить, что ужасы войны больше никогда не повторятся.

Был декабрь 1942 г. Под Сталинградом после танкового боя было большое количество раненых. Нужна была помощь. Медсестер не хватало, они уехали на поле [боя] и оттуда привозили раненых, снимали у одного дома и снова уезжали. Я вышла из окопа, так как 13 лет это досужий возраст, хотела все узнать. В это время меня позвал военный врач, который спешился один около раненых, снял свой белый полушубок и [положил] на раненого, который мог двигаться. Мне он предложил, короче, приказал: «Иди сюда, девочка, помогай, как можешь, нужно закрыть раны». А сам сказал: «Я поеду на линию, там некому, две медсестры раненые».

Я осталась одна в комнате с беспомощными ранеными. Все они кричали: «Сестричка, иди сюда». Я лазила по полу там, где они лежали на соломе. Помогала, чем могла, а один солдат с 1925 г. [р.], у него год был выколот, дал мне рожь в сумочке и сказал: «Сестричка, раздели всем». Я это сделала, а себе не оставила. Он сильно кричал, кушать меня заставлял, пока я не взяла в рот, они никто не ели.

Когда уезжали военный врач, он оставил мне гранаты и сказал: «Девочка, появятся в случае немцы, бросайте в них». Прошло не знаю сколько времени, откинулась плащ-палатка, так как стекол не было, и появился немец с направленным на нас автоматом.

Извините, но уже тогда появилась моя первая седина. Я выскочила на улицу к немцу и стала его просить на коленях, даже заплакала: «Не стреляй, здесь мой брат!» А у меня на фронте никого не было. Я воспитывалась мамой. Тогда немец сказал: «Сними валенки, дай мне». Я быстро это сделала и объяснила ему, что здесь нет никого. Я одна ухаживаю за ранеными, он был старый и сказал: «Не хочешь капута. Войн не хорошо». И ушел…

Когда вернулся военный врач, то я была без валенок в шерстяных носках. Он мне сказал: «Милая девочка, большое спасибо». Обнял меня и сказал: «Будущая актриса, хорошо сыграла». Не знаю, жив ли он [этот врач] и где он. Может, вспомнит девочку, в косичках красные ленточки. Он мне сказал: «Хорошие косы». А я ответила, что уже два месяца не мыла головы. Он был калмык, высокого роста, полный…

В этом году мы будем отмечать двадцатилетие со дня славной исторической победы над гитлеровской Германией. Эта победа нам далась совсем нелегко. У нас нет такой семьи, которая не оплакивала бы любимого отца, брата, сына, дочери, погибших на фронтах Великой Отечественной войны. В 1945 году погиб и мой отец, Тихонов Петр Иванович. Много горя и страданий пришлось пережить нашему народу на временно оккупированной гитлеровцами территории нашей страны. Наш народ никогда не забудет преступлений, совершенных гитлеровскими головорезами.

В 1942 году я вместе со своей матерью, Тихоновой Надеждой Захаровной, был захвачен гитлеровскими головорезами и отправлен в концлагерь Освенцим. Здесь меня клеймили, поставили номер и матери. И вот когда я смотрю на эти номера: 167287 у меня и 70036 – у матери, то кощунством звучит намерение правительства Западной Германии прекратить с 9 мая 1965 года розыск и преследование судом военных преступников, тех, кто убивал мирных людей.

Кровь, пролитая нашим народом, его страдания и жертвы требуют возмездия. Нельзя допустить, чтобы прямые виновники этого варварства, жертв, понесенных народом нашей страны, не понесли заслуженного наказания.

Это не забыто, этого нельзя простить!

Когда началась Великая Отечественная война 1941–1945 гг., мне было 14 лет. Жила я на своей родине, в уральском городе Невьянске. Семья у нас была 8 человек: папа, мама, бабушка, я и пять сестер. Все учились в школе, старшая – в 10-м классе, а младшая – в 1-м классе. Когда началась война, папу взяли в армию, и последнее письмо от него мы получили от 4 декабря 1941 года, их часть готовилась выступить 5 декабря в бой. С тех пор мы от него больше ничего не получали, сообщили нам, что он пропал без вести.

Мама, две сестры постарше и я пошли работать, одна работала медсестрой в госпитале, а потом в детяслях, а мы – на заводе. В 1942 году на заводе я вступила в комсомол. Не буду описывать, как мы работали. Очень много написано о работе на военных заводах, в колхозах детей и подростков. Когда я читаю об этом, то узнаю себя и своих сверстников. И вот настал день 9 мая.

Очень рано утром, может быть, в 4 часа утра, а может быть, чуть позднее, заговорило в доме радио. Оно у нас никогда не было выключено. Мы все проснулись и услышали эту давно ожидаемую, но все же очень радостную, волнующую речь Левитана (думаю, что он передавал, хотя и не утверждаю): «Война окончена! Мы победили!» И слезам не было конца, но это были слезы радости, счастья. Сейчас же все члены нашей семьи побежали на улицу, стали будить соседей. И опять объятия, поцелуи, слезы. Наконец-то свершилось то, чего так ждали. Потом я побежала на свой родной завод. Около проходной было уже много народу, но в завод не пускали. Ведь смена начиналась в 7 часов утра и пускали обычно только с 6 часов. Но вот позвонили директору завода, и он разрешил пустить. Я первая прибежала в свой цех и всем, всем кричала, что войне конец. Рабочие останавливали станки, расспрашивали, смеялись, плакали, целовались.

В 7.30 утра был общезаводской митинг. Особенно мне запомнился из этого митинга один момент – когда секретарь ЦК (у нас на заводе во время войны был секретарь парткома – секретарь ЦК[57]) сказал, что почтим память погибших в этой войне, все плакали. Ведь рядом со мной, у которой погиб отец, стояла Римма Пономарева, у которой погиб[ли] муж и брат, Груша Деева, у которой погиб муж. Да и трудно было найти человека, который не потерял бы в этой проклятой войне своих близких. Но это были слезы не только утраты, это были слезы гордости за своих родных, которые своей грудью заслонили Родину.

А днем был общегородской митинг, потом танцы, песни, пляски, хотя погода была не очень сухая. С подругами и друзьями мы целый день по-настоящему были веселы. Этот день я помню и буду помнить до мельчайших подробностей всю свою жизнь.

Сейчас живу в Новороссийске. Муж – майор запаса, работает мастером на заводе. Я с 1952 года не работаю. У нас две дочки: Люда, ученица 5-го класса, и Таня, ученица 2-го класса. Мое самое большое желание: чтобы мои дети никогда не узнали, что такое война. Вот и все. Хотела написать немного, а получилось порядочно.

Самый памятный день войны. Сколько людей, прошедших путь от Сталинграда до Берлина, героев Бреста, партизан, узников страшных лагерей откликнутся на эту просьбу газеты. Самый памятный… А мне было всего 9 лет, когда она началась, 13 – когда закончилась. Я не была на фронте, не видела лиц врага, но хорошо помню, как в наш дом пришла война, и в моей памяти сквозь годы живет тот самый страшный день войны.

В субботу, 21 июня 1941 года, почти все сотрудники завода, на котором работал отец, отправились на гулянье по Днепру на заводскую водную станцию. Водная станция – это что-то вроде громадного клуба на воде. В дни гуляний заказывали буксир, и он отвозил станцию в какое-нибудь живописное место недалеко от Киева. Станция была громоздкой, с очень красивыми балконами, палубами, заканчивалось это трехэтажное сооружение высоким шпилем. Игротеки, концертный зал, многочисленные комнаты отдыха, палубы для танцев, а наверху, в углу верхней палубы, был сооружен для ребят «капитанский мостик», руль, множество винтиков и рукояток, и, конечно, ничем другим детвору занять было невозможно… Все мы были по очереди «капитанами», взрослые и дети веселились от души. Домой меня, вероятно, принесли спящей, потому что сразу после этого я помню утро, утро 22 июня 1941 года. Напротив дома, в больницу, одна за другой машины привозили раненых, гудела сирена. В 12 часов дня радио сообщило – началась война. Прошло несколько дней. Фашисты начали свое вторжение на нашу землю, стали появляться первые известия о зверствах гитлеровцев. Мы начали готовиться к эвакуации. 7 июля отец получил повестку в военкомат, а в июле завод решил отправить в тыл семьи сотрудников, выделив для этого водную станцию. Я с мамой и двухлетним братишкой собрались в дорогу. Когда мы подъехали к станции, первый горький комок встал в горле: не венчал эту гордую красавицу изумительный высокий шпиль, из голубой она превратилась в зеленую, специально окрашенную для маскировки, исчезли народные шезлонги, хрусталь, ковры. Голые комнаты, ни одного лишнего предмета, чем меньше вещей, тем больше людей можно будет увезти. Помню суровые лица, скупые прощальные жесты рукой, медленно, как в счастливые дни гуляний, мы отчалили от берега, не зная, когда вернемся мы обратно, увидим ли тех, кто остался на берегу.

Первые 4 дня мы спокойно плыли по направлению к Днепропетровску. Опять вся детвора была на верхней палубе, опять стояли длинные очереди «побыть капитаном». Больше всех там «начальствовал» четырнадцатилетний Аркашка. Эвакуировался он один (родителей у него не было). Начал он знакомство с ребятами жалобами на козни взрослых из военкомата, которые принудили его к «отсиживанию в тылу». Слушали мы его сочувственно, так как, не скрою, нам даже досадно было, что мы уходили от войны, не увидим врагов и не сможем проявить свою храбрость.

К самообороне готовились под руководством Аркашки […], в июльский солнцепек сидели в противогазах, по-пластунски ползали по палубе; мальчишки использовали бильярдные кии, дрались врукопашную. Первый раз настоящую войну мы увидели в следующую ночь: нас разбудили громкие крики с левой стороне станции. Все проснулись, бросились к перилам. В нескольких метрах от нас проходила баржа, полная людей. Плыли они, видимо, с Западной Украины, с первого дня войны. Среди них было много поляков. Все они громко кричали: «Хлеба!» Завод, отправляя нас, обеспечил продуктами всех до места назначения, и мы не знали еще этого – хлеба! Взрослые заволновались. Немедленно в мешки полетели буханки, […], консервы, сахар. Мы подошли очень близко к барже и стали перебрасывать туда мешки с продуктами. Люди оттуда продолжали кричать. От нас каждый отдавал, что мог. Мама держала на одной руке братишку, а в другой – буханку хлеба. […] видно, страшно было бросить, чтобы хлеб не оказался в воде, мужчина на той барже (никогда не забуду этого лица) снял с руки часы и, обращаясь к маме, стал жестикулировать, что он их предлагает за хлеб. Отдав мне на руки брата, мать обеими руками бросила хлеб. И тут же я услышала громкое истерическое: «Нет!» Это кричала мама, что часов ей не нужно.

В эту ночь мы отдали больше половины своих запасов. […] все жители нашей станции перешли на строгий скупой паек. Ровно месяц мы ехали от Киева до Свердловска; и ни разу никто не пожалел о том, что тогда мы поделились с голодными людьми.

Наконец мы добрались до Днепропетровска и ожидали, когда нам подадут эшелон. Для безопасности нас отвезли в какой-то заливчик (названия и точного места я, конечно, не помню), положили узкий, шаткий трап на берег, замаскировали ветками, и буксир ушел. Так мы прожили несколько дней. Но вот подали эшелон, выделили одну машину, и мы медленно начали выгружаться. В ожидании своей очереди детвора находилась на верхней палубе. Стемнело. Вдруг мы услышали страшный взрыв где-то очень близко, потом второй, третий, и громадное зарево осветило все вокруг, казалось, что горит весь берег. Пламя было таким высоким, стало светло, как днем. Без буксира станцию никуда нельзя было отвезти, бежать на берег было бесполезно, т. к. горели даже прибрежные кусты. Над нами пронесся немецкий самолет. Огонь освещал нас как-то снизу, будто прожектор, мы стояли на воде, видимые со всех сторон. Я с подружкой Раечкой находились у самого «капитанского мостика». Спрятаться было некуда. Мы с ужасом следили за самолетом. Вот он опустился настолько, что виден был пилот. По палубе метались дети. «Ложись, ложись» – это Аркашка, наш бессменный «капитан», принял на себя команду. Даже спустя столько лет не могу понять, почему же я не легла. Отчетливо помню голос Аркашки, как вокруг ребята, послушные его команде, бросились ничком на палубу, а мы с Раей стояли, прижавшись одна к другой. Самолет резко пошел на нас. Вдруг сильный удар в голову, и что-то тяжелое навалилось на меня. В то же мгновение сухой стук, свист, до сознания медленно доходило, что это пулемет, что он с самолета бьет по нам. Прежде чем стало ясно, что я лежу на палубе, что меня со всей силы бросил Аркашка и закрыл собой, я услышала его крик. Он сразу как-то осел, судорога пронизала его, и кровь залила палубу, мое лицо, руки. Самолет ушел, но немногое из ребят поднялись после его ухода. Несколько человек было убито, очень много ранено. На руках у врача на наших глазах умер Аркашка, успев прошептать: «Убейте его».

Прошло двадцать лет. Как много раз по старой традиции киевлян в самые счастливые минуты жизни я приходила к Днепру. Аттестат зрелости, и всем классом мы шли к Днепру встречать восход, а через пять лет я пришла сюда уже с университетским значком на груди. Прихожу сейчас, как к самому верному другу, вспомнить, глядя на его гордое течение, все, что мы видели в ту ночь.

Нет семьи, которая не потеряла бы в войну близких. Но память наша не может вместить всех жертв, всех героев прошедшей войны, осталась другая память – память сердца. Для меня этот защитник, боец, герой собран как бы в одном лице. И хотя не он сражался, не он форсировал, не он окружал, а мне все представляется в вылинявшей гимнастерке юный боец с лицом Аркашки, голубоглазого веселого мальчишки, «капитана» и настоящего героя моего детства.

Бывают события в нашей жизни, которые никогда не забываются. Таким событием в моей жизни, как и у многих других, явился день Победы над фашистской Германией. Мне было тогда 9 лет.

Учился во 2-м классе начальной школы. Радио и телефонов тогда не было в наших небольших деревушках, поэтому весть о Победе принес на своих ногах в школу за несколько километров один из сельсоветовских работников.

Он знал, куда прийти. Через минуту с криками: «Ура! Мы победили!» – бежали мы по своим деревням с этим радостным известием.

Помнится, с этими криками и подбежали мы к группе женщин, возившими, кажется, солому или навоз. Вначале нам не поверили, но после наших объяснений женщины вздохнули как-то по-особенному и грустно и радостно. Кто-то произнес: «Ну. Наконец-то! Сейчас и мужиков ждать можно». «К уборке», – подала голос другая [женщина]. «А мне-то кого ждать?» – со всхлипом выкрикнула вдруг немолодая уже женщина, и крупные слезы потекли по морщинистому, обветренному и смуглому от весеннего солнца лицу.

Все знали, что муж у нее погиб в первый же год войны, а с неделю назад пришла похоронка и [на] единственного сына, убитого и похороненного вдали от родимого края, возле города, название которого и язык не выговаривает у старой женщины. Да и только ли у нее одной горе?!

Не было, пожалуй, ни одного человека в деревне, у кого бы ни был убит или ранен брат, отец, сын и т. д. Мы, детвора, стояли смущенные тем впечатлением, какое произвело на наших матерей и сестер принесенное нами известие.

Когда мы через некоторое время уходили от женщин, у них уже преобладало радостное настроение. Кто-то рассказывал утешительную историю, услышанную где-то кем-то: вот, мол, через год после получения похоронной пришел к жене муж хотя и без ног, да живой. Бывают ошибки. Счастье всех не обходит. Было в глазах женщин как бы выражение горя и радости одновременно, что ли, но даже нашими детскими сердцами чувствовалось, что нелегкий камень снят у них сейчас с души и впереди у них появилась не призрачная, а реальная, почти ощутимая Надежда…

…Читая статьи, посвященные героическим дням Отечественной войны, пришел к выводу, что мы в своей повседневной жизни очень мало вспоминаем о днях Великой Отечественной войны…

Героика этих дней бессмертна! За светлое будущее отдали свои жизни лучшие люди нашего поколения. Насмерть стояли герои, оборонявшие города-герои Одессу, Ленинград, Севастополь, Сталинград. Мы не имеем никакого морального права забывать о тех, чьи имена высечены на мемориальных досках братских могил. В настоящее время элементарный уход за братскими могилами не учрежден.

Во время обороны Одессы мне пришлось жить на местности, где проходил передний край обороны наших войск. Припоминаю такой случай. Три дня румынские и немецкие части вели наступление на передний край в районе Сухого лимана на участке Таировка. Как впоследствии я узнал, в истории обороны Одессы иногда наступало на этом участке в три километра две дивизии румын и два полка немцев – наш берег охраняла рота моряков-черноморцев в составе 70 человек. Три дня и три ночи герои черноморцы отбивали наседавших врагов, и враг отступил. В Лимане осталось столько трупов, что поверхности воды не было видно. В бою погибло три моряка-черноморца, их похоронили наспех. И только когда окончилась война, по личной инициативе учеников 6 класса 1946 г., где занимался я и запомнил место, двоих мы перенесли в деревню, а третьего не перенесли, не по зависящим от нас причинам. И вот уже в 1960 г. я проезжал в этом месте, где похоронен третий, могилы его не видно, она перепахана. И очень больно стало у меня на душе, то как я помнил этого человека. Перед уходом на передний край, к своему станковому пулемету, его моя мать поила молоком. Это был красивый моряк, которые бывают на Черном море, если не ошибаюсь, младший командир, который сказал матери: «Не горюй, мать, скоро погоним назад мамалыжников и фрицев!» Он верил в нашу победу и отдал за нее жизнь. А теперь заросло и запахано место, где он засыпан наспех землей.

Пришлось мне бывать в Крыму, на местах жестоких боев с врагом, и в очень многих местах могилы наших отцов, братьев и родных находятся в запущенном и забытом состоянии. Мне кажется, собственно, я в этом твердо убежден, что совершенно неправильно, что 9 мая – День Победы не является всеобщим праздником. Он по своей исторической важности является равноценным с праздником Октября и выше и дороже праздника 1 мая. Наш народ столько выстрадал и претерпел во имя этой Победы. Погибло 8 млн человек, так неужели эти страдания и жизни этих людей не стоят того, чтобы их вспоминали одним днем в году наши потомки?.

Можно еще тысячи доводов привести, но я думаю, что каждый, кого коснулась война, кто слышал разрывы бомб и снарядов, кто видел смерть своих друзей, родных и близких, тот понимает, что день 9 мая должен быть поставлен на уровень дня революции…

P. S. Я рождения 1932 г. Во время обороны г. Одессы жил на переднем крае в с. Бурлачья Балка. И поверьте, все ужасы перенес на собственной шкуре. Я видел, как горят живые люди, как умирал моряк, потому что он знал, во имя чего он умирает.

Я родился в поселке Доброволец Избердеевского р-на Тамбовской области. В 1942 году мои земляки, труженики колхоза «Красный Доброволец», приняли скромную инициативу – собрать пожертвования для Красной Армии. Было собрано около 40 тысяч рублей. Вслед за этим начался сбор средств на постройку танковой колонны «Тамбовский колхозник». В правлении колхоза, в простой рамке под стеклом несколько лет помещалась личная благодарность Верховного Главнокомандующего за заботу тружеников колхоза «Красный Доброволец» о Красной Армии. Я это хорошо помню.

Прошло пятнадцать-шестнадцать лет. И если спросить сейчас у жителя, чем знаменит наш поселок Доброволец в Великой Отечественной войне, даже пожилой не ответит, не говоря уж о подростке. А многое не следовало бы забывать. Разве забыть о том, как 12–14-летние ребятишки заменили ушедших на фронт, пахали, сеяли, убирали хлеб, часто полуголодные, падая от усталости?

Разве забыть скорбные лица женщин, на которых легла вся тяжесть полевых работ? Приходили похоронные, возвращались покалеченные отцы и старшие братья. Но людей не согнуло горе, они отдавали последний пуд картошки, последний фунт шерсти. А когда потребовала Родина – ушли на фронт мои ровесники – неутомимые труженики колхоза – семнадцатилетние комсомольцы Сергей Гриднев, Михаил Яковлев, Сергей Леднев, Иван Мананников, Владимир Бобровский и др. Многие из них отдали жизнь в боях с фашистскими захватчиками.

Мне дважды посчастливилось прочитать о делах своего колхоза в Великой Отечественной войне. Один раз – осенью 1943 года в одном из партийных журналов, кажется, за ноябрь – декабрь 1942 года. Не помню названия журнала – или «Партийная жизнь», или «Партийное строительство». Второй раз – 5–6 лет назад – в сборнике статей «За нашу Советскую Родину!» Военного издательства.

Правильно сказано в статье, что с каждым годом остается все меньше участников Великой войны, рождаются новые граждане, а потому и подвиг моих земляков не должен быть забыт.

Вот так же трудятся мои земляки; поселок Доброволец влился в большое коллективное хозяйство. За последние годы не раз менялось название колхоза. Но живы еще свидетели трудных, но славных лет.

Необходимо было бы установить памятный обелиск, лучше бы у вокзала станции Избердей. Наши внуки будут с благодарностью хранить память о своих дедах, внесших посильный трудовой вклад в Победу над врагом.

Это было в 1942 г. в г. Кропоткине Краснодарского края. Мне тогда было 16 лет, я и мои сверстники, в основном из школы им. Белинского, в то время окончили 9 классов. Как только город оказался оккупированным, группа учеников, среди которых были и комсомольцы, решили создать партизанскую группу. Описать подробности создания самой группы не представляется возможным, так как это довольно интересная и длинная история.

Нашу группу возглавил командир Советской армии, случайно оказавшийся в оккупированном городе, фамилия Молофеев, имя Иван. Молофеев Иван скрывался в семье одноклассника Марченко Константина, отец которого был расстрелян немцами. Вокруг Молофеева образовалась подпольная группа примерно в следующем составе:

Марченко Константин, Безруков Владилен, Одноруков Леонид, Червяков Виктор, Лесов Юрий, Юринов, Гниленко Ростислав, Кравцова Зинаида, Черенко Николай.

И еще помню, были ребята, но фамилии их уже забыл. Наша группа имела оружие, винтовки и гранаты. Но оружия было недостаточно. При попытке завладеть оружием у немцев произошло недоразумение, в результате два члена группы оказались в фашистском застенке. Наши девушки Кравцова Зина и Судзиловская Елена с матерью за подозрение в связи с партизанами попали в гестапо.

Всего не опишешь. Тогда, конечно, мы не знали о молодогвардейцах из Краснодона, это, видимо, возникло одновременно. О действиях всей группы я не знаю, потому что соблюдалась определенная конспирация. Мне кажется, что членами нашей группы выпускались от руки написанные листовки. Безруков Владилен по секрету говорил, что у кого-то имеется радиоприемник и голос родной Москвы принимался.

Победоносное продвижение советских войск и быстрое освобождение из-под оккупации мы встречали как сплоченно преданный нашей Великой родине коллектив. После освобождения Молофеев Иван оставался некоторое время в г. Кропоткине в особом отделе по вылавливанию предателей, а мои товарищи и я вскоре были призваны в армию. Многие погибли на фронте, но остались и живые. Я награжден двумя орденами. Однако самыми волнующими днями в моей жизни остаются дни, проведенные в течение шести месяцев на временно оккупированной территории в тылу врага.

То, о чем я хочу написать, является правдой, без вымысла и фантазии. История эта случилась в начале войны, в районе Смоленска. Я был беспризорником и жил на шлаковом отвале Верх-Исетского завода. Со мной были такие же, как и я, обездоленные войной друзья, с которыми я странствовал по свету. Наш путь от станции Сортировочная и до линии фронта начался с весны 1942 года. Чудом оказавшись на оккупированной немцами территории, мы поклялись всячески вредить врагу. Со мной был 14-летний Шурик Калинин, с которым мы вместе проникли в тыл врага, чтобы чем-нибудь отомстить фашистам за искалеченную нам жизнь. Где-то в 80 км от Смоленска, в районе Большое Заречье, мы встретили Бориса Капленко, позднее ставшего нашим боевым командиром. С Борисом мы познакомились в заброшенной церкви, там нас сгруппировалось восемь человек. Мы обсудили планы действий и назвали свою группу «К-66», пароль «малая конопка». «К-66» – это место, где мы остановились в дремучем лесу, км в 6–8 от шоссе. «К» – фамилия командира, и квадрат шоссейного расположения цифра «66». При нас было оружие, ножи, два пистолета, патроны. Это все, чем мы располагали при первой диверсии. Мы совершили ночной налет на старосту деревни, не помню названия, где разбили его дом, его убили, взяли оружие, два автомата, хлеб, сало, табак, подожгли дом, оставив надпись «За Родину! „К-66“». После этого мы сделали засаду на немецкую машину, открыв внезапный огонь, немцы кинулись бежать, но их настигли наши пули.

Так, раз за разом мы крепли в схватке с фашистами и их холуями, наш отряд оставался невредимым. С каждой новой диверсией мы вооружались и радовались своим делам. Самая большая диверсия была назначена – пустить под откос немецкий эшелон, следовавший к линии фронта. Операцию выполнял я. Мин не было, взрывного вещества тоже не было, был ж/д башмак, который сделал свое дело. Под покровом дождливой ночи мы благополучно вернулись в назначенное место, только издали слышали взрывы и пламя сошедшего с путей эшелона и врезавшего в землю. К нам иногда приходили крестьяне, но мы не выдавали себя за боевую группу, а просто интересовались партизанами, но их, вероятно, в том районе не было. Борис был нашим отцом, он по-отцовски заботился, уходил на опасные вылазки за продовольствием и всегда приходил с добычей.

Примерно в августе или сентябре 1942 года в неравном бою с полицаями и предателями мы потеряли двух боевых друзей: Володю Вдовенко и Мишу, кличка Сопля. Их мы похоронили в лесу со всеми партизанскими почестями. Теперь, когда поют по радио песню «Березы», я всегда вспоминаю этих замечательных молодых героев, отдавших жизнь за счастье людей!

Уже осенью начались холода, нам нужно одеться, мы вышли в населенный пункт, найти своих и просить помощи. Я первым пошел в хату, но попал в руки врагов и предателей. Меня обыскали, нашли пистолет, с минуты на минуту должны подойти остальные, и тогда все пропало. Меня ударил полицай, я издал крик прямо у окна, чтобы подать знак своим. Жутко вспоминать теперь то, что случилось в ту осеннюю ночь. Сначала меня били, потом грозили пистолетом. Затем привязали к запечнице и стали жечь. Рваная одежда на мне была вся в крови, сначала обожгли обе руки, я кричал, плакал, затем под мышкой, и самое страшное – они хотели по колено пережечь мне ногу. Я потерял сознание и очнулся на вторые или третьи сутки за селом в овраге. Тело мое горело, меня спасла бабушка Ниша, не знаю ее фамилии, но она оставила меня живым по сей день. У нее я лежал больше чем полгода, потом стал подниматься, но хромал и вообще был не способен к боевым действиям. У людей из деревень спрашивал, знают ли они нашу группу и где они сейчас, но ничего добиться не мог. Фашисты расстреливали ребят где-то у реки, но я не знаю, кто они? Так до прихода наших я находился в районе Б. Заречья в населенных пунктах, а где-то недалеко был фашистский аэродром, там жил дед, и с ним я встретил наших, а вскоре с попутными машинами меня отправили в тыл, под Москву, а позже я уехал на Урал.

Так закончилась эта маленькая, но полная жизни и геройства история! Прошло почти 22 года! Где же теперь те, с кем довелось мне быть в логове фашистов! Живы ли?

Моя дальнейшая судьба сложилась очень плохо. Я сбился с правильного пути и трижды попадал в тюрьму, виновен сам во всем! Пьянка, страсть к водке сгубили меня, и 15 лет жизни я отдал тюрьмам. В настоящее время остался год до конца срока, но это последнее мое слово! Ведь тогда, когда мне было 12 лет, я жертвовал собой ради счастья людей! Что же произошло позже? Почему так страшно прошли лучшие годы молодости? Я не прошу прощения! Я не могу найти ответ, почему я оказался преступником, воришкой, где были люди, добрые люди, дающие добрый совет! А ведь теперь мне 35 лет, я так хочу жить! Радоваться вместе со всеми, хочу любить весь мир, но он на меня обижен за то, что моя судьба их полна негодованиями! Мелочью ошибок и стремлением к пьянке! А как я устал! Как хочется жить, люди, поверьте мне!!! […] я написал вам то, что помнил, что было сделано в те суровые дни войны, и мне не нужно похвалы, я оказался плохим, испорченным человеком. С 1947 года началась моя невольная жизнь. 16 лет я отбыл в тюрьмах и лагерях, поэтому из головы были выброшены детские годы, а вместе с ними и факты. До дня освобождения осталось меньше года.

Пусть же знает молодежь, каково было тогда, когда на плечи 12-летнего возраста ложилась такая судьба! Обо мне вы, конечно, не вспомните: ведь теперь заведено славить только тех, кто счастливо живет, кто вращается в порядочном обществе, а я – беспризорник, воришка, кому нужна моя жизнь, моя горькая слеза по хорошей жизни, «честной трудовой жизни» хотя бы на несколько лет, так как здоровье мое сильно подорвано и не придется, наверно, хотя бы увидеть своими глазами настоящую жизнь, полную счастья и радости!!!

9 мая 1945 года… Этот день у меня и сейчас перед глазами. Мне было тринадцать лет. Я пахал колхозную землю на двух лошадях двухлемешным плугом. (Это было в Рязанской области Шиловского района село Песочня.) Рядом со мной загонка была брата постарше. Смотрю, бежит с поселка парень и машет руками. Я остановил лошадей, крикнул брату. Парень, запыхавшись, еле выговорил, что кончилась война. Конечно, суета была непередаваемая. Забилось сердце, засверкали глаза. Мы кричали, обнимались, долго не могли успокоиться. Набирали пригоршни вспаханной земли и бросали к верху. Норму вспашки мы в этот день не выполнили, но наши загонки и не пришли замерять, ведь все радовались […].

Мы с братом были особо счастливы в этот день, потому что старший [брат] наш Федор, прошедший боями от Курска до Потсдама, был жив и здоров. Вечером на закате солнца, как сейчас смотрю, село гудело, как растревоженный улей: кто плакал, кто смеялся, кто пел. Я по-настоящему тогда понял, как нужна нам была эта победа.

В суровые октябрьские дни 1941 года советские войска, сдерживая натиск немецко-фашистских войск, рвавшихся на восток, заняли оборону по линии населенных пунктов Васильевка, Филоновщина, Марковка, Печище, расположенных по сторонам Роменского шоссе в Сумской области. Боевую задачу советские войска выполнили успешно. При тесном взаимодействии всех родов войск 1 пехотная и 2 мотодивизии противника были окружены. Пять дней гремела канонада, и 12 октября 1941 года окруженная группировка фашистских войск была полностью ликвидирована. Линия фронта была отодвинута на запад на 90 км. Сотни боевых и транспортных машин, много орудий, минометов, стрелкового вооружения и боеприпасов захватили наши войска в качестве трофеев, много боевой техники противника осталось разбитой, на колхозных полях больше тысячи гитлеровцев нашли себе могилу, много пленных захватчиков было отправлено под конвоем на восток. Во время боя я, подросток, укрывался, прятался в глубокой балке Довжик, поросшей мелколесьем. В ходе боя здесь сконцентрировалась группа фашистов, состоящая из 8 танков, 11 бронетранспортеров и батальона пехоты. Гитлеровцы находились у тыла наших противотанковых батарей и готовились к прорыву. Мне удалось незаметно ускользнуть из балки, и я предупредил артиллеристов о грозившей им опасности. Через час гитлеровцы пошли в прорыв, но были встречены метким огнем артиллеристов и пулеметчиков и уничтожены. Во время этого боя я помогал санитарам подбирать раненых. В день уничтожения немецко-фашистской группировки командованием части мне, подростку, была объявлена благодарность. К концу войны пришлось идти трудными солдатскими дорогами, и день Победы я встречал в Кюстрине в госпитале. День 12 октября 1941 года для меня самый памятный: в этот день я узнал, что немецко-фашистская армия победима, что грядущая победа близка.

Не знаю, смогу ли я в своем письме выразить те чувства, которые я испытала, когда услышала о победе нашего народа. Когда на Западе отгремели последние залпы, мне было без малого 11 лет. Жила я с мамой и сестрами в Красноярском крае, т. е. в глубоком тылу. До моего детского сознания не доходил весь ужас войны: не слышала свистящего воя и взрыва бомб, треска зениток, на моих глазах никто не убивал людей, зато я видела, какую непомерную тяжесть несли на своих плечах женщины и дети, заменяя мужчин у станка, в поле. Первый день мира я помню так хорошо, как будто это было только вчера. И сейчас, хотя прошло 20 лет, я не могу без волнения вспоминать этот день, час, когда я услышала волнующее слово: «Победа!»

Я и две моих сестры еще спали, когда к нам в комнату со слезами на глазах, с песнями вбежала полураздетая соседка, исполняя какой-то замысловатый танец, сопровождая его возгласами: «Победа! Победа!» Мы как вихрь сорвались с постели и пустились в пляс, что-то кричали, плакали, обнимались. Нашей маленькой комнаты было мало, и мы вышли на улицу. Несмотря на ранний час, улицы небольшого городка были заполнены толпами народа. Люди разных возрастов, разных национальностей (в городе жило много эвакуированных из оккупированных врагом мест), разных профессий обнимались, пели песни, что-то кричали и… плакали, плакали от счастья. Это было похоже на неиствующую бурю, ворвавшуюся на улицы тихого провинциального городка. Хотелось обнять весь мир и кричать, кричать от счастья, от распирающей грудь радости. Потом был митинг на центральной площади города и демонстрация. Я не помню ни позже, ни до этого мне не приходилось видеть столько улыбок, слышать смех вперемежку со слезами. Было весело, было грустно, грустно за тех, кто не дожил до этого прекрасного дня.

Нет, этого дня забыть нельзя! Забыть нельзя потому, что это была победа не только нашего народа нашей Родины, это была еще и победа, торжество гуманных людей. Война не сломила сильного духа нашего замечательного народа. И этот день, день великой Победы, должен широко отмечаться в нашей стране.

Фронт ушел далеко на восток, а пройти было невозможно.

Помню, в нашем селе Томашовка Фастовского р-на Киевской обл. проживали бойцы и командиры Красной армии, которые бежали из плена и окружения. Мне было тогда 14 лет, и я помню, что к нам часто заходили два человека и в нашей семье их принимали как родных. Они смело говорили в нашем доме, что враг будет изгнан с нашей земли и разбит, победа будет за нами.

Это был ст. лейтенант Володин Василий из г. Чкалова и Башкиров Борис Викторович из г. Ядрина ЧАССР, а позже их товарищ Смирнов Михаил из Ленинграда. В 1942 г. эти товарищи, собираясь в нашем доме, вели агитацию против гитлеровцев, чтобы крестьяне не давали фашистам ни хлеба, ни мяса и пр. и сами не ехали в Германию. Одновременно они подбирали надежных людей из местных жителей, а меня взяли для этой цели связным и весной 1943 г. организовали партизанский отряд в р-не Фастова. В то время в г. Фастове проживал профессор киевского мединститута Буйко Петр Михайлович, который тоже имел связь с этими товарищами. Для связи с профессором Володин и Башкиров устроили меня почтальоном села. Я два раза в неделю ездил в г. Фастов на велосипеде за почтой и привозил от Буйко П. М. медикаменты, перевязочный материал и боеприпасы. Уходя в отряд, Володин и Башкиров были твердо уверены, что враг будет разбит и изгнан с нашей земли. Они оставили у нас письма своим родным, чтобы после освобождения и в случае их гибели выслал их по адресам.

К счастью, родным Башкирова Б. В. не пришлось высылать, он жив и поныне проживает в г. Одессе. Володин В. в одном неравном бою с немецко-фашистскими гадами и полицаями пал смертью храбрых, и мне пришлось отослать письмо родителям.

Я помню, что у него были жена и дочь, но я не помню их адреса, знаю, что из г. Чкалова. Копии я не снял и не помню, о чем в нем писалось. Знаю одно, что, если бы фашисты узнали о письме, не миновать мне и родным моим виселицы. Я его берег, как секретный пакет.

Профессор Буйко П. М., будучи в партизанском отряде, попал в руки палачей и был сожжен живьем, но не выдал никого, погиб геройской смертью, как настоящий коммунист.

Правительство высоко оценило его подвиг, присвоив звание Героя Советского Союза. М. И. Калинин сказал о нем: «Имя этого отважного советского патриота, лучшего представителя нашей интеллигенции, не забудется никогда».

Суровый и грозный день 22 июня 1941 г., этот день является началом страданий и слез миллионов людей. Тяжело вспоминать плохое прошлое, но и иногда это необходимо. Часто приходишь к выводу, что все хорошее, приятное надо вспоминать для того, чтобы стремиться к еще более лучшему. Плохое же необходимо вспоминать для того, чтобы не только самому не повторить ошибок, но и предупредить от этого других…

После окончания Ферганского педагогического института работаю в Кум-Курганской школе учителем физики, призываюсь в Красную Армию и попадаю на фронт. С тяжелыми и упорными боями наша часть прошла от г. Гомеля до р. Эльбы…

Хорошо известно, что наиболее разрушительные последствия войны были в Белоруссии. Где на сотни километров в окрестности были дотла сожжены все населенные пункты. При отступлении фашистская армия сжигала не только населенные пункты, но и часто наше гражданское мирное население. При успешном наступлении нашей армии летом 1944 г. в направлении г. Пинска и освобождении таких населенных пунктов, как Житковичи, Доброславка, Бостынь, Лаква и др., мы натолкнулись на так называемых «посмертников». Это фашистская отборная часть, состоящая из кавалеристов, выполняя задание своего командования, они силой оружия сгоняли стариков, женщин и детей, запирали в избах и поджигали соломенные крыши и последними отступали из сел и городов… Вскоре наше командование разгадало этот гнусные и звериный маневр врага, и были приняты меры по предупреждению подобных действий.

При освобождении села Житковичи на его окраине горел дом с подпертыми ставнями окон и дверей. Не думая о последствии, я с шинелью в руках вмиг оказался в избе, наполненной дымом и пламенем. В противоположном углу от двери, в избе, был слышен сильный детский плачущий голос. Обернув девочку шинелью, выбежал в дверь, объятую огнем. Девочка было быстро и удачно спасена, но она продолжала кричать: «Бабушка, бабушка!» Второй бросок в пылающую избу и с сильно обгоревшими волосами и правой рукой пожилая женщина на руках была вынесена из огня. Мной получен небольшой ожог рук, и сильно пострадало верхнее обмундирование. Ввиду тяжелого состояния пожилой женщины и растерянности девочки удалось установить только лишь то, что девочку зовут Аня и ей 13 лет. Подробнее обстоятельства случившегося мы выяснить не могли. Нас ждали другие дела и преследование отступающего противника.

На второй день было взято в плен 19 «посмертников», и они были именем нашей родины сурово наказаны. Этот день в моей жизни никогда не забудется, думаю, что если сейчас живы Анна и ее бабашка, то и они помнят этот день и помнят русского солдата. Ане сейчас лет 30, наверно, у нее есть дети, и, возможно, она им рассказала о незабываемом дне в ее жизни…

С первых дней и до конца войны я прошел по фронтовым дорогам и видел кровавые злодеяния гитлеровских палачей. В памяти сожженные села, разрушенные города, виселицы и лагеря смерти.

Не могу забыть повешенных комсомольцев в Волоколамске, лагерь в Смоленске, где томилось более двухсот тысяч советских граждан. Перечислять можно бесконечно. А разве безразлично отнесешься к вопросу использования немецкой разведкой (Абвер) группы войск «Центр» несовершеннолетних детей в проведении диверсионной работы в тылу наших войск. В 1943 г. капитан из Абвера Фурман отобрал в приюте (дом для сирот в р-не г. Борисова) группу мальчиков 12–14 лет и после некоторого обучения (м. Печи – м. Катынь) выбросил их на парашюте в районе Юхнов – Кардымово. Они были снабжены взрывчаткой, закамуфлированной под каменный уголь, которую дети должны подбросить в паровозные топки – для вывода их из строя.

Некоторые из мальчиков во время приземления погибли.

Оговорюсь, задание Фурмана, конечно, никто не выполнил. Все добровольно явились к нашему командованию.

И вот сейчас, несмотря на совершенные тягчайшие преступления, боннские власти обсуждают вопрос о прекращении с мая этого года судебного преследования гитлеровских преступников. Это невозможно, это безумно.

В западногерманской прессе иногда проскальзывают нелепые сенсации о том, что и советские военнослужащие тоже допускали грубости и насилие к немцам. Так, бывший комендант Кенигсбергской крепости генерал Отто Лаш в своих мемуарах, изданных в 1959 г. в Мюнхене, писал, что гаулейтер Восточной Пруссии Эрих Кох объявил населению о том, что после вторжения Советской армии на германскую территорию (Тильзитское направление) красноармейцы непристойно вели себя в немецком пограничном селе. Это полнейшая чушь! Кох распространял эту версию для того, чтобы заставить население Восточной Пруссии оказывать сопротивление Советской армии. Коха нет на свете, но Отто Лаш известно, что по линии нашего командования была даны четкие указания войскам, как себя вести на занятой территории, и в категорической форме запрещалось допускать грубости к местному населению. Да он и сам хорошо знает, когда я его допрашивал после пленения. Допрос выглядел скорее на мирную беседу. Чувствовалось, что мы оба устали воевать. А когда спросил, как его кормят, то ответ последовал такой, что мы с переводчиком после не смогли заснуть. Оказывается, его кормили яичками, сметаной и прочими деликатесами. А вот в каких условиях содержались наши генералы в плену сравнивать, пожалуй, и не следует. Случай с генералом Карбышевым известен всеми миру.

Верно, не могу и скрыть нехороший факт, имевший место у нас на 3-м Белорусском фронте. За всю войну был один позорный проступок одного офицера. Стояли мы тогда в районе Тапиау, и офицер, контрразведчик застрелил хозяина хутора, заявив, что убил его в порядке мести за те злодеяния, которые причинили гитлеровские войска нашему народу. Поступок этого офицера причинил боль всем сотрудникам. Состоялся открытый суд, и военный трибунал фронта за убийство немца приговорил старшего лейтенанта к расстрелу. Это не выдумка, можно всегда проверить.

А вот и документальные подтверждения, как советские воины относились к немцам. Как-то проезжая через город Гумбиннен, мы увидели возле дома немецких детей. Они несли в кувшинах воду, вид у них был испуганный. Решили остановиться и через переводчика побеседовать с ними.

Не было у нас тогда конфет, но сахар был, и все они получили от нас подарки. Их вид сразу изменился. На фотокарточке они выглядят как наши старые друзья.

Взрывчатки, конечно, им мы не давали.

Двадцать второго августа 1941 года немецкие оккупанты вступили в город Днепродзержинск Днепропетровской области; испытывая большую нужду в горючем, немецкие машины стремительно разыскивали хранилища бензина, чтобы заправиться.

Одно из таких хранилищ находилось на улице Сыровца № 67, где находилось горючее, не успевшее быть ликвидированным отступавшими. И вот тут-то ополчились оставшиеся в городе двенадцатилетние Володя Дундук и Анатолий Куц. Они решили поджечь хранилище горючего, чтобы воспрепятствовать фашистским оккупантам пополнить свои запасы.

Решение было выполнено, но по своей несообразительности оно стоило 2-х жизней. Володя и Толя взяли спички и проникли внутрь склада, чтобы зажечь бензин, но при воспламенении спички оба героя были охвачены пламенем и получили смертельный ожог.

Горючее не досталось фашистам, а юные партизаны были отправлены в 3-ю городскую больницу, где оба скончались.

В мучительных болях юные патриоты повторяли: «А все же фашисты бензином не воспользовались».

Так двое юных партизан совершили героический поступок, они отдали свою жизнь в защиту Родины.

Володя Дундук и Толя Куц оказались безымянными героями, война длилась четыре года и замела все следы, о них никто не сказал и никто не вспомнил, а такой поступок является поистине героическим, и нем следовало вспомнить хотя бы на страницах газеты двадцать лет спустя.

Очень много читаю вашу газету, особенно страницу, которая освещает 2-ю отечественную войну[58], подвиги нашего советского народа, подвиги погибших и живых товарищей, сражавшихся в этой небывалой и грандиозной битве непосредственно на передовой. Но мне хочется также, чтоб газета отводила место и нашим советским воинам тыла и людям, оказавшимся на оккупированной врагом территории. Эти люди также сражались, и не потому, что были храбрыми, а потому, что они советские люди, что он не находили в себе страха предъявляемого им смертью, шли и выполняли свой скромный долг советского гражданина.

Это был 1941 год. Май месяц. Я был призван в ряды Красной Армии Устьянинским райвоенкоматом Архангельской области в возрасте 15 лет (объяснять про возраст не буду, то было мое желание приобрести военную специальность) и направлен для прохождения службы в Минское погранучилище, которое до начала войны находилось в лагерях на границе – город Брест. Каким образом я попал в начале войны в Минск, рассказывать много, но суть дела не в этом.

Когда фашистская Германия напала на Советский Союз с целью уничтожения коммунизма и, имея в то время очень большое воинское преимущество, немецкие войска не брали в плен раненых, случайных и добровольно сдававшихся – это политруков и в том числе курсантов нашего училища, а расстреливали. Мне в г. Минске, когда уже был один, а часть разбита, пришлось пережить следующее.

Получив контузию под г. Волковыском, кое-как дотянул до Минска, а потом здоровье не позволяло дальше двигаться, это одно, и важное [другое] то, что разрозненные части немецкие комендатуры окружали и брали в плен. Мне помогли уйти от плена и расстрела воспитанники детдома Кунцман Олег и Юркевич Адольф совместно с медработником детдома, женщиной в то время лет 40. (Детдом тогда находился по ул. Широкое, против детсада, а числа 30 июня 1941 г. был переведен в Семков городок. Я запомнил имена и фамилии ребят воспитанников, они [были] мои одногодки.)

Вот эти люди, увидев меня в форме, больного, перетащили через забор, перетащили на территорию детдома. В детдоме быстро переодели и стали считать за воспитанника детдома. На все заявления немцев: мол, у вас в детдоме скрываются коммунисты, весь детдом отвечал: «нет», зная заранее, что если обнаружат, то в первую очередь понесет наказание администрация, в лице которой находилась вот эта женщина-медработник. Был я вместе с ними и в Семков городке (куда немцы перевели детдом), и там немецкая комендатура шла по моим следам, но ребята и администрация не выдавали.

Видя, что мне как курсанту училища, а ребятам-евреям, как евреям, грозит опасность, администрация собрала [нас] в дорогу, на ту сторону – к своим. Со мной вместе пошел Кунцман Олег и Юркевич Адольф. Но нам не суждено было вместе добраться до своих. Во время немецкого налета их арестовали немцы в г. Бобруйске (последствий их не знаю).

Я же перешел линию фронта в Орле.

Прошу вас, редакция газеты, опишите подробности моей походной жизни, и, может быть, эти люди, а это были люди-герои, отзовутся. Скажут, где они есть, тогда мы совместно напишем вам более содержательное письмо с более четкими подробностями.

А от меня лично большое им спасибо всем, всем воспитанникам этого детдома и администрации.

Шел 1944 год. Советские войска гнали стремительно гитлеровцев со своей родной земли.

На всем протяжении войны в тылу вместе с взрослыми женщинами и стариками фронту героически помогали наши советские школьники.

В колхозе имени Сталина Колыбельского сельсовета бывшего Колыбельского района Рязанской обл. (теперь Липецкой области) дела сложились так, что весной 1944 года ему требовалось позаимствовать семена из колхоза с. Гудова Добровского р-на.

От Колыбельского до с. Гудово 18 км. Сроки своевременного сева уходили, а погодные условия были такими, что нельзя было использовать в транспорте ни живое тягло, ни механическую силу.

Семена овса из Гудова можно было доставить в колхоз имени Сталина только людьми.

Несколько дней взрослые колхозники и колхозницы переносили овес в мешках из с. Гудова в с. Колыбельское, но все еще перенести не могли.

В одну из апрельских суббот 1944 года в Колыбельской средней школе состоялось открытое комсомольское собрание учащихся школы вместе с учительским составом и со всеми учащимися 7–10-х классов. В своем кратком докладе быв. секретарь Колыбельского РК партии Колесников Я. Г. призывал всю школу помочь местному колхозу в доставке семян из с. Гудова.

– Завтра у нас выходной, – заявили школьники, – и мы все как один идем с мешками за овсом!

В воскресенье на следующий день все мальчики и девочки, учащиеся VII–X классов, явились организованно и точно в срок. Вместе с ними приходили учащиеся V и VI классов, но из них взяли наиболее взрослых. К учащимся примкнули и все техслужащие школы.

Движение в путь возглавили учителя, партийная и комсомольская организация. Между ними было распределено, кто из них и за чем следит, за что отвечает.

Утро было солнечное, теплое, веселое. Но обратный путь с грузом был чрезмерно тяжелым для всех, у кого на спинах в мешках имелись полпуда, пуд, полтора и пуд тридцать фунтов овса.

До с. Колыбельского нужно было пройти с овсом на руках или плечах еще 10 км, как стал накрапывать дождик.

В семи километрах от родного села дождь полил из ведра. У каждого из нас в то время груз овса и одежды удвоился. Наше шествие растянулось на полтора-два километра. Невелик апрельский день, и вот сумерки и темнота захватили нас в пути кого в двух, кого в трех километрах от колхоза им. Сталина.

Учителя некоторым учащимся предлагали зайти в деревни, мимо которых мы проходили, но никто, даже из малышей учеников VII класса, этого слушать не хотел. Ото всех были слышны твердые слова: дойдем до дома, донесем!

В темноте и в грязи под ногами школьники падали вместе с мешками, просили товарищей навалить мешки и снова шли и шли, неся для колхоза золотые семена.

Когда мы подходили к складу колхоза сдавать семена, на каждом из нас не было сухой нитки, и от каждого из нас валил пар.

До позднего времени шла приемка складом принесенного за 18 км овса.

И вот помрачение: пятеро учеников VII классов не явилось на склад. Невольно тогда подумали: видимо, овес высыпали на дорогу, а сами поспешили к себе домой.

Наутро стало известно, что малыши поступили очень разумно: они оставили мешки в первом доме своего колхоза, а при рассвете взяли овес и отнесли в кладовую.

Поразила нас и точность доставленных семян.

После того как их просушили и взвесили, вес оказался таким же, каким он значился в накладной, полученной от склада с. Гудова. Естественен вопрос: как перенесли такой поход взрослые, как перенесли дети?

Учителя были сильно встревожены тем положением, что дождем и ливнем все дети были промочены. Нам, педагогам, казалось, что дети простыли и будут болеть.

Не знаем почему, но нам подвезло: никто из наших путешественников не болел, все были здоровы, и никаких пропусков занятий не имело место.

Колхоз им. Сталина отблагодарил учащихся школы: в праздник 1 мая выдал школьникам подарки.

Приближается 20-я годовщина окончательного разгрома фашистской армии и установления мира в Европе.

Мне, как бывшему командиру Советской армии, хотелось бы через вашу газету узнать про жизнь воспитанника нашей роты, участника Великой Отечественной войны – Шурика.

Будучи командиром пулеметной роты 10-й армии 330-й стрелковой дивизии 1109-го стрелкового полка, я был тяжело ранен 8 марта 1942 г. После излечения я попал на Брянский фронт и был командиром 42-й АТР. Прошел воинский путь от Волгограда до центра Германии.

Перед наступлением в районе Белгорода я был командирован за пополнением в один запасный полк, там я встретил 10–11-летнего мальчика в офицерской форме мл. лейтенанта (это было сделано из любви к нему, впоследствии он офицерские погоны заменил на [погоны] рядового солдата). Он был связным штаба полка и уже побывавшим в боях. Вот мне и предложил командир полка взять с собой, т. к. наша рота обслуживала авиационные полки, и Шурик согласился поехать в нашу часть. Но со мной он сразу не поехал, да и у меня не было транспорта. Через неделю его привез капитан т. Сорока.

Шурик с нами прошел от Белгорода через Карпаты, Чехословакию, Польшу до центра Германии. Он был любимцем не только нашей роты, но и всего батальона и летчиков обслуживаемых полков. Особенно он был привязан ко мне и старшине т. Ильюхину, у которого под Орлом фашисты заживо сожгли всю семью.

Пом. командира взвода старшина т. Маслов, механик т. Волосатов, шофера: тт. Лунев, Беляков и другие научили его ремонтировать автомашины, водить мотоцикл, а затем и автомашину.

Однажды в деревне Михалевцы Каменец-Подольской обл. перед наступлением приехал полковник Лисянский проверить, как мы восстановили трофейные автомашины и вездеходы, которые нам были необходимы для подвозки горючего и авиабомб для самолетов. И вот в этот момент Шурик вылез из-под машины с [за] маслеными руками и ключами в руках, поприветствовал полковника т. Лисянского. т. Лисянский спросил у меня: «Что делает у вас этот мальчик?» Я ему рассказал, что у Шурика семья расстреляна фашистами, сам он из Воронежа, в роте помогает ремонтировать машины, дублером ездит на машинах и является связным с батальоном. т. Лисянский что-то сказал адъютанту, который разговаривал с Шуриком.

Мы тогда никто не знали фамилию Шурика, и никто этим не интересовался, на довольствии [он] не состоял и в списках не числился. Повара его кормили, как родного сына.

После окончания войны наша часть переехала в район г. Черновцы. Я вернулся в район Черновцов позже на 5 месяцев, т. к. оставался в Германии по заданию командования батальона.

Когда я доложил командиру батальона, подполковнику т. Потапенко, о выполнении задания, он мне по поручению Штаба армии вручил орден Красной звезды, а потом спросил, не знаю ли я солдата по фамилии Полюбезнев, который числился по нашей роте. Я очень долго напрягал память, перечислял всех погибших, пропавших без вести под Волгоградом, Белгородом, но такой фамилии не знал. Потом я спросил: «А как его зовут?» Комбат отвечает, что его зовут Александр Терентьевич. «А не наш ли это Шурик?» – отвечаю я комбату. Вызываем Шурика, а он, как всегда, рапортует: «Товарищ подполковник, по вашему вызову рядовой Шурик явился». (Взял под козырек.) Спрашиваем его: «Как твоя фамилия?» Отвечает: «Полюбезнев».

Мы почти 3 часа битых сидели и искали солдата Полюбезнева Александра Тереньевича, которому подполковник т. Потапенко должен вручить медаль «За боевые заслуги». Шурик был награжден двумя медалями.

Настало время демобилизации, очень жалко – до боли – расставаться с боевыми друзьями, а особенно с Шуриком. Мы направили его в Москву в суворовское училище, потом он опять приехал обратно, у него не хватило некоторых документов.

Хочется узнать: где и что делает наш однополчанин Шурик – Полюбезнев Александр Терентьевич, ведь ему сейчас более 30 лет.

Даже простой рассказ вызывал массу реплик и грохот смеха. Ни истоптанные сапоги, ни [просоленные] солдатским потом гимнастерки не омрачали головы боевых солдат. На многих грудях – до десятка боевых наград, а самое главное – отзвучал грохот войны, и с каждым привалом ближе Родина.

Отдыхала вся воинская часть, за исключением поваров и сапожников. Я шел по опушке леса к добротной усадьбе, стоящей особняком на краю деревни. Мимо меня с шумом пронеслась стая ребятишек, обгоняя друг друга, и скрылась в кустах.

«Ловок», – подумал я о русом мальчонке из ватаги и ускорил шаг к усадьбе.

«Работаем, товарищ лейтенант, да не так легко с такой работой справиться. – солдат показал на груду сапог с оторванными подошвами. – Пора и новое подкрепление дать». – «Придем, дадут».

Вдруг дверь с шумом отворилась, и в комнату вихрем влетел русый мальчонка лет 6–7 и, не переводя дыхания, выпалил: «Дядя командир, дайте сахар». – «Нет у меня сахара, но в следующий раз принесу». – «Смотри, не обмани», – погрозил он мне пальчиком и вылетел из кухни.

«Орел. Но откуда он знает русский язык», – еще не придя в себя, произнес я. – «Он – русский». – «Как русский? В Польше? Под Краковом?» – «Очень просто. Везли немцы наших соотечественников в фашистское рабство. Мать Антоши в дороге умерла. Мальчик, больной рахитом, еле держался на ногах. Толпа поляков попросила фашистов отдать им мальчика: „Отдайте нам его, он все равно умрет. Вам меньше хлопот будет“. Солдат в ответ свистнул, засмеялся и рывком руки показал, как он выбросил в канаву мальчика.

Наши хозяева набрались храбрости, подошли ближе и показали пачки кредиток. Глаза фашиста засверкали блеском, выхватив злотые из рук, он схватил мальчонку за руку и, как кутенка, бросил к ногам поляков.

Месяцы не отходили от больного мальчика названые родители. И не зря. Орленок! Окрепнет, орлом будет. Припомнит гадам. Отец у Антоши, говорят, погиб. Польская чета имеет дочь. Детей больше у них не будет. Он у них как сын, а может, – солдат многозначительно улыбнулся, – и зятем будет. Хозяйство у пана крепкое».

С неспокойным сердцем шел я в лагерь. «Через сутки мы уйдем, Антошка останется. Останется здесь навсегда. А вдруг отец вернется. Многим же вручали извещения о гибели родных, а они выживали. Антошка должен вернуться на Родину. Нет у него матери, но есть советская семья… 200 миллион[ная]. Ну а сам Антошка? Его названые родители? Без них ничего не решишь. Надо действовать».

В полдень, прихватив несколько кусочков сахара, я зашагал к усадьбе. Ждать пришлось недолго. Антоша, словно зайчик морковкой, похрустывал кусочки сахара.

– Ты пойдешь к нам в лагерь?

– Автоматом дашь поиграть?

– Не только с автоматом, но и с винтовкой.

Мальчик, крепко сжав мою руку, вприпрыжку бежал.

Лагерь спал. В палатке мальчик, повозившись с автоматом, положил свою белокурую головку на мою грудь, называл по-польски отдельные принадлежности одежды.

Каким невидимым чутьем я понимал: в мальчике возрождалось в памяти свое – русское.

По солдатскому телеграфу молнией разнеслась весть о судьбе мальчика. Бесшумно палатка окружалась […] все более плотным кольцом солдат. И что только не предлагали солдаты белокурому. И не было границ радости бывалого солдата почувствовать на своей спине мальчонку. Как будто он и шел через все военные невзгоды, чтобы посадить на свои плечи этого мальчика. Лагерь шумел.

«Оставить мальчика здесь? Вы что?» Солдат со шрамом во весь лоб [наседал на меня]: «У меня дом сожгли, всех в Германию угнали, а может, и сына так продали. Мы не чужое, мы свое берем. Иди объясни».

Сержанты Тараев, Барышев, Кононов получили согласие. Антошка не хотел идти домой.

Хозяин усадьбы встретил меня встревоженно: «Где мальчик?» Семья привыкла к Антоше. И я в душе сочувствовал собеседнику. Но и знал другое. Солдатская железная логика сильнее. Взять у солдат Антошку – дело нелегкое.

Расстались мы каждый при своем. Ночь провел беспокойно. Ждал вызова к командиру бригады, гвардии полковнику [Митояку]…

Наутро ожидания мои оправдались. Хозяин усадьбы был у полковника. О чем они разговаривали, мне неизвестно. Но приказ был издан: «Антоша – сын советского воина… [Внести] в списки части и поставить на все виды довольствия».

Через сутки Антоша Рыбкин – солдатский сын и сам солдат – следовал за своей частью к границам своей Родины. Связисты, шоферы, санинструкторы были его наставниками при следовании части от западных до восточных границ.

Части дано задание погрузиться на суда и [высадиться] на Крайнем Севере.

Антоша Рыбкин остался в детском доме во [Владивостоке].

Антоша Рыбкин! Может, эта записка поможет ему найти родителей и поблагодарить польскую семью за все то хорошее, что они сделали для него.

В 1941 г., когда началась война, меня срочно направили в особый отдел МВД УССР, г. Киев. Семья в составе жены и двух сыновей осталась в пос. Ромодан Полтавской обл. Я выполнял задание по переброске партизан и боеприпасов в тылы противника. Отряд партизан, который мне пришлось перебрасывать в тылы противника, состоял из харьковских рабочих под командованием т. Колясова. Попав в засаду немцев за Киевом в районе Конча-Заспы, нас, двух человек, ранили, в числе тяжелораненых был капитан госбезопасности, фамилии не помню, но хорошо знаю, что он был ранен в правый висок головы. Я вместе с т. Черновым его увели и направили в г. Киев. Дальнейшей судьбы его я не знаю. После этого меня направили в ряды действующей армии, где находился до полного окончания войны. Демобилизовался инвалидом Отечественной войны в звании майора.

В 1941 г. 11 августа умерла жена, осталось два сына: Владимир, 1926 г. рождения, и Леонид, 1937 г. рождения. Вскоре немцы оккупировали поселок Ромодан. Дети остались на произвол судьбы. Старший сын Владимир вынужден [был] искать средства для существования. Ему в это время было 15 лет. Учился до войны в Ромодановской железнодорожной школе, знал неплохо немецкий язык, и ему удалось поступить на строительство немецкой воинской части № 30546, находящейся в пос. Ромодан. Володя учел все обстоятельства сложившейся обстановки, принял решение мстить немецким оккупантам, где только можно. Немцы, видя в нем скромного человека, назначили Володю по сортировке боеприпасов. Воспользовавшись этим доверием, Володя организовал вокруг себя группу таких же, как и сам, а вернее – соседа т. Бацулу и Степанько с хутора Верич Лубенского района Полтавской обл. И [они] начали обезвреживать снаряды, т. е. вынимать взрыватели и опять упаковывать в ящики. Ну, когда это им удалось, то молодой порыв не стерпел и в бригаде заявил: «Пусть стреляют немцы [против] отца, может, только прямое попадание [болванкой снаряда] выведет [его] из строя, что маловероятно». В это время среди этой бригады нашелся предатель Шостак Степан, который немедленно сообщил немецким гестаповцам. После чего склад подвергли тщательной проверке и немедленно арестовали Володю. Его направили в Лубенскую тюрьму. Это было в мае 1943 г., а 18 мая его не стало. Согласно подтверждению некоторых очевидцев, Володю казнили. Память о нем сохраняется пионерами Ромодановской школы № 29, где он учился. Его именем названа одна из дружин пионеров.

Убедительно прошу напечатать мое письмо и помочь мне найти самого дорогого друга и товарища, с которым воевали в Волгограде[59]. Мне известно, что после ранения он остался в живых, если его не постигло несчастье при эвакуации, раненного, в тыл. Встретился я с ним в г. Киржач летом 1942 г., где комплектовалась авиадесантная бригада. Туда я был направлен с большой группой курсантов из Ковровских лагерей Владимирского пехотного училища, где учился после ранения и излечения. Он был моложе меня на 6–7 лет, фамилия Романов Иван (отчество неизвестно), по его рассказам, родные его погибли при бомбежке, а сам он отступил с войсками. По молодости его в подразделения не приняли, после чего он неоднократно ходил в военкомат, чтобы призвали добровольно. В начале 1942 г. его призвали и направили в школу десантников, где он встретил меня. Узнав о том, что я уже был дважды ранен и в Кержаче, получив назначение старшим группы связи, он неотступно ходил [за мной] по пятам и просил, чтобы его зачислили к нам, чтобы отомстить за родных и мучения народа. Наружно он выглядел как ребенок, и звали его Ванюшка. В июле наша бригада вошла в состав 6-й гвардейской дивизии и была переброшена на оборону Волгограда, где наши подразделения находились в р-не Бекетовка, а позже держали оборону тракторного завода. Я был замполитом роты, а он связным роты. Никакие атаки при обороне не страшили его. Не боялся он и разведки. В октябре м-це было получено задание от командования разведать огневые точки противника с боем в р-не тракторного завода. Группа из 16 отважных смельчаков нашей роты вышла на выполнение. Старшим был я, а связным – Ванюша.

Против нас немцами были пущены не только пулеметы, минометы, огнеметы, но и танкетки, которые душили пулеметные точки. Но наши расчеты ПТР (противотанковые ружья) уничтожали их, также уничтожали гранатами и жидкостью «КС»[60]. Ванюша выполнял обязанности не связного, а подносчика, доставляя диски и гранаты от убитых разведчиков. Но преимущество вражеской техники сделало свое коварство. Уже убиты [многие], и раненых расстреливали прямой наводкой и давили гусеницами. То же самое постигло Романова и меня. После ранения мы укрылись в противотанковом окопе, истекая кровью, ждали смерти. И не знаем, то ли после артогня наших войск или бомбежки с воздуха танк, который нас хотел зарыть заживо раненых в землю, но успел только дважды обкрутиться гусеницами над [нашим] окопом и уехал восвояси, присыпал нас землей, и мы остались ранеными, в живых. Когда все утихло, мне удалось на плащ-палатке вытащить Ванюшу в безопасное место и сообщить санитарам, которые снесли его в полевой госпиталь. В госпитале я с ним встречался после операции. Нас и многих других бойцов направили к берегу Волги для эвакуации в тыл. Он просил не оставлять его и ехать в один госпиталь. Через Волгу нас переправляли на барже, которую буксировал небольшой пароходик. Попали под бомбежку, пароходик стал приближаться к берегу, но бомба попала в него и повредила баржу, стали тонуть. Санитары спасали раненых, многие спасались сами, но тонули. Ванюшку спасли, я встретился с ним мокрый на берегу. В Ленинск он выехал первой машиной как тяжело раненный. Я – второй, и встретились снова. Но задержка моей операции и налет немецкой авиации нас разлучили. Но мне стало известно, что первым санпоездом он выехал в тыл, я выехал вторым на Новосибирск. У меня было его фото, я не сохранил его после «купания» в Волге. Думаю, что он жив, и если он прочитает это письмо, то отзовется. Ибо этот бой, о котором я написал, он памятен не только мне, но и ему. Ведь нас осталось двое, и оба были ранены. После того ранения он не мог возвратиться на фронт, т. к. он был лишен ноги. После этого на фронт не возвратился и я, поскольку получил инвалидность.

Время выветрило из моей памяти название той деревни, где произошел этот интересный случай, о котором мне хочется рассказать, но я хорошо помню, что это произошло где-то в районе Издешкова.

Наш батальон, в котором насчитывалось не более тридцати человек, с боями продвигался в сторону Смоленска. Помню, на рассвете тревожно затрещал полевой телефон. Усталый, так и не сомкнувший глаз до утра, комбат поспешно схватил трубку.

Слышу со стороны хриплый голос пятьдесят пятого, условный номер командира полка:

– Горбунов, через пять минут начнет работать Демьяновский, не жди конца и под его прикрытием поднимай всех и иди в деревню. Справа тебя поддержит Русаков.

Тотчас же трое связных, посланных комбатом, кинулись к ротным с приказом подготовить людей к атаке, и вот над нашими головами утренний воздух наполнится гулом и шелестом летящих снарядов.

По сигналу ракеты над нашей временной обороной поднялась негустая цепь наших солдат и устремилась к деревне, где рвались уже наши снаряды.

«Вперед! Вперед!» – во всю мощь своих здоровых легких прокричал комбат и, вскинув вверх немецкий парабеллум, устремился вслед наступающей цепи.

Это было такой неожиданностью для немцев, что они не успели открыть ответный огонь, как батальон ворвался в деревню.

Разделенная на две части широким отлогим оврагом деревня для немцев представляла хороший стратегический пункт для обороны. Потеряв первую часть деревни, немцы отошли во вторую и, закрепившись, тоже открыли массированный ружейно-пулеметный огонь. Батальон вновь был вынужден окопаться. Сначала просто из снега были открыты ячейки, затем и мерзлую землю долбили саперными лопатками, вгрызаясь вглубь.

Деревни как таковой не существовало. Обгорелые основы труб, одиноко стояли на заснеженном косогорье. Седая женщина с изнеможденным лицом рассказала нам, что этой ночью немцы забросали гранатами три бункера с жителями этой деревни. Женщина же чудом осталась жива. В тот момент, когда немцы забрасывали гранатами безоружных людей, она ходила откапывать картофель. И вот, вернувшись, она услышала частые взрывы и раздирающие душу стоны гибнущих людей.

Женщина показала нам развороченные комья земли на противоположной стороне оврага, где и сейчас клубился зловещий дым чудовищного злодеяния.

Как хотелось всем нам, услышавших этот страшный рассказ, броситься в бой и раздавить эту жалкую кучку недобитых бандитов. Но приказа не было. Мы молча лежали на стылой земле, крепко до боли сжав свои зубы.

Помню, как сейчас, рядом со мной лежал, окопавшись, совсем молодой паренек, которому, возможно, и восемнадцати не было. Я рассказал ему все, что услышал от женщины, и показал ему место расправы над безвинными людьми. Болезненная гримаса искривила лицо паренька. Громко стукнул он кулаком по брустверу: «Сволочи! Бандюги проклятые!» Красными воспаленными глазами он смотрел на указанное мною место, и я заметил, как по его впалым щекам катились скупые солдатские слезы. Вот он вдруг встрепенулся, поднялся немного и, всем корпусом подавшись, чутко прислушался. Но ничего, кроме пулеметной и автоматной, почти не затихающей трескотни, нельзя было услышать [уловить].

Почудилось, видимо. Но нет, он вновь и вновь напряженно вслушивался в обычный шум позиционного боя, видимо улавливая что-то другое, своим чутким ухом. И не успел я его спросить, что его так встревожило, как вскочил он со своего окопчика и бросился вперед.

– Стой! Куда ты? Убьют! – крикнул я. Но он не послушал меня, Короткими перебежками он запетлял по склону, окруженный смертельным смерчем плотного огня. Нам оставалось только одно, открыть огонь из всех видов нашего оружия по немецким траншеям, чтобы хоть немного облегчить положение смельчака. Вот он достиг низины оврага, на какую-то долю минуты мы потеряли его из виду, но вскоре увидели его, уже ползущего по-пластунски в нашу сторону. По мере того как он стал приближаться к нам, мы заметили, как бережно прижимал к груди окровавленное тело ребенка.

Но это же безумие, ведь вот сейчас, как поднимется к гребню нашей цепи, он первой пулеметной очередью будет пригвожден к земле. Но что за чудо! Пораженные от страха мы смотрели на него. Даже немцы на некоторое мгновение перестали стрелять.

Вот он все ближе и ближе. Уже слышно его прерывистое дыхание, и наконец последний метр он усилием своей воли перекинул через бруствер ребенка, и в тот же момент резанула пулеметная очередь.

Смертельно раненного, его положили на одну плащ-палатку вместе со спасенным им ребенком. Это была девочка лет 4–5. Когда их понесли, он бережно прижал к груди своей девочку, как самое дорогое, что, казалось, было у него на этом свете, и хладеющими, бескровными губами припал к ее окровавленной ручке.

Мы принесли их в батальонный медицинский пункт, где должны были сделать им перевязку, но ему уже ее делать было не нужно. Он скончался, так и не сказав нам ни слова. Девочке же обмыли раны. Забинтовали ее раненую грудь, наложили шину на сломанную руку и отправили ее в тыл. Видимо, она благодаря самоотверженному подвигу нашего однополчанина, осталась жива.

И кто знает, возможно, детская память не сохранила всей этой подробности, вот мне и захотелось рассказать об этом на страницах вашей газеты. И если ты, девочка, которой сейчас должно быть уже примерно двадцать пять, прочтешь эти строки, откликнись, и я расскажу тебе все, что знаю об этом солдате.

Посмотри на свою грудь, на ней будет след осколочного ранения, а рука твоя была перебита в двух местах. Не верю, что ты могла забыть ту жуткую мартовскую ночь 1943 года, она не могла выветриться из твоей памяти, и ты прости меня, что я хочу взбередить твои раны, но я хочу, чтобы ты сама рассказала об этом. А о нем расскажу тебе я, правда, немного, я даже не помню его фамилию, но кто бы он ни был, он – русский солдат, выполнивший свой человеческий долг до конца.

В упомянутых осенне-зимних боях [1942 г.] наш 1217-й сп, как и другие части 367-й сд, понесли серьезные потери [и нас отвели на] пополнение и переформировку в г. Кемь, где в давние времена на гранитных скалах берега студеного Белого моря сиживал Петр I, обдумывая помимо прочего трассу Беломорско-Балтийского судоходного канала. Городок выглядел сурово, но не уныло, хотя жителей в нем было не более трети довоенного. Налеты фашистских стервятников не прекращались, колом в горле им торчал ж.д. мост. Городок бурлил военно-мирными контрастами: танки, пушки… солдаты, рабочие, домохозяйки и… малые дети!

«…Представь себе, я влюбился здесь в одну неописуемо-очаровательную „даму“. Вот тебе яркое опровержение домыслов некоторых шибко мудрых о том, что-де у боевого фронтовика человеческие чувства грубеют, притупляются и даже, видишь ли, совсем исчезают. Брехня! Наоборот, расцветают еще сильнее, шире, глубже, как аппетит к хлебу у перенесшего голод. А „даме“-то моего сердца от роду всего лишь… 3 годика. Захожу как-то в маленький продмаг поинтересоваться положением людей в тылу. Скудно очень. Невесело. Беседуем с зав. магом и вдруг шустро, бойко вскакивает „пичужка от горшка два вершка“. В меховых шапочке и пальтишке, в валеночках. Носик – кнопочкой с двумя дырочками, щечки, как райские яблочки: кругленькие, румяненькие, ротик – вишенка, бровки – стрельчатые, черненькие, глазки большие, светлые, лучистые, строго-пытливые и доверчивые. Протягивает руки, вскидывает крохотные ручонки и смело идет на руки к суровому военному дяде в продымленной, прожженной, замурзанной и пробитой окопной шинели. Ставлю девочку на прилавок и спрашиваю: „Чья, как звать?“

– Лаиса Васильевна Белеева! – как автомат произносит певучий грудной голосок, а ручонки ощупывают пуговицы, ремни начсоставского снаряжения. – Вы на флонте? Фашистов бьете, да?

– А кто у тебя есть дома, Раиса Васильевна?

– Мама!

– А папа?

Как от нашедшего облачка солнечный лучик, девочка сникла, притихла и, ткнувшись носиком мне в шею, тихо прошептала:

– Папу… немцы… уб… били.

В сердце словно кинжал вонзился, и в голову мысль огнем вошла: „Дети, дети! Тебе ли, северная Фиалочка говорить о фронте, об убийстве? Хотя бы и не совсем понимаешь всю глубину постигшей тебя трагедии, но горечь боли уже ранила твое невинное сердечко!..“ Я подумал о нашей Тане… Распростился с девочкой и быстро ушел. Душу жгла ненависть, и в драке с гадами я ее сдерживать не стану! Вот какие у нас здесь, в прифронтовой полосе имеются „дамы“, и горе тем, кто нарушил их покой: они не забудут и никогда не простят тем, кто принес им пожизненное горе!..»

В том же 1942 году мне довелось побывать в рабочем поселке Лесозавода на берегу реки Емца недалеко от разъезда Тимме Архангельской ж.д. Зашел в школу. Не работала: ученики на заготовках и вывозке леса. Постарше – на рубке и разделке, а 7–9-летние шпингалеты – на вывозке. «Возчик» – так один с кнутом малыш представился мне да с такой осанкой некрасовского «мужичка с ноготка». Обошел ясли, детсадик, завод, столовую, зашел в клуб. Лютые морозы, метели, пурга, колючие поземки. Одежонка у многих кое-какая, топка лимитирована, квартиры без ремонта. Питание скудное, даже детям в яслях. У взрослых продолжительный и напряженный труд. Но нигде и ни в чем нет и признаков уныния, обреченности и отчаяния. Все суровы, но не жестоки, деловиты. Боль запрятана, а глубокая вера в победу над врагом налицо!

– За нас, товарищ командир, не беспокойтесь. Мы тут все вытерпим. Все вынесем. Только лупите их, мерзавцев, покрепче!.. – говорили рабочие, работницы, учителя мне как здесь, так и впоследствии в блокированном Ленинграде.

В клубе – кавалькада ребятишек разных возрастов. Игра в самое модное – в войну. Сел на скамейку. Организую «боевые порядки». Мотаются метеорами. Но всех шустрей несусветный вьюнок этак годков пяти. Подзываю, сажаю на колени и задаю обычный вопрос: «Чей, как звать?»

– Косылев Михаил Васильевич!

Рубашечка, штанишки, пиджачок, ботиночки, кепочка – все старенькое, латаное-перелатаное. Личико со шмургающим носиком, бледное, худенькое. Плечики как косточки у воробышка, а сквозь одежонку прощупываются резко выпяченные ребрышки худенького тельца.

Смотрю, кое-какие ребятишки постарше вроде похожи на Михаила Васильевича. Спрашиваю одного: «Чей?» – «Кошелев». Второго: «Чей?» – «Кошелев». Третьего: «Чей?» – «Кошелев»! – «Да сколько же вас всех-то?» – «Много, мы все – братья родные».

– Михаил Васильевич, с кем же вы живете?

– С мамой! Она – уборщица здесь в клубе…

– А папа? На работе? – остерегаюсь тяжкого ответа, но бесполезно. Мальчик тускнеет и горбится, как старичок.

– Папу… фашисты… убили… похолонная плысла… мама плачет…

При виде на эту мужественную, безропотную, уставшую, изможденную, но непокоренную многодетную, простую русскую мать-вдову дух захватило.

«Нет, такой народ, имеющий таких матерей, никогда и никому не победить!»

В начале августа 1943, года готовясь ко вторичному взлому немецко-фашистского, неприступного, по мнению гитлеровского командования, пресловутого «Миус – фронт колоссаль», проходившего по отвесным скалам западного берега реки Миус, я с разведчиками выехал для выбора командного пункта и НП бригады на новом участке ее действия. Проезжая через один хуторок северо-восточнее Матвеева Кургана, мы остановились чинить спустившийся скат. День был погожий, тихий, солнечный. Со двора через открытые, против машины, ворота вышла молодая крестьянка. Попросили вынести воды холодненькой. Хозяйка пошла к хате, а вместо нее вышел спокойный, вразвалку походкой этакий «Тарас Бульба» атлетического телосложения в возрасте годков… 1,5–2,0! Головка кругленькая, волосики черные, колечками, как […]. Босяком, в одних крохотных трусиках-плавочках, с аккуратненьким пупочком. Мордашка строго насуплена, полные губки надуты, а черные прожигающие глазенки жадно-любознательные рассматривают и нас, и машину. Но степенность и невозмутимое достоинство «знай наших» – полное! Постукав пальцем по наполненному кашкой животику, спрашиваю:

– Ты чей будешь, пузырек-забавушка, а?

Без малейшего изменения в выражении на личике – куда уж тут до улыбки! – строго посмотрел на нас «Гетьман» и медленно, не торопясь, назидательно ответил:

– Я не пузылек, а Витя Ба-ла-ник!..

Собрав гостинец – кусочки сахару – подали ему. Также степенно и строго смотря на нас, взял сахар в обе пухленькие, с перевязочками на запястьях, ручонки и, не говоря ни слова, не торопясь, повернулся и медленно пошел во двор, в хату.

– Ты смотри, какой орел неприступный! – удивился кто-то из товарищей, а счастливая мать с улыбающимися глазами ответила:

– Вiн у нас дуже сурьезный козак! Зря не разбалакаеця.

«За счастье таких казаков и жизни отдать не жалко», – промелькнула мысль. Простились с приветливой хозяйкой и двинулись навстречу неизвестному, как на всякий ратный путь, который наперед всегда бывает неизвестным.

Дорогая редакция!

Много лет прошло, много воды утекло, а пережитое остается в памяти неизгладимым, хотя многое не сохранилось четко из-за тяжелой головной травмы. А хочется узнать о живых боевых друзьях, о семьях погибших товарищей и, безусловно, о карапузиках военного лихолетья: Раисе Васильевне Бугреевой, Михаиле Васильевиче Кошелеве и Вите Баранике, которые теперь уже большие, [воз] мужалые, и, может, у кого из них завелись свои карапузики такие, какими были они в те годы…

Эти слова я часто вспоминаю, когда гляжу на свою веселую, жизнерадостную Наташу, которая скоро получит диплом учительницы. Как мне хочется сказать искренние слова благодарности тем, кто нелегкой осенью 1941 г. помогал мне и моей крохотной дочурке, так же как помогали тысячам и тысячам женщин, детей, стариков, которые уходили от фронта, огня, смерти, рабства…

Расскажу все по порядку. Я уходила с совхозным скотом из Краснодарского края в предгорья Кавказа. Сначала ехали, потом шли пешком. Крутые горные тропы, перевалы, все дальше и дальше к Черному морю. После перехода Лазаревского перевала изнуренный скот и измученные люди большей частью остались в продотделе 17-й армии. Меня, как ветврача, направили на полевую бойню, обслуживающую передовые части. Это было на побережье Черного моря, недалеко от Лазаревки. Мне приходилось уезжать на несколько дней в командировки, а Наташа оставалась с солдатами. И всегда находились для нее теплое слово, горячая пища и отеческая ласка. Трехлетняя девочка была коротко острижена, лазила по деревьям, ходила по перекладинам, перекинутым через глубокие овраги, совсем одичала, не была похожа на тех девочек, что чинно ходят парами в детском саду или переходят дорогу, держа друг друга за подолы, это такая смешная и милая картина. А там не было детского сада, был близко фронт. И глубокой осенью начальник продотряда мне сказал: «Вам нельзя здесь оставаться с ребенком, уезжайте» А как уехать? Куда? Вольнонаемным почему-то не платили. По дороге я совсем оборвалась, на ногах были солдатские ботинки, а на голове – московская летняя шляпка, а Наташка совсем босиком бегала, хорошо, что один солдат сшил ей «постолы» – это такая обувь из сыромятной кожи. Уезжайте… легко сказать, куда? В Москву нельзя, Краснодарский край оккупирован, через Каспийское море ехать страшно, и денег нет, и зима на носу. В это время недалеко от полевой бойни на отдыхе была расположена армянская дивизия. И вот помню такой случай, который решил всю мою судьбу. Заходит на бойню (а был это всего-навсего старый сарай) худощавый офицер, взгляд острый, рукава шинели почти всю кисть закрывают, и висит эта шинель на нем, как на вешалке. Очень уж на военного не похож. Так и оказалось – был это доцент Арамаис Байбуртян из Еревана. Стал рассказывать о своих научных работах. А тут вдруг бежит Наташа, снег идет, а она на босу ногу, шубку накинула на голову. Офицер очень удивился: «Зима, фронт, а вы с ребенком!» Поговорили. В результате он сказал: «Поезжайте в Ереван, там вы будете как дома». И в этот же вечер написал письмо к своей жене. Второе письмо написал комиссар Паруйр Симонян, еще один учитель из Канакера и еще два письма – офицеры этой дивизии, фамилии их не помню. Но все они говорили, что если я с их письмами приеду в Ереван, то меня примут как родную. Я еще тогда не знала обычаев Армении и не очень доверяла этим словам. И вот у меня уже было целое богатство – пять писем и литер до Еревана. И все-таки трогаться с места было страшно, ни копейки денег. Муж был в армии с первого дня войны, но мы с ним растерялись, я только знала, что он в армии, а где? Только значительно позднее узнала, что он погиб этой же осенью 42-го года в боях под Краснодаром.

И опять мучительные раздумья. Как быть? Уже середина декабря. Прогремели решающие бои за Сталинград, наши части скоро двинутся на запад, а куда же я с этой озорной девчонкой, которая прекрасно разбирает звук мессершмита и «кукурузника» и ничего не боится?

Однажды приехал за продуктами гвардеец. Подтянутый, чисто выбритый, он, казалось, не с фронта. Спокойный, ровный, но и он удивленно забеспокоился, когда увидел в такой обстановке девочку. И опять тот же вопрос: «Почему вы здесь. Вам надо уезжать…» Кажется, я рассердилась: все советуют, а как я поеду? По дорогам страны война, как жить на новом месте первое время? Это сейчас легко и приятно ездить.

Офицер очень прямо посмотрел мне в глаза. А глаза у него были серые, и взгляд такой, что нельзя было не послушаться: «Доктор, пойдемте к берегу». Я пошла. Песок тихо шуршал, его лизали волны. Море было чуть зеленоватым и спокойным. Офицер вынул из кармана пачку денег: «Вам на дорогу». Я покраснела, мне было очень неловко. «Берите, я на передовой, все может быть, а вам нужно». Я спросила, как его зовут, он ответил, что я все равно забуду. «Кому же мне сказать спасибо?» – «Скажите спасибо русскому солдату». На другой день я уехала.

В Ереване с вокзала попала на главную площадь и, держа в руке пять писем, спросила постового милиционера: какой адрес ближе? Самым близким оказался дом Завена Симоняна, брата комиссара Паруйра Симоняна, которого в шутку называли «цыган», такой он был курчавый, живой, веселый. Завен и его жена Виктория приняли меня как дорогого гостя, помогли оглядеться в новом городе.

И уже через несколько дней я поступила в аспирантуру Ереванского ветеринарного института.

Второе письмо привело меня в дом к жене Байбуртяна, она была тяжело больна, но оказала мне радушное гостеприимство. Тоже было в семье учителя из Канакера. Везде я была желанным гостем.

Остальное все проще и обыкновенно. Учились я и дочка. После кандидатской – работа над докторской диссертацией. Наташа кончает педагогический институт. Скоро ей вручат диплом. И я думаю – этот диплом ты получаешь не только из рук директора института, но тебе его дает и тот солдат, что проводил нас в дорогу, и те офицеры, что написали письма в далекую солнечную Армению. Живы ли они? Жив ли лейтенант Бандель из [Мурованных Куриловец], который, как хорошая нянька, возился с тобой? И старшина Павел из Донбасса, который дома оставил двоих детей и жену, а когда немецкие части заняли поселок, бил прямой наводкой по своему дому? Что было дать солдату на дорогу девочке? Он отдал свой паек. И это был подарок, дороже которого я в жизни не получала. Это был кусочек человеческого сердца, душевной теплоты.

Этот диплом тебе дает начальник продотдела Олег Николаевич, такой русский, милый, интеллигентный человек, от которого мне напоследок влетело. Когда он отдал мне литер, то сказал, что командование благодарит за службу в армии, я ответила: «Спасибо»… Совсем по-граждански.

Тебе дают диплом эти милые, хорошие люди с руками, которые могли ласкать непослушную девчонку и уничтожать озверелых бандитов, напавших на нашу мирную землю. Все это так живо в памяти. Напечатаете вы это письмо или нет, я не знаю, но таково веление сердца. Я часто вспоминаю фразу: «Скажите спасибо русскому солдату», и мне так хотелось сказать ее вслух.

Маленький Киркенес – зажатый в ущелье городок – был мертв. Опустели уютные, теперь разбитые и как бы выпотрошенные одноэтажные домики. Только и видно с улицы, как уныло свисает запыленный абажур, или покосилась картина в бронзовой раме, или потолочная перекладина уперлась в крышку рояля.

Гитлеровские молодчики, отступая, уничтожали чужие жилища, которые долгое время считали своими.

Для ночлега штаб советской части нашел лишь сборный барак на окраине города. Он стоял у тупичка узкоколейки и был, наверное, временным пристанищем рабочих. Рядом лежали горки привозного угля. Уголь горел, и дрожащее зарево расходилось веером в ночи.

За полночь стихло в бараке. Офицеры и солдаты улеглись на нары. Чтобы отдохнуть после трудных суток наступления. Бодрствовали лишь двое: дежурные в отсеке и усатый часовой у входа в барак.

Через час над толевой крышей барака зловеще, со свистом просвистел снаряд, потом другой, третий, от взрывов задрожали нары, комья горящего угля взметнулись вверх, как гигантский фейерверк. Люди, привыкшие к военным невзгодам, проснулись, повернулись на другой бок и снова заснули, так как обстрел внезапно прекратился.

Однако свистящее шипение снарядов вскоре повторилось, хрястнул и шумно упал телеграфный столб.

Командир встал, накинул шинель и спросил дежурного:

– В чем дело, капитан Дементьев, а?

– Стреляют с корабля бронебойными, товарищ полковник.

Фашисты покидали норвежский материк, удирали морем и теперь из корабельных орудий швыряли запасы своих снарядов.

– А почему, капитан, им захотелось стрелять именно сюда, нам под бок? Они что же – любуются, как взлетает вот этот красный уголь? Как там часовой? – беспокойно спросил вдруг полковник.

И тут же за бараком раздался сухой одиночный выстрел из автомата. Вызов? Командир и дежурный поспешили к выходу. Девочка лет двенадцати, с растрепанными волосами, в легком свитере уцепилась за полу шинели часового и, упираясь, тащила его куда-то за собой. Она запальчиво что-то говорила на своем языке, вставляя невесть откуда взятые ею два русских слова:

– Рузький идьи… рузький идьи…

Подняли переводчика.

Оказалось, что косматая норвежская девочка требовала немедленно идти с ней к отцу. Это он разбудил ее в будке и прислал сюда. Отец-то обходчик и когда пошел по путям, то у мостика увидал чужого дядю. Отец караулит его и ждет русского. Скорее…

«Чужой дядя» пробовал бежать, бросив рацию и другое имущество разведчика. Он-то и корректировал обстрел.

Около барака, при багровом отсвете переливающего огнями угля, штабные офицеры чествовали норвежского путевого обходчика и его косматую дочку. Ее поднимали на руки, целовали, оделяли подарками.

Впереди послышались отдаленные выстрелы: наши подразделения очищали берег. Была еще ночь и командир, приложив к чуть наклоненной голове ладонь, сказал:

– Товарищи, досыпать.

Девочка кивнула головой и звонко воскликнула:

– Здряствуй!..

Все невольно улыбнулись. Дочь норвежского обходчика пока еще не знает, какими русскими словами надо пожелать спокойной ночи.

Становится тяжело на душе вспоминать. Но хочется сказать, описать тяжелый момент жизни. 1941 год. Война. И уже по спине пробегает нервный озноб. Взрывы бомб потрясали воздух. Ленинград. Завод № 174, военный объект. Там я работала в цехе. Каждый из нас обеспечен противогазом. Напряженное положение. Частые тревоги прерывали работу, но по прекращении воздушной атаки снова стояли у станков, работая по 12 часов ежедневно без выходных. Рядом с территорией завода расположены детские ясли и детский сад. Там наши дети. При звуке сирены каждый произносит: «Тревога», а мать еще добавляет: «Дети».

Нас предупреждали, что не исключена возможность, что будут сбрасывать химические бомбы и, чтобы сохранить жизнь детей, надо вывезти их за пределы Ленинграда, организованно, целым детским садом и детскими яслями.

И вот мы, матери, сфотографировав своих детишек, может, в последний раз, стоим на платформе у вагонов для эвакуации детей. Тяжелая картина. Держали на руках своих малышей и узелочек необходимой одежды. Отправляем их в путь. Куда? Не знаем, смогут ли вывезти их?! Спасут ли? Встретимся ли когда с ними? Или в последний раз держим, особенно дорогих в этот момент, родных детишек. Стараясь успокоить свои нервы, внушаешь себе, что это необходимо для жизни детей. Мы должны стоять на защите города, может быть, до последнего. Надо спасать детей.

Если идет организованная эвакуация, значит, надеются спасти. Но нервы не справляются. Кругом стоит плач матерей и детей. Нас торопят. Но быстро не получается. Дети поняли, что они расстаются со своей мамой, может быть, навсегда. С плачем что-то лепетали на еще плохо понятном детском языке, обхватывали за шею, цеплялись за одежду. Приходилось обслуживающему персоналу силой брать детей и сажать в вагоны. Детишки с плачем лепились к окнам вагонов, надеясь в толпе увидеть свою маму.

Нас матерей просят отойти от вагонов, так как невозможно успокоить детей. Но мы продолжаем стоять под окнами. Вот состав тронулся и унес родную, дорогую часть нашей жизни. Вагоны уже скрылись вдали. Но мы еще стояли на платформе. Плакали, не в состоянии сдержать нервы. Вслед говорили: «Дорогие, родные детишки, будьте здоровы, будьте счастливы, не скучайте. Война нас разлучила, может быть…» Трудно сказать.

Но ревущий сигнал сирены воздушной тревоги прорезывает воздух, рушит надежды. Может быть, навсегда.

…Прошло 20 лет, как мы разгромили гитлеровцев. Нам, фронтовикам, интересно вспомнить минувшие дни борьбы и побед. А меня, как учителя, особенно интересует судьба детей. Прошу напечатать мое воспоминание…

Шел 1944 год. Советские войска гнали остатки гитлеровских вояк на запад. Я служил в 170-й мин. полку 31-й мин. бригады им. Кутузова.

Помню, летом мы очищали от немцев Литву. Гитлеровцы решили окопаться. Получив распоряжение, я решил оборудовать наблюдательный пункт батареи на чердаке одного дома, откуда удобно было пробраться на балкон, просматривать расположение немецких окопов, вести наблюдение и корректировать огонь батареи. Войдя в дом, я увидел около 30 человек детей. На миг я смутился, но не растерялся. Спрашиваю: «Есть ли кто здесь взрослые?» Девочка, что постарше, крикнула в соседнюю комнату: «Тетя Гутя, к нам пришли!» Из комнаты вышла женщина лет тридцати, невысокого роста. Спрашиваю: «Что за дети?» – и сообщаю о том, что находиться здесь опасно, здесь нет гражданского населения.

Оказалось, что это был маленький детский дом. Эта благородная, щедрая сердцем советская женщина собрала этих детей в один коллектив, родители которых погибли на фронте. Дети были разных возрастов от 2 до 14 лет. Почти все они были из Ленинграда.

Помню, у одной девочки не было руки. Немцы выгнали детей из помещения. Под покровом ночи дети вместе с няней и руководителем перешли линию фронта и оказались в расположении своих. Дети были голодны. Я принес им хлеба, предложил и мясо, но они отказались, так как варить было не в чем.

Руководитель детдома пользовалась авторитетом и уважением литовского населения. Ей выделяли средства на содержание детей и звали почтальона – мадам Августа.

И вот прошло 20 лет. Где теперь эти дети? Они, конечно, уже взрослые и работают.

Вспомните и вы молодого лейтенанта, который накормил вас хлебом. Где ваш спаситель и воспитатель тетя Гутя? Напишите мне, ведь это интересно.

В суровую зимнюю пору 1942 года под станциями Прохоровка, Беленихино, Солнцево мне, бывшему командиру орудия, под руководством командира батареи тов. Найденко выпала доля изматывать врага и уничтожить его технику. Однажды в ясное январское утро 1942 года сидели мы, кушали полученную порцию в одной из хат в селе Малое Яблонево. И для нашего аппетита немцы послали в эту хату снаряд, который пролетел обе стены насквозь, но все остались живы, вторым снарядом, осколком которого нанес повреждение нашему орудию, вырвало в стволе несколько нарезов. И это было полбеды. После этого мы увидели: из села Лески прибежали двое детей – мальчик и девочка, полураздетые, в возрасте примерно по 8–9 лет. Они плакали и рассказывали, что отцов и матерей ихних в это светлое утро гитлеровцы повесили и хаты сожгли. Зрелище этого пожара было у нас на виду. Наши орудия передвигались тогда еще конной тягой. Командир батареи тов. Найденко приказал мне подвезти орудие к селу Лески на прямую наводку и бить по указанным целям. При помощи пехотинцев, несмотря на глубокий снег, орудие было выдвинуто на прямую наводку. Враг укрепился в школе, где были и его склады с боеприпасами. Мне было приказано быть прямой наводкой по этой школе. Под ливнем пуль и мин врага после нескольких выпущенных снарядов пулеметы и склады были уничтожены, [склады взорвались], гитлеровцы отступили, и село Лески было занято нашими подразделениями.

Тогда я остался из своего расчета с одним [замковым] в живых, а остальные погибли.

После этого в скором времени в селах Малиновка и Волобуевка после занятия их, но сел не было, их сожгли гитлеровцы, нами было обнаружено полколодца наброшенных [туда] детей… Сел этих не было, а был один пепел. Кругом лежали трупы (как сноп на поле), и пришлось окапываться в снегу. Орудия были поставлены на прямую наводку для встречи немецких танков, и при поддержке наших танков и тяжелых пушек 503-го арт. полка немцам отомстили за этих детей и за эти сожженные и уничтоженные села. В этом же бою был ранен и я (это 16 апреля 1942 года). Хотелось бы сейчас посмотреть на ст. Прохоровку, Солнцево, Беленихино, села Ямки, Лески, Малиновку, Волобуевку и Шахово (это в Курской обл.).

По выздоровлении был направлен в Подольское артиллерийское училище и по окончанию его работал командиром взвода этого училища, дал и воспитал для фронта 135 офицеров-артиллеристов, которые, возможно, и по сей день служат в рядах Советской армии и стали большими людьми. Возможно, из них кто и вспомнит своего бывшего воспитателя и напишет письмо.

А может, жив и мой боевой фронтовой товарищ – лейтенант Немков Борис, фото которого и по сей день храню и его вспоминаю.

Я никогда не воевал, но у меня тоже есть самый памятный день войны.

Мне только исполнилось 13 лет, когда началась война. Жил я на Смоленщине, в Андреевском районе, д. Нероново.

Я помню, как провожали на фронт отцов, братьев, как стояли в деревне стон и плач. Наши войска отступили. 1 сентября, как обычно, пошли в школу. Проучились всего две недели, учиться стало невозможно. Воздушные пираты разбрасывали вокруг бомбы, сея смерть и панику. В том сентябре нас оккупировали фашисты. С того дня начались наши тревожные дни и ночи.

Установили свою власть, выбрали старосту. Фронт прошел до Ржева и дальше. В январе 1942 г. наши войска прорвали фронт, вышли смоленскими лесами на Вязьму. 15 января, в ночь на 16 января, разведчики пришли в нашу деревню, но так как утром фашистский обоз должен проходить через нашу деревню, наши разведчики устроили фашистам засаду. Были убиты 5 фашистских офицеров, но фашисты оцепили деревню, так как их было больше в 10 раз, чем наших. Разведчики отступили. Особенно один офицер-разведчик проявил смелость, мужество и остался живым и невредимым. Фашисты уехали и прислали карательный отряд СС. Здесь и случилась трагедия. Все оставшиеся мужчины были расстреляны, в том числе и мой отец. Это самый памятный, трагический день моей жизни. Третья часть деревни была сожжена. После этого мы дома не жили. Пришли в июле домой, посеять и посадить в огороде ничего не пришлось. Мы испытали страшный голод. Осенью 1942 г. в деревню прибыл обоз на отдых. Нас выгнали из своих домов. Раз захотелось мне сходить в свой дом родной, но там я получил зуботычину рукояткой пистолета так, что летел кубарем по ступенькам своего крыльца. Затем сменилась другая часть. Ввела «новый порядок». Вход и выход из деревни был запрещен. Все здоровые люди от 12 лет и до глубокой старости подвергались два раза в день проверке. Каждый имел на груди номер. Я и сейчас помню этот проклятый номер 64. Нас, подростков, использовали вместо собак. Гоняли зайцев и лисиц. Однажды за то, что я одел немецкий подшлемник, был избит.

Перед отступлением фашисты решили угнать всех здоровых от 12 до 40 лет. Я попал в это число. Так как железные дороги были забиты, то нас погнали пешком. В первую же ночь из-под носа фашистов мы бежали. Прятались по лесам и дома под полом, ждали своих.

И вот однажды мартовским вечером 1943 года завязалась перестрелка. Мы все укрылись в блиндажи. Ночью было тихо. На рассвете две старушки вышли из блиндажа. По руслу ручья шли на лыжах люди в белых халатах. Это были наши разведчики – освободители. Этот день был самым памятным днем войны.

Все я это пережил в неполные 15 лет.

Дорогая редакция, прошу извинения: писал – очень волновался. Описать подробно все очень трудно.

Меня очень интересует судьба одного паренька, воспитанника нашей части. Ему было лет 14. Фамилия его, кажется, была Мусин-Пушкин, звали Володей. Родом он был из Ленинграда. Отец и бабушка умерли во время блокады Ленинграда. Воспитывался мальчик в Ленинградском нахимовском училище и каким-то образом попал оттуда на фронт.

Этот мальчик из другой воинской части перешел в нашу часть с надеждой на то, что его будут посылать в разведку, но у нас были опытные разведчики, и мы этого малыша оберегали. Я в то время работал в штабе данной воинской части, и паренек все время помещался со мной в одном блиндаже. Моя мирная профессия – учитель, и я смотрел на Пушкина, как на своего ученика. Мне хотелось, чтобы этот умный и развитой мальчишка дожил до счастливых дней, до победы над фашистской Германией. Он в то время сильно обижался на нас, офицерский состав, за то, что мы его не посылаем в разведку.

Когда в отделе укомплектования 1-й ударной армии в его присутствии сказали, чтобы я определил мальчика в волисполком (в то время наша часть находилась на территории Латвии) для того, чтобы его устроили на учебу (война уже приближалась к концу), он сильно обиделся за такой приказ и удрал от нас и, по-видимому, определился в другую воинскую часть. Больше ничего я о нем не знаю. И вот в течение 20 лет меня интересует судьба этого смелого, умного и развитого мальчика. Ведь он мечтал после войны опять продлить учебу в нахимовском училище и стать моряком.

Партизанский Павлик Морозов – под этим именем живёт в краю брянских партизан память о комсомольце Алёше Курзине.

Вечером в деревне уже стучали мотоциклы немцев. Алёша со страхом смотрел, как дядька, весь день пролежавший на кровати, теперь усердно прилаживал перед зеркалом пропахший старым сундуком свой чёрный костюм. Потом дядька вышел на крыльцо. Вернулся он уже с немцами. Услужливо смахнул полотенцем пыльные стулья, достал сало, стаканы.

«А это кто?» – один из немцев заметил Алёшу. «Племянник, – сказал дядька, – школьник».

У дядьки Алёша жил каждое лето. Дядька у Алёши оказался предателем. И раньше в Артёмовке звали его кулаком. С первого дня Алёша стал думать о партизанах. Они были рядом. Часто просыпаясь, Алёша видел наполненную светом комнату.

– Конюшню немцы сожгли, и скотины им не жалко, – громко бормотал у окна дядька.

Однажды у широкого крыльца дома скрипнула тормозами чёрная легковая машина. В сенях через минуту застучали сапоги…

– Из самого города пожаловали, – успел выдохнуть дядька. Полицай, сопровождавший офицеров, объяснил, что господам надо отдохнуть до утра. «Ты, Михайлович, наш человек, сам понимаешь…»

Солнце было ещё высоко. Незамеченным Алёша выпрыгнул во двор. Огородами добежал до пыльной дороги. Она шла в лес. Добраться до Петраково, а там можно точно узнать, где партизаны. В лесу было спокойно и тихо. У деревни его кто-то окликнул: «Ты куда, малец?» – на дороге стоял человек с лицом, совсем не предвещавшим что-то хорошее.

Но через несколько минут они уже пробирались сквозь густой орешник. Наконец мужчина остановился. «Стой здесь, малый! Сейчас расскажешь».

Потом Алёша в первый раз увидел партизан. «У нас в хате немцы из города», – сказал он. – «Дядька с ними водку пьёт, и ночевать они у нас будут, а потом в Епишево поедут. Я от полицая слышал».

Облизывая разгоревшиеся от волнения губы, он попросил, чтобы ему разрешили остаться в отряде. Но один из партизан покачал головой. «Ты молодец, Алёшка, – сказал он, – но лучше, если ты останешься дома. Понимаешь, это твой окоп, Алёша. А господ немцев мы встретим. И никому ни слова, что был у нас».

Так получил Алёшка Курзин первое в своей жизни боевое партизанское задание: наблюдать за фашистами, что бывают в доме у дядьки.

А наутро чёрная легковая машина с офицерами взлетела на воздух по дороге в Епишево. Узнав о судьбе недавних гостей, дядька не на шутку встревожился. Но немцы его не тронули. И по-прежнему о каждом сборище немцев Алёша доносил партизанам. И снова машины с немцами взлетали на воздух. Теперь дядька почти не спал. Видимо, что-то насторожило его.

Алёшка и на этот раз возвратился поздно. Попробовал войти в дом, дверь – закрыта. Пролез через окно. И тут же сильная рука до боли сжала его плечо. «Ты где ходишь, – закричал дядька, – где, тебя спрашивают!» Потом старик ударил его. Бил он больно. В первый раз Алёша не плакал, когда его били. В окопе не плачут.

Партизаны уже знали о предстоящей операции против них. Но когда она назначена, где сосредотачивают свои силы каратели – об этом узнать было трудно. Всё проводилось чрезвычайно секретно. Добыть сведения партизаны поручили Алёше Курзину.

Добротный дом дядьки сразу привлекал внимание всех приезжающих в Артемовку. К тому же сад, раскинувшийся за домом, был сплошь уставлен домиками ульев. Сидевший в кабине немецкий капитан даже засмотрелся на красавец дом. Тут же решил заглянуть сюда как-нибудь. Но когда машина поравнялась с домом, в крышу кабины забарабанили.

– Стой, – сказал капитан.

– Здесь, – прыгнул на землю полицай.

Для капитана это было неожиданным. Честно говоря, он ожидал, что в проводниках будет какой-нибудь нищий старик, обиженный за что-то Советами. А тут всё выходило наоборот. На стук вышел Алёша.

– Михалыч дома? – спросил полицай.

– Дома.

Полицай пропустил вперёд офицера. Двое солдат остались на крыльце.

– Я рад, что свой человек, – ещё за дверью услышал Алёша говор немца. Тенью мальчик проскользнул в хату. Дядька уже усаживал приезжих. И вдруг приглушенный голос полицая заставил Алёшу оцепенеть.

– Гадов у нас развелось в округе. Пришла пора, Михайлович. Дороги ты в лесу знаешь и логова ихнее…

– Вы должны собираться, – прервал офицер. – Показать путь.

Алёша с трудом сдерживал дыхание, чтобы не выдать себя. Наконец-то.

– А сейчас куда? – спросил дядька.

– В Жарынь, оттуда начинать будут.

Машина уехала.

Алёша бежал по знакомой дороге. «Жарынь, Жарынь», – стучало в мозгу. Сейчас уже поздно. Значит, завтра утром они пойдут на партизан. Важнейшее донесение нёс партизанам Алёша Курзин.

– А теперь оставите, – спросил Алёша у начальника партизанского отряда Данченко. – Дядька с ними ушёл. Он лес лучше всех знает, немцев поведёт.

Алёша опустил глаза.

– Дядька – предатель.

– Ты у нас останешься, Алёша, вместе воевать будем.

Узнав от Алёши о дислокации немцев, партизаны опередили карателей. Тёмной ночью отряды Данченко подошли к селу и разгромили фашистов. Тщательно подготовленная операция провалилась. Тысячи фашистов нашли в ту ночь свою гибель.

И только утром всех жителей Артёмовки и окрестных деревень выгнали на улицу. Полицай передал приказ немецкого командования:

– Среди вас скрывается партизан. Вы обязаны назвать его, иначе все жители деревни будут расстреляны. Время тридцать минут.

Старухи тут же заголосили. И всё равно было тихо. Тихо от застывших лиц автоматчиков, от напряжённого ожидания. И над этой раненой женским плачем тишиной высоко, высоко сверкало солнце. Полицай прохаживался вдоль шеренги. И вдруг взгляд его замер на одинокой фигурке двигавшейся по дороге в деревню. Полицай вздрогнул. Что это? Это был Алёшка Курзин, племянник убитого ночью проводника Курзина.

Алёшка шёл медленно. Шёл на верную смерть. Полчаса назад он думал ещё, что вернётся.

– Я партизан, – твёрдо сказал Алёшка. – Видишь, я всё слышал вчера…

Что-то дрогнуло в душе полицая. Уж слишком молодой стоял перед ним и жизни-то не видел…

– А ну отойди, пацан, – закричал полицай. – Пятнадцать минут прошло, – тихо сказал он, шагнув вперёд.

– Не веришь, – прошептал Алёшка, – не веришь…

Тогда он размахнулся, чтобы ударить по этой холеной предательской морде, но короткая автоматная очередь не дала ему это сделать.

Алёшка упал сразу как подкошенный.

Война! Какое это страшное слово для тех, кто ее испытал!

Я прожила все годы войны с двумя маленькими сыновьями (трех и пяти лет) и старушкой матерью в осажденном Ленинграде.

Много было тяжелых событий, которые врезались в мою память, но из них три особенно потрясли меня: извещение о гибели моего мужа на фронте, смерть отца, большевика с 1905 года, сидевшего при царизме в тюрьме за революционную деятельность, и встреча с моим бывшим учеником Славиком Поповым.

В один из страшных дней голодной зимы мой отец вернулся с отмороженными пальцами руки. Врачи по вызовам не ходили, так как было очень много больных и умирающих, всех посетить было невозможно. Вызванный врач-частник за паек хлеба всей семьи сделал операцию отцу: ампутировал пальцы в антисанитарных условиях. Стекла окон были выбиты взрывной волной, камин от сотрясения обрушился, в комнате стояла печь-буржуйка, за водой приходилось ходить на Неву. Я могла положить отца в больницу, но он наотрез отказался. Что было делать? Он остался дома. Когда делили на прозрачные кусочки хлеб, отец говорил: «Отрежьте детишкам побольше, они должны жить». Иногда, несмотря на страдания голода, он отказывался от своей порции и, отвернувшись к стене, просил отдать его порцию моим мальчикам. Мы, конечно, не соглашались. Это благородство особенно ярко бросалось в глаза в сравнении с отношениями в семье наших соседей: отец вырывал у сына хлеб и съедал сам. Мой отец умер от заражения крови и, видимо, дистрофии.

Все, что можно, я меняла на продукты. Однажды у одного подозрительно оглядывающегося типа я купила кусок какого-то лилового мяса. Когда я сейчас вспоминаю об этом, то боюсь домысливать, что это было за мясо…

Мне пришлось работать не по специальности (я учительница), так как школы не работали. Пришлось поступить в госпиталь. Там я работала в бельевой и нанималась стирать бельё за горсть крупы или тарелку супа, который в котелке несла домой. Несмотря на все усилия, мои мальчики слегли от острого недоедания. Каждый раз, когда я приходила с работы, они тоненькими голосками спрашивали: «Мама, а ты хлебца принесла?» – и протягивали ко мне исхудавшие ручонки. Если у меня ничего не было, я говорила, что завтра принесу, а сама, еле сдерживая рыдания, убегала в коридор. Сослуживцы, зная мое положение, советовали поместить мальчиков в стационар для истощенных детей: там, говорят, сносно кормили. Я решила сначала посмотреть, что это за учреждение. В сетку-авоську я положила завернутые в газету заграничные чулки, довоенный подарок брата-моряка, надеялась выменять их на что-нибудь съестное. По дороге я слышала привычный вой сирены, прерывистое гудение немецких стервятников, отдаленные взрывы. Нередко мне попадались лежащие в снегу трупы ленинградцев. Я старалась на них не смотреть, заставляла себя думать о постороннем, вспоминая о предвоенных годах.

Я – учитель и воспитатель пятого класса. Вот перед моим мысленным взором поплыли лица милых ребят: вихрастого, недисциплинированного Вовы Харитонова; сосредоточенного, умного, подтянутого Юры Голубенского; разбросанной, темпераментной Веры Крыловой; скромной, застенчивой Вали Николаевой; талантливого, хорошо рисующего, музыкально одаренного Славика Попова; задиристого, шутливого Шурика Завозина…

Где-то они теперь? Что с ними? И опять мрачная действительность врывается в воспоминания: Шурик Завозин умер от дистрофии…

Снова я перебираю в памяти своих учеников. Так легче. Попов Славик – одаренный мальчик. Конечно, культурная семья воспитала в нем эстетическое чувство. Отец Славика – художник. Мать, Клавдия Ивановна, – начитанная красивая полная женщина с величавой походкой. У Славы выразительное тонкое лицо, нежный румянец, большие лучистые глаза, на голове каскад каштановых кудрей, фигурка тоненькая, хрупкая, словно фарфоровая статуэтка. К нему все относились как-то по-особенному, бережно: и учителя, и ученики, и служащие школы…

Но вот и занесенный снегом стационар. К двери ведет узенькая тропинка. Наступают сумерки, в приемном покое горит желтоватым пламенем «коптилка». Из-за двери, ведущей в коридор, раздается болезненный детский плач. Дверь раскрывается, и я вижу, как в закопченной палате по немытому полу ползают два ребенка. Они плачут. Посреди комнаты топится печка-буржуйка. Женщина в несвежем белом халате сердито захлопнула дверь. Всхлипывания оборвались. Как это не похоже на представление о больнице! Но что делать? Блокада. В приемном покое голый стол и две ничем не прикрытые, когда-то белые койки. На одной из них лежит лицом к окну обовшивевший, в лохмотьях ребенок с испитым лицом, на второй кто-то сидит, отвернувшись от света.

Пораженная тем, что увидела, я все-таки хочу поговорить с медсестрой, которая у стола беседовала с какой-то закутанной женщиной с измученным лицом. И вдруг сидящий [человек] хватает радостно сетку и вопросительно кричит: «Хлеб?!» – «Нет, – ответила я. – Это чулки». Я смотрю и поражаюсь странной прозрачности лица, темным кругам под глазами под безумными глазами спрашивающего. Что-то знакомое почудилось мне в этом лице. Где, когда я его видела? И видела ли? Может быть, только кажется?

Озадаченная, я стояла и задумчиво смотрела в это знакомое и в то же время незнакомое лицо. «Зинаида Николаевна?! – произнес вдруг дребезжащий голосок. – Вы моя первая любовница!»

Наконец я узнала. Да, да! Это был Славик Попов, вернее, то, что от него осталось. От стола стремительно отошла изможденная женщина, за ней медсестра, которая спросила меня: «Вы кто такая?» – «Я учительница!» – «Поразительно, – произнесла она, – мальчик узнал вас! Вот уже три дня, как он никого не узнает, даже свою мать]».

Подошедшая женщина (это была мать мальчика) обняла меня и, заплакав, сказала: «Мой муж умер, Славик сошел с ума от голода…»

«Куда же его?» – прошептала я, указывая кивком головы на мальчика. «В психиатрическую, ждем машину». А Славик, стиснув с головы зимнюю шапку, похлопывая своей желтой ручкой по голове, коротко и неровно остриженной, радостно говорил: «Смотрите, смотрите: здесь ничего не осталось». А потом опять как-то странно безразлично посмотрел на меня. Через некоторое время он стал старчески кивать головой. Его глаза, уже ничего не выражающие, скользили по окружающим предметам. Они опять остановились на газетном свертке в моей сетке и снова стали осмысленными. Славик опять схватил своими тонкими руками сверток и с радостным испугом закричал: «Это хлеб, да?!» – «Нет, Славик», – ответила я и, не сдержавшись, горько заплакала, сев рядом с ним. Мальчик вдруг стал меня гладить по рукам, уговаривать тоном взрослого человека: «А плакать не надо! Зачем плакать?» Порывисто обняв Славика, пожав на ходу руку его матери, я быстро выбежала из помещения, решив оставить своих мальчиков дома. Позже я узнала, что Славик умер в психиатрической больнице…

Много лет прошло, а я до сих пор не могу без слез вспомнить эту встречу. Сколько будущих замечательных ученых, инженеров, художников, композиторов, писателей, артистов, учителей, врачей, агрономов и простых честных тружеников унесла эта ужасная война!

Этого забыть нельзя!

Во имя счастья наших детей, внуков, правнуков, нашего будущего нельзя допускать новой войны!

Стоял жаркий августовский день. Желтые, как расплавленный металл, поля подсолнечника казались бескрайними и словно горели под палящим солнцем. Была в разгаре колхозная страда. В пшеничных тучных хлебах плыли комбайны. К степным станам тянулись повозки, доверху нагруженные свежим зерном.

Большую помощь в этом году в уборке урожая колхозникам оказывали воинские части, расквартированные по окрестным прифронтовым деревням. Часть наша продвигалась к Сталинграду, где день и ночь шли жестокие бои, полыхали пожары.

В этот день я шел по пыльной дороге, убегающей змейкой в желтые поля подсолнечника. Миновав у села Слепцовки небольшой мост через быстрый ручей, я заметил идущего впереди меня белоголового мальчика лет шести. Босиком, в серой рубашке, он то пропадал за поворотом дороги в посевах, то снова показывался среди желтых шапок подсолнечника. Мальчик шел, не оглядываясь. Ускорив шаг, я догнал его. На лице ребенка не было и тени удивления.

– Куда идешь, мальчик? – спросил я.

– К маме, – ответил он.

– А где твоя мама?

– Там, в поле, – указал он ручонкой. – Она убирает хлеб. Вон там, далеко, далеко. – он еще раз показал в ту сторону, где у больших ометов белели рубашки солдат и разноцветные кофточки слепцовских колхозниц.

– А если ты заблудишься? – снова спросил я.

– Нет, я привык далеко ходить. И дорогу знаю. Я с мамкой не раз ходил.

– А если тебя мамка бранить будет за то, что без разрешения ходишь?

Мальчик ничего не ответил. Он только посапывал носом и рукавом рубашки вытирал вспотевший лоб.

– Ну что ж с тобой поделаешь, попутчик. Пойдем к мамке, – сказал я. – Мимо твоей мамки идет моя дорога.

Незаметно мы пришли в колхозный стан, раскинувшийся возле буйного орешника. На костре, в чугунном котле, закипал душистый борщ. Две колхозницы хлопотали, приготавливая обед. Рядом стояла бочка с холодной ключевой водой. Одна из колхозниц, та, что была побойчее, подала ковш. Зачерпнув из бочки воды, я утолил жажду. Предложил напиться и стоявшему возле меня мальчику.

– Это кто с вами? Ба, да никак, Васильевна, твой Васютка, – вскрикнула бойкая колхозница, что подавала ковш для питья.

К нам подбежала Васильевна – мать Васютки. Она удивленно окинула меня взглядом, потом увидела стоявшего поодаль Васютку.

– Ах ты, постреленок эдакий! Один из дому ушел в такую даль. А если бы ты меня не нашел… – отчитывала Васильевна Васютку.

Васютка молчал. Потом, подняв голову и осмелев, очевидно, потому, что рядом с ним стоял я, он сказал:

– Меня дяденька военный все равно бы к тебе привел.

Васильевна улыбнулась, погрозила пальцем Васютке и побежала к костру, где уже через край выкипал борщ.

Один из солдат, помогавший колхозникам убирать хлеб, подошел к костру, чтобы прикурить. Он достал из кармана горсть гороховых стручков и дал Васютке. Тот положил их в подол рубашки, сел под куст орешника и, не обращая ни на кого внимания, принялся лущить их.

Я поблагодарил хозяина за холодную ключевую воду и, наказав Васильевне не обижать Васютку, пошел дальше. Не успел выйти я на дорогу, как услышал позади детский голосок. Это кричал мне вслед Васютка:

– Дяденька военный, приезжайте после войны к нам, в Слепцовку! – и он помахал мне рукой, другой крепко прижимая к себе оставшиеся гороховые стручки.

Через месяц с группой бойцов мне вновь пришлось побывать в тех местах, где я в первый раз встретился с Васюткой.

…Под покровом темноты в наши тыловые районы потянулись фашистские бомбардировщики. Звездное небо прорезали лучи прожекторов: они то скрещивались, то расходились в стороны, то на мгновение потухали и снова вспыхивали ослепительным светом.

– Поползла, вражья сила, – показывая в непроглядную темь, сказал Потапыч.

И в это время в стороне Слепцовки взметнулся ввысь огненный столб, удар страшной силы заглушил кваканье лягушек. Над селом показались высокие языки пламени. Они быстро распространялись по крышам домов, образуя сплошное зарево. Наскоро попрощавшись с Потапычем, мы побежали в деревню, на которую вражеский бомбардировщик только что сбросил бомбу.

В Слепцовку прибежали в тот момент, когда группа солдат под командой старшины Фролова ликвидировала очаги пожара у бревенчатой избы с голубыми наличниками. Неподалеку от обгоревшего плетня на траве сидел белоголовый мальчик. Он горько плакал и часто звал: «Мама! Мама!» Я обратил внимание на мальчика и узнал в нем Васютку, того самого Васютку, с которым днем пришел в колхозный стан.

Васютка долго не мог успокоиться. Яркое пламя отражалось на испуганном лице, словно бисер искрились на щеках обильные слезы.

Как выяснилось потом, мать Васютки погибла от вражеской бомбы, сгорел и дом. От пожара в Слепцовке пострадало еще несколько дворов. К счастью, пожару не дала распространиться наша воинская часть, прибывшая в село по тревоге.

Утром следующего дня бойцы приводили в порядок снаряжение, чистили оружие. За ближайшим холмом, поросшим горькой полынью, показался раскаленный диск солнца. Начинался знойный прифронтовой день. Утреннюю тишину нарушали гулкие разрывы дальнобойной артиллерии, в сизо-голубом небе к передовой тянулись штурмовики.

Васютку после пожара командир взял в нашу часть. Он сидел сейчас с поваром Ильей у походной кухни и ел из котелка душистую, с мясными консервами, солдатскую кашу. Все, что произошло с ним этой ночью, он не мог осмыслить и только изредка спрашивал, скоро ли придет за ним мама.

Через час мы были уже в машинах, колонна двинулась к Сталинграду. Васютка ехал на головной командирской машине. Перед тем как нашей колонне выехать к фронту, командир с комиссаром решили усыновить Васютку. С этого дня он стал сыном нашего полка.

«Весной 1942 года Юго-западный фронт вел тяжелые бои с немецко-фашистскими захватчиками. Наш 795-й артиллерийский полк 82-й стрелковой дивизии дрался с врагом на одном из участков этого фронта» – так начал свой рассказ один из участников этих боев, мой друг, старший лейтенант запаса Борис Зеленцов, бывший в то тяжелое время заместителем командира второй батареи этого полка. В разгар тяжелого боя на батарее появился мальчик лет десяти – двенадцати. Сначала на него никто не обращал внимания, хотя он и был все время у всех на виду, так как он появлялся то у одного, то у другого орудия, поднося и подавая снаряды заряжающему и наводящему, подменял тех, кто выбыл из строя. И только когда наступило затишье, у него спросили, кто он и откуда появился. Мальчик назвал себя Егоркой по фамилии Андреев. Отец и мать его погибли, и он решил отомстить за своих маму и папу и поэтому не пошел на восток, а пошел туда, где идут бои. Мальчик начал умолять, чтобы его оставили на батарее. Его настоятельные просьбы, бесстрашное поведение в бою были настолько подкупающими, что мы отрядили к командиру полка целую делегацию из самых отважных воинов с задачей уговорить командира зачислить Егорку в стрелки батареи и полка.

После того как были сказаны все слова, говорящие в пользу Егорки, и командир дал свое «добро», Егорка был зачислен в стрелки батареи и на все виды довольствия. Он стал равноправным членом нашей батареи. Мы все привязались к нему, а солдаты, у которых дома были оставлены дети, такие как Егорка, начали его баловать. Но наш Егорка старался быть взрослым и на нежности почти не реагировал, выполнял все обязанности наравне со всеми.

Было много тяжелых боев, связанных с отступлением, Егорка во всех боях не искал укрытий, хотя мы его и заставляли уходить в землянку. Этот маленький воин показал себя настолько храбрым, что командование наградило его медалью «за боевые заслуги». И эта награда была им заслужена.

Так Егорка провоевал в нашей батарее до июля 1943 года. В июле командирование полка, вопреки желанию Егорки, откомандировало его в Москву, в одно из ремесленных училищ. Вскоре наш полк в тяжелом бою понес большие потери, а личный состав второй батареи почти полностью выбыл из строя. Те, кто остался в живых, после лечения в госпитале не вернулись в свой полк, и мы потеряли своего маленького товарища из виду.

Летом 1941 г. наш 444-й стрелковый полк занимал боевые позиции на Днепре, в районе Соловьевской переправы, что недалеко от Ярцева Смоленской области. Оборона наша сочеталась с наступлением. Во время переходов в летнюю жару население старалось помочь нам: женщины, дети выносили холодную воду, свежие овощи.

Я был в это время политруком минометной роты и, как и все воины, радовался заботе и любви населения к Советской армии.

Как-то утром в район расположения обороны роты пришел подросток лет 12. Я спросил, куда он идет, он сказал, что хорошо знает эти места и идет в деревню, занятую немцами, с целью разведки. В подтверждение своих слов он достал небольшую записку с подписью и печатью штаба армии. Мы пожелали ему успеха.

Я не знаю, успешной ли была эта разведка и остался ли жив этот храбрый подросток, но мне не раз приходилось встречаться с ребятами, которые переходили линию фронта и приносили ценные сведения о противнике.

…Получив в первый год войны извещение о геройской смерти мужа, лейтенанта Якова Ивановича Иванова, мать Веры, Аксинья Васильевна, взяла дочь за руку. Еще с невысохшими слезами пошла в военкомат:

– Теперь наш черед мстить.

Так, во втором эшелоне 272-го стрелкового полка появилась невысокая решительная женщина, а с ней шестилетняя девочка Вера. Не по годам серьезная, словно повзрослевшая от горя, она быстро привыкла к грохоту канонады. Помогала матери стирать бинты, санитаркам – перевязывать раненых.

Но случилось самое страшное. Уже в победном 1944-м, на прусской земле, вражеский снаряд оборвал жизнь мужественной патриотки Аксиньи Васильевны. Вера не осталась одна. Ее удочерил полк.

В редкие минуты затишья загрубелые от постоянного общения со смертоносным металлом руки солдат отдавали ей всю нерастраченную в жестоких схватках с врагом отцовскую ласку.

А она, маленькая, хрупкая, ночами просиживала в медсанбате у изголовья тяжелораненых. Поправляла бинты. Подавала пить. Детским, срывающимся голоском пела:

И раненые, казалось, выздоравливали быстрее. Возвращаясь в строй, они давали дочери полка клятву: крепче бить фашистов.

Ночью, под Кенигсбергом, враги обрушили на полк шквал орудийного огня. Вера прыгнула в воронку. Сквозь грохот боя рядом послышались стоны. На дне воронки, истекая кровью, лежали двое: офицер штаба и связной.

Не растерявшись, девочка отыскала под их шинелями индивидуальные пакеты. При свете ракет, как могла, крепко перевязала раны. И тут же услышала сдавленное:

– Пи-и-ить…

Фляги оказались пустыми. Поборов страх, Вера выскочила из воронки. Поползла к ручью.

Она плохо помнила, как вернулась с водой. Как искала санитаров. Как ползла с ними обратно. Помощь пришла вовремя. Раненые были спасены. Помощник командира части майор Федор Николаевич Кудрявцев представил восьмилетнюю девочку к награде медалью «За боевые заслуги».

После войны в Торопец к бабушке Матрене Васильевне Леоновой и тете Екатерине Васильевне Смирновой дочь полка вернулась еще с двумя медалями – «За взятие Кенигсберга» и «За победу над Германией»…

Бабушка и тетя сделали все, чтобы заменить ей погибших родителей. Им помогало государство. Вера пошла в школу. Вместе со всеми, может только чуточку больше, она радовалась наступившему миру. И никто не знал тогда, что самую юную из героинь ждет еще одно тяжелое испытание.

Летом 1946 года в ее жизнь вошло страшное – полиомиелит. Веру лечили лучшие врачи города. Терапевт Лидия Петровна Рыбакова, хирурги Владимир Алексеевич и Александра Александровна Матюшевские. Справляться о ее состоянии приезжал представитель ЦК партии.

Больше года люди боролись за здоровье героини. Пока она не могла ходить, учительница Мария Алексеевна Васильева (сейчас работает в четвертой школе Торопца), одноклассница Галя Тимофеева, пионеры города помогали ей готовить уроки дома. Согревали теплом дружеского участия.

И недуг отступил. Окончив восемь классов, Вера решила навсегда связать свою жизнь с медициной. Выпускнице-отличнице Торопецкой фельдшерской школы, ей предоставили право выбора.

…Теперь ее ждал самый родной на земле человек – муж. После Егорлыка они встречались редко. Его, наладчика аппаратуры, бросали на пусковые объекты. Ее, наоборот, туда, где еще стояли колышки и ходили люди с теодолитами, в Изобильном у них родился сын Валька. Валентин Геннадьевич. На нитке газопровода Дашава – Минск Вальку воспитывали всем общежитием, как когда-то его маму в полку…

Только что взят Орел. Еще слышна стрельба, еще дымятся развалины, а уже истомившиеся в фашистской неволе жители встречают наших бойцов. И как назло сломался карандаш. Надо много записать и скорее, чтобы успеть дать корреспонденцию в газету «Дорога на запад».

Достаю ножик и начинаю затачивать свое «оружие». Кто-то робко трогает меня за рукав.

Оборачиваюсь и вижу щуплую девчушку лет 11–12, с замусоленной тряпичной куклой.

– Как очините, тетенька, дайте мне ножик.

– Возьми. А зачем тебе?

Девочка деловито и аккуратно подпарывает бок своей куклы и… вытаскивает из нее выгоревший пионерский галстук и значок с портретом Ленина.

– Вот зачем. Мне мама все говорила: «И охота тебе, Зинка, в куклы играть, да еще в такое время. Большая уже…» Я ведь маме не сказала, что у меня в кукле зашито…

Лицо девочки на мгновение взрослеет, и белесые брови сдвигаются к переносице.

– Я думала, если… Если проклятые узнают, что я Ленина и галстук хранила, так я сама и отвечу. Мама, скажу, не знала…

И снова Зина становится девчонкой. Улыбаясь, прикалывает ленинский значок к поношенной кофточке, повязывает галстук.

– Вот теперь можно наших встречать! Ничего, что мятый галстук? Выгладить мне негде – наш дом тоже разбомбило…

Когда уже до окончательной Победы над фашистами, казалось, рукой подать, я вспомнила орловскую пионерку Зину, ее верность пионерскому галстуку, верность нашему Знамени.

Как говорится, не о себе забота. Только я всегда помню, что без вести пропал родной единственный брат в первые недели войны.

Пишу о человеке совсем мне незнакомом, которого я не видела, но, возможно, также которого ищут родные, а может, уже нашли, что было бы хорошо.

Около десяти лет с лишком[62] мне пришлось ждать поезда в ночное время на станции Острог Ровенской области. Был конец мая месяца, пассажиров несколько человек, кто приехал, кто уезжал, еще автобусы нерегулярно ходили.

Я люблю такие ожидания, люблю знакомиться с людьми, это все равно что читать хорошие книги.

Познакомилась я с простой женщиной, она была из деревни, настоящая украинка тех мест, сопровождала она мальчика совсем не украинской внешности, ему было около 12 лет. Мальчик был скромным и каким-то сдержанным не по годам. Я спросила эту женщину: «Вы этого мальчика везете?» – думая, что она его сопровождает. И была удивлена, когда она ответила: «Это мой сын». И как-то застеснялась, наверно, оттого, что он был на нее совсем не похож. Она мне простит, если я передам то, что она говорила: «Когда началась война, то недалеко в лесах были солдаты, которые стали партизанами. Так вот, отец моего сына такой человек был, не плохой, из наших людей, он был партизаном и погиб. А сын остался, и он так похож на отца». Все коротко.

«В сельсовет прислали 2 путевки на учение в ремесленную школу. Женщины из нашего села не хотели отправлять своих ребят, каждой жалко. (Это теперь разобрались, что к чему.) А мне председатель велел, вот я и отдала своего сына. Скучно, он такой тихий, не похожий на других. Вот теперь за ним ездила, взяла на каникулы. А в школе им довольны, старательный».

Столько лет прошло. Я думаю об этом отце мальчика, который был партизаном, был он казах, или чуваш, или другой национальности? Возможно, родные дяди или тети по отцу не знают, что их племянник живет, что их брат был партизаном, что он погиб, защищая украинскую землю, и что Родина его сыну предоставила первую возможность учиться, получить специальность и еще много другого, которое не измеряется.

Мне кажется, что этому сыну уже около 22,2 года и что это хороший парень, скромный, воспитанный. Мать радуется ему, который внешностью так похож на отца. Не знаю, как была фамилия матери и сына, но, кажется, были они из с. Вельбовно возле Острога Ровенской области, а возможно, из другой деревни.

Вот и все о незнакомых мне людях. Извините, что отнимаю время на чтение, но так, возможно, пригодится.

Редактору газеты «Комсомольская правда»

Тов. Редактор!

Я, пенсионер, участник войны, прочитал в вашей газете за 16.3.65 г. статью «И мальчишки становились солдатами» и решил вам написать о том, что и в танковой роте, в которой я был комиссаром в 1942–1943 гг., был воспитанник-доброволец по фамилии Пукинскис З. Р. Копию сообщения Архива Министерства обороны СССР прилагаю.

Тов. Редактор, я не писал в газеты, и это письмо не может служить как заметка. Но я вас прошу, во-первых, принять к сведению, что член ВЛКСМ в возрасте 15 лет воевал и был награжден, во-вторых, я прошу вас написать в районную газету деревни Березовец, эта деревня находится под Демьянском, около Залучья, там деревни мне помнятся: Новая Сосновка, Веселово или Веселая около Залучья. Я не знаю, какой это сейчас области, Новгородской или Калининской. Эта просьба моя основывается на том, чтобы молодежь этого района знала, что в рядах защитников их деревень были и мальчишки солдатами, но вот только я не обладаю умением писать. А об этом мальчике-солдате писала в 1943 году, только не помню, «Красная звезда» или фронтовая Сев[еро] – Зап[адного] фронта газета, не помню названия. И кажется, передавали по радио в те времена.

Могу добавить, что этот мальчик не мог быть в Ярославской обл., адрес указан на Ярославскую обл., по-моему, объясняется такими причинами: это был любимец полка, и поскольку Латвия была оккупирована, поэтому каждый предлагал свои услуги, и вот один из бойцов и дал ему свой адрес в расчете, что он будет принят как дома, во-вторых, добровольцев в боевые части, да еще танковый полк не брали, но так как он был подобран нашим полком, то он и остался у нас, прошел обучение и был уже старш[им] сержантом, нужно учесть, что полк находился на этом участке фронта до осени 1942 года, это был тяжелый период войны. В настоящее время об этом человеке мне ничего не известно, расстались мы с ним летом 1943 года. Наш полк находился на формировании в Козине Горьковской обл., полк готовился к боям под Курском, и как мне помнится, он был устроен в одно из суворовских училищ, но утверждать не могу, не помню.

Вспомнил я об этом случае, разбирая орденские документы, и вспомнил, что такой случай был, нам награды вручали в один день в одном строю, но т. к. фамилии не помню, а записи вести было запрещено, поэтому я обратился в архив.

Вот, тов. Редактор, как видите, материал не получился, но я пишу, чтобы Вы знали еще об одном комсомольце-воине. Если вас что будет интересовать, пишите, что могу вспомнить, сообщу.

Он пришел к нам, когда наша часть форсировала реку Вислу в Польше. Было ему лет 12. Сам он, как потом выяснилось, из Тамбовской области. Отец его ушел на фронт защищать родную землю, а мать умерла. Вихрь войны занес его на передовую линию фронта в то время, когда уже наши войска били врага на территории братской Польши, освобождая ее от фашистской нечисти.

Утром, в предрассветной мгле, разведчики нашей части тов. Сергеев, Коваленко и Коробейников увидели на нейтральной полосе шедшего по дамбе, построенной на берегу Вислы, щупленького мальчика и привели его в часть. С тех пор Павка Юхнин стал сыном 209-го минометного полка. Он был любимцем всех солдат и офицеров и воевал с врагом наравне со взрослыми. Совместно с нами он освобождал братские народы Польши, форсировал Одер, громил врага на его собственной территории, освобождал народы Чехословакии. Он ходил в разведку с разведчиками, дежурил у радиостанции, на передовой линии исполнял обязанности телефониста. Однажды в жестоком бою при форсировании реки Одер осколками снарядов и пулями часто перебивалась телефонная линия. На линию был послан один телефонист, но сразу же был убит, другой телефонист был ранен, не дойдя до линии разрыва. И на линию был послан Павка Юхнин. Он ползком полз и казался малозаметным комочком земли на поле боя, нашел место разрыва, исправил линию, и снова работала связь, и снова мы громили врага с еще большей силой и ненавистью.

За проявленное мужество на фронте по освобождению народов Европы Павка, двенадцатилетний русский мальчик, был награжден боевыми медалями и имел ряд благодарностей.

После войны Павка был направлен в одно из суворовских училищ. Я надеюсь, что и теперь он отдает все свои силы и знания для нашей любимой Отчизны.

Я сейчас, в канун праздника 20-летия победы над фашистской Германией, вспоминаю о поступках, по сути героических, русского мальчика, который за отцом пошел на фронт только затем, чтобы вместе со взрослыми уничтожить гитлеровскую чуму, чтобы народы не знали больше таких чудовищных преступлений, которые нес человечеству гитлеризм. Поэтому нельзя простить гитлеровским палачам их преступлений ни в 1965, ни в 1970 годах. Их нужно преследовать везде и повсюду, так как народы будут столетиями помнить о бесчеловечных преступлениях гитлеровских банд и сплачивать свои силы на сохранение мира во всем мире.

Это было в апреле 1945 года, когда наш истребительный авиационный полк, действуя на берлинском направлении, в составе 1-го Белорусского фронта продвигался вперед на запад, на Берлин. Мне было приказано отправиться во главе передовой команды в район деревни Бернойхен, где уже был подготовлен полевой аэродром, а вернее, взлетно-посадочная площадка для нашего полка.

Истребителей, перелетавших со старого на новое место базирования, надо было встретить, создать условия для благополучной посадки на новом поле и принять самолеты. Передовая колонна обязана была и подготовить размещение личного состава.

Когда мы вместе с начальником связи полка А. А. Барковским зашли в деревню Бернойхен, которая расположена вдоль шоссе, идущего на Потсдам, к нам подошел небольшого роста, юркий старичок лет семидесяти, в белом полотняном костюме, и на ломанном русском языке объяснил, что все дома здесь временно заняты проезжими немецкими беженцами, а он является их уполномоченным для переговоров с нами. Узнав от нас, что мы будем часть домов занимать для размещения личного состава, старичок добавил, что ночлег в этой деревне – это для них всего-навсего своеобразный привал в пути и через пару часов вся эта масса уйдет дальше в своем направлении. Он повернулся было уходить, но наше любопытство заставило его задержаться. Мы спросили, откуда он знает русский язык, и он нам ответил, что еще в первую мировую войну, в 1915 г., он попал в плен к русским и там научился. Ушел «парламентер», и больше мы его не видели.

Через два часа мы вернулись с аэродрома и застали деревню пустой – беженцы уехали. С минуты на минуту мы ждали прилета наших самолетов и были обеспокоены тем, что место для размещения летчиков еще не готово. Стали осматривать дома в этой деревне. После отъезда беженцев домики были пусты – ни людей, ни мебели. В одном таком пустом доме мы увидели девочку лет пяти-шести. Она стояла у окна и, увидев нас, страшно испугалась, держалась обеими руками за подоконник и смотрела в окно. Мы подошли к ней, но она еще больше испугалась. Стала громко плакать и в нервном трепете сквозь слезы произносила слова: «Комрад, комрад», как бы прося пощады. Она была похожа на ту попавшуюся в сети беззащитную маленькую птичку, которая в страхе и отчаянии, стараясь спастись, бьется всем телом и трепещет в момент, когда к силку приближается рука птицелова.

Видя перед собой нас, советских воинов, которыми фашисты так стращали детей, одинокая, покинутая и запуганная малютка считала, что жить осталось ей считаные минуты. Вскоре сюда подошел еще один офицер – старший лейтенант Беличенко, знавший немецкий язык. Девочка все продолжала рыдать и жалобно произносить слова: «Комрад, комрад». Нам стало ее очень жаль, и мы, как могли, старались успокоить. Фашисты, отступая под нашими ударами, распространяли клеветнические слухи о том, что советские войска убивают мирное население, не щадя и детей. Нас волновал вопрос: кто и почему мог оставить одного ребенка в пустом доме, где не было даже и табуретки, чтобы присесть. У каждого из нас в мыслях было: где же мать? Где родители? Как это жестоко! С помощью нашего «переводчика» начался разговор. Выяснилось, что здесь ее бросила родная тетка и сама тетка уехала вместе с беженцами, которые только одну ночь ночевали здесь, в этом населенном пункте. Узнали, что зовут ее Тереза. Девочка сказала, что мама ее в Берлине. Причину отрыва от матери нам узнать не удалось, да мы и не настаивали. Но удивительно и (странно) непонятно, почему родная тетка не захотела взять племянницу с собой. Обычно детей за провинности наказывают. Так неужели это была мера наказания в такую минуту жизни? Разве в припадке безумия была допущена жестокость – разлука, и, может быть, навеки с маленькой крошкой. Почему родная тетка не подумала о том, где же одинокую, беспомощную малютку застигнет первая же после разлуки темная и, может быть, ненастная ночь. Она была одета только в платьице и больше ничего. А может быть, холод и мрак ночи вместо тепла и материнской ласки. А может быть, в углу этой хаты с наступлением темноты заплаканная и голодная уснет. Утром проснется, увидит яркие краски дня и с детской наивностью и простодушием будет звать к себе маму или тетю, но их не окажется. Кто придет на помощь? Неужели сердце тетки не будет болеть, терзаемое угрызениями совести за расправу над беззащитным ребенком. Все это выглядело сомнительно, чудовищно и осталось неразгаданной тайной. Тереза продолжала стоять у окна и держалась обеими ручонками за подоконник. Лицо было заплаканное, глаза были опухшие от слез. На вопрос о том, почему держится руками и не отходит от окна, девочка сказала, что у нее ранены ноги и стоять без опоры очень больно. Мы тут же вызвали полкового врача, который был в составе передовой команды. Принесли и поставили табуретку, усадили девочку. Несвежее осколочное ранение обеих ног было обнаружено в мякоти ниже колен, отчего ноги распухли, и ей действительно было больно. Доктор раны промыл и сделал перевязку, после чего стал убеждать нас в том, что раны неглубокие и неопасные, нужен только уход. Дитя перестало плакать. В солдатском котелке принесли горячей пищи и накормили и напоили чаем. У авиаторов нашлись запасы шоколада – угостили девочку. Получая лакомую плитку, она смотрела на нас и не верила, она с лица повеселела.

Не понимая русскую речь, ласку и внимание она поняла. Явление все изменилось. Больше она нас не боялась. Нам стало легче на душе от того, что мы в сознание ребенка, отравленное ядом фашистской враждебной пропаганды, внесли струйку жизненной правды. О чем думала Тереза, трудно было сказать, но настроение можно было прочитать по выражению лица. Дошла доброта до сердца детского. Неувядаемы ростки человеческой дружбы, новой социалистической морали даже на фронте, на линии огня, у самого подхода к фашистскому логову, были жизнеутверждающими и по своей силе превосходили все. Мой дружок А. А. Барковский, зная о том, что я по профессии педагог, школьный учитель, обращаясь ко мне, в шутку сказал: «Ну что же, я уйду на аэродром и организую встречу „ястребков“, они вот-вот должны прилететь. Я уж постараюсь сам все сделать. Я – связист, мне и положено быть на старте, а ты продолжай здесь педагогическую деятельность. Взаимопонимание достигнуто, с этого и начинается детская привязанность к учителям. Проводи урок». Но нас уже здесь было не трое и не четверо. Здесь собралось несколько человек, поэтому шутку все слышали, но было не до шуток. Судьба ребенка волновала всех. Девочка повеселела, но жалость к ней не уменьшилась. Наоборот, узнав о том, что ребенка бросили раненого, все страшно возмутились. В эту минуту таких переживаний раскатился громом звук моторов в воздухе. Летят самолеты, а мы вот здесь. И когда мы вышли, увидели, что в небе советские самолеты пролетают через нашу точку на боевое задание, но не наши.

Нам пора уходить. Но что же делать с девочкой? Вскоре после этого мы увидели в окно, что с КП аэродрома мчится полным ходом связной. Это он спешит нам что-то сообщить. Думай, предполагай что. Наверно, получена шифровка, что-то срочное. Чего и не ждали. С каждой минутой гонец приближался и, наконец, предстал и доложил, что рядом с командным пунктом в сарае, наполненным сеном, находились два немецких солдата, вооруженные автоматами, они сами сдались. «А куда же вы их дели?» – спросили его. «Мы их отвели и сдали в нашу комендатуру», – последовал ответ. Это, значит, когда мы проверяли исправность оборудования в помещении командного пункта, они сидели в этом сарае совсем недалеко от КП. Как же батальон аэродромного обслуживания готовил летное поле и не поинтересовался этим сараем, возмутились мы. И лишь потом связной рассказал, что солдаты-пехотинцы из комендатуры брали сено для лошади в сарае и на них наткнулись.

Два пожилых гитлеровских солдата стояли в углу, в оцепенении подняв руки кверху. «Значит, они не сами вышли и сдались?» – спросили его. «Они были уже без оружия, автоматы были брошены под ноги. Отказались служить Гитлеру. Ребята-пехотинцы позвали нас. Зайдя в сарай, я им скомандовал: „Эй вы! Фюреры! А ну выходи“. И мы вместе отвели их в комендатуру», – ответил посыльный. Доклад связного приковал внимание. Его окружили и слушали с переживанием. «Быть может, и вокруг этой девочки тоже что-нибудь затеяно фашистами, а мы так наивно увлеклись ее судьбой», – сказал одни из наших офицеров. Все посмотрели на него и промолчали. Этот случай встревожил, и насторожил нас, и был причиной того, что нашим нарядом в домах были проверены чердаки и сараи во дворах Бернойхена. Зайдя в последний на восточной окраине двор, наши вооруженные патрули быстро вышли оттуда и направились к нам. Мы стояли у того же домика, видели их и заметили, что наряд быстрым шагом движется сюда снова с каким-то донесением. Неужели опять что-нибудь вроде тех двух сдавшихся вояк? Старший наряда доложил, что в том, окраинном дворе еще три семьи приезжих беженцев не выехали и только сейчас погрузились на телеги. Направляясь в сторону на Потсдам, подводы с беженцами вскоре подъехали, и мы попросили их остановиться. Мы на руках вынесли раненую девочку и спросили, что они знаю о ней. Одна женщина подтвердила, что малютка была на попечении своей тетки и больше ничего. С согласия хозяев мы посадили ее на одну из подвод, где тоже были дети. Собрали ей скромный пакет с продуктами на дорогу. Наша подопечная, поняв, что ее отправляют, не хотела с нами расставаться. Она, глядя на нас невинным взглядом, снова заплакала, но сейчас уже не от боязни. Это уже разлука вызвала детские слезы обиды. Телега тронулась. Обращаясь к нам, Тереза подняла ручонки, будто крылышки, на которых хотела взлететь и вернуться в наши объятия. Телеги медленно удалялись на запад. Так и расстались.

Война никому не давала пощады, сколько погибло отважных и смелых. В дни войны крепли и закалялись сердца юных. Юность военных лет не видела радости, ее будни были наполнены жестокой борьбой с врагом.

Летом 1942 г. наш партизанский отряд, выполняя боевое задание, проходил через деревни Ордея и Рудня Сморгонского р-на Гродненской обл.

Вспоминается, как Вася и Толик, которым едва исполнилось по 15 лет, познакомились с нами и с завистью смотрели на наши автоматы. Они жили вместе со своими родителями. Вася Козел в д. Рудня, а Толик Ковяза в д. Ордея. Они с большим желанием стали помогать нам. Хорошо зная местность своего района, они являлись настоящими проводниками партизан. Ночью в составе группы подрывников минировали жел. дорогу и участвовали в подрыве немецких воинских поездов. Все это делалось в строжайшей тайне от всех местных жителей, даже их родители не знали об этом.

Вася был единственный мужчина в своей большой семье. Смуглое загорелое лицо, карие глаза, черный волос, задумчивый взгляд придавали ему серьезность взрослого. У Толи были голубые глаза, светлые волосы, худощавый и бледный лицом. Все это подчеркивало его мальчишескую внешность. Он не имел ни братьев, ни сестер. Был единым любимым сыном у родителей. В конце 1943 года, когда наш отряд им. Фрунзе, дислоцировался в Сморгонском р-не, Вася и Толик получили боевое оружие и покинули навсегда свои родные хаты, где все было так дорого и знакомо с детства, расстались они со своими мамами. Особенно переживала и плакала мама Толика. Она просила меня как командира, чтобы берег ее единственного сына. Им бы в ту пору ходить в школу и учиться, мечтать о многом и очень хотелось им жить.

Полюбили их партизаны, привыкли к ним. До самого отступления немцев ребята оставались в отряде, научились хорошо стрелять, ставить мины, ходить в разведку. Как лучшие партизаны, они были приняты в комсомол и очень гордились этим. На своем счету они имели несколько подорванных эшелонов и автомашин немецких. Они с гневом мстили фашистам за поруганную родную землю и старались все больше истребить врагов, чтобы проклятые чужеземцы не ушли живыми с нашей земли.

Перед самым изгнанием с белорусской земли в конце июня 1944 г. ночью группе нашего отряда из 8 человек под командованием Владимира Дуева была поставлена задача на подрыв железной дороги Молодечно – Вильнюс в районе разъезда Белая. В те дни по железной дороге на запад беспрерывно двигались отступавшие немецкие эшелоны. Надо было во что бы ни стало преградить им путь к отступлению. Залегли в кювете. Впереди шоссе, а дальше метрах в 50 железнодорожное полотно. На шоссе сплошной поток грузовиков, мотоциклов, пехоты. Командир медлил, он отлично понимал, что прорваться очень трудно, почти невозможно, а рисковать людьми нельзя. Когда ставил боевую задачу, я предупредил Дуева об этом, особенно велел смотреть за молодыми бойцами: Толиком и Васей. Приходится ждать подходящего момента.

Кто-то тихо потянул Дуева за рукав пиджака.

– Товарищ командир, разрешите мы с Васькой, – шепотом умоляюще попросил Толик. И не было силы отказать им.

У командира кольнуло сердце: молоды, совсем юнцы. Им бы сидеть дома да книжки читать. И в то же время он понимал, что они могут пройти к железной дороге лучше других.

Неизвестно, что переживали Вася и Толик, когда получили разрешение командира и с миной в руках пробирались к насыпи железной дороги. Но чувствовалось, что они были рады за доверие… Напряженно ждали оставшиеся по эту сторону шоссе взрыва, беспокоились за судьбу ребят. Прошло минут пятнадцать, показавшиеся вечностью, и вдруг темноту ночи прорезал яркий свет автомобильной фары, затем автоматная очередь.

«Обнаружили. Все пропало», – подумал Дуев. А в это время взрыв страшной силы потряс воздух – сработала мина Васи и Толика. Движение по железной дороге остановилось. Вася с Толей не успели отбежать от мины и вместе со взрывом оборвалась короткая жизнь двух бесстрашных комсомольцев.

…Шестеро партизан возвращались на свою базу. Шли уже угрюмые и молчаливые, кто-то глухо кашлянул, и кто-то стряхнул ладонью слезу с небритых щек. Вася и Толик не вернулись в отряд вместе с группой.

Отшумела юность Васи Козела и Толи Ковяза, их боевая тревожная молодость. Они жили и погибли геройски за то, чтобы нынешнее поколение комсомольцев и молодежи спокойно могло жить, работать и учиться по-коммунистически. Они отдали свою жизнь во имя Победы, во имя сегодняшней весны.

Мне как участнику Великой Отечественной войны трудно выделить какой-либо памятный день войны. Все дни, годы остались в моей памяти на всю жизнь. Шрамы на теле напоминают мне об этом. Мне пришлось идти дорогами войны целых четыре года. В 1941 году я окончил 8 классов 543-й школы Москворецкого района г. Москвы. В это лето я, как обычно, после экзаменов уезжал в деревню на каникулы. Но день 22 июня 1941 года наступил заревом пожарищ, взрывами бомб, воем мин и снарядов, плачем, пролитой людской кровью. Для меня началась новая жизнь. Я написал заявление о добровольном вступлении в Красную Армию. Наконец-то к концу года мою просьбу удовлетворили и, получив соответствующую подготовку, был направлен на фронт. Пришлось мне испытать и горечь отступления, и радость наступательных боев. Я был в то время комсомольцем. Участвуя на многих фронтах, был дважды тяжело ранен, награжден орденом и медалями. Закончил войну далеко на вражеской земле, идя в одном строю с гвардейцами-танкистами. Первые годы был в пехоте, а с 1943 года – в танковых войсках.

Враг, разбитый под Борисовом, поспешно отходил. К утру 3 июля 1944 года танкисты 19-й гвардейской бригады подошли к окраинам Минска. Танковые батальоны Фещенко, Кошелева и Конова ворвались в город. По улицам, перебегая от дома к дому, автоматчики вместе с партизанами вели бои с остатками вражеской пехоты. В разных концах города временами слышна была оружейная и автоматная перестрелка. Комбриговский «виллис» мчался по улицам города. Из переулка навстречу выбежал мужчина. С визгом машина свернула в сторону, чуть не сбив его. Тот, бледный, стоял перед шофером, который круто отчитывал его. Понурив голову, своими дрожащими руками он мял замасленную кепку. Шофер вдруг умолк, и ему стало как-то неловко: «Ты прости меня, отец, ведь сам понимаешь». Успокоившись, рабочий торопливо объяснил комбригу, что немцы заминировали мост через реку Свислочь и проехать можно только через заводской двор. Сев в машину, он показывал, куда нужно ехать. Выехав снова на центральную улицу, «виллис» снова мчался вперед. Несколько танков, окруженных народом, стояли посреди дороги. На башнях, в стволах орудий было много цветов. На лицах – радость, слезы, несмолкаемый людской говор.

К машине комбрига, окруженной толпой народа, пробирался человек. Очутившись впереди толпы, он представился: «Я – служащий». Его голос дрогнул: «Скажите госп…». Но, спохватившись, стараясь скорей забыть произнесенное слово, он торопливо проговорил: «Товарищ командир, как в России?» – «А что Россия? – переспросил комбриг. – Вот она – наша Россия. – Походзеев показал на грозные машины, на народ. – Жива наша Россия, и жить ей вечно!» – «А нам говорили…» – тихо протянул служащий, и его темные впалые глаза застилала мокрая пелена. В его глазах стояли слезы радости. Часто моргая, он старался скрыть волнение, но нервы подвели, они устали.

А рядом, у соседнего дома, окружив танкистов, толпился народ. И вот, уже забыв усталость, о камни мостовой солдатский сапог отбивал плясовую. Чуть в стороне, поливая на руки бойцов, с ковшом стояла женщина. Андрей, запыленный, подошел освежиться. Из подъезда, расплескивая воду из ведра, спешила еще одна, а следом, стараясь не отстать, торопилась девушка. Почти половину ведра вылил Андрей, освежая свое запыленное, обветренное лицо. Сухая пыль пропиталась потом, корочкой обтягивала его кожу. Девушка протянула ему чистое полотенце. Он взял его в руки, но потом, возвращая обратно, проговорил: «Нет, уж лучше своим» «На нем не так будет заметно», – подумал про себя он. «Ты обижаешь нас, сынок, неужто брезгуешь?» – проговорила мать. Девушка снова протянула ему полотенце, обнажив свою покалеченную руку. Мать заметила его взгляд. Смахивая набежавшую слезу, она проговорила: «Это они, изверги». Девушка, склонив голову, правой рукой теребила свою русую косу. По ее щекам текли слезы. Андрей жалостно смотрел на нее. Если бы случайность. Не осколком снаряда и мины, не пулей разрывной оборвало девушке кисть руки. Какое надо иметь звериное сердце, чтобы на глазах у матери одним взмахом кинжала этот палач отсек ей руку. И лишь за то, что ему не удалось удовлетворить свою скотскую прихоть. Вырвавшись из его лап, она бежала вдоль улицы, оставляя след розовых пятен ее юной крови.

Андрей не мог прийти в себя от страшного рассказа матери. Перед своими глазами он все еще видел заснеженный город, бегущую босую девочку, кровавые пятна на снегу.

Прозвучала команда: «По машинам!» Взревели моторы и, лязгая гусеницами о камни мостовой, уходили снова в путь. И вот последняя машина скрылась за поворотом, оставив позади темные клубы выброшенного газа. Комбриговский «виллис» медленно плыл среди людского потока. Люди с неохотой уступали ему дорогу, им хотелось лишнюю минуту побыть с командиром, который вместе с бойцами пришел им на помощь и освободил их родной край. Вырвавшись из людского потока, машина, набирая скорость, вскоре затерялась на улицах города.

Машина Андрея отстала. Пересекая площадь, Андрей увидел бегущих ребят. Толкнув в плечо шофера, попросил остановиться. По площади, крича и махая руками, бежали ребятишки. Они кричали: «Дяденька, постой! Погоди, дяденька!» «Опоздали», – подумал Андрей. Их было трое. Самый большой из них подбежал первым. Ему было лет тринадцать. Меньший из них, часто пригибаясь, поднимал с мостовой все время сыпавшиеся из-под его рубашки белые коробочки. Он снова запихивал их за пазуху и, придерживая левой рукой сползавшие штанишки, наконец, догнал своих товарищей. Они, не спрашивая ни Костю, ни Андрея, подняв свои рубашонки, сыпали в машину папиросы, сигареты, бумагу. «А там их ох, как много! – говорили наперебой ребятишки. – Мы вам еще принесем». – «Спасибо, спасибо, ребятки, нам теперь целой роте хватит». Не хотелось обижать ребят. Довольные, они стояли и смотрели своими светлыми, ласковыми глазенками на своих родных бойцов. «Мы бы целый ящик притащили, – не унимался меньшой. – Да Николка говорит: если тащить его, то не успеем. Вот мы за рубашку и напихали». Он часто поправлял левую пройму своих штанов, которая все время сползала с его худенького плечика. «Ну, ребятки, нам пора». Костя погладил вихрастого паренька, машина дернулась, и трое мальчишек с поднятой кверху рукой остались на площади. Какое для них было счастье – они не опоздали!

Оставив позади окруженную группировку под Минском, гвардейский танковый корпус вел преследование врага. Девятнадцатая танковая бригада Походзеева двигалась по шоссейной дороге, идущей на северо-запад. Батальон Фещенко далеко вырвался вперед. Немцы, очутившись в тылу, группами пробивались из окружения. Они, как загнанная стая волков, боясь леса, шли все-таки туда, стараясь не обнаруживать себя. Но не везде им удавалось остаться незамеченными. Временами в лесах разгорались сильные бои. Теперь не было границы передовой. Она менялась постоянно. Далеко впереди танкисты громили врага, а сбоку шоссейной дороги пехота вела бои с группами противника, которые пробивались к своим. Второй батальон майора Кошелева вел бои за деревней. Вдоль шоссейной дороги, в кюветах, горели машины, опрокинуты повозки. Напуганные уцелевшие лошади с оторванными постромками метались по полю. Пожилой солдат, спрыгнув с машины, побежал к бившейся на земле лошади. Опустившись на землю, он распутывал постромки, вынул нож, перерезал ремни, давившие горло лошади. Закинув голову, она смотрела испуганными глазами. Ее тело дрожало, но она не вырывалась. Животное чувствовало, что эти грубые руки когда-то гладили ее шею, лошадь услышала знакомую родную речь. «Ну, вставай, вставай, не бойся, испужалась», поглаживая, говорил солдат. Выбросив передние ноги вперед, она, согнувшись, вскочила. «Ну, вот теперь ступай, беги, родная!» И лошадь, косясь на стоявшего солдата, побежала в обратную сторону. Солдат проводил ее взглядом: «Ведь надо же, животное и то знает, где дом». Закинув автомат за спину, он побежал догонять своих товарищей…

Нам хочется рассказать об одном 12-летнем мальчике, который участвовал в боях на фронтах Отечественной войны. Узнали мы об этом из разговоров его жены, которая работает в нашем рабочем коллективе.

Еремин Евгений родился 20 октября 1930 г. в г. Москве. С декабря 1942 г. по январь 1945 г. участвовал в Великой Отечественной войне. Он вместе со своей частью дошел от Москвы до Кенигсберга. В январе 1945 г. он был тяжело ранен в брюшную полость и ногу. С января по май 1945 г., он находился в госпитале на излечении. 6 мая 1945 г. за 3 дня до Победы, он был уволен в запас. Ему еще не было 15 лет, а Евгений вернулся домой на костылях после тяжелого ранения на фронте и по состоянию здоровья был снят с воинского учета. Это тяжелое ранение все время давало о себе знать, и впоследствии ему еще несколько раз делали операции. Он очень скромный человек, мало рассказывает о себе. Иногда, как нам рассказала его жена, он вспоминал о своей смелости, которая у него проявлялась на фронте. Он награжден медалями «За взятие Кенигсберга», «За победу над Германией». Во время войны, на фронте, был представлен к ордену Красного Знамени, но не смог его получить. Поговорить с ним мы не смогли, так как очень просила об этом его жена. Он не любит о себе много рассказывать и считает, что ничего особенного нет в том, что совсем ребенком сражался на фронте. Мы видели его на фото, которое он прислал с фронта в форме ефрейтора. На обороте интересная надпись: «Слушайте, слушайте привет с фронта, мы далеко, но мы с вами. Ждите нас, только очень ждите!!!» и т. д. Правда, это фото за 20 лет уже пожелтело и помято от времени. Наш рабочий коллектив очень восхищен тем, что Еремин Евгений в возрасте 12 лет смело защищал нашу Родину от немецко-фашистских захватчиков, проявлял смелость и мужество. Все подробности мог бы рассказать он сам.

В настоящее время Еремин Евгений Владимирович проживает в г. Москве, ул. Марии Ульяновой, д. 27, кв. 32. Имеет семью и двоих детей и работает в Новых Черемушках.

Приближается день двадцатой годовщины победы над фашистской Германией. Для большинства населения СССР это не просто дата и не просто праздник. Собственно, если это и праздник, то особый. Полный гнева и скорби еще и сегодня, хотя прошло с тех пор двадцать лет. И лишь для некоторых людей, не знавших, что такое война и почем фунт лиха, но преуспевающих, сейчас это просто праздник, такой же, как и все, торжественный и возвышенный.

Очень много и тогда, и особенно в последние годы названо бессмертных героев, отдавших свою жизнь ради Победы, которую мы будем праздновать двадцатый раз. Но были и такие имена, которые остались безвестны, а подвиг их живет лишь в памяти немногих людей. О мальчике десяти-одиннадцати лет, фамилию которого мы не узнали, а имя которого потом уже мне назвали – Борис, хочется рассказать.

Южная оконечность Донбасса, от Кривой Косы до города Жданова и до Белосарайской Косы; бугристые или песчаные берега; степь, почти не знающая даже небольших речек; суслики да орлы; безлесье; украинские села, греческие села; немецкие колонии; местность, мало подходящая для партизанской войны. В Жданове нашлись предатели и подлецы. Только за полтора года фашистской оккупации было расстреляно в противотанковом рву у совхоза имени Максима Горького около тридцати тысяч человек. Страшнейший террор, [кровожадные], зубатовские приемы выявления антифашистов – создание «партизанских» отрядов по заданию гестапо, а в городе на предприятиях система немецких доверенных, разветвленный институт внутригражданского шпионажа; провалы на Кривой Косе и в Красноармейске; провалы на Азовстали, и в порту, и на заводе Ильича сделали подполье очень тяжелым. И было непонятно: откуда все же таки шло сопротивление.

В Ейске, за семьдесят километров через море, были наши. И каждый день – ни свет, ни сумерки, в самый закат солнца далеко из моря шел гул самолетов. Шевелились фрицы. Поворачивали на звук раструбы звукоулавливателей, хотя люди обычными ушами слышали его раньше и не хуже. В сумерках, когда для прожекторов очень светло, а без прожектора плохо видно, на высоте около полутора-двух тысяч метров над самым берегом гавани Лейтенанта Шмидта вдруг звук гас и прекращался. Если зажегся вдруг луч прожектора – ударит сверху трасса пуль, и луч сейчас же гаснул. Потом, уже в темноте, над вокзалом или аэродромом возникал «фонарь» – осветительный снаряд. Медленно раскачиваясь, он едва-едва снижался, плыл, освещал город. Качались огромные тени домов, деревьев на безлюдных улицах. И сразу же по этому «фонарю» открывался очень эффектный, как зрелище, шквальный огонь зенитной [обороны] города. К нему тянулись со всех сторон конусом – зеленые, синие, красные трассы. Концерт, вернее увертюра к нему, продолжался несколько минут. И вдруг совсем в другом месте, в порту или на заводе Ильича, красными, темноватыми сполохами рвались авиабомбы. Но и не это было главным. Каждый раз в течение двух недель середины лета сорок третьего года за [Сартаной], за заводским поселком, летели с земли в небо зеленые ракеты, точно обозначая немецкие склады авиабомб, разбросанные в окрестностях. А еще через несколько минут эти [огнесклады] рвались шумно и радостно.

Кто же был тот герой, которого несколько недель искало немецкое командование, гестапо и СД, полиция и ее присяжные. О нем, этом мальчике, имя которого уже потом, после освобождения Донбасса, мне назвали – Борис, впервые без имени и фамилии мне рассказала Тоня Чередниченко, комсомолка, человек, безусловно, наш, советский, и к тому же очень молодая. Рассказала она со слов своего знакомого, не то знавшегося с полицаями, не то просто служившего в полиции. Фамилии и имена, [исключая] предателей и провокаторов, в то время честные люди избегали называть вслух. Тоня рассказала, что за Сартаной в посадках возле огородов полицаи прочесывали местность и в небольшом [колодце], где-то в балочке, обнаружили мальчика лет десяти – одиннадцати, очень бедно и плохо одетого, обросшего шевелюрой, бледного и истощенного. У него спросили, кто он. Сказал, что из Сталино, что умерла, мол, мать, и здесь где-то живет его тетка, и что он идет к ней. Тогда спросили, а почему он здесь и на огородах и почему в [колодце]. Он сказал, что дяденька, незнакомый ему, вчера накормил его и поручил постеречь огород, за что обещали разузнать, где ему искать тетку, да еще и накормить. Может быть, полицаи и поверили бы его нескладному рассказу, если бы одни из них не обнаружил в колодце под сеном противогазную сумку с сухарями, клад, который пошел по рукам. И пока разбирали сухари, мальчик рванулся и побежал. Этого, может быть, и не следовало делать. Это насторожило. И где-то под сухарями в сумке, там, в колодце, под сеном нашли-таки ракетницу и ракеты. А пойманный и приведенный к […] Борис держался грозно. Одного полицая он так укусил за руку, что тот бросил его, и вновь он побежал. Его вернули и уже не расспрашивали, били взрослые боем, куда и как попало, пудовыми кулачищами. На побоище это прибежал старший, сообразивший, что мальчишку надо брать живьем. Но прибежал поздно, к финалу. Боря хрипел. Его облили водой и спросили: «Кто ты, кто послал тебя?» Он говорил: «Не ваше дело». Тогда его спросили: «Ты пускал ракеты?» Он ответил: «Да, я стрелял». И этого ему не следовало говорить, так как ракетница могла быть и не его. Тогда его спросили, давно ли он здесь. И он ответил: «Не первый раз, а давно. И штук десять складов – это моя работа, мой подвиг». Кто-то из полицаев не стерпел и влепил ему кулачищем в ухо. Пошла кровь, а от крови дикие звереют. Известны лишь его последние слова: «Не возьми меня сейчас, я бы еще один склад сжег, предатели и немецкие холуи»…

Так и не узнали немцы – ни гестапо, ни СД – об этом случае. Утаившие его полицаи сочли за благо для себя умолчать о мальчике.

…В конце сентября 1943 года, в Донецке, когда я писал о двадцати трех месяцах фашистской оккупации города Жданова (Мариуполя) и упомянул об этом случае, ко мне пришел человек, военный, работник одного из штабов воинских подразделений, расположенных в полусожженном тогда городе, столице Донбасса. Он назвал имя этого мальчика – Борис и сказал, что это сын погибшего в бою комиссара полка, что он несколько раз ходил в тыл врага по заданию и что последний раз месяца четыре назад ушел и не вернулся. Что никто ему не поручал таких дел, что сделал это он по личной инициативе. Где и как он раздобыл ракетницу – неизвестно. Но что это обязательно он – их Борис. Ни фамилии, ни номера части не назвал. Но в реальность рассказа Тони Чередниченко, никогда не сочинявшей басен на этот счет, я поверил. Так же как ее рассказу о трагедии в Гришино, о провокации на Кривой Косе, где было, по ее словам, расстреляно 102 человека, собранных провокаторами в партизанский отряд.

Южная, степная оконечность Донецкого кряжа, упирающаяся в Азовское море, хранит тысячи таких же рассказов. Может быть, сохранились свидетели этого подвига, более подробно и точно знающие все. Пускай же они откликнуться.

В память прошлых лет на земле моей Родины – Украине – при входе в рабочие поселки, города и села следовало бы поставить памятники безвестным героям, украсив их знаками нашего внимания – цветами. И назвать эти памятники – вехой героев. Чтобы никакая страшная хищная сила не заставила его, этого мальчика, не видавшего еще, по сути, ни юности, ни мужества, идти на верную смерть и в одиночку ковать Победу, двадцатый раз которую мы будем [справлять] на днях.

День Победы!.. Память мгновенно переносит тебя в годы войны. Вот они, мои сверстники – «ремеслята», сидят рядом со мной, юноши и девушки, кому в жаркие дни было от роду четырнадцать – пятнадцать лет, комсомольцы с сорок третьего года.

В это воскресное солнечное утро мы шагали на завод, как делали каждый день всю неделю. Только не пошли в цеха к своим рабочим местам, а пересекли заводской двор – широкий и неуютный – правой стороной и вышли к эстакадам, где ежесуточно опорожнялось несколько железнодорожных составов с углем, рудой, песком. Сегодня по всему городу был объявлен ударный воскресник под девизом «Все для фронта, все для Победы!».

Мы шли и гадали, что нам достанется разгружать. По просьбе директора нашего ремесленного училища заводская администрация обычно не давала ученикам эшелоны с углем и рудой. Но в этот майский солнечный день маленькое «счастье» нам не улыбнулось: на путях стоял состав с отличным кузбасским антрацитом.

Получено задание: группе в двадцать восемь душ мужского и женского пола к четырем часам дня разгрузить несколько платформ.

– А обедать?

– Обедать после работы.

Группа разбита на бригады: по бригаде на платформу. Объявлено боевое соревнование между ними.

И вот замелькали совковые лопаты… (Написал я «замелькали» и усомнился: точно ли выбрано слово. Ведь некоторые наши девочки с трудом поднимали эти лопаты без угля. Но тем не менее они с энтузиазмом принялись за разгрузку.)

Через два часа вперед вышла бригада под руководством комсорга группы Тони Смирновой. Это сообщение взбудоражило всех: девочек там было больше, чем на других платформах. А одну разгружали только мальчишки. Масла в огонь подлил Владимир Курбатов.

– Я всегда думал, что девочки работают дружнее, – сказал он, продолжая спокойно орудовать лопатой.

Бригады устраивают двухминутные митинги, отменяют перерывы, запрещают разговоры. Через пять часов работы впереди по-прежнему платформа Смирновой. Соревнование накаляется. В начале четвертого одновременно заканчивают свои задания три бригады и встают на помощь отстающим.

Вскоре все платформы разгружены. Руки ломят от усталости, щемит в животе. Но ребята, стряхивая угольную пыль и вытирая черные потные лбы, довольно смеются, поблескивая ослепительно-белыми зубами.

– Строиться! – весело, устало командует помощник мастера.

– Помогите! – кричит мужчина, быстро приближаясь к нам. Это дежурный по воскреснику. – Ребята, на седьмой путь подали состав с песком. Надо срочно освободить две платформы. Во как нужно! – И он провел по шее ладонью руки, на которой празднично алела сатиновая повязка. – Товарищ Таран, – обратился к нашему мастеру, – помогите.

Николай Иванович задумался, потом долгим взглядом обвел своих питомцев и опустил голову. Что он думал в этот миг, наш славный и строгий учитель, отец, мастер? О том, что каждый стоящий перед ним ремесленник голоден, словно волк зимой, или о том, как сорок первом фашисты бомбили поезда вот с этими детьми? Может быть, о тех кровяных мозолях, которые сегодня вздувались и снова лопались от грубых совковых лопат? Или о том вечернем часе, когда вся страна будет салютовать вождям-победителям? Может быть, думал о сыне, который погиб в битве под Москвой? Или обо всем этом сразу?..

– Как сами ребята, – подняв голову, сказал мастер.

Мужчина с алой повязкой на рукаве вопросительно смотрел на нас. Мы смотрели на него.

– Кто хочет остаться на разгрузку песка – шаг вперед! – скомандовала Тоня Смирнова и первая вышла из строя. За комсоргом шагнули несколько комсомольцев. Потом еще и еще! (К нашему стыду, четверо или пятеро осталось на месте).

И вот уже мы разгружаем песок. Кто в 14–15 лет работал на тяжелой физической работе десять часов без отдыха и еды, тот поймет, с каким трудом дались нам эти две платформы. Каждый не раз вспомнил о Павке Корчагине, Зое Космодемьянской…

Сброшена последняя лопата. Тоня Смирнова, наш комсорг, достав где-то метлу, деловито идет по платформе и сметает остатки.

Мы смотрим на пустые платформы, и не верится, что они были нагружены на отсыпь песком.

Наверное, редкий мальчишка не дрался в детстве. Если не дрался, значит, не проявлял характера или был паинькой. Ремесленники не были пай-мальчиками и довольно часто демонстрировали свой характер.

Однажды наша слесарная группа, придя утром на завод, получила срочное задание: к вечеру изготовить двести саперных лопаток, чтобы обеспечить ими новобранцев. Эшелон прибывает на станцию Чимкент-товарная в двадцать один ноль-ноль.

Горн, где нам разрешили работать, был под открытым небом. Мы сгрудились вокруг него, ожидая, когда привезут материал. Девочки поеживались от холода и мокрого снега, который не спеша ложился на огромные серые шапки, на золотистые, русые, светлые локоны, выбивавшиеся из-под этих шапок, на покатые плечи, покрытые черными телогрейками. Мальчики рассказывали новые анекдоты с «картинками» про Гитлера и Муссолини. Некоторые украдкой, в кулачок, курили.

Наконец пришел мастер и принес накладную. Мы должны были сами получить материал и привезти его на тачках. Трехметровые стальные листы съезжали с тачек и падали, звонко ухая. Но самым трудным все-таки было поднять с земли такой стальной лист, вставить его в зев механических ножниц и экономно, строго по разметке отрезать заготовку. И при этом не отхватить пальцев рук. Работать на ножницы мы поставили старшего среди нас – Колю Чумака. Ему на днях исполнилось шестнадцать. И, кроме того, он обладал еще одним хорошим качеством – был до крайности невозмутимым.

Отрезаны первые две заготовки. Бросили их в горн, разогрели до белого цвета и переборщили – край одной заготовки загорелся, с треском разбрызгивая вспыхивающие искры.

– Ах, какая досада!

А мокрый снег все падал и падал лениво. Но ребята теперь не замечали ни снега, ни серых хмарых туч, которые уныло ползли над головой, ни времени. Всех захватила работа, все стремились в срок выполнить боевое, фронтовое задание. И хотя мы не ковали броню для танков, не вытачивали снарядов для легендарных «катюш», а лишь мастерили немудреные саперные лопатки, нам все же казалось, что сейчас главным, самым главным для фронта, для успешного наступления наших войск являются именно эти простые лопатки, сработанные нашими руками.

И вдруг Толька Бутов, с яростью швырнув заготовку, крикнул:

– Ну ее к дьяволу! – Горячее железо, упав в грязь, взвизгнуло и угрожающе зашипело; бледно-белый снег, лежавший рядом, быстро стал темнеть. – Подумаешь, лопата. Нужна она там, на фронте. Танк на тебя попрет – ты и лапки кверху.

Бутов был невысокого роста, полный, розовощекий мальчишка, с крупными голубыми глазами и красивым ртом. Он жил в городе с родителями, а не в общежитии, как большинство ребят из нашей группы. Он не слышал страшного воя сирен, как слышали многие из нас, эвакуированных; он не сжимался от страха при виде пикирующих бомбардировщиков с черными крестами на крыльях; он не видел подожженных фашистами эшелонов, убитых и искалеченных младенцев, стариков и матерей, как видели мы. И наверно, потому он так закончил:

– Хватит с нас. Пусть сами вкалывают, – и качнул головой в сторону, куда ушел мастер.

– Эти лопаты очень нужны нашим бойцам, – сказала Тая Харьковская.

– Хм, нужны, – усмехнулся Бутов, – чтобы рыть себе могилы.

Сказать такие слова!..

К Буту направился Николай Чумак, его друг, тоже из местных.

– Что ты, Бут, сказал?! – и, размахнувшись, ударил Тольку в лицо. Девчонки завизжали. Кто-то еще наскочил на него…

Через минуту Бутов торопливо удалялся от нас в сторону заводских ворот.

Познакомился я с ним в комнате общежития, куда привел меня, только что принятого в ремесленное училище, комендант, чтобы показать мне мою кровать. Курбатов лежал на койке у окна и негромко стонал.

– Что с тобой? – спросил я после минуты неловкого молчания.

Курбатов поднял лобастую голову, посмотрел на меня добрыми карими глазами и дружелюбно улыбнулся. Затем оголил левую ногу. Она распухла, наискось голени шел неширокий, гноящий шрам.

– К врачу надо! – воскликнул я.

Он опять улыбнулся, но теперь кисло, видимо, на мои наивные слова и сказал:

– Нельзя.

– Почему?

Курбатов некоторое время колебался, рассказывать или нет историю, которая привела к столь печальному концу. Потом, видимо, решив, что я сохраню его тайну, или по доброте своей душевной, рассказал:

– Позавчера мы впятером пошли на виноградники. Нас застали. Бежали к реке, к Водаму. Вижу, настигают. Бросился вправо, по косогору. Там дувал был, забор, значит. – Он опять улыбнулся. – Решил отвлечь от ребят. Немного не рассчитал и повис надувале. Колючая проволока, бестия, поймала меня… Ты только никому не говори! – предупредил он меня, нахмурив брови. Потом добавил: – И ребятам тоже… Володькой меня зовут. Я из детского дома. – и снова дружелюбно, хорошо улыбнулся. – А тебя?

Я назвался. С тех пор мы стали друзьями.

Поход на виноградники был случайным проступком Курбатова. И впоследствии ни он, ни его товарищи не могли объяснить, зачем он решился залезть в чужой сад. Такое не в его характере.

Помню, в зимние, дождливые вечера ребятам не хотелось выходить из теплого общежития и идти по мокрому, грязному поселку в столовую ужинать. Курбатов брал несколько банок, котелков и приносил наши порции. Иной вечер три-четыре раза сходит из общежития в столовую и обратно. Приходит с охапкой горбушек и котелков, наполненных затерухой или вареной свеклой, мокрый, продрогший, но довольный: ребятам добро сделал.

Однажды у новенького ремесленника кто-то на улице снял только что полученные башмаки. Прибежал по грязи босиком, плачет. Володя скинул свои добротные кожаные ботинки и отдал ему:

– Померь, – а сам надел рваные, на деревянной подошве (мы называли их «скороходами»), которые давно валялись у печки, засыпанные углем. Носить «скороходы» ремесленники считали зазорным…

Особенно ярко в памяти сохранилось следующее событие.

Возвращаясь как-то с завода, я и Володя Курбатов увидели на столбе небольшое объявление, написанное крупными буквами на листке серой бумаги. В объявлении говорилось, что в школе поселка открывается вечернее отделение и идет прием в шестые, седьмые и восьмые классы. Сердце защемило. До войны я успел окончить только шесть классов. Но пойти в вечернюю школу по этому объявлению и начать учиться в седьмом классе мне показалось тогда почему-то недосягаемой мечтой. Школа, учителя, классная доска, чернила, тетради, учебники виделись мне в каком-то ином мире, а не в том, где существовали, работали, дежурили по ночам, играли в самодельные карты мы, ремесленники.

Курбатов же деловито сказал:

– Пойдем учиться.

И мы стали ходить в седьмой класс. Многие ребята из РУ тоже пошли учиться. Кто в пятый, кто в шестой или седьмой класс, некоторые даже в девятый.

Прибежишь в школу после работы и занятий в училище, усталый, озябший, порой несытый, сядешь за парту, и в голову с трудом лезут математические формулы, правила грамматики, исторические события и даты. Но преодолеваешь себя, преодолеваешь уже укоренившуюся было привычку пустого, бездумного времяпреповождения.

Помню, тетрадей не было, и писали на старых книгах между строк. Только для выполнения контрольных работ учителя давали по листку настоящей тетрадной бумаги. Она казалась нам ослепительно-белой и очень дорогой. Даже жалко было писать на ней. Иногда в школе не было уроков, и мы возвращались в общежитие. Возвращались внешне радостные. Но в душе становилось тоскливо и тревожно: уходил день, а мы не узнавали нового.

В феврале 1945 года я был направлен на учебу в Ташкентский техникум трудовых резервов. Перед отъездом Курбатов встретил меня в коридоре – я вышел от завуча, – взял мою руку, крепко пожал ее и сказал:

– Завидую тебе… Ну ладно. Всего хорошего! – И ушел. Больше я не видел его, этого доброго, славного парня.

Внезапно, за давностью лет, некоторые имена и детали описываемых событий искажены и неточны. Пусть читатели извинят меня за это. Я пытался показать, как в далеком казахском городе Чимкенте в грозные годы Великой Отечественной войны юные патриоты в обыденной обстановке показывали свою беспредельную любовь к Родине, честность, коммунистическую убежденность. И я верю, что и теперь они, повзрослев на двадцать с лишним лет, также самоотверженно работают, также непримиримы к гнусной подлости, также по-человечески добры и внимательны.

Вспоминаются те страшные дни, когда враг бомбил наш город Туапсе… Туапсинцы не падали духом, строили баррикады, перегораживали улицы… Мы с соседкой тоже оставляли своих детей и по очереди ходили делать баррикады. Нефтезавод и рабочие все эвакуировались, эшелон шел за эшелоном. Я не могла ехать с грудным ребенком, хотя листок эвакуации был на руках. Подходили дни, которые запомнились на всю жизнь. Приходили пароходы из Одессы, Севастополя, привозили детей, у которых не осталось никого из родных – ни пап, ни мам. У этих детей было столько горя, что не забыть никогда. Высаживали их в морвокзал, потому что днем нельзя было пароходам идти дальше: враг преследовал их с воздуха. Дети постарше уговаривали маленьких детей, которые протягивали ручки посторонним людям, глазки их были полны слез, они звали своих мам, им, видно, не суждено увидеть счастья на земле. Ночью их грузили вновь на пароходы и увозили в Сочи. С каждым днем становилось напряженнее, фронт подходил все ближе к Туапсе. Приехали эвакуированные с Кубани: на подводах сидели дети и старики, люди покрепче шли за повозками. Налетел враг и с воздуха бросал мины, спускаясь так низко, что из пулемета расстрелял всех, кто переезжал переезд, дорога на Сочи – пустая. Люди – дети, старики, – лошади остались лежать неподвижно. Это было в конце июля 1942 г. И по 7 августа враг не оставлял в покое Туапсе, налетая по 17 раз в день, бомбил город. Люди, сидя в убежищах, не могли выйти, набрать воды для детей – не успевали давать отбой, как враг налетал снова и бросал бомбы и мины на больницы, любое здание, стоящее целым. У врага не хватило силы перейти гору Индюк, он просчитался: наши войска остановили его в 30 км от города. Враг сильней стал налетать: не щадил ни стариков, ни детей. Днем было страшно выходить на видное место. Я помню тот день – 7 августа, когда у парка на Церковной горке стояла очередь, не помню зачем, враг спустился до того низко и с пулемета расстрелял очередь. Мало осталось живых. Я помню, как мать одного ребенка упала, сраженная смертельной пулей, а ребенок был живой, ползал на груди у матери, а она не подняла руки, чтобы обнять его (даже не могу выразиться, слезы заливают глаза).

…Спасибо нашим истребителям, много они вражеских самолетов в море проводили! Много сбивали зенитки, стоявшие в горах, они прямой наводкой попадали в цель. Я помню ночь на 7 августа, когда наш город освещен был пожарищем, но люди грузили и выгружали, не боясь никакой страсти.

В 1942 году, в сентябре, во время боев в Волгограде наша часть обороняла район тракторного завода. И вот в одну из ночей в тылу у немцев раздались взрывы гранат, треск автоматов. Мы думали, наши разведчики там, но нет, никто оттуда не пришел. На следующую ночь повторилось то же самое, но уже несколько ближе и несколько влево и так 5 или 6 ночей подряд. Вся эта кутерьма у немцев в тылу происходила всегда во 2-й половине ночи. Наш командир батальона послал нас троих узнать, в чем дело. И вот что мы увидали, на одном из перекрестков в ближнем тылу немцев из открытого люка канализации вылез маленький паренек лет 15–16 в солдатской форме, но весь грязный. Он молча полз к дому, прижимаясь к стене и асфальту, молча бросил в окно подвала одну за другой 3 или 4 гранат, дал несколько очередей в другое окно и несколькими прыжками очутился у люка и скрылся в подвале дома, стояли стоны и вопли, помочь чем-нибудь этому пареньку, мы не могли, но благодаря ему мы взяли очень толкового языка. После по ночам повторялось та же картина, но каждую ночь в другом месте, как ночь слышны взрывы и стрельба, и вот тогда это примерно прошло еще дня 3, мы не услышали больше взрывов, в конце сентября мы снова пошли за языком, на этот раз теми же канализационными трубами, куда скрылся маленький солдат. И мы нашли его, он лежал оглушенный, маленький в трубе. Когда принесли его в часть и посмотрели документы, то нашим пареньком оказалась 17-летняя девчонка, звать ее, помню, Антонина из Чкалова, и еще у нее был комсомольский билет, и там стояли штампы школы № 17.

Вот что я о ней помню. Еще знаю одно: ее сильно трепала малярия, причем всегда с вечера все лицо у нее было очень измучено, но мы ей очень благодарны, ведь она помогла нам выполнить 2 задания. Мы отправили ее в госпиталь. Как сложилась ее судьба, жива ли она, не знаю.

Вот о чем я хотел рассказать в моем письме.

Она – эта девушка – уничтожила 2 пулеметные точки и, наверное, и немцев порядочно, ведь их некогда было считать.

Весна 1942 года, немцы блокировали брянские леса в районе Почепа, стали плотным кольцом, заняв близлежащие деревни вокруг леса, наскоро построив блиндажи и доты из колхозных построек, амбаров и конюшен. Здесь оказались и власовцы, предавшие свою родину и ставшие на службу Гитлеру за кусок эрзац-хлеба и похлебку. Гитлеровцы, расставив свои огневые позиции в селе и за селом, стали приводить себя в порядок, брились, чистились, варили, жарили отобранное у односельчан. Тут оказались куры, отобранные у бабки Романихи, и где-то захватили яйца, десятка три.

Ребятишки лет по 12 от роду глазели на грабителей с ненавистью и тут же завидовали, как те уплетали куски мяса и запивали шнапсом. Один из фрицев, кивая пальцем, позвал к себе Ваню, тот выделялся выше ростом и был старше своих дружков. Ваня не решался идти к позвавшему его фрицу и в недоумении смотрел то на ребят, то в сторону немцев. Подумав, что будет хуже, подошел и стал ожидать, что ему скажут, увидев того, который его звал, одет был в черную форму, на левой стороне петлицы виднелись два кубика, сделанные из какого-то белого металла, на ремне пряжка тоже такого цвета, начищенного до блеска, и ярко выделялся череп с двумя костями. Это удивило Ваню, когда увидел кольцо на руке с таким же орнаментом как на пряжке. Фриц произвел на Ваню страшное впечатление. И не успел он подумать, что таких еще не видел, как неожиданно получил пощечину и крик: «Свинья, кастрюля есть дома» (окрик на ломаном русском языке), и крепко дернул за ухо, повел Ваню, чтобы взять кастрюлю. Дружки, топчась друг за другом, следом пошли за своим командиром. Ваня был старшим, и часто [когда] играли в войну, делились на две группы и принимали бой где-нибудь в балке за огородом. Дед Вани, Николай Карпович, сидел и точил пилу большим старым напильником, который еле помещался между зубьями поперечной пилы. Когда незваная компания появилась у порога хаты, дед Николай невольно поднял голову и услышал визгливую и резкую речь: «Русс партизан, швайн райн», поднявшись с места со старческой легкостью бывалого солдата, воевавшего в Первую мировую войну и [побывавшего] в Австрии, ответил вперемежку с немецкими словами: «Никак-с нет-с, комрад». Бандит карательных войск СС по борьбе с партизанами, был явно в плохом расположении духа, ударил деда в живот сапогом и со стола взял обе последние кастрюли, в которых была студеная вода, только что принесенная с колодца дедом, и с брезгливостью вылил ему в лицо. Дружки Вани, видя такое зрелище, быстро исчезли и со страхом бежали в разные стороны, но Ваня не оробел, выхватывая из рук бандита обе кастрюли, кричал: «Отдай, подлюка, это наши с дедом!» Каратель СС крепко вцепился в горло, у Вани пошли круги, потемнело в глазах, собрал всю свою силу, сделал рывок, но не хватало дыхания. Смотрел на деда, как бы просил глазами о помощи, которые вот-вот вылезут из орбит, и, задыхаясь, висел на громадной ручище эсэсовца. Дед смотрел на серп, который висел на стене, и, как бы обдумывая, как поступить, резко снял со стены и с легкостью своих пожилых лет занес на горло врагу – врагу, который вот также легко хотел бы задушить многие миллионы наших людей. Падая, враг смотрел своими большими белыми глазами, что-то похожее как у акулы, которые готовы в предсмертной судороге все сожрать. Очнувшиеся от происшедшего, оба героя поспешно скрылись на другом конце деревни у тетки Маньчихи, как ее звали по деревне. «Ну, невестушка, принимай партизан», – шутя, ну и серьезно сказал Карпович. – «Да когда же вы успели в партизаны попасть, один – стар, а другой – мал!» – «Сегодня, дорогая Мария Филипповна, убили какого-то офицера, так и оставили, как упал у нас в хате». У Марии Филипповны муж был на фронте, подвал у нее был сделан с перегородкой, где не раз попавшие в беду находили свое убежище. Немцы всполошились, решили сжечь село, но, видимо, из чисто военных соображений оставили временно. Вот уже 7 дней два героя сидят в подвале, дед, заложив руки назад, почти вслух говорит: «Одним сукиным сыном стало меньше, Ваня, а вот как деревню сожгут – будет хуже». Ваня, как бы успокоить деда, сказал: «Разреши мне выйти, я посмотрю, как наша хата и как Жучок наш живет». Дед, раздумывая, сказал: «А если попадешься – знаешь, что будет?» – «Знаю, деда, нас всех убьют». Через щели и дверь подвала слышно было, как ребятишки играли в свою войну, и кто-то громко кричал: «Ура!.. Бей их, немчуру, заходи во фланг, давай, Петька, гони…» Любопытство перешло через край, Ваня просил деда: «Хоть посмотрю издали», на что получил разрешение от долго сопротивлявшегося старика. Итак, Ваня пошел по задворкам к себе в хату убедиться своими глазами, все ли в порядке, по дороге по огородам пробираясь все ближе. Проходя усадьбу тетки Матрены, Ваня увидел стоящего офицера, он курил сигарету и любовался голубым небом – оно было чистое, ни одного облачка, в полутора километрах стоял брянский лес. Ваня и сам посмотрел вокруг и оценил природу в первый раз, и действительно увидел луга, залитые желто-белыми цветами, зеленым, слегка синеватым издали стоял дремучий брянский лес. За околицей в кустарнике Ваня заметил несколько орудий, около них бегали немцы, и уже было слышно, как они что-то кричали между собой. Через несколько минут орудия стали бить поочередно одно за другим в направлении леса, спустя одну-две минуты снаряды где-то далеко рвались в глубине леса, над лесом назойливо все время крутилась «рама», это был немецкий разведчик, он еще до появления немцев в селе летал каждый день высоко над лесом. Добравшись до хаты, Ваня осторожно прислушался к окружающему, но признаков жизни никаких не было, невольно вспомнив о своем Жучке, который ни на шаг не отставал от Вани при всех его походах по кустарниками вместе с ребятами. Густые кусты черной смородины, посаженные дедом несколько лет тому назад, разрослись так часто, что между ними трудно было пройти, но Ваня оставался сидеть в смородине и в нетерпении срывал зеленые ягоды и пробовал жевать, они были кислые, и во рту становилось дыбом. Из соседней улицы было слышно, как кто-то ехал на телеге, она громко стучала колесами по неровной дороге, засохшей после обильного дождя. Когда Ваня увидел, что во двор к ним въезжал человек, одетый в желто-коричневую форму, лицо было красное и пышные рыжие усы, Ваня знал, что это мадьяр (венгерские войска, служившие у Гитлера). Он развернул повозку, запряженную в пару сытых лошадей, и остановился у аккуратно сложенной поленницы, которую с дедом месяц назад сложили на зимний период. Уже было видно по дровам, что этот рыжий солдат не раз увозил дрова на полевую кухню, которая стояла на околице и горела целый день. Дрова быстро уменьшались в поленнице, и Ваня видел, как труд его с дедом становился на пользу врагов. Месть увеличивалась с каждой минутой, и еще когда его друг – собака, шустрый Жучок, лежал простреленный около стены сарая. Невольно смотрел Ваня то на происходящее, то по сторонам и заметил мотыгу, стоявшую около стены, которой дед выкорчевывал остатки корней засохшей яблони. Рыжий солдат нагнулся за очередной ношей дров, чтобы взять их, Ваня высоко поднял над собой мотыгу и ударил мадьяра по спине, солдат глухо вскричал и сперва опустился на колени, держась руками за поленницу дров, а потом свалился на спину и тихо застонал, Ваня смекнул, что с него хватит, и проворно скрылся за огородами.

Это происходило в Брянщине, во время немецкой оккупации в 1942 г. Я – очевидец этих событий в Трубчевском районе. Мне было в то время 14 лет, и я знаю много таких эпизодов из жизни партизан, а партизан с нашей деревни было очень много…

…Декабрь 1941 года. Дмитровский район Московской области. Наша 29-я отдельная стрелковая бригада ведет тяжелые бои с немецко-фашистскими захватчиками. Несмотря на превосходство в живой силе и технике, фашистским головорезам не удалось форсировать канал Москва – Волга. Советские воины стояли насмерть. А 6 декабря массированным артналетом началось наше контрнаступление по всему участку фронта. В брешь, сделанную ударными силами, ринулись танкисты, мотопехота, артиллерия. Не выдержав такого напора, гитлеровцы бежали. Со слезами радости на глазах встречали советских воинов жители освобожденных деревень. В одной из них, в д. Сысоево Дмитровского района, мне, инструктору политотдела 29-й отдельной стрелковой бригады, поведали интересную историю о детском партизанском отряде. Я разыскал организатора отряда Сергея Конюхова и от него узнал некоторые подробности. Вот как это было.

…Как только гитлеровцы заняли деревню, тотчас же начались истязания и грабежи. Они угоняли скот, ловили и истребляли птицу, забирали последние домашние пожитки. Особенно придирчивы были фашистские молодчики к семье Василия Васильевича Конюхова, бывшего председателя здешнего колхоза. Немцы забрали у Конюхова корову, все домашние вещи. Но этого им показалось мало. Однажды фашисты ворвались в дом и стали забирать последнее, что оставалось. Сопротивляясь насилию грабителей, жена Конюхова схватила гитлеровца за шинель, пытаясь его задержать и взывая о помощи. Чувствуя обиду за мать, 5-летняя девочка зубами вцепилась в руку гитлеровцу. Фашистский мерзавец штыком заколол ребенка, а мать избил прикладом.

Когда о случившемся узнал сын Василия Васильевича – Сергей, он решил всеми силами мстить немцам за свою сестренку и за все несчастья, которые принесли с собой гитлеровцы.

Много дней 12-летний Сергей Конюхов вынашивал мысль о создании боевой группы. Но как это сделать? Где взять оружие? Пойдут ли за ним ребята? Эти вопросы долго преследовали его. И вот после встречи со своими близкими друзьями по сысоевской школе такая группа была создана. Когда она разрослась и стала организованно действовать, ребята назвали ее партизанским отрядом.

Не имея оружия, ученики решили бороться с врагом своими средствами. Они находили линии связи артиллерийского полка, штаб которого стоял в их деревне, и тайком во многих местах перерезали кабель. Связь между штабом, дивизионами и батареями систематически нарушалась. Вначале оккупанты принимали это за обыкновенные повреждения на линии и устраняли их. Но когда они стали чрезмерно частыми, начали настойчиво искать причины. Немцы долго рыскали по линии, усилили ее охрану. Наконец выследили и поймали группу юных партизан.

– Вечером 5 декабря, – рассказывал Сергей Конюхов. – Я вместе с Витькой Романовым, Шуркой и Анатолием Морозкиными пошли на очередную «охоту». Зарытый в землю кабель быстро нашли и перерубили его в нескольких местах. Когда возвращались в деревню, немецкие линейные надсмотрщики поймали нас и посадили в погреб шорно-седельной артели. Там они нас держали три дня без пищи, били. А чтобы мы не могли выбраться, погреб забросали дровами.

– Если скажете, кто вас послал, – допытывался немецкий офицер, – тогда отпустим домой.

Но дети поклялись друг другу молчать и сдержали свое слово. Сколько их ни были, ни мучили немцы, ничего от них не узнали. Из погреба детей перевели в подвал, там опять начались допросы и избиения. Фашистам, по-видимому, надоело возиться с детьми, они выгнали их из подвала, связали проволокой и потащили за село, чтобы там всех расстрелять.

– Мы не плакали и не просили пощады, – продолжал свой рассказ Сергей, – хотя умирать никому из нас не хотелось. Но, как только мы вышли за околицу деревни, близко послышалась стрельба. Наши конвоиры растерянно переглянулись и отошли в сторону, видимо, для того, чтобы посоветоваться, что делать дальше. Мы воспользовались их замешательством, развязали проволоку и убежали в лес.

Вернулись в деревню вместе с нашими спасителями – воинами Советской армии.

Вот краткая история того, что мне удалось узнать и записать в записную книжку о юных партизанах, их мужестве и преданности своей Родине.

В те дни, когда я узнал о действиях детского партизанского отряда, я решил об этом написать в армейскую и комсомольскую печать. Но развернувшееся после 6 декабря стремительное наступление под Москвой все отодвинуло на задний план. А позднее это было забыто, как и многое другое, что встречалось по дорогам войны.

В жизни осажденного Ленинграда февраль 1942 г. был, пожалуй, самым тяжелым. Погас электрический свет, бездействовал водопровод, остановился весь городской транспорт. Скудный паек – 125 граммов хлеба – выдавался населению с перебоями. А тут еще несмолкаемый, берущий за душу грохот: с утра до вечера – артиллерийский обстрел, с вечера до утра – бомбежка.

На всю жизнь мне запомнился один из февральских дней 1942 года…

Как-то утром заходит ко мне в землянку однополчанин, капитан Егоров, говорит: нас двоих вызывают в штаб армии. На фронте в этот день было относительно спокойно, хотелось отдохнуть, но… приказ есть приказ. Натянул полушубок, сунул в карман несколько кружочков печенья «Мария» из командирского пайка, и в путь.

Возле поселка Рыбацкое проголосовали попутной машине, забрались в кузов, едем. Недалеко от Финляндского моста мотор «зачихал». Машина остановилась. Подняв капот, шофер поковырялся в моторе и со вздохом сказал: «Стоять будет с полчаса, не меньше».

Мы не захотели ждать и, выбравшись из кузова, зашагали по безлюдному шоссе.

Миновали мост, и тут встретилась маленькая девочка. Одета она была в просторные валенки и теплое пальто, голова закутана в большой, очевидно, мамин платок. Девочка протягивала нам старый медный примус.

– Тебе что, девочка? – спросил я.

– Это вам…

Мне подумалось, что, глядя на наши закопченные полушубки, она приняла нас за мастеровых, сумеющих починить ее примус. Присев на корточки, я пытался объяснить, что она ошиблась.

– Нет, это вам, – настаивала девочка.

– Да зачем он нам, – откровенно недоумевал я, – мы чинить примуса не умеем.

– Так вы же военные?.. И звездочки у вас на шапках… И наган есть…

– Это правильно рассудила, военные мы.

– А примус-то цветной?

– Тоже правильно, цветной.

– Тогда возьмите его.

– Зачем?..

– Вы из него бомбу сделайте и фашистов бейте… Да вы не бойтесь, мама меня не заругает… Берите. Она сколько раз говорила, что примус отдать надо, а сама все не несет и не несет. Ей некогда, она на важном заводе работает. А сегодня опять по радио сказали, что цветные примуса надо на войну отдавать. Вот я и принесла.

Мне, прошедшему через огонь трех войн, много неожиданного пришлось встретить, но тут я не смог сразу найти решение. Глядя на девочку, я думал: «Какая сила заставила ее, слабенькую, голодную, в лютый мороз выйти на улицу с этим кусочком меди? Неужели так велико в ней интуитивное чувство гражданского долга. Ведь она же еще совсем-совсем дитя!»

– Как тебя зовут, девочка? – наконец спросил я.

– Тамара.

– Вот что, Тамарочка, примус мы возьмем. Спасибо тебе за него, от всей Красной Армии спасибо. Понимаешь!

– Понимаю… А бомбу вы сделаете?

– Обязательно сделаем!

– И фашистов бить будете?

– Будем, до тех пор, пока ни одного не останется.

– Тогда я пойду, – серьезно сказала Тамара, – мы здесь за углом живем.

– Погоди, погоди! – вспомнив о печенье, остановил я Тамару.

Достав из кармана свой небогатый паек, посмотрел на Егорова. Тот развел руками: у него тоже нашлось лишь несколько кружочков.

При виде такого лакомства глазки Тамары заблестели.

– Это все мне? – принимая подарок, недоверчиво спросила она.

– Конечно, – убеждал я, досадуя, что не захватил из землянки всей пачки.

Подождав, пока Тамара скрылась за углом, мы пошли дальше.

Нужно было что-то делать с примусом, не нести же его в штаб армии? Я мог бы бросить его в любую подворотню, но как оскорбил бы я этим маленькую Тамару.

Попросив Егорова подождать, я пустился на розыски пункта приемки цветных металлов. С полчаса порыскав по соседним улицам и переулкам, я все же его нашел, под квитанцию сдал Тамарин примус и, довольный, возвратился на шоссе.

Шагая рядом со мною, Егоров говорил мечтательно:

– Как по-твоему, может случиться так, что из примуса отольют какую-нибудь деталь к снаряду, снаряд попадет именно в твой дивизион и после удачного залпа слетит голова тупого немца, пришедшего на нашу землю, чтобы отнять у Тамары самое дорогое для нее – Родину? Как думаешь, может такое быть?

– Конечно, может! – ответил я.

Позади раздался сигнал нашей попутки. Минут через двадцать мы были уже в штабе армии.

Увидеть Тамару мне больше не довелось. До сих пор помню ее: маленькую, слабенькими ручонками протягивавшую старый, медный примус.

Стояла холодная декабрьская ночь сорок второго года. В землянке с толстым перекрытием было людно, но все молчали. Только изредка потрескивали буковые поленья в жестяной печурке, от которой шло блаженное тепло. Полковник с проседью на висках, расстегнув две верхние пуговицы кителя, сидел за широким, наскоро сколоченным столом. Его мохнатые бурые брови были нахмурены. Он сосредоточенно думал, постукивая темными пальцами по исчерченной карандашами карте. Все офицеры, находившиеся в землянке, с нетерпением ждали разведчиков.

Это был командный пункт. Располагался он на одной из Малгобекских высот. Три дня назад полковник Рубанюк, дивизия которого занимала оборону на Терском хребте, послал группу разведчиков в тыл врага, в Моздок. Гитлеровцы готовились к наступлению, и, как всегда перед ответственной операцией, Рубанюку важно было установить, какими силами располагает противник, где сосредоточивает пехоту, танки, артиллерию, боеприпасы. Имея эти сведения, можно сорвать коварный замысел врага.

Комдив посмотрел на часы – стрелки показывали ровно четыре. Он покачал головой, морщины над переносицей стали глубже. Разведчики должны были возвратиться к трем. «Неужели попались?» – подумал Рубанюк.

Близился рассвет. Немцы усилили обстрел наших позиций. Совсем рядом ухнул тяжелый снаряд – за ворот полковнику посыпалась с потолка холодная земля. Он поежился. Висевший на столбе фонарь «летучая мышь» покачнулся, язычок пламени замигал и потух. Из печки вывалилось на пол горящее полено – по землянке пополз едкий дым. Рубанюк молча поднялся, взял полено и бросил в печку. Присел на корточки, неспеша стал раскуривать трубку. В этот момент открылась дверь, в землянку ворвалась струя холодного воздуха, и на пороге появился лейтенант Егоров, старший группы разведчиков. Все оживились, задвигались.

– Товарищ комдив, задание выполнено, – сказал Егоров.

– Докладывайте, – нетерпеливо бросил полковник, подходя к карте. И заметил: Егоров не один, за его спиной робко жмется мальчишка. – А это кто такой прячется?

– Из-за него мы задержались немного… Устал малец, слаб очень, – оправдывался лейтенант.

Егоров взял мальчика за плечо, горячо добавил:

– Мировой парень! Он у нас проводником был. Местный ведь. Моздок знает как свои пять пальцев.

Худой, в рваной одежде мальчик лет четырнадцати. Лицо обветренное, крупные жгуче-черные глаза с опаской смотрели на плечистого полковника.

– Звать тебя как?

– Таймураз, – ответил мальчик гортанным низким голосом и шагнул вперед.

– Осетин, значит.

Полковник кивнул головой.

– Петя, чайку! – крикнул Рубанюк адъютанту. Взял мальчика за руку, подвел к печке, усадил: – Отогревайся.

Комдив и лейтенант подошли к столу.

– Ну, рассказывай, где прихватили паренька, – попросил полковник.

– В первую же ночь перебрались через Терек, – начал Егоров. – Идем по пустырю. Слышим, плач детский доносится глухо, как из-под земли. Зимин наш говорит: «Глядите, вон дыра в развалинах, наверно, там». Недолго думая, он полез в эту дыру и выносит мальчонку. Тот бросается ко мне, уцепился за телогрейку, не оторвешь… Зимин шепчет на ухо: «Там лежат двое мертвых: женщина и девочка». Я поднял мальца, киваю на развалину, спрашиваю: «Кто там есть?» Он сквозь слезы отвечает: «Моя мать и сестра». Решили похоронить их, а его забрать с собой.

– Правильно поступили, – произнес полковник. Он нахмурился и, повернувшись к Таймуразу, спросил: – А отец твой где?

– Папу увели немцы, наверно, расстреляли. А дом сожгли… Маме фашист разбил прикладом голову. Мы с сестрой Фатимой вырыли яму в развалинах и там жили… Маму никто не лечил. Мы с Фатимой разводили костер и пекли картошку. Когда не стало картошки, ели бураки… Хлеба у нас не было.

Таймураз облизнул пересохшие губы и продолжил совсем тихо:

– Днем мы не вылезали из норы, боялись немцев… У мамы сильно распухла голова… Потом умерла она…

Мальчик замолк. По запавшим щекам текли слезы, губы дрожали. Немного успокоившись, он закончил трагический рассказ:

– Потом Фатима стала пухнуть и тоже… умерла.

Полковник смотрел на измученное лицо Таймураза, до боли сжал кулаки. И у него тоже на оккупированной фашистами земле осталась семья, такой же мальчишка. Может, и он где-то скитается, оборванный и голодный. Рубанюк, сутулясь, тяжело прошелся по землянке, остановился около Егорова, бросил:

– Докладывайте!

Лейтенант подробно доложил о противнике. Полковник чертил синим карандашом на карте условные знаки, штабные офицеры делали пометки в блокнотах. Таймураз жадно ловил каждое слово.

– Все? – спросил комдив, когда Егоров закончил доклад.

– Да, все.

– Товарищ начальник, – робко произнес мальчик, подходя к столу, – я еще вспомнил.

– Давай, давай, – отозвался Рубанюк.

Таймураз подтянулся, лицо его посуровело, густые черные брови сошлись у переносицы, образовав одну линию, глаза заблестели.

– Я раньше видел за элеватором, чуть дальше, в степи, где садятся самолеты, много-премного бомб, горы ящиков.

– Дельно-о, – протянул Рубанюк. – Еще что ты видел?

– По ту сторону города, в садах, много бочек и автомашин: бензин там. В нашей школе живет большой генерал, Клейстом называют его, школу охраняют танки.

– Молодец! – подойдя к Таймуразу, полковник по-отечески похлопал его по плечу.

А мальчик уже рассказывал, что в овраге за городом гитлеровцы расстреляли много детей, женщин и стариков, забрали хлеб и скот, людей угоняют в Германию.

– Видел, значит?

Мальчик поспешно полез за борт грязной, порванной рубашки, покопавшись там, вынул красный галстук и, повязав его, отдал салют:

– Честное пионерское!

– Андрюша, – обратился комдив к Егорову, – бери Таймураза в разведроту. Оденьте его и… как сына… – не договорив, он вернулся к столу…

Солнце уже поднялось над отрогами гор. Терская долина озарилась светом, воздух стал прозрачным и чистым, словно здесь и не было боев.

Иван Григорьевич Рубанюк, окруженный радистами, стоял на наблюдательном пункте и смотрел в бинокль. Тут же рядом, навалившись на бруствер, смотрели в бинокль командующий фронтом генерал армии Тюленев Иван Владимирович и командующий 9-й армией генерал-майор Каратеев.

– Говоришь, Иван Григорьевич, тянет фашист резервы? – задумчиво спросил генерал армии Тюленев.

– Тянет, гадюка, грозненской нефти хочет, – ответил Рубанюк.

– Будет им то, что и под Владикавказом, там у них план, батенька мой, был велик: одним махом хотели двинуть свои орды к Грозному и по Дарьялу на Тбилиси. – Каратеев умолк.

– Когда вылет авиации? – спросил Тюленев, опустив бинокль.

– Через двадцать минут. Ровно в девять ноль-ноль, – ответил Каратеев.

– Иван Григорьевич, а вам известно, что к вашему участку подтягивается дивизия СС «Викинг»?

– Слыхал, товарищ командующий, но…

– Готовьтесь встретить, морская бригада, прибывшая из-под Москвы, вам поможет.

– Добрэ, постараемся викингов встретить, як подобает. – и, посмотрев на часы, Рубанюк поднес к глазам бинокль: он отчетливо видел окраину города, окутанного сероватой дымкой.

Над головами уже проносились краснозвездные бомбардировщики, поблескивая на солнце крыльями. Вот уже тройка самолетов отделилась от общего строя и начала снижаться над элеватором. Остальные – к той части города, где были расположены склады с горючим.

Несколько минут спустя за элеватором в воздухе поднялись густые клубы дыма и глухие взрывы потрясли землю.

– Молодцы! – воскликнул командующий.

Между тем и на противоположной стороне города к небу вдруг взвились дымные языки пламени – горели бензобаки. Полковник опустил бинокль, скомандовал:

– Радисты, передать «катюшам»: огонь!

От гвардейских минометов стремительно проносились огненные полосы – били «катюши».

– Телефонисты, передать артиллеристам: огонь по квадратам А, Б, В. Огонь!

– Есть передать артиллеристам «огонь»! – слышались голоса связистов.

А самолеты уже возвращались, а на смену им летели другие.

– Ну, бувай здоров, Иван Григорьевич, нам пора к морским пехотинцам.

– А вареников не хотите отведать, товарищ командующий?

– Другой раз. Держись, комдив!

– Костями ляжем, но врага не пропустим.

Тюленев и Каратеев уехали. Полковник сел на ступеньку траншеи, набил трубку и неспеша ее раскурил. Серые его глаза смотрели задумчиво, седые прокуренные под носом усы устало опустились… Прошла минута, вторая, третья. Недалекий глухой взрыв вывел комдива из раздумья. Он поднял голову, тряхнул ею, словно отгоняя дремоту. И вдруг увидел: перед ним стоит Таймураз, а чуть поодаль – Егоров. Мальчик был одет в новую серую шинель, на ногах – непомерно большие кирзовые сапоги, а на сдвинутой набок шапке-ушанке поблескивает красная звезда.

– А ты как сюда попал?

– А мы с начальником вон в том окопчике были. – Таймураз кивнул в сторону. – Смотрели, как вы немцам духу давали.

Снова послышался взрыв за элеватором. Таймураз улыбнулся. Улыбка медленно проступала на его лице: сначала под верхней губой обнажились белые зубы, затем смешно расплывался с горбинкой нос, а потом светлело все лицо. Глядя на него, улыбнулся и полковник, сказал по-отечески ласково:

– Садись-ка, сынок, вот сюда, рядом со мной, – и подстелил полу своей шинели. – О, да ты уже вооружился! – воскликнул он, глядя на гранаты, привязанные к ремню Таймураза.

– Они пустые, – пояснил Егоров. – Просит парень: дай оружие. Ну, Сердюк разрядил две гранаты и дал ему.

Полковник рассмеялся, похлопал мальчика по плечу. Тот, обрадованный, выпалил:

– Товарищ начальник, дайте мне автомат, я хочу воевать.

– Придет время, и автомат получишь, и повоюешь. А время это не за горами…

Озлобленный противник отступал по Терской долине на Малгобек. До сотни вражеских танков и около четырех батальонов отборных головорезов ринулись в атаку. Артиллерийская подготовка и бомбовые удары сопровождали наступление. Казалось, не только воины, занимающие оборону, но и земля не выдержит ураганного шквала огня и пылающих танков. Несколько дней не утихали бои и ночью. Рубанюк, отдав распоряжение штабным офицерам, склонился над картой. Вокруг КП рвались снаряды, мины, бомбы. Полковник, подперев ладонями щеки, как бы всматривался в оборону. Вот подковообразная линия – особая группа прикрывала выходы из лощины к Малгобеку (ее с крутыми склонами все знают – лощина смерти); сюда гитлеровское командование направило пехотные батальоны, танковые роты, пытаясь любой ценой прорваться в город, но враг находил себе могилу.

Рубанюк окинул взглядом карту, тяжело вздохнул: там, где были нефтяные вышки, баки, постройки, теперь руины. Уже третий месяц находится он здесь. И сколько еще придется сидеть в предгорьях Кавказа? А дивизия как стояла на этих рубежах, так и ни на шаг не отступила, хотя враг бросал превосходящие силы.

На этот раз на дивизию Рубанюка наступал почти целиком немецкий корпус. «Что предпринять?» – размышлял комдив. Он редко бросал в бой разведчиков – это были его «глаза и уши», гордился ими и берег. Но на этот раз иного выхода нет, надо посылать. Вызвав Егорова, Рубанюк приказал:

– Занять оборону на седловине, между стыками полков. Вот здесь. – И он очертил карандашом на карте.

– Задача ясна, – ответил лейтенант. И уже повернулся, чтобы идти, но полковник, положив руку ему на плечо, промолвил:

– Андрюша, не вздумай брать с собой мальчонку. Пусть помогает повару кашу варить… Да и себя побереги.

– Слушаюсь, – последовал ответ.

Полковник повторил Егорову:

– Не допустить прорыва противника! Стоять насмерть!

…С наступлением темноты разведчики уходили на передний край. Вместе с Егоровым были Роман Сердюк, по прозвищу Бульба, – колхозник из Запорожья, Петр Елисеев – преподаватель из Смоленска, щуплый, юркий Сережа Климков – комсорг роты, высокий, с побитым оспой лицом старшина Иван Гаврилин, Иван Зимин – сибиряк, все они несли противотанковые ружья, связки гранат.

Как Таймураз ни упрашивал Егорова взять его взять его с собой, лейтенант наотрез отказался, а повара строго-настрого предупредил:

– Ни на шаг не отпускай от себя…

Ветер к полуночи изменил свое направление – дул от наших позиций. Команды и распоряжения отдавали шепотом.

Егоров переползал от одного окопа к другому. Грунт попался каменистый, копать было трудно, а к рассвету позиция должна быть готова. А тут артиллеристы выкатывали сорокапятимиллиметровую пушку, а там всего двое – наводчик и заряжающий, он же и подносчик снарядов. Темболат Бекоев еще с вечера просил Егорова помочь ему подготовить площадку для орудия. Карим Абдуллаев и Сережа Климков первыми вырыли окоп, заканчивали траншею. Их-то и направил лейтенант к артиллеристам…

На рассвете загрохотала канонада. В воздухе кружились вражеские самолеты, сбрасывая бомбы. По лощине ползли танки. Роман Сердюк уже отчетливо видел кресты на башнях немецких танков. Рядом с ним, в другом окопе, находился Климков. Обычно противотанковое ружье обслуживается расчетом, состоящим из двух человек. Но Роман и Сергей отказались от помощников. Танки изрыгали раскаленный металл.

– Дывысь в оба, Серега! – крикнул Роман, надвигая на лоб каску.

Роман целился в первый танк. Он уже собрался нажать на спусковой крючок, как услыхал раскатистый гул орудия: головной танк вздрогнул, еще несколько мгновений прополз по инерции и остановился. Сердюк перенес огонь на правофланговую машину. Сережа Климков выстрелил в средний, поднимающийся на бугорок, а Темболат Бекоев из пушки бил по левому танку. Грохотали пушки, через головы разведчиков пролетали огненные смерчи – действовали гвардейские минометы – «катюши». А новые бронированные чудовища все появляются, и Роман едва успевал переносить огонь с одного на другое.

В окоп Сердюка кто-то свалился.

– Кто там? – спросил, не поворачивая головы.

– Это я, Таймураз.

Роман не поверил своим ушам, но оторваться от ружья нельзя – танк полз прямо на него. Сердюк выстрелил, по-видимому, промахнулся. Выстрелил и Климков, а вслед за этим грохнуло орудие, Танк заскрежетал, повернулся на месте, запылал. В кустах замелькали вражеские пехотинцы. В этот момент ударили пулеметы разведчиков. Фашисты залегли, а танки повернули к правому флангу роты. Но и там старшина Гаврилин, Елисеев, Зимин, Абдуллаев встретили их огнем из противотанковых ружей. Гаврилин хотя и ранен в плечо, но бил метко. Выдохлись гитлеровцы, отошли, стрельба несколько стихла.

– Передышка. Можно закурить, – вытирая рукавом вспотевший лоб, сказал Роман. – А ты, хлопчик, як сюда попал?

– Начальник прислал помогать, – не моргнув глазом выпалил Таймураз.

– Ой, брешешь, хлопчик, тягу от повара дал.

Не успел Роман и цигарку докурить, как бой разгорелся с новой силой. Там, северо-западнее, пылали Малгобек, маленькое селение Куры. Немцы перешли в атаку.

– Насмерть стоять! – прошептал Роман, вспоминая слова лейтенанта, сказанные перед строем.

Он протянул руку за патроном, но Таймураз опередил его. Выстрелы следовали один за другим, а мальчик подавал патроны все быстрей и проворней. Но вскоре устал. Это заметил Сердюк и предложил отдохнуть. Вокруг все гудело, казалось, что рушится небо над головой.

Усевшись на дно окопа, Таймураз снизу смотрел на Сердюка: лицо осунулось, почернело, глаза воспалены, усы слиплись от пота и грязи. Шевеля губами, он все целился и стрелял по танкам. Потом Таймураз взглянул на соседний окоп и чуть не вскрикнул: все лицо Сережи Климкова было залито кровью, а он, прижав приклад карабина к плечу, стрелял по фашистским пехотинцам. «Ох, какие отчаянные, – подумал мальчик, – прямо герои».

Через время вторая атака была отбита. Сердюк вылез из полуразрушенного окопа, спросил:

– Ты живой, Серега?

– Живой, живой…

– У тебя вода есть?

Климков пощупал флягу, потряс его.

– О, пустая… Пробита пулей. Жаль, очень жаль.

За спиной разведчиков послышался голос:

– Отдыхаете, сынки?

Сердюк повернулся, узнав ружейного мастера Зыкова, смоленского слесаря, ушедшего добровольно в армию – по старости не брали.

– Патрончики для вас принес. Нуждаетесь?

– Спасибо, – ответил Роман, обрадовавшись не столько патронам, сколько встрече со старым знакомым. Сели, закурили.

– Ты тоже, батько, не уцелел, – кивнув на забинтованную шею Зыкова, сказал Сердюк.

– Пустяшная, царапнула. Переживем…

Он неожиданно взмахнул рукой, не договорив фразу, рухнул в окоп вниз головой. Таймураз засуетился. Но черноусый солдат лежал неподвижно. Вражеская пуля, не то шальная, не то прицельная, пробила висок.

– Вечная слава тебе, батьку, – сказал Роман, сняв каску…

Так и не удалось Роману перевязать рану. За окопом разорвался снаряд. Немцы опять пошли в атаку. Их цепи приближались. Непрерывно строчили автоматы. Сердюк повернулся к Таймуразу и, показывая на гранату, спросил:

– Ты эту штуку можешь бросать?

– Могу, дядя Ваня учил.

– Держи, как скажу «огонь», так и швыряй прямо в гущу.

Немцы уже бежали, что-то горланя.

– Огонь! – скомандовал Роман так, что вся рота услышала его голос, и бросил три гранаты. Его примеру последовал и Таймураз. По всему фронту рвались гранаты. Первая цепь залегла. Но в стороне кустарника замелькали зеленые рогатые каски. Земля вздрагивала, воздух гудел.

Наступал вечер. Гитлеровцы ввели в бой свежие силы. Всюду, куда ни поворачивал голову Таймураз, он видел одну и ту же картину: танки, танки, танки, зловеще двигавшиеся на позиции разведчиков, а за ними пехотные цепи.

Роман дважды выстрелил в танк, но тот продолжал двигаться: «Брешешь, гад, не пройдешь!»

Сердюк выполз из окопа и со связкой гранат пополз навстречу. Вот он достиг глубокой воронки и спрятался в нее. Затаив дыхание. Таймураз наблюдал, что будет дальше. Танк, ныряя в неровностях, приближался к воронке. Роман внезапно поднялся, швырнул под гусеницы связку гранат и присел.

– Уууу-х! – раздался оглушительный взрыв. Танк заскрежетал, остановился.

До поздней ночи длился бой. На сопках и в лощинах пылали исковерканные танки. Фашистские атаки захлебнулись. Немцы вернулись на исходные позиции, оставив сотни убитых. Наступило затишье.

Сердюк и Климков, свесив ноги в окоп и покуривая цигарки, смотрели на изуродованное поле. Роман заговорил тихо, точно с самим собой:

– Дэсь диты ждут батька, а вин тут лежит и больше николы не встанэ. Жалко хорошего человека. – он покрыл плащ-палаткой труп усатого солдата.

Кто-то пробирался по ходу сообщения, был слышен хриплый голос.

– Комдив, – шепнул Сережа.

Сердюк вскочил, а Климков и Таймураз прыгнули в окоп. За полковником шагал Егоров с перевязанной головой. Рубанюк заметил их и усмехнулся. Повернувшись к Егорову, спросил:

– Вы мальчику разрешили?

– Нет, я оставил его на кухне.

Полковник устало покачал головой и довольный промолвил:

– Молодцы, товарищи, крепко били фашистов. Благодарю! – Пожал руку Сереже, Сердюку, Таймуразу. – Вот только под танк лезть не следовало. Рисковать жизнью…

Обращаясь к Егорову, он сказал:

– Ночью вашу роту сменим. А ребят представить к награде.

Полковник задумчиво и скорбно посмотрел на погибших и сказал:

– Похоронить с воинскими почестями…

Комдив и Егоров пошли дальше. Сердюк, помолчав, заговорил:

– Добрый у нас комдив. Душа – человек. Вин отругае и пожалее, голодным солдата не оставэ и табаку на цигарку посыпэ…

Пришла смена, разведчики отправлялись в свои землянки. На плащ-палатках несли старшину, усатого солдата и Абдуллаева… Сердюк посмотрел на погибших, сказал:

– Насмерть стояли.

А впереди рядом с Егоровым шагал юный солдат Таймураз, с трофейным автоматом на груди.

Мне хотелось бы обратиться к вас по одному очень важному для нашей Родины вопросу, продлив разговор об отряде «Юных чапаевцев», организованном осенью 1941 г. в г. Запорожье генерал-майором Ф. М. Харитоновым, начальником оперативной группы штаба Южного фронта, и его помощником по политчасти полковым комиссаром Мельниковым.

Напомню, что в вашей газете за 18 декабря 1957 г. опубликовано письмо в редакцию И. Фесуненко под заголовком «Отзовитесь, юные герои». Почти сразу (может быть, через месяц) была опубликована корреспонденция писателя Марка Колосова под заголовком «Новая весть о юных героях».

Кратко сообщу, что Саша, пионер, звеньевой, один из активных [участников] отряда «Юные чапаевцы», разыскан. Это – мой сын. Это о нем рассказывал генерал-майор Харитонов, ему давал задание организовать сигнализацию кострами о расположении противника и его оружии, огневых точек на острове Хортица в августе – сентябре 1941 г.

Я в эти дни был в истребительном батальоне при Запорожском обкоме компартии Украины. Встречался с Ильей Френкелем, написавшим текст песни «Хортица» и опубликованной в военной газете. Он[а] есть у меня. Мы поддерживали связь с политотделом 12-й армии Южного фронта, встречались с Харитоновым, Мельниковым, ст. политруком Некрасовым (я дружил с ним и жил в соседней с ним квартире на берегу Днепра, близ острова Хортица).

Мне довелось принимать участие в штурме [на] против острова Хортица, конкретнее, наблюдать за ним и т. д. и т. п.

Прежде чем говорить, вернее, продолжить разговор, начатый ранее «Комсомольской правдой», мне хотелось бы попросить вас связать меня с генералом Харитоновым Федором Михайловичем, писателем Марком Колосовым, Мельниковым, в худшем случае помочь разыскать их.

Сделаю еще одно дополнение, далеко не мажорного плана. Мой сын Александр, 1929 г. рождения, после взятия острова Хортица нашими войсками некоторое время находился в Запорожье, а через неделю с лишним немцы вновь заняли Хортицу, и он был эвакуирован в поселок Мичурина Каменско-Днепровского района Запорожской обл., где в сентябре 1943 г. был вместе с матерью Лидией Сидельниковой зверски расстрелян как партизан в Днепровских плавнях.

О материалах, опубликованных в вашей газете, я слышал ранее, молчал. А лично прочел их лишь два-три дня назад.

Почему молчал? Не хотелось тревожить незажившие раны. Ведь погибли жена и сын.

Для нас, дивизионных разведчиков, март 1944 г. был самым трудным месяцем, запомнившимся мне за годы войны. Это было на Бобруйском направлении на реке Припять. Около двух недель ежедневных дневных наблюдений и ночных вылазок были безрезультатными. Мы не могли нащупать проход в расположении немецкой обороны. Всюду натыкались на непроходимые болота, за которыми нас встречали немецкие пулеметы. Но «язык» был нужен. Очень нужен. Безрезультатные поиски были отложены, и мы готовились к разведке боем. Наш командир 329-го ОРБ ст. лейтенант Медведев узнал, что в соседней деревне какой-то 12-летний мальчик перешел линию фронта сначала один, потом вернулся и вывел две семьи колхозников.

На поиски этого мальчугана вместе с комбатом поехал и я. Деревня, вернее, место, где она была, встретила нас могильной тишиной. Среди сожженных и разрушенных домов точно памятники изредка стояли чудом уцелевшие русские печи. При нашем появлении из погребов и землянок к нам подошли их обитатели. После расспросов о мальчике, вперед вышел худенький мальчик, на вид ему не более 10 лет, с непокорным рыжеватым чубом. На вопрос: «Сможет ли он пройти линию обороны еще раз и провести человек 10 наших солдат?» – мальчик ответил утвердительным кивком. При разговоре с жителями было выяснено, что родители мальчика были замучены гитлеровцами и из родственников у него никого не осталось. Это и решило дальнейшую судьбу Егорки – так звали мальчика. Он охотно поехал с нами в расположение части. На другой день вечером после тщательной подготовки мы в количестве 10 человек в сопровождении нашего маленького проводника подходили к стыку двух немецких дивизий. Невозможно было смотреть без улыбки на нашего маленького проводника, когда он, ведя нас среди болот по одной ему известной тропке, подбадривал нас, к тому времени уже опытных разведчиков, проползших почти от Орла до Бобруйска и имеющих на счету нашего взвода более двух десятков «языков». Так, в темную мартовскую ночь мы прошли за своим проводником более 2 километров, часто останавливаясь и прислушиваясь, и вышли на шоссейную дорогу, на которой, перерезав линию связи, мы залегли с двух сторон. Все время наш отважный проводник находился рядом со мной. Он приставал ко мне с вопросами: «Как вы раньше захватывали „языков“?» Просил дать ему какое-нибудь оружие. Чтобы отвлечь его от разговоров, я дал ему пистолет, предварительно вынув обойму с патронами. На мой вопрос: «Что ты будешь делать с немцами?» Он, не задумываясь, ответил: «А я его за горло за папку и за мамку». После трехчасового ожидания на дороге показались четыре гитлеровца, которые шли размеренным шагом друг за другом, держа в руках перерезанный нами телефонный провод. Дойдя до обрыва, немцы сгрудились, и в это время неожиданно для нас раздалась короткая автоматная очередь с противоположной стороны дороги, как оказалось, ее произвел единственный между нами молодой разведчик Горошко. Не выдержал, сорвался. После очереди все смешалось. Не успели немцы упасть, как были уже у нас в руках, но в живых остался только один. Сколько было впоследствии прочитано морали Горошко за его невыдержанность. Но говорить об этом было поздно, и в сопровождении возбужденного удачей нашего проводника мы тронулись в обратный путь. Благополучно пройдя линию обороны, мы доставили пленного в развед. отдел дивизии. На другой день нас вызвал командир дивизии генерал-майор Мохин для вручения наград. Вместе с нами медаль «За отвагу» получил и Егорка. Так стал Егорка сыном нашего маленького, но дружного батальона. Проследить дальнейшую судьбу Егорки мне не удалось. В этом же месяце я был тяжело контужен и отправлен в глубокий тыл. В 1945 г., уже находясь в Восточной Пруссии, я получил письмо, в котором мои друзья по ночным поискам сообщили, что Егорка был отправлен в суворовское училище. Сейчас это уже не маленький проводник с рыжеватым непокорным хохолком, а знающий свое дело офицер.

Где ты, Владимир Жбанков?

Всю войну Петр Васильевич Заботин провел на фронте, воевал в саперных частях. Как воевал – об этом говорят два ордена Красной Звезды и два ордена Отечественной войны второй степени. Сейчас Петр Васильевич работает слесарем в паросиловом цехе Юрюзанского механического завода. Когда я попросил его рассказать о каком-нибудь фронтовом эпизоде, он задумался, помолчал минуту и начал рассказывать, но не о себе, а о мальчике Володе Жбанкове, который воевал в их части.

– Встретился я с Володей летом 1943 года, – начал Петр Васильевич. – Было это в районе знаменитой Орловско-Курской дуги. Есть там недалеко от города Дмитровск деревня Лобаново. Туда и послали меня однажды с разведчиками в головной дозор.

Осторожно подобрались мы к деревне. Тихо кругом, но очень уж подозрительная эта тишина. Видим: около крайнего дома сидит на завалинке мальчик лет двенадцати – тринадцати. Мы подползли ближе и окликнули его.

Мальчик поднял голову и с недоверием посмотрел в нашу сторону. Но тут лейтенант Долгих привстал и рукой на свою звезду показал. Мальчик обрадовался, подбежал к нам. Мы его спрашиваем:

– Есть в деревне немцы?

– Всю ночь по деревне гоняли в ту сторону, – показывает рукой мальчуган. – Должно их в той вон лощине сейчас полно.

– А ты не можешь посмотреть? – спрашиваем его.

Он весь как-то встрепенулся, глазенки засверкали.

– Я мигом, – заторопился он. – Огородами проберусь. Вы меня подождите.

И тут же исчез.

Через полчаса явился, как из-под земли вырос. Рассказывает:

– В лощине три пушки стоят, повозки, солдат полно.

Обрисовал все в точности мальчонка, шустрый оказался.

Послали мы бойца с донесением в штаб. И как ударили наши с двух сторон, так и захватили Лобаново без всяких потерь с большими трофеями. И сразу же двинулись на запад.

Прошел месяц. Поредела наша часть в жестоких и беспрерывных боях, и отвели нас на переформировку в тыл.

Остановились мы в километрах трех как раз от Лобанова, в большом саду. И тут вспомнил я про нашего юного разведчика и решил его навестить.

Прихожу в деревню, захожу в крайний дом и вижу: сидят за столом трое – мальчик тот самый, девочка года на два его старше и женщина.

Ох, как обрадовался он, когда меня узнал. Вышли мы с ним во двор. Я его спрашиваю:

– Узнал меня?

– Конечно, узнал. Вы меня посылали про немцев узнавать.

Рассказал он тут, что зовут его Володей Жбанковым, что отец у него на фронте, но от него давно нет известий. Живет с сестренкой и матерью. А мать у него неродная.

И стал он просить меня взять его с собой. Да ведь убеждал как, словно взрослый.

– Отца моего, наверно, убили фашисты, – говорит. – Буду за него мстить.

Ничего я ему тогда не обещал. Вернулся в часть и рассказал обо всем командиру батальона. Задумался комбат.

– Двое у нас уже таких приемышей, – проговорил он. – Возьмем еще одного, заругаются. Скажут: разводите детский сад. А что, шустрый мальчишка?

– Очень шустрый. Не возьмете, говорит, все равно сбегу, к другим.

– Ладно, ты приведи его, я посмотрю, – говорит комбат.

Дня через два пошел я снова в Лобаново.

– Ну, Вовка, собирайся, пойдем к нам в гости.

Он обрадовался, заторопился, стал собираться. А и сборов то, по правде сказать, никаких. Только ремешок потуже затянул, а так босой и отправился вместе со мной в батальон.

Понравился он командиру батальона, и разрешил комбат ему остаться. Сшили мы ему сапоги по мерке, гимнастерку перекроили. И стал у нас в роте новый боец Владимир Андрианович Жбанков, тринадцати лет. Жил он со мной в одной землянке, привязался очень ко мне. Да и я смотрел на него как на сына. Одно слово, сын полка.

А вскоре произошел такой случай.

Направили меня однажды с бойцами на передний край строить дзот и минировать. Рассчитывали, что за ночь дзот сделаем, а стрелки стали просить еще два дзота и получше заминировать подступы к окопам.

Поговорил я по телефону с командиром батальона и получил разрешение остаться.

– Задержись и построй еще два дзота, – говорит командир. – Питание мы вам пришлем.

А вся местность за передней линией наших окопов в тылу у нас открытая. У немцев как на ладони. Приказал комбат старшине обеспечить нас продуктами. Сел старшина на лошадь, но только выехал на открытую местность, немцы его заметили и открыли ураганный огонь из пулеметов и минометов. Вернулся старшина, докладывает:

– Проехать нельзя, убьют. Надо ждать ночи.

А Володя Жбанков был в это время в землянке комбата. Услышал он этот разговор, вышел и, ни слова не говоря, вскочил на лошадь старшины и помчался по полю к переднему краю.

– Товарищ лейтенант, – говорят мне бойцы. – Глядите: кто-то скачет. Ух и смельчак. Убьют ведь.

Смотрю: верно, скачет всадник по полю, по самому открытому пространству, а до немцев – рукой подать. Тут и фашисты словно опомнились, открыли огонь. Мины стали рваться, пулеметы застрочили. Но всадник уже доскакал до нас. Посмотрел я на него, аж сердце замерло.

– Володька! А если бы убили?

А он мне тоном взрослого отвечает:

– Ну, убили бы и убили. На то война. Не сидеть же вам голодными!

Только ночью отпустил я его обратно в батальон. И дали нашему Владимиру за этот случай медаль «За отвагу». А потом он еще с нами воевал и орден Красной звезды получил. Только до конца войны мы все-таки ему на фронте пробыть не дали. Отправили его в суворовское училище. С тех пор и затерялся его след. Писал я после войны в деревню Лобаново, но из сельсовета ответили, что Анастасия Андриановна Жбанкова, Володькина сестра, из деревни выбыла неизвестно куда и никто из родственников его в Лобанове не проживает. А хотелось бы узнать, где сейчас находится наш отважный сын полка, Владимир Андрианович Жбанков. Может быть, стал он офицером Советской армии? А может быть, работает где-нибудь на заводе или в колхозе?

Так закончил свой рассказ Петр Васильевич Заботин.

Где ты, Владимир Жбанков? Отзовись!

…В 1942 или 1943 г. я, будучи в эвакуации в Алтайском крае, прочитала статью в газете «Комсомольская правда» под названием «Эмза Зенитная». В ней рассказывалось об одной малой зенитной батарее, которая стояла в опустошенном фашистами селе. Раз кто-то из бойцов среди груды развалин услышал плач грудного ребенка. Это была девочка. Ухаживать за ребенком поручили медицинской сестре. Через некоторое время ребенка отправили в глубокий тыл. Перед тем как отправить ребенка, бойцы собрались и решили дать имя ребенку. Были разные предложения, принято было предложение одного бойца дать имя девочке Эмза, фамилию – Зенитная, имени малой зенитной батареи, которая спасла ей жизнь.

Меня интересует дальнейшая судьба этой девочки. Если жива, то где она сейчас, чем занимается.

Дорогая редакция, я понимаю, что достать сведения такой давности – это нелегко. Но прошу вас, если узнаете об этой девочке (вернее, девушке) и если решите напечатать это в вашей газете, то меня поставить в известность, в каком номере это будет напечатано.

В последних номерах газеты я прочитал несколько воспоминаний бывших фронтовиков, посвященных 20-летию с начала Великой Отечественной войны, и мне тоже хочется послать вам небольшое воспоминание о подвиге пограничников в первые дни войны. Я никогда не забуду смелость и мужество этих людей в зеленых фуражках, действовавших в тылу врага.

Особенно не могу забыть один эпизод с участием 15-летнего пионера Володи. Фамилию Володи я, к большому сожалению, забыл и установить ее не могу на протяжении нескольких лет.

30 июля 1941 года группа пограничников отряда полковника Зубарева получила задание проникнуть в тыл противника в районе г. Торопца Калининской области. Под прикрытием ночи и воспользовавшись отсутствием сплошной линии фронта, пограничники на автомашинах углубились в тыл немецко-фашистских войск на 50–70 километров. В задачу группы входили разведка противника, добыча «языка» и переправка его за линию фронта.

Автомашины и бойцы были расположены в глубоком лесу, а разведку противника вели небольшими группами и отдельными разведчиками.

Незадолго до выхода группы пограничниками был подобран в лесу паренек, отставший от родителей во время эвакуации, и по просьбе бойцов был оставлен в отряде. Паренька звали Володей. С первых же дней он показал себя смышленым и отважным пареньком, быстро овладевшим оружием, и метко стрелял из него. Володя очень привязался к политруку Янтурину. Не один раз ходил в разведку в расположение немцев.

Идя на новое задание в составе группы, политрук Янтурин взял с собой и Володю, который успел уже полюбиться всем пограничникам.

Находясь в тылу, группа оказалась в районе, где жил с родителями Володя. Ему было предложено вернуться домой к матери, которая каким-то образом осталась дома, но Володя отказался и остался, к общей нашей радости, с нами.

Числа 20 июля разведка, в которой находился и Володя, сообщила, что в одном селе, не помню названия, находятся немцы, примерно человек 50–60, вместе с автомашинами и бронетранспортером. Разведчикам удалось установить, что немцы должны выступить из деревни и двигаться по дороге недалеко от расположения отряда. Тогда командование решило выслать на дорогу засаду в составе отделения стрелков с ручным пулеметом, минометный и противотанковый расчеты. Во главе засады назначен политрук Янтурин. Прикрываясь складками местности, стрелки-пограничники и ручной пулеметчик Саша Колотев незаметно вышли из леса и примерно в километре расположились по обеим сторонам дороги, замаскировавшись копнами неубранного хлеба. Расчеты 82 мм миномета и противотанковой пушки остались в лесу.

Часа через полтора на горизонте показалось облако пыли, а затем и машины с немцами. Политрук отдал команду – пропустить первые две машины, а затем открыть огонь по солдатам, сидящим в них. Силы были неравны. Немцев больше почти в четыре раза. Однако пограничники были уверены в успехе операции.

Пропустив первые машины, Янтурин дал команду открыть огонь. Меткой очередью Саша Колотев уничтожил водителей автомашин, и они, петляя, остановились, а немцы, выпрыгнув из машин, пытались залечь в кювет и стали оказывать сопротивление. Бронетранспортер задним ходом стал удирать, не пытаясь оказать помощь своим.

Все усилия Саши остановить транспортер ни к чему не привели, и он ушел от преследования.

Оставшиеся фашисты яростно отстреливались, но они были окружены горсткой пограничников. Завязалась яростная перестрелка. Немцы как подкошенные валились под пулями бойцов засады. Янтурин лично, не выпуская из рук автомата, руководил боем, и рядом с ним стрелял по врагу наш Володя. В ход были пущены гранаты. Немцы сопротивлялись слабее, и бой подходил к концу. В это время за спиной Янтурина раздался тихий стон. «Дядя Янтурин, я ранен в ноги», – проговорил Володя. «Володенька, потерпи немного, миленький, сейчас закончим с фашистами, и мы окажем тебе помощь», – по-отечески ответил ему политрук.

Узнав о ранении Володи, а это была первая потеря у пограничников, бойцы с яростью обрушили всю силу огня на проклятых фашистов, и вскоре бой затих. Оставшиеся в живых офицер и несколько фашистских солдат прекратили сопротивление. Немецкий офицер был ранен. Когда к нему подошли сержант Ведмеденко и другие пограничники, фашист в упор выпустил несколько пуль в грудь сержанта. Штык второго Ведмеденко, брата погибшего, пронзил грудь офицера.

В этом бою, как и во всей операции группы, Володя, вожак калининских пионеров, проявил настоящий героизм и мужество.

Володя остался жив. Он был переправлен через линию фронта, и мы навещали его в прифронтовом госпитале в Рамешках, когда вернулись из немецкого тыла. Командование обеспечило и переправу из тыла немцев матери Володи. Она находилась с ним в госпитале.

За мужество и героизм, проявленные в боях с немецко-фашистскими захватчиками в тылу врага, Володя, Саша Колотев, политрук Янтурин и другие пограничники были награждены орденами и медалями. Орден Красного Знамени украсил грудь калининского паренька Володи.

Это было в октябрьские дни 1942 года. Город Сталинград от ожесточенной варварской бомбежки был превращен в развалины. Над городом стояли облака дыма от тлевших зданий и горевших нефтескладов, где разбросанная нефть горела на земле и на реке Волге. Все дни и недели были особо напряженными: фашисты рвались к берегу советской реки, но героически и самоотверженно бойцы советской армии при содействии рабочих батальонов сталинградских заводов и поддержке Волжской флотилии отстаивали каждую улицу и каждый дом. Враг имел преимущество не только в живой силе и технике, но и занимал высоты, где береговая черта им была пристреляна. Приходилось исключительно держаться среза воды, а иной раз стоять бойцам по пояс в воде и вести огонь, чтобы не подпускать фашистов к Волге. Наша артиллерия и «катюши» располагались на кораблях Волжской флотилии в районе острова Заумор и в Ахтубе. Достаточно было их появления из укрытия развалин, как их поражал меткий огонь наших кораблей. Большой боевой задачей для флотилии была переброска с левого берега Тушак подкрепления, боезапаса, продовольствия и перевозка раненых. В дневное время это делать было невозможно. Активность, как правило, обеих сторон нас щупала в темное время суток. Эта почетная миссия выпала на бронекатера, которые курсировали под бомбежкой ночных бомбардировщиков («фоккевульфов») над частью острова Заумор в правом берегу в районе р. Царицы, д. Елшанки, д. Купоросное, д. Отрадное. В один из таких боевых выходов нам пришлось обнаружить на берегу порожнюю тару (белье, корзинки, шапки) с запиской, в которой просилось привезти хлеба, соли, керосина. Что это за предметы и откуда они, когда город весь развалин и обуглился!?

Было доложено командованию и на следующую ночь переброшено необходимое продовольствие. Об этом шел разговор среди моряков, что, дескать, в развалинах города живут советские патриоты – женщины и дети рабочих, которые не хотят покидать свой родной город.

В один из таких боевых выходов пришлось обнаружить ребятишек (9–12 лет), как вспоминаю – Славу Кузьмина, Олега Птицына и др. Они располагались семьями поблизости к берегу в развалинах, выползали к берегу за водой и приносили продукты. Мы предлагали им переброску на левый берег, но они отказались, мотивируя тем, что Красная Армия все равно скоро выгонит фашистов из родного города.

Этот беспримерный патриотизм горсточки уцелевших семей (женщин и детей) особенно врезался в память моряков. Так завязалась связь бойцов с патриотами Сталинграда.

Дальнейшая судьба для меня была известна из рассказов товарищей, так как я был контужен при переноске раненых [во время] ночной бомбардировки. Люди жили до освобождения города от фашистов.

Отгремела война, прошло два десятилетия, но эти боевые ребятишки стоят передо мной суровые, задорные. Наверно, давно закончили школы (учебу), создали свои семьи и работают Слава, Олег и другие в советской промышленности, заменив своих отцов, защищавших нашу Родину. [Думаю], они тоже вспоминают суровые дни своей юности. Хочется пожелать им всем доброго здоровья и мирной жизни в труде.

3 июня 1961 года, я сижу в зале дома культуры. Идет концерт для родителей города. Выступают дети старших групп детских садов города. Зал полон народа. Веселые, жизнерадостные, нарядные дети, как самые лучшие цветы, появляются на сцене: поют песни о Родине, о счастливом детстве, о Ленине. Читают стихи, исполняют пляски, танцы.

А у меня в памяти встает другой концерт и другие дети, дети войны. Это было 24 декабря 1941 г. В детский сад пришла девушка-политрук, побеседовала с воспитателями и пригласила детей посетить госпиталь. «Очень скучают раненые по детям», – сказала она. Дети были довольны приглашением. Мы быстро составили программу нашего небольшого концерта, объяснили малышам, как вести себя в госпитале. Политрук приехала на автобусе и повезла нас в госпиталь. Раненые уже ждали детей. Все, кто мог покинуть палату даже с помощью товарищей, были в коридоре. Они встретили детей радостными приветствиями. Малыши построились для хора. И вот уже звучит песня:

Ее сменяет песня «Старшие братья». Потом звучит песня: «Мы вырастем тоже, наденем шинели, мы тоже в дозор пограничный пойдем, чтоб вражьи отряды и думать не смели напасть на Советскую землю тайком…»

Выразительно читают стихи. Юля Быкова читает стих «Мать», Валя Курова – стих «Наташа», Коля Хейкин – стих о летчике-герое. Стоит тишина. С любовью и грустью смотрят раненые на ребятишек. У некоторых показалась непрошеная слеза. Вот раздается звонкий голос Гали Смирновой «Здравствуй, папка. С тобой говорит дочь твоя из далекого тыла. Пусть мой голос к тебе долетит. Знай, что я о тебе не забыла. Я тобой, милый папа, горда, и со мной моя мамочка вместе, и тебе она просит сказать: получила и деньги и вести…»

Вот чтецов сменяют танцоры.

Трехлетние малыши Вова Ломов и Нина Иваницкая поют частушки, сопровождая пляской. Звучит голосок Вовы: «Дорогая мать моя, знать тебе желательно: будет Гитлеру конец? – Будет обязательно». Его сменяет Нина: «А еще вопрос отцу написал старательно: будет Гитлеру конец? – Будет обязательно».

Коля Хейкин и Берта Вийк поют «И ни туды, и ни сюды»:

Концерт сопровождался бурными аплодисментами. Поле концерта раненые угощали детей сухарями, кусочками сахара. Благодарили за концерт. Настроение у всех было приподнятое. Они заявляли, что встреча с детьми и этот концерт – лучшее для них лекарство. Раненые давали малышам слово быстрее поправляться и снова идти и гнать с нашей земли врагов. А сколько еще было концертов, и врачи уверяли, что раненые меньше тоскуют, быстрей поправляются. И, глядя сейчас на детей 1961 г., я радуюсь их веселью, счастью. Пусть никогда больше не повторится война, пусть дети поют свои детские песенки, читают стихи о Юрии Гагарине, о Родине, о природе.

Пусть о войне они будут знать только из истории…

Дорогая редакция! Убедительно прошу вас ответить на это письмо.

Отмечая знаменательную дату 20-тие со дня Победы над фашистской Германией, я вспомнил своего старого товарища, который в годы Великой Отечественной войны, будучи юношей, боролся за освобождение советского народа от фашистских захватчиков в горах Кавказа. Читая газеты, слушая радио и по рассказам участника, я вспомнил, что в суровый военный 1942 год, когда враг рвался на Кавказ, группа альпинистов в составе шести человек, а вместе с ними Григорий Двалишвили в течение 13 суток переправляли людей в Сванетию через перевал Бечо (высотой 3375 м), так как все пути были отрезаны и лишь только один через перевал был открыт, а 1500 человек советских людей надо было спасти от гибели и рабства фашизма. И это задание на себя взяли шесть отважных альпинистов Юрий Одноблюдов, Александр Сидоренко, Алексей Малеинов, Григорий Двалишвили, В. Кухтин и Н. Маренец.

Для того чтобы переправить людей, требовалось специальное снаряжение, чего, конечно, не было для такого количества людей и притом еще не подготовленных к таким переходам. Чтобы выйти из такого положения отважной шестерке пришлось на леднике рубить ступеньки, находить переходы через бездонные трещины, навешивать веревочные перила и т. д. Людей проводили группами по 70–100 человек. На руках перенесли 230 ребятишек, переправили женщин и стариков. Это требовало большой силы воли, мужества, смелости, чтобы все остались живыми, невредимыми и как можно быстрей переправить людей в безопасное место, так как вражеские самолеты все время бороздили небо над горами.

Альпинисты с честью справились с ответственным поручением. Эвакуация прошла успешно. В настоящее время Григорий Двалишвили работает в МООП г. Нальчика Кабардино-Балкарской АССР.

Дорогая редакция! Если это подвиг, то почему он ничем не отмечен, если нет, то почему об этом говорят и пишут.

Сентябрь 1943 г. Наша часть еле поспевала за передовыми. Гады бежали без удержу. Нам, новичкам, было поначалу трудновато в фронтовой жизни. В сутки проходили до 75 км. Шли ночью и днем. На остановках осваивали оружие, готовились на передовую. В нашей части была преимущественно молодежь. Некоторым не было и 17. Среди нас был рядовой в солидном возрасте товарищ, фамилию не помню, с очень плохим зрением и с ним был его сын, наш ровесник, Альберт. Отец, шутя, говорил нам: «Не прогоняйте меня, ребята, пригожусь я вам, буду кашу варить». Он был крупным специалистом, инженер-металлург. Позже ему все-таки, против желания, пришлось вернуться на завод, где он в то время, несомненно, принес больше пользы Родине, а сыну приказал драться за двоих.

Это было время, когда мы уже знали, что такое война, своими глазами видели ужасы смерти. Нам война уже не казалось в розовом цвете, как это было в первые дни войны, когда нас трое друзей пришли в военкомат и сказали военкому: «Берите добровольцев». Он улыбнулся, посмотрев на нас сверху, и сказал: «Идите, учитесь, а там и без вас управятся».

Не успев эвакуироваться, мы попали в оккупацию. Кажется невероятным, что на нашей планете Земля могли жить люди, так ненавидевшие людей, красоту природы, культуру. Каждый день оккупации гитлеровскими полчищами был полон страшных ужасов. Советских людей вешали, массовые расстрелы на улицах города, угоняли в рабство в фашистскую Германию. Фашисты не щадили никого от младенцев до древних стариков.

И вот настал долгожданный день освобождения. Радости и ликованию не было предела. С какой искренней любовью, с каким восторгом встречали советских, наших дорогих, самых близких и родных воинов – спасителей и освободителей. Мне думается, я не ошибусь, если назову этот день самым памятным днем у всех воинов и у всех освобожденных людей. На следующий день тысячи людей, способных держать оружие, были в армии.

Люди шли мстить, мстить и только мстить за все злодеяния фашистской гадины. Мы очень просились на передовую, чтобы чем-нибудь помочь нашей славной армии поскорее освободить всех советских людей.

Мне не довелось долго быть в рядах передовых частей. В бою за освобождение города Мелитополя я был тяжело ранен и остался с семнадцати лет пожизненно инвалидом. Многие из нашей части погибли и были ранены, а некоторые посвятили свою жизнь Советской армии, чтобы охранять мир и не допустить повторения безумцев дерзнуть оскорбить нашу Родину.

Прошло 20 лет. Я живу в городе-герое Севастополе. Работаю педагогом в детской муз. школе № 2.

Из груды развалин вырос и расцвел город-красавец, ласкаемый южным солнцем и увековеченный героическими подвигами и победами.

В музыкальных школах прошли отчетные концерты. Сколько радости у маленьких исполнителей, сколько умиления у взрослых слушателей – родителей!

Невозможно себе представить, чтобы все это опять обратилось в груды развалин и пепла, чтобы лишить такой радости маленьких и взрослых людей.

P. S. Разумеется, все это я пишу не для газеты. Мне, как человеку, испытавшему ужасы войны, не хочется видеть эти ужасы еще раз, а главное, могут погибнуть наши маленькие начинающие таланты…

Я, тоже участник Великой Отечественной войны, прошел боевой путь от Ленинграда до Праги. В своем письме хочу рассказать о подвиге, смелости и решительности юного солдата Вовы Чумака, как мы его тогда называли.

…Шла война, наши войска, громя немецко-фашистских захватчиков на правобережной Украине, освобождали нашу родину и, развивая наступление, войска второго Украинского фронта в марте 1944 года вышли к государственной границе СССР и Румынии на реке Прут. Форсировав реку, вели бои на плацдарме севернее г. Яссы.

В составе войск Второго Украинского фронта вела бои и 52-я армия, в которую входила и наша часть. Будучи по служебным делам на восточном берегу реки Прут, я встретил необычайно чумазого мальчишку лет двенадцати – тринадцати, в больших кирзовый армейских сапогах, в солдатском обмундировании явно не по росту, но с погонами на плечах.

Я заинтересовался и, нарушая этику, спросил, куда он держит путь. Он охотно стал отвечать мне, что хочет убивать фашистов, вот и ищет такого военного дядю, который бы находился на передовой, рядом с фашистами и чтоб он взял его с собой. Я ему говорю, что именно я и есть такой дядя, что нахожусь на самой передовой, рядом с фашистами, но ведь там опасно, каждую минуту могут убить, а он еще так мал и притом, наверное, еще ученик-пионер, сказал ему, чтоб ехал он домой к маме и продолжал учиться. А он отвечает, что никого из родителей у него нет, да и зачем ехать домой сейчас, когда разобьем фашистов, тогда и вернется домой, и будет продолжать учиться, а сейчас «возьмите меня к себе, я смелый и не боюсь фашистов».

«Но ведь ты, сынок, уже солдат и уже служил в какой-то части, ты одет по всей форме, тебя будут искать?»

«Нет, никто меня искать не будет, я им сказал, что я ушел на передовую».

«Но почему, сынок, ты ушел от них и где ты служил?»

Он стал мне отвечать, что служил в минометной части, но они далеко находятся от фашистов, а он хочет быть к ним поближе, чтобы можно было их уничтожать.

«Ну что ж, раз ты желаешь на передовую и никого нет у тебя из родителей, тогда пойдем со мной, но ты и от нас можешь уйти, как ушел из бывшей своей части».

«Нет, – ответил Вова. – Не уйду, так как вы действительно находитесь на самом переднем крае».

Стоял хороший летний солнечный день, шагая со своим маленьким спутником, я стал расспрашивать его, как его зовут, откуда он родом. Он мне отвечал, что родился в городе Днепропетровске, зовут его Вова, а фамилия Чумак. Из родителей нет никого, а рос и воспитывался у старшей сестры, которая живет в Днепропетровске. «А как же ты ушел из дома?» – спрашиваю. – «а я убежал, чтобы попасть на фронт».

Через некоторое время мы подошли к реке Прут, переправились и пошли в свое подразделение. Придя в подразделение, я сказал офицерам и солдатам, чтобы принимали пополнение, что к нам прибыл юный солдат Вова помогать бить нам немцев. Тут собрались наши воины, окружили его, стали думать, что с ним делать, куда его деть, кругом война. Предупредили его, чтобы не ходил в полный рост, как дома, хотя он и маленький, но и его пуля может достать.

«Да, – ответил Вова, – теперь я действительно вижу, что нахожусь на передовой, пули здесь и, правда, жужжат, как пчелы». Зачислили Вову-солдата на все виды довольствия, заказали ему обмундирование по росту, подобрали маленькие сапоги.

Вечером в землянке в солдатском кругу Вова со всей детской серьезностью и жаром начал рассказывать о своих мальчишеских подвигах в оккупированном фашистами Днепропетровске, как он там встречался с немцами и они, мальчишки, старались хоть чем-то им насолить. И был организован у них мальчишеский штаб, но не было оружия, и они решили добыть его сами, но как? Решили организовать вылазки к кинотеатрам, где много фашистских офицеров приходило смотреть кино, там, у входа в кинотеатр, они и охотились за оружием.

Пробираясь в толпу народа, они отрезали пистолеты у зазевавшихся фашистских офицеров. Так они добыли несколько пистолетов, но потом фашисты спохватились, и мальчишек даже близко не подпускали к кинотеатру, как поймают кого из мальчишек, так и кричали: «А, русский кляйне швайн, пистолет цап царап махен». Здорово избивали пацанов, так и Вове один раз досталось, больно избили.

Они искали в городе подпольщиков, чтобы помогать им, ходить в разведку, но так и не нашли. После освобождения города Вова убежал и пробирался на фронт, чтобы отомстить фашистам.

«Да ты уже герой, – поддержали его солдаты, – ну хорошо, основательно принимаем тебя в свою боевую семью».

Шли боевые дни, наш юный солдат привык ко всему, окончательно понюхал настоящего пороха, мы его все оберегали, рос и мужал наш юный солдат.

Ведя бои, наша часть одновременно готовилась к прорыву обороны немецко-фашистских войск из района северо-западнее Яссы.

Утром 20 августа 1944 года мощная артиллерийская подготовка известила о начале большого наступления наших войск по окружению немецко-фашистских войск в районе Яссы – Кишинев. Прорвав фронт обороны противника, наша часть стремительно продвигалась на Яссы, Васлуй и Хуши. После нескольких боевых дней войска второго и третьего Украинских фронтов сомкнули кольцо окружения 22 немецких дивизий из состава группы армий «Южная Украина».

Ведя бои по уничтожению окружных войск гитлеровской Германии, наша часть уничтожала прорвавшиеся из окружения группировки противника. В этих боях наш юный солдат показал храбрость и героизм. Но мы его от себя далеко не отпускали, мало ли что могло случиться, когда озверелый враг стремится уйти из кольца окружения.

В один прекрасный день, когда враг наседал на нас, возле нас не оказалось Вовы, где он, куда ушел, никто не знал. Мы боялись, что пропадет мальчишка, вокруг кипит ожесточенный бой, но спустя какое-то время видим, идет наш Вова и ведет пленных. Обрадовались мы, что наш Вова невредим. «Где ты взял пленных, – спрашиваем, – или тебе их солдаты дали?»

«Нет, – отвечает Вова. – Я их, товарищ командир, сам захватил. Вот этот большой рыжий детина еще хотел оказать сопротивление, но я его привел в чувство, чтобы он долго меня помнил».

Мы, конечно, его за пленных и за храбрость похвалили, но одновременно и пожурили, чтобы больше без разрешения от нас не уходил далеко.

«Есть, никуда далеко от вас не уходить», – отчеканил Вова, а сам, видимо, доволен и начал нам рассказывать, как он немцев пленил.

После ликвидации окруженной Ясско-Кишиневской группировки нашу часть перебросили на Сандомирский плацдарм. Стали готовиться к освобождению Польши и штурму фашистского логова. Шла напряженная боевая учеба, обучали солдат танконебоязни, наши танки утюжили солдат, находящихся в траншеях. Усиленно вместе со всеми занимался и солдат Вова.

Как-то после очередной утюжки танками из траншеи вылез Вова, весь засыпанный землей, грязный. Я спросил его, страшно ли ему, ответил, что нет. Потом, помолчав, добавил, что вначале немножко было жутко, да и землей присыпало, а сейчас все в порядке, можно хоть завтра идти вперед на запад, на Берлин. Сама обстановка, суровая жизнь сделали этого еще почти ребенка необычайно серьезным. Наш юный солдат окончательно закалился в боях, возмужал, стал смелее, решительнее.

После прорыва обороны противника с Сандомирского плацдарма остались позади освобожденные города Польши, и скоро перешли границу Германии. Враг усиленно оказывал сопротивление. Ведя бои на территории Германии, в одном из боев за деревню, которую только что освободили, противник никак не унимался, и вот уже начало темнеть, вдали слышен шум моторов танков противника. Гул все нарастал и приближался, вот уже показались первые танки. Противник перешел в контратаку, все ближе и ближе танки, и за ними бежит пехота, враг поставил цель вернуть деревню, как выгодный рубеж.

Вот уже танки открыли ураганный огонь, ведет огонь и пехота, вдруг заговорили и наши орудия, и сразу загорелись три танка противника, остальные замедлили ход, но пехота продвигается вперед. Еще горят два танка противника, но пехота уже вот-вот зацепится за дома. Вдруг наш Вова поднимается и с криком «Ура, за родину!» бросается вперед, за ним устремляются и остальные солдаты.

Враг не выдержал напора атакующих солдат и начал в панике отступать. Увлекая за собой остальных солдат, наш Вова увлекся погоней вражеских солдат.

Когда я узнал о случившемся, я забеспокоился, как бы не случилось беды с нашим юным солдатом, и послал двух солдат остановить и вернуть Вову. Спустя некоторое время, когда вражеская атака была отбита и фашисты с позором бежали, солдаты привели ко мне Вову. «Вот, товарищ командир, нашли его, жив и невредим».

«Что ж ты, Вова, без разрешения убежал от меня», – спрашиваю. «Так я хотел гнать гадов до самого Берлина». Больше я Вову не отпускал от себя ни на шаг.

Вот позади осталась и Германия, взят Берлин, мы с боями продвигаемся в дружественную Чехословакию. Освобождаем ряд городов и сел. Наконец, и Прага. Война окончена, сколько ликования. Вместе с нами ликовал и наш Вова.

Вове, наверное, не было и пятнадцати лет, когда кончилась война. Его грудь украсили медаль «За отвагу», медаль «За боевые заслуги» и другие медали. Расскажи теперь об этом, вряд ли кто поверит, что так храбро, не щадя своей жизни, сражался юный солдат Вова Чумак.

После окончания Великой Отечественной войны дороги наши разошлись. Вова уехал учиться, а я в другую часть. Где он сейчас? Где трудится, я так ничего и не знаю. Очень хотелось бы узнать, как сложилась его судьба.

Перед войной мы (я, старший брат Арсентий и младшая сестра Галя) учились в средней школе города Мелитополя, жили дружно, сами себя обслуживали, а отец и мать с младшим братишкой жили и работали в совхозе «Веселое». Летом мы всегда участвовали в уборке урожая, отдыхали в пионерлагере, были пионервожатыми, принимали участие в спортивных соревнованиях.

В грозный 1941 год я окончила девять классов, а сестра Галя и двоюродная – Рая – восьмой. В это хмурое лето у каждого была мысль не допустить врага хозяйничать в нашей стране. Было страшно и жутко подумать, что здесь будут фашисты. Мы до последних дней работали в совхозе и копали окопы.

Брат ушел на фронт. Двоюродные братья тоже ушли, ушли многие взрослые. Отца по болезни не взяли в армию, он даже не смог эвакуироваться.

Наступило самое страшное. Совхоз полностью эвакуировался. Последние войска отступают – значит, рухнула та заветная надежда. «Нет, не допустят дальше наши врага!»

Родители переехали к бабушке в маленький поселок Косой Веселовского района. В этом селе я увидела первых убитых. Мы с сестрой сидели без дела два дня и решили уйти на восток, в армию или в тыл на работу. Мама поняла наши замыслы и попросила у меня паспорт и комсомольский билет. Я отдала паспорт, а комсомольский билет, сказала, принадлежит только мне. Тяжело было смотреть на родителей, которые понимали, что нам здесь будет очень плохо, и не знали, какой дать совет.

Так в сентябре 1941 года я, сестра Галя и двоюродная сестра Рая ушли на восток. Враг наступал. Вокруг слышны взрывы бомб, горел Мелитополь, обстреливались дороги, станции.

Мы несколько дней шли, ехали попутными машинами. В Токмаке мы случайно встретили совхозную машину, шофер которой был оставлен по броне, так как он не имел всех пальцев на руке. Это был Сотин. На своей машине он прошел всю войну. В последние дни Сотин с машиной и еще четыре работника совхоза вступили в БАО. Это Шварц, пекарь, который погиб в 1942 году, механик Попов, тоже погиб в 1942 году, и техник Скрипец. Как старшие товарищи, знавшие нас, они посоветовали нам остаться в БАО и работать здесь. Долго в части командование не признавало нас, мол, «малыши», «детский сад», но, убедившись, что мы выполняем все работы на уровне солдат, зачислили в штат вольнонаемными. Рае было 15 лет, Гале – 16, а мне – семнадцать.

Батальон обслуживал авиаполки истребителей. Это были прифронтовые аэродромы, которые часто меняли свое местонахождение. Мы выполняли мирную, скромную работу в столовой и на кухне: были официантками, чистили картофель, мыли посуду, возили завтраки и обеды на аэродромы. Работа была не по душе, но мы были счастливы, что выполняли нужное, полезное дело; что мы тоже вносим крупинку в общее дело, не сидим сложа руки. Много работало людей, чтобы вылетел самолет. А летчики – какие они дружные, смелые, выносливые, не терпевшие ни малейшего равнодушия ни к себе, ни к другим.

Помню маленький случай. В 1941 г. зимой наша часть стояла в Донбассе. Было очень холодно – мела метель. Летчики всегда были на боевой готовности. Нужно вовремя подвезти еду за 6–9 км. Приходилось добираться до землянки лошадью. Одежда на мне была легкая: простые солдатские брюки, гимнастерка, шинель, сапоги 43 размера. В один из таких дней летчики приказали привезти своего начальника. На другой день нач. продовольствия поехал на аэродром. Он был одет в шубу, валенки. Летчики не шумели, не жаловались, а велели ему снять шубу и валенки и надеть мою шинель и сапоги.

С того времени нам всегда давали в холодную погоду теплые комбинезоны. Разгром фашистов под Москвой радовал нас и вдохновлял. В этой суровой школе нельзя не вспомнить первого нашего учителя – повара Непейводу. Это был выдержанный, глубокознающий одессит лет 40–45, который любил свое дело и умел передать другим это уважение. Он погиб под Сталинградом.

Вспоминается ужасное и жуткое отступление летом 1942 года. Бесконечные вереницы эвакуированных, столпотворение у переправ и воющие фашистские самолеты, не дающие нашему человеку расправить свои силы. Здесь я видела суровые, виноватые лица военных, много убитых людей разного возраста, стоны и крики детей, женщин, стариков…

Такое не забывается. Враг рвался к нашему Кавказу, ему хотелось нашей нефти, но, несмотря на свое превосходство в технике в этот период времени, в нашей армии жило потрясающее чувство будущей победы.

Наш батальон в это время прошел длинный и тяжелый путь от Луганска до Сталинграда, затем через Кубань до Грозного и Махачкалы.

В августе 1942 г. были переправлены через Каспийское море в Гурьев. Кратковременная передышка.

Октябрьские праздники 1942 г. мы встречали в районе Сталинградской битвы. Здесь, у Волги, наш народ расправил свои неиссякаемые силы, показал волю и характер. Здесь мы услышали поющие голоса «катюш» и артиллерийскую канонаду. Здесь уже был новые самолеты, танки. Их было много, и радостно было смотреть на это новое.

Шли жаркие, жестокие бои на земле и в воздухе. Редели ряды товарищей, сжималось сердце.

В это время меня послали работать поваром походной солдатской кухни. Ночью я должна была сварить кашу, закипятить чай, а на рассвете накормить солдат. Помню эту первую кашу – она была с дымком, но никто меня в этом не упрекнул. Почти три месяца под Сталинградом стояло огненное зарево. Затем потекли длинные вереницы пленных. Сначала шли румыны, итальянцы, за ними – немцы. Они были жалкими, голодными, плохо одетыми и часто слышны были окрики: «Антонеску капут!», «Гитлер капут!»

Несмотря на холод, нам было тепло, нам было радостно – мы шли вперед!

В 1943 г. меня приняли кандидатом в члены ВКП(б), в это время меня перевели работать поваром в летнюю столовую. В этой столовой работы была сложнее, и для моего возраста это была большая честь. Хотя я никогда и не мечтала стать поваром, но получалось как у настоящих поваров.

Рая работала в столовой, Галя – медстатистом, но всегда мы были вместе. С весны 1943 года наш батальон обслуживал «Петляковы».

Шли упорные бои на Украине. Мы уже заготовили письмецо родным. И вот октябрь 1943 года. Освобожден Мелитополь.

Осенью 1943 года наша часть стояла в Полтавской обл. недалеко от Козельщины. Здесь мы получили долгожданное маленькое письмецо от родителей, сколько они принесло нам радости. Родители были рады за нас, что мы ушли. Весь наш возраст был угнан в Германию. Сообщили адрес брата, он воевал на севере артиллеристом. Брат Раи – Ваня – погиб под Москвой.

Милая, родная мамочка! Сколько она ночей не спала, сколько слез вылила, сколько страдает!

За все эти месяцы войны мы открыто плакали, обнимались, смеялись. У нас появилось желание увидеть и порадовать родных. Командование отпустило в отпуск младших сестер, а мне сказало: потом. Рая и Галя уехали домой. Осмотрелись. В это время шел прием студентов в Мелитопольский пединститут. Они поступили на подготовительные курсы. Попросили прислать справки.

Строгий, справедливый командир батальона майор Лабутин сначала не одобрял их поступок, грозил наказанием. Но их поступок одобрила комсомольская организация, членом которой они были. Им выслали справки, наградные листки. Они награждались медалями «За оборону Кавказа», «За оборону Сталинграда».

Меня в отпуск не пустили до конца войны.

Наши войска стремительно шли вперед, очищая свою землю от фашистской нечисти и помогая другим странам. Сестры учились в пединституте, восстанавливали Днепрогэс, писали мне письма.

В мае 1945 года у меня были две большие радости. Меня приняли в члены КПСС и День Победы. День Победы я встретила в Германии. Это был ясный, солнечный день. В это время я работала поваром при штабе Грибакинской дивизии. В этот день хотелось обнять весь земной шар и глубоко поклониться и бросить все цветы мира к могилам павших товарищей. В этот день хотелось найти могилу товарища и друга Олега Романюка, погибшего 18 марта 1945 года. Он мечтал работать и учиться. В свободное время писал стихи и часто повторял любимые слова Писемского:

В 1946 г. я вернулась домой. Поступила в 10-й класс, затем в 11-й педкласс. Работала учительницей младших классов и заочно училась в пединституте. Почти десять лет я работала в школе. В 1959 году меня скосила болезнь. Тяжелый недуг сделал меня инвалидом II группы, но сейчас я себя чувствую лучше, надеюсь, и в дальнейшем будет лучше.

Рая сейчас – Раиса Емельяновна Неделько. Преподаватель украинской литературы в культпросветтехникуме. Член КПСС, воспитывает двух сыновей.

Галя – Галина Арсентьевна. Живет в Ростове-на Дону, временно не работает. Маленький Славик скоро подрастет. Игорь ходит в восьмой класс, а Наташа – в седьмой.

Брат Арсентий закончил войну в Японии. Сейчас работает преподавателем в пединституте.

Каждый год мы встречаемся в городе Мелитополе.

…Мы жили в селе Никольская Емонча[63], Хохольского р-на Воронежской области. Я была еще маленькая, я не помню, как умерла наша мама, и не помню, как уходил наш папа на фронт на защиту Родины. И тысячи таких же детей, как и мы, его родные дети, которых он оставил с чужой почти женщиной, [не помнили своих отцов]. Она [эта женщина] нас не бросила, а нас было четверо. Она вместе с нами ждала конца войны и возвращение папы.

Но он не вернулся, он погиб под Смоленском, и я помню немного, когда прислали нам извещение о смерти и маленькую фотокарточку от какого-то документа. Все ужасно плакали, даже соседи, а я не плакала, мне не верилось, я вышла из дома, села на пригорочек и долго смотрела вдаль на большую дорогу, по которой, говорят, уходил мой папа. Я его ждала, не верилось, что он погиб, я его даже не помню, и я мечтала с ним встретиться. И мне казалось, это интересно будет, он не узнает меня, а я его. Но этого не повторилось, он погиб от вражеской пули.

Нам так трудно было жить, не зная ни внимания, ни ласки родителей, а ведь детям это так важно. И нам было приятно, если нас хоть чужие ласкали и сожалеючи говорили: «Бедные сироты». А может, еще отец вернется? Старший брат мой жил в Воронеже и работал учеником на заводе, который действительно подкладывал ящик из-под патронов к станку, чтоб быть наравне. Ему было 15 лет.

И вдруг он появился в деревне у нас, он бежал, не бежал, а летел, как на крыльях. С криком: «Ура! Ура! Мы победили!» Да, это был День Победы – 9 мая, я уже помню хорошо. Все обнимали друг друга, плакали, смеялись, мы дети вооружились касками, взяли палки и колотили по каскам, представляя себе, [что это] барабан, и с шумом шли от дома к дому дотемна и пели песни про «Катюшу», про танкистов. Потом стали занимать свои дома, в которые не заходили долго, боялись, что опять прилетят самолеты и будут бомбить. Все заговорили свободно, до этого я даже спрашивала сестру, почему все говорят вполголоса.

Да, я не хочу даже вспоминать те страшные дни войны, пусть никогда не повторятся те проклятые, тысячами осиротивших детей, матерей суровые дни войны. Пусть всегда будет мир и дружба на земле.

Теперь прошло двадцать лет, многое пережили. Я стала взрослая, мне 27 лет, у меня есть сын, ему 5 лет. И вы знаете, что он мне сказал со слезами на глазах, с оттопыренными губенками после того, как он посмотрел передачу по телевизору, [где были] снимки войны. Изуродованные люди, их страдальческие лица, окровавленные раненые, погибшие матери, а возле них бестолково ползущие маленькие детишки, руины разбитых домов, страшные взрывы. И он, мой сынишка, обращаясь ко мне, плачущим голосом просил: «Мама, мамочка милая, напиши солдатам, напиши кому-нибудь еще, чтоб не было войны, напишешь? Не забудешь? Правда, солдаты не допустят войны?»

Да он прав, мой мальчик. Очень не хочется войны. Хочется жить в мире и дружбе. Спокойно работать, а после работы быть всей семьей вместе.

Прошу опубликовать наше с Игорьком письмо в газету. Мы очень будем ждать. Пусть он будет знать, что я его не обманула, а написала.

17 октября 1941 года

Страшный день, то, чего мы ждали с первого часа прихода немцев, совершилось. Нас выгоняют из города, увижу ли я тебя, дорогой мой городок – любимые места, Пушкинский лицей, садик с памятником молодого поэта, Екатерининский парк, где мы провели столько счастливых часов, мою школу, царскую аллею. Только сейчас я поняла, как мне дорого всё это, ведь здесь я родилась, здесь жила около лицея и каждый день по дороге в школу читала на пьедестале пушкинского памятника вдохновенные строки его стихов. В нашей школе всё было проникнуто духом Пушкина. Со стен смотрели на нас его портреты, с полок – его книги. Учительница Антонина Николаевна Николаева с первых же наших школьных шагов прививала любовь к пушкинской поэзии. Первое стихотворение, выученное мной ещё в первом классе, было отрывком из поэмы «Руслан и Людмила»: «У лукоморья дуб зелёный, златая цепь на дубе том». И когда бы ни проходила я по парку мимо вековых его деревьев, я всегда думала, не на один ли из этих исполинов повесил Пушкин свою златую цепь, как больно мне, что мы покидаем родной город в дни золотой осени. В ту пору, которую так любил Пушкин и люблю я. Когда мы с котомками проходили мимо пушкинского садика, я увидела памятник, осыпанный багряными листьями клёнов. Весь этот месяц был так гнетущ. Невыносимо было больно видеть разрушенный немецкой бомбой Екатерининский дворец, изрытый снарядами, старый парк, мостовую у школы, усыпанную страничками книг, оборванные, грязные немецкие солдаты бродили по улицам и аллеям Пушкина. Они поселились в лицее, в залах дворца. Они таскали воду из детско-сельских прудов для своих огромных рыжих битюгов. Я видела в дверях Александровского дворца повешенного немцами человека. Издали казалось, что он просто остановился на дороге, и видела под колесами немецких пушек, установленных около нашей школы, странички из пушкинских книг. Мерзавцы, что они делают с нашей страной, с нашими людьми!

Со стороны Ленинграда непрерывно доносятся канонады. Хоть бы под стенами этого великого города они сломали бы себе шею. Тяжело мне было наблюдать всё это. Но вот мы уходим из родных мест, и хочется броситься назад, прижаться к земле, деревьям. Увижу ли я тебя снова, свободный Пушкин.

18 октября 1941 года

Нас идёт туча несметная. Женщины несут детей, старики тянут тачки со скарбом. Выпал первый снег. Молча движется по грязной дороге толпа. Немцы-конвоиры идут по обочинам, там по суше с трудом добрались до Гатчины, где нас немцы загнали в холодные казармы, за колющую проволоку.

19 октября 1941 года

Нас гонят на вокзал. Пишу эти строки в загаженном телячьем вагоне. При нас оттуда выгрузили коров и овец, а потом загнали туда. Под ногами навозная жижа. Негде сесть, кричат дети. А я смотрю всё назад, туда, где остался Пушкин, его золотые осенние рощи, его улицы, разрушенные немцами, теми, кто гонит нас неизвестно куда.

25 октября 1941 года

Снова идём пешком по грязным холодным дорогам. Иду, а в голове всё звучат и звучат пушкинские строки, написанные им в дни расставания с Царским Селом, с лицеем.

Как вечны его стихи, словно ко всем нам, изгнанным из Царского села – Пушкина, обращается он: «Друзья мои, прекрасен наш союз». Да, он прекрасен, и немцы не нарушат его.

22 ноября

Три недели мы шли из деревни в деревню и вот теперь три недели живём у хозяйки. Она нас кормит, а мы пилим для неё дрова. Всё время вспоминаю веселую нашу жизнь в Пушкине, милых подруг по школе Симу и Тамару, где они? По каким бредут дорогам? Сегодня узнала, что немцы будут давать хлеба только по 100 грамм.

2 декабря

Все то же, хорошего нет.

4 декабря

Немцы гонят в Гдов. Город страшно разрушен. Когда же мы остановимся, когда?

15 января 1942 года

Живём как нищие, иногда вспоминаю школу, и не верится, что всё это было. Самое для меня тяжёлое то, что я начинаю забывать любимые мои стихи. Как-то на днях захотелось вдруг вспомнить строки, выбитые на пьедестале памятника Пушкина у лицея, – и не могла ни одного слова.

10 марта

Бредём из деревни в деревню, всё, что можно было, променяли на хлеб. Большие морозы, а ночевать часто приходится в банях и всё равно. «Всё те же мы, нам целый мир чужбина, отечество нам – Царское Село».

24 марта

Я хочу запомнить навсегда, на всю жизнь этот день ещё ни разу за всё время, что вокруг немцы, не чувствовала я себя так легко и радостно. Я снова с Пушкиным. Вот куда бросила нас судьбина. Мы в Пушкинских Горах. Только подумать, если бы я знала, что мы придём сюда, мне было бы легче. Ведь и Пушкин из Царского Села попал сюда, в Михайловское. Здесь он проводил свое изгнание. Здесь он писал «Евгений Онегин», здесь всё дышит им, и я снова чувствую себя легко, оживленной, свободной, словно кошмар немецкого нашествия кончился. Здесь его могила, но я об этом не думаю. Невозможно себе представить, что существует на свете могила Пушкина.

25 марта

Нам не разрешили жить в Пушкинских горах. Когда мама вернулась из комендатуры и сказала мне об этом, мне стало страшно. Неужели же снова надо брести по дорогам из деревни в деревню. Но вечером мама снова пошла к немецкому коменданту и вернулась радостная. Нам разрешено поселиться в деревне Петровская. Это рядом с Михайловским, рядом с Пушкиным.

27 марта

Сейчас я ходила к озеру со странным названием Кучяне. На том берегу можно разглядеть дом Пушкина, белый, простой, светлый, и слева, невдалеке от него, маленький дряхлый домик няни. На берегу немцы поставили колючую проволоку.

15 апреля

Наконец удалось побывать в Пушкинских Горах. Пришла на могилу. Белый мраморный обелиск на холме. Удивительно, как этот белый прозрачный цвет связан с Пушкиным. Белый лицей, белый дом на берегу озера, белый мрамор на его могиле. Было тихо, пусто, но потом пришли немцы. Я слышала, как они грохотали сапогами в церкви Святогорского монастыря, как они что-то насвистывали. Во дворе монастыря они устроили конюшню. Я поняла, что до тех пор, пока немцы на нашей земле, в Пушкинских Горах, в Пушкине, под Ленинградом не может быть счастья и радости.

7 мая

Не пишу дневник, опасно. На днях немцы с переводчиками делали обыск в домах. Они нашли дневник у Тани, кричали, изорвали тетрадь и грозились арестовать Таню. Я долго колебалась, не уничтожить ли мои записи, ведь там такое, что не снести мне головы, если немцы увидят. Но рука не поднялась. Прячу тетрадку под пол.

6 июля

В день рождения Пушкина был праздник в Михайловском. Его устроили немецкие холуи из Пскова. Хотелось бы всё забыть, но не могу. Мерзавцы, они хотят прикрыться именем Пушкина. Они хотят сделать вид, что Пушкин с ними. Какой-то хлюст в очках рассказывал о Пушкине в музее, но я его не слушала, смотрела на опустевшие комнаты. Чувствуется, что отсюда много вывезено немцами. Нет, здесь ничего не осталось от любимого моего поэта. Я чуть не разрыдалась и выбежала в парк. Прижалась лбом к окошку домика няни и сделала вид, что внимательно разглядываю маленькую светелку, где когда-то старушка рассказывала молодому Пушкину русские народные сказки.

20 сентября

Я теперь вытаскиваю дневник только для самых важных записей. Вчера мужчин нашей деревни немцы гоняли рубить Пушкинский заповедник.

7 апреля 1943 года

Немцы угоняют молодежь в Германию. Стараюсь не думать, что и меня ждёт эта страшная судьба. Особенно ужасно думать об этом после того, как я прочла пришедшее вчера письмо от Оли Климович. Оно написано так мелко, что цензоры, наверное, его не прочли и пропустили. Вот что пишет Оля своей матери:

«Здравствуй дорогая мамочка. Шлю тебе сердечный привет из далекой Германии. Живём в бараках, в комнате 24 девушки, кормят так: 300 грамм хлеба, 10 гр. маргарина, немного жидкого супа и несколько картошек. Мамочка, сколько вспоминаю Петровское, где я могла есть вдоволь картошку с квасом. Приходится очень много работать. Встаю в пять утра и работаю до 7 вечера. Ты меня, наверное, не узнаешь, хожу в брюках, в куртке и деревянных колодках. Сшила себе костюм из одеяла. Живём за забором, на работу водят строем полицией. О, родная, как хочется всё сказать, но немцы для нас, русских, всё воспрещают, нам даже нельзя ни с кем разговаривать. Мне очень скучно без тебя, но я рада, что не вижу тебя здесь в этой тюрьме. Когда я увижу тебя, когда поцелую твои глаза, которые пролили столько слёз обо мне».

Бедная Оля, немного тебе осталось писать всю правду. О них ты пишешь, ничего не боясь. Все твои письма приходят исчерченные черными полосами, только вот одно уцелело.

9 августа

Не писала всю весну и почти всё лето. Немцы всё злее, всё угрюмее на нас смотрят. А я всё слушаю, из-за озера доносится стук топоров, они продолжают вырубать пушкинский заповедник, роют окопы в Михайловском. Приют трудов и вдохновения Пушкина немцы превращают в свой опорный пункт.

10 января 1944 года

Не могу прийти в себя. Всё это время я не ходила ни в Пушкинские Горы, ни в Михайловское, чтобы ничего не видеть. Но вчера немцы погнали всех девушек туда рыть окопы, и я видела, как немцы везли вещи из музея Пушкина, везли на десяти подводах под охраной солдат. Я успела разглядеть старинные кресла, диваны, книги. У меня было такое чувство, что немцы Пушкина везут в Германию, на каторгу, туда, где Оля.

15 января

Ну, теперь ждать недолго. Сегодня немцы сожгли нашу Петровскую. Сколько лет стояла эта деревенька. Ведь она ещё прадеду Пушкина принадлежала, и вот нет её. Пепелище. Горят соседние деревни – это верный признак, что немцы бегут, что наши близко. Мы перебрались жить в Песочки. Здесь немцы тоже не оставили ни одного дома. Трудно было рыть землянки, но я не чувствовала усталости. Я думала об одном – неужели они посмеют поднять руки на Михайловское, неужели они и там сожгут всё. Неужели они в своей бешеной злобе осквернят могилу Пушкина.

2 марта

«Да здравствует солнце, да скроется тьма». Да здравствует моя родина, моя армия, да здравствует свобода, нет больше немцев. Дорогие герои, освободите Пушкина.

Прочитав ваш призыв присылать документы грозных лет, я решил выслать вам дневник моей двоюродной сестры Наташи[64], которая была репатриирована из Германии после окончания войны. До наших дней она не дожила, умерла вскорости после возвращения из плена в декабре 1945 г. и похоронена в селе Хрящевка Акмолинской области. Из дневника вам будет все ясно. Хотел бы дополнить, что четырехлетний Борис, в то время раненный, тоже мстил по-детски фашистским гадам. Ныне жив, женат, уже имеет двоих детей. Работает в Алма-Атинском геологоуправлении ст. буровым мастером. Отец – Сосонный Иосиф Ефимович – так же выжил, ныне на пенсии и работает в Курдайском районе Джамбульской области. Был военным в звании капитана по должности, зам. командира кавалерийского полка по боевой подготовке. В первые дни войны был тяжело ранен, контуженный попал в плен и освобожден частями Советской армии. Вам я высылаю отпечатанный экземпляр, подлинник находится у меня. В дневнике имеется много фамилий, возможно, кто-нибудь есть живой, пусть откликнется, чтобы… Думаю и надеюсь, что уникальный дневник я смогу увидеть и прочитать его в вашей газете. Правда, он тяжело читается, и всякий раз просто не хочется вспоминать тех ужасов, которые выпали на долю советских людей и моих родственников. В газету никогда не писал, не вините, возможно, не все ладно.

«…Утро 22 июня 1941 г. в городке показалось преждевременным, с множеством особенностей, отличавшихся от других. Рабочий день начался без обозначения красного флага и сигнала зори, наполняющего приятными звуками мелодии спящих людей. В это утро на Западе никто не спал, только петухи Кисельницы почему-то молчали – не приносили радости своим хозяевам. Солнце с некоторым опозданием выходило широким красно-матовым полушаром, заслоняясь стеной густого черного дыма. Радио не звучало. Казалось, что Запад был оторван от Центра, люди с волнением ожидали голоса из центра, чтобы разобраться в неясной обстановке. Самолеты стаями кружили над городком, сталкиваясь в воздухе, и стопором горящего пламени летели вниз. Взрывы становились все чаще и ближе. Эскадроны мелкими группами вытягивались в колонну.

Папа с Огарко стояли на лошадях, просматривали колонны. Отдельные самолеты противника спускались низко и на бреющем полете обстреливали колонны. Эскадроны быстро расчленялись и обратно вытягивались в колонны – уходя на юго-восток. Папа уехал, по-видимому, в голову полка. Полк скрылся, и [его] не стало видно. Военный городок опустел. Метались женщины и дети. Один снаряд, за ним второй разорвались у домов начсостава, полетели кирпичи, отдельные деревья, вылетели брызги из ставка, стоявшего у нас под окном. От сильных взрывов Боря проснулся и выскочил на улицу, крича: „А где мой папа, он опять уехал, меня бросил“, направляясь по дороге ушедших колонн. Я задержала Борю – он долго рвался и кричал: „Я поеду с папой, где моя лошадка“. На его вопрос я ответила: „Лошадка погибла“ – и занесла в комнату, которая уже не имела окон и дверей – была полна дыма.

Мама и Маня метались по комнате, собирали какие-то вещи. Боря спрашивал маму: почему в комнате дым, почему нет окон, метаясь с места на место, бросаясь к пылающему пожару с криком: „Наташа, смотри, горит Корионова конюшня“.

Когда рвались снаряды и визжали осколки и пули, дрожа бросался к маме, прижимался к ней, спрашивая: „Зачем они стреляют?“ Мама бросала все и прятала Борю.

Городок превратился в горящее пламя. Женщины и дети прятались от рвущихся бомб и летящих пуль в кусты и ямы. Одни спокойно, другие что-то кричали, делая взмахи руками в воздух. Валялись окровавленные детские трупы. Женщины подбирали их и слали вечное проклятие хищникам.

…Самолеты метались группами и одиночками, одни на восток, другие на запад. Войсковые части мелкими группами перемещались на следующие рубежи, взаимно прикрывая одни других. Конные группы в большинстве двигались на северо-запад в направлении противника. Крупные пехотные части двигались на восток. Я не изучала военного дела, не знала тактических свойств, поэтому не могла сделать вывода в создавшейся обстановке, но выросла в военном городке и кое в чем разбиралась, полагаю, что отходила советская стрелковая дивизия, конница прикрывала ее отход. Грохотали пушки, плачуще визжали пули и осколки, стонала земля, дрожали здания и дребезжали окна. Горел лес, горели села и город Ломжа.

Солнечные лучи пробивались с большим трудом сквозь пылающее пламя и сплошную массу дыма. Все окружающее превратилось в черно-бурую массу с золотистой окраской.

Отдельные группы противника на автомашинах и мотоциклах неоднократно пытались врезаться в колонну советской дивизии, получали должный отпор и на больших скоростях уходили обратно, оставляя жертвы. Не помню, но, кажется, в 10 часов исчез гул самолетов. Наша конница сначала мелкими группами, а потом большими двигалась на запад, навстречу немецкому фашизму. Шли взводы, эскадроны и полки, шли красноармейца, командиры с нашего городка. С ними шел папа. Боря увидел папу, [за] кричал: „Мама, Наташа, смотрите – наши едут и папа. Я побегу к папе“. Мама крепко держала Борю и не выпускала из рук. К 14.00 наш городок был отгорожен от противника нашей конницей, и началась эвакуация семей начсостава. В городке стоял старший лейтенант Ткачев и группа красноармейцев на лошадях. Женщины подходили к Ткачеву, получали кое-какие указания, отправлялись в квартиры и укладывали вещи, вынося их в парадную.

На быстром ходу в городок въехала машина. Из кабинки, запыхавшись, выскочил лейтенант и доложил: „Станция Ломжа взорвана, поезда не ходят, командир полка приказал на обывательских подводах семьи командиров направить на ст. Белосток, которая находится в 80 километрах…“.

Вереницей потянулись подводы, за ними шли женщины, дети, старики, старухи. С семьями военнослужащих также тянулись мирные, безвинные жители, гнали коров, свиней, бежали собаки, кричали гуси. Никто не хотел расставаться со своими хозяевами, и никто не хотел оставаться на месте и попадать для дикой расправы немецкому фашизму.

Мама почему-то не выпускала из рук Борю, бедная предчувствовала, что придется расстаться навеки. Боря теперь забыл обо всем и знал только родную маму, жался к ней, не отрываясь, спрашивал: „Где наш папа? Почему он не взял нас с собой?“

Мама, задумываясь, отвечала: „Папе теперь некогда с нами возиться – настала пора защищать Родину“. – „Мама, а где мы будем ночевать?“ – „В лесу“, – отвечала мама.

Он смотрел на маму и погружался в какое-то раздумье.

Поляки не хотели везти нас. Подошел усиленный конвой, и подводы ускорили ход на восток. Солнце спускалось по небесному своду, задерживаясь несколько на вершинах деревьев зеленого леса.

Мы подъезжали к Белостоку, где река Нарев разливалась на два русла. Фашистские самолеты дежурили у двух мостов, пропуская через первый и не давая выхода ни в ту, ни в другую сторону. Белосток был охвачен пожаром. Толпы людей, сгрудившись между двух мостов, шарахались то в одну, то в другую сторону. Рвались к станции на погрузку, пробираясь кто как попало по мосту и вплавь. Невиданное в истории зверство фашистских летчиков преграждало путь невинным людям, старикам, детям, женщинам, которые падали, заливаясь кровью. Окровавленные трупы уносила вода куда-то вдаль.

Наступила темнота ночи. Группа женщин и детей, главным образом из нашего городка, уже на подводах пробиралась к станции. Эшелон стоял где-то далеко от станции и был готов для погрузки. При помощи красноармейцев нам удалось погрузить свои вещи в вагон. Паровоз пускал пар и был готов к отправке. В вагонах было темно, тесно и душно. Паровоз отошел без гудка и двинулся на восток. Люди радовались и были в восторге, думали, что теперь ушли от озверелых и пьяных летчиков-фашистов. Боря уснул у мамы на коленях и на несколько минут забыл обо всем. Маня почти весь день и ночь молчала, объятая крепкой и загадочной думой, тяжело вздыхала. Проводники поясняли правила на случай налета вражеской авиации. В вагоне никто не спал, все чего-то ожидали, настораживаясь и прислушиваясь к каждому шороху. У всех была одна мысль – как можно скорее и благополучно проехать опасную зону. Мельком пролетали телеграфные столбы, строения и станции. Поезд мчался быстро и почти не останавливался.

Пассажиры вели разговор только об одном: чтобы до рассвета как можно дальше отъехать от злополучного места. Но вопреки их желаниям ночь была самая короткая в году, и начинало светать.

Не помню, на какой станции поезд остановился, из вагонов никто не выходил. Паровоз набрал воды и помчался навстречу восходящему солнцу, лучи которого пробивались сквозь лес то с одной, то с другой стороны. Пассажиры зашевелились в вагонах, к чему-то готовясь. Мама говорила нам с Маней, что нужно готовиться к дневным путешествиям, и предупреждала, чтобы от нее не отрывались и не бросали Борю. Боря плакал и просил кушать. Мама гладила его по головке. „Милый мой мальчик, ничего нет у нас кушать, все растеряли“, – говорила она.

Часовая стрелка подходила к цифре 6. Поезд зашел в лес и остановился. Частые короткие гудки тревожили и так встревоженные сердца. Сильный гул моторов заглушал паровозные гудки. Люди вспрыгивали в ту или другую сторону в двери и через буфера и бежали в лес, залегая в кустах и ямах. С северо-запада появилась стая хищников. Повторились хлопки взрывов снарядов и сплошное визжание осколков и пуль. Взрыв. За ним второй и третий. Эшелон разорвался на две части, средняя была вырвана, поднявшись в воздух и с облаками вагонов вниз падали окровавленные куски человеческих тел. Люди потеряли последнюю надежду, разбрелись по лесу. Лес Западной Белоруссии переполнился потоками людей. Валялись окровавленные и обгорелые трупы, стонали раненые и изувеченные люди. Метались, падали животные, опрокинутые машины и повозки валялись на дороге и по обочинам. Самым трудным моментом явилось пройти открытое место без леса. Боря сильно устал за долгие и далекие переходы, натер ноги и не мог двигаться. Мы несли его по очереди на руках, хотя сами крепко отощали и выбивались из сил. Мама вела нас по правильному пути, стараясь придерживаться дороги. 26 июня мама была ранена в ногу, двигаться не могла, и мы остались без вожака. Однако же решили умереть вместе с мамой. Маму теперь вели под руки, а Борю тащили за собой.

По дороге продвигалась одна военная часть на машинах. Легковая машина, поравнявшись с нами, остановилась. С машины раздался голос: „Подойдите“. Я подошла. В машине рядом с шофером сидел майор, который вежливо спросил, кто мы и куда идем. Я ответила, что это раненая женщина – наша мама, жена помощника командира полка Сосонного, а мы все ее дети.

„О, знаю!“ – сказал он, обернувшись назад, отдал какие-то распоряжения. Лейтенант вышел из машины и посадил нас в одну из транспортных машин, и мы поехали с воинской частью. Красноармейцы нас накормили, мы вроде перестали страшиться, радовались, ведь обратно влились в свою родную семью, в военную часть, в которой мы провели всю свою жизнь.

Боря был рад встрече с красноармейцами и забыл обо всем. Спрашивал у них, почему у них нет лошадей: „Мой папа уехал на лошадке, у меня тоже есть лошадка, я люблю лошадок. Я хочу к папе, где мой папа?“ – „Мы скоро привезем тебя к папе“, – подбадривали Борю красноармейцы. – Но лошадку он твою бросил.

– Нет, он мою лошадку не бросит. У меня лошадка маленькая, хорошая.

– А сколько тебе лет? – спрашивали его.

– Мне уже четыре года, я уже большой, – говорил он.

– А почему ты плакал?

– У меня болела ножка, и хотел кушать.

Мама от сильных толчков машины, ужасной боли стонала, скрепя зубами, хмурясь, хваталась за ногу.

– Мама, тебе больно? – спрашивал Боря. – А мне уже не больно.

Мама ничего не отвечала. Я наблюдала за тяжелыми мучениями мамы. У меня от жалости и предчувствия сжималось сердце. Боря по-прежнему разговаривал с красноармейцами. Высокая температура воздуха постепенно падала. Тени становились длиннее предметов. В воздухе появились отдельные самолеты, окутавшись отдельными сериями ракет всех цветов.

Нарастал гул моторов. Через несколько минут небесный свод переполнился сплошными летающими силуэтами и множеством каких-то белых фигурок в виде грибков, опускавшихся на землю. На горизонте постепенно вырастали черные столбы дыма, сквозь которые тускло пробивалось пламя. Частые взрывы заглушали все окружающее и наводили ужас. Машины быстро рассредоточивались в разных местах, скрываясь в тенях деревьев.

Боря, дрожа, прижался к маме. Мама укрыла его, тяжело вздыхала, стонала. Глаза ее почему-то налились кровью.

Наступали сумерки. Часть машин, главным образом транспортные, меняя вооруженных, в том числе и машины, на которых мы ехали, оторвалась от общих машин, старшим был какой-то капитан. Я не знаю, кто он, по функциям работы, которую он выполнял, определила, что он был помощником командира полка.

Уже была глубокая ночь. Пламя горящих пожаров освещало местность, было светло как днем. Спасть не ложились.

Не спал и Боря.

Капитан организовал охрану машин. Выслал несколько разведгрупп. Целую ночь пытался прорваться к части, но был отрезан.

Людей, оторвавшихся от части на машинах, постигла тяжелая, невиданная еще в истории участь. Свидетели этого случая никогда не забудут бесчеловечности, бескультурья, зверства пьяных фашистских палачей. У них осталась вечная ненависть, которая будет передаваться из поколения в поколение, из плоти в плоть.

Вот об этом случае я и хочу написать, чтобы его знали не только участники и наблюдатели, а знали многие другие, которые не были на Западе и не видели подобных зверств.

Я хочу, чтобы читали эти строки те, кто был и кто не был, и все знали о зверстве, варварстве и дикости немецких фашистов.

Я хочу, чтобы не только у участников и наблюдателей впиталась в кровь ненависть, а и все, как и мы, слали вечное проклятие варварам-фашистам.

Это было 27 июня 1941 года. на западной окраине ст. Ярошевич, Барановичской области на рассвете мы проехали через какой-то лес, машины выехали в открытое поле и подверглись обстрелу со стороны фашистской артиллерии. Появились самолеты и произвели то же самое. Нам пришлось бросить машину и залечь. Мама ложилась прямо на нас троих, накрывая нас широко раскинутыми полами своего пальто. Бедная, извиваясь от ужасной боли [в] ран[е], как подбитый голубь, собирая последние силы, думая тем самым спасти нас от ужасной смерти, которую несли нам варвары-фашисты.

– Наташа, Маня, милые мои дети, я истекаю кровью, горю как в огне, у меня бред, и чувствую себя очень плохо. Если умру, не бросайте Борю, – почти все время просила нас с Маней мама. Боря крепко спал, прижатый к груди мамы. Она его почти не выпускала из рук, смотрела на него и плакала.

Пули и снаряды летели и разрывались около нас, присыпал[и] нас землей. Оставаться в таком положении дальше не было возможности. Оставаться значит быть убитым, искалеченным и хуже того – взятым в плен.

Капитан все время [стремился] вырваться, изучая наивыгоднейшие пути выхода из создавшегося положения. На горизонте показалась деревня, через которую и решили проехать, не зная о том, что нас там ждет засада.

Вдруг на окраине деревни послышались дикие и непонятные крики: „Хальт!“ – а потом выстрелы и взрывы гранат. Из-за домов, сараев, оврагов, [о] городов, сплошной лавиной выползали опьяневшие хищники – наследники Гитлера. Начиналась жестокая расправа. Пошли в ход пули, гранаты, штыки, кинжалы. Опьяневшие рожи потеряли совесть и человеч[ность], превратились в бандитов-разбойников. Ловили кур, гусей, уток и поросят. Били окна, жгли дома, сараи. Резали стариков, старух и детей. Нас было мало и не было чем защищаться. А они, гады, решили нас уничтожить до единого. Издевались и дико смеялись. Среди нас падали один за другим убитые, раненые, окровавленные трупы со сжатыми зубами. Мама охватила Борю обеими руками, защищала его от летящих пуль и осколков. Но гранатным осколком ей оторвало кисть руки, которой она закрывала голову сына. Боря был ранен в голову в двух местах, по лицу скользила теплая кровь. Белые, шелковистые волосики смешались с кровью и кусками висячей крови. Головка его превратилась во что-то непонятное. Он извивался, жалобно стонал, не находил места. Мама упала и, как безумная, не спускала глаз с нас троих. Уже не знала, что нам говорить и что делать.

Маня побледнела, молчала и не защищалась. Я смотрела с ужасом на тяжелые мучения мамы и Бори. Грудь сжала сердце, в горле стал комок, хотела плакать, но не могла. Рядом стояла Маня. В этот момент пуля пронзила сердце моей дорогой сестренки. Она, как подкошенный сноп, упала мне на колени. Мама, собрав последние силы, прижала Маню к себе, томилась и плакала. А тут Боря вновь был ранен двумя осколками в грудь. Он упал вверх лицом, и кровь фонтаном вылетела из его детской четырехлетней груди. Потерял сознание, визжал как щенок, вытягивая по очереди то правую, то левую ногу. Мама оттолкнула Маню, которая еще сделала три глубоких вздоха, подвела глаза под брови, прекратилось навеки дыхание и биение юного девического сердца. Мама схватила в безумии Борю, стала прижимать к себе. Бедная мама! Сама чуть жива, истекая кровью, защищала нас троих от ужасной смерти. А меня, как зачарованную, миновали пули. Автоматической [очередью] разрывных пуль просекло маме ногу выше колена. Моя дорогая мама! Она больше не подымалась. Она не имела больше [сил] защищать нас. Пуля вновь впилась в маленькую щечку Бори с вылетом в другую сквозь язык. Он потерял речь, и никакие звуки не выливались из его уст. Он лежал как щепочка, недвижим. Мама теперь не видела ни Мани, спокойно лежащей на траве, [ни] тяжелых мучений Бори. Она смотрела на меня широко открытыми, налившимися слезой и кровью глазами, и что-то шептала.

– Наташа, прижмись, – понимала я, не слыша слов мамы, по ее губам.

Я теперь забыла все меры предосторожности и не могла их соблюдать. Металась то к маме, то к Мане, то Боре. Старалась чем-то помочь, но не могла найти способа облегчить их страшные муки. Еще один осколок и еще один впились одновременно в маленькую руку и плечо Бори. Боря уже не реагировал на тяжелые удары осколков, не слышал боли, лежал вверх лицом и водил помутившимися глазами то в одну, то в другую сторону. По выражению его лица я чувствовала, что ему было больно, он горел и бредил, но не мог передать и лежал неподвижно. Рубашка часто подымалась на его маленькой груди от частых глубоких и тяжелых вздохов. Я, нагнувшись над ним, смотрела на его тяжелые мучения. Он смотрел на меня, шевелил губами, что-то хотел говорить, но не мог. Брал меня за руку и тянул на свою пылающую маленькую грудь. Он был жалок и страшен. Эти минуты его страданий врезались в мою память и запечатлелись в моих глазах на всю мою жизнь. Я никогда не забуду этого, как он мучился. Вьющейся змейкой сочилась кровь по моей левой щеке. Я приложила руку, это был осколок, и не один, а два. Я почувствовала сильный укол тупой иголки. Я упала и забыла обо всем. Потеряла сознание. Не помню, долго или нет я лежала без сознания, не чувствуя никакой боли и страданий.

Я тогда не видела мучений Бори[65] и мамы. Не видела прощающейся красоты Мани с разбросанными руками, только волосы шевелились на ветру.

Мне казалось, что она была счастлива, не мучилась и не ощущала никакой боли, лежала мертвая. Я очнулась. Какие ужасные минуты мне пришлось пережить здесь.

Под золотыми лучами заходящего солнца слабый ветерок качал куски разорванных, окровавленных брюк, платьев, рубашек на трупах. Поле напоминало большую могилу с развивающимися красными, пропитанными кровью флажками, обозначая борцов, павших жертвой за родину.

Между трупами шевелились и стонали умирающие люди, одни спокойно, другие томились, жестикулируя руками, о чем-то просили. Просили, пытались подняться, но не могли. Один красноармеец подполз к колодцу, выпил, вернее, вылил на себя ушат с водой.

Женщины, старики и дети, и старухи, с лопатами в руках, под охраной немецких солдат, рыли большую яму. Боря лежал у моих ног, посиневший, с запекшейся кровью. На образ ребенка он не походил, напоминал что-то непонятное.

По-прежнему быстро водил глазами и был недвижим. Ручонка неестественно болталась, не имея ничего общего с телом. Я приложила свою руку к его [груди] – пульс еще бился. Сердце стучало в его маленькой груди, [он] хрипел. Все части тела были мертвы и недвижимы.

Маня лежала с остановившимся навсегда сердцем. Окровавленный кусок оторванного платья закрывал ее красивое лицо.

Капитан лежал под кустом с оторванной ногой. Лежал, скрипя зубами.

– Наташа, – спросил он, – немцы ушли? А как Боря?

– Немцы ушли, осталась охрана, Боря еще жив.

– Наташа, спасай Борю.

Красноармеец с оторванной рукой лежал спокойно. Не знаю, то ли он не ощущал, то ли боялся подняться, чтобы не пристрелили немецкие фашисты. Вороны стаями кружились над трупами в ожидании добычи.

У машины стонала мама.

– Деточка, пить! Пить! – вы[рывались] из ее уст жалкие звуки.

Я забыла обо всем и рвалась к маме, чтобы исполнить ее последнее желание. Но не могла. На жалкие стоны старушка бросилась с кувшином в руках, чтобы утолить ее жажду.

Немец-фашист выстрелил из револьвера, убил старушку наповал. Старушка, упав, выронила кувшин с водой. Я была возмущена нечеловеческим поведением немецкого палача. Потеряла равновесие, схватила кувшин и бросилась, чтобы спасти невинную старушку, но было поздно. Старушка лежала вверх лицом с разведенными руками, не шевелилась. Кровь сочилась по ее морщинистому лбу. Мама все стонала. Я бросилась к маме, чтобы утолить ее жажду. Солдат схватил меня за плечи и грубо толкнул на прежнее место. А мама стонала.

Я бросилась к маме. Она что-то прошептала, вытянула руки и ноги, подвела глаза под брови и прекратила дыхание.

– Мама, ты умираешь? – также шепотом спросила я. – Вы умираете, как многие другие честные и невинные женщины и дети. Умираешь ты, умирают бойцы, командиры и многие другие за дело партии Ленина-Сталина, во имя Родины. Спите. О вас никогда не забудут!..

Боря по-прежнему лежал недвижим. Степень его ранений я определить не могла, но по моему счету у него было 9 ран. Разложить их и описать в какой области были – затрудняюсь. Сомневаюсь в том, чтобы сумел это сделать профессор, разложить на 4-летнем ребенке 9 ранений. Солнце садилось за лес, издавая блеск цветных металлов на разбитых машинах.

Потянуло свежим воздухом. Изредка на отдельных трупах подымались то руки, то ноги.

Яма была уже готова. Мне было сделалось страшно и жутко среди трупов. Женщины, старики и старухи под конвоем немецких солдат носили и бросали в яму трупы, присыпая землей. Борю вместе с мамой и Маней бросили в яму и стали пересыпать землей. Я не могла перенести столько ужасов, варварства, дикости при издевательстве над живыми безвинными детьми. Потеряв равновесие, с безразличием ко всему я бросилась в яму.

– Что вы делаете? Он еще жив, ироды! – кричала я.

Немецкий офицер грубо толкнул меня, я упала, забыла меры предосторожности, не реагировала ни на какие боли, как кошка бросилась на офицера и ударом по руке вышибла у него револьвер. На мгновение все замерли – старики и дети, и старухи, и немецкий конвой – все устремили на меня взор. Немецкий офицер, как старая баба, от стыда смотрел на меня, не двигаясь. Не могу передать срок и время тишины, после чего немецкий офицер вскочил в яму и выбросил Борю. Я взяла Борю и ушла. Проходя мимо капитана, лежащего без ноги, он мне [про] шептал:

– Наташа, ты правильно поступила, как комсомолка, спеши, спасай Борю. Может быть, еще встретимся.

Ночь погрузилась во тьму. Я зашла в село Ярошевичи, света нигде не было. Боря как бревно лежал на вытянутых вперед руках. Мне было тяжело от двух ранений в моей голове. Я попыталась зайти в первый дом, а потом во второй и так обошла все село. Напуганные немецкими фашистами местные жители никто не пустил меня в квартиру.

Подошла к школе, которая была открыта и пуста, положила Борю на стол, села возле него и погрузилась в раздумье. Я не знала, что делать и куда идти. Боря ничего не говорил и по-прежнему не шевелился. Спустя несколько минут капитан без ноги и боец без руки, помогая друг другу, подползли к школе. Я помогла капитану переползти через порог и оказала ему помощь. Мне стало легче, ибо я была теперь не одна.

Раздались звуки разрывов летящих мин и бомб. Западная сторона школы охватилась пламенем, школа загорелась. Я схватила Борю, вышла из школы и стала помогать капитану выбираться из пламени.

– Наташа, меня ты не спасешь, спасай Борю, – просил капитан.

Не слушая капитана и вопреки его просьбе, спасала его, вытащила его из пламени. Схватила Борю и ушла в лес. Зашла в чащу леса, мне стало страшно, положила Борю под дерево и просидела до утра. Не могла придумать, что мне делать. На этом закончилось 27 июня 1941 года.

28 июня 1941 года утром немцы гнали этапом военных и гражданских. Немецкий солдат толкнул меня прикладом, жестом руки показал направление. Я взяла Борю и влилась в толку невольных людей, идущих на жестокую расправу и на истязание немецких фашистов.

В толпе угрюмых детей, людей встретила ряд знакомых товарищей и врача Машанова, которые мне помогли нести Борю и оказывали ему помощь так, чтобы не видели немцы. Этап двигался в беспорядке большим потоком почти без остановок.

В этапе были бойцы, командиры, старики, старухи, женщины и дети, большинство из них раненые, утомленные, усталые, недовольные, с поникшими головами в ожидании истощения и смерти.

Им не давали отдыха, пить, кушать, многие падали от тяжелых ран, переутомления и истощения. Их били прикладами, прикалывали штыками и бросали на полдороге.

Вороны стаями сопровождали этап в ожидании добычи. Веяло тухлым запахом разложившихся трупов.

Прошли Ружаны-Пружаны, Кобрин-Жабинку и 15 июля с трудом дошли до Брест-Литовска.

Боря уже не мог стать на ноги и слабо переступать из места на место. Его тяжелые раны превратились в сплошное загноение.

В Брест-Литовске началась регистрация и сортировка. Военнопленных отправили в лагерь, а гражданских закрывали в крепость, стоявшей на реке Буге. Я Борю зарегистрировала родным сыном.

16 июля в крепости из среды невольных людей, наблюдая за адской болью и тяжелыми мучениями Бори и моими переживаниями, ко мне подошел мужчина среднего роста, с длинной, вытянутой шеей и продолговатым лицом, тяжело вздохнув, сказал:

– Тяжелое состояние ребенка. Если не принять меры, он умрет. У него глубокое нагноение ран.

Это был врач-хирург, лучший специалист Ильин. Познакомившись с ним, я просила оказать мне помощь.

– Я приложу все усилия и сделаю все возможное, чтобы вылечить Борю.

Я глубоко верила в обещания Ильина, мне стало легче.

18 июля немецкий врач в сопровождении вооруженных солдат делал обход крепости. Проходя мимо Бори, от которого был запах загноившихся ран, один из врачей толкнул Борю и дал распоряжение: „Убрать ребенка! Он разложился“. Я плакала.

Ильин просил немецких врачей не выбрасывать, а сделать ему операцию, он выживет. И заявил, что он, Ильин, сам сделает операцию. Немецкие врачи долго не соглашались. Ильин доказывал, что ребенка можно спасти. Немцы махнули рукой и ушли.

20 июля Ильин сделал Боре операцию.

Из-за отсутствия медикаментов и инструмента операцию пришлось делать без укола и замораживания. В течение двух часов Боря пролежал на операции и не реагировал на боли. Присутствующие были поражены терпению Бори и мастерством Ильина. Операция была удачна. Ильин заявил, что Боря будет жить… Боре стало лучше, мне легче на сердце.

За отсутствием кроватки Боря со швами на ранах и гипсом на руке лежал на подоконнике.

23 июля Ильин оперировал меня возле Бори. Боря сорвался с подоконника, полопались швы, и полетел гипс. Это были самые тяжелые минуты для Бори. Ему нужно было делать вторичную операцию. Немецкие врачи, узнав о сделанной операции Ильиным, заинтересовались мастерством советского врача и терпением ребенка.

25 июля была назначена операция Боре. Чтобы убедиться в мастерстве советского хирурга, были медикаменты и инструменты. Немецкие хирурги лично присутствовали на операции. На этот раз Боря реагировал на боль и кричал. Увидев немецких врачей, он кричал: „Уйдите, гады, я вас ненавижу“.

– Вы замучили мою маму, убили мою сестру Маню, искалечили меня и мою сестру Наташу.

Немцы переглянулись. Спросили Ильина, что говорил Боря, он ответил дословно, как говорил Боря. Немецким врачам стало неудобно, натянули фуражки и ушли, сказав: „Коммунист“.

30 июля Ильин был взят для работы в больнице. Я через 3 месяца выздоровела. Меня приняли военной и перегнали в лагерь военнопленных. Я рассталась с Борей и с Ильиным.

Для меня настал самый тяжелый период. Во-первых, я оставила в тяжелом положении и безо всякого надзора Борю. Во-вторых, я попала в ужасную и страшную обстановку. Это туда, за колючую проволоку, где морили голодом и издевались над нашими бойцами и командирами. Хочу коротенько ознакомить читателя с тем лагерем, где находилась я и десятки тысяч командиров и бойцов.

Ноябрь месяц. Дожди, холод. 25 километров юго-западнее Бреста, недалеко от Буга. Бело-Подлясска – вспаханное поле площадью около километра, обнесенная частыми столбами и перепутана колючей проволокой.

Это был лагерь № 307. Были дожди. Изредка выпадал снег. Лагерь стоял под открытым небом, помещений не было. Люди были совершенно раздеты, голодны и холодны. Для того чтобы спастись от холода, ногтями рыли ямы и прятались друг на друга. Земля обваливалась и присыпала людей, из-под которой обессиленные люди не могли встать. Гибли. Не знаю, сколько в этом лагере было людей, но ложиться было негде. Можно было сесть и стоять.

Хлеб выдавали на 12 человек 2-килограммовую буханку. С большими перебоями. Были случаи, когда по 5 суток хлеб совершенно не выдавали, в это время подвозили на машине сухую рыбу и бросали через проволоку.

Голодные люди бросались на рыбу, душили друг друга. После каждого приезда машины до 200 человек выбрасывали за проволоку удушенных. Люди пачками умирали от холода, голода, тифа и истязаний. С восточной стороны было оборудовано место для казни людей.

Площадка размером 40×40 метров державшаяся на сплошных низеньких колышках и густой сетью перепутана колючей проволокой. Туда попадали люди, подозревавшиеся политруками и евреями.

Этих людей раздевали наголо и клали на проволоку на 15 суток для того, чтобы человек быстро не умер, а мучился, давали по 100 грамм хлеба и стакан воды в сутки. Эту сеть колючей проволоки прошли многие десятки, сотни и тысячи людей. Всех я не помню и не могу назвать. Помню лишь одну фамилию – Балабанова, политрука третьего эскадрона 3-м Кубанореченского казачьего полка, которого я знала хорошо. Он служил в этом же полку, где мой папа был помощником командира, где находилась и я. Может быть, кому-нибудь придется читать мои записи из тех людей, которые были в 307-м лагере и пересилили эти муки. Я считаю своим долгом передать им привет и прошу дополнить мои строки, так как я не в состоянии описать все, что там было. Долгое время я не имела никаких сведений о Боре, волновалась, и он не выходил у меня из моих мыслей. Где он? Что с ним? Врач Ильин работал в больнице Брест-Литовска. Зная о том, что Боря остался один, оказывал ему помощь, какую мог, и все время просил немецких врачей перевести меня из лагеря в Брест-Литовск ввиду тяжелого положения Бори. По его ходатайству я возвратилась в Брест-Литовск и работала у поляков. Изредка стала навещать Борю. Боря находился в тяжелом состоянии, но чувствовал себя лучше, раны его заживали очень долго, около трех лет.

Работая в Бресте, выполняя комсомольский долг перед нашей партией, начала искать пути, чтобы мстить фашистам за маму, Маню, за Борю и себя и за тех товарищей, которые находились в лагере № 307, гибли от голода, холода и истощения. Хотела бежать, но мне было жаль Борю, который находился накануне гибели, перед которым я поклялась никогда его не бросить и отдать жизнь за него. Вскоре, через местный подпольный комитет, мне удалось связаться с партизанским отрядом, стоявшим в 60 км от Брест-Литовска, помогать ему в работе. На меня была возложена задача доставлять медикаменты. Эту задачу я выполняла честно. Туда относила медикаменты, оттуда приносила продукты для Бори. Он стал выздоравливать и поправляться. Спустя некоторое время раны его стали затягиваться. Он стал во мне что-то замечать, стал часто спрашивать: где ты так долго была и откуда носишь продукты? Я стала бояться, что он может проболтаться, и сообщила в комитет. Комитет предложил закончить работу в партизанском отряде и спасать Борю. Убедил меня в том, что спасти ребенка – это так же долг комсомолки. Мне не хотелось расставаться с партизанами, но пришлось. Однако связь с отрядом я не потеряла до эвакуации восточных женщин в глубь Германии. После эвакуации мы начали жить у немецких бауэров-крестьян, как и многие другие женщины и дети. Голые, босые, голодные, оскорбленные и униженные, как настоящие рабы. Спали на кухне, на соломе, как свиньи. Хозяева не давали одеял укрываться. Мы зябли и не спали по ночам. Ночи казались нам очень длинными.

Днем заставляли много работать. За то, что мало работали, били. На ночь обливали холодной водой и бросали в подвал. Кушать давали только картошку в мундирах, которую варили для свиней. Несмотря на голод, холод, тяжелую мучительную жизнь, однако Боря был твердого характера и самолюбив.

Он не мог терпеть барства немецких детей. Не становился перед ними на колени и на лапки. Не просил у них хлеба. Что немецкие дети любили. И наоборот, где была возможность, бил и грабил, за что немцы ненавидели и часто были, называли его антихристом и коммунистом.

Из-за него ненавидели меня и содержали в тяжелых адских условиях. Я была вынуждена наказать Борю в присутствии немцев. Ударила не потому – что он был виновен, нет, мне его было жалко. Он мстил немцам, по-своему, по-детски. Когда легли спать, на кухне, в соломе, он долго не спал и, когда убедился, что немцы спят, шепотом начал спрашивать:

– Наташа, зачем ты меня била, я ведь преступлений не делаю. Я имею к ним вечную ненависть, я буду им мстить. А если ты будешь меня бить еще, то заявлю, что ты была в партизанском отряде.

Я пришла в ужас. Потеряла сознание и долго не могла сказать Боре ничего.

Спустя несколько минут я узнала от Бори, что он знает о партизанском отряде. Стала его убеждать, что если он проболтается […]: „Наташа, неужели ты была уверена, что я заявлю немцам, что Наташа в партизанском отряде. Ведь Наташа, немцы убили маму, Маню, замучили и мучают нас с тобой, я их ненавижу и буду им мстить и мстить. Я знаю, сколько ты из-за меня пережила мучений, я даю тебе слово, что никогда не буду предателем своей сестры“. С тех пор я поняла, что Боря рассуждает и понимает как человек взрослый, прошедший огни и воды, а не как ребенок, и стала к нему относиться не как к ребенку, мыслящему и понимающему и твердого характера. С тех пор мы поклялись оказывать друг другу помощь до смерти.

Но вот прошли тяжелые дни и годы, разлагались и истощались силы немецкой армии, разрушалась экономика Германии, самолеты союзных армий налетали большими тучами, превращали города в сплошные развалины. Промышленность уже не могла обеспечить потребности Германии. Растопыренные пальцы гитлеровцев сужались с каждым днем». [На этом дневник обрывается.]